Жозеф Анри Рони-старший - Звездоплаватели [Авторский сборник]

Звездоплаватели [Авторский сборник] 2M, 460 с. (пер. Фенлар, ...)   (скачать) - Жозеф Анри Рони-старший


Жозеф Анри Рони-старший
Звездоплаватели


Жозеф Анри Рони-старший
Таинственная сила
(перевод О. Красовой)


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


I
Разрушение света









Амальгама заиграла бликами, разорвалась черными туманными отметинами. Пятна расплывались и менялись в объеме, то увеличиваясь, то сокращаясь, и трансформировались в жутковатые темные полосы. Полосы растягивались, перерождаясь в тусклые бесформенные пятна, сквозь которые едва проглядывал облик Жоржа Мейраля. В зеркале отражалось лишенное выражения бескровное лицо с безжизненным цветом кожи.

— Какая мерзость! — воскликнул молодой человек. — Это что еще такое?

Рукавом пиджака он смахнул пыль со стекла. Зеркальное отражение осталось прежним. В замешательстве Мейраль щелкнул выключателем. Электрический свет залил комнату, но мираж не исчез. Смутная тревога заставила Жоржа отправиться на поиски других лампочек, но их замена в обоих светильниках не принесла желаемого результата. Загадочные явления продолжались.

— Нет! Все же что-то происходит, — подумал он, — либо с зеркалом, либо с электричеством, а может… со мной?

Рука юноши потянулась к маленькому зеркальцу, лежащему на туалетном столике. С опаской молодой человек заглянул в него. Невероятно, но там отражение искажалось странным образом: блеклые черты Жоржа Мейраля казалась пересеченными какими-то туманными зонами. Необычность происходящего подтвердило и зеркало в ванной комнате. Следовательно, зеркала были ни при чем. Эта ситуация еще больше ошарашила Жоржа; не полагаясь на свои ощущения, он позвал горничную. Милое создание, непосредственное и диковатое, с шоколадным цветом кожи от частого пребывания на солнце, охотно принялось изучать в зеркалах собственное отражение. Напрочь лишенная женского кокетства, она с серьезным видом осмотрела себя и авторитетно заявила:

— Да, вижу полосы, — уверенность в голосе сменилась вопросительной интонацией. — А это что за туманное пятно? Ой, оно расползается!

— Значит, глаза меня не обманывают, — сделал вывод Жорж. — Сезарина, давайте-ка добавим света.

Девушка ушла, но вскоре вернулась в комнату, держа в руках старинный кованый подсвечник. В блеске свечей туманность неожиданно заиграла пульсирующим свечением. Каждый выхваченный участок сразу же приобретал неестественную яркость, то и дело разряжаясь вспышками. Мощность этих световых всполохов удивительным образом влияла на окружающее пространство: комната утратила четкие очертания, как будто воздух плавился от зноя. Мейраль был заинтригован. В чем же разгадка явления? Он распахнул дверь комнаты и в ужасе обнаружил, что странная аномалия распространилась повсюду. Он пересек гостиную, прошел через холл, спустился по парадной лестнице — все помещения особняка были поражены странной световой активностью. Выйдя на уличную площадку, освещенную газовыми фонарями, Мейраль увидел, что метаморфозы происходят не только внутри особняка, но и на улице.

Молодой человек наконец осознал, что в зеркалах нет изъяна, осветительные приборы работают исправно, да и зрение его не подводит. Перепуганный, он возвратился в комнату. В его голове роились разнообразные фантастические предположения и догадки. Особенно не давала покоя мысль о неких сбоях солнечной активности, слишком сильных хромосферных вспышках и выбросе солнечной плазмы, что, без сомнения, могло пагубно отразиться на протекающих на Земле жизненных процессах. При этом не было никаких гарантий, что метаморфозы ограничиваются его домом и улицей.

А что, если они уже распространились на предместье, город, Францию, Европу? Тяжкие раздумья беспокоили молодого ученого.

Жорж Мейраль, молодой мужчина тридцати лет от роду, относился к той породе людей, чья фигура, несмотря на худощавое от природы телосложение, приобрела благодаря постоянным занятиям спортом определенную привлекательность и даже дополнилась весьма мускулистыми формами. Его выразительные глаза — карие с янтарными искорками — настолько привлекали внимание, что мешали разглядеть лицо. А обычно уверенный взгляд их обладателя, если тот вдруг терял бдительность, становился крайне доверчивым. Немного пухлые губы с четкими очертаниями выдавали непосредственную детскую душу. Лоб тонул в каштановых кудрях, густых и непослушных, создающих проблему даже для металлической щетки.

Как ученый, Мейраль с упоением отдавался исследовательскому труду. Лаборатория представлялась ему в виде поля битвы. Часто, окрыленный прежними успехами, он то изучал взаимодействие между молекулами в коллоидных системах, то копался в протонах, электронах и атомах, пытаясь открыть что-то новое в этой области и, если повезет, выяснить сами причины возникновения жизни на Земле.

Аномалия, которую ему пришлось наблюдать, глубоко поразила его и натолкнула на мысль о появлении нового, неизвестного науке явления. Не исключено, что его разгадка, как рисовало воображение ученого, откроет еще одну страницу в книге бытия.

Тем временем события подгоняли Мейраля. В этот день он обещал нанести визит Жерару Лангру — своему наставнику, учителю, чьим талантом он искренне восхищался.

Завершив свой туалет и сунув в карман ручное зеркальце, Мейраль очутился, наконец, на улице. На этот раз, проходя знакомой дорогой мимо магазинов, он в целях эксперимента со всех сторон рассматривал свое отражение в витринах. Трижды он останавливался, подмечая очередные изменения в своем облике. Но больше всего внимание Жоржа привлекла зеркальная витрина пошивочного ателье Реваля.

— Эй, красавчик! Любуешься собой? — вывел его из задумчивости насмешливый голос.

Мейраль оглянулся и увидел стоящую рядом девушку.

— Не собой, — ответил он рассеянно. Девица хмыкнула:

— Кем же еще можно любоваться, стоя напротив зеркала? — лукаво спросила она.

— Мистика продолжается, — сказал Жорж.

— Не понимаю. Причем тут мистика? — удивилась девица.

— Да и я понимаю не больше вашего! Ну-ка, внимательно вглядитесь в эту витрину и опишите, что вы там видите.

— Ну и псих! — буркнула девица себе под нос, но, сообразив, что с сумасшедшими спорить бесполезно, снисходительно исполнила его просьбу.

— Смотрю! И что? — она сунула ему в руки какую-то склянку и подошла ближе к стеклу.

— Смотрите внимательней. Что вы видите? Девица растерянно моргнула ресницами:

— Вас… с флаконом моих духов.

— И больше ничего необычного?

— Ну, какие-то странные линии, — пожала она плечами.

— А я что говорил? Мистика! Волшебство! Игра света! — и он протянул девушке пузырек с гравировкой изображения Леопольда II.

В этот момент внимание Мейраля привлекли проходившие мимо люди. Казалось, они пребывали в излишне возбужденном состоянии. Неподалеку на площади целая толпа граждан кричала что-то невнятное, при этом усиленно жестикулируя. А в тупике улицы Суффло полицейские разнимали драку.

— Все же что-то происходит, — заключил Жорж Мейраль. — Народ совсем обезумел, какое-то всеобщее помешательство!

Под звон колокола на башне собора Сен-Жак молодой человек явился к Лангру. Дверь открыл сам учитель: копна седых волос, торчавших в разные стороны, напоминала иглы дикобраза, а понуро склоненная голова и опущенные плечи говорили о вечной усталости. Вместо приветствия старик возмущенно проворчал:

— Моя горничная сегодня отпросилась. У нее что-то с печенью и дурные предчувствия.

— Зачем же вы наняли такую мрачную особу? — спросил Мейраль.

— Жизнерадостность всегда меня раздражала.

Некогда выбитый из жизненной колеи, Лангр вел теперь затворническое существование. Великий ученый, одаренный экспериментатор, с молодости познавший нужду и лишения, привыкший к упорному труду, Лангр добивался отличных результатов своей настойчивостью и профессионализмом. Ему пришлось познать на своем веку и презрение, и горечь обмана. Завистливые коллеги, втайне восторгаясь результатами его трудов, часто беря их за образец и руководствуясь его напечатанными работами и открытиями, всячески обходили Лангра, игнорировали его. И все же споры с университетскими профессорами не только причиняли ему беспокойство, но и вырабатывали в нем упрямство. Имея в своем арсенале устаревшие, примитивные приборы, ограниченный объем материалов, он лишь чудом достигал желаемых результатов. Пылкое восторженное воображение и глубокий ум успешно восполняли нищету его лабораторных условий.

Сомнения часто терзали одинокую душу Жерара Лангра, но физик упорно продолжал свои исследования, которые должны были возвести ротационный диамагнетизм в ранг величайших мировых открытий. Тогда и появился в лаборатории профессора Антонен Лорис, ловкий и пронырливый тип, почти неизвестный в науке. Он был старательным ассистентом, но ему недоставало целеустремленности и прозорливости настоящего ученого. Однако Антонен своей исполнительностью расположил к себе бедного старика, очаровал его добрым словом, поддержкой, похвалами, в которых тот, несправедливо обиженный, сильно нуждался.

Однажды утром, в порыве откровенности, Лангр поделился с ним своими надеждами. Увлеченно рассказывая о ротационном диамагнетизме, он описал помощнику все условия, при которых ему удалось добиться взаимодействия двух явлений, одновременно совпадающих и взаимоисключающих друг друга, и продемонстрировал опыты на своем стареньком, обветшавшем оборудовании. Недалекий Антонен немногое понял из восторженного рассказа профессора, но убежденность Лангра в том, что он на пороге грандиозного открытия, заинтересовала ученика. Хитростью и лестью расположив к себе профессора, он воспользовался его доверием и присвоил результаты его труда.

Заявив в Академии наук о своем видении проблемы ротационного диамагнетизма, Лорис сумел добиться получения в свое распоряжение лаборатории с новейшим оборудованием и уже через три месяца желаемый результат был достигнут. Это открытие оказалось очень крупным. Антонен торжествовал. Принимая поздравления академиков из многих стран мира, он пожинал плоды изнурительного многолетнего труда Жерара Лангра.

Обескураженный предательством своего ближайшего сторонника, несчастный ученый лихорадочно пытался защищаться. Но мерзавец при встрече либо скромно отмалчивался, либо приводил незначительные малопонятные объяснения, а за глаза строчил анонимные письма в газеты, доносы в Академию, напоминая, как бы к слову, то о юношеских исканиях профессора, то о былых столкновениях его с университетскими коллегами. В результате мнения ученых разделились. На том ссора и закончилась без перевеса в чью-либо сторону. Не все верили оправданиям Лангра. Многие считали его угрюмым, неудовлетворенным жизнью неудачником, замкнувшимся в своих иллюзиях и способным лишь на бессмысленные обвинения. На его стороне оказались несколько молодых, малоизвестных в научной среде исследователей, для которых путь на страницы ведущ, их журналов был закрыт. Бедняга Лангр лишился своего великого открытия, дела всей своей жизни, и так никогда и не смог утешиться.

Состарившись, прозябая в нищете и безвестности, оставшись даже без того шаткого успеха, что создается зачастую кучкой нескольких единомышленников да отдельными энтузиастами, изнуренный борьбой, усталый и больной гений всякий раз краснел от смущения при встрече с Лорисом, осыпанным престижными должностями, пресыщенным наградами и претендующим на бессмертие в науке. И, тем не менее, побежденный получил кое — какое утешение. У него появился Мейраль — наиболее одаренный из всех его учеников. Надежда, что молодой человек сумеет-таки воплотить в жизнь и донести до ученого мира его грандиозные гипотезы, наполняла старика гордостью.

— Как славно, что вы навестили меня сегодня, — произнес Лангр, очнувшись от раздумий. — Целый день я нахожусь в каком-то угнетенном расположении духа, в голову лезут навязчивые мысли…

Он крепко пожал обеими руками ладонь Мейраля. Его глаза, впалые и тусклые от постоянных переживаний, приветливо вспыхнули, белесые ресницы трогательно дрогнули.

— Я чувствую себя таким одиноким, таким разбитым, — запинаясь от волнения, произнес он. — Знаете, под вечер вдруг нахлынули дурные воспоминания, нервы совсем ни к черту, да еще какое-то смутное чувство тревоги. Должно быть, это первые признаки старческого слабоумия.

Мейраль взглянул на него с сочувствием:

— Со мной тоже творится что-то необычное, — возразил он. — Будто я выпил слишком много крепкого кофе. Да и горничная моя весь день на взводе: сама с собой разговаривает. А толпа на улице просто взбесилась!

Последние слова Жорж неожиданно выкрикнул что было сил. Неожиданно взгляд его упал на часы. «По крайней мере, время не остановилось; все, как и прежде, на своих местах», — подумал он и взял себя в руки.

— Прошу прощения, дружище, я вас, кажется, расстроил, — заметил профессор и потянулся за газетой. Развернув широченный газетный лист, Лангр быстро пробежал глазами по колонкам в надежде обнаружить там что-либо новое.

— Так и есть. Социальные катаклизмы нарастают! Смерти, самоубийства, приступы безумия, паника. Это ощущалось еще вчера.

Расстроенный неприятными известиями, старик в замешательстве отложил газету. Воцарилось нервное молчание.

— Я заметил, вам нелегко поддерживать беседу, — обратился он, наконец, к Мейралю. — О чем вы задумались?

— Мне кажется, на планете происходит нечто странное. Вы смотрелись сегодня в зеркало?

— В зеркало? — удивился Лангр. — Утром, возможно, когда причесывался.

— Вы не заметили ничего необычного?

— Ничего. Правда, я всегда так рассеян…

Жорж схватил один из керосиновых светильников, освещавших лабораторию, и поднес его к высокому настенному зеркалу.

— Смотрите.

Лангр со свойственной экспериментатору дотошностью тщательно изучил свое изображение:

— Бог мой, что за темные отметины?

— Вы тоже это заметили? Что-то случилось со светом. Как давно, не знаю. Я обратил внимание на эти пятна в тот момент, когда надевал костюм, чтобы направиться к вам.

— Вы уже проводили какие-нибудь исследования?

— Пока я ограничился лишь наблюдением этой загадочной метаморфозы. Даже по дороге к вам я на каждом шагу находил все новые странности: перед глазами вспыхивали белые сверкающие точки, а в окнах, в витринах магазинов, даже в лужах на мостовой мерцали радужные блики.

Коллеги застыли в той глубокой задумчивости, которая свойственна лишь ученым, проводящим важный эксперимент.

— Пожалуй, здесь изменения на уровне солнечного спектра, — авторитетно заключил Лангр. — Необходимо срочно выяснить, обратим ли процесс!

Он направился к рабочему столу, где в полумраке домашней лаборатории неясно поблескивали стройные ряды оптических приборов: линзы, призмы, стеклянные, кварцевые и турмалиновые пластины, спектроскопы, спектрометры, поляриметры, колбы и зеркальца различной величины — весь этот набор слегка устаревшего астрофизического оснащения составлял давний предмет гордости профессора.

Лангр и Мейраль, вооружившись линзами, принялись анализировать, насколько процесс преломления лучей подтверждает аномалию, произошедшую с отраженными лучами. Сначала не отмечалось ничего сверхъестественного, но вскоре Жерар, а за ним и Жорж разглядели слабую туманную пелену, тонким кольцом опоясывающую поверхность отражающей линзы. На стеклянных пластинках туманность проявилась еще отчетливей. Под конец ее контуры заиграли всеми цветами радуги.

— Есть едва заметные нарушения, — процедил сквозь зубы Лангр, — но будем надеяться на лучшее, хотя изъян в центре преломления и убеждает в обратном.

Мейраль натянул темную нить вдоль одной из пластин, затем, расположив их перпендикулярно друг другу, заключил:

— Двойная рефракция очевидна, но непредвиденные показатели мало чем отличаются от обычных. А поскольку отсутствует единая ось, я допускаю, что каждый отдельный луч проходит самостоятельно, согласно закону Декарта.

— Как, отсутствует ось? — изумился профессор. — Отсутствует ось! Это абсурд, мой милый!

Молодой человек раздраженно насупил брови.

— Абсурд. Но нет и следов ее наличия. Что тут ни говори, картина остается неизменной.

— В таком случае, можно предположить двойную рефракцию лишь в изотропной среде… Что за бессмыслица!

— Действительно, полная ерунда! — согласился Жорж.

Лангр с досады шваркнул об стол линзой, злобно сверкнувшей, как зрачок хищного зверя, и схватил турмалиновую пластину. Результат оказался ошеломляющим. На лице маститого старца отразилась полная растерянность:

— Выходит, лучи преломляются дважды! — выдохнул ученый, потрясенно воздев руки к небесам.

Оба исследователя замерли в молчаливом оцепенении; в их головах роились нелепые предположения. Мучительное любопытство и чувство беспричинной тревоги полностью захватили их. Первым пришел в себя Лангр:

— Наше замешательство просто глупо. Проникая сквозь обычное стекло, луч, преломляясь, раздваивается, но турмалиновое вполне могло удвоить эффект и дать четыре изображения. К тому же разница в показателях столь ничтожна, что, пожалуй, с большей вероятностью можно говорить об оптическом обмане. Сетчатка нашего глаза не приспособлена улавливать такие незначительные спектральные изменения. Давайте — ка проверим еще раз…

Теперь он направил пучок параллельных лучей непосредственно на призму. На экране отчетливо отразилось все то же таинственное нарушение — наслоение ближайших друг к другу спектров: красное почти сливалось с оранжевым, желтое наплывало на зеленое. Попытка ликвидировать пучок красных лучей при помощи ротационного поляризатора также не увенчалась успехом. Световые полосы действительно удваивались на всем протяжении каждого отдельного спектра, и это не было результатом преломления. На первый взгляд, каждый луч, казалось, жил своей собственной независимой от остальных лучей жизнью, поляризуясь и преломляясь почти таким же способом, как и его луч — близнец. Лишь легкое, едва различимое несоответствие с нормальными показателями рефракции наблюдалось в исходной точке. Только и всего. Но и этой малости было достаточно, чтобы привести исследователей в серьезное замешательство.

— Эта загадка неразрешима. Она — неопровержимое доказательство тщетности всего нашего эксперимента. Я не могу найти и намека на объяснение, — произнес, наконец, Лангр. — Однако проблема в следующем: световой луч удваивается как без вмешательства рефракции, так и рефлексии, не прибегая к поляризации. При этом интенсивность лучей в целом значительно ослаблена и, следовательно, удвоение могло произойти только за счет какой-то доли свободной световой энергии. Но что это объясняет?

— Ничего ровным счетом, — заключил молодой человек. — Но, по крайней мере, это оставит незыблемыми принципы консервации.

— А мне наплевать на принципы консервации. В данном случае они нас только стесняют. Меня больше привлекает идея некоего внешнего энергетического вмешательства, повинного в этом световом изменении. Но такая гипотеза — просто ребячество. Мы лишь слегка коснулись этой проблемы в нашем эксперименте. И все же — это обещает стать грандиозным открытием! Нелепо придираться к мелочам. Давайте — ка лучше работать!

В ту секунду, когда в порыве энтузиазма коллеги склонились над столом, собираясь приступить к очередной серии экспериментов, в передней послышался резкий звонок.

— Телефон! Какому тупице взбрело в голову беспокоить меня в такой час?

Лангр с сердитым выражением лица направился к аппарату.

— Алло! Кто это?

— Отец, это я, Сабина. Приезжай скорей. У Пьера жуткий приступ неврастении. Он совсем обезумел!

В телефонной трубке отчетливо раздавались отчаянные крики детей и рыдания дочери. Лангр заметно побледнел. Он и не подумал требовать объяснений. Любовь к дочери была важнее всего.

— Немедленно лови машину и приезжай ко мне. Я принимаю и тебя и детей.

— Это невозможно, он запер нас в спальне. Теперь вся надежда только на тебя. Надеюсь, тебя он послушает. Ты единственный, кто еще сохранил на него хоть какое-то влияние.

— Тогда я еду!

Профессор с грохотом бросил трубку и стремглав ринулся в лабораторию.

— Я должен спасать свою дочь. Этот недоносок Пьер опять беснуется. Я заранее предвидел, что их брак этим закончится. Ждите меня здесь, — бросил он Жоржу.

— Нет, я не отпущу вас одного. Может произойти все что угодно. Вдруг вам понадобятся здравая голова и крепкие руки?

Эмоции переполняли старика; казалось, разум его помутился от нестерпимой тревоги. Он ответил не сразу:

— Что ж, он испытывал к вам дружеские чувства. Пожалуй, вдвоем нам удастся его утихомирить.

Поразмыслив, он нервно добавил:

— У меня порой возникает чувство, что он душевнобольной.

— Боюсь, сегодня вечером все возможно!

В машине Лангра не оставляли мысли о кошмарном браке дочери, только усугубившем его несчастья и наложившем отпечаток на всю его жизнь и дальнейшую научную деятельность. С чего вдруг она предпочла среди множества других претендентов на ее руку этого угрюмого замкнутого ипохондрика? Дурно воспитанный, с несносным упрямым характером и жуткими манерами Пьер Веранн зачастую производил впечатление грубого дикаря, а его умственное развитие, казалось, задержалось на уровне первобытного строя.

— Любовь зла… — вздыхал отец.

На деле Сабину не волновали ни достоинства, ни недостатки супруга. Это был не ее выбор. Все решилось в тот самый момент, когда Пьер увидел ее. Ни одна женщина не устояла бы перед таким напором. Чтобы завоевать Сабину, он сумел обуздать свое нетерпение, укротить страсти и сдержать свою природную жестокость. Он демонстрировал лишь свою меланхолию. Смиренный и печальный, он всем своим видом являл переживаемую им некую внутреннюю драму, готовность к самопожертвованию и смертельную усталость, — словом, подкупал тем, что так безотказно трогает сентиментальную женскую душу. А кратковременные свидания, всегда украдкой, только благоприятствовали их отношениям, помогая скрыть изъяны поведения, не давая проявиться дурным слабостям. Эмоциональность и таинственность, с одной стороны, и молодость и неопытность невесты исключали, в свою очередь, любые перемены в ее намерениях. К тому же, рано узнав отцовскую историю о непознанном величии и незаслуженных горестях, девушка научилась сострадать. Пьер своим несчастным обликом, вечно угнетенным расположением духа сильно напоминал ей отца, и она всякий раз вздрагивала при мысли, что могла бы нанести ему такую же горькую обиду, какую общество нанесло отцу. Она не испытывала к Веранну тех искренних чувств, какие мог бы вызвать у нее человек менее экзальтированный и странный, близкий ей по характеру и мироощущениям. И все-таки она полюбила его. Жизнь странная штука: судьбы тех, кто предназначен друг другу, бывает, соприкасаются лишь на мгновенье. В данном случае, стечение времени и обстоятельств предрешило участь Сабины. Очень скоро ей пришлось расплачиваться. Неисправимый ревнивец без конца третировал жену своими подозрениями, следил за каждым ее шагом. Его хамское отношение проявлялось всегда неожиданно: повсюду — в светских салонах, в театре, на улице — он поражал посторонних своими буйными вспышками гнева. Когда выяснилось, что Мейраль уже несколько лет влюблен в его жену, жизнь Сабины стала совершенно нестерпимой. Невольный взгляд или жест, случайно брошенное слово мгновенно разжигали бурю. Несчастная женщина перестала бывать в обществе, все дни проводила дома за чтением, гуляла в саду, занималась хозяйством — словом, помирала со скуки. Тем временем ревность продолжала разъедать душу Пьера. Даже рождение детей не смогло избавить мрачного человека от этого порока.

Замкнувшись в своей лаборатории, среди вечных колб, спектроскопов и линз, старик Лангр все же не мог не чувствовать страданий единственной дочери, хотя она держалась мужественно и любыми способами пыталась уберечь отца от волнений. Тот навещал их лишь изредка, но и из этих кратковременных посещений было ясно, что Веранн боялся его авторитетного тона, способного заворожить любую аудиторию. Язвительное красноречие профессора действовало на него подобно гипнозу.



II
Красная ночь

Автомобиль несся с огромной скоростью, и прохожие в ярости едва успевали бросать ему вслед грубые ругательства. Перекрестки кишели разъяренными пешеходами, подземные переходы изрыгали наружу неистовствующие толпы людей с горящими безумными глазами. Шофер, бессмысленно жестикулируя, вертел головой во все стороны и то и дело отвечал на уличную брань сиплыми выкриками и громкими гудками.

— Бедняга, как он взвинчен! — прошептал Мейраль.

В то мгновение, когда они проезжали мост Алма, Жорж и сам ощутил легкое головокружение, будто хмель ударил ему в голову. Молодой человек взглянул на профессора: глаза его как-то неестественно диковато поблескивали под густыми седыми бровями. Эта стремительно возрастающая сверхчувствительность организма и прогрессирующая раздражительность все сильнее начинали беспокоить Мейраля.

Теперь он уже не удивлялся, когда на углу улицы Марсо заметил четверых элегантно одетых граждан, которые, свирепо хрипя, избивали друг друга тросточками. Вдруг какая-то женщина с глухим воплем метнулась прямо под колеса автомобиля, и водитель, лишь чудом не переехав ее, захохотал как гиена.

Возле Триумфальной арки разгоряченная толпа устроила побоище; более сотни личностей с повадками зачинщиков, завывая и потрясая оружием, преследовали нескольких полицейских. Напряжение нарастало как снежный ком.

Внезапно раздались душераздирающие крики: одна из машин, врезавшись в скопище народа, раздавила на месте нескольких человек. Шофера от удара вышвырнуло на мостовую.

Все эти жуткие картины исчезли, лишь когда их глазам открылась пустынная перспектива Булонского проспекта. Машина совершала такие крутые виражи, какие не под силу и лучшим гоночным автомобилям, а встречные как метеоры проносились мимо и, сверкнув фарами, тут же исчезали в сумерках города. В этот вечер из всех окон струился свет.

— Лихорадка распространяется, — проронил Мейраль. Его тревожная задумчивость все обострялась. — Кажется, безумие поразило весь род человеческий, как удар током.

Попутчики добрались, наконец, до улицы Марто. Машина остановилась у подъезда небольшого особнячка с пестрыми стенами из белого песчаника и красного кирпича. Возле дома был разбит маленький садик, всю прелесть которого составляли кусты алых роз, парочка вечнозеленых тисов и одинокий старый тополь с пожухлой листвой.

— Я прошу вас остаться, вы нам еще понадобитесь, — обратился несчастный отец к шоферу.

Последний изобразил недовольную гримасу и процедил сквозь зубы:

— Как вам будет угодно. Только не заставляйте ждать вас слишком долго: я пятнадцать часов за рулем и очень устал.

Мейраль с тревогой взглянул на него. Хотя человек был заметно на взводе, в целом, он производил впечатление вполне нормального. Его налитые кровью глаза не выражали ненависти, скорее даже некоторое расположение.

— Мы постараемся не задержать вас, — произнес Жорж с пониманием и тотчас же отметил, как физиономия шофера приобрела более или менее нормальное выражение.

— Приблизившись к ограде, профессор протянул было руку к звонку, но в эту секунду дверь дома вдруг резко распахнулась, и в сад выбежал мужчина с взъерошенными волосами. Он ринулся навстречу к Лангру.

— Тесть, наконец-то! Где Сабина, где мой дети? — завопил он, растерянно озираясь по сторонам.

Подобно двум разъяренным хищникам в зоопарке, они, сверкая глазами, разглядывали друг друга сквозь прутья решетки, готовые в любой момент броситься в драку. Но беспокойство взяло верх над ненавистью, и Лангр жалобным тоном возразил:

— Откуда же мне знать? Полчаса назад она звонила.

— Тогда она была еще здесь, — грубо отрезал Пьер.

— Она не могла далеко уйти, — прервал их Мейраль, который все это время держался чуть в стороне.

— Вы проверили все комнаты? — спросил профессор.

— Я обыскал все, их нигде нет, и, по всей видимости, она взяла с собой горничную.

— В таком случае, необходимо срочно разделить район наших поисков. Вы, Веранн, обследуйте ближайшие улицы, а мы с Жоржем осмотрим центр города.

— Я требую, чтобы посторонние не лезли в мою личную жизнь! — проревел супруг, ткнув пальцем в грудь Мейраля.

Его слова вновь вывели Лангра из себя:

— Вы требуете? — раздраженно парировал он. — Вы не в праве ничего требовать! Пора положить этому конец. Больше я не считаю вас своим зятем, для меня вы — просто преступник. И если я согласен на ваше участие в поисках, то потому лишь, что вы, при задатках маньяка, похоже, все-таки осознаете содеянное и сможете нам помочь.

Негодование и злоба душили Веранна, но он сдержался и, пробурчав что-то себе под нос, быстро зашагал по тропинке в сторону дома.

Горя желанием помочь учителю, Жорж старался найти объяснение неожиданному исчезновению Сабины, но его версии только еще сильнее волновали старика:

— Возможно, ваша дочь, не выдержав угроз невменяемого мужа и не дождавшись вашего прихода, попросту нашла подходящий момент, чтобы выпорхнуть из клетки. Ее тревога за свою жизнь и за жизнь малышей могла усугубиться тем необычным нервным возбуждением, которое всех нас застало сегодня врасплох. Я думаю, она прячется где-то недалеко. Одному из нас стоит, пожалуй, подождать ее здесь, а другой в это время обследует окрестные станции метро и остановки фиакров. К тому же, бедняжка наверняка догадается предупредить вас, и даже странно, что до сих пор не появилась служанка… Впрочем, что можно требовать от такой трудной ночи? — вздохнул молодой человек.

— Что ж, я вверяю вам судьбу дочери. Поезжайте немедленно!

Спустя мгновение машина уже набирала скорость и за две минуты достигла улицы Гранд — Арме, где Жорж приступил к выполнению своего плана. Он тщательно осмотрел все остановки, а затем спустился в метрополитен. Несколько нетерпеливых граждан, переминаясь с ноги на ногу, ожидали отправки поезда. Сабины нигде не было видно. Выбравшись из душного подземелья, Мейраль едва успел вдохнуть глоток воздуха, как уже в который раз заметил какую-то возню у дверей одного из ресторанов. Двое бродяг потрясая кулаками, грозились «прибить» патрона. Посетители, наблюдавшие сцену, горланили что было сил, поддерживая хозяина и требуя отправить нищих в участок. Дамы так пронзительно визжали, что у Мейраля застучало в висках.

— Какое необычное поведение! — подумал он. — Разве раньше любой рядовой инцидент вызвал бы такую шумиху?

Около трех часов Жорж колесил по городу. Его терпению уже приходил конец, когда таксист указал ему на небольшой вокзальчик окружной дороги, которым Мейраль никогда не пользовался и даже не знал о его существовании. Здание представляло собой настолько превосходное место для укрытия, что у Мейраля вновь учащенно забилось сердце и появилась надежда. Миновав группу занятых беседой людей, он вошел в уютный зал ожидания. Увы, внутри было пусто. Мейраль был сильно разочарован.

— Чем все это закончится? — размышлял он, спускаясь по пыльной лестнице. — С каждым часом мое раздражение нарастает. С другими людьми, похоже, происходит то же самое. Что станется к утру со всеми нами?

Он содрогнулся от ужаса. К тому же едва освещенные платформы и рельсы, мерцающие холодным стальным блеском, вызывали у него неприятные тревожные ощущения. Большие овальные часы показывали половину двенадцатого ночи.

Вдалеке за колонной Мейраль вдруг заметил чьи-то тени. Приблизившись, он увидел молодую женщину с малышом на коленях. Другой ребенок сидел рядом, пугливо прижимаясь к материнскому плечу. Он тотчас узнал знакомые черты женщины и почувствовал, как волнительное и сладостное ощущение счастья овладевает всем его существом. Но нужно было спешить — их ждал отец. Сделав глубокий вдох, чтобы побороть невольную робость, он уверенной походкой направился к мадам Веранн.

Пожалуй, даже увидев перед собой волка, она бы так не испугалась. Трясущимися руками она судорожно притянула к себе ребенка, зрачки ее светлых глаз как-то болезненно сверкнули, выражая одновременно крайнее изумление и беспричинный страх.

— Наверное, сама судьба… — обмолвилась было она, но остановилась в замешательстве.

— Это не судьба, — произнес Жорж, — я весь вечер искал вас.

Смутная улыбка промелькнула на губах Сабины. Узнав Жоржа, она сразу успокоилась и даже повеселела. Бледное лицо, обрамленное пышной копной золотистых волос, оживилось, на щеках появился румянец.

— Когда вы позвонили отцу, я был у него, — продолжал Мейраль. — Мы вместе поспешили к вам на помощь. Он остался в особняке, предположив, что вы догадаетесь послать за нами служанку.

— Верно, она должна быть уже на месте, — прошептала Сабина.

— Хотите сейчас пойти домой?

— Ах, нет… нет! Я не хочу возвращаться домой. Только не сейчас, не сегодня. Я не могу видеть…

Она не договорила. Лицо женщины выражало панический ужас, губы беззвучно шевелились.

— Ну что ж, подождем на вокзале, — успокоил ее Жорж. — Отсюда до вашего дома недалеко. Господин Лангр скоро заберет вас отсюда.

И он машинально прибавил:

— Все мы немного нервные этой ночью.

Они провели в ожидании около четверти часа, бездумно разглядывая хаотичную пляску пылинок в полосе фонарного света и стайку назойливых воробьев, снующих под ногами. Наконец, оба решили покинуть душное помещение. Мейраль осторожно поднял на руки девочку, которая почти засыпала от усталости. Сабина еще крепче прижала к груди младенца, и они вышли на улицу.

Ожидание их было сравнительно недолгим. Каких-нибудь пять минут спустя, показался профессор в сопровождении горничной. Руки старика дрожали. Улыбаясь, он всякий раз забавно морщил лоб, что придавало его сияющему от радости лицу неуверенное и даже немного трагическое выражение. Волнение и забота особенно ощущались в его отношении к внукам, будущее которых внушало ученому живейшее опасение.

— Дорогая моя, я сделаю все, что ты пожелаешь, — обратился он, наконец, к дочери. — Может быть, ты хочешь вернуться к мужу?

Последовали все те же жалобные возражения, которые раньше пришлось выслушать Жоржу:

— Нет, нет… не сейчас… возможно, уже никогда.

И Сабина добавила внезапно изменившимся, слегка приглушенным голосом:

— Я боролась, отец, боролась изо всех сил. Я всегда была такой покорной, терпеливо сносила все его издевательства. Но я так больше не могу, не могу!

— Дитя мое, я вовсе не принуждаю тебя с ним встречаться. Никогда этого не будет! — обещал встревоженный отец.

Чуть в стороне на перекрестке начиналась потасовка, причем без каких-либо определенных причин, как и все происшествия последнего времени. Две шайки беснующихся подростков, исступленно вопя, казалось, готовы были разорвать друг друга в клочья. К тому же, неподалеку слонялись какие-то весьма подозрительные субъекты. Необходимо было как можно скорее убираться отсюда. Мысль эта разом пришла в голову всем, кто еще мог держать себя в руках, и в ком сохранялась хотя бы доля здравого смысла. Многие из свидетелей драки пытались забраться в ожидавшую ученых машину. «Я не омнибус!» — гневно кричал шофер, выпихивая чересчур назойливых клиентов.

— Вы смелый человек, — обратился к нему Мейраль. — Будьте уверены, вы помогаете хорошим людям.

Заметив молодую женщину с детьми, водитель снисходительно расплылся в улыбке и, ударив себя кулаком в грудь заявил:

— Мне всегда говорили, что у меня доброе сердце!

Автомобиль гнал по пустынным улицам. Вначале навстречу попадались лишь одинокие прохожие, поливавшие машину грубой бранью. Большинство горожан не решились в этот вечер покинуть свои дома. Почти все окна были освещены. Изредка вдоль дороги возникали группы заводских рабочих, уходивших в ночную смену. Однако двигались они необычно быстро и всегда в одном направлении. Откуда-то доносились невнятные выкрики. Вскоре стало ясно, что все кричат одно и то же: повысить рабочему населению Парижа заработную плату. Впереди на мостовой образовалась толпа. Загородив машине проезд, народ скандировал в единодушном порыве:

— Прибавки! Прибавки!

Каждую минуту из переулков прибывали новые лица, толпа становилась все плотнее, и таксист вынужден был остановиться.

— Ты что, собрался давить трудовой люд? — заорал какой-то жутковатый косоглазый тип, уткнувшись в лобовое стекло и стуча кулаком по капоту.

— Да я тружусь не меньше твоего! — взорвался таксист. — К тому же, я член профсоюза!

— Ну — ка вышвыривай тогда своих буржуев и давай с нами на митинг!

— Это не буржуи. Это отличные ребята… здесь еще женщина с двумя крохами…

Но рабочий словно с цепи сорвался. Он с бранью схватился за ручку и рванул ее с такой силой, что, казалось, она отлетит сейчас вместе с дверцей. Тут водитель резко надавил на газ, и, перескочив через бордюр, автомобиль помчался дальше прямо по тротуару, ловко лавируя между пешеходами.

Митингующие оставались уже метрах в тридцати сзади, как вновь послышались устрашающие выкрики, на этот раз со стороны вокзала Монпарнас:

— Смерть! Смерть!

Тотчас же, подобно волнам морского прилива, донеслись едва уловимые звуки песни: Великая ночь наступает Последняя ночь для господ!

— Черт возьми, — хмыкнул шофер, — так и есть! Вот она долгожданная «красная» ночь!

Теперь он вел машину очень медленно, аккуратно, стараясь не задеть протестующих. Неожиданно, охваченный все — общим энтузиазмом, он подхватил напев. Слова, вырывавшиеся из его груди, походили на глухое рычание:


Последний палач в земле сгниет.
Восстань, французский народ,
Впредь нищеты не будет:
Красная ночь настает!

Бесчисленные массы народа текли в сторону вокзала. Шесть дежурных аэропланов кружили в воздухе над толпой, высвечивая прожекторами отдельные группы манифестантов.

Лангр и Мейраль, бледные от страха, переглянулись:

— Это что, революция? — растерянно произнес профессор.

— Пока лишь эпизод. Но, возможно, волна протестов докатится вскоре и до предместий, а там… один Бог знает, что нас ждет, — прошептал Мейраль.

Внезапно песня зазвучала менее слаженно, затем совсем прекратилась. В толпе раздался ропот, движение замедлилось. Послышались редкие выстрелы, вскоре превратившиеся в пулеметную стрельбу.

— Легавые! Смерть легавым! Убийцы… содрать с них шкуру!

Наряды полиции тщетно пытались сдержать народ, хлынувший из узких подворотен на улицах Вожирар, Шерш — Миди и Севр. Плотная цепь черных мундиров и блестящих щитов извивалась из стороны в сторону, как огромный удав. Началась сильная давка. Оттесненные к стенам домов мгновенно были затоптаны людским потоком. Отовсюду доносились проклятия и жалобные стоны раненых и умирающих. Отвратительная картина предстала перед глазами ученых: размозженные дубинками и булыжниками головы, окровавленные лица, распростертые на мостовой тела, испещренные следами тяжелых каблуков. Бешенство нападавших не знало границ. Какой-то высокий худощавый человек, размахивая куском пунцового полотнища, заправлял целой ватагой протестующих, которые, взявшись за руки, стремились захватить полицейских в кольцо. Несколько полицейских было уже убито, а со стороны проспекта Дюмэн продолжал нарастать гул, и вливались все новые воинственные толпы рабочих. Словно порыв ветра, с разных сторон летели угрозы в адрес чиновников и олигархов, слышался свист и треск костей.

— Вперед! На штурм Елисейского дворца! — раздался громкий возглас. — Захватим резиденцию президента, министерства, телеграф!

С оглушительными воплями масса безумных повстанцев хлынула к Монпарнасу. В течение десяти минут можно было наблюдать за их нескончаемым движением. Позади них остались тротуары, заваленные трупами, рыдающие женщины с всклокоченными волосами и парочка любопытных, глазеющих за происходящим из окон окрестных домов.

— Как все это гнусно! — ворчал профессор.

— Они не ведают что творят! — вторил ему Мейраль. Сабина, бледная как смерть, с расширенными от ужаса зрачками, судорожно прижимала к груди малышей. Автомобиль уже давно не мог тронуться с места: шофер присоединился к атаке на полицейских. Решено было добираться пешком, но тут он явился, разъяренный и с ног до головы перепачканный кровью.

— Нет нищете! — ревел он. — Царству эксплуататоров пришел конец. С этого момента власть перейдет в руки простого народа!.. Довольно страдать… довольно тащить непосильную ношу…

Эту агитацию прервал оглушительный взрыв где-то поблизости. Таксист подскочил на месте и, оглядевшись по сторонам, спешно выпалил:

— Слышите, пушка! Я вас быстро домчу по адресу и сразу назад, к нашим братьям. Ничего, всего несколько минут потеряю, зато потом… потом…

От радости предвкушения грандиозных событий он не мог подобрать нужных слов. Заметно было, как к его вискам приливала кровь, глаза светились фосфорическим блеском, губы застыли в улыбке. Он живо вскочил в машину и надавил на педаль. Путь был свободен. То здесь, то там слышались запоздалые крики протеста, обильно приправленные нецензурной бранью. Ни на что не обращая внимания, шофер галдел в полный голос:

— Больше никаких стервятников, никаких кровопийц! Да здравствует красная ночь!

Они въехали в предместье Сен-Жак под тревожный звон старого соборного колокола. Со стороны города доносились приглушенные пушечные залпы. Усеянное звездами небо отливало багровым.


III
Смятение человечества

Мейраль покинул Лангра и Сабину в третьем часу утра. Центральный проспект предместья Сен-Жак, где стоял дом профессора, по странному стечению обстоятельств находился в мире и спокойствии. Лишь в ряде квартир еще светились окна, а по улицам слонялись отдельные неугомонные гуляки. Небо освещалось вспышками далеких взрывов и пламенем пожарищ. На площади возле собора и ближе к бульвару Сен-Мишель продолжали толпиться люди. Жоржа сильно клонило в сон; в то же время он был поражен тем, что остальные не ощущали никакой апатии. Чем дальше он шел, тем труднее ему удавалось протискиваться сквозь гущу народа. В конце бульвара виднелись темные шеренги полицейских, предупредительно палящих в воздух через равные промежутки времени. Показались отряды конной полиции, и разношерстная толпа, где рабочих явно осталось немного, отшатнулась, не собираясь ввязываться в бой. Было ясно, что длительное пребывание в состоянии экзальтации странным образом действовало на всех, в том числе и на военных.

Однако дальше, в Латинском квартале, развернулась настоящая драма. Революционные массы громили магазины и продуктовые лавки, разбили несколько уличных фонарей; затем, присоединившись к соратникам, наводнявшим Елисейские поля и бульвар Сен-Жермен, двинулись в сторону президентского дворца.

— Там впереди уже побеждают наши братья! — кричал прыщавый субъект с лошадиными зубами и оголенной верхней десной. — Им пришел конец, даю руку на отсечение: они у нас мостовую будут грызть!

Охваченный приливом чувств, он наклонился к самому уху Мейраля:

— Мы добьемся своего! Так почему не сейчас, не здесь? У них уйма денег, — он махнул рукой на здание обсерватории, — так проведем изъятие! Надо лишь взяться за дело всем скопом. Кто со мной?

На этот призыв из темноты стали выплывать злобные лица. Даже страх быть раздавленными приближавшейся конной кавалькадой не мог удержать этих людей.

— Чем же все это кончится? — спрашивал себя молодой человек, стараясь пробраться как можно более безопасным способом — прижимаясь к фасадам домов. — Если это ненормальное возбуждение хоть немного еще продлится, то утром все человечество превратится в зомби и маньяков. Разве я один это понимаю?

После утомительных блужданий по закоулкам Мейраль, наконец, добрался до дома, где ему предстояло утешать заплаканную служанку, от страха просидевшую весь вечер в темном кабинете в компании ветхих книг, надтреснутых склянок с препаратами и поношенных сюртуков хозяина.

— Сударь, — ныла Сезарина, размазывая слезы по грязным щекам, — сударь! Неужели нас всех передавят как крыс или зажарят живьем?

Такая паника, да еще в родном доме, окончательно вывела Мейраля из себя. Нервно покусывая губы, он взглянул на раскрасневшееся опухшее лицо девушки, на влажные глаза, на выбившиеся из под чепца и висящие как пакля волосы и испугался собственных мыслей. Жоржу вдруг нестерпимо захотелось треснуть ее по голове увесистой тростью или, на худой конец, пинками выгнать из комнаты. Ему было очень жаль девушку, он мог представить, чего она только не насочиняла здесь одна, но он не сумел сдержаться:

— Отправляйтесь спать! — скомандовал он громовым голосом. — Спать и немедленно! Забейтесь как таракан в вашу щель… шатаетесь тут и только приносите несчастье. Лучшее убежище для вас наверху, в вашей спальне. Ни одному мятежнику не взбрело бы в голову подняться туда, а если б и взбрело, что тогда? Их не интересуют служанки.

Поток слов хлынул из Мейраля, как струя воды из лопнувшей трубы. При этом он бурно жестикулировал и совершенно не владел собой.

— Ну же, ну! — не унимался он. — Скорее, здесь ваша драгоценная жизнь в опасности. А наверху — оазис, источник влаги в пустыне, тихая гавань, что там еще… Короче, там ваше спасение. Убирайтесь, говорю вам! Пошла… пошла!

Ошеломленная горничная, дрожа как осиновый лист, слушала хозяина, всегда такого приветливого с ней, и не верила своим ушам. Вдруг она схватила со столика медную лампу и в одну секунду вскарабкалась по узенькой винтовой лестнице, не пожелав ему, как положено, спокойной ночи. А Мейраль заперся в небольшой каморке для опытов, тщетно надеясь успокоить в конец расшатавшиеся нервы. Но события последних часов не выходили у него из головы. Невыносимое беспокойство сменялось ожиданием скорого завершения этого безумия, он находился в абсолютно разбитом состоянии.

— За работу, ничтожный атом… — подстегивал он себя.

На некоторое время он действительно отвлекся, сконцентрировав внимание на опыте, следя за малейшими изменениями показаний приборов. Но мысли были слишком рассеянны, а движения порывисты.

— Это хуже опьянения! — вздохнул Жорж. — Однако, что с нашим явлением?.. продолжается… но может, идет на убыль? Все признаки рефракции… Сабина… Лангр… Что будет с Францией?

Головокружение становилось нестерпимым. Мейраль оставил поляризатор, на котором исследовал преломление красного луча, сделал несколько шагов к по направлению к импровизированной кафедре и повалился на пол, сраженный глубоким сном.

Проснулся он в восемь часов и сразу почувствовал, что не осталось и следа от прежнего раздражения. Только какая-то тоска, острая, ноющая, но вполне переносимая. Вчерашние потрясения странно пульсировали в его памяти. Он вызвал Сезарину. Девушка явилась пожелтевшая от усталости и с искусанными в кровь губами, напоминавшими рубленую телятину.

— Ах, сударь, сударь… — бормотала она без остановки. Казалось, она измучена и слегка не в себе, но не такая обезумевшая, как накануне.

— Известно что-нибудь про мятеж? — спросил ее Мейраль.

— Ах, сударь… убили президента! Но в квартале тихо. Подбирают трупы.

— Кто подбирает?

— Эти… из Красного креста, — выдавила она, — еще полиция и просто люди. Родственники, должно быть…

— Так что, теперь осталось только правительство?

— Не знаю, сударь. Так говорят. Больше я ничего не слышала, кажется, даже пожары прекратились.

— Принесите газеты.

— Их нет, сударь. Они сегодня не вышли.

— Дьявол! — выпалил Мейраль.

Удивления он не испытывал. Лишь смутную, тягучую тревогу, с каждым приливом заставлявшую вздрагивать сердце, как у внезапно потревоженного зверя. Он торопливо выпил положенную ему утром чашку горячего шоколада, накинул пальто и вышел на улицу. Было тепло, по небу медленно плыли тяжелые свинцовые облака. Люди передвигались как будто с трудом. Торговка всякой всячиной плаксивым голосом навязывала засахаренные бургундские вишни. У дверей кондитерской щуплый паренек с видом сомнамбулы разбирал груды ящиков с только что доставленными продуктами. Мясник в грязном фартуке методичными ударами разрубал мясо. Все казались очень утомленными. Пожилая дама напряженно втолковывала продавщице хлеба:

— Завтра республика перестанет существовать. А кресло в парламенте получит Виктор!

По мере приближения к бульвару Сен-Мишель Мейраль наблюдал следы вчерашних погромов: всюду зияли разбитые витрины, заборы, изуродованные железными прутьями, выкорчеванные фонарные столбы, сломанные ветви деревьев, в ряде домов были выбиты стекла. Все это идеально иллюстрировало человеческую ярость. Многие лавки в этот день оказались закрыты. Как и накануне вечером, столицу патрулировали усиленные наряды полиции и вооруженные до зубов кавалерийские бригады. Это печальное зрелище доводило Мейраля до обморочного состояния, возрождая в нем вчерашние ощущения бешенства и всеразрушающей злости. «Общечеловеческое смятение, болезнь разума… — размышлял он, — рассеянная во мраке веков!» Полицейские преградили ему дорогу, и он вынужден был свернуть на улицу Месье-ле-Пранс в районе Люксембургского дворца. Недалеко от улицы Ге-Люссак он с удивлением обнаружил мальчишек — газетчиков, привычно навязывающих свой товар:

— «Молния»! «Газета»!

«Молния» и «Газета» состояли из двух страниц каждая. Первые строки в этих печатных изданиях сразу же предлагали читателям довольствоваться необычным тиражом по причине исчезновения части составителей, наборщиков и выхода из строя рабочих станков. Заголовки статей звучали следующим образом: «Смерть президента республики», «Мятежники торжествуют», «Париж в огне и в крови», «Побоище на Елисейских полях», «Осада министерств».

В результате Жоржу удалось выяснить, что революционеры осуществили захват министерства иностранных дел, центрального телеграфа, перебили немало полицейских и даже обратили в бегство солдат муниципальной гвардии и целый отряд драгун. Около трех часов утра они вторглись в Елисейский дворец и схватили президента республики. Сильный пожар полностью опустошил Итальянский бульвар, другой поглотил все магазины фирмы «Весна». Во время обстрела пострадал уникальный фронтон Законодательного дворца. Анархисты и местные хулиганы, наводнившие первый, второй, седьмой, восьмой и девятый кварталы, грабили лавки и избивали прохожих, после чего все парижские больницы оказались забиты ранеными. Следствием налетов стал недочет шестидесяти миллионов франков в государственной казне. В этот самый момент и вступил на сцену генерал Лаверо. Он привел с собой шесть пехотных, четыре кавалерийских полка и легкую артиллерию, разместив свои войска в шестнадцатом округе. Народ обнаруживал крайнее возбуждение, и генерал также был в свирепом расположении духа, но его настроение никак не отражалось на его профессиональных военных качествах. Он начал с того, что потопил в огне Булонский проспект и улицу Гранд-Арме, где манифестанты были в незначительном количестве. При этом жестокость его не знала границ. Затем он приказал расстрелять из миномета окрестности Сент-Оноре и Елисейских полей, где наблюдалось наибольшее скопление одержимых. Под ударами снарядов люди валились наземь, как скошенная трава. Мятежников охватила паника, равная силе их бешенства. Когда улицы оказались целиком завалены трупами, полки Лаверо вступили в рукопашную. Главари мятежников, укрывшиеся на Сен-Филипп-дю-Руль, в течение четверти часа сопротивлялись штыкам военных и шквалу трассирующих пуль, и, наконец, сдались. Однако народ все прибывал, побоище продолжалось. Войска безостановочно обстреливали городские улицы и даже несколько раз попали в президентский дворец.

Тогда в отсвете пожаров в толпе появилось белое знамя. Лаверо согласился выслушать парламентеров. Перед ним предстали трое мужчин, полубезумных от ярости, запаха пороха и крови.

— Мы захватили президента! — заявил самый буйный из них. — Если ваши полки не уберутся из квартала, мы пристрелим его как собаку.

— А я, — отвечал остервеневший от такого нахальства генерал, — даю вам ровно пять минут на то, чтобы вы покинули дворец.

— Осторожней… Нас ничто не остановит, меня особенно, — рабочий повернул к Лаверо свое побагровевшее от злости лицо, — я уничтожу его своими руками, слышите!

— У меня только один приказ, — проревел генерал, — полное искоренение подобной вам швали!

Бунтовщики ушли, извергая угрозы, а через пять минут возобновился обстрел президентской резиденции. Лаверо сдержал, таким образом, свое обещание. Елисейский дворец был взят его войсками в четыре часа утра. Изуродованный труп президента лежал на ступенях парадной лестницы, но восстание было подавлено.

«На самом ли деле удалось сдержать революцию?» — в страхе спрашивал себя Мейраль. Он смотрел на проходящих мимо людей, на их серые невыразительные лица и удивлялся странному контрасту между этим спокойствием и волнениями прошедшей ночи. Да и сам он чувствовал себя довольно таки потерянным и опустошенным.

— Пожалуй, что удалось… нет больше вчерашнего возбуждения, этого сумасшедшего жизненного ритма, толкающего людей на преступления.

Молодой человек поспешил увидеть дорогого его сердцу учителя. Старик — профессор едва успел подняться с постели и выглядел рассеянным и мрачным.

— Этот приходил, — прошептал он. — Жаловался, скрежетал зубами, потом исчез. Но, похоже, он еще вернется!

— Давно приходил? — спросил Жорж.

— Часа три будет… какой-то пришибленный, с порезом на шее… шапку где-то потерял… А когда он ушел, на нас вдруг навалилась такая дикая усталость!

— Со мной все то же самое! — поразился Мейраль.

— Сабина и дети еще спят. Ее надо спасать, Жорж. Не хочу, чтобы она снова попала в руки этого маньяка.

В этот момент лицо Лангра оживилось, маска усталости исчезла, и он проговорил трагическим тоном:

— Я совершил первое преступление, когда выдал дочь за него замуж, второе мое преступление — то, что я позволял ее мучить.

— В том нет вашей вины, вы же ничего не знали.

— Я не имел права не знать. Без сомнения, я ненаблюдателен и абсолютно не приспособлен к жизни: лаборатория лишила меня способности чувствовать и оценивать все с точки зрения обыкновенного человека, но никто не отдает свою дочь, не получив взамен каких-либо гарантий. Мне следовало посоветоваться с друзьями… и с вами в первую очередь. Вы из тех, кто никогда не станет рабом того или иного типа существования! Вы бы предостерегли меня.

— Не знаю.

— Нет, знаете. Не относитесь ко мне с вашей идиотской снисходительностью. Вы все знали!

— Я догадывался, что с этим человеком она не будет счастлива, — мягко произнес Мейраль. — И потом, я видел…

— Вы видели ее страдания! Вы знали, что она в опасности. Как вы могли не предупредить меня?

— Мне казалось, я не вправе был…

— Но почему?

Краска стыда залила лицо молодого человека, он порывисто пожал плечами, демонстрируя свою неуверенность.

— Проклятая щепетильность! — пробурчал профессор, впадая в состояние суровой задумчивости.

— Вы слышали, что бунтовщики повержены? И что президент республики убит? — внезапно спросил Мейраль, чтобы немного встряхнуть старика.

Лангр в отчаянии покачал головой и, густо покраснев, произнес:

— Ах, я ничего, ровным счетом ничего не знаю! Я презираю моих современников, и все же мне очень стыдно, что я так безразличен к их драме.

— Мы ничем не могли им помочь!.. Наше ничтожное вмешательство лишь усугубило бы ситуацию. Не о том я жалею. Наше предназначение — совсем в другом, и, к сожалению, до сих пор нам не удалось его выполнить. Кто скажет, что произошло, пока мы спали? Какие чудесные превращения мы пропустили, каких ценных наблюдений лишились? Все человечество поддержало бы нас, если другие…

— Если другие уже не заняли наше место!

Ученые переглянулись с тоской во взгляде и с ощущением глубокой утраты самого великого открытия в их жизни.

— А может еще не поздно? — первым заговорил профессор.

— Вчера, прежде, чем уснуть, я наблюдал приостановление развития нашего необычного явления. Хотя нельзя быть до конца уверенным: усталость буквально сразила меня. Но на редкость спокойное утро, последовавшее за столь страшным перевозбуждением огромной массы народа, бесспорно, указывает на некие нарушения в окружающей среде.

— Что ж, тогда за работу! Если, конечно, вас не ждет какое-нибудь срочное дело.

С первых же опытов — наиболее общих и простых — исчезли многие сомнения. Рефракция световых лучей вроде бы нормализовалась. Однако после прохождения спектра одновременно сквозь несколько оптических призм стали различимы некоторые аномальные изменения, и никак не удавался эксперимент с поляризацией.

— Сколько времени мы потеряли! — досадовал Лангр. — Все из-за этого проклятого Веранна. Остальные ученые работали, пока мы были втравлены, по его милости, в это абсурдное происшествие.

Блуждающим взором он всматривался в отдаленные уголки лаборатории, думая обнаружить там вымышленных соперников, давно ставших навязчивой мыслью несправедливо обиженного старика.

— Ведь все, кто имеет дело с оптикой… — горько вздыхал он.

— Кто знает! — задумчиво произнес Мейраль. — Вероятно, человеческому глазу доступно лишь то, что сейчас видим мы с вами, и никто не обладает иными данными.

— Но давно можно было выяснить причины феномена! На это могло хватить ночи.

Жорж едва заметно пожал плечами. Бесполезно было рассуждать об уже свершившемся факте: после драки кулаками не машут.

— Конечно. Но что тут теперь поделаешь? Развитие процесса все-таки продолжается. Происходят чрезвычайно интересные вещи, и, пожалуй, мы станем свидетелями еще более уникальных событий. Я это чувствую!

Склонившись над столом, он все это время с достойной истинного ученого тщательностью разглядывал поверхность одной из промежуточных призм, пропускающей лучи.

— Вижу небольшую аномалию фиолетового, — задумчиво произнес Мейраль после короткой паузы.

Профессор заметно оживился, словно скаковая лошадь перед пробегом:

— Аномалию? Какого рода?

— Все та же бледноватая пелена… постойте, зона фиолетового пропадает буквально на глазах. Впрочем, я могу ошибаться, мои умственные способности сильно пострадали за прошедшую ночь.

Они тут же принялись проверять заключение, только что вынесенное Мейралем. С помощью микрометра удалось установить отсутствие насыщенных отрезков фиолетового и явное сокращение объема и интенсивности остальных цветов спектра.

— Вы правы, тысячу раз правы! Привычной для нас яркости красок нет и в помине! Многие цвета поглощены соседними, а около трети спектра вообще исчезло, — заключил Лангр. — Разумеется, и фиолетовый…

Продолжать не имело смысла. Показания всех приборов были идентичны. Полное отсутствие как химического, так и фосфоресцентного эффектов не оставляло никаких сомнений по поводу исчезновения ряда оттенков фиолетового. Исследование различных типов освещения, начиная с распространенных газового и электрического и заканчивая светом, исходящим из специальных установок, работающих на бензине, стеарине, угле, даже древесине, неумолимо свидетельствовало о катастрофе.

— Похоже, самые худшие гипотезы могут воплотиться в действительность. Что все-таки случилось минувшей ночью в Европе? — сокрушенно произнес молодой человек.

Он принялся просматривать газеты, в беспорядке лежащие на столе, надеясь найти там новости из провинций и из-за границы. Но в них содержались какие-то бесцветные сведения, отправленные в набор еще до захвата центрального телеграфа и почты. Лишь краткая депеша сообщала о беспорядках в Марселе и необычном брожении среди населения Лондона.

— Уже из этого можно заключить, что волнения распространяются с довольно существенной скоростью, — произнес профессор, потянувшись за колокольчиком, чтобы вызвать горничную. — Посмотрим-ка, что они еще пишут… Катрин, сходите за утренними газетами.

— Если хватит сил! — съязвила девица.

Спустя несколько минут в лабораторию были доставлены «Пресса», «Газета», «Пти Паризьен» и «Фигаро». Первые страницы в них были посвящены успеху военных в подавлении мятежа. Но дальше листы буквально пестрели многочисленными телеграммами из разных концов планеты, извещавшими о патологическом состоянии всего человечества. Выяснилось, что в Мадриде и Барселоне революционным массам удалось одержать достаточно легкую победу. Столкновения, повлекшие за собой большие человеческие жертвы, обагрили кровью весь Апеннинский полуостров. Беспорядки охватили Берлин, Гамбург, Дрезден, Вену, Будапешт, Прагу, Москву, Санкт-Петербург, Варшаву, Брюссель, Амстердам, Лондон, Ливерпуль, Дублин, Лиссабон, Нью-Йорк, Чикаго, Буэнос-Айрес, Стамбул, Киото и в среднем еще пятьдесят других городов мира. Повсюду происходили жестокие побоища, перетекавшие, как правило, в странное оцепенение. Бунты торжествовали по всей Мексике. Толпы протестующих, выдвигавших абсолютно различные требования, зачастую граничащие даже с абсурдом, были замечены также в Сан-Паулу и Афинах. Многие отдаленные уголки света оказались в полной изоляции, не имея возможности получать даже питание и медикаменты.

— Вот что окончательно избавляет нас от сомнений! — вскричал Лангр, отбрасывая в сторону «Фигаро». — Вся планета атакована какими-то непостижимыми для человеческого разума сверхъестественными силами.

— И, главное, никаких сведений научного порядка.

— Прекрасно, приступим к опытам.

В течение часа ученые с остервенелым упорством сменяли в приборах линзы и стеклянные пластины, направляли лучи то в одну сторону, то в другую, стараясь определить новые характеристики явления. В итоге удалось установить следующее: зоны оранжевого и красного цветов отличались теперь наибольшей интенсивностью, доминируя над немногими оставшимися цветами спектра; при этом состояние их все-таки нельзя было назвать стабильным, они изредка пульсировали, меняя свою яркость.

— Все познается в сравнении, — заключил профессор. — Фиолетовый уже полностью исчез, теперь очередь за синим и индиго. Кстати, друг мой, обратите внимание, сам воздух за нашим окном приобрел какой-то буровато-песочный оттенок, словно старая, пожелтевшая от времени фотография. Думаю, что это следствие усиления оранжевого.

Неожиданно в комнате появилась служанка с выражением лица, достойным героини настоящей трагедии:

— Мадам Сабина желает поговорить с господином.

— Она боится войти в лабораторию? — спросил Лангр.

— Это оттого, что вы, сударь, работаете.

— Ничего, она нам не помешает.

Вслед за этим сразу же из-за двери показалась копна светлых волос, и профессорская дочь тихонько проскользнула в лабораторию. В это утро на белоснежном личике Сабины не было и следа от прежних страха и горечи, только томная грусть, придающая ее прекрасным синим глазам еще больше глубины и выразительности. Мейраль, сидевший за письменным столом своего учителя, поднял на нее взгляд, полный нежности и обиды. Лилейные плечи, движения ундины в блеске ночных светил, очарование ее свежести и хрупкости линий — все это напоминало далекую сказку, в которой осталась его молодость. Ему казалось, что, выйдя замуж за другого, Сабина предала его… он не простит ее никогда. С тех пор он познал всю тяжесть страданий отверженного и давно забыл, что значит наслаждаться полнотой и великолепием жизни.

— Я так поздно встала! — извинилась она.

— Неудивительно, ты ведь очень устала, — запротестовал отец, бережно обняв дочь. — Всех нас сразил этот странный сон. А что малыши?

— Они еще спят. Вчера все закончилось в три часа ночи! Сабина приблизилась к Жоржу:

— Я не забуду того, что вы для нас сделали! — тихо сказала она.

Мейраль изо всех сил сжал кулаки, пытаясь скрыть охватившее его волнение. Ему хотелось ответить, но слова словно застыли у него на языке, он замялся и покраснел.

— И правильно сделаешь, — крикнул старик из глубины комнаты. — Без Жоржа мы только зря потеряли бы время, а оно в такую лютую ночь…

Беспокойство омрачило милые черты молодой женщины:

— Что-то случилось?

— Ужасные вещи, мой ангел!.. возможно более страшные, чем… — он прервал себя рассеянным жестом. — Ты только не волнуйся. Мятеж подавлен, в городе и в стране сейчас все спокойно. Так или иначе, оставшимся в живых суждено погрузиться в хаос, окружающий нас с рождения и до последнего нашего вздоха!

Сабина заключила из вышесказанного, что ей угрожает лишь личная опасность и, вспомнив о Веранне, дрожащим голосом произнесла:

— Я не могу больше жить с этим человеком!

— Ты переселишься ко мне, — рассудил Лангр. — Я повел себя как полный идиот, отдав тебя в руки этому типу. Того, что произошло уже не исправить, но я не допущу новых страданий!

Она улыбнулась. Невозможно было предсказать будущее. Однако угрожающий образ мужа вновь заставил ее содрогнуться.

— А если он прибегнет к насилию?

— Пусть только попробует! — пригрозил отец и дружески положил руку на плечо Мейралю. — Он будет иметь дело со мной и вот с ним! Ах, почему не ты, мой мальчик, полюбил Сабину?

Жорж побледнел, и на губах его промелькнула едва заметная улыбка.



IV
Закат жизни

День выдался относительно спокойным. Радиотелеграммы оповещали о постепенном окончании волнений по всей планете, за исключением нескольких городов в Аргентине, Тасмании и Новой Зеландии, где, впрочем, тоже ощутимо снизился уровень народного помешательства. Однако новые несчастья не замедлили появиться. В этот раз они в меньшей степени коснулись низших слоев населения, зато не обошли стороной средний класс и представителей интеллигенции. В научных кругах с крайней обеспокоенностью следили за непривычными проявлениями солнечной активности. Не дополнив никакими новаторскими фактами результаты экспериментов профессора Лангра и его ученика, прославленные деятели мировой науки лишь констатировали вслед за ними уникальный феномен двойной рефракции лучей. В Париже, Берлине, Лондоне, Брюсселе, Риме, Амстердаме, во всей Центральной Европе завершение первой фазы аномалии наблюдалось приблизительно в полчетвертого утра. Несколько раньше это случилось в Восточной Европе и Азии, но в первую очередь — в северных районах Земли. В тропиках и особенно на Австралийском континенте, напротив, намечалось заметное отставание в развитии процесса. Время повсюду сверяли со временем по Гринвичу, где проведен нулевой меридиан, из чего можно было заключить, что фазы явления не зависели от передвижений солнца. На каждом этапе происходило нечто совсем новое и сразу же повторялось в разных частях света. Так, после семи часов утра везде было зафиксировано растворение фиолетовых оттенков спектра и потускнение оставшихся цветов, а к вечеру из них осталась лишь половина: исчезли синий, голубой, частично обесцветился зеленый.

Ученые отслеживали и множество сопутствующих таинственной метаморфозе явлений. Расчеты указывали на то, что яркость и мощность светового излучения оранжевого и красного за последние сутки сильно возросла. Многие, подобно Лангру и Мейралю, вскоре обнаружили, что оба эти цвета приобрели прежде неизвестные науке химические свойства. В то же время уменьшилась электрическая проводимость ряда металлов, и в этом смысле больше других досталось железу. Пострадали кабельные коммуникации, проложенные по морскому дну. Если рентабельность наземных средств сообщения для коротких расстояний оставалась в норме, то для больших расстояний использовать их стало невыгодно: слишком часто информация задерживалась, а иногда и не приходила вовсе. Затрудненным оказалось и движение радиоволн. Работа электростанций также оставляла желать лучшего.

За ночь необъяснимые нарушения только усилились. Подводные коммуникации полностью прекратили свое существование. Телеграфные линии функционировали с трудом, то и дело прерывая важные сообщения на полуслове. Перестали производиться необходимые для работы многих фабрик и лабораторий химические реакции. Древесный и каменный уголь теперь больше чадили, чем горели. Земное притяжение ослабло, и людям стало трудно передвигаться. Магнитные стрелки компасов давали неверные показания, что было крайне опасно для навигации. Грязно — желтый отлив вроде бы обычного солнечного света наводил на всех ужас.

День был мрачный, даже природа, казалось, погрузилась в траур. Человечество ощутило дыхание конца света. Все создания на Земле успели осознать серьезность подстерегающих их катаклизмов, магическую силу непонятного внешнего вмешательства и начали инстинктивно сбиваться в стаи, словно звери, почувствовавшие внезапную опасность. Нередко на улицах можно было встретить блуждающих в забытьи странных фантасмагорических личностей, напоминающих всем своим видом о неминуемой катастрофе. И никто ничего не знал! Самое страшное, что даже люди науки, всю свою жизнь просидевшие в лабораториях, изучавшие звездное небо либо копавшиеся в атомах и молекулах, не могли успокоить население, терзаемое предчувствием неминуемой смерти: они сумели лишь описать в мельчайших деталях все эпизоды развернувшейся драмы.

На третью ночь после случившегося аппараты, работавшие на электричестве, окончательно пришли в негодность. Провода пропускали ничтожное количество тока, радиоприборы заглохли. Утром стали совсем недоступны бесчисленные линии коммуникаций, соединявшие людей по всей планете. Многие родственники, друзья оказались полностью изолированы друг от друга. Такое существование могло ассоциироваться только с доисторическими временами: не было даже огня. Нефть, бензин, газ, уголь, дерево перестали воспламеняться. Чтобы согреться, необходимо было использовать малоизвестные вещества, с которыми также происходили неведомые доселе химические реакции: они мгновенно прогорали. Это наводило на мысль, что и они скоро будут не пригодны. Таким образом, за трое суток наметились все признаки будущей катастрофы. Не зная причин, общество находилось в беспомощном состоянии. Передвигаться по морю можно было под парусами и с помощью весел, на суше — запрягать лошадей в автомобили или повозки, однако люди лишились счастливой возможности разжигать костры на опушке леса или на берегу реки, как делали это их дикие предки.

Странное дело: жизнь продолжалась, несмотря ни на что. На полях зрела пшеница, прорастала молодая травка, распускались цветы, все живое выполняло свои привычные обязанности: в общем, органический мир, населяющий биосферу Земли, казалось, не был потревожен. Но и абсолютно не поврежденным его нельзя было назвать. Появлявшаяся новая зелень отливала медью, а человеческая кожа приобрела нездоровый пепельный тон. Физиологи наблюдали ослабление пигментирующих процессов в организме, что неминуемо вело к утрате его защитных свойств, главным образом, от вредного воздействия ультрафиолетовых лучей. Постепенно не только кожа, но и волосы, и радужная оболочка глаз начали бледнеть и обесцвечиваться, теряя пигментные клетки. При этом заметно уменьшилась восприимчивость тела к внешним раздражителям, снизился болевой порог. Страх продолжал терзать человеческие существа, но пульс заявлял о себе спокойными размеренными ударами, гораздо более редкими, чем в начале этих необъяснимых событий. Угроза нависла над всем миром, и оттого она казалась чуть менее жуткой: сообща ее было легче переносить. Не нужно было сражаться с бедой в одиночку, что зачастую приводит к тоске и полному разочарованию в жизни. У страдающих неизлечимыми заболеваниями, стариков, инвалидов появилось определенное чувство реванша над здоровыми и преуспевающими, что слегка ослабило их депрессию. Помимо подобных психологических моментов, было еще нечто вроде наркоза. Поскольку нервные окончания потеряли свойственную им чувствительность, раны и ушибы не доставляли больше сильных страданий. Все мысли и ощущения людей находились в состоянии покоя и умиротворенности. Внимание рассеялось, притупилась сообразительность, но сознание, несмотря ни на что, оставалось трезвым. Утром четвертого дня Лангр и Мейраль, после легкого завтрака, устроили в лаборатории импровизированное заседание.

— Теперь и зеленый совсем исчез! — вздыхал профессор.

Он был очень бледен, словно измученный тяжелой болезнью. Глаза уже не сияли, как прежде, его всегда живое лицо теперь походило на какую-то застывшую маску.

— Ничто теперь не сможет спасти человечество, — заключил он.

— Возможно, — согласился Мейраль. — Шансы у нас очень слабые. Однако надежда еще есть. Все будет зависеть от развития событий. Мне почему-то кажется, что эти катаклизмы не должны затянуться надолго. Они пройдут.

— Когда же, позвольте вас спросить?

— В этом вся проблема. Предположив, что изменения происходят с четкой регулярностью и через определенные промежутки времени, вполне можно установить конечный предел.

— Какой именно, простите? Я вижу множество вариантов! Во — первых, может погаснуть вообще весь свет вместе с инфракрасными лучами, и мы попросту погрузимся во тьму или же разрушение спектра навсегда остановится на желтом… оранжевом… красном… Пределов сотни!

— В таком случае, я называю пределом — прекращение всякого излучения и неминуемую гибель всех высших форм жизни. Смешно было бы думать, что млекопитающие устоят после утраты желтого и оранжевого цветов, даже если последняя фаза не будет долгой. Вероятность этого слишком мала. Но все же представим, что процесс достигнет своей критической точки, начнет рассеиваться последняя полоска спектра, а затем наступит ремиссия. Тогда спасением для нас станет время! Чем короче будут фазы, тем больше у нас шансов выжить. Надо лишь найти в себе силы выдержать страдания. Три дня понадобилось для исчезновения фиолетового, синего, голубого и зеленого… примерно еще день уйдет на желтый и день на оранжевый. Таким образом, через сорок восемь часов мы окажемся у последней черты, и почти сразу, по моим подсчетам, начнется обратный процесс.

Лангр с жалостью поглядел на своего коллегу:

— Мой бедный мальчик! Как можно строить какие-то гипотезы, когда даже самые неопровержимые научные истины летят коту под хвост! Нет никакого резона полагать, что излучение возобновится.

— Но не кажется ли вам, что присутствует все-таки некая логика в ходе этих нарушений? К тому же, есть еще один плюс: интенсивность красного в последние часы сильно возросла, а мы совсем не страдаем от температурных колебаний.

— Это слишком слабая надежда! — возразил профессор. — У нас есть все основания думать, что обычный солнечный свет мало — помалу перерождается в неизвестную нам энергию и, следовательно, надо ожидать каких-либо новых реакций… Но очередные реакции опять же не могут гарантировать, что процесс остановится… Не хочу огорчать вас, но по-моему нам не продержаться и без зеленых лучей. Я всегда считал этот цвет необходимым для жизни. Начало было таким внезапным, а развитие таким стремительным, что мой разум просто отказывается видеть в происходящем что-то еще, кроме смертельного исхода.

В течение получаса они упорно не прекращали исследований, хотя в глубине души каждый подозревал, что все усилия тщетны и надеяться бессмысленно. Наконец, Мейраль возобновил разговор:

— На ваш взгляд, происшествие имеет межпланетный, космический характер?

— Пожалуй, было бы по меньшей мере поспешно считать это результатом каких-то трансформаций на уровне околоземной орбиты, — авторитетно заявил профессор, протирая поверхность внушительного размера линзы. — Впрочем, не стоит ограничивать это и нашей солнечной системой, преувеличивая, тем самым, возможности влияния на Землю солнечных лучей. Ведь мы имеем дело с одинаковым типом излучения, как днем, так и ночью, как в отношении звездного света, так и пламени крошечной спички в наших руках. Последствия не были бы столь плачевны, если бы дело касалось Солнца. По крайней мере, мы бы страдали только в дневное время. Я склоняюсь к мысли, что это катастрофа более глобального масштаба.

Оптимизм настоящего первооткрывателя, до сих пор поддерживавший в нем силы, теперь совершенно покинул старика, отступив перед суровой правдой фактов:

— Несчастный умалишенный идиот! — вскричал он, внезапно ударив себя ладонью по лбу. — Безумный мечтатель! Человечество обречено на смерть, а ты копошишься в старых стекляшках!

Тяжелые сдавленные рыдания сотрясли его плечи.

— Я не выдержу этого! — стонал ученый. — Соберемся все вместе. Объединим наши ничтожные жизни, прежде чем все мы сгинем во мраке.

Мейраль слушал его с сочувствием, понимая, что страшные прогнозы касаются его самого, сопереживая и себе, вместе с тем и многочисленным народам планеты, ставшей в одночасье такой хрупкой и родной.

— Конечно, — ответил он, — надо быть вместе. Вам больше нельзя оставлять своих… даже на время. Это просто жестоко!

— Катрин! — позвал старик.

Явилась служанка и, хмуря лоб, уставилась на профессора. В желтом освещении комнаты на ее перепуганном лице заметнее проявлялись мелкие морщинки, и от этого она казалась гораздо старше своих лет.

— Передайте мадам Веранн, что мы ждем ее здесь вместе с детьми. Позовите также Берту и Сезарину, — ласково обратился к ней профессор. — И вы, если хотите, можете остаться с нами…

— О да, месье, очень хочу! — воскликнула девица, протянув руки навстречу хозяину.

Казалось, какой-то стадный инстинкт руководил в этот момент ее словами и жестами: она подсознательно прониклась доверием не столько к старику, чей жесткий и нелюдимый характер всегда держал ее в страхе, сколько к загадочным инструментам, собранным на столе и полках его лаборатории.

— Нет ли писем… газет? — спросил Лангр.

— Ни писем, ни газет. Месье знает, я уже принесла все, что было.

— Как жаль!

— Хотя может быть дневной выпуск… как вчера.

Спустя некоторое время в кабинет вошла Сабина в сопровождении детей и гувернантки. Рыжеватый свет плохо скрывал их бледность. Впрочем, малыши выглядели вполне здоровыми, лишь некоторая вялость проскальзывала в их робких движениях. Зато Сабина сильно осунулась и похудела от тревожных раздумий. У бедняжки совсем не осталось надежды. Годы испытаний в браке с Веранном и драматическая судьба горячо любимого отца надломили ее дух, лишили Доверия к людям, но в то же время научили терпеливо сносить несчастья. После стольких страданий, выпавших на ее долю, она почти не удивилась мучительной катастрофе, угрожающей человечеству. Между этим ужасным бедствием и ее личной скорбью даже установилась некая мистическая связь. Она с глубоким смирением ожидала конца света, но, по доброте душевной, переживала за всех близких и незнакомых ей людей. Сабина сожалела лишь об утраченных годах, о том, что позволила превратить свою молодую жизнь в невыносимую пытку.

Она изучала взглядом отца, пытаясь проникнуть в тайну его мыслей. Лангр стоял у окна, развернувшись к ней в полоборота, но, несмотря на такие меры предосторожности, он не сумел утаить от дочери свое отчаяние. Увидев его в профиль с насупленными бровями и часто моргающими от волнения ресницами, она тотчас же разгадала, в чем дело: эксперимент опять не дал никакого результата. Чтобы не наводить лишний раз ужас на Берту и Сезарину, она спросила тихо, почти шепотом:

— В чем же все-таки дело? Мы возвращаемся в средневековье?

Ответа не последовало. Внизу в приемной громко хлопнули дверью, и вскоре в комнату влетела Катрин.

— Газету принесли! — выпалила она, тяжело дыша, и вынула из кармана своего фартука короткий листок, сложенный вдвое и озаглавленный следующим образом: «Бюллетень — сводка последних событий, с трудом собранных группой журналистов и ученых, изданный с помощью ручного печатного станка».

Сведения оказались максимально сжатыми, презрительно — иронический стиль высказываний на этот раз был упразднен. Лангр жадно пробежал глазами строчки. Кроме незначительных подробностей, сведения научного характера не сообщали ничего для него нового и неожиданного. Многие факты являлись вполне предсказуемым следствием недавних событий. Но одно происшествие взволновало старика особенно сильно. В Париже за последние двадцать четыре часа смертность населения увеличилась в три раза. Дело продвигалось пугающе быстро. С восьми часов утра и до полудня медиками было зафиксировано тридцать девять смертельных исходов, с двенадцати до четырех часов дня — сорок пять, с четырех до восьми вечера — пятьдесят восемь, с восьми и до двенадцати ночи — восемьдесят два, с полуночи до четырех часов утра — сто восемнадцать и, наконец, с четырех до восьми следующего дня — сто семьдесят семь смертельных случаев. В общем, за истекшие сутки в столице скончалось пятьсот девятнадцать человек, и большинство из них умерло от неизвестной и скоротечной болезни, без видимых страданий. Однако приблизительно за час до агонии больные проявляли сильное беспокойство, раздражительность, даже бред, метались из угла в угол, не находя себе места. Эти приступы своего рода паранойи заканчивались состоянием полной неподвижности, оцепенением и комой.

Заболевая, люди испытывали сильный озноб, ломоту во всем теле и чрезмерную усталость. И хотя эти симптомы напоминали лихорадку, болезнь развивалась значительно быстрее и всегда заканчивалась летальным исходом. Зрачки несчастных страдальцев были сильно расширены, кожа — сухая с необычными покраснениями, которые отливали апельсиновым тоном, что сильно отличалось от простого прилива крови.

Лангр передал Мейралю газету, сопроводив свое действие репликой:

— Это поворот в развитии органической химии!

— Увы! — тихо произнес Жорж, прочитав те же строки. — Угроза человеческой жизни возникла даже раньше, чем я предполагал.

Лангр прохаживался взад — вперед по комнате, то и дело размахивая руками и что-то бурча себе под нос. Сабина молча сидела в сторонке, не осмеливаясь заговорить с отцом, подспудно догадываясь о смысле новостей и готовясь к самому худшему. Берта, Сезарина и Катрин, забившись в угол и свернувшись там калачиком на крошечной кушетке, вручили свои судьбы в руки всесильного, как им представлялось, хозяина и совершенно отказывались о чем-либо думать.

Мейраль все еще просматривал газету. Краткая заметка оповещала о том, что животные тоже поддались неизвестной хвори. Сильнее всего это отразилось на травоядных; собаки и, особенно, кошки, напротив, сопротивлялись болезни лучше людей. Домашняя птица околевала не чаще обычного, а в отношении диких пернатых не велось никакой статистики, впрочем, то же касалось и насекомых.

Ученые обменялись взглядом, полным тоски и тревоги. Лангр вновь метнулся к столу и, схватив лупу, уставился на блеклую полоску света, пронизывающую прибор. На несколько минут он застыл в этой позе, склонившись над аппаратом и лишь меняя пластины и линзы. Потом медленно произнес:

— Уже и желтый затронут!

Наступила тяжелая пауза. Любые слова в этот момент казались бесполезными. Будто холодом сковало этот небольшой островок захлебнувшихся в океане ужаса ничтожных хрупких созданий. В окно виднелись крыши Люксембургского дворца, несколько прохожих медленно, еле передвигая ноги, плелись по тротуару, пугливо озираясь по сторонам, словно скрываясь от преследования. Не видно было ни машин, ни других транспортных средств. Над городом воцарилось траурное молчание. На дворцовой башне часы пробили полдень. Мелодия звучала как-то слишком величественно, словно доносилась из глубины тысячелетий, как похоронный звон по истории всего человечества.

— Пора обедать, — машинально произнес Лангр. Катрин, выбравшись из своей скорлупы, с трудом привела разум в порядок:

— Сейчас подам, сударь, — сказала она.

Через десять минут все собрались в столовой. На столе стояли только консервы и то немногое, что удалось разыскать в кухонных закромах: фрукты, бисквиты и вино. Лангр и Мейраль отнеслись к блюдам с крайним недоверием. Их пугало, что продукты могли изменить свой состав и стать совсем непригодными для еды. Однако все обошлось: они были голодны, а скромная пища не лишена своих вкусовых качеств. К тому же, вино слегка взбодрило несчастных, притупив чувство тревоги, заставив забыть о грозящей всем гибели.

— Что ни говори, а судьба милосердна к нам! — ухмыльнулся Мейраль.

Лангр, чтобы разогнать свой скептицизм, залпом выпив наполненный до краев бокал и, рассмеявшись, воскликнул:

— Ничего, мы выкрутимся!

Усадив малышку Марту к себе на колени, он с удовлетворением окинул взглядом присутствующих. Старик походил в этот момент на обреченного на смерть больного, который, получив свою дозу опиума или морфина, на время забыл о боли, но, в то же время, уже ощущает прочную связь с иным миром. Отцовская нежность переполняла его сердце, соединившись с любовью и заботой ко всей человеческой расе, к земной жизни, захваченной невероятной мистической силой, несравнимой ни с какими другими бедами, неоднократно угрожавшими планете и повергавшими ее в хаос.

— Я хочу видеть людей… быть с себе подобными! — воскликнул старик, охваченный внезапным порывом.

Едва он произнес эти слова, аналогичное желание тут же закралось в души Жоржу, Сабине и остальным, вплоть до прислуги. Каждый в меру своей образованности и природной интуиции ощутил вдруг прочную неразрывную связь со всем миром, со всеми существами, населяющими Землю.

Перед домом улица оказалась совершенно безлюдна, все прохожие сгрудились в одном месте: между улицами Ге-Люссак и Сен-Жак. Они передвигались парами или группами по несколько человек, сохраняя молчание и тупо глядя перед собой. Давящая тишина, отсутствие посторонних шумов, машин с дребезжащими моторами и клаксонами делало город похожим на саркофаг египетской мумии под желтым, звенящим от зноя небом. Даже стук каблуков звучал приглушенно, словно вся обувь была из фетра. Лица выражали безразличие или скорбь от потери родных, а вялость притупляла чувство страха перед будущим.

На бульваре Сен-Мишель здоровенные молодые парни объединялись в шайки. То и дело сквозь их толпу боязливо проскальзывали накрашенные девицы с карминовыми губами, будто участвующие в каком-то жутком обряде. Изредка из толпы выплывала мертвенно бледная физиономия какого-нибудь философа или исследователя с затуманенным взором. Встречались рабочие, ремесленники, замешанные в погромах и убийстве президента, разные забулдыги, бандиты и совсем маргинальные субъекты, и все они жались друг к другу, словно замерзшие бродячие собаки. Предчувствие катастрофы и гибель находящихся рядом с ними людей сдерживали все их преступные импульсы. Чувствовалась схожесть эмоций и желаний. Простой люд понимал так же ясно, как и самые зазнавшиеся интеллектуалы, что эти события представляют собой угрозу великому предназначению человечества. Если бы океан вдруг затопил континенты или зловещая эпидемия унесла жизни всех населявших планету существ, упал гигантский метеорит или сошедший с орбиты спутник врезался в Землю — это были бы события, доступные для человеческого разума, похожие на то, что когда-то уже случалось на планете. Но фантастическая перестройка спектра — эта агония света и красок, повлиявшая в равной степени и на состояние крошечного огонька, и на излучение Солнца и далеких звезд, в одно мгновение готова были разрушить всю тысячелетнюю историю совместного существования животных и человека.

— Они смирились с этим гораздо быстрее, чем можно было себе представить, — удивился профессор. — А почему бы и нет, собственно? Смерть, так или иначе, настигла бы каждого по одиночке, а теперь мы все уйдем вместе… Скольким из нас удастся избежать раковых опухолей, бессонных ночей, терзающих удушьем, подагры, старческого слабоумия, наконец, — всех этих напастей, от которых испокон веков страдали люди!

Собственные рассуждения, однако, нисколько не утешали Лангра. Общество, которое он всегда недолюбливал и даже презирал, казалось теперь бесконечно близким и дорогим. Предчувствие скорой смерти не покидало его ни на секунду, но желание помочь своим несчастным собратьям превосходило во сто крат его собственную драму. Если бы он только знал рецепт спасения… Они шли рука об руку, не понимая, для чего оставили надежное укрытие и чувствуя лишь насущную необходимость видеть рядом с собой таких же, как они, обреченных. Внутри каждого в эти минуты всколыхнулись религиозные чувства, души их прониклись священным ужасом перед гибелью, грозящей миллиардам живых существ.

Вдруг Сабина метнулась в сторону и заслонила собой детей. Вслед за ней насторожился Мейраль, пристально всматриваясь в какого-то серого человека на противоположной стороне улицы. Это был Веранн. Медленно, с блуждающим как у слабоумного взором он плелся по тротуару, спотыкаясь и задевая прохожих.

— И что с того? — подумал про себя молодой человек. — Это лишь еще один страдалец, такой же, как мы.

— Что с вами? Куда вы смотрите? — засуетился профессор.

Оглядевшись, он в свою очередь заметил столь ненавистную ему персону и со злости погрозил зятю кулаком. В этот момент толпа на время скрыла Веранна из поля зрения, и совсем рядом они увидели, как к потерявшему сознание подростку бросились на помощь двое мужчин. Послышался тихий, едва уловимый ропот, приглушенный, как вздох усталых, ко всему готовых людей. Затем, друг за другом, какой-то студент соскользнул на тротуар, прислонясь к фасаду, а вдалеке на мостовую как подкошенный рухнул ребенок лет шести. Люди поочередно падали наземь, словно скованные какой-то незримой цепью. Умирающих сразу подхватывали и относили в сторону.

— Болезнь распространяется! — раздался голос стоящего рядом высокого худого мужчины.

Подняв глаза, Лангр узнал своего старого знакомого — доктора Девальера.

— Какая болезнь? — спросил он машинально. Девальер протянул профессору руку:

— Не знаю, что это, — признался он, — но последние три часа выдались крайне тяжелыми. Мне приходится констатировать все больше внезапных смертей, а причина до сих пор не известна.

Пока друзья говорили, за их спинами вновь раздался жалобный стон. Полицейский и двое рабочих пытались поддержать грузную женщину, оседавшую под тяжестью своего тела. Широко распахнутые остекленевшие глаза уставились в одну точку. Доктор наклонился к ней и пощупал пульс, прижав пальцем сонную артерию. Из груди жертвы вырвался выдох.

— Она умерла! — заявил Девальер.

Сабину парализовал ужас. Она закрыла лицо руками и, разрыдавшись, уткнулась в плечо Мейралю.

— Надо возвращаться, — шепнул молодой человек учителю. — Вдруг это инфекция?

Они повернули назад. Их маленькая прогулка не принесла никому облегчения, лишь еще больше напугала детей и прислугу. На улице Сомерар прямо на ступеньках кафе «Вашет» лежало тело погибшего пожилого мужчины, а чуть поодаль лавочник держал на руках бездыханную маленькую девочку. Лангр взял Сабину за руку. Мейраль прижимал к груди заснувшего малыша. Шли они очень быстро. Обратный путь казался бесконечным. Нарастающая усталость мешала нормально двигаться, ноги стали ватными, от смутных предчувствий сосало под ложечкой. Ближе к дому прохожих совсем не стало, лишь высоко в небе нестерпимо палило красное солнце, припекая их непокрытые головы.

— Наконец-то! — облегченно вздохнул профессор, вступив на порог родного дома.

Он живо протолкнул в дверь дочь, заметив позади человека, тащившего чье-то неподвижное тело… Вскоре они опять сидели в лаборатории, каждый замкнувшись в собственном мирке. И хотя опасность перестала ощущаться так явно, как на улице, успокоение не пришло. Очень скоро всех охватил озноб, появилась вялость, тело ломило, как после долгих часов тяжелых физических нагрузок. Они боялись взглянуть друг другу в лицо: такой бледной и посеревшей казалась кожа.

Сверившись с приборами, ученые определили, что желтый цвет начал рассеиваться, а яркие тона совсем стерлись.

— Похоже, дело обстоит еще хуже, чем я думал, — сказал Лангр. — Температура быстро упала… и интенсивность красного начала снижаться.

— Несколько градусов еще ничего не значат! Что касается спектра, будем надеяться, что яркость придет в норму и останется в таком положении хотя бы до начала ремиссии…

— Поражаюсь твоему оптимизму, сынок! — с саркастической улыбкой заметил профессор.



V
Всепожирающая смерть

Лангр, съежившись калачиком в кресле и завернувшись сразу в несколько пледов, усиленно потирал руки, чтобы согреться. Холод пронизывал до костей, сопровождаясь наплывами внезапного страха и раздражительности. Непереносимое напряжение сдавливало затылок. Берта, как загнанный зверь, дрожала всем телом и жалась к стене, словно искала выход из замкнутого пространства.

— Смерть! Смерть! Смерть! — выла горничная.

Вдруг она пошатнулась, обернулась вокруг себя, будто бы получила пулю в лоб, в скорбном порыве вскинула к потолку руки и повалилась на пол. Лангр и Мейраль тут же бросились к ней на помощь, стараясь приподнять голову девушки, чтобы ей было легче дышать. Берта билась в конвульсиях, щеки ее ввалились, широко распахнутые глаза потеряли всякое осмысленное выражение.

— Берта!.. Бедная Берта! — восклицала Сабина.

Она любила несчастную девушку за добрый и терпеливый характер.

— Берта умерла! — с хрипом вырвалось из уст несчастной, и последняя судорога скривила губы в страдальческой улыбке.

— Врача! — заорал Лангр.

Одна из служанок, спотыкаясь, медленно потащилась к двери, но Мейраль опередил ее. Явившийся доктор был маленьким коренастым человечком лет пятидесяти с забавной козлиной бородкой, левая половина которой была совершенно седой, а правая пока еще оставалась черной. Он внимательно обследовал тело и безразличным тоном пробормотал:

— Нам про это ничего не известно! Болезнь не имеет названия. Если так будет продолжаться… ни один человек… никто…

Небрежно махнув рукой, он приподнял веки погибшей девушки и осмотрел зрачки:

— Боже, у них теперь такой взгляд! Никогда раньше мне не приходилось видеть подобное. Делать нечего, мы прописываем снотворное либо успокоительное, но это лишь для очистки совести… симптомы такие странные… Врачи больше не исцеляют!

И виновато пожав плечами, добавил:

— Простите, меня ждут еще в одном месте… меня ждут везде.

После ухода доктора они долго молча сидели, каждый в своем углу. Утешала их лишь собственная вялость, так как моменты оцепенения, когда все мысли и чувства замирали, помогали на время смягчить страдания. Однако, вернувшись к реальности, душа наполнялась ледяным трепетом, а тоска методично затягивала свою удавку, как змея медленно душит жертву. Онемение чувств и последующее пробуждение сменяли друг друга в четко установленном ритме, причем и у взрослых, и у детей болезнь протекала с одинаковыми осложнениями.

В пять часов Лангр и Мейраль зафиксировали понижение температуры еще на несколько градусов. Не успев убрать аппаратуру, которая становилась с каждым часом все бесполезнее, они услышали настойчивый стук в дверь. В прихожей послышались возгласы возмущения и перешептывание.

— К нам посетитель? — съязвил профессор.

На пороге комнаты показалась высокая худая фигура зятя. Сгорбленный, словно старик, Веранн виновато переминался с ноги на ногу и покусывал дрожащие в ознобе губы. Затем, смиренно склонив голову, запричитал:

— Я решился прийти потому, что скоро для всех наступит конец, и я хочу умереть рядом с моими детьми и женщиной, которую люблю.

— Вы ее не стоите! — возмутился Лангр.

Если бы Веранн угадал время и пришел тогда, когда приступ вялости еще продолжался, его, возможно, приняли бы без возражений. Но онемение успело достичь своего пика и пошло на спад: вид «неприятеля» поверг старика в бешенство и расстроил Сабину.

— Именно так! Не стоите! — продолжал ученый, ярость которого граничила с бредом. — Вы не заслуживаете смерти рядом с вашими невинными жертвами, а мы не заслужили в последние минуты жизни терпеть присутствие вашей гнусной рожи!

— Поверьте, мне очень плохо сейчас! — рыдал Веранн. — Что сделано, того уже не исправишь! Мои поступки непростительны, но всему виной — моя безграничная любовь к этой женщине! А эти бедные создания — это ведь мои родные дети! Сжальтесь, прошу вас. Разрешите мне хоть в уголке притулиться… Сабина, неужели ты так бессердечна?

— Да, да… пусть он останется! — вздохнула молодая женщина, пряча заплаканное лицо в ладонях.

Все разом замолчали. В тишине, казалось, слышны были шаги самой смерти, чувствовалось ее ледяное дыхание. От холода начинали стучать зубы. Рыжеватое освещение лаборатории расписывало лица людей неясными тенями и бликами, похожими на отсветы пламени далекого погребального костра у первобытных народов.

— Что же теперь с ним делать? — обратился старик к Мейралю.

— Простить!

— Простить? Никогда! Я не вынесу присутствия этого типа! — бурчал профессор.

— Спасибо! — прохрипел Пьер, сообразив, что участь его решена и с благодарностью глядя в глаза молодому человеку.

Его трясло больше других, и ноги совсем его не держали. После минутного замешательства, он осмелился спросить:

— Где я могу разместиться?

— Оставайтесь тут, с нами, — произнесла Сабина, сделав над собой усилие. Пьер в раскаянии припал губами к ее руке.

Надвигались сумерки. В западном окне был отчетливо виден огромный малиново — красный шар, возможно, в последний раз и навсегда заходящего за горизонт солнца. Неподвижные облака в отблесках заката напоминали гигантские, набухшие кровью губы. Состояние Веранна ухудшилось. Прислонясь спиной к шкафу, он некоторое время сидел так, не шелохнувшись, и тяжело дышал, хрипя, как подстреленный зверь. Голова его сильно склонилась вправо и почти лежала на плече, один глаз был закрыт, другой, с бегающим зрачком, тупо смотрел в пол. Вдруг он резко встряхнул головой, затуманенным взором оглядел окружающих и прошептал:

— Творятся чудовищные вещи!

Затем, вскочив на ноги и сотрясаясь всем телом от толчков застывающей в венах крови, он кинулся к окну. Сначала всем показалось, что он хочет покончить с собой. Но Веранн, взглянув на сумеречный город, отстранился от рамы и упал на колени перед женой.

— Прости меня, — застонал он, — ты была для меня всем… Я хотел видеть тебя счастливой, каждую секунду пока бьется мое сердце! Я был готов на все ради твоей любви! Но я так боялся тебя потерять, и этот страх изгрыз мою душу. Ревность стала палачом того, кто дорожил тобой больше жизни. Ты простишь меня, правда же… ты простишь?

— В моем сердце нет злости, в нем вообще не осталось никаких чувств, — сказала она.

Он застыл, словно камень, в той позе, в которой находился, сжимая в своих руках руку Сабины. Дрожь усилилась, лицо свела судорога, он стал заваливаться на бок. Мейраль едва успел подхватить его в этот момент.

— Смерть! — твердил он в приступе удушья — …смерть!

Его усадили в кресло, но уже было ясно, что это конец. Глаза Пьера остекленели, он водил в воздухе трясущимися руками, затем послышались хрипы, и его не стало.

Сабина с воплем отчаяния бросилась на тело мужа и, забыв все обиды, принялась целовать его холодные бледные губы. Смерть примирила их. Мейраль, наблюдая всю эту сцену, ужасался собственным мыслям, стыдился их: Сабина, такая прекрасная и благоухающая как цветок, такая просветленная в своем горе, теперь — свободна! Сколько надежд могло бы быть с этим связано, а тут — конец света! Какая несправедливость! Солнце совсем исчезло за серыми крышами парижских домов. Густыми пепельно — кровавыми сумерками начиналась ночь, несущая с собой погибель всему живому. За несколько минут температура упала сразу на восемь градусов. Лангр скорбно произнес:

— Скоро станет совсем холодно… и совсем темно. Луна взойдет только в полночь. Надо закутаться потеплее!

— Прикажете уложить детей? — спросила Катрин.

— Только не в спальне… мы не расстанемся больше! Пока не стемнело, принесите матрасы, одеяла и пальто — словом, все теплые вещи, какие только есть в доме!

Лабораторию превратили в гигантского размера постель, устелив весь пол подушками и матрасами. Затем, перекусив на скорую руку, легли, прижавшись друг к другу, как бездомные, вынужденные спать под открытым небом в холод и дождь. На почерневшем небе стали появляться звезды: Альтаир, Вега, Денеб, Альдебаран, Юпитер, Капелла, — все они сияли безжалостным лилово-красным свечением. Вновь начинался приступ оцепенения. Под влиянием сонливости улетучивалась тоска. Из последних сил Лангр, Мейраль и Сабина попытались бороться с нарастающим холодом.

— Вот и зима пришла!.. вечная зима! — бормотал старик. Очертания знакомых лиц и предметов стирались, меняясь в размерах, расплываясь во мраке, сгущавшемся над комнатой.

— Жаль, мы не успели увидеть, как исчезают красные лучи! — раздался в темноте голос Мейраля.

В полусне Катрин, нащупав рукой коробок со спичками, сползла с постели и, пытаясь разжечь огонь, уничтожила их все до единой. Комната наполнилась запахом серы, а несчастная твердила без остановки, словно в бреду:

— Мы что… больше не увидим огонь? Не будет огня, никогда… никогда?

Они не различали друг друга уже давно, все поглотила ночь. Старик привлек к себе Сабину, по-отечески обнял Жоржа, и прошептал, с трудом шевеля языком:

— Бедная моя малышка! Мой дорогой Жорж! Вот она последняя ночь человечества! А мы могли бы… Я вас так нежно любил… никогда больше…

Как сквозь туман доносились до них его слова. Холод становился нестерпимым.

— Прощайте! — сказал он, наконец. — Океан вечности поглотит…

Профессор умолк. Теперь в лаборатории слышалось только дыхание: тихо стонала Катрин, посапывали дети. Мейраль сделал над собой усилие и, приподнявшись на локте, облокотился на подушку.

Его будто бы охватил странный сон, сон наяву, сон всего человечества, сон веков, тысячелетий. На поверхности огромной черной планеты в кромешной тьме ему явились призраки его детства: родительское поместье, луга, речка и мама. Ему хотелось дотянуться до нее рукой, обнять. Но конечности его онемели, он не мог пошевельнуть даже пальцем.

Несмотря на две шубы и одеяло, его до самого нутра пронизывал острый холод, ног он совсем не чувствовал «… миллиарды моих собратьев доживают последние часы на Земле!» — думал Жорж. Он прислушался к тихому дыханию Сабины, сердце его сжалось, возможно, в последний раз. Вскоре дрожь прекратилась. Снизу вверх по всему телу разливалось блаженное тепло. Плечи его обмякли, он уронил голову на подушку и застыл.



VI
Рассвет

Слабый солнечный свет медного оттенка пробивался сквозь шторы восточного окна. Мейраль открыл глаза, и, не оправившись сразу от долгого сна, пролежал без движенья несколько минут. Затем понемногу мысли его прояснились, и он вспомнил тот жуткий кошмар, который пришлось вытерпеть накануне. Молодой человек все еще не мог пошевелиться, у него появилось странное чувство, что ему ампутировали конечности. Наконец, с трудом повернув шею, он огляделся и осторожно, чтобы не потревожить спящих, поднялся с постели. Но, почувствовав резкое головокружение и тошноту, присел на пол и стал прислушиваться. В полной тишине дыхания совсем не было слышно.

— Они умерли! — в страхе прошептал Мейраль.

На четвереньках он подполз к ближайшему матрасу и нащупал под грудой тряпья жесткую седую шевелюру профессора. Грудь Жоржа стеснила смертельная тоска. Появилась мысль вернуться на свое ложе и дождаться конца, не предпринимая больше никаких попыток, чтобы выжить. Но какая-то неведомая сила остановила его, и он, в последней надежде, дотронулся до щеки учителя. Лицо было холодным. Никаких признаков жизни, ни единого вздоха! Жорж вновь попробовал встать. Как привидение, поплелся он к другим матрасам. Лица остальных были так же холодны, тела лежали неподвижно, грудь не вздымалась ни у кого.

— Бог мой, какое горе! Горе! — вырвался у него стон. Жорж склонился к Сабине, и слезы потекли по его щекам.

Немой протест закипал в нем. Он не мог больше мириться с тем, что усилия стольких веков эволюции готовы кануть в небытие. Но он не разразился рыданиями: для этого его скорбь была слишком глубокой, даже сакральной. Напротив, в душе родился трепет перед величием, грандиозностью катастрофы. Принесенные в жертву людские жизни стоят не больше, чем судьба улья или муравейника в нескончаемом круговороте, взаимопроникновении энергий… и, в конце концов, чем было существование долгих веков человеческой истории, если не бесконечной чередой войн и междоусобиц, и кем был сам человек, если не чудовищем, пожирающим себе подобных, убивающим и порабощающим своих собратьев? Так с какой стати тогда концу быть гармоничным?

— Ах, нет же, нет! — спорил с собой Мейраль. — Какая к черту гармония… это несправедливо, так не должно быть!

Мысли опять начинали путаться в голове. Вновь наступал приступ отупения. Он чувствовал себя глубоко несчастным. И на глазах превращался в ничтожное всхлипывающее существо, в мелкую сошку, пришибленную огромной неведомой силой, как насекомое холодом первых осенних дней.

Он стал терять координацию, в глазах померкло, тошнота вновь подступила к горлу. Мейраль сообразил, что потеряет сознание, если сию секунду не доберется до кровати. Кое-как он дополз и вновь спрятался в одеяла.

Рассвело. Настал новый день, похожий, скорее, на полярную ночь, когда северная заря сразу же тонет в тяжелых свинцовых тучах. Стояла мертвая тишина и за окнами, и в лаборатории — во всем городе. И на этот раз первым очнулся Мейраль и тут же обратил взор к неподвижным очертаниям дорогих ему людей:

— Я один!.. Совсем один!

Его охватила жуткая паника. Ни одно впечатление невозможно было задержать в памяти, в мозгу безостановочно вертелись разные мысли, проносясь мимо, словно смытые речным потоком. Молодой человек поднялся, одержимый единственным оставшимся еще ощущением — зверским чувством голода… Тупое животное чувство привело его прямиком на кухню, где он с жадностью проглотил несколько бисквитов и подкрепился шоколадом. Еда была отвратительной, лишенной всякого вкуса, но принесла ему пользу, немного прояснив голову, укрепив тело и наделив оптимизмом душу.

— До конца! — заявил он сам себе. — Нужно, чтобы желания не покидали тебя до самого смертного часа!

В лаборатории боль снова вернулась и сжала сердце в тиски. Он боялся приблизиться к своим товарищам, боялся наклониться, боялся прислушаться. Ему так не хотелось, лишать себя последней надежды и, чтобы потянуть время и хоть не надолго отсрочить страшный вывод, он направился к рабочему столу.

Термометр показывал семь градусов ниже нуля.

— Это на двадцать три градуса ниже нормы! — машинально пробормотал Мейраль.

Он проверил и солнечный спектр. Никаких изменений. Сердце его колотилось: зона желтого оставалась на месте с едва уловимыми нарушениями свечения.

— Если бы процесс продолжался в том же ритме, — рассуждал он, — желтый должен был бы уже исчезнуть. Вероятно…

Он не верил своим глазам, вглядываясь все пристальней, исследуя зону еще и еще раз: это помогало ему лучше формулировать свои мысли.

— Вполне возможно, что желтый был затронут значительно глубже других цветов, и это спасло положение. Что бы то ни было, но скоро должна наступить обратная реакция, как я и предсказывал.

Жорж без конца твердил: «Обратная реакция! Обратная реакция!», — молитвенно складывая руки. Наконец он ощутил прилив смелости и решился наконец подойти к друзьям. Сначала он склонился над крошкой Робером. Лицо мальчика оставалось холодным, дыхания не было слышно. Мейраль откинул одеяло, в надежде определить бьется ли сердце. Но и тут его постигла неудача. Ледяное тельце малыша неподвижно лежало на постели, и все же это не была окоченелость мертвого тела. Состояние остальных — Лангра, Сабины, маленькой Марты, горничных — было аналогичным.

— Это не трупное окоченение! — воскликнул Жорж.

Чтобы окончательно утвердиться в своих предположениях, он измерил температуру у самого пожилого и самого маленького из своих пациентов. Она стабильно держалась на отметке в двадцать градусов.

— Они живы!.. Конечно, ниточка, связывающая их с жизнью слишком непрочная… тонкая… Но они живы!

Однако охватившие Мейраля радостные эмоции скоро улетучились. Молодой человек испугался, что новый приступ оцепенения овладеет им, и он не сможет вовремя прийти им на помощь. Тогда они останутся одни в критическом состоянии, и последствия могут быть самые страшные. Но прошло четверть часа, а его самочувствие не изменилось. Движения были слегка замедлены, но возбуждение исчезло. Потихоньку вернулись прежние ощущения, мысли в голове прояснились. Он принял все возможные меры и даже воспользовался полярископом — для чего пришлось снова устанавливать собранную накануне аппаратуру — чтобы убедиться в точности прохождения реакций и избежать случайного результата при вычислении математических уравнений.

В десять часов утра на термометре было уже девять градусов ниже нуля: на два градуса меньше, чем при его пробуждении. Однако никаких изменений в состоянии больных не наблюдалось. Симптомы напоминали, с одной стороны — поведение впавших в зимнюю спячку животных, а с другой — глубокий летаргический сон. Но опасность не исчезла: люди не могли самостоятельно бороться с холодом. То, что Мейраль старательно обвернул их головы платками и теплыми полотенцами и нагромоздил на них свои собственные одеяла, мало чем спасало положение. Больной организм должен был сам начать борьбу за выживание, только в этом случае счастливый исход был обеспечен. В одиннадцать Мейраль снова проверил состояние спектра, и радости его не было предела: зеленый цвет начал возвращаться! Обратная реакция началась.

— И все же, все же, — бормотал он в слезах, — …я верил, что мы выживем!

В эту минуту он думал не о себе, а о спасении жизни, всей жизни на Земле. Он усилием воли отгонял от себя не дававшие покоя мысли: «А вдруг это только очередной скачок энергии? А что, если его близкие не очнутся?» В полдень температура упала до десяти градусов. Мейраль, кутаясь в тяжелые шубы, едва переносил жуткий холод, но, несмотря на все это, зона зеленого продолжала расширяться. Вновь страшно захотелось есть. Он спустился на кухню и перекусил тем, что осталось после завтрака. Подкрепившись, Жорж устроился в большом профессорском кресле, подогнув под себя ноги и накрывшись с головой пледом из гагачьего пуха, и опять задремал. Организм восстанавливался с трудом: молодой человек проспал так до вечера. Пробило шесть часов, а холод по — прежнему пронизывал до костей, и у неподвижно лежащих людей не наблюдалось никаких признаков выздоровления. Дыхание их по-прежнему оставалось неуловимым для человеческого уха, на бледных лицах не дрогнул ни один мускул. Они больше походили на мертвецов, чем на живых.

— Если бы мне удалось разжечь огонь! — подумал Мейраль.

На всякий случай он попытался, но спички не поддавались. Как химические, так и электрические процессы все еще были невозможны. Тем временем спектр постепенно обретал голубые лучи, а магнитная стрелка компаса, до тех пор зависшая в неподвижности, начала медленно сдвигаться в сторону северо — запада, то есть на пятнадцать градусов приблизилась к своему прежнему настоящему положению. Этот, казалось, незначительный факт доставил Жоржу немалую радость: ослабление магнитного поля Земли было одной из проблем, особенно сильно его беспокоивших.

— Ничего… значит, скоро появится и электричество, — успокаивал себя Мейраль, накручивая ручку аппарата, чтобы добиться вспышки.

Между тем Жоржа все больше тревожило то, что он не сумеет «оживить» собратьев по несчастью. А поскольку отчаяние всегда принимает форму, сообразную обстоятельствам, его огорчало теперь, что жизнь возрождается, бесценный свет вновь обретает свою живительную силу, а его дорогой учитель и Сабина не могут присутствовать при этом чудесном воскрешении. Он уже неоднократно пытался с помощью растираний и массажа привести в чувство детей, чей внешний облик внушал ему больше надежды на счастливый исход. Но у него ничего не выходило. На этот раз солнце очень быстро исчезло за крышами домов, и наступила полная темнота. Огня Мейраль так и не получил, а луна появилась лишь в два часа ночи. Однако, будучи по — настоящему увлеченным человеком, он все это время ни на минуту не прекращал эксперимента. И действительно, электрическое напряжение росло по мере того, как он, не останавливаясь, крутил ручку прибора. — Огонь… как же нужен огонь! — причитал Жорж. — Эта ночь будет холоднее предыдущей, а они так ослабли… совершенно ни на что не реагируют. Ну же, давай! Высекайся! Наконец, появились первые искорки и вслед за тем яркая вспышка. Тогда невероятная идея взбрела ему на ум: подсоединив электроды к головке маленькой Марты, он направил туда положительные импульсы, а к ноге девочки поступал ток от отрицательного полюса. Получилось что-то вроде электрошока, но нужного результата не последовало. Жорж осторожно повторил опыт, и вскоре реснички у нее дрогнули, губы приоткрылись, чтобы сделать глоток воздуха: Марта дышала! Эксперимент окончательно развеял его сомнения, доказав, что девочка жива. Теперь усталый и довольный Мейраль и не думал бороться со сном, он наперед знал все фазы обратного процесса — в наблюдении они не нуждались. На следующий день молодой человек проснулся в прекрасном самочувствии. Солнечный свет, наполнявший лабораторию, почти не отличался от ярких весенних лучей прошлой жизни, той, что была до планетарной катастрофы. Какая огромная разница между этим светом и желтым гнетущим свечением последних дней! Едва оказавшись на ногах, Жорж сразу же бросился к аппаратуре и даже присвистнул от радости, как в дни своего детства: голубая зона полностью восстановилась.

— Обратный процесс протекает гораздо быстрее! — подумал он, потирая ладони. — Если и дальше все так пойдет, уже к полудню мы получим синий.

Первоначальный порыв его был столь стремителен, что он лишь спустя несколько минут вспомнил об опасности, нависшей над жизнями его близких. При виде распростертых на матрасах неподвижных тел у него вновь сжалось сердце. Он с душевным трепетом приблизился к учителю. Старик лежал все в той же позе, что и накануне вечером, но, присмотревшись, Жорж обнаружил серьезные изменения: вернулось дыхание, прощупывался слабый пульс, четко слышались удары сердца. То же самое можно было сказать о Сабине, детях, служанках, хотя оставались все признаки глубокого летаргического сна.

— Спасены!.. Они спасены! — твердил про себя счастливый Мейраль, и сердце его готово было выпрыгнуть из груди от счастья.

При этом будить их он не торопился. Убежденный в том, что в подобных обстоятельствах необходимо положиться на саму природу, он решил подождать еще, по меньшей мере, часа два. А пока он опять подкрепил свои силы парочкой черствых бисквитов и остатками шоколада недельной давности. Вкус пищи, однако, изменился в лучшую сторону, теперь он не походил больше на вчерашнюю массу, пресную и тягучую как резина.

— Это лучшая еда в моей жизни! — подумал Мейраль, с неприязнью вспомнив о том, что пришлось ему проглотить накануне. Определенно, засохший хлеб — самое аппетитное лакомство в мире, а аромат шоколада — просто бесподобен: он лучше запаха роз, сирени и скошенной травы вместе взятых!

В одиннадцать часов он вновь проверил у всех пульс. Убедившись, что тот пришел в норму, он прослушал легкие: спящие дышали полной грудью. Бесспорно, состояние продолжало улучшаться, температура поднималась. Более того, Жоржу удалось, наконец, разжечь огонь — священный, спасительный огонь! Какое это было наслаждение смотреть, как языки пламени медленно ползут вверх по поленьям, приятно потрескивающим в камине, и комната наполняется таким долгожданным божественным теплом. Мейраль прохаживался вдоль тюфяков взад и вперед, всматриваясь в лица, поочередно притрагиваясь к запястьям, чтобы ощутить пульсацию крови. Мало помалу мертвенная бледность сходила, появлялся легкий румянец вначале на щеках, как диатез, растекаясь затем по всему лицу. Посиневшие губы розовели, впавшие веки подрагивали. Первой пошевелилась маленькая Марта: правой рукой она скинула тяжелые одеяла, ставшие слишком жарким укрытием. Затем сделала глубокий вдох и открыла глаза.

— Марта! — весело воскликнул Мейраль.

— Мне жарко! — сказала девочка.

Заспанные глазки малютки, доверчиво моргая, смотрели на Жоржа.

— Мама! — позвала она.

Сабина вздрогнула, и смутная полусонная улыбка показалась на ее порозовевшем лице. Огромные синие глаза ее распахнулись, как прекрасные цветы после дождя. Это был самый чудесный момент воскрешения к жизни. Сердце Мейраля переполняла нежность.

— Я спала? — задала она вопрос, удивленно оглядев мистическую обстановку лаборатории.

— Вы все спали! — ответил Жорж.

Вдруг она ахнула и, вспомнив о катастрофе, в испуге скривила губы.

— Мы умрем, мы все умрем?

— Нет, мы будем жить! Долго и счастливо.

Она поднялась на постели и увидела дочку, повернувшую к ней свое милое разрумянившееся личико.

— Значит, мы спасены?

— Скорее, можно сказать, — воскресли! Созидательный свет победил тьму… Взгляните на солнце, Сабина. Еще немного и оно опять станет тем прежним солнцем, солнцем нашего детства.

Сабина повернулась и увидела яркий квадрат окна, острую иглу соборного шпиля и небо, обретшее свой истинный цвет.

— Жизнь!.. — вздохнула она, и слезы заблестели на ее длинных ресницах.

Тут она густо покраснела, заметив, что Мейраль так близко и пристально смотрит ей в лицо. Он опустил глаза и отвернулся. Тогда Сабина, вспомнив, что ложилась одетой, откинула теплые покрывала, сберегавшие ее жизнь, и оказалась в темном костюме, надетом в знак траура по погибшему мужу. Увидев, что она с беспокойством смотрит на отца и сына, Мейраль произнес:

— Дайте им пробудиться самим, так будет лучше!

Женщина растерянно кивнула головой в знак согласия, взяла на руки Марту и подошла к окну. Жорж с восхищением смотрел на ее стройный силуэт. Солнечные лучи золотили ее распущенные локоны, которые так непринужденно накручивала на пальчик маленькая Марта. Вдали зеленели верхушки каштанов, густо разросшихся в Люксембургском парке. Это был сад их юности, где они часто гуляли все вместе, где Мейраль репетировал свою дипломную речь, обсуждал с профессором свои научные разработки, украдкой поглядывая на Сабину.

— Где я? — спросил знакомый серьезный голос. Лангр просыпался. Неясные как туман мысли роились в его голове, старик пытался сориентироваться, но приходил в себя очень медленно: такое глубокое для его лет потрясение давало о себе знать.

— Что это?.. Лаборатория?.. Сабина, где Сабина? А… это вы Жорж…

Он тяжело вздохнул, в голове прояснялось:

— Это последний день?

— Это новая жизнь! — подбодрил его Жорж.

— Новая жизнь? Это значит, что свет…

— Именно, свет победил!

Глаза старика радостно заблестели под кустистыми седыми бровями. Он, словно юноша, вскочил со своих матрасов и схватил Мейраля за плечи, испытующе глядя ему в лицо.

— Не подавай мне ложной надежды, сынок! — недоверчиво произнес ученый. — Зеленые лучи вернулись?

— И зеленые, и голубые, и даже синие! Не волнуйтесь так, успокойтесь…

— Солнце! Солнышко! — ласково повторяла Сабина.

В это время друг за другом проснулись ничего не понимающие многострадальные служанки и Робер. Лангр посмотрел на струящийся из окна яркий дневной свет:

— Когда оно встало?

— Вот уже тридцать шесть часов как… — подшутил над ним Мейраль.

— Так что, мы значит спали…

— Почти двое суток!

— А ты! — с завистью и обидой проворчал профессор. — Ты, значит, присутствовал при воскрешении? Ты видел нарождение нового мира! Почему ты не растолкал меня как следует?

— Это было невозможно.

Лангр погрустнел и затих. В эти мгновения он испытывал самое горькое разочарование, какое только могло случиться с ученым. Он страшно завидовал. Потом ликование взяло верх над завистью. По старческим венам разлилось сладостное тепло наивной надежды: на обновленной земле настанут счастливые дни справедливости, а несправедливость исчезнет навсегда!

— Подъем! — воскликнул он. — Нельзя бездарно терять ни одной из этих прекрасных минут…

И ученый набросился на свои приборы, как волк кидается на свою жертву. Он жадно пробежал глазами пометки Мейраля и, забыв обо всем, с дрожащими в предвкушении великих открытий руками взялся за работу.

Ах, — вздыхал он время от времени, — это слишком величественно… это слишком прекрасно.

Тем временем Катрин принесла горячий шоколад, и они позавтракали прямо в лаборатории, получив от этой скудной еды ни с чем несравнимое удовольствие.

— Ну что, не пора ли нам пополнить рацион? — улыбаясь, кричал профессор.

— У нас нет только мяса, — ответил Жорж, — зато навалом муки, сахара, кофе, шоколада… Наше бедное население изрядно поредело за это время, а запасы так и остались почти нетронутыми.

Тень промелькнула на блаженном лице почтенного старца. Сабина тут же вспомнила о теле несчастного мужа, распростертом на полу в соседнем кабинете.

— Сотни тысяч наших собратьев, которых мы потеряли за минувшее время, должно быть уже покоятся в земле! — произнес Лангр дрогнувшим голосом.

Через несколько часов на улице возобновилась привычная возня: слышались голоса людей, крики, шум машин, лай собак… Внезапно раздался громкий удар колокола… затем, после короткого перерыва, полилась звенящая светлая музыка: с колокольни собора Сен-Жак во всю мочь воспевали воскрешение рода человеческого.




ЧАСТЬ ВТОРАЯ


I
Возвращение к жизни

На другой день появились фиолетовые лучи, и состояние спектра полностью пришло в норму. Человечество вновь зажило своей обычной размеренной жизнью. В очагах, как прежде в кострах на лесных опушках и в хижинах диких народов, горел огонь. Машины опять наводнили города, электровозы ходили по железным дорогам, возобновились морские и воздушные перевозки, заработали телефонные и телеграфные службы, радиостанции вновь ободряли людей, укрепляя их душевные силы и упрочивая связь с миром.

Начали оценивать масштаб ущерба, нанесенного катастрофой. Оказалось, что треть всего населения планеты погибла, потеряна также четвертая часть домашнего скота, а сотни редких видов хищных и травоядных животных в последних оставшихся на Земле девственных лесах были навсегда утрачены для истории. Самые крупные потери среди людей белой расы наблюдались в Германии, Великобритании и Соединенных Штатах. Германское население сократилось от прежних семидесяти пяти миллионов человек до сорока шести, в Штатах осталось не более шестидесяти пяти миллионов, и тридцать девять в Соединенном королевстве. В Италии, чуть менее истерзанной постигшим мир бедствием, после неизвестной болезни выжило всего тридцать миллионов душ, в России — девяносто, в Испании — пятнадцать, а во Франции — тридцать четыре. При этом именно в Париже и вдоль всего средиземноморского побережья обнаружились наиболее массовые потери: из четырех миллионов жителей в Париже вымерло полтора миллиона, Марсель лишился половины своих граждан, а численность горожан Ниццы сократилась на две трети. В течение нескольких дней утрата казалась невосполнимой. Но вскоре немногие, кто пережил эти беды, все чаще стали думать о будущем, забывая постепенно о слезах и трауре. Скорбели лишь матери да отцы погибших, остальные сохраняли, как правило, безразличие или же открыто радовались своему счастью. Многочисленные наследства, вдруг свалившиеся людям на головы, превратили страшную драму в праздник для миллионов преемников. Города пострадали больше деревень, но здесь удивительным образом оказались решены социальные проблемы и, прежде всего, вопрос трудоустройства: работы, пусть временной, теперь хватало всем, повысили жалование служащим, а казна обогатилась до такой степени, что в пору было понижать налоги. У многих появилась теперь возможность проявить милосердие и помочь страждущим.

Причина природного катаклизма так и осталась невыясненной, хотя различные предположения и догадки росли, как на дрожжах. Большинство склонялось к версии, что это был мощнейший прилив энергии, похожий на морские приливы, гигантский энергетический поток, долетевший до нас откуда-то из межзвездных глубин и охвативший не только Землю, но, возможно, и Марс, и Венеру, и Меркурий, и само Солнце. Природа этого явления не поддавалась никакому объяснению, не подпадая ни под одну из известных доселе теорий в астрофизике. Невозможно было понять, отчего этому загадочному потоку сопутствовало ослабление и даже полное уничтожение большинства знакомых человечеству видов энергии. В связи с этим некоторые мыслители выдвигали противоположную гипотезу. Согласно их версии, это был не прилив энергии, а некий эфирный вихрь, ураган, нуждавшийся в постоянной подпитке посторонней энергией, который вследствие этого огромными дозами поглощал дневной свет, электричество и энергию органического происхождения, в частности, человеческие калории. В общем, по теории одних, следовало говорить о временном вторжении некой враждебной силы, а согласно другим, о насильственном захвате.

Гипотезе последних противоречил факт слишком быстрого восстановления земной энергии: вслед за смертельным холодом последних дней вновь настали жаркие летние деньки, восстановилась нормальная температура воздуха, увеличился земной магнетизм. При этом химические реакции стали протекать гораздо быстрее, что в ряде случаев могло привести к серьезным происшествиям и требовало умножения мер предосторожности на заводах и в лабораториях. Все это выглядело, как новое накопление энергии, как сбережение жизненной силы.

Большинство выживших в катастрофе игнорировало подобные научные дискуссии: чудесное обновление жизни опьянило их души. Простые земные радости возобладали над людскими пороками и слабостями, уничтожив ненависть, ревность и месть, омрачавшие существование человека на земле.

Лангр, Сабина и Мейраль вместе со всеми наслаждались этим счастьем. Они укрылись в деревне, сняв на время небольшое поместье, окруженное густыми лесами, озерами и плодородными пашнями, построенное по собственному проекту одного полковника в отставке, прославившегося своей преданной службой в Африке. Мрачноватый приземистый домик, окруженный фруктовыми садами и огородом, снаружи производил впечатление крепости или бункера, но оказался на удивление просторным и комфортабельным внутри. Поместье давно уже перешло к дочери полковника — глуповатой старой деве, с детства питавшей неприязнь к дому и еще больше невзлюбившей его после смерти отца. Однако, не решившись его продать, она сдавала его теперь ради куска хлеба.

Полковник собрал прекрасную библиотеку редчайших книг и рукописей прошлых веков, выкупая их в соседних поместьях за огромные деньги, к тому же, обставил дом старинной мебелью и украсил картинами. Свет проникал в помещение через множество длинных и узких окон, напоминавших бойницы, за которыми открывалась типичная для французской глубинки картина, с заливными лугами, густыми рощами, виноградниками и пастбищами. А под окнами, в саду, среди буков, лип и платанов били два небольших позолоченных фонтана, и журчание воды слышалось в самых отдаленных комнатах дома. Это было идеальное место для строительства Новой жизни.

Лангр перетащил в новый дом все свои лабораторные приборы и химические реактивы в надежде найти когда-нибудь объяснение трагическим событиям, опустошившим планету. Время от времени они с Мейралем проводили опыты, но скорее ради развлечения, чем ради конкретных результатов. Оба черпали свои силы, подпитываясь энергией из того же источника, что Сабина, дети, домашняя прислуга, все население окрестных деревень и даже доставшиеся им вместе с домом живность. Казалось, все люди на Земле ощущают прилив счастья и душевной бодрости за счет мистического прироста энергии, зафиксированного в период катастрофы: даже больные испытывали беспричинную радость и благодушие, сглаживавшие их страдания и отодвигавшие печальный конец.

Они часто катались по озеру в лодке, наблюдая, как ловко гребет крепкий мускулистый детина из соседней деревни, подолгу вглядываясь в пустынные берега, заросшие тростником и ивами, и каждый, как в детстве, представлял себя Робинзоном. То и дело в воде сверкала чешуей спина какой-нибудь рыбешки. После завершения бедствий рыба в озере появилась в огромных количествах. Расплодились вороны — выкормыши несчастий — и стаями носились по полям с громким воинственным карканьем. Бурно развивалась растительность. Мейраль устал сдерживать свои чувства к Сабине и, поддавшись порыву, пустил все на самотек. Любовь заправляла теперь всеми его словами и поступками, царила в его мечтах. Сабина же, прожив долгое время в неудачном браке, в окружении враждебных ей людей, утратила данную ей от природы интуицию и разучилась слушать свое сердце. Она едва только вступила в пору расцвета своей красоты и очарования.

Катаясь на лодке или гуляя по дорожкам сада, Жорж чувствовал всей душой, что они — и его друзья, и прислуга — образуют настоящую дружную семью, странным образом сплоченную общими воспоминаниями о перенесенных испытаниях и еще некой непостижимой связью, которая укрепляется день ото дня, с каждым мгновением, проведенным вместе. Членом семьи стал и большой черный пес, из жалости подобранный профессором во время ярмарки в Сансе. Он очень скучал и скулил всякий раз, как его забывали дома, и его радостного лая всегда не хватало как взрослым, так и детям во время прогулок. В такие моменты все чувствовали себя неуютно, некомфортно, отсутствие кого-либо из их дружной компании даже доставляло своего рода страдание; казалось, что единый организм вдруг лишался какой-нибудь жизненно важной части. Старый садовник, доставшийся им вместе с домом, тоже испытывал непреодолимую потребность быть ближе к семье. Он жил вместе с внуком — проворным шустрым мальчуганом лет двенадцати — в небольшой хижине в глубине сада, но почти всегда находился рядом, получая огромное удовольствие от общения с ними. Даже местные овцы и ослик, казалось, питали ту же склонность.

Так в повседневных сельских заботах пролетел почти месяц. Прошел день летнего солнцестояния, и наступило время долгих летних сумерек, когда вечерами можно было сидеть на веранде за круглым столом, пить ароматный чай, настоенный на травах, и наслаждаться перламутровым закатом. Жара была такой сильной, что намного превышала температуру самых знойных летних дней за последние сто лет. Однако, никто не страдал от этого, напротив, кровь закипала в венах, а люди и животные испытывали странное ощущение и с радостью гуляли по пышущим испарениями лугам и по раскаленным на солнце дорожкам. Странное дело: ни трава, ни листья, ни цветы не выгорали, бурная растительность превращалась в проблему, мешая проезду повозок и сельскохозяйственной техники. К тому же, каждый день на несколько часов разражались грозы, и потоки дождя, низвергавшиеся с небес на землю, напоминали бурные тропические ливни.

— Это необычно, — сказал однажды утром профессор, — страшный зной терзает нас целый месяц, и грозы не дают выходить из дома, однако, наперекор всему, все на земле, что ползает, ходит или летает, испытывает странное ликование перед жизнью. Не кажется ли вам, что мы пока не выбрались из беды?

Старик хмурил брови с особым нетерпением, присущим ему в тех случаях, когда речь заходила о научной работе.

— Нет, видно от судьбы мне не уйти! — твердил он. — Даже в дни моей беспечной юности я не знал подобного счастья!.. И нам придется заплатить за это, я это чувствую!

— Но мы уже заплатили и, по-моему, этого хватило с лишком, — возразил Мейраль.

— Однако, заметьте, простое желание быть вместе превратилось в каждодневную насущную необходимость и для нас, и для всех жителей деревни… Взгляните!

В этот момент к ним присоединились дети и Сезарина. Из дома вышла Катрин и быстрым шагом тоже направилась к группе, собака, совершая длинные скачки, догнала их на окраине сада, овцы, едва поспевая, неслись за ними с громким блеянием, а осел, запертый в хлеву, жалобно и призывно кричал. Отовсюду сбегались куры, клевавшие что-то поблизости и внезапно заслышавшие их компанию, над головами весело порхали воробьи, ласточки, дрозды, в траве поблескивали глаза садовой жабы. Вокруг скакало такое множество лягушек, что приходилось ступать очень медленно, чтобы не раздавить беспокойных земноводных…

— Разве я ошибаюсь? — переспросил старик.

— Ах, это действительно так, — заметила Сабина, — но ведь нам так хорошо вместе!

— Смотрите, мы опять повернули к дому — к наиболее предпочтительному и уютному для всех месту. Самое удивительное для меня во всей этой истории то, что дело не в стадном инстинкте, бессознательном подчинении любой толпе, большинству… Нас влечет лишь к собственной группе, и хорошо нам именно с этими людьми, точно так, по всей видимости, считают и жители окрестных деревень. Вчера, когда мне вздумалось пройтись по берегу озера, я ощутил жуткую тоску. Это было очень сильное и даже болезненное чувство.

— Нас всех так беспокоило ваше отсутствие, словно вы находились в длительном отъезде, — сказал Мейраль.

— Боже мой, да освободите же, наконец, несчастного осла! — не выдержала Сабина.

Садовник, казалось, только и ждал этого приказа. Он тотчас же бросился открывать дверь конюшни: благодарный ослик во всю прыть ринулся из своего стойла и вскоре уже крутился у их ног.

— В самом деле, странная штука! — задумчиво произнес Лангр. — Теперь я твердо уверен, что катастрофа не завершилась. Более того, возможно даже, что это крупнейшее явление межгалактического масштаба.

— Неужели ты полагаешь, что снова повторится весь этот ужас? — испугалась Сабина.

— Тысяча шансов против одного, что энергетический поток больше никогда не захлестнет нашу планету. Но, похоже, существует некий осадок уже отхлынувшей энергии, и до тех пор, пока он полностью не развеется в воздухе либо не поглотится живыми существами, мы должны быть готовы к любым, самым непредвиденным последствиям… вроде тех, свидетелями которых сейчас являемся!

— Но это же здорово!

— Безусловно, если все дальнейшие проявления этой таинственной силы окажутся в таком же духе. Но я боюсь, что «она» более изобретательна!

— Не говорите так! — воскликнул Жорж. — Давайте лучше спокойно наслаждаться каждой секундой столь желанной для нас близости.

Профессор ничего не ответил. Его тревожное выступление не принесло желанных плодов: авторитет ученого уступил место необъяснимому опьянению счастьем.

В садах и в поле урожай выдался превосходный. Под воздействием сильной солнечной радиации фрукты достигли неслыханных размеров. Пшеничные поля высотой с человеческий рост больше напоминали заросли сахарного тростника, плотная и сочная листва деревьев и кустарников походила на растительность влажных тропических лесов. Хлебные амбары и погреба ломились от изобилия. Однако подозрительность так и не поселилась в сердцах людей…

Однажды утром Лангр и Мейраль сделали два удивительных открытия. Профессор констатировал повторное расширение полосы свечения фиолетовых лучей, тогда как его ученик зафиксировал на изобретенном собственными руками детекторе рост интенсивности электромагнитного излучения.

— Это объясняет и наше состояние, и бурное развитие растений! Кто бы мог такое предвидеть? — вздыхал Мейраль.

— И, тем не менее, это не раскрывает нам сути явления. Среди множества наблюдений, сделанных нами в период катастрофы и после нее, я вижу лишь одно, способное внести долю ясности в наши предположения…

— Я понял! — догадался Жорж. — Все дело в том, что оранжевые и красные лучи оказались самыми стойкими, и за счет этого интенсивность их возросла в несколько раз. А мы сейчас расхлебываем последствия!

— Я даже нахожу нечто закономерное в теперешнем выбросе энергии. Гибельное для всего живого разрушение света не было последним постигшим нас горем. Здесь все предрешено заранее. Враждебная энергетическая субстанция пыталась впитать в себя все магнитное напряжение Земли и Солнца, а результатом противостояния стало высвобождение лишней потенциальной энергии. Вот в чем разгадка! — не унимался старик. — Излишки напряжения сопровождаются, к сожалению, различными аномалиями, поэтому у нас нет больше необычной рефракции, как в начале катастрофы.

Все последующие дни были самыми прекрасными, какие только приходилось проживать человечеству. Обильное цветение трав и деревьев переполняло Землю от края и до края: повсюду растения переживали вторую весну. Воздух благоухал, божественно пели птицы. Природа вновь обретала свою первозданную девственность: луга превращались в саванны, рощи в густые леса.

Один из вечеров выдался особенно прекрасным. Это происходило в разгар самой сильной за последнее время жары. После обеда семья собралась на террасе попить чаю после ужина. Садовник отдыхал в тени ракитника, слушая беспокойное щебетание ласточек, его внук играл с собакой возле фонтана. Неподалеку на маленькой полянке паслись несколько овец и ослик.

Мейраль в этот вечер сидел рядом с Сабиной и предавался мечтам. Белое платье молодой женщины, собранные в тугой пучок волосы, сияние голубых глаз, бледная кожа, позолоченная лучами заходящего солнца способствовали его радостным размышлениям.

В то же время его не оставляла странная связь с остальными членами их большой компании, мешая забыться, напоминая о том, что за ним наблюдают.

— Я ведь так и не был счастлив в жизни! — прошептал Лангр. — И мне бы очень хотелось, дети мои, чтобы у вас все сложилось иначе…

— Именно сейчас, в эти мгновенья, когда вокруг любимые лица, я ощущаю себя самым счастливым человеком на свете, — восторженно перебил его Жорж. — В такие сказочные вечера просто обязаны сбываться желания!

И, смутившись, он украдкой посмотрел на Сабину.



II
Живые отметины

Это случилось утром. Во время туалета Сабина обнаружила на своей груди и руках непонятные буроватые пятнышки разного размера. Они были совсем блеклые, едва различимые, с кривыми контурами. Пытаясь определить, в чем дело, женщина рассматривала их скорее с удивлением, чем с чувством страха: пятна отдаленно напоминали заживающие кровоподтеки. За этим занятием ее и застала Сезарина, появившаяся вместе с Мартой и Робером. Она привела детей поцеловать маму:

— Взгляните, мадам, со мной что-то происходит, — и, закатав рукава блузки, девушка продемонстрировала руки с аналогичным дефектом на коже.

В испуге Сабина бросилась осматривать детей: пятна оказались гораздо ярче, чем у взрослых, и распространялись по всему телу, густыми россыпями скапливаясь на животе в районе пупка. Гувернантка расстегнула корсаж, и перед их взором предстала все та же неприятная картина: уродливые темные отметины покрывали плечи и грудь Сезарины, при том еще, что кожа у нее была более загорелой и намного грубее, чем у госпожи.

— Дети не жаловались на недомогание? — спросила мать.

— Нет, сударыня.

— А как вы себя чувствуете?

— Прекрасно, мадам.

— Вот что удивительно! — воскликнула Сабина. Внезапная болезнь взволновала молодую женщину, хотя блаженное состояние, ни на минуту не покидавшее ее, продолжало действовать как наркотик, усыпляя бдительность и заглушая чувство тревоги.

— Надо проконсультироваться с отцом, — сказала она себе и, накинув легкий пеньюар, поднялась с детьми к нему в комнату.

Как большинство пожилых людей, Лангр был ранней пташкой, и уже несколько часов сидел в лаборатории, проводя опыты и время от времени делая заметки в толстой тетради. Он очень обрадовался, увидев дочь у себя в столь ранний час. Но внимательно изучив пятна на детской кожице, сразу же изменился в лице.

— Мне еще не приходилось видеть ничего подобного! — серьезно сказал он. — И ты утверждаешь, что у тебя…

Сабина приподняла развевающиеся рукава пеньюара. На кистях и запястьях отметин было совсем немного, однако они множились ближе к локтям. При касании кожа оставалась гладкой и упругой, боли не чувствовалось. С виду они производили впечатление целостной структуры, но при более глубоком исследовании внутри пятна можно было разглядеть какой-то рисунок, различить точки, бугорки и бороздки разного размера. Лангр, вооружившись лупой, определил, что отметины представляют своими контурами на редкость правильные геометрические фигуры: круги, треугольники, квадраты и конусы. Присмотревшись повнимательней, становилось ясно, что внутри все детали тоже были правильной формы: точки превратились в эллипсы, бороздки пролегали параллельно друг другу, и среди всего этого были рассыпаны похожие на звездочки крошечные бледные крапинки. Все это выглядело очень забавно и не вызывало бы никаких опасений, если бы не красовалось на человеческом теле.

— Я был медиком… но такого не видел! — заявил Лангр.

В течение нескольких минут он растирал спину маленькому Роберу, который из-за возраста всегда страдал больше других. Для удобства профессор засучил рукава рубашки, но ничего на себе не заметил: у него было слишком плохое зрение. Однако дочь сразу обратила внимание на его локти; это была та же самая особенность, то же скопление буроватых пятен на гладкой поверхности кожи.

— Ты был прав, папа, — мрачно сказала Сабина. — Планетарная катастрофа продолжается!

Впервые за много недель исчезло приподнятое настроение, и вновь страх перед неизвестным заболеванием сковал душу. Накануне вечером перед сном Мейраль тоже обнаружил у себя шесть или семь пятнышек, но не придал им большого значения. За ночь их число увеличилось, и он зашел предупредить профессора об угрозе. Встретив Сабину в такую рань на ногах, Жорж переменил тактику:

— Друг мой, вы совсем напугали детей, — обратился он к Лангру. — Не стоит паниковать, на мой взгляд это абсолютно безвредно. Нам просто негде было подхватить инфекцию! Мы безвылазно сидим дома, не общаемся с посторонними!

— Для большей уверенности все-таки стоит позвать врача, — заключил Лангр, немного успокоившись.

Через час явился доктор. Это был плотный мужчина средних лет, с густыми бровями, жесткими, как зубная щетка, и бегающими глазками. Он улыбался какой-то неприятной улыбкой и ничего не мог или не хотел объяснить толком. Мельком взглянув на загадочные симптомы на груди и руках Робера, он безразлично заявил:

— Я только что видел то же самое у семейства Ферранов. Ничего подобного в медицине пока не описано, это — новая для Европы болезнь. Да и болезнь ли вообще? На то нет никаких прямых доказательств! С виду ваш малыш абсолютно здоров. Девочка тоже, — сказал он, прослушав легкие Марты. — Мне, как врачу, очевидно, что это дело крайне необычное. Хотя, что обычного было за последнее время? Я уже ничему не удивляюсь… с некоторых пор я готов поверить во что угодно.

Он зевнул и тут же стал извиняться:

— Простите, я очень скучаю! Мне становится не по себе всякий раз, как я покидаю свою уютную квартирку. Мне тяжело общаться с посторонними людьми. Когда расстояние, на которое мне приходится удаляться от дома, слишком велико, для меня — это мука. Зато в моей холостяцкой хибаре со старой служанкой, лакеем, собакой, кошкой, кобылой у меня в конюшне, курами и гусями я ощущаю себя счастливым… Кстати, те же признаки привязанности друг к другу наблюдались мною у всех в этом районе.

— Даже голуби не вылезают из голубятни, и дикие лесные птицы так и кружат над домом, — констатировал Лангр.

— Вы, я вижу, занимаетесь наукой, вот и поставьте эксперимент, — предложил медик. — Попробуйте разделиться и отойти подальше от именья. Потом расскажете мне, что вы чувствовали…

Он откланялся, и вскоре все увидели сквозь запотевшие от полуденного зноя окна маленькой лаборатории, как он бегом бежал к ожидавшей его машине. Они перекусили на террасе, так и не сумев, несмотря на обеспокоенность, подавить в себе приятное умиротворенное состояние, не покидавшее их с тех Пор, как они укрылись в поместье от всего мира.

— Пожалуй, я прогуляюсь до озера, — равнодушно сообщил Жорж во время обеда, намеренно не желая делиться конкретными соображениями.

Вот уже три недели он не бродил в одиночестве, хотя это всегда было самым любимым его занятием. Едва выйдя за калитку сада, он сразу почувствовал сильное желание повернуть назад. Ноги не слушались его, но усилием воли он преодолел еще несколько метров и заставил себя свернуть на улицу, которая прямиком вела к мелкой речушке, впадавшей в озеро. Тут он ощутил ломоту в суставах, затем, как при быстрой езде, у него заложило уши, хотя с каждым шагом он шел все медленнее, с трудом передвигая ноги. Чем дальше вперед, тем труднее было бороться с мучительной тягой, которая словно привязала его к дому невидимыми эластичными нитями. В то же время у Мейраля было полное ощущение присутствия всех тех, кого он оставил пару минут назад. Не включая воображения, он каким-то непостижимым образом знал обо всех передвижениях Лангра, Сабины, детей, прислуги, даже животных, будто бы находился в данный момент среди них. С трудом добравшись до каменистого берега речки, он решил передохнуть и собраться с мыслями.

Остановка принесла Мейралю облегчение, боль и тяжесть в ногах прекратились, но его по-прежнему сильно тянуло домой: это чувство безжалостно копошилось в голове, пронизывало каждый мускул, каждый нерв его тела, мурашками ползало по коже. Он сидел на траве, и все лицо его и грудь горели так, словно он слишком долго загорал на солнце, а спина, которой он повернулся к дому, напротив, покрылась холодным потом. Жорж продолжал угадывать малейшие движения своих друзей, и всякое действие кого-либо из них отзывалось в его организме то болезненной тягой, то минутным ослаблением напряженности. Какой бы хрупкой ни была эта связь, как бы ни были воспалены все органы восприятия молодого человека, как бы ни путались его мысли, перед глазами вставали совершенно четкие реальные картин.

Это не было проблемой его психического состояния, скорее чем-то на уровне интуиции и подсознания. Он догадывался, что Лангр опять принялся за опыты в его отсутствие, знал, что дети играют с их черным псом Шивой, а садовник собирает фрукты. Жорж чувствовал это не с помощью зрения, слуха или осязания… Он чувствовал, и все. И если его взволновало приятное теплое переживание, когда Сезарина причесывала гребнем роскошные волосы Сабины, то только потому, что картинка в его голове наслаивалась на другое неопределенное чувство. Это было похоже на то, как, читая какую-нибудь книгу, он всегда представлял героиней Сабину.

— В целом, — заключил Мейраль, — их жизни связаны с моей так крепко, словно мы единый организм с общей нервной, а может, и кровеносной системой. К счастью, между нами пока нет телепатической связи, и мы еще не читаем чужие мысли…

Он сделал несколько пометок в дневнике и продолжил путь. Поначалу было просто трудно идти, сильно влекло назад, как будто гигантская рука удерживала его за шиворот. Потом появились резкие покалывания в груди и в области позвоночника, он стал задыхаться, пот струился ручьями, виски словно прессом сдавило, сердце бешено колотилось. Подавшись вперед всем телом, как лошадь, запряженная в телегу с грузом, Жорж упрямо продвигался к озеру. До воды оставалось несколько метров. Наконец, он почувствовал, что силы его на исходе, и если он сейчас не повернет домой, то рухнет тут же на землю и неизвестно, сможет ли опять когда-либо подняться.

— Пора прекращать этот опыт! — скомандовал он себе.

Мгновенно мускульное напряжение спало, осталась только усталость и огромное желание вернуться. Боль стало легче переносить: теперь она разливалась по затылку и шее, зато прекратила пульсировать в висках. От удушья осталось лишь что-то ноющее в легких, вроде межреберной невралгии, да жжение по всему телу. Направляясь назад к поместью, он с каждым шагом чувствовал себя все лучше. Казалось, его вес сократился вдвое, и он летит, как на крыльях, не касаясь земли. Миновав то место, где он отдыхал, Мейраль вдруг бросился бежать, будто его подхлестнули кнутом. Так быстро он не бегал даже в институте, когда занимался спортом. Выйдя, наконец, на финишную прямую, несчастный экспериментатор сбавил темп и вбежал в калитку на нормальной, уже не спринтерской скорости.

— Нам так вас не доставало! — воскликнул профессор, обнимая Жоржа на пороге лаборатории.

— И все же не так, как мне вас! — возразил молодой человек. — Вам не хватало меня всем вместе, а значит, каждому — какой-то маленькой части меня. Мне же не хватало всех вас, всего огромного целого. Я чувствовал себя сухим листком, оторванным от родного дерева порывом ветра. К тому же мне пришлось терпеть большие перегрузки: я прилагал максимум усилий, лишь бы только дойти, а вы оставались в неподвижности.

— Друг мой, вы, вероятно, удивитесь, но я знаю весь ваш маршрут, — заявил Лангр, до слез растроганный самоотверженным поступком ученика. — Я даже знаю, где вы делали передышку… я следовал за вами сердцем…

— Ничуть, я тоже знаю, что вы делали в мое отсутствие!

— Если бы я не был жертвой этого абсурдного оптимизма, меня бы охватил ужас. Создается впечатление, что мы превращаемся в сиамских близнецов!

— Это так вас пугает?

— Не то слово! Если так пойдет дальше, то каждый из нас — садовник… собака… осел… даже глупые птицы с птичьего двора — скоро станет частью некой единой личности. А что будет с нашими мозгами? Ведь мы деградируем!

— Верно, единая личность! — согласился Мейраль. — Мы и вправду связаны друг с другом очень органичным образом. Я думаю, что, укрепляя связь между живыми существами, какая-то таинственная сила хочет сконцентрировать всю энергию в одной точке. Возможно, у нее такой способ подпитки… такой способ взаимодействия с нашей… земной энергией!

Он прервался и посмотрел Лангру прямо в глаза. В них отражалось все то же скептическое недоверие, тот же страх за родных, как и утром во время визита врача.

— Н-да… — закончил за него фразу профессор, — похоже, мы в западне… Здесь не до шуток, это вторжение в наш организм чужой жизни!



III
Плотоядная лихорадка

С каждым днем пятна выделялись все отчетливей, а связь, объединявшая людей в группы, становилась все прочнее. Проблема опять оказалась общей, охватив все людское население Земли и всех животных. В каждом районе Франции можно было обнаружить живых существ, сгрудившихся в прочные стаи под воздействием непреодолимого инстинкта. Всякий следующий день доставлял все больше страданий и болезненных ощущений, когда какой-либо индивид удалялся на слишком большое расстояние от своего тесного мирка. Дистанция варьировалась, сокращалась либо увеличивалась, согласно условиям проживания. Во Франции — на Лазурном побережье, в Лионе и в пригородах Парижа — сплоченная группа отпускала своих членов лишь на минимальные расстояния: человек тут же чувствовал боль, удаляясь дальше, чем на триста — четыреста метров. Во многих регионах планеты — в Германии, на западе Соединенных Штатов, на юге Англии, на севере Италии — предел составлял от семисот до девятисот метров в крайних случаях. Дальше начинались страдания и тяжелое переутомление, вплоть до обморочных состояний.

Заболевание прогрессировало с каждым днем. Очень скоро путешествия в одиночестве стали невозможны, поэтому теперь все передвигались полным командным составом. Всякая попытка отделиться от своей группы начиная с августа приводила к смертельному исходу. В связи с этим во множестве гибли наиболее энергичные, упрямые и неосторожные люди. «Зона смерти» начиналась на пятнадцатом — двадцатом километре ходьбы, в зависимости от территории. Оставшиеся члены группы чувствовали такую боль, словно им без наркоза удалили какой-нибудь орган, но, тем не менее, оставались живы.

Мало помалу изменился и общественный уклад государства. Граждане, входящие в одну группу, не могли теперь работать раздельно, оставаясь на своих прежних местах. Персонал фабрик, заводов, банков пришлось значительно сократить, многие предприятия вынуждены были приостановить свою деятельность на неопределенные сроки. Но сокращение населения в период катастрофы и высокие урожаи в сельском хозяйстве кое-как компенсировали казне материальный ущерб. Постепенно поездки на автомобилях стали слишком невыгодным занятием и доставляли огромные неудобства частным лицам, а таксопарки вообще оказались близки к разорению: шофер и Каждый пассажир вынужден был возить с собой всех представителей своего сообщества, включая зверей и птиц. Многие ухищрялись передвигаться кортежем, но это было слишком рискованно — приводило к многочасовым заторам на дорогах и к опасным столкновениям. В плане передвижения, дело обстояло легче с железными дорогами, но, опять же, было абсолютно бесперспективным, неприбыльным занятием: вагоны заполнялись, в основном, членами семей машинистов, механиков, контролеров и проводников.

Все здравомыслящее население становилось вегетарианцами, поскольку гибель домашних животных губительно отражалась на здоровье каждого человека, живущего поблизости от места убийства. Со стороны, отношения людей между собой и с другими представителями животного мира казались весьма трогательными и забавными. Нельзя было и представить себе зрелище более странное, чем длинные процессии богатых и бедных, кошек и собак, лошадей и птиц, плетущихся друг за другом гуськом по городским улицам. Или шествие крестьян, передвигающихся целыми поселениями, вместе со своим скотом да еще в сопровождении ворон, сорок, воробьев, зябликов, ласточек, трясогузок, полевых мышей, ежей, зайцев, а иногда даже кабанов и косуль, давно привыкших украдкой кормиться в деревнях в холодные зимы. А в целом, суеты и различных перемещений было меньше, чем в начале катастрофы.

Трудности, подстерегавшие на земле, не миновали и океана. Случайные попутчики, оказавшиеся вместе в длительном плавании, стали фактически родными людьми. Команда корабля и пассажиры оказались привязаны к своему судну так же прочно, как оставшиеся на суше к своим домам. Зачастую, прибыв в пункт назначения, они отказывались спускаться на берег да так и ночевали в порту, разбредясь по каютам. Это вело к прекращению навигации и простою судов, хотя и избавляло морской транспорт от опасных перегрузок. Все средства связи — почта, телеграф, телефон, радио — на этот раз работали исправно. Нехватка персонала успешно компенсировалась недостатком отправляемых сообщений.

До конца августа нарушения были вполне терпимыми. Если не брать в расчет гибели самых несознательных, совместное существование оставалось весьма приятным. Появился удивительный баланс между рабской зависимостью друг от друга и счастьем находиться вместе. Забыв об эгоизме, каждый старался принести максимум пользы своей коммуне и делился со всеми не только впечатлениями и мыслями, но и, более того, своей энергией.

Пожалуй, никто лучше, чем Жорж Мейраль не чувствовал на себе силу этих новых отношений. Он часами наблюдал за самим собой, исследовал свои ощущения и анализировал их, сравнивая с чувствами других. Он многое понял о Лангре, старался разгадать секреты женской души, разобраться в эмоциях птиц и животных. С бессловесными тварями было труднее общаться на телепатическом уровне: их мысли не удавалось расшифровать до конца, а непредсказуемые поступки могли болезненно отразиться на всех членах группы. Но эти недостатки отступали перед интимностью и прочностью отношений — прочностью, которая отводила на второй план всякую ненависть, ревность, обиду.

Существовала, к тому же, странная пропорциональность в отношениях внутри команды. Особая привязанность между двумя отдельно взятыми лицами оставалась почти не заметной для окружающих. Любовь Мейраля была ясна лишь Сабине. Другим не подвластно было разоблачить его сердце, а рассеянный профессор так ни о чем и не подозревал. Молодая женщина, напротив, очень остро ощущала на себе это чувство: иногда, мечтая в саду или играя с детьми в комнате, она неожиданно заливалась краской. Это было в те волнующие моменты, когда Жорж направлял к ней свои мысли. Она старалась защищаться. После стольких мучений и унижения она испытывала к излияниям чувств крайнее недоверие и страх. В любви Сабине виделось лишь рабство, подавление ее сущности, ее желаний. Она невольно сопоставляла превратности своего брака и отношения с Мейралем и словно боялась вновь отравиться этим ядом.

Жорж ощущал по меньшей мере неловкость от направленного на него странного рикошета мыслей. Он не разбирал нюансов, но те душевные посылы Сабины, которые он улавливал своим сердцем, только пугали его. Переживая за любимую, не понимая, что именно так сильно ее тревожит, он довольствовался тем, что у него нет больше соперников, что она не оставит теперь отца и он всегда сможет быть с ней рядом. Однажды вечером Мейраль прогуливался по одной из тропинок сада и столкнулся с Сабиной под липами. Вокруг цвели розы и гладиолусы, не было ни единого дуновения ветерка; воздух, прогретый дневным зноем, наполняли сладкие ароматы. Она заметно нервничала, сердцем улавливая потоки нежности, исходящие от Жоржа. Молодой человек почувствовал ее волнение и в ответ весь зарделся от смущения:

— Умоляю вас… будьте просто счастливы! — тихо сказал он. — Возможно, это самые чудесные мгновенья вашей молодости. Вы просто обязаны наслаждаться жизнью. Вы же свободны теперь, Сабина.

Она покраснела и ответила:

— Так ли это на самом деле?

Он смотрел на нее, и сердце его сжималось при виде смущенной улыбки и сияющих добротой глаз. Дрожащими пальцами он коснулся золотого завитка ее волос, отбившегося от остальных прядок и небрежно упавшего на белоснежную шею женщины, и произнес заверяющим тоном:

— Это так, верьте мне! Я никогда бы не посмел вас принуждать, хотя вы знаете, что я люблю вас. Вы чего-то боитесь, Сабина? Неужели вы сомневаетесь в моей искренности?

— Вы очень славный и порядочный человек, — сказала она вполголоса. — Вы достойны самых лучших чувств и внушаете доверие… Я боюсь самой себя, своих собственных желаний и повторения того, что мне однажды уже пришлось испытать. Я всего лишь слабая женщина!

— Больше я никогда не заговорю о своей любви. Мне достаточно, что вы теперь знаете. Я прерву молчание, только когда вы сами этого захотите.

— Но как вы узнаете?

— Узнаю, Сабина, почувствую… В каком-то смысле я понимаю вас лучше, чем вы сами.

Она протянула ему свою маленькую белую ручку, и в это мгновенье они заметили Лангра, быстрым нервным шагом идущего к ним навстречу.

— Вы читали последние газеты? — заговорил ученый.

— Пока нет! — ответил Мейраль.

На что Лангр достал из кармана вчетверо сложенные листы и громко по слогам прочитал заголовок статьи на первой полосе: «Странное происшествие в Вестфалии — пожиратели плоти». Далее сообщалось: «Тревожные и шокирующие новости дошли до нас из Вестфалии, где, по сведениям наших читателей, сплоченность между членами групп оказалась более сильной, чем в других странах Европы. Вот уже несколько дней, как в этой области, особенно на востоке от Дортмунда, свирепствует необычный голод — неутолимая жажда мяса, которая ожесточается с каждым часом и сопровождается у многих неудержимой яростью. Люди группами бродят по окрестностям, в неистовстве преследуют скот, мирно пасущийся на полях, безжалостно истребляют дичь, тогда как охотничий сезон еще не начинался. В нескольких округах это обернулось настоящей войной: население убивает друг друга, и уже несколько сотен человек погибли в результате жутких братоубийственных боев. Эти данные невозможно проверить, так как очень опасно и практически нереально, по физическим причинам, послать туда команду репортеров. И тем не менее нет никаких оснований не доверять нашим читателям и сомневаться в полной серьезности полученной информации».

— Начинается новый этап наших мучений, — заключил ученый. — Это расплата за два месяца душевного покоя. Я знал, что так просто эти катаклизмы нас не оставят!

Он переступал с ноги на ногу, как распаленная беговая лошадь, горькие предчувствия вновь поселились в его сердце и гримасой исказили его лицо:

— Что же вы молчите? — продолжал старик. — Разве вы не видите, как наше счастье рассыпается на глазах? Сколько обмана таится во всей этой предзакатной вечерней неге, в испарениях этих тучных разросшихся растений. Я чувствую яд во всем этом сладострастии природы. Все вокруг отравлено!

Профессор не без отвращения оглядел благоухающий сад, как пророк воздел руки к небу, и произнес:

— Беда приближается, я уже слышу тяжелые взмахи ее крыльев, — волнение подступало к его горлу, мешая говорить, а Мейраль и впечатлительная Сабина, широко распахнув глаза, с трепетом внимали его речам, словно дети, напуганные страшной сказкой. — Несчастье, постигшее жителей Вестфалии, скоро охватит всю Европу, а затем и всю планету. Начнется чудовищная война, в которой не будет ни победителей, ни побежденных, потому что совсем не останется живых! А мы здесь — меж двух огней: как известно, во Франции болезнь прогрессирует в Париже и в окрестностях Лиона. Не лучше ли нам бежать на север или на юг?

— Разве можно предвидеть будущее? А сейчас мы, по крайней мере, в безопасности! Здесь наше убежище! — возмутилась Сабина.

— Ты права, милая, — согласился отец, — ничего заранее не просчитаешь, но пора думать, как нам спасти семью.

— А что если события в Вестфалии не будут иметь продолжения? — прервал их Жорж.

— Как ты можешь говорить такое! — налетел на него Лангр. — Ведь с самого начала катастрофы не произошло ни одного случая, ни одного явления, которое бы не имело пагубных последствий!

Мейраль промолчал. Он не хотел тревожить Сабину, хотя, на самом деле, не меньше учителя опасался дальнейшего развития событий.

— Надо решать, как спасти семью! — повторил Лангр, перед тем как отправиться в лабораторию.


IV
Приступ

За последнюю неделю состояние здоровья людей резко ухудшилось. Пятна на коже, преодолев инкубационный период, стали еще отчетливей. Гораздо заметнее проявились мельчайшие детали их причудливой замысловатой структуры, а с помощью лупы можно было четко разглядеть геометрические фигуры внутри отметин: круги, ромбики, параллельные линии, полоски разной длины. Прежде неподвижные, эти буроватые пятна расползлись теперь по всему телу, перемещаясь и меняя очертания прямо на глазах, что не оставляло никаких сомнений по поводу их внеземного происхождения. При этом когда какое-либо из пятен при передвижении вдруг покидало покровы организма, невозможно было определить ни его маршрут, ни прежнее место его нахождения. Наличие непонятных «живых» отметин не соответствовало ни одному из известных медицине симптомов заболеваний кожи и внутренних органов.

Принимая в расчет все эти факты, Лангр и Мейраль попытались определить химический и биологический состав загадочной субстанции. В том месте, где они брали пробу, зараженная кожа реагировала точно таким же образом, как и здоровая, причем не имело никакого значения, был ли это укол шприцем или надрез скальпелем. Ученые проводили испытания на себе, на прислуге и на собаке, и результат всегда был одинаков. Прежде всего, пятна были трехмерны. Через микроскоп было отчетливо видно, что они, как бугорки приподнимаются над кожей на расстояние, меняющееся между восемью и шестьюдесятью шестью микронами. Отдельные частички даже проникали в среднем на двенадцать микрон вглубь эпидермиса. К тому же отметины были полупрозрачными, а при электрическом освещении их неровная поверхность отсвечивала всеми цветами радуги. Химические реактивы на них не действовали, и строгие пропорции между геометрическими фигурами внутри каждой зоны сохранялись неизменными.

— Вполне очевидно, — прервал затянувшуюся паузу профессор, — что пятна способны к взаимодействию с твердыми телами. Стоит ли, однако, расценивать их как некую новую форму материи?

— Да, но лишь в том случае, если считать, что материя сама состоит из энергии… или, скорее, она — совокупность нескольких видов энергии.

В итоге решено было считать пятна материальным доказательством воздействия какой-то неизвестной и очень мощной энергии.

На следующий день ученые решили объявить близким результаты проведенного накануне исследования. Для оглашения итогов эксперимента они пригласили в лабораторию всю их сплоченную компанию — людей и разнообразную живность — тех, без кого не могли теперь обходиться. Лангр констатировал печальный факт: солнечный спектр вновь начал разрушаться, хотя, по сравнению с началом планетарной катастрофы, процесс протекал значительно медленнее. Затем он произнес следующее:

— Я с полной уверенностью утверждаю, что пятна на нашей коже — это следствие недавнего энергетического потока, обрушившегося на Землю и едва не уничтожившего все живое!

Вскоре подтвердились самые страшные предположения Исследователей. Как и следовало ожидать, в окраске пятен преобладали красный и оранжевый цвета спектра. Но по мере их разрастания стали появляться тончайшие лучики гранатового оттенка, тянувшиеся от одного пораженного участка кожи к другому, обволакивая все тело микроскопической сеткой, подобно сети кровеносных сосудов. Однако это было еще не все. Отдельные более бледные лучи, покинув пределы тела, оказались направлены прямо в окружающую среду. Часть из них простиралась, например, от Лангра к Мейралю, к Сабине, к детям и прислуге, другие же касались стен, потолка, окон или выходили за пределы помещения. Не было никаких сомнений, что загадочные отметины невидимыми нитями связывают между собой всех членов группы, превращая их в один организм.

Со временем стало известно, что в ряде стран период наслаждения взаимным общением закончился. Многие почувствовали усталость и равнодушие друг к другу, не оставалось сил на работу, постоянно клонило в сон. В тех районах, где, по сообщениям газет, свирепствовала «плотоядная лихорадка», напротив, беспричинное беспокойство и жажда крови доводили людей до приступов почти звериного бешенства. Вначале больные подолгу оставались в постели, содрогаясь в ознобе и испуская жалобные стоны и причитания. Температура менялась каждые двадцать минут: от тридцати пяти она резко могла подскочить до тридцати восьми — тридцати девяти градусов. Тогда у человека начинался навязчивый бред, его терзали всевозможные виды фобий и маний — от мании величия до боязни темноты и преследования. Животные же в подобном состоянии были просто непредсказуемы: они метались из стороны в сторону как заведенные и в любой момент могли броситься даже на хозяев, что слишком болезненно отзывалось на всех членах группы. А «специфический голод», при этом, становился все нестерпимее.

Там, где еще хватало запасов мяса, население страдало меньше: обильное снабжение организма жизненно необходимым продуктом тут же останавливало начавшийся было приступ. Но в большинстве мест не осталось даже консервов, не говоря уже о диких зверях и птицах, которые в первые же недели кризиса были истреблены многочисленными отрядами охотившихся. Домашнего скота это почти не коснулось, поскольку все животные принадлежали к той или иной группе и соответственно вместе с ней отправлялись на охоту. Но если все же убивали какую-нибудь козу или корову, то вся община поднималась в едином порыве мести, и разгоралась жуткая кровавая бойня, где каждый, не отдавая себе отчета, с жадностью разрывал на куски тела зачастую еще живых жертв. В четверг с самого утра обитатели поместья с тревогой ожидали новых известий о развивавшейся драме. Сидя за столом на веранде, они заканчивали свой скромный завтрак, состоявший из небольших порций жареного картофеля с зеленым горошком и фруктов на десерт. Когда горничная подавала кофе, Лангр нетерпеливо заерзал на стуле:

— Разве газеты еще не доставили? — не в первый раз за утро интересовался профессор.

— Месье и сам отлично знает! — ответила девушка. — Ведь от компании, что таскается за почтальоном, всегда столько шума!

Это была правда: почтальон разъезжал по окрестностям на стареньком скрипучем велосипеде в сопровождении деревенских мальчишек — разносчиков газет и рекламных проспектов, да бродячих собак. Процессия сопровождалась громкими выкриками, свистом, лаем и визгом. Вот уже две недели, как почтальон доставлял только плохие новости. Трагические события в Вестфалии распространились теперь на всю Пруссию, Венгрию, Польшу, юго-запад России, достигли Соединенных Штатов Америки и прокатились по всему побережью Тихого океана. В той или иной степени в любом уголке планеты можно было обнаружить признаки страшного заболевания. Если в результате вестфальской трагедии население Пруссии сократилось более чем на десять процентов, то во Франции «хищные» убийства ради получения мяса — главным образом, это относится к нападениям на людей — случались лишь в Париже и средиземноморских курортных городках. В центральных провинциях страны народ жил в постоянном напряжении, с ужасом ожидая неминуемых братоубийственных сражений.

У профессорской команды, а Лангра все, бесспорно, считали негласным «вожаком стаи», пока не обнаруживалось никаких признаков новой напасти. Прошла неделя с тех пор, как в доме закончилось мясо, но жалоб не поступало даже от детей. Внутри каждый ощущал легкую тошноту и какое-то смутное томление, словно его силой заставили отказаться от многолетней пагубной привычки. В остальном все было как прежде: чувство сплоченности, взаимопонимания и трезвый рассудок — самое необходимое в сложной ситуации.

Лангр и Мейраль все еще оставались на веранде, выпивая уже по четвертой чашке кофе.

— Почтальон! — раздался в саду чей-то крик. Затем вдалеке послышался шум приближающегося кортежа: голоса детей, собачий лай, карканье ворон и блеяние одинокого ягненка. Спустя пять минут прибежала Катрин с кипой газет и журналов. Большинство из них состояло из одного — двух листов, и только «Радиограф» содержал — четыре, а некогда любимая парижанами «Газета» — всего три. Теперь в ней на всех трех листах описывались все те же зловещие события. «Плотоядная лихорадка» начала проникать и во французскую глубинку. Даже здесь встречались уже не просто единичные убийства, а настоящие побоища, когда целый ряд группировок жаждущих крови существ из какого-либо округа или деревни, сговорившись, нападали на «чужаков» из соседних районов.

— Слушайте! — резко бросил профессор. Он зачитал строки с первой полосы «Газеты»: «Впервые были зарегистрированы случаи мясного голодания в вооруженных силах сразу нескольких европейских государств. Волна приступов неизлечимой болезни прокатилась по гарнизонам Курляндии и польской части Российской империи. Ранее подобного не отмечалось по причине того, что всюду в распоряжении военных войск, число которых к тому же значительно сократилось во время первой волны планетарной катастрофы, во множестве имелись в наличии мясные консервы. В Германии, во Франции, в Великобритании и других странах Центральной и Восточной Европы обнаружился даже излишек консервов, в связи с чем власти этих государств распорядились выделить часть провианта страдающему населению. Однако они столкнулись с серьезным сопротивлением армейского начальства».

— И прекрасно, что военные воспротивились приказу своих правительств, — заметил профессор, на минуту оторвавшись от текста. — Раздача части консервов населению едва ли спасет людей от неутолимой жажды, растущей с каждым днем, а вот голодная армия лишь усугубит и без того жуткую статистику кровавых убийств.

Мейраль, просматривая в этот момент газету «Горячие новости», в ужасе всплеснул руками:

«В Париже среди бела дня прямо на бульваре Ларошфуко в результате очередной потасовки были заживо съедены десятки человек. Подробности отсутствуют, — прочел он дрогнувшим голосом. — Множество селений в окрестностях Руана сожжено, другие потонули в крови… Совет министров заседает без перерыва, но присутствие членов семейств каждого из представителей Кабинета делает практически невозможным вынесение быстрых и взвешенных решений. По аналогичным причинам крайне затруднена работа префектуры полиции. Войсковые соединения, расположенные под Парижем, отказываются идти против больных сограждан…»

— Почему отказываются? — спросила Сабина.

— Не известно. На этих строках сообщение обрывается, — сказал Жорж. — Но я полагаю, они не хотят вмешиваться в беспорядки, опасаясь, что в скором времени их постигнет та же участь, и они не смогут спасти ни себя, ни своих близких от разъяренной толпы.

— Что же будет со всеми нами? — вздохнула Сабина, глядя на беспомощных малышей, играющих возле няни.

— Да, пора вновь подумать о защите! — проронил в ответ отец. — Скоро и до нашего захолустья дойдет очередь. В крупных городах и их окрестностях болезнь в самом разгаре. Следовательно, мы должны быть готовы к неминуемому приходу полчищ жаждущих крови хищников в людском обличии. С одной стороны — Париж, с другой — Лион, мы между двух огней! А кто даст гарантию, что беда не разгорится вдруг в нашем округе?

— Во всяком случае, здесь пока все спокойно, — прервал его Мейраль. — Мы две недели питаемся растительной пищей, но никто еще не страдал от отсутствия мяса.

— Я страдаю! — закричал Лангр.

— Успокойтесь, ведь это не наносит урон ни вашему самочувствию, ни настроению.

— Согласен, но то, что я не бросаюсь, скажем, на почтальона, вовсе не значит, что я не хочу мяса, причем, с некоторых пор именно сырого мяса. Мне самому жутко, но потребность растет с каждым днем. Рано или поздно нами завладеет болезнь…

— Странно, неужели все дело в мясе? Мы все умрем, только потому, что не можем привыкнуть обходиться без мяса? — возмутилась Сабина.

— Возможно, мясо не так уж и необходимо! — пробурчал Жорж.

Он тут же почувствовал на себе удивленные вопросительные взгляды своих собеседников.

— Есть у меня одна идея… — сказал он смущенно, — позвольте мне сохранить ее в секрете хотя бы на пару дней. Сначала мне необходимо проверить, насколько верны мои предположения.



V
В лесу

Два дня спустя Жерар Лангр почувствовал себя совсем плохо. Ему всю ночь снились кошмары, и под утро он проснулся в холодном поту. Дрожь во всем теле не прекращалась, он жаловался на головокружение и требовал мяса.

— Так и есть, — с трудом выговорил старик, — теперь и у меня «плотоядная лихорадка».

К полудню озноб охватил Сезарину, а после обеда наступила очередь маленькой Марты, которая начала капризничать, просилась на руки и всюду следовала за матерью, ухватившись за подол ее платья. Ее болезнь развивалась стремительнее, чем у взрослых. Личико ее исказилось, лоб свирепо нахмурился, глаза потеряли привычное добродушное выражение. Марту мучили беспричинные страхи, а внезапные приступы дрожи походили на конвульсии. Было три часа дня. Солнце находилось в зените, и в такие мгновения особенно остро ощущалась сила его палящей энергии. Мейраль позвал садовника и приказал запрячь в повозку осла.

— К чему это? — поинтересовался профессор.

— Мы отправляемся в лес, — ответил молодой человек.

— И в чем суть твоей идеи? — настаивал Лангр.

— Пока не знаю… не уверен. Проверим на месте.

У Жоржа действительно был вид человека, который боится совершить непоправимую ошибку. Профессор пожал плечами и, будучи не в силах сопротивляться, принялся безропотно собирать чемодан. Через несколько минут садовник доложил о готовности экипажа. Повозка была довольно вместительной и обычно использовалась для перевозки провизии. Но сейчас туда погрузили тюки и коробки с вещами, часть мебели, необходимые на первый момент продукты, а сверху поместили несчастных больных, которым было трудно передвигаться. В любое другое время подобный кортеж показался бы нелепым. Помимо самой семьи, прислуги, садовника с внуком, повозку сопровождали три кошки, дворовый пес, кролики, свинья с шестью поросятами, стая голубей, воробьи, скворцы, синицы, трясогузки, две сороки, огромная серая жаба, дюжина лягушек, две белки, еж, несколько мышей. При этом совсем не было насекомых и других беспозвоночных, которые по счастливой случайности избежали пагубных последствий катастрофы или же, что более вероятно, переживали ее иначе. Однако в течение суток, пока длилось их путешествие в самую чащу старого елового бора, они встречали на своем пути не менее странные разношерстные процессии, которые, подобно им, пытались укрыться от болезни или просто направлялись по неотложному делу.

Компания достигла, наконец, опушки леса, где виднелись одинокие постройки, заброшенные обитателями еще во время первого наплыва энергии. Остатки нехитрого крестьянского скарба были разграблены мародерами. В лесу остались теперь лишь его собственные природные богатства, подаренные ему природой миллионы лет назад. Впрочем, часть этого достояния — в лице диких лесных обитателей — уже была порядком истреблена людьми, которым пришлось заменить новой пищей мясо домашних животных. И некому было остановить бессмысленное уничтожение, даже егеря были заодно с браконьерами.

— Это же настоящий девственный лес! — мечтательно воскликнула Сабина.

— Да, только не единого зверя не осталось. А я так голоден! — буркнул старик.

Впрочем, то здесь, то там в густой листве вечнозеленых Кустарников порхали стайки диких птичек: малиновок, соек, дроздов, удодов. Среди пучков вереска притаились роскошные фазаны. Трещали неугомонные сороки. Но за всей этой беззаботной ватагой можно было наблюдать лишь издали. Интуитивная связь между разными стаями была такой прочной, что при малейшем шорохе ветра или треске сухих веток под ногами их щебетание мгновенно умолкало, словно кто-то предупреждал их всех сразу о возможной опасности. Одни лишь вороны держались в стороне, образуя собственную коалицию. Но и их бдительность была неусыпна: заслышав посторонние звуки, они немедленно покидали свои гнезда. Казалось, установление прочного контакта между птицами разных пород дало им одни лишь преимущества, и, прежде всего, их действия при приближении человека стали более слаженными и в какой-то степени более интеллектуальными.

— Невероятно, но их невозможно поймать! — отметил Мейраль. — Похоже, мы не сумеем окружить их незаметно. К тому же нас слишком много!

Это было верно подмечено, хотя повозка и двигалась бесшумно: скрип колес приглушала густая растительность и слой влажного мха невообразимой толщины. Только в доисторическом лесу могли произрастать папоротники такого гигантского размера, а разнообразные травы, болотные цветы и верески, разбросав семена, вновь приготовились к цветению. Путники, словно завороженные любовались этим магическим зрелищем. Наконец сквозь просвет в ветвях деревьев их взорам открылась просторная поляна. Вскоре показался ряд заброшенных построек, со всех сторон окруженных зарослями крапивы. Вдалеке виднелись огромные черные валуны, и зияло нечто похожее на замаскированный вход в пещеру.

— Где это мы? — спросил старик, который едва шевелил посиневшими трясущимися губами и, казалось, не осознавал больше происходящее.

— Это плантации Вернуза, где он выращивал свои шампиньоны, — ответил Жорж, сочувственно взглянув на учителя.

Все слышали о существовании этого места. Пять лет назад Матье Вернуз вместе с двумя сыновьями основал здесь в глуши собственную ферму по выращиванию шампиньонов, сморчков и других грибов, намереваясь поставлять свой товар напрямую в лучшие парижские рестораны и к столу самых знатных особ, рассчитывая на огромные прибыли. Первое время им пришлось туго. Они взяли кредит в банке и даже заложили дом, доставшийся Вернузу по наследству от умершей супруги. Но скоро семья выкарабкалась из неудач, встала на ноги, об их предприятии заговорили в округе.

Им уже во всю сопутствовал успех к тому времени, как разразилась планетарная катастрофа. Все трое да еще сотня наемных работников так и погибли в лесу. С тех самых пор длинные оранжереи грибов продолжали жить собственной жизнью в обезлюдевшем диком лесу. Ферма перешла к дальним родственникам Вернуза, которые не торопились брать бразды правления в свои руки. Когда по стране прокатилась волна жестоких приступов бешенства, людей перестали волновать проблемы наследства, исчезла зависть, содержимое кошельков не имело больше значения. Со времени начала первого этапа катаклизмов ни один человек не посетил эти плантации. Некогда ухоженное место присоединилось к огромному числу других территорий, которые были оставлены их несчастными загнанными в угол владельцами. И в данный момент, когда новый виток кровавых событий охватил уже всю Францию, эта дивная поляна вряд ли могла вызвать чей-либо интерес.

— Зачем вы нас завели в эту глушь? — вновь прохрипел старик. — Ах, мне бы только маленькую котлетку съесть, и я — спасен!

У девочки опять начинался приступ, от озноба она содрогалась всем телом и стонала, как раненый зверек.

— Мы остаемся здесь! — скомандовал Жорж. Затем, обращаясь к Лангру:

— Простите, дружище! Я ненадолго оставлю вас.

Он вооружился корзинкой и вскоре скрылся в глубине одной из оранжерей. Как и все в этом лесу, грибы росли чрезвычайно бурно. Всюду виднелись рыжие, зеленоватые, серые, пунцовые шляпки невероятного размера мутантов, плотные розоватые ножки поблескивали на солнце. Похожие на неких липких существ, сочных, мясистых, словно устрицы в своих ракушках, грибы, казалось, были исполнены неиссякаемой энергией жизни. Стоял сентябрь, самое начало осени, и здесь росло около сотни различных сортов: сморчки, маслята, рыжики, лисички, белые и черные грузди, сыроежки, и, конечно, множество гряд с белыми грибами и шампиньонами.

Молодой человек выбрал сморчки, лисички и белые. Он штабелями складывал их в корзину, предаваясь красивым и наивным мечтам. Ему вдруг захотелось увидеть планету такой, какой она некогда предстала перед взорами его далеких первобытных предков: богатые леса, населенные прекрасными зверями и птицами, пышные заливные луга, цветущие поля, прозрачные озера, кишащие рыбой — не тронутая цивилизацией природа и чистый воздух, наполненный дикими терпкими ароматами. Но вскоре невидимые нити, крепко связывавшие его с остальными, напомнили о себе внезапной головной болью, тошнотой и резью в глазах. Надо было возвращаться.

Тем временем состояние Лангра, Сезарины и маленькой Марты совсем ухудшилось. Они впали в странное оцепенение, сопровождавшееся жалобными стонами и рычанием. Кроме того, садовника трясло мелкой дрожью, а Сабина побледнела еще больше с тех пор, как Жорж их оставил. Тогда молодой человек развел огонь прямо на траве перед домом и срочно принялся жарить грибы, впопыхах забыв даже о соли. Медлить было нельзя. Девочка была так слаба, что могла умереть в любой момент. Пора было привести, наконец, в действие тот план, который он вынашивал в голове вот уже несколько дней.

— Что вы делаете? — прошептал Лангр в полузабытьи, не отрывая головы от подушки.

Блюдо из различных грибов источало весьма аппетитные запахи. Жорж легонько тронул учителя за плечо и тихо позвал, протягивая ему большую тарелку:

— Не хотите грибов, дружище?

— Зачем? — удивленно спросил профессор, немного придя в себя.

— Я надеюсь, что они вам помогут.

Старик, тоскливо взглянув на своего любимца, послушно кивнул головой:

— Что ж… столько грибов! А хочется — совсем другого…

Несмотря ни на что, Лангр одним махом проглотил все, что находилось в тарелке. Сезарина также с удовольствием съела причитающуюся ей порцию, а затем накормили малышку, которая насытилась, казалось, даже не просыпаясь. Но, как только тарелки опустели, оцепенение вновь овладело телами несчастных. У девочки обнаруживались все признаки комы… Мейраль был в такой растерянности, что боялся взглянуть в глаза Сабине.

И вдруг старик вновь заговорил:

— Я хочу еще, — промычал он чуть слышно.

На этот раз он ел быстро и жадно, заглатывал большими кусками, не пережевывая.

— Мне действительно стало лучше! — процедил он сквозь зубы.

Несколько минут спустя очнулась Марта и заявила матери, что голодна, а вслед за тем и Сезарина потребовала добавки. Их потухшие взгляды оживились, щеки порозовели.

— Странно, — продолжал Лангр, приступив уже к третьей порции, — прежде я совсем не любил грибы… Я предпочитал им хлеб, яйца, молочные продукты, а сейчас я чувствую себя так, словно поел, наконец, мяса. Не думал, что они обладают такими питательными свойствами. Ведь, в сущности, гриб — лишь наполненная водой губка!

— А я теперь даже не сомневаюсь, что «плотоядная лихорадка» была спровоцирована нехваткой питательных веществ! — радовался Мейраль. — В период кризиса энергетические затраты организма сильно возросли, а необходимого питания для восполнения этих затрат больше не было. К тому же всем известно, что питательные вещества необходимы для построения и возобновления тканей. Отсюда и бурые пятна у нас на коже! Ну а грибы, выходит, по своему химическому составу ближе всего к мясу. С их помощью мы и восполним потерю энергии, и не имеет значения губки это или что-то там еще!

— Но почему именно грибы?

— Увы, это очередная загадка, как все, что происходило с нами с первых минут катастрофы. Однако грибы — особая группа низших растений. Они, подобно живым организмам, питаются не минеральными соединениями, а готовыми органическими веществами и в отличие от других растений лишены хлорофилла. Некоторые систематики выделяют грибы в особое Царство органического мира, приравнивая их к животным.

— Возможно, — согласился профессор, будучи еще очень слабым, чтобы дальше развивать дискуссию, — но мне интересно, что навело вас на мысль о грибах?

— Это не случайно взбрело мне в голову. Прежде всего мое внимание привлекла собака, которая вдруг в огромных количествах начала поглощать сморчки в рощице за нашим садом. Позднее я подметил такое же поведение у птиц и, конечно, свиней.

— Ясно, — ответил Лангр, — это так забавно на первый взгляд, что мне понятно теперь ваше смущение и боязнь внушить нам напрасные надежды.

Пока старик приходил в себя, в нем вновь просыпался неугомонный дух экспериментатора. Он заметил, как время от времени вздрагивает садовник, скромно притулившись в сторонке, в глазах его блеснул лукавый огонек, и он тут же изрек:

— Вот подходящий случай, — указал он на несчастного больного, — чтобы еще раз провести испытание. Остались еще грибы?

— Здесь хватит на три — четыре тарелки, — сказала Катрин, взяв в руки шумовку.

— Тогда, прошу вас, обслужите Гийома.

Как и следовало ожидать, первую порцию больной проглотил нехотя, вторую чуть быстрее, а третья вскоре принесла ему выздоровление.

— Воистину, это универсальное лекарство! — воскликнул восхищенный профессор. — Но меня поражает то, что до сих пор никто не додумался до такой простой вещи.

— Что, действительно, все так не сообразительны? — спросила Сабина.

— Я думаю, что те, кто догадался, просто не захотели обременять себя заботой о своих заболевших согражданах! Они предпочли сами запастись грибами, — предположил Мейраль.

— А мы, как поступим мы? — вновь спросила Сабина.

— Мы другое дело… На этих плантациях столько грибов, что можно накормить большой город. Фортуна предоставляет нам шанс быть альтруистами, к тому же это может послужить и нашим личным интересам. Мы сможем вступить в коалицию с жителями всего района Рош-сюр-Ионн: сообща нам проще будет обороняться от кровавых нашествий.

— Да, но нужно действовать с большой осторожностью, — заметил Лангр. — Люди оказались опаснее самых свирепых хищников, их жестокость не знает предела, а человеческая глупость бездонна, как океан.

— Мы воспользуемся хитростью, — согласился Жорж.

Делиться планами не пришлось ни с прислугой, ни с садовником, ни даже с детьми: все мысли и чувства мгновенно передавались на расстоянии и сразу стали известны всей группе. Было принято решение переработать грибы на специальном оборудовании, к счастью, не вышедшем пока из строя, и распространить их по деревням в виде готовых консервов, утаив, из соображений безопасности, истинный состав предлагаемого лекарства.

— Меня беспокоит лишь то, где мы будем хранить такое множество консервов, — заметил профессор. — В конце концов, нас заподозрят черт знает в чем!

— Не волнуйтесь, сударь, — успокоил его садовник, — неподалеку в зарослях спрятан охотничий домик. Он богато обставлен, там, говорят, целых шесть комнат, небольшая пристройка, конюшня и, самое главное, громадный погреб. Мы разместимся там все и вместе с консервами!

— Но это чужие владения, это, кажется, уже другая провинция. И хозяин, возможно, жив.

— Помещик давно скрылся в неизвестном направлении со всей своей командой. Дом теперь сдается, я точно знаю! Управляющий позволит нам провести в нем пару месяцев, причем почти бесплатно, можно сказать, за кусок хлеба. Вот увидите, я все устрою!

— А где сейчас этот управляющий?

— В Мофре, с собственной группой. Он теперь не живет в лесу.

— Он ни о чем не догадается?

— Понимаете, сударь, я им разъяснял, что вы ученый, — садовник растерянно пожал плечами, — но все равно вас здесь считают немного странным…

— Эти люди принимают меня за помешанного?

— Скорее, за чудака, сударь, — поспешил ответить Гийом. Как и все члены семьи, он уловил тайную обиду в голосе хозяина. — Я скажу управляющему, что сударь желает проводить опыты. Уверяю вас, не возникнет никаких подозрений!

— Н-да… вот что значит иметь хорошую репутацию! — Усмехнулся профессор.

А Катрин уже готовила новое блюдо: на этот раз она жарила лисички.



VI
Атака плотоядных

Садовник не обманул. Они сняли охотничий домик за минимальную цену и обосновались там со всеми удобствами. Из поместья перенесли все необходимое лабораторное оборудование. Переезд в лес поближе к грибной ферме обладал двойным преимуществом: во — первых, группа располагала теперь целительным провиантом, а во — вторых, была в большей степени застрахована от вторжения плотоядных. Представлялось маловероятным, что безумцам взбредет в голову углубиться в чащу и тратить время на прочесывание бурелома и зарослей папоротника: вся их добыча была в деревнях.

Несколько дней подряд прислуга, Сабина и даже мужская часть группы с энтузиазмом закручивали консервы. Семейная доля состояла из одних только грибов, а в банки, предназначенные для посторонних, осторожный профессор придумал добавлять овощи.

— Нужно, чтобы все поверили в особый «рецепт», — сообщил он, — иначе они явятся и разграбят наши плантации. В ближайших селениях появлялось все больше заболевших мясной лихорадкой. Запасшись верным медикаментозным средством, ученые начали свою врачебную практику. Первым на очереди был почтальон, который после краткого периода комы перешел в стадию яростного возбуждения. Его долго уговаривали принять «лекарство», но эффект наступил гораздо быстрее, чем в лесу у Лангра, хотя для полного избавления от бешенства потребовалась немалая доза грибного эликсира. Проглотив несколько банок подряд, больной тут же пришел в себя и разразился радостными рыданиями. Тогда средство опробовали на членах его семьи и остальных жителях поселка. И всякий раз результат был успешным и предсказуемым. Население прониклось безграничным доверием к старому «чудаковатому» профессору, бескорыстно заботящемуся об их жизнях. Его с нетерпением ожидали в Руге, Коллимаре, Ванесе — местечках, расположенных на опушке их леса — и, конечно, в деревнях, примыкающих к поместью. Дальше о них никто не слышал: крестьяне стойко хранили секрет.

Мрачные слухи продолжали расти как снежный ком. Народ опасался скорого нашествия хищников из городов и со стороны моря. Следуя советам своих спасителей, люди строили укрепительные сооружения — рыли канавы, делали насыпи и баррикады из бревен и рабочей техники; заряжали ружья, вооружались вилами и топорами. Лангр и Мейраль не отставали. В своем лесу они перегородили все ручьи, ведущие к дому, и рытвины с водой, выкопанные для орошения плантаций, загородили гроты и окружили дом широким рвом. Молодой человек готовил в лаборатории взрывчатые вещества и расставлял повсюду капканы и ловушки.

Так в томительном ожидании прошел месяц. Физическое здоровье оставалось стабильным, чего нельзя было сказать о душевном состоянии: всех сковывал страх.

Однажды ночью Лангр, Мейраль и Сабина были разбужены громкими раскатами взрывов, доносящихся с порывами ветра со стороны Руга. Это была самая дальняя из деревень: она находилась в трех километрах от охотничьего домика. Ночь была холодной и тревожной. Начиналась буря, тяжелые черные тучи затянули небо. Изредка сквозь их грозные ряды просвечивала Луна, освещая колышущиеся верхушки деревьев. Импульсы ужаса и смятения быстро передались по цепочке всем членам группы. Полуодетый садовник выскочил на крыльцо и что-то жестикулировал Лангру, едва сдерживая яростно рвущуюся во мрак собаку.

— Кошмар приближается… — прошептала Сабина, вглядываясь в ночь.

— Что нам делать? — спросил Мейраль, обращаясь к собравшимся.

Не было не малейших сомнений, что на Руг напали кровожадные орды, а интенсивность стрельбы только подтверждала многочисленность нападавших.

— Нельзя позволить им погибнуть таким образом! — вновь заговорил Жорж. — Надо что-то придумать…

Лангр взглянул на Сабину, как бы ища одобрения.

— Конечно, надо! — сказала женщина.

В доме все уже были на ногах, разбудили детей.

— Нет, бесполезно, — заметил старик, — слишком поздно!

Словно в подтверждение его слов на окраине леса раздались еще несколько выстрелов, а затем все смолкло. Слышалось лишь тоскливое завывание ветра.

— Все кончено!

— Но чем?

— Разгромом деревни!

— Даже если это так, можем ли мы продолжать бездействовать? — возмущался Жорж. — Кто тогда позаботится о нашей безопасности?

— От нас мало что зависит. Чтобы прийти на помощь, нужно покинуть лес. Но не тащить же с собой детей и живность! А в одиночку никто из нас не пройдет и двух километров.

— Попробуем! Я отправлюсь на разведку, — вызвался Мейраль, — а садовник с собакой послужат мне прикрытием и поддержат меня, когда я далеко отойду от дома. Я не стану входить в Руг — это значило бы рискнуть жизнями всей нашей группы, но, возможно, кому-нибудь из несчастных жертв удалось бежать, и первой их мыслью было добраться до нас.

Несколько минут спустя молодой человек уже пробирался по влажному от дождя валежнику в сторону деревушки. Садовник, после получаса ходьбы, остановился, обливаясь холодным потом. Мейраля терзали приступы удушья и сильное сердцебиение, но он упорно продолжал идти. Пройдя еще полтора километра, молодой человек, наконец, не выдержал и встал, наклонившись вперед и обеими руками сжимая голову. Назойливые колющие толчки боли распространялись по всему телу, гудело в мозгу.

«Я, по крайней мере, исполнил свой долг!» — подумал он. И тут он услышал вдалеке чьи-то шаги и тяжелое дыхание. Навстречу, выбиваясь из сил и громко хрипя, бежали двое мужчин и женщина. «Бегут… как могут они бежать?» — спрашивал себя Жорж, удивляясь, как могли эти люди оторваться от группы и при этом передвигаться с такой скоростью.

— Они всех перебили… всех! — узнав ученого, сипло вопила женщина. — И мы, мы умираем!

Крестьяне тоже взывали о помощи, брызжа слюной и ожесточенно размахивая руками. Их лица были искажены, зрачки расширены, как у кошки. Было видно, что насильственный разрыв с группой самым разрушительным образом сказался на их организмах.

Обратно к охотничьей сторожке бежали уже все вместе. Мейраль летел как на крыльях: боль отступала с каждой секундой. Наконец, подобрав по дороге Гийома, они достигли долгожданного укрытия. Беглецы оказались в очень плохом состоянии. Один из мужчин больше других пострадал в сражении: кровь растеклась по его рубашке, а на боку зияла рваная рана. Другой вел себя совсем странно; его невозможно было усадить на место, он был сильно возбужден, кругами бродил вокруг стола и бормотал что-то себе под нос. Женщина перетаптывалась с ноги на ногу, и глаза ее выражали бесконечный ужас. Из их несвязного рассказа выяснилось, что деревню атаковали внезапно. Прежде чем жители успели опомниться, толпы жаждущих крови безумцев взломали дома и стойла и принялись разрубать топорами все, что попадалось им под руки. Многие оказались убиты таким образом, окровавленные куски тел валялись по всей деревне. Тогда оставшиеся в живых, объединив усилия, открыли стрельбу из ружей и забросали нападавших гранатами. Многочисленные орды рассеялись. На их местонахождение указывали теперь лишь отдельные выстрелы и кровожадные вопли. Крестьяне перешли в наступление. Большие потери в собственных рядах только разжигали в них гнев: все — молодежь, женщины, дети, старики — жаждали мести, уничтожения убийц. Они истребили три четверти нападавших, но последних было так много, что людей вновь охватила паника.

— С ними были животные? — поинтересовался Мейраль.

— Были, — ответила женщина, — мы видели их, но они держались на расстоянии.

— Прекрасно! Животных будет легче выследить и убить… а жизни людей связаны с ними.

При этих словах из груди женщины вдруг вырвался стон, и она замертво упала на деревянный пол кабинета. Ее смерть таинственным образом повлекла за собой и гибель ее компаньонов. На время воцарилось молчание. Затем, профессор осмотрел тела и меланхолично заметил:

— Это разрыв с группой убил их… и… они…

Он не закончил. Волна леденящего ужаса окатила присутствующих: скрип сухих сучьев и шелест кустарника оповещал о надвигающейся угрозе, во сто крат более страшной, чем встреча один на один с диким бешеным зверем…

Собака то выла, то тихонько поскуливала. В хлеву блеяли овцы, громко кричал осел. Нервозность животных немедленно передавалась людям. Вскоре во тьме стали вырисовываться силуэты живых существ; черная человеческая масса подтягивалась к дому. Мейраль, Лангр и Гийом схватились за ружья.

— Кто здесь! — проревел Жорж.

— Свои! — неожиданно прозвучал чей-то зычный голос. — Мы из Коллимара.

— Это Жак Франьер, — прислушавшись, определил садовник, — неужели и до них добрались?

— Сюда! — позвал Мейраль.

Из леса показались перепуганные изможденные лица мужчин, женщин, детей. За ними тянулась длинная вереница домашнего скота, птиц, дворовых собак и грызунов. Во главе процессии шел Жак Франьер — крупный плечистый малый атлетического сложения и лет сорока от роду.

— Что случилось? — спросил садовник.

— Наша деревня захвачена, а Рош и Ванесс в окружении. Мы едва успели укрыться в лесу, — сообщил Франьер.

— Их несколько тысяч! — еле слышно простонал рядом мертвенно бледный парнишка.

— Вы защищались?

— Нет, пока… они держаться вдалеке от домов.

В этот момент со стороны селений послышались ружейные выстрелы и разрывы гранат. Крестьян охватило отчаяние: плотоядные возобновили свою охоту.

— Организуем оборону! — поспешно заявил профессор. — Нужно спрятать детей и женщин, а также животных. Они слишком уязвимы — их гибель опасно ослабит наши силы.

— К счастью, у нас достаточно подвалов! — сказал Гийом.

— Мужчины будут защищать укрепления и вход в дом, — продолжал Лангр. — Среди вас есть хорошие стрелки?

Вызвались Жак Франьер и еще трое крестьян. Мейраль в годы юности прекрасно стрелял в тире, а садовник когда-то браконьерствовал в Ландах.

— Надо устроить засаду в оранжереях! — придумал Мейраль. — Туда отправитесь вы, Жак, и ваши друзья… местность вы знаете… Спрячьтесь получше и ждите сигнала.

— Какого сигнала?

— Когда зазвенит вот этот колокол, — он предъявил большой квадратный предмет, который пастухи вешают на шею коровам, — вы начнете стрелять… не покидая укрытия. Если вдруг под рукой не будет колокола, я заменю его охотничьим рожком.

Крестьяне ушли. Вновь наступило тягостное ожидание. Вдалеке слышались раскаты грома, противно накрапывал дождь, дул сильный ветер. Мужчины при полном оснащении заняли свои посты. Оружия и боеприпасов хватало с избытком: кроме принесенных коллимарцами самодельных винтовок, они располагали целым арсеналом ружей, пистолетов и карабинов, в изобилии имевшихся в охотничьей сторожке. Стрелкам похуже раздали гранаты и петарды для устрашения нападающих.

Так прошел час. Наступила мертвая тишина. Атака на деревни завершилась: теперь ненасытные хищники, прячась в кустах и за изгородями, доедали свою добычу. Чтобы не привлекать внимания, в доме погасили весь свет, затушили факелы, и маленький островок безопасности погрузился во тьму. Постепенно беспокойство животных возрастало: собаки завыли все разом, подняв к небу мокрые от дождя морды, лошади ржали и били копытами, в хлеву предупреждающе шипели индюки и пели петухи — шум стоял страшный. «Они идут!», — пронеслось в мозгу.

На этот раз это действительно были они. Вдалеке слышались глухие хрипы и сдавленное урчание. Нечто надвигалось на них прямо с запада. Однако странные шорохи и бормотание доносились также с юга и севера. Мейраль первым различил черные вертикальные силуэты, выплывающие из-за деревьев. Они ступали медленно и аккуратно, с опаской оглядываясь по сторонам. Их было больше тысячи, а позади них в бледном свете луны виднелись неясные очертания животных.

Внезапно те, кто шли впереди остановились и стали внимательно всматриваться в темное пространство перед собой. Остальные также остановились и прислушались.

— Они заметили дом! — произнес Мейраль.

Передышка длилась лишь несколько минут. Затем движение возобновилось: черная масса разделилась на два отряда, и они, подкрепленные группами с юга и севера, начали обходить дом, намереваясь оцепить его плотным кольцом. Приближаясь с обеих сторон, толпы вечно голодных хищников время от времени испускали протяжные вопли. И вдруг они одновременно бросились бежать по направлению к сторожке. — Ну… не на жизнь, а на смерть! — прошептал Жорж, глядя через прицел ружья.

Лангр подлетел к ручке трансформатора и врубил электричество. Три огромных прожектора окатили с ног до головы своим сиреневатым свечением заметавшуюся в панике центральную группу охотников. Видно было, как они крутились на небольшом отрезке в несколько метров и, захваченные врасплох, беспорядочно палили в воздух. Впрочем, треск выстрелов раздавался из всех углов, целый вихрь пуль несся в сторону дома, в воздухе сильно запахло порохом.

— Огонь! — скомандовал Жорж, звеня в сигнальный колокол.

Тишину огласили взрывы гранат и залпы из доморощенных ружей и винтовок. Сразу пятьдесят человек из вражеского стана были уничтожены на месте, другие укрылись за деревьями, ослепленные ярким светом прожекторов. Но спустя несколько минут, с трудом оправившись от убийства своих сородичей, плотоядные вновь перешли в наступление. Теперь они совсем близко подошли к сторожке. До укреплений долетали угрозы и грубая брань. Порой слышался дикий рев или тихий стон раненого ребенка, а иногда в полосе света перед глазами возникала жуткая картина чьей-то предсмертной агонии. За это время не пострадал ни один из обороняющихся, тогда как хищники насчитывали сотни погибших.

Мейралю тяжело давались первые попытки убийства. Наметив жертву, он подолгу держал ее на прицеле, не решаясь лишить жизни человеческое существо. Но настал наконец решающий момент, когда он прямо перед собой увидел искаженное звериным оскалом лицо и ради собственного спасения вынужден был всадить нож в тело несчастного. Первый раз за все эти дни на глаза ему навернулись слезы. И все же в дальнейшем благодаря удачной позиции, натренированным рукам и своей природной меткости, Жорж подстрелил многих из лагеря противника. Старик Гийом подстрелил около пяти человек. Зато семеро стрелков из Коллимара проявили себя, как настоящие воины: убитым ими не было числа.

После короткой передышки хищники предприняли новый маневр. Они раздобыли где-то телегу, груженную сеном и всевозможной рухлядью, и на огромной скорости направили ее прямо к сторожке, намереваясь, как казалось вначале, с ее помощью взобраться на крышу. Мейраль приказал стрелять по колесам. Раздался страшный грохот, темное небо осветила яркая вспышка и разорвалась множеством мелких искр. Телега пылала в ночи, как гигантский кратер, оставляя за собой длинный огненный хвост.

— Там были снаряды! Они предназначались нам! — сквозь гром проревел профессор.

Это происшествие до глубины души поразило крестьян. Они прониклись большим уважением к этим умным и немного странным людям, которые в очередной раз спасали им жизнь. А Лангр и Мейраль, почувствовав себя великими полководцами, тем временем обдумывали новый тактический ход.

Последовала новая атака разъяренных безумцев. Раздосадованные очередной неудачной попыткой, исполненные отчаяния, они забывали об осторожности и нарывались прямо на грозные штыки Франьера и его помощников. Одни тут же отскакивали в сторону, как дикие кошки, другие, падая на землю, скулили, словно шакалы. Мейраль видел их искаженные горем и ужасом лица, сверкающие злобой глаза, покрытые кровавой пеной губы.

— Стоит ли их преследовать? — спросил он Лангра. Старик размышлял лишь мгновенье. Знакомое коллективное чувство предупреждало его об опасности:

— Стоит! — ответил он.

Волна агрессии несколько стихла. В стане плотоядных начался один из тех коротких периодов, которые сопровождались приступами сонливости и вялым, расслабленным состоянием организма. Улучив момент, коллимарцы во главе с учеными оцепили изрядно поредевшие отряды кровожадных и начали оттеснять их обратно к деревне. Обремененные тяжелой ношей в виде раненых, пожилых и детей, которых они водрузили на лошадей, крестьяне достигли Коллимара Только к рассвету. То здесь, то там виднелись развороченные снарядами трупы людей и животных, ноги хлюпали в жидком месиве из крови и глины. При мысли, что им придется возвращаться назад тем же путем, их охватывал мистический ужас: лес казался грозным живым существом из страшных рассказов детства.

Плотоядных прогнали через несколько опустошенных селений, и на окраине Рош-сюр-Йонн все увидели еще один отряд хищников, рыщущих с топорами в руках в поисках свежего мяса. Те, кто уже испытал в лесу горечь поражения, с опаской косились на своих собратьев. У них вновь начался приступ бешенства, но, не осмелившись напасть на вооруженную группу, они с ревом бросились на тащившееся за ней стадо коров. Казалось, Лангр и Мейраль только этого и ждали. Следуя своему плану, лесная команда открыла огонь по несчастным животным. Реакция плотоядных не заставила долго ждать: многие из них с громкими стонами валились на землю, продолжая биться в предсмертных судорогах среди груды падали и обглоданных костей.

После того как последнее животное было убито, оставшиеся хищники, терзаясь от боли, заметались, закрутились на месте; если раньше они и обладали какой-то тактикой, то теперь они находились в бессознательном состоянии и вели себя как слепые котята. Разорванная связь лишила их организмы энергетической подпитки. Вскоре, они ослабли до такой степени, что при гибели одного теперь замертво падали десятки, а единственный взрыв гранаты мог уложить целую сотню человек.

— Теперь я знаю, что случается при разрыве! Невероятное, апокалипсическое зрелище! — прошептал Жорж.

— Мы спасены! — прогремел за спиной зычный бас Франьера.



ЭПИЛОГ


I
Рош-сюр-Йонн

Минувшей ночью жителям Коллимара, Ванеса и Рош-сюр-Йонн удалось отразить нашествие разъяренных безумцев, которые с немалыми потерями отступили к северным территориям. Теперь оставалось надеяться, что раненые и обессиленные, они не вернутся вновь: их агрессия выльется в еще более кровопролитные бои со столичными ордами, и, скорее всего, их постигнет незавидная участь многих предшественников, осмелившихся близко подойти к Парижу. Возвратившись в поместье, Лангр и Мейраль постарались организовать защиту от нападений отдельных разрозненных отрядов, которые еще блуждали по окрестностям, наводя страх на местное население своими истошными воплями и жалобами. Мучительно переживая гибель своих собратьев, с трудом передвигаясь а, порой, истекая кровью, банды этих свирепых хищников решались охотиться теперь только в ночное время суток. Но и в темноте, завидев издали свет автомобильных фар, что говорило о наличии серьезных людей и, соответственно, неплохих средств защиты, они тут же бросались врассыпную, предпочитая нападать на крестьянские повозки и дома, стоящие на окраине деревень.

За исключением хутора Руг, где погибла большая семья, пострадавших в округе оказалось не много, поэтому страдания, причиненные утратой близких людей, переносились легче и не повлекли за собой ни одной смерти. Урожая с грибных плантаций вполне хватало на лечение всего района, поэтому и дефекты на коже начали исчезать, и санитарная обстановка, в целом, улучшалась с каждым днем. Сверхъестественные связи, объединявшие членов каждой группы, постепенно вновь обрели былое очарование. Продуктивное, слаженное, полное взаимопонимания сотрудничество двух ученых, казалось, достигло своего пика. Их так часто посещали одинаковые мысли, что невозможно стало определить, кому принадлежит то или иное открытие. Впрочем, их не интересовали подобные мелочи; они наслаждались отношениями, которые во сто крат увеличили продуктивность их совместной работы. Лангр и Мейраль за эти дни провели такое множество экспериментов, что к концу осени удача, наконец, улыбнулась им, да так, что они еще долго не могли прийти в себя. Ученым удалось создать коллоидный раствор, спасительный состав которого основывался на спорах обыкновенного белого гриба. Будучи приготовлен в специальных условиях, раствор казался полностью изотропным. Однако если во время опыта сквозь него пропускались лучики, соединявшие между собой членов группы, то под действием этого раствора цветовая полоска лучика начинала расщепляться. Когда пробирка или банка с раствором помещалась между двумя подопытными, расщепление было едва различимо, но при наличии в лаборатории нескольких человек оно проявлялось гораздо отчетливее. Наконец, интенсивность эффекта возрастала втрое, когда исследователи ставили рядом с людьми еще и животных.

Чтобы избежать возможной ошибки физики проверяли свои выводы сразу на трех семействах из соседней деревни. В результате этих экспериментов удалось проследить поэтапно весь процесс выздоровления от мясной лихорадки и выяснить главное: по всем показателям со дня на день следовало ожидать распада энергетических связей между членами группы. Тем временем социальная жизнь налаживалась. За две последние недели ноября в округе не было ни одного громкого происшествия. Банды кровожадных охотников больше не бродили по деревням, но их жители все еще боялись выходить за пределы собственных огородов и палисадников. Лишь на окраине Франции — в ряде отдаленных северных районов — отмечались редкие случаи нападения людей на себе подобных. В больших городах граждане вновь зажили повседневными будничными заботами, возобновилась нормальная работа транспорта, почты и телеграфа, а вскоре открылись заводы и фабрики. В Париже, Лионе, Марселе и Бордо вовсю трудились типографии, чтобы держать народ в курсе самых последних новостей. При этом потери после второго наплыва катаклизмов исчислялись сотнями тысяч умерших по всей стране. Пятая часть всего населения Франции и десятая часть населения Европы, погибли, участвуя в кровавых сражениях, где каждый побывал и хищником, и жертвой. И никто не мог сказать наверняка, пришел ли конец череде трагических событий или это лишь очередная передышка перед новым витком катастрофы.

С приходом весны медики отмечали лишь слабые признаки «группизма» и главным образом в тех местах, где жажда крови нанесла наименьший вред здоровью обследуемых, где атмосфера внутри групп с начала и до конца оставалась благодушной и не было агрессии по отношению к посторонним. Причем и здесь уже начиналось восстановление индивидуальной энергии каждой личности и только в самых редких случаях не обнаруживалось никаких серьезных изменений, что напрямую зависело от сохранения в этих местах особого ритма жизни. Люди сами не захотели разрывать установившиеся связи, и такого желания оказалось достаточно для продления на некоторое время их телепатического общения. Мейраль стал одним из тех, кто старался поддерживать подобный режим общения среди обитателей поместья, и прежде всего из-за Сабины.

Группы «отставших» чувствовали себя прекрасно и даже располагали особыми привилегиями: люди и животные перестали болеть, сократилась смертность. За целую зиму в округе не было зарегистрировано ни одного смертельного случая. Жители соседних сел, после периода недоверия, успокоились и утвердились во мнении, что рядом с ними в поместье поселились настоящие волшебники. Их вера в чудодейственное целебное средство, после приема которого человек сразу выздоравливал и через несколько минут уже крепко стоял на Ногах, даже приобрела некий оттенок религиозности. Теперь они оказались привязаны к своим благодетелям прочными Нитями благодарности. Между собой у деревенских жителей давно восстановились прежние естественные отношения: они вновь обрабатывали поля, сеяли хлеб, выращивали домашний скот и трудились при этом еще лучше, чем раньше — с большим энтузиазмом и отдачей.

Сложившаяся ситуация вполне устраивала ученых. Они вовсе не торопились «выздоравливать». Целые дни они проводили в лаборатории, без конца перепроверяя выводы, выискивая новые доказательства, копаясь в мельчайших деталях. Слухи о мистически быстром исцелении в местечке Рош-сюр-Йонн вскоре облетели весь научный мир. Английские, немецкие, американские, итальянские и русские ученые сумели найти ответы на целый ряд загадок, однако Лангр и Мейраль совершили настолько серьезные открытия, что оставили своих соперников далеко позади. Как только они официально огласили результаты исследований, все крупнейшие академии мира тут же решили выслать к ним своих делегатов. Начало международного симпозиума было назначено на двадцатое апреля. В назначенный срок Рош-сюр-Йонн наводнили толпы ученых и журналистов из всех уголков земного шара: из Африки, Индии, Японии, Китая, стран Ближнего Востока и Европы. Необходимое опытное оборудование было размещено в саду, под огромным навесом, изготовленным специально по этому случаю, а для экспериментов, требующих темноты, было отведено специальное место в одной из хозяйственных пристроек, которое зрители должны были посещать, разбившись на небольшие группы по десять — двенадцать человек. Трибуну соорудили прямо на веранде дома.

Многие слушатели поначалу выказывали нарочито скептическое отношение к происходящему, в частности, те, кто претендовал на собственные серьезные открытия. Но мало-помалу удивление и восхищение росло, и особенно ученую аудиторию поразили результаты эксперимента с грибным раствором. Порой овации заглушали слова профессора, но заключительная часть его сенсационного выступления прозвучала в полной тишине:

«У нас почти не осталось больше сомнений по поводу природы явления, едва не уничтожившего органическую жизнь на нашей планете. Поток чужеродной энергии прокатился по всей территории Земли. Мы можем говорить лишь о весьма отдаленном ее сходстве с известными нам видами энергии, многие из которых, не выдержав мощи этого межпланетного циклона, претерпели существенные изменения или же полностью разрушились. Одним из доказательств трансформации земной энергии стали события второго периода катастрофы, характеризующиеся бурным развитием растительности и возникновением специфического голода у высокоразвитых существ. Целиком полагаясь на наши исследования, мы осмелимся предположить, что чужеродная энергия содержит наряду с абсолютно незнакомыми подвижными частицами еще и те, которые совершают колебательные движения по спирали так, что прохождение этих волн значительно осложнено. Когда же на своем пути они встречают, наконец, световые волны, между ними происходит конфликт, который сопровождается постепенным исчезновением ультрафиолетового излучения, затем наступает очередь всех видимых лучей — фиолетовых, синих, голубых, зеленых, желтых и даже оранжевых. В итоге остаются лишь красные и инфракрасные волны, которым удается вступить во взаимодействие с незнакомым излучением.

Теперь, господа, мы вынуждены коснуться наиболее болезненного из всех вопросов, а именно таинственной серии природных феноменов, которые поочередно то очаровывали, то наводили ужас на весь человеческий род. Результаты наших наблюдений и лабораторных исследований носят двоякий характер: во-первых, это данные, касающиеся физиологического состояния заболевших, а во-вторых, речь идет о психохимических свойствах установившейся между ними связи. Рассуждения о физиологии не входят в нашу компетенцию, однако в этом отношении стоит напомнить о целебном действии коллоидального раствора, приготовленного на основе вещества, содержащегося в спорах белых грибов. Что касается группизма, то тут следует отметить, что его развитие протекало одновременно в двух органических средах — привычной для нас земной и некой таинственной внешней. Иными словами, люди и животные едва не стали своеобразной экспериментальной площадкой, хотя и не слишком пригодной, для культивации новой формы жизни. Каждая группа медленно превращалась в энергетически целостный организм, обладающий коллективным сознанием и абсолютно не управляемый извне. Все это происходило под воздействием паразитической субстанции, отличительными признаками которой стали живые пятна на коже и множество мелких лучиков, обволакивающих тончайшей сетью всех членов группы.

Нам представляется верным, несмотря ни на что, утверждение о взаимопроникновении чужеродной и земных видов энергии, поскольку, с одной стороны, земная энергия была атакована и трансформирована «захватчиком», с другой стороны, посторонняя энергия была усвоена и приспособлена к нашим условиям. А фаза радости и наслаждения жизнью, которая последовала за периодом раздраженности и депрессии — это не что иное, как частичное обретение утраченной в начале катастрофы энергии.

Позвольте мне завершить выступление гипотезой, которую мы рассматриваем в качестве основного вывода наших наблюдений. Поскольку ураган, занесенный к нам из космоса, схож по своей природе с известными нам явлениями психо-химического и даже органического свойства, мы предполагаем, что Земля столкнулась с другим МИРОМ или фрагментом одного из миров, где, к тому же, присутствует жизнь. Вне всякого сомнения, этот МИР не относится к нашей солнечной системе, впрочем, как и к ближайшим от нас галактикам. Поэтому повторение подобной катастрофы, по крайней мере, в последующие сотни миллиардов лет, абсолютно исключено. Остатки же чуждой нам субстанции скоро окончательно рассеются в атмосфере, что убедительно доказывают последние опыты с нашей группой.

Специальное питание спасло нас в период кризиса: живые нити, которые до сих пор держат нас вместе, больше не представляют угрозу здоровью, если только нам не взбредет в голову разойтись раньше срока. Нужно лишь немного подождать, чтобы связь прервалась сама собой. Впрочем, мы не торопимся обрести независимость и даже были бы рады пробыть здесь еще несколько месяцев. Прежде всего, я имею в виду себя, поскольку катастрофа, пусть это не покажется странным, вернула мне уверенность в своих силах и способствовала моему сотрудничеству с Жоржем Мейралем. И, тем не менее, господа, я искренне счастлив, что человечество избавилось от самого жуткого кошмара из тех, что когда-либо случались на Земле, с того момента, как наши предки разожгли первый костер и произнесли первые слова».

Волна громких аплодисментов и восторженных выкриков прокатилась по саду. Коллеги плотным кольцом обступили ученых, отовсюду сыпались поздравления, мелькали вспышки фотокамер:

— В будущем ваши открытия встанут в один ряд с самыми гениальными свершениями за всю историю мира, — произнес в толпе чей-то голос.

Глаза старого профессора наполнились слезами, и он почувствовал, что слава, о которой он мечтал все эти годы разочарований и бессонных ночей, проведенных в лаборатории, наконец, пришла к нему, и теперь уже никто ее не отнимет.



II
Сабина

Сабина стояла на берегу озера под раскидистыми ивами, любовалась цветущими кувшинками, слушала неугомонное щебетание ласточек, временами мечтательно взглядывая на небо. Она радовалась началу новой жизни, возрождению природы. Была какая-то непривычная дерзость в ее движениях, в манере откидывать назад волосы, ласкаемые легким ветерком. На дороге в розовой полоске заката показалась высокая фигура Мейраля; медленно, неуверенным шагом он шел ей навстречу.

— Еще несколько недель и мы перестанем так чувствовать друг друга! — приблизившись, печально произнес Жорж.

— Становится очень грустно, когда я об этом думаю, — ответила Сабина. — Мне кажется, что я останусь совсем одна!

Она опустила глаза и прошептала:

— Я уже успела полюбить эту таинственную силу, которая связала нас вместе!

— Правда, и вы тоже? Не поверите, как мне жаль было Наблюдать, как пропадают одна за другой хрупкие ниточки между нами. Я словно ощущал трепет агонии ТОГО, с КЕМ мы сосуществовали все это время: у меня кровь стыла в жилах!

— Я это знала! Я разделяла все ваши страдания!

Наступила долгая томительная пауза. Она смотрела Мейралю прямо в глаза. Их сердца учащенно бились.

И вдруг она заговорила опять, ее нежный голосок звучал как-то робко, приглушенно, речь казалась порывистой:

— А еще я знаю, почему вы пришли сюда.

— Сабина! — Жорж внутренне вздрогнул. — Я смирился со своей участью. Сжальтесь надо мной, не дарите мне напрасных надежд: пробуждение окажется слишком тяжелым!

Она колебалась лишь долю секунды, затем собралась с силами и сказала:

— Я вверяю себя вашим заботам.

— Ах! — радостно воскликнул Мейраль, но тут же тень сомнения омрачила его лицо. — Не заставляйте меня вновь строить планы, если вы не любите меня…

Молодая женщина улыбнулась ему в ответ очаровательной лукавой улыбкой. Жорж глубоко вздохнул, склонился к ее лицу и произнес надтреснутым от волнения голосом:

— Так это правда? Вы не обманываете себя… это не из жалости ко мне? Мне не нужна жалость, Сабина.

Спокойная, она взяла его за руку и тихо сказала:

— Мне кажется, я буду счастлива!

Внезапно все прошлое словно скрыла густая пелена, а настоящее и будущее, и вся жизнь — все заключалось теперь для него в этих кратких мгновениях счастья. И когда тонкая пушистая прядь светлых волос коснулась его щеки, Мейраль понял, что судьба его решена.



Жозеф Анри Рони-старший
Звездоплаватели
(перевод К. Фенлар)


* * *






В космическом безмолвии звезды кажутся однообразными блестящими точками. В замкнутом пространстве корабля мы живем почти как в тюрьме, хотя, когда нет никаких неисправностей, мы можем просто отдыхать. На нашем скитальце все предусмотрено, до самого прилета приборы и механизмы всю работу делают сами, мы же занимаемся только наблюдением и корректировками. Мы живем, будто связанные с машинами. Для отдыха у нас есть книги, музыкальные инструменты. Скучноватая, пуританская жизнь. Но мы не отчаиваемся, несмотря на долгое ожидание, нас подбадривает ощущение авантюрности нашего похода, да надежда на необыкновенные приключения. Мы продвигаемся в пространстве с огромной скоростью, почти ничем себя не выдавая, нет даже вибрации. Снаружи мы, наверное, кажемся летящим метеором, вся наша техника, двигатели, преобразователи, генераторы работают бесшумно. Также пуля, пущенная в межзвездном пространстве, ни единым звуком не выдаст себя…

21 апреля. На часах 7.33. космический завтрак: жидкий шоколад, хлеб и сахар. Все химически синтезировано и полностью стерильно.

Автоматы увеличили содержания кислорода в воздухе, для улучшения аппетита и поднятия настроения. Смотрю на обоих своих товарищей с необыкновенной нежностью: в этой бескрайней пустыне, где на миллионы парсеков ни одной живой души, они стали мне ближе, чем родные братья.

Антуан Лург. Когда на него смотришь, начинает казаться, что он даже в детстве был таким же насупленным как сейчас, но под суровым обликом прячется веселый и незлобивый нрав. Иногда, бывает совершенно неожиданно, на него нападает безудержная веселость, и он смеется и радуется, всем своим видом напоминая игривого жеребенка. Хотя Лург очень высок ростом, походка у него плавная, чуть враскачку. Черные, как смоль, волосы покрывают грубо высеченную продолговатую голову, обрамляя лицо с чертами типичного скандинава. Глаза похожи на два уголька, а подбородок напоминает почерневшую пеньковую трубку. Очень противоречивые черты. Слова его всегда точны, и он ничего не говорит, хорошенько не обдумав. Математик.

Жан Каваль. Рыжий, лохматый, похожий на лиса. Даже волосы его напоминают лисью шерсть. Ясными звездами сияют серо-зеленые глаза. Лицо белое, похожее на деревенский сыр, покрытый розоватой пленкой. Широкий улыбчивый рот придает жизнерадостность всему его облику. Добрейшее существо, большой любитель уединиться с красками и кистями, всей душой ненавидит математику и физику. Но несмотря на это, он волшебным образом разбирается и в той и в другой и видит безмерно большие и малые величины, вопреки вражде с дифференциальным и интегральным исчислением, со скоростью молнии производя в уме сложнейшие расчеты. Он утверждает, что цифры встают перед ним огненными рунами.

А вот и я, Жак Лаверанд. Самый обыкновенный человек, интересующийся всем подряд, кавалер Единорога. Под внешностью южанина тщательно скрываю холодный темперамент. Вьющиеся локонами волосы, глаза и борода у меня черные, как антрацит, будто ваш покорный слуга вырос где-то в Мавритании. Примечателен также нос заправского пирата.

Мы все вместе учились в школе и нас постоянно задирали хулиганы, наверное, с тех самых пор мы друзья, хотя нас и связывают не столько пылкие чувства, сколько преданность друг другу. Наверное, уже в сотый раз Антуан начинает спор:

— Это не доказуемо, быть может, только Земля породила жизнь… И тогда, конечно…

— Конечно, и тогда Солнце, Луна и звезды, все создано исключительно для нее! — закипает Жан. — Чушь! Жизнь есть везде!

— Так оно и есть, — соглашаюсь с Жаном я, утвердительный взмахивая рукой.

Антуан с хмурой усмешкой изрекает:

— Ну конечно, я тебя понимаю дружище. Ты всегда твердишь про общность всех элементов Вселенной, только разве это гарантирует возникновение жизни?

— Я верю в нее, как в то, что существую!

— А разве это доказательство наличия в космосе других видов разумных мыслящих?

— И мыслящих и немыслящих… На Земле представлены все формы жизни, а потому в месте, где зародилась жизнь будет все, от бактерий до млекопитающих. Хотя я не исключаю возможность найти и такие виды, перед которыми наше мышление будет подобно мышлению краба.

— Благодарю Вас за краба, — церемонно склонился Жан. — Я питал к ним уважительные чувства и любил в детстве.

— Пятьдесят полетов на Луну и никаких результатов, — не унимался Антуан.

— Может быть, плохо искали, а может, жизнь там представлена отличными от наших формами.

— Да она и не может быть похожей! — вскричал Антуан с укоризной. — На Луне есть все те же самые основные элементы, что и на Земле. Скорее всего, жизнь развивалась быстрее, чем у нас, — то, что меньше растет, живет и умирает раньше, чем то, что крупнее…

— Если бы на Луне были моря, озера и реки, тогда бы ее покрывала атмосфера… Разве мы не убедились в том, что ничего этого нет?

— А если это было миллиарды лет назад? За такое время и ископаемые остатки мира, подобного нашему, пропали бы бесследно.

— Да, безусловно, кости растворились, не создалось условий для окаменения останков. Но какие-то следы должны были остаться!

— Бесполезно спорить и пререкаться. Мы же летим на Марс! И что касается его, то стереотип развития должен более походить на наш. Загрузка…

— А разве кто-то сомневается в этом? — спросил Антуан. — Именно поэтому-то я и направляюсь туда.

— Вранье! — отрезал Жан. — Вы пустились в путешествие из спортивного интереса и жажды славы. Вам очень хочется быть первыми людьми, которые побывают на Марсе! Ну и что ж? Даже хорошо, что мы авантюристы, как те первопроходцы на каравеллах!..

Тянулись дни, один длиннее и однообразнее другого, растворяясь в черной бездне Вселенной, среди вечного, неведомого. Пространство, что же еще прячет оно в себе? Мы не знали этого, так же как не знали те, кто верил в безжизненность его, и те, кто фантазировал о мирах четырех, пяти, шести измерении, как не знали Зенон и Декарт, Лейбниц и наш Арено — завоеватель межпланетных просторов.

Однажды утром Антуан воскликнул:

— Смотрите, друзья, Марс уже не похож на звезду!

В нашей однообразной жизни эта малость показалась великим событием. С этого дня каждое утро мы жадными глазами измеряли величину Марса. Чем больше проходило времени, тем более отчетливо прочитывалась форма красной планеты. Если смотреть на Марс невооруженным глазом, он кажется похожим на маленькую Луну, сначала такую, что казался точкой по сравнению с нашей, но явно шарообразной. После трех или четырех дней, точка совершенно явно увеличилась и, наконец, диаметр Марса достиг уже пятой части диаметра нашей Луны. Теперь это был маленький красный месяц.

— Так и хочется сравнить, — сказал Жан. — Марс — точно маленькие женские часики, а наша Луна — как большой серьезный хронометр.

С каждым новым днем, постоянно увеличиваясь в размерах, красная планета уже превышала размерами и Луну, и Солнце. В телескоп мы разглядывали поверхность Марса: горные массивы, просторные равнины, гладкие плоскости, может быть, вода или лед, какие-то белые поверхности, — вполне быть может снег.

Невооруженным глазом виден завораживающий алый диск в 20, 50 и, наконец, в 100 раз больше Луны.

Вблизи Марс оказался не таким ярким. По мере приближения к нему он то блестел, как начищенный медный таз, то бледнел, потом стал темноватым, а теперь кажется, что он состоит из металла, смешанного с глиной, в окраске сохранился только красный тон и разноцветные пятна. Вокруг танцуют два спутника Марса.

1 июня. Наша скорость увеличивается. Звезд мы уже не видим. Марс для нас теперь уже целый мир, хотя еще и очень далекий. Он дразнит неясными очертаниями гор, равнинами, большими долинами, которые приближаются все быстрее.

Самый опасный момент во всем путешествии, мы начинаем спуск. Мы готовы. Начинается торможение звездолета. Жан следит за спуском. Мы падаем, притормаживая собственным полем тяготения. Приборы показывают время и расстояние. Мы должны подлететь к Марсу со скоростью, равной нулю. Если не будет неожиданностей, то это совсем просто. Больше всего нужно опасаться толчка при приземлении. Однако опасность столкновения с поверхностью невелика. За управлением следит Жан.

Плавно опустились. Тормозное поле выключено. Вот мы и на Марсе!


Первые впечатления


Мы приземлились недалеко от экватора на просторной равнине, окаймленной высокими холмами, точнее будет сказать горами. Кажется, воды мы не найдем: в бинокль не видно и следа какой-нибудь речки или озера, отсутствуют даже болота и ручейки.

При подлете на полюсах что-то поблескивало, но мы были уверены, по аналогии с Землей, что там лютый холод, потому и сели на экваторе. Хотя конечно, наверное, придется обследовать и полюса, но даже в этом случае место первой посадки не играет никакой роли, всего за час наш корабль может сделать оборот вокруг планеты.

— Как я легко себя чувствую! — сказал Жан после некоторого молчания.

— Я тоже, — согласился Антуан.

— И я, — присоединился ваш покорный слуга. — Кажется, что легко можно перепрыгнуть десятиметровую яму.

— Но не могу сказать, чтоб это чувство было приятно. — продолжил Жан — Мы должны привыкать постепенно. А пока нужно увеличить поле тяготения внутри корабля.

Через смотровые иллюминаторы мы оглядывали местность. Грунт производит неприятное впечатление, сухой, пористый красно-бурого цвета, кажется твердым, как камень.

— Сверху мы видели, что эта долина находится между высокими и средними горами, и что к ней сходятся каналы, — сказал Антуан. — Кроме того, местный температурный режим должен благоприятствовать сохранению влаги более, чем на возвышенностях.

— А кто был уверен, что найдем здесь воду? Хорошо если найдем следы испарения! Во всяком случае, если мы не найдем растительности в этом месте и других, более благоприятных, то останется только сделать неутешительный вывод, — Марс всего лишь огромная пустыня.

— Вот так и проходит слава мира! — произнес Жан.

— Вот так и заканчиваются научные споры, — подытожил Антуан, — СМОТРИТЕ!

Мы посмотрели и увидели какие-то странные фигуры. Из-за окраски они почти сливались с окружающей землей, красной или красноватой, заметить их было можно только из-за необычной формы. За несколько минут мы насчитали четыре разновидности этих форм.

Первая из них — похожие на зигзаги линии. На каждом углу зигзага было что-то похожее на узел. Все это тесно прилегало к земле. Ширина линий была вдвое или втрое больше их высоты, а высота была не менее двух-трех сантиметров.

Фигуры второго вида представляли собой спирали с неправильно закрученными витками, с большим уплотнением ближе к центру. Они тоже вплотную жались к земле и были немного крупнее, чем первые.

Третий вид был сложнее и первого и второго: из крупного узла в центре расходилось множество зигзагообразных линий, на которых не было утолщений.

— Точно спруты, которые распластались по дну и распустили свои страшные щупальца, — содрогнулся Жан.

— Да еще и без глаз, — дополнил я.

— Что же это может быть? — заинтересовался Антуан.

— Может, это минералы или какие-то растения, или может быть остатки коралловой колонии. Что-то не видно, чтобы они активно двигались.

— Совсем не видно, — согласился Жан, глядя в бинокль на удивительные фигуры.

— Давайте приблизимся!

Вблизи мы увидели, что поверхность этих фигур была покрыта какими-то полупрозрачными пупырышками и разноцветными пятнами, среди которых, однако, преобладал красный цвет, роднящий их с самой планетой. Очень похоже на маскировку.

— Скорее всего, это растения, — заключил Антуан.

Мысль Лурга скоро подтвердилась, так как мы видели еще и свитые фигуры спиральной формы с отростками, причем самые маленькие достигали 5, 10 и 20 метров.

— Давайте-ка продвинемся немного дальше, может, там найдем воду! — потребовал Жан.

Пустили в ход двигатели и с малой скоростью, километров 15 в час, часто останавливаясь, проехали еще некоторое расстояние, но напрасно, воды нигде не было.

Ближе к горам мы увеличили скорость и прошли значительное расстояние, но все попусту: те же самые камни, пустынный вид, как на Луне, те же странные растения, причем дальше их становилось все меньше.

Возвращаясь, видимо поменялось освещение или мы стали внимательнее, Жан сделал интересное открытие: в местах, где было много этих странных растений, он показал нам на какие-то тела, которые двигались. Они тоже были плоскими, померанцевого цвета с голубыми или фиолетовыми пятнами.

Присмотревшись мы заметили у них суставчатые отростки, лапки или щупальца, на которых существа скорее ползали, чем ходили. То, что мы посчитали туловищем, имело такие неправильные очертания, что трудно было дать название форме.

Поверхность тел напоминала мох, с многими углублениями, выступами, бугорками. Пролетая дальше, в глубину долины, мы скоро увидели и других существ, чей вид лишь немного отличался от первых.

Все они поражали неправильными очертаниями и плоскими телами, поверхность которых тоже напоминала мох или же морские губки. Мы различили примерно 12 разновидностей. Двое из этих существ достигали длины около 100 футов.

Невозможно было определить, есть ли у них какие-либо органы чувств или хотя бы головы. Но у всех были отростки, которые напоминали лапы-щупальца.

— Очень непонятны эти суставчатые лапы, — заявил Жан. — Очевидно, голова должна быть где-то впереди, хотя то, что там находится, похоже скорее на гроздь каких-то ягод.

— Если это и голова, то она складывается из многих отделов, соединенных между собой. Но я не вижу тут ничего, что наводило бы на мысль об органах чувств, ничего, что хоть немного напоминало бы глаза, уши, ноздри… Кажется, и рта нет, если только он не запрятан под этим мхом или губками. Кажется они не едят те растения которые мы заметили первыми.

— А воды все нет!..

— Может быть, она здесь только под землей, чтоб избежать испарения, если конечно влага нужна этим существам.

— Мы, кажется, увлеклись наблюдениями, пора бы уже исследовать состав атмосферы, давление и гидрометрическое состояние — язвительно заметил Жан

Эту работу поручили мне. Я вошел в узкую камеру, которая могла сообщаться с внешней средой. Двери, ведущие в нее, герметично закрывались и изолировали другие помещения корабля от контакта с забортным воздухом. Оттуда можно было выдвигать измерительные приборы в окружающее пространство.

Я выяснил то, что нам надо было узнать в первую очередь — открыл коммутатор и установил, что давление достигает девяноста миллиметров, а температура составляет пять с половиной градусов выше нуля. Очень важно было уточнить гидрометрическое состояние. Наконец, после измерений выяснилось, что водяные пары все же есть. Когда я сообщил по внутренней связи обо всем товарищей, Антуан даже воскликнул:

— А ты правду сказал, что температура — пять с половиной градусов выше нуля?

— 278,5 градусов абсолютных!

— Это невозможно! Я ожидал, что будет гораздо холоднее. Также меня удивляет и давление. Ну а что до водяных паров, то их я ожидал найти.

— Соглашаешься ты или нет, возможно это или невозможно, но все обстоит именно так, как я вам сказал!

— Тогда это какая-то загадка, даже две!

— Может, и десять, — усмехнулся Жан, — и эти загадки, наверняка, имеют корни в атмосфере Марса, которая, без сомнения, больше, чем наша, защищает от теплоотдачи. Обязательно нужно исследовать ее.

За каких-то полчаса я закончил приблизительный анализ воздуха. Поражало содержание кислорода, — его было почти 2/7 от взятой пробы, азота — 1/3, плюс незначительное количество какого-то неизвестного нам газа. 1/10 000 двуокиси углерода, кроме того еще разные добавки в очень незначительном количестве, иногда лишь следы.

— Выходит, что мы тут точно у себя дома, — заключил Антуан, заметно повеселев.

— А я все же думаю раскрыть загадку. Могу поспорить, что неизвестный газ и лежит в ее основе.

— Посмотрим… А раз здесь достаточно кислорода для дыхания, то мы можем выходить наружу, вооружившись только нашими респираторами, и обновлять сколько угодно запасы звездолета.

— Может первую вылазку сделаем прямо сейчас?

— Уже вечер, — запротестовал Антуан. — Конечно, мы легко доберемся до освещенных мест, но мне хотелось бы увидеть ночь на Марсе с борта корабля.

В разреженном воздухе сумерки пролетели еще быстрее, чем у нас в тропиках.

Далеко на западе садился огненный диск солнца. На мгновение он повис точно над двумя вершинами гор и быстро пропал. На необычно чистом небе сразу же вспыхнули и засияли звезды.

Вид был почти такой же, как и тот, к которому мы пригляделись во время полета к Марсу, но он произвел особое впечатление на Жана. Он начал читать стихи, сыпать поэтическими эпитетами, всем своим видом выражая восторг, который переполнял его. Мы уже хотели включить освещение внутри, как вдруг на нас буквально упало необычайное явление.

Со всех сторон проявились фосфоресцирующие переливы, которые светились так нежно, что сквозь них были видны звезды. Необычайно разнообразны были оттенки этого света.

Сплетаясь, переливчатые волны образовывали светящиеся колонны — горизонтальные, вертикальные и наклонные. Они часто соединялись и были разных оттенков: от лимонно-желтого, до темно-фиолетового. В них трепетали светлые нити всполохов меняющегося цвета, тонко дрожа и переплетаясь меж собой.

Эти всполохи были ярче основного свечения, но все же и сквозь них звезды виднелись, но менее яркие.

— Сияние почти такой же силы, как Млечный путь, — сказал Антуан.

И действительно, Млечный путь был прекрасно виден через светящиеся колонны и чуть менее ярко — сквозь сплетения из нескольких светящихся линий. Чуть позже фосфоресцирующие всполохи стали довольно свободно перемещаться в центре колонн, двигаясь иногда быстрее, иногда медленнее, останавливались и возвращались назад. Они пронизывали эти колонны как маленькие буравчики, достигая при этом немалой скорости. Замеры показали 12 метров в секунду. Фиолетовые были еще стремительнее.

— Может, это живое? — понизив голос, спросил Жан.

— Навряд ли, — ответил Антуан, — хотя впрочем…

Иногда светящиеся создания вырывались из колонн и четко вырисовывались на фоне темного неба. При этом их движения становились резче и беспорядочнее.

— Как это похоже на движение живых существ, — мечтательно сказал Жан. — Я бы вряд ли поверил, если бы не видел это собственными глазами…

— Зачем тебе нужно верить. Можно ограничиться тем, что действительно есть и наблюдается и, возможно, является чем-то живым. Еще одна загадка Марса.

— Может быть, какая-то эфирная жизнь, или туман, или что-то подобное земному северному сиянию?

— Во всяком случае, это марсианское явление, тем более, что ничего подобного мы не видели ни на Земле, ни в межпланетном пространстве. Наверняка, тут имеют значение и эфир, и туманные образования и испарения.

Теперь мы смотрели через бинокли. Свечение в колоннах оставалось более-менее постоянным, а сияние движущихся фигур менялось так гармонично, что казалось какой-то светящейся симфонией.

И еще одно чудо поразило нас: некоторые из колонн, наталкиваясь на звездолет, пропадали в момент прикосновения к оболочке и снова появлялись на противоположной стороне. Разъединенные части соединялись тонкими волокнами, окружая наш корабль и сплетаясь вокруг него разноцветным коконом. Вообще говоря, колонны были прямые, а если попадались чуть искривленные, то совсем почти незаметно. Наверняка, разорванные части появились уже после того, как мы прилетели сюда, и теперь снова соединялись.

Чтобы проверить это, мы переместили звездолет и разбили еще несколько колонн. Те, что оставались позади нас, соединились довольно быстро, а тем, которые сами проходили через звездолет, на это требовалось больше часа. Что же касается движущихся фигур, то всюду, где случался разрыв, они бросались прочь, в темноту. Некоторые оставались там, а другие снова возвращались в колонну или часть разбитой колонны, восстанавливая ее.

— Вот так чудо! — воскликнул Антуан. — Если это не живые организмы, то не подобны ли они также и нашим метеоритам?

— Я решительно высказываюсь за то, что это живые организмы, — подал голос Жан. — Живые существа на Марсе, очевидно, принадлежат к такому виду, что нечего и думать про какую-то разумную связь с ними.

— Это мы еще посмотрим, — горячо возразил я. — Возможно, здесь есть и другие формы жизни, и потом, разве мы знаем о них что-нибудь доподлинно? Пока мы только наблюдаем, быть может, между ними и нами найдется что-то общее — разумное. Если только это живые существа…

Антуан перебил меня:

— Там видно будет. А теперь я бы хотел выработать меры предосторожности.

— Одно другому не мешает, — не сдавался я. — Я, наблюдая эти странные явления, говорю себе: а может, просто на Марсе жизнь сложнее, чем на Земле? Может, тут произошла большая эволюция, или есть третий, четвертый путь развития материальной жизни. А может и нематериальной. У меня уже начинает складываться некая система — пока прикидочная. Вы ведь заметили, что в светящихся сполохах есть частицы бледнее, они похожи на вакуоли в их массе… Мне показалось, что движения этих существ быстрее, правильнее, и что более уверенно изменяют направление те, в ком больше этих вакуолей. Сравните те из них, которые имеют пять или шесть вакуолей с теми, где одна — две, разница большая.

Так оно и было. Замеры показали, что существа со многими вакуолями двигались со скоростью от 300 до 700 километров в час, а существа с одной — двумя имели скорость движения почти в десять раз меньшую.

То тут, то там некоторые из них останавливались. Мы заметили, что во время этих остановок нижние светящиеся линии соединялись с теми из существ, которые имели малое число вакуолей. Яркость нитей была не постоянна — они то становились ярче, то тускнели, но мы так и не смогли уловить в этом какую-либо закономерность. Когда существа начинали двигаться, нити сразу же отрывались.

— А знаете, что это? — сказал Антуан. — Эта подвижность и изменчивость окраски нитей может оказаться способом свободной связи между ними. Это очень похоже на разговор. Еле заметные колебания света подобны нашим звуковым.

— Тогда выходит, — подвел итог Жан, — ты уже совершенно уверен, что это живые существа, хотя они и совсем не отвечают даже самым смелым предположениям наших ученых и фантастов.

Мы еще немного понаблюдали за этим удивительным явлением, но ничего нового не открыли, кроме того, что уже успели. Включив освещение в отсеке мы почувствовали, что проголодались — при свете увлекательного явления не было видно — и ели ужинать. Если мы не найдем ничего нового, то нам, как сегодня, придется лишь ночами изучать этот светящийся волшебный мир…


Низшие животные и гиганты

— А что теперь делать? — спросил Жан, когда мы поужинали.

— Если ты спрашиваешь, чего бы хотел я, то, конечно, я хотел бы достичь мест, освещенных солнцем.

— Надеешься, что там будут организмы, более близкие нам по сознанию?

— Да… Даже те, которых мы видели днем, были ближе к нам, чем эти светящиеся создания.

— А может, надо сначала исследовать тщательнее атмосферу? — предложил Антуан.

Как и следовало ожидать, и на этот раз мы получили те же самые данные, что и при первом анализе. Только не удалось выяснить, что представляет собой неведомое разреженное вещество — очевидно, это было какое-то очень сложное соединение.

Вместе с углеродом и азотом имелись изотопные вещества. Так, атомный вес углерода достигал 12,4, а вес атомов азота до 13,7. Были незначительные добавки аргона, неона. Как я уже сказал, поражало высокое количество углерода.

— Здесь есть азот и двуокись углерода, поэтому возможна жизнь сложных организмов, почти таких же, как у нас на земле, — сделал вывод Антуан.

— Понятно. А что вы скажете про изотопные соединения? — воскликнул Жан. — Что касается азота, то я более-менее понимаю. А что до углерода, то это необычно, это черт знает что! Углерод, сопровождаемый гелием, оказывается здесь связанным полностью с другими атомами! Не понимаю!

— Однако, это сама действительность. Я думаю, что такая сложная форма углерода имеет здесь другое значение для живых существ нежели на нашей планете. Поэтому нет ничего удивительного, если флора и фауна отличаются от земной.

— А нам еще нужно определить физические свойства: плотность самой планеты, силу тяжести, температуру, длительность суток, года…

— Вы не очень утомились? — спросил Жан. — Если нет, может быть мы все-таки направимся к освещенным местам?

— Мои часы показывают час ночи, — ответил Антуан. — Нам некуда спешить. Вот понаблюдаем еще немного за светящимися существами, а потом, выспавшись, выйдем наружу.

Жан не мог протестовать против такого распорядка, и мы решили спать. Еще на протяжении получаса ребята глядели на светящихся тварей в атмосфере, что дало нам возможность лучше сгруппировать их и убедиться, что это действительно явления живой жизни, куда более утонченной, чем наивысшие проявления нашей.

Вскоре мы крепко заснули до самого рассвета.

Когда я проснулся, Жан готовил утренний кофе, тот самый кофе, при запахах которого так приятно было дважды в день думать, мечтать, вспоминать…

Хлеб лежал уже горячий, пышный и такой свежий, будто только что вынутый из печи.

Вместе с витаминами, прессованным сахаром и маслом это был очень аппетитный завтрак. Шеф-повар Жан угощал нас незабываемым кофе и вкусными тартинками.

— Вот здорово! — сказал Антуан, который больше всех был охоч до вкусненького. — Люблю покушать!

— И кто бы мог подумать, что мы, простые смертные, будем варить себе кофе на далекой планете?

— А еще удивительнее то, что нам довелось смаковать его в межпланетных пространствах, — сказал я. — Здесь-то мы в окружении, подобном нашему, земному.

— Влезли в чужой дом… Хотя пока еще нельзя сказать, что нас встретили дружелюбно, скорее равнодушно… После завтрака готовимся к выходу!

— Сначала посмотрим, что скажут птицы. Мы взяли с собой в рейс шесть птиц: пару воробьев, зяблика и трех чижей, которые так же, как и мы, чувствовали себя неплохо на протяжении перелета.

Антуан взял клетку с зябликом и поставил ее в камеру, которая могла сообщаться с окружающим пространством. Маленькой помпой мы накачали в нее воздух из внешнего мира и убедились, что зяблик в своей клетке чувствует себя хорошо.

— Этого и следовало ожидать, — заявил Жан.

— Более-менее… А вообще-то мог быть вредным тот неведомый газ. Однако, сдается мне, он влияет не сразу, потом, неизвестно, как он повлияет на способность оценивать. В любом случае надо быть внимательными и осторожными.

Еще десять минут и, вооружившись обычными респираторами, приспособлениями и инструментом, мы вступили на почву планеты и почувствовали такую легкость, словно наши силы утроились. А как легко было дышать, имея только респираторы.

— Не могу сдержать своего восторга! — воскликнул Жан, взмахнув руками.

Эти слова прозвучали для нас, как музыка, так как мы опасались, что в такой разреженной атмосфере нам будет тяжело разговаривать и слышать друг друга. Однако по какой-то неизвестной причине воздух отлично проводил звук.

Он был чрезвычайно чист. Суставчатые организмы так и кишели — некоторые из них были неподвижны, как наши растения, другие — двигались как земные животные. Наиболее быстрые ползали, как змеи, медлительные же — почти как наши слизняки и улитки. Строение их было несимметричным, но они не походили на земных радиолярий.

— Присмотритесь-ка, сколько у них ног? Ведь эти отростки действительно ноги.

— Похоже, что так. Существа перемещаются с их помощью, но, я бы сказал, что они ползают…

— Одна, две, четыре… восемь. Выходит, восемь ножек.

— Так-то оно так, но, может, есть еще и девятая, которая высовывается изредка.

Удивительны были движения этих придатков: они то втягивались, то зигзагообразно вытягивались, то принимали форму спирали и всякий раз очень легко изменяли свои очертания.

— Надо бы перевернуть какое-нибудь создание, если это возможно, — предложил я.

— Посмотрим, — ответил Жан и приблизился к одному из них, размером чуть больше нашего грызуна.

Быстрым движением он перевернул животное на спину — оно все было охвачено сильным сиянием, которое через несколько секунд погасло. Тварь быстро перебирала лапками, чтобы принять обычное положение.

— Интересно, что это за сияние? — промолвил Антуан.

— Даже девять лап! — провозгласил Жан.

— Действительно, девять.

— Обратите внимание, эти придатки соединены-по трое и каждая троица сходится, образуя маленький бугорок.

— И правда, интересно.

— Да, очень интересно, к тому же…

Антуан замолчал, как бы не находя слов. А пока он думал, мы, также как и он, заметили: три ряда лап отделялись один от другого двумя глубокими канавочками, то есть тут было три разных отдела.

— Мне пришла в голову мысль, — продолжил Антуан, — что вместо внутреннего устройства с лучевой или зеркальной симметрией, эти существа строенные. Проверим!

Жан перевернул еще двух животных неодинаковых размеров и видов. Как и первое, они сразу охватывались сильным сиянием. У них тоже было девять придатков, группами по трое с двумя канавочками.

— Все строенные. Видимо, вместо двусторонних, что главенствуют у нас на Земле, тут имеются трехсторонние.

— А может, этих животных стоит отнести к простейшим? Мы снова начали наблюдать за прыткими существами. Они, видимо, чувствовали нас и, когда мы подходили поближе, пытались уползти и спрятаться. Наконец мы загнали одно такое маленькое животное в расщелину скалы, и Жан начал его вытаскивать. Вспыхнуло фиолетовое пламя, Жан вскрикнул и бросил тварь.

— Ой! — наш друг отскочил назад.

А когда мы, взволнованные, спросили его, он ответил:

— Оно не поранило, а причинило… какое-то своеобразное ощущение… Точно холод до костей тебя пронизывает. Совершенно незнакомое ощущение. Во всяком случае, эти звери, если их так можно назвать — умеют себя защищать… Еще с теми, малоподвижными, я почувствовал что-то подобное…

— Я так и думал, что сияние не безобидное, — добавил Антуан.

Подойдя ближе, мы увидели нору, в которой спрятался зверек.

— Могло быть и хуже, — предостерег я. — Вспышка больших зверей, наверняка, чувствительнее… Да, выходит, здесь очень небезопасно. Вообще эта планета слишком своеобразна.

— А ведь мы еще ничего не видели. Мы не знаем, как устроены эти существа. При наличии кислорода, водорода, углерода и азота марсианская жизнь должна быть подобна нашей. Но если они состоят из чего-то другого, то пропасть между нами значительно больше чем могло показаться.

— Химический анализ сделать будет сравнительно легко, а узнать, что у них за органы — необычайно трудно.

— Начнем сначала, — решил Жан и поймал маленькое животное. Все пошли к звездолету, до которого было не более 500 метров.

Антуан задумчиво произнес, когда мы шли к кораблю:

— А вдруг здесь есть такие живые существа, которые пойдут на штурм звездолета?

— Из тех, что мы видели — ни одно! — решительно ответил Жан.

— А представьте себе таких великанов, как наши диплодоки или теперешние киты. Может, их мощное сияние растопит оболочку аппарата, или лучевая энергия пройдет сквозь нее и убьет нас?

— У нас есть чем ответить им. Есть и излучатели, и взрывчатые вещества.

— Это все так… Но могут быть всякие неожиданности. Только он сказал так, как Жан вдруг резко вскочил, указывая рукой на запад: опасения Антуана оправдались, да еще как! На расстоянии в 300 метров появилось существо-великан. Оно было огромное, как библейский левиафан или как кашалот. Будучи плоским, как и виденные ранее существа этой планеты, оно возвышалось над землей фута на три.

— 40 метров в длину и 15 в ширину, — прошептал я.

— Быстро в корабль! — приказал Антуан. Взгляд его был взволнованным. Теперь мы смотрели на гиганта из звездолета.

— Может, лучше немного подняться, — предложил я.

— Подождем, — ответил Антуан.

Гигантский зверь не двигался и мы могли хорошо разглядеть его форму, эту «форму без формы», как сказал Жан. Кроме некоторых подробностей, зверь был похож на другие существа, только резко отличался величиной.

— Плохо, что мы не узнали поподробнее об этих существах.

Животное потихоньку придвинулось и остановилось недалеко от звездолета. Нам казалось, а может это только казалось, что оно боится. Неизвестно, что оно почуяло, только чудище вдруг бросилось прочь и очень быстро.

— 100 километров в час, — прошептал Жан.

— А все же, хотя его лапы и двигаются, это не бег и не ползанье. Если б оно не касалось грунта, я бы сказал, что оно летит.

— Может, это какое-то особое движение, что-то среднее между полетом и ползаньем? Потом разберемся. А пока за работу! — сказал Антуан.

Каждому выпало свое задание. Мне поручили рассмотреть строение. Антуан и Жан взяли частицы ткани для химического, спектрального и радиоскопического анализа. Организм был «сухой». В нем совсем не было влаги, а лишь газы и твердые тела необычайной упругости: под большим давлением или растяжением части, сжимались или очень хорошо вытягивались, а стоило прекратить воздействие, снова принимали прежнюю форму. Очень пластичные существа.

Очень важно было разорвать их или разрезать: их упругость прямо-таки поражала. В середине тела, ближе к внешней поверхности было много вакуолей и, вместе с тем, ничего, что напоминало бы какие-либо органы.

Я упорно искал, но напрасно. Тем временем мои товарищи сделали важное открытие: анализ показал очень мало азота, углерода и водорода. Сами ткани состояли из сочетаний: кислородных, карбонатриевых, борнооксидных с незначительной добавкой кобальта, магния, мышьяка, кремния, кальция, фосфора. Были еще следы разных веществ и известных, и неизвестных.

— Эти зверушки полностью принадлежат к другому миру, — таков был вывод Жана.

Антуан, соглашаясь, кивнул головой, а я сказал:

— Больше всего поражает то, что у них нет влаги. Видимо, у них не кровообращение, а газообращение.

— Можно допустить, что не газообращение, а циркуляция твердых веществ, наподобие того, как перемещаются частицы внутри атома.

— Во всяком случае, первый анатомический анализ ничего не дает.

— А так как вы знаток гистологии, — авторитетно заявил Антуан, — то я делаю вывод, что тут будет еще много загадок.

— Что теперь делать?

— В первую очередь нужно продолжать исследование планеты. Летим в другие места!

— Вот другое! — закричал Жан.

— Что другое?

— Другое огромное животное… Наверняка больше первого!

Обернувшись, мы увидели существо в 50 метров длиной. Оно направлялось прямо к звездолету.

— Взлетим вверх! — сказал я.

Положив руку мне на плечо, Антуан не спускал глаз со зверя, а Жан точно остолбенел и, казалось, никто из них не слышал меня.

Существо быстро приближалось к нашему прозрачному аппарату и, очевидно, видело его, так как остановилось прямо перед звездолетом. Вспыхнуло ослепительное сияние, и я почувствовал неимоверный холод, который пронизывал до костей. Антуан затрепетал, посиневший Жан ухватился за стену. В их глазах был ужас…

Снова вспыхнуло сияние, но на этот раз меньшее, и нас обдало морозом. Это было какое-то неописуемое ощущение, необычайно гнетущее, непохожее на что-либо нам известное. Что-то сжалось в груди и, казалось, сердце остановилось.

Сколько времени продолжались наши мучения, а это были действительно мучения, — не могу сказать. Может, 30 секунд, а может, несколько минут. Когда мы пришли в себя, животного уже не было. Антуан, как обычно, первый овладел собой, и к нему вернулись вся его энергия и ясность ума.

— Нам угрожала смерть! — сказал он голосом, не выдававшим волнения. — Если бы это случилось вне звездолета, то что осталось бы от нас?!

Я не мог удержаться и сказал с укором:

— Вы же меня не послушались!

— Мы сделали ошибку… Особенно я, когда увлекся. А впрочем, нужно все испытать! Этой ночью мы уже не будем рисковать своей жизнью, как в минувшую. Достаточно было бы двух или трех таких созданий если бы они действовали вместе, они убили бы нас во время сна. Не спасли бы и стены звездолета!

— Если только эти твари имеют силу ночью! — сказал Антуан. — Очевидно, для таких ударов им приходится тратить много энергии.

— Интересно знать, существо поступало так сознательно или же попросту под влиянием раздражения, наткнувшись на необычный для него предмет?

— Или необычных для него существ, — дополнил я.

— Я понимаю… Видимых сквозь стену, что непроходима, но прозрачна.

— Это ничего не значит. Может быть, у них зрение и подобно нашему…

— Дело говоришь, — согласился Антуан. — Во всяком случае, нужно выяснить, имеют ли они органы чувств и могут ли воспринимать известные колебания.

Разговаривая так, мы пустили вверх звездолет и остановили его на высоте примерно в 50 метров над поверхностью и зависли.

— Я думаю, что тут нам излучение не наделает беды… И его лучи должны подлежать закону квадрата расстояния, — сказал, усмехнувшись, Жан.

Но Антуан был хмур.

— Я тоже так думаю, но если эти существа могут концентрировать свои излучения, то нам не поможет и закон квадратов. Хотя это маловероятно.

— А может, во время нашего перемещения по планете они. нападут на нас? Надо не пропускать его.

— Будем надеяться на радиоизлучатели и электрометы. Может быть, пучок лучей, соответственно подобранных, будет достаточен, чтобы держать их в отдалении.

— Вряд ли! Но попробовать стоит, — согласился Антуан.

Мы наметили как жертву одного из животных среднего размера и направили на него лучи разных частот, постепенно увеличивая их мощность. Зверь почти не чувствовал длинных волн, волн видимого спектра и коротких ультрафиолетовых. Но волны Рама уже немного побеспокоили его, а когда мы перешли к волнам Бюссо, оно опрометью бросилось прочь.

Еще несколько раз мы направляли волны на второе, третье, четвертое животное и всегда с таким же успехом.

— Кажется, теперь наша возьмет, — сделал я вывод. — Но я успокоюсь только тогда, когда нам так же повезет и с громадными… Если не ошибаюсь, вон ползет один…

Действительно, из-за скал вылезал гигант. Он был далеко, поэтому мы приблизились и обдали его пучком лучей Бюссо. Сначала животное словно колебалось, а затем все же продолжило путь почти к центру излучения.

— Увеличить мощность!

Результат появился сразу же: животное остановилось, потом начало отступать. Постепенно концентрируя лучи и перемещая звездолет, мы убедились, что тут не могло быть ошибки…

— Вот и хорошо! — весело крикнул Антуан. — Мы выиграли дело, да еще и легко, с малой тратой энергии. Должен признаться, что я опасался. Не то, чтобы я не верил в силу нашего вооружения, но я думал, что на это потребуется много энергии, а если все так просто, то это недурно!

— Погоди, наверняка это была не единственная опасность!

— Погоди, погоди… нечего каркать! Пересилим все! А теперь в путь, к другим местам!

Мы медленно передвигались, чтобы тщательно исследовать интересные места, и сворачивали то в одну то в другую сторону, расширяя поле исследования.

В течение часа с четвертью мы прошли не более 100 километров параллельно экватору и пять или шесть раз сворачивали с курса.

Абсолютно пустынные места чередовались с насыщенными жизнью. Нетерпеливый Жан, жадный до новых открытий, потребовал сделать рейд на большой скорости.

— А потом можно будет опять идти черепашьим ходом.

— Ты хочешь лететь прямо?

— Нет, сделаем несколько полетов правее и левее от основного направления.

Звездолет помчался со скоростью 100 километров в час. При этом мы делали остановки, тщательно изучая местность.

Много времени прошло без всяких происшествий, и мы уже снова хотели перейти на медленный полет, когда Жан обратил наше внимание:

— Кажется вода!

— Действительно, по крайней мере, что-то жидкое! — подтвердил я.

Большая ровная поверхность светло-коричневого цвета едва-едва поблескивала, словно покрытая какой-то не совсем прозрачной кисеей. Легкое движение и небольшие всплески показывали, что это жидкость. Блестящая поверхность была такой же величины, как озеро Онеси.

— Вода? Сомнительно. Странный какой-то цвет, — промолвил Антуан.

— Мне доводилось видеть болота такого цвета.

— Может, и такого, но очень редко. Но это все же жидкость, и на этой мы видим ее в первый раз. Нужно посмотреть вблизи.

— Конечно, и мы теперь не выйдем все вместе из корабля!

Приблизившись к озеру, мы разглядели, что коричневый цвет был нормальным цветом жидкости.

Приятное и вместе с тем глубокое волнение охватило нас. Ведь этот мир, хотя и очень неприветлив, но все же хоть в чем-то похож на наш. Гибкая растительность волнами покрывала долину и, без сомнения, напоминала наши растения. Несколько минут мы смотрели глубоко взволнованные, а на глазах Жана даже заблестели слезы.

Хотя ни одно из этих растений не было полностью похоже на наши, все же они напоминали и земные травы, и плющ, и кусты, и деревья, и грибы, и мох, и водоросли. Только мох был выше наших верб, грибы от семи до десяти метров, а самые высокие деревья были не выше наших кустов, гораздо развесистее.

Некоторые из них, хотя и низкие, походили внешне на баобабы. Они казались пнями громадного дерева, низко срезанными и покрытыми множеством молодых побегов. Тон растений был неодинаков и в целом напоминал разнообразную смесь цвета наших лесов осенью, когда деревья похожи на огромные яркие букеты.

Приятное чувство, что мы находимся на планете, хоть немного похожей на нашу, не покинуло нас, а последующие открытия усилили его еще больше: мы увидели животных.

С первого взгляда не могло быть никакого сомнения: эти существа, несомненно, походили на земных животных, хотя и имели другое строение, необычное для наших глаз. Четвероногих не было совсем: все эти животные, и большие и маленькие, имели по пять лап, пятая отличалась от остальных и, очевидно, роль ее была сложнее. Как и у нас, некоторые звери лазали по деревьям, другие плавали в воде, третьи — летали по воздуху. Они не имели перьев, а только шерсть, чешую или ничем не покрытую шкуру. И все как один были без хвостов.

Строение глаз у тварей было сложным, число их неодинаково у разных видов, но не меньше шести. Размеры органов зрения, однако, были меньше, чем у наших четвероногих и отличались своеобразным блеском. Совсем не было ушей и ноздрей, которые бы выдавались наружу, но все существа имели пасти с рядами зубов… Ни один зверь не превышал величиной нашу зебру. В общем, строением и формой они чуть-чуть напоминали наших земных животных. Черепа у некоторых походили на волчьи, кошачьи, медвежьи, птичьи. У других головы были кубические или пирамидальные. Все летающие животные имели пять крыльев, которые помогали им рулить и служили лапами. У водяных было пять плавников: четыре на боках и один на животе.

Я рассказываю так, словно мы сразу увидели все это великолепие, на самом деле на это было потрачено немало времени…

Сначала мы медленно плыли над местностью и наделали немало переполоха среди летающих животных, в то время, как наземные и водные оставались к нам равнодушны. Убедившись, что в окрестностях нет тех громадных созданий, мы начали последовательно изучать берег озера и равнину.

В первую очередь было отмечено, что большинство марсианских животных — травоядные. Они паслись — щипали траву, отгрызали листья. А потом мы увидели и плотоядных — это были животные меньших размеров. Наблюдения велись почти два часа, когда удалось увидеть бой между летающими существами. Победитель скрылся со своей жертвой в расщелину скалы. Потом мы увидели и зверя, чуть больше волка, который одолел и растерзал другое животное.

— Такой же ад, как и на Земле! — гневно кинул Жан. Но такие сцены встречались нечасто. Травоядных было гораздо больше, чем плотоядных.

— А может, выйдем? — спросил я.

— Я и сам так думаю, — ответил Жан.

Кинули жребий, и Антуану выпало находиться в звездолете, держась на некотором расстоянии от нас, но не близко, чтоб не затруднить нашу разведку и не разгонять животных.

Я и Жан вышли из корабля, в респираторах, вооружившись лучеметами, одетые в костюмы с атмосферным земным давлением. Сначала мы зачерпнули немного воды из озера: она была гораздо тяжелее, чем у нас на Земле и имела какой-то необычный, нежный и довольно приятный запах.

— Плотность ее раза в полтора больше, чем у воды в наших океанах, — сказал Жан, — и испаряться она должна мало. Только вода ли это? Думаю, что тут что-то другое. Нужно убедиться.

У каждого из нас был маленький переносный анализатор, которым можно было сделать первоначальные исследования.

Влага, налитая в пробирки, закипела при более высокой температуре, чем наша земная вода, а плотность ее была 1,3.

Держа наготове наше оружие, мы начали обследовать берег озера. Животные бежали от нас, кроме самых маленьких, которые, видимо, нас не чуяли.

— Просто мы для них что-то непонятное, — сказал Жан. — Выходит, их недоверчивость чисто инстинктивна.

Иногда менее испуганные из животных останавливались в отдалении и разглядывали нас, но стоило нам подойти ближе, сразу убегали.

— Эти, видимо, умнее. Они хотят узнать, кто мы такие… Какое было бы счастье, если бы мы могли встретить разумных существ, подобных людям!

— А может, несчастье! Возможно, они так же разумны и так же жестоки, как люди…

— Что же, звездолет близко…

— А опасность может быть еще ближе. Хорошо продуманная западня — и все…

— Смотри-ка!

Перед нами появился хищник, похожий на того плотоядного, которого мы видели за охотой перед выходом из звездолета. Он был приземист, чуть больше ньюфаундлендского пса. Он раскрыл пасть, похожую на пятигранную призму, его глаза светились, как светляки. Шерсть поблескивала фиолетовым и напоминала пухлый мох.

— Видимо, хочет попробовать незнакомого мяса! — засмеялся мой товарищ.

Внезапно появилось другое животное, напоминающее нашу лисицу, у нее была кривая пасть, а величиной тварь была с нашего кабана.

За нею гнался зверь, похожий на того, которого мы разглядывали. Загнанное между двух врагов животное хотело кинуться в сторону.

— Совсем, как у нас на Земле, — сказал Жан, — когда волки обложат оленя или козу.

Животное не успело выскочить: один из хищников схватил его за шею, а другой вцепился в бок. Жан хотел вмешаться, но уже было поздно: победитель перекусил жертве горло, и потекла жидкость желтого цвета — кровь марсианского животного.

— Чуть не растратил заряд попусту, — сказал Жан. — Хотя, кажется, на этой планете немало источников энергии, но все же лучше не разбрасываться ею!

— Тем более, что мы прилетели сюда не для того, чтобы что-то менять в установившемся порядке. Надо помнить, что мы лишь исследователи

Задумавшись, мы пошли дальше. Может, оттого, что человек существо адаптивное, мы уже чувствовали себя неплохо в этой среде, среди растительности, таинственных животных, уже ничего не опасаясь. Теперь нам нравилось, что мы можем двигаться быстро, без особого усилия. Что до дыхания — наши респираторы подавали нам очищенный воздух, и мы чувствовали себя неплохо.

— Если тут есть растения и животные, съедобные для людей, то мы можем оставаться здесь сколько угодно, — говорил Жан. — Мне сдается, что мы найдем здесь все, что потребуется для питания, а также запасы энергии для возвращения домой…

— О ужас! Смотри, что это?! То, что двигалось навстречу, выглядело отнюдь не привлекательно: апокалиптический зверь длиной в 12 метров, который напоминал сразу и крокодила, и питона, и носорога. На низких лапах, с округлым туловищем, громадной мордой пирамидальной формы, которая заканчивалась каким-то длинным рогом. Этот зверь, светясь голой шкурой на боках, поблескивая чешуей на спине, с шерстью, торчащей на морде, приближался к нам словно ползком, хотя его лапы тоже двигались.

— Ползет или идет? — спросил я.

— И ползет, и идет, — ответил товарищ, — то есть движения лап, как бы сказать, синхронны с изгибами тела. Таких созданий на Земле нет.

Увидев нас, животное остановилось и уставилось двенадцатью глазами, которые то вспыхивали, то гасли, словно лампочки. На всякий случай мы приготовили излучатели.

— Здоровый! — заключил Жан.

— Да, примерно пять или шесть слонов!

Мы заметили, что все животные в поле нашего зрения стремглав бежали от этого страшилища. Очевидно, это был опасный зверь. После короткой остановки он снова двинулся прямо на нас.

— Не торопись, радость моя! — крикнул Жан и выпустил в него заряд лучей Бюссо. Движения зверя стали резче, но он не остановился, а стал приближаться еще быстрее. Тогда и я направил на него излучатель. Это подействовало: страшилище остановилось, глаза его угасли. Потом оно быстро повернулось и медленно поползло прочь, точно раненое.

— Все-таки пробрало и его! — сказал я. — Может, прикончим?

— Не следует. Наверное, потребуется израсходовать слишком много энергии.

— По-моему, мы его укротили. А вон и Антуан- Звездолет был над нами. Мы обменялись сигналами с ним, и он, убедившись, что все благополучно, отлетел на некоторое расстояние.

— А разумных не видно.

— Кто знает, — предположил я, — может, они уже заметили нас, и теперь прячутся, изучая… Может, западню готовят…

Жан пожал плечами и засмеялся. Мы вышли на пригорок и увидели лес. Это было очень похоже на гигантские белые грибы с какими-то усиками и придатками.

Всюду грибная ткань. Ничего, что напоминало бы листья. Наверху планировали необычайные существа с пятью крыльями. Между ними были совсем маленькие, как жуки, и побольше, с наших Голубей или ворон. Но ни у одного нет ни зоба, ни перьев, ни хвоста, а головы овальные и плоские. Жан тихо произнес:

— Эти существа немного напоминают наших. Только вот пять крыльев… И гляди, в полете они ими вращают, как пропеллерами.

— А они хорошо летают, для такого разреженного воздуха. Очевидно, крылья у них очень сильные.

Мы вышли на опушку, где росли кусты, опутанные лианами, и мхи. Повсюду торчали скалы. Я остановился, чтобы разглядеть, из какого они состоят минерала, а Жан прошел дальше. Видимо, его тоже что-то заинтересовало, и он не задумываясь спустился в глубокую низину между голубых скал.

Вдруг передо мной встали два существа, с тремя ногами и вертикальным туловищем, совсем не похожие на все, что мы тут видели. В них было, несомненно, что-то человеческое. Их облик с чистой, безволосой кожей, хотя у них и было шесть глаз и совсем не было носа, напоминал разумное существо.

Как мне описать их внешность? Как рассказать об их полной ритма и гармонии форме, которую можно было сравнить с лучшими греческими вазами! Как описать нежные оттенки их кожи, которые сразу вызывали мысли о цветах, вечерних волнах, египетских старинных эмалях! У них совсем нет таких несовершенных придатков, как наши уши, нос и губы.

Поражали шесть чудных глаз! Сравнить с ними наикрасивейшие глаза на Земле все равно, что прозрачное море с болотной мутью! В этих глазах светились все цвета лазоревых зорь, лугов, освещенных ранним солнцем, все красоты рек в лучах заходящего светила, лучшие картины озер, океанов, бурь и волн… Удивителен был шаг этих существ: двигалась каждая из трех ног по очереди, а когда марсиане останавливались, ноги стояли треугольником. Ростом они были чуть ниже нас.

Пока я разглядывал их, пораженный и удивленный, они немного отступили и пропали за деревьями, а потом снова вышли и встали в отдалении. Один из них поднял вверх что-то похожее на конец лианы, несколько раз опоясанной вокруг него. Мои ноги будто окаменели. Тогда я поднял излучатель и выпустил в них небольшой заряд. Оба существа сразу закачались и исчезли за скалами.

Ноги отошли через несколько мгновений, но все это очень меня взволновало. Я крикнул во весь голос:

— Жан! Жан!

Из-за скалы выглянуло примерно двенадцать таких прямостоящих существ, но они теперь держались в отдалении и через минуту пропали: на опушку спускался звездолет. Когда он снизился до земли, на опушке уже никого не было. Антуан стоял у выходного люка.

— Ты не видел Жана? — закричал я.

— Жана? Нет, не видел, — ответил Антуан таким спокойным голосом, который не менялся даже в самые трудные минуты, хотя взгляд его был мрачным.

— Я сам приближался к опушке, когда вы пошли к голубым скалам. Видел, как появились эти существа… Почувствовал опасность… И вот я здесь…

— Жана нет, а эти существа, очевидно, опасны. Как и мы, они умеют поражать на расстоянии. Энергия, которую они посылают, парализует мышцы… Я спасся только потому, что был далеко.

Пока я это говорил, мы оба разглядывали пространство в бинокли. Два или три существа промелькнули в окулярах и исчезли.

— Однако мы не можем так оставить Жана, — сказал Антуан. — Что же делать! Самим идти туда — наверняка опасно… Существа, которые умеют посылать энергию на расстояние, очевидно, действительно разумные и легко смогут нас поймать, так как их много больше чем нас.

Мы мрачно посмотрели друг на друга.

— И оставаться здесь небезопасно, — продолжал Антуан. — Удивительно, что мы живы до сих пор. Пойдем в звездолет. Оттуда отлично можно наблюдать, может, увидим его.

Сидя в корабле, я поднял его вверх. Мы летели над тем, что с большой натяжкой можно было назвать лесом. Но нигде не было и следа прямостоящих существ.

— Видимо, боятся звездолета, — заключил Антуан. — Летим дальше.

Мы пролетели над опушкой и снова ничего не заметили. Только через несколько километров мы снова увидели их. Одни спокойно двигались, другие, очевидно, выполняли какую-то непонятную для нас, работу.

Мы заметили, как один из них прицелился в пятиногого удивительным оружием, каким был парализован я. Животное сразу задергалось и упало.

— Несомненно, эти существа на Марсе — то же самое, что и люди на Земле, — заметил Антуан.

Я был полностью согласен с ним. Кроме того, и движениями своими эти существа отличались от всего другого.

— Хоть бы они пощадили Жана, — вздохнул я.

— Если только захватили его живым.

Время от времени мы возвращались на опушку леса и кружили над нею во всех направлениях. Никого. Пропадала последняя надежда. Наше путешествие на Марс казалось мне теперь чем-то безрассудным.

— Разве можно было лететь сюда такой малой группой, — сказал я, когда прошло пять или шесть часов с момента исчезновения Жана. — И мы, такие разумные, сделали такую глупость.

— Пришлось бы жалеть, если бы это было действительно глупо. Но все разведчики рискуют жизнью. Это — закон. Разве мало погибло тех, кто плавал на каравеллах Колумба, кораблях Магеллана или Кука, тех, кто исследовал девственные леса, дебри и пустыни… А сколько пропало тех, кто улетал на Луну и остался там навсегда? А ведь это были не такие смелые начинания, как наше… Может, я погибну здесь, но сожалеть не собираюсь, — гордо закончил Антуан.

— Нам нужно было лететь сюда большой группой.

— А для этого пришлось бы отложить полет на долгий срок, чтобы построить несколько звездолетов, искать и деньги и людей, которые бы решились лететь. К тому же, кто знает, было ли лучше, если бы нас вылетело больше? Если на Марсе много таких трехногов, которые захватили Жана, то лететь сюда группой в 20, 30 или 50 человек было бы опаснее, чем двоим или троим. Нужно покориться и выполнять то, зачем нас послали.

День миновал, и нам пришлось заночевать над лесом. Мы опять наблюдали светящиеся создания в воздухе, но на сердце было так тяжело, что не хотелось ни наблюдать, ни исследовать. Мы только еще раз убедились, что в этой эфирной жизни есть свои особенности. Колыхания светящихся волокон напоминали движение толпы на улицах большого города, только безостановочное и сложное. Часто это движение, неизвестно зачем, происходило в одном направлении. Вспыхивали сверкающие огни, изменялся ритм свечения, оно то усиливалось, то уменьшалось, создавая впечатление своеобразного разговора. В некоторых группах можно было предположить единоначалие, в других его не было. Группы складывались из разного числа волокон-прядей — от нескольких до нескольких сот. Этой ночью мы видели громадную «толпу» таких прядей — несколько тысяч. Длина их доходила до 7–8 метров. Они поднимались вверх почти вертикальной колонной. Движения прядей были необычайно быстрые, точно они стремились добраться до звезд. Хотя и тяжело нам было, все же мы полетели вверх за этой толпой. Она поднялась почти на несколько сотен километров. Немного погодя колонна уже не светилась. За ними не оставалось даже искристого следа. Когда они останавливались, то лишь слабо мерцали. Минуло еще полчаса, и вся колония вернулась к поверхности.

— Мы видели, так сказать, форум эфирного мира, — сказал Антуан, когда мы снова опустились над лесом. — Бесспорно, эта форма жизни утонченнее нашей.

— А разве то, что они не замечают нас, не свидетельствует о нашем превосходстве?

— И мы тоже на протяжении всей первоначальной эволюции не замечали микробов, которые тоже уничтожали человечество. Может, ты станешь утверждать, что они, губившие негров, египтян, греков, стояли выше людей, которые их вынашивали, и не догадывались о них?

— Кто знает?

Мы помолчали, а потом направили на лес белых грибов яркие лучи прожекторов, без особой надежды пытаясь найти товарища.

Сначала дежурил Антуан, в то время, как я проспал несколько часов неспокойным сном человека, приговоренного к смерти, с кошмарами и тяжкими видениями.

Была еще ночь, когда очередь дежурить дошла до меня. До самого рассвета я кружил над зловещим лесом. Смертельная тоска объяла меня. Даже если бы Жан не был мне лучшим другом, все равно на этой чужой планете его утрату я бы чувствовал, как непоправимое отторжение части своего существа. Это путешествие по звездным просторам и пребывание на далекой планете в океане бесконечности сделали из нас троих как бы одно существо.

Наконец стало светать, и, как и на Земле в этих широтах сразу же наступил день. Хоть и утратив уже надежду, я все же вглядывался в просветы между огромными грибами и вьющимися растениями… Как же заколотилось мое сердце, когда я увидел Жана.

Он стоял на опушке там же, где и исчез, возле голубых скал. Я направил на него лучи «вызова», и он ответил мне ритмичными сигналами нашего кода. Он сообщил:

— Жив и здоров. Нахожусь среди существ, подобных нам. Мы уже немного понимаем друг друга. Они очень доброжелательны, лучше, чем люди. Они пленили меня, парализовав. Но я не ощутил никакого насилия. Они страшно удивлены и хотят знать, кто мы и откуда появились. Я, в конце концов, рассказал им это.

— Ты не голоден, как с дыханием?

— Что до дыхания, то все хорошо: они оставили мне респиратор. Но мне хочется есть, а особенно пить. Местную воду человеку пить нельзя, и их еду я боюсь употреблять. Они это поняли.

— Ты там на воле?

— Да… И я думаю, что меня отпустят, насколько я их могу понять. Принесите мне воды.

— Сейчас, дружище! Нужно разбудить Антуана. Антуан спал таким же неспокойным сном, как и я, и сразу же вскочил, как только, я его позвал. Он даже остолбенел, увидев нашего Жана на опушке. Я быстро рассказал, в чем дело, а Жан дополнил сигналами.

— Я убедился, что их лучи проходят только сквозь очень тонкие тела — не более 5–6 сантиметров, а пройдя, утрачивают силу. Они не смертельны, а лишь парализуют. На расстоянии 100 метров они едва-едва ощущаются. Знайте это!

— Хорошо, — сказал Антуан, — мы спустим тебе питание.

Мы быстро сделали пакет и опустили его с 200 метров.

Сразу же из-под земли выскочило десятка два трехногих существ, очень заинтересованных этим событием.

— Спасибо! — просигналил Жан, взяв упаковку. — Надеюсь, что вскоре дам вам подробные сведения.

Мы видели, как он пил и ел, и никто не мешал ему. А когда он завернул остатки, снизу вышли четыре трехнога и увели его за собой.

— Что это значит? — нахмурился Антуан. — То ли они и в самом деле дарят ему жизнь, то ли откладывают смерть на другое время?

— Я не думаю, что они захотят причинить ему вред… Особенно если они поняли, что им ничто не угрожает. Они любознательны и хотят многое выяснить. Представь себе, как бы мы чувствовали себя в таком положении?

— Мы бы чувствовали себя, как культурные люди, а они, может быть, дикари.

— Мне сдается, что это угасающая цивилизация. Живут они под землей, значит, их планета обеднела.

— Возможно, однако их оружие, эти лучеметы, про которые мы знаем, свидетельствуют о высокой культуре, может быть, в настоящем, а может, и в прошлом.

— Удивительная вещь!

— Не будь антропоцентристом! — воскликнул Антуан. — Эфирные создания, да и, видимо, плоские твари куда удивительнее. А эти трехноги все же напоминают земные существа.

— Это так, но скажи честно, разве ты не взволнован?

— Еще как! Я переживаю так же, как и ты. Ведь среди них Жан, хотя живой и здоровый, но в плену. А то, что его не выпускают на свободу, это для нас наихудшее, трагическое событие.

— Мы наверняка сможем его выручить!

Антуан безнадежно пожал плечами:

— Как? Даже если бы трехноги были бессильны бороться со звездолетом, а наши лучи могли бы обеспечить победу, все равно они держат Жана и могут сделать с ним все, что угодно. Нам приходится рассчитывать на счастливый случай или их доброту.

— И я верю в их доброту.

— Я тоже. Только наша вера почти безосновательна.

— Почему? Они так хорошо обращаются с Жаном…

— Может, это для виду. Я вспоминаю, как убили Кука…

Продолжилось еще более мучительное, чем то, что мы переживали летая над лесом, ожидание. Примерно в полдень Жан снова появился на опушке и сообщил:

— Могу сказать с уверенностью, что их внутренний облик гораздо лучше, чем у людей. Мне не сделают ничего дурного. Понемногу мы приходим к пониманию с помощью знаков… Мне уже удалось объяснить им, что мы прилетели из другого мира. Что касается их умственных способностей, то они, очевидно, не уступают человеческим. Правда, есть особенности, зависящие от строения их мира.

Со вчерашнего дня много трехногих приходит посмотреть на меня и наш корабль. Приходят, очевидно, издалека.

— Как ты думаешь, их культура развивающаяся или угасающая?

— Конечно, угасающая. Тут не может быть сомнений. Как и люди, они принадлежат к живым существам, чья жизнь зависит от воды. Их вода, их влага исчезает и, возможно, она уже не такая, как раньше.

— Есть надежда, что тебя отпустят?

— Могу побиться об заклад, что да.

Один за другим на поверхность выходили трехноги. Они внимательно следили, как пленник обменивается сигналами с командой звездолета.

— А они и правда очень красивые, — сказал Антуан.

— Гораздо красивее нас, — вздохнул я.

Мы смотрели, как они ходят, наслаждаясь плавностью и гармоничностью их движений. Я уже говорил, что они передвигаются поочередно на трех ногах, отчего кажется, что их походка трехтактовая. Движения рук отчасти были похожи на наши. Каждая верхняя конечность имела пальцы, но это была не человеческая рука. То, что соответствовало нашим пальцам, выходило словно из овального углубления, и таких пальцев было по девять на каждой руке. Скоро мы убедились, что эти пальцы могли сгибаться во всех направлениях, и движение каждого не зависело от остальных.

Вследствие этого возможны были различные движения, и они могли брать несколько вещей сразу в различных направлениях. Одежда их была из какого-то растительного материала, который походил на мох, и плотно прилегала к телу. Один из трехногов, стоя близко от Жана, пристально следил за нашими движениями.

— Это очень важная особа, — просигнализировал Жан. — Имеет большой авторитет среди них. С ним я разговариваю и объясняю нашу систему разговорных знаков. Еще нужно несколько дней, чтобы перейти к простейшей беседе.

— Как с продуктами, может нужно что-то еще?

— Хватит до завтра.

В эту минуту стоящий рядом трехног что-то показал знаками.

— Догадываюсь, — передал Жан. — Он хочет вас успокоить. Да и я уже и не так беспокоюсь за будущее, только тяжело без вас.



Трехноги

Следующая неделя показалась вечностью. Каждый день мы разговаривали с Жаном. И каждый раз нам хотелось опуститься на опушку леса, но он просил подождать еще немного. Не было необходимости держаться все время возле него, и поэтому мы совершали долгие экспедиции. Мы выявили три пояса, которые были заселены трехногими.

Три пояса озер и каналов охватывали площадь, подобную нашему Средиземному морю. Озера не выходили за границу марсианских тропиков, лишь некоторые их них мы видели в таких же широтах, где на Земле был бы умеренный климат. А далее не было и признака влаги, только полярные области покрывала тонкая снеговая шапка.

Трехногов было не более, чем семь миллионов на всей планете. Большинство из них жило под землей. А очень небольшая часть жила в каменных строениях, стиль которых напоминал романский. Такие строения, а они, очевидно, являлись следами минувшей культуры, стояли небольшими группами. Это были своеобразные города, казалось, составленные из маленьких и больших церквей романской архитектуры. Большинство из них превратилось в руины — это свидетельствовало об упадке культуры трехногов, начавшемся много веков назад. Семь или восемь этих городов были так же заселены, как Париж при Людовике XIV или Лондон во времена Кромвеля, а теперь в них оставалось только несколько сот жителей. Промышленность же была разрушена почти полностью.

Они изготавливали машины, которые слегка походили на наши. Это были механизмы, предназначенные для обработки почвы и транспортировки. Их оставалось немного, и ездили они не на колесах, а, казалось, ползали, и очень быстро. Были у трехногов и аппараты для полетов. У них существовала связь, напоминающая нашу телеграфную, и машины непонятного назначения, которые работали на незнакомом нам виде энергии. Про нас уже знали всюду. Нас разглядывали с помощью инструментов, похожих на бинокли и, очевидно, изготовленных по такому же принципу. Когда мы пролетали над городами, на улицах собирались толпы. Трехноги вылезали и из-под земли. Было ясно, что они очень заинтересованы.

Впоследствии мы видели остатки культуры, подобной той, что была у нас на земле в XIX веке. Казалось, что после остановки фабрик и заводов, пришла в упадок и наука.

Что до животных, то очень немногие превышали размерами наших быков. Площадь, заселенная трехногами, занимала совсем маленькую часть поверхности Марса — чуть больше одной десятой и не распространялась далее, как на половину расстояния между экватором и полюсами.

Площадь, занятая плоскими звероподобными созданиями, была куда больше и простиралась дальше на юг и на север. Будущее было за ними. То ли трехноги отступали, будучи побежденными в борьбе разных видов, то ли они не могли жить в других частях планеты, то ли вследствие упадка — неизвестно. Для нас было важно разрешить этот вопрос. Было совершенно очевидно, что царство звероподобных было моложе мира трехногов.

— Будущее за ними, — сказал Антуан, когда мы однажды пролетали над различными краями. — Они завоюют планету! — Они и без войны заняли две трети ее… Но есть еще светящиеся воздушные создания…

— Да, мой друг, но они настолько непонятны, что я не могу представить себе их будущее, тем более считаю, что они выше нас по развитию.

— Неужели и правда выше? Может быть, они просто более утонченные, лишенные жестокости, но на самом деле еще на низкой стадии развития?

— Возможно, но, смотря на строение этих светящихся созданий, я думаю, что их жизнь — жизнь высшего порядка.

— Ты уверен? Бесспорно, что свободные электроны имеют больший диапазон движения и скорости большие, чем движения клеток, но именно поэтому я считаю, клетка — выше!

— Не совсем удачное доказательство. А вообще-то в нашем споре нет оснований. Мы можем положиться лишь на интуицию, но ее, к сожалению, недостаточно.

На одиннадцатый день мы увидели Жана на опушке, а вокруг не было видно ни одного трехнога. Жан жадно искал нас глазами. Увидев, сообщил:

— Я на воле!

Быстро забились наши сердца. Жан продолжал:

— Как видите, они держатся в отдалении. Кроме того, я убедился, что если б они имели враждебные намерения, то псе равно ничего не смогли бы сделать нашему кораблю. Оружие у них не опасное, а орудия не пробьют стенки из алюминита, и сильных взрывчатых веществ у лих нет. Они часто это повторяли, и в этом нет сомнения.

В то время, как Жан сигнализировал нам это, звездолет опускался на опушку. Мы коснулись почвы, и… Жан снова был с нами!

Пропало гнетущее напряжение последних недель. От радости и волнения несколько минут мы не могли ничего скатить, опьяненные встречей. Наконец Антуан спросил:

— Так ты считаешь, что они и в самом деле не страшны?

— Их суть гораздо лучше человеческой. Главное у них доброжелательность и самоотречение.

— А почему самоотречение?

— Они сами знают, что их общество вымирает. Это у них какая-то врожденная убежденность, а вместе с тем и упаднические традиции, поэтому наш визит их очень интересует и, вместе с тем, если я правильно понял, дает им некоторую надежду.

Звездолет неподвижно стоял на опушке. Постепенно трехноги стали выходить и останавливаться неподалеку. Один из них подошел ближе и помахал правой рукой.

— Он приветствует нас, — пояснил Жан и ответил трех-ногу таким же движением.

— Что будем теперь делать? — спросил Антуан.

— Дайте мне чашку кофе, — сказал наш товарищ, весело смеясь. — Очень тяжело было без него!

Я быстро нагрел воду, а Жан, тем временем, продолжал:

— Если согласны, то я каждый день буду возвращаться к ним на два-три часа, чтобы закрепить наши взаимоотношения. А вы тем временем будете исследовать планету. Сколько удивительного вы, наверное, узнали без меня!

— Да, мы нашли города трехногов. А скажи, почему некоторые из них живут под землей, а другие на поверхности?

— Я думаю, что это две разные расы. Они не воюют друг с другом, и между ними нет вражды, да и живут они обособленно. Однако и под землей есть настоящие города и селения.

Города наземные почти в руинах. В тех городах, где могло жить 300–400 тысяч трехногов, теперь не более 10 тысяч. Подземные города не очень заселены и они более позднего происхождения. В том городе, где я был, не более 2 тысяч жителей и весь он уместился бы на ладони… Ой, скорее кофе. О, божественный аромат! Мы пользуемся величайшим достижением минувших веков! Что может быть лучше этого! — воскликнул Жан, допивая кофе. — Ничто столь явно не вызывает нежных воспоминаний о Земле, как этот напиток!

— Как ты думаешь, долго мы можем оставаться здесь? — спросил я.

— Что до запасов энергии, то мы найдем тут все. Мы легко можем пополнить запасы нашего кислорода. Остается дело за питанием. Еда трехногов для нас не подходит.

— А в их питании есть азот? Или гидроуглеродные соединения?

— Есть питание с азотом, — объяснил Жан, — но с какими-то примесями. Если их убрать, то мы можем сделать какой-нибудь съедобный суррогат… А в такой форме эта еда, хоть и не вредная, но и не питательная. И чтобы привыкнуть к ней, понадобиться не один год.

Снова эйфория охватила нас, уже второй раз после возвращения Жана. В звездных безднах, в безбрежных просторах летели наши думы к родной Земле.

— И все-таки, — забасил Жан, — мне очень приятно будет увидеть своих родных.

Каждый вечер подымали мы глаза на Землю, сияющую маленькой звездочкой. Доведется ли нам снова увидеть ее, нам, незаметным пловцам в океане Вселенной?

Мы ни о чем не жалели, и тоска по родной Земле не могла убить исследовательской жажды. Придет время, когда целые флотилии полетят с планеты на планету!

Люди — это маленькие создания… Но какие создания!



Надежды трехногов

Каждый день Жан возвращался на три-четыре часа к трех-ногам, а часть дня путешествовал с нами. И я, и Антуан очень хотели пойти с ним, но нужно было подождать, когда трехноги овладеют нашим языком жестов. Жан без устали учил нас новым понятиям, которые узнавал от трехногов. В этой науке, в этих новых отношениях разума, трудности были очень велики, однако все упрощало более, чем у нас, развитое у марсиан абстрактное мышление. Так же и у нас древние народности охотнее вдаются в абстрактное мышление, чем молодые…

Однажды Жан, вернувшись от трехногов, сообщил:

— Скоро мы сможем почти свободно общаться. Теперь у нас уже есть 200 знаков для связи. Имея 600 или 700, можно о многом говорить с ними. Даже классические авторы и педагоги обходились запасом в 10–15 сотен слов.

Тем временем, пока Жан и его друзья трехноги пополняли запас знаков, мы продолжали и далее познавать настоящее и прошлое планеты Марс.

Наши догадки подтверждались. Подземные жители помнили о прошлом своем могуществе и былой силе своей науки. Раньше у них была высокоразвитая промышленность, обеспечивающая наземные и воздушные коммуникации. Они умели использовать разные формы энергии, но, кажется, и теперь у них есть беспроводная связь и лучеметы для нападения и защиты. Мы узнали также, что на протяжении тысяч лет у трехногов не было ни одной войны, хотя было несколько разных рас. Никогда дело не доходило до грубых стычек, а тем более до убийств.

— А впрочем, — сказал Жан, — они уничтожают всяких животных. Я понял, что они часто воюют с каким-то другим царством. А точнее дознаться, в чем тут дело, я пока не смог.

— Не думаю, чтобы они воевали со светящимися эфирными созданиями.

— Конечно, нет. Остается допустить, что они воюют с плоскими звероподобными. Новая раса захватывают постепенно все большие пространства планеты. Вот эти два вида жизни, плоские звери и трехноги, видимо, не могут жить мирно рядом.

— Закономерно, слишком разные виды претендуют на сходное пространство.

Этот вопрос нас очень интересовал, и Жан пообещал постараться узнать подробнее.

Прошло три дня, и он рассказал, в чем дело:

— Теперь я уже все знаю. Эти два вида — трехноги и плоские звероподобные не могут жить в одном и том же месте недавно. Кроме того, что идет война с высшими породами звероподобных, которая принесла много жертв обеим сторонам, сама земля утрачивает свою жизнеспособность. Растения не могут расти на ней, и почва становится безжизненной. Гибнут животные, и трехногам все труднее прокормиться. Так что нужно остановить распространение звероподобных, которые портят землю. Бесспорно, в подземных галереях ничто не угрожает нашим друзьям, так как энергия губительных замораживающих волн звероподобных не доходит туда.

Трехноги могут воевать, но их нападения не уничтожают больших звероподобных, а только задерживают их. К сожалению, трехногов очень мало, и постепенно их число все сокращается, поэтому приходится искусственно ограничивать театр военных действий. Все больше и больше становится истощенных и недостаточно защищенных земель. Как раз сейчас идет страшная война на юге — не могу только сказать, на каком расстоянии отсюда. Тучей движутся звероподобные, постепенно захватывая территорию. Мне кажется, что трехноги очень надеются на нашу помощь.

— Жаль, мы почти ничего не сможем сделать для них, — сказал Антуан.

— А если Марс даст нам нужное сырье для производства энергии? Я думаю, что здесь его легко найти.

— Потом посмотрим, а пока изучим природные ресурсы.



Встреча

Несказанно приятными были наши первые впечатления. Мы встретили пять трехногов в нескольких метрах от звездолета под огромным зонтичным растением. Они не спускали с нас своих поразительных глаз. Все в них было удивительно, они не напоминали ни одного земного существа, но, увидев их, мы почувствовали, сродство разума, и нас охватило чувство симпатии к трехногам. В первую очередь поражали их глаза, которые удивительно гармонировали с внешностью. Каждое око имело свой оттенок, и он все время менялся. Эта разноцветность и изменчивость свидетельствовали о разнообразности их мышления. Красота их превосходила любые человеческие представления о красоте. Глаза красивейшей женщины или ребенка казались бы невыразительными против их глаз. Первое и очень сильное впечатление еще более упрочилось. Даже глаза Жана утратили для меня всякую привлекательность, хотя раньше я их считал красивыми.

Так как у нас было много времени, Жан успел научить нас разным разговорным знакам, которые зафиксировались в нашей голове и мышцах, и теперь мы легко могли понимать друг друга. Трехноги быстро и точно схватывали все, дополняя сообразительностью то, что мы не могли сказать.

— Я знаю, — сказал тот, что казался нам и был действительно важной персоной, — что вы прилетели с другой планеты. Вы гораздо более развиты чем мы или наши предки.

Казалось, мрачная мысль промелькнула в разноцветном сиянии его глаз.

— Почему вы так думаете? — спросил Антуан. — Мы просто не похожи на вас.

— Нет, нет… Наша планета такая маленькая, и мы не можем жить так долго, да и силы уже нас покидают. А про вас мы знаем, что вы победители. Вы овладели своей планетой.

— Да, на своей планете мы считаемся царями природы.

— А мы все время отступаем. Теперь у нас осталась лишь одна десятая часть планеты. Те, что нас вытесняют ничто по сравнению с нами, но они могут жить без воды.

Не без некоторого колебания я спросил:

— А вы любите жизнь?

Этот вопрос мне пришлось повторить, пользуясь разными формами знаков.

— Да, мы очень любим ее. Мы были бы счастливы без врагов, хотя уже давно отцы и деды наши знали, что раса трехногов может исчезнуть и без насилия.

После нескольких попыток он уточнил свою мысль:

— Всему живому приходит конец. Смерть приходит одинаково быстро и для нас, и для тех, кто существовал до нас. Но то, что количество наше уменьшается, это нас не беспокоит. Единственное, чего мы хотим это, чтобы нам дали возможность жить спокойно еще некоторое время. Может, вы нам в этом поможете?

Что за удивительная сила — привычка! Я уже полностью привык к этим гладким лицам, где не было тех некрасивых придатков, которыми мы вдыхаем воздух и нюхаем, привык я и к виду их тел, так непохожих на наши, и к длинным придаткам, которые заменяли им руки. И я чувствовал, что все понемногу становится обычным.

Больше, чем их строение, меня поражала постоянная тишина, в которой они пребывали. Не только потому, что их язык был исключительно зрительным, но и потому, что они не могли издавать каких-либо членораздельных звуков, которые издают земные существа.

— А может, они ничего и не слышат? — спросил Антуан.

— Я часто спрашивал про это, но не мог получить понятный ответ, — ответил Жан.

Антуан попытался сам спросить про это, но его не поняли.

Они не имели никакого понятия о членораздельной речи и вообще о звуковых колебаниях.

— Но зато, — объяснил Жан, — они могут воспринимать осязанием такие колебания грунта, какие мы не воспринимаем совсем. Например, они чувствуют, когда ночью к ним приближается звероподобное, и это с такой отчетливостью, о которой нам, людям, нечего и мечтать.

— Может, это осязательное чувство помогает им воспринимать и воздушные колебания?

— И да, и нет… Если эти волны довольно сильные, то они воспринимают их через колебания грунта и вещей.

Пока мы так разговаривали, пришли и другие трехноги.

— С ними две женщины, — объявил Жан. — Я не смог бы их назвать самками.

Мы сразу распознали их: они были немного выше мужчин и еще больше отличались от них, чем наши женщины от нас.

Безнадежным делом было бы описывать их красоту и привлекательность. Если бы я был поэтом, я вспомнил бы и про звезды, и про леса, и про летние вечера, и про весеннее утро, и про красоту игривой волны — все равно я не сказал бы ничего. Не было у них ничего, что напоминало бы человеческую красоту или красоту животного. Напрасно я искал чего-то подобного в моих воспоминаниях, в чарах пережитого. То была безупречная красота! И с каждой минутой я все более убеждался в этом.

Приходилось допустить, что наша красота — это просто приспособление настоящей реальности к нашей человеческой действительности.

Я всегда считал, что человеческий облик с мягким придатком, который выделяет слизь — носом, с двумя уродливыми ушами, со ртом, который временами напоминает разинутую пасть — облик гадкий, что если взять во внимание низменные функции носа, рта и ушей, то человеческое лицо ничуть не лучше морды дикого кабана, головы удава или морды щуки! И ведь вся привлекательность его зависит от инстинкта, того самого инстинкта, которым руководствуются и гиппопотамы, и вороны, и жабы…

Поэтому я уверен, что эстетическое восприятие зависит от нашего настроения, и было бы совсем другим, если бы и внешность была другой.

А юные марсианки подтверждали мою теорию: прекраснейшая из них являлась блестящим доказательством того, что может существовать красота, доступная нашему созерцанию и вместе с тем полностью чуждая и нашему окружению, и нашей эволюции.

Разговор продолжался дальше и перешел на серьезные вещи. Трехноги спросили нас, не поможем ли мы им отбить вражеское наступление на их земли. Они могли легко отгонять маленьких и средних звероподобных, но чтобы отражать больших, им приходилось концентрировать в одну точку волны многих лучеметов и держаться от них как можно дальше, чтобы не иметь больших потерь. Да и запасы энергии у трехногов были невелики.

— Ваши предки были лучше вооружены? — спросил я.

— Наши отдаленные предки — да. Но тогда враги наши были маленькими и водились только в пустынях. Никто не мог предвидеть, что из них вырастет потом. А когда пришла опасность, было уже поздно. У нас нет способов уничтожать наших врагов. Все, что мы можем делать — это задерживать их наступление.

Таков был ответ трехногов, который мы получили после многих расспросов.

— А враги ваши организованы? — спросил Антуан.

— Не совсем. У них нет единого способа общения между собой, чего-то подобного нашему разговору, и мы не можем сказать, что они высокоразвиты. Однако ими руководит какой-то непонятный для нас инстинкт. Когда начинается наступление на наши земли, враги собираются, потом начинают плодить низшие организмы, которыми наводняют захваченную территорию. Оставаясь на ней достаточно долго, они просто выедают из нее все полезное и почва умирает для нас.

— Эти наступления совершаются быстро?

— Довольно быстро, если начинаются. И довольно часто. Кажется, сотни лет назад они передвигались очень медленно и едва заметно, ограничиваясь пустынными пространствами планеты. Тогда уже начался наш упадок. А теперь мы часто теряем хорошую землю. Наступление на юге, которое началось недавно, в случае их успеха будет стоить нам недешево.

— Хорошо, мы посоветуемся втроем. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга, а потом Антуан сказал:

— Мы знаем, что нужно помочь, но для этого придется израсходовать много энергии. А наши запасы не позволяют этого. Нужно выяснить, есть ли на Марсе источники энергии. Солнечного тепла здесь не хватает, и наши преобразователи не смогут использовать его энергию. Нужно искать другие виды.

— Думаю, что планета даст то, что необходимо, — заявил Жан.

— Если только мы сумеем это выяснить.

Трехноги пристально следили за нашим непонятным для них разговором. Они уже знали, что наши звуки выходят изо рта, и внимательно следили за движениями губ. Жан повернулся к ним и показал знаками:

— Мы будем бороться с вашими врагами, если найдем требуемые источники энергии.

Пришлось повторить это несколько раз, пока трехноги поняли, в чем дело. А так как они тоже добывали для своих машин энергию, еще неизвестную нам, то, в конце концов, разобрались, что хотел сказать Жан.

— Мы вам поможем, — объяснил главный из них. — Если вы уверены, что ваше содействие нам поможет.

— Да, уверены, потому что у нас уже была встреча с вашими недругами, и мы дали отпор им.

Узнав про это, трехноги очень обрадовались и сияние их глаз стало еще ярче.

А одна из женщин, та, что была красивее, с недоверием спросила:

— А вы встречались с самыми большими из них?

— Много раз.

Трудно сказать, как мы поняли, что трехноги обрадовались. Их радость выражалась не так, как у людей. Особенно глаза выдавали ее, беспрестанно изменяя гамму оттенков, а молодой марсианке это придавало особую прелесть.



Грация


Силою привычки отношения между нами и трехногими укрепились. Мы уже освоились с ними, с их наружностью, с их походкой и обычаями, и нам казалось, что мы уже долгое время живем с ними.

Я говорил, что жилища трехногов большей частью находится под землей. День они проводят на поверхности Марса.

Теперь я уже знал, что они делали так, чтобы не чувствовать чрезмерного похолодания ночью. На некоторой глубине там было довольно тепло, так как из нижних слоев планеты доходил внутренний жар. Выкапывать укрытия марсианам не приходилось: на планете было много пещер, связанных коридорами — туда вели более-менее наклонные ходы, часто на две-три тысячи метров вглубь.

С течением времени с помощью техники трехноги улучшили свои природные жилища. Иногда эти подземные пещеры естественным образом расширялись и посередине открывались маленькие озера. Если спускаться дальше, то стены начинали светиться. Мы убедились, что это происходило из-за радиоактивного распада, хотя мы и не нашли тут веществ, подобных нашему виолю или старому радию.

— Несомненно, — сказал однажды Антуан, — радиоактивные ископаемые исчерпались на поверхности, но на больших глубинах должны быть мощные пласты.

Но мы, не найдя радиоактивных элементов, открыли такие вещества, которые, соединяясь, давали очень высокую температуру и излучение высокой частоты. Этой температуры было достаточно, на ней работали наши аппараты. Так что теперь мы имели возможность добывать энергию и регулярно пополнять ее запасы.

Кроме того, во время этих поисков, мы нашли способ постепенным выделением составных частиц превращать влагу планеты в нашу обычную воду и изготовили три вида съедобных продуктов из употребляемых трехногами. Вот теперь можно было оставаться здесь сколько угодно.

Постоянная близость с нашими хозяевами дала возможность улучшить технику общения с ними, если речь шла про обычные вещи. Промышленность трехногов можно было сравнить с нашей земной промышленностью XIX века. Они умеют пользоваться тепловой энергией солнца и высокими температурами.

Металлургия их очень походит на нашу, а текстильной промышленности нет совсем. Одежду себе они изготовляют из минерального мха, очищая его, придавая чрезмерную крепость и вместе с тем гибкость. Ложа у них из широких упругих пластинок, прикрепленных к рамам на нескольких крюках.

Мебель настолько разнообразна, что трудно ее описать, а вообще-то она подобна нашей мебели разных эпох и разных народов.

Что до земледелия, то оно у них походит на обработку грунта излучением: землю едва-едва вспашут, а потом перед посевом облучают волнами и токами. Корни растений легко растут в грунте, обработанном таким способом.

Уже с давнего времени еда трехногов исключительно жидкая, и они употребляют ее при помощи трубочек, похожих на наши тростинки.

В личной и общественной жизни они имеют большую свободу. Можно сказать, что пора преступности у них прошла, так же, как прошла и пора щепетильности. Им не нужно делать ни одного усилия, чтобы сохранить свою свободу или стеснить чужую. Не знают они ни бедности, ни богатства. Каждый должен делать свою работу с той же необходимостью, как муравей, но, однако, целиком сохраняя свою индивидуальность.

Почти нет трехногов, что отважились бы на какой-то акт насилия: таких здесь считают ненормальными. Это не значит, что у них нет эмоций. Есть, и очень глубокие! Хуже дело обстоит с любовью. Так же, как и мы, они испытывают ее, но ревность у них давно уже исчезла. Как и у нас те женщины, которых не любят, испытывают сильные муки.

И женщины, и мужчины не имеют никакого представления о том, что можно ограничивать свободу вольного выбора.

Часто любят многих и из-за этого не бывает никаких драм. Но ведь могут на Земле отец или мать любить нескольких детей. Может, это все происходит оттого, что марсиане чувствуют и знают, как безнадежно обстоит у них дело с приростом населения. Уже на протяжении многих тысяч лет трехноги знают про упадок своей расы и остаются к этому равнодушны, продолжая жить полной жизнью.

Когда я разговаривал как-то с одним из наших друзей, которые уже хорошо нас понимали, он сказал мне:

— Разве гибель рода может сравниться с гибелью одной особи? Ведь и для каждого живого вместе с его жизнью кончается все, что было.

— Это так. Но разве можно так поступать, зная, что ваша раса вымирает?

Однако, даже чувствуя обреченность своего существования, они были бодры и спокойны.

Какова же у них любовь? Прошло много месяцев, пока я сложил представление об этом. Может, не так подробно, но для нас — людей, более-менее достаточно.

Хотя, конечно, многих особенностей я так и не понял, так же, как трехноги не могли понять нашей звуковой речи.

Физическая суть их любви — это еще большая тайна, чем любовь цветов. Их объятия, а на это походит у них акт любви — что-то необычайно чистое. В этих объятиях принимает участие все тело почти каким-то нематериальным способом. А если здесь и действует что-то материальное, то, очевидно, в форме одиночных атомов, в форме разреженного газа.

Рождение ребенка — это настоящая поэма!

Тело матери начинает светиться фосфорическим светом, который постепенно усиливается на ее груди, где доходит до большой яркости. Тогда она подвешивает спереди к груди нежную повязку, похожую на большой белый цветок, и в ней растет дитя. Питание новорожденных происходит незаметно с помощью выходящего из тела излучения матери.

Мне казалось, что что-то божественное было в рождении и в первых днях жизни этих существ. Во всем этом не было ничего гадкого и грязного, как и в акте любви.

Пока мы проводили наши поиски, а на это нужно было больше, чем три месяца, мы могли ближе познакомиться с нашими друзьями.

Их зрение гораздо сложнее нашего, так как они могут видеть инфракрасные и ультрафиолетовые лучи. Каждая из трех пар глаз воспринимает свой регистр лучей. Та, что помещается выше, воспринимает часть спектра от ярко-желтого до темно-синего. Средняя пара — от красного до инфракрасного, а нижняя — от фиолетового и ультрафиолетового до высокой частоты включительно. Очень развито осязание: они воспринимают незначительнейшие колебания земли. Так же воспринимают они и изменения в атмосфере. Так что отсутствие слуха у них возмещено хорошо… Все их искусства визуальные, но они не статичны, как наша живопись, наше рисование, наша скульптура. Их искусство динамично и ярко, их краски объемнее и изменчивее, чем наши, они играют ту же роль, как у нас — звуки.

Иногда мне казалось, что я вот-вот постигну всю утонченность и красочность их искусства, но, к сожалению, это только казалось. Тщетны были все мои усилия. Было у меня здесь и увлечение, необычайное и наилучшее в моей жизни.

Случайность на Марсе, так же, как и на Земле, руководит событиями. Мне довелось несколько раз встретиться с той красивой особой, о которой я говорил раньше. Интересуясь нашей Землей, она постоянно находилась рядом. Она быстро освоила наш оптический язык и очень хотела узнать про Землю, откуда мы прилетели, разобраться в тайнах земной жизни.

Я описывал ей жизнь нашей планеты, которая, по ее мнению, была лучше, чем жизнь трехногов уже хотя бы потому, что мы смогли перелететь межзвездную бездну.

Она неутомимо расспрашивала меня и хотела узнать все, а в ее глазах переливалось сияние, и они были наилучшими из наилучших глаз ее подружек. Трудно описать то чувство, которое притягивало меня к ней. Тут были и обожествление, и радость, что открываешь каждый день высшую красоту, и очарование в прямом смысле этого слова. Но очарование, которое охватило мифического Элиана, когда он увидел богинь, и нежность, не сравнимая с какой-либо другой нежностью — ни с нежностью любви, которая казалась невозможной, ни с нежностью приязни, для которой требуется большая духовная родственность, ни с нежностью, которую ощущаешь, когда видишь маленького ребенка, — ни с чем нельзя было сравнить то чувство. Да я и не хочу его сравнивать с чем-либо!

Вспоминаю, как мы гуляли с нею в лесу, по берегу озера, но красным полянам. Я жил в каком-то сказочном мире, объятый тем высоким чувством, когда пропадает время, и тебя охватывает беспечная беззаботность ребенка.

Однажды мы долго сидели над озером. Настал вечер, прозрачный вечер на Марсе, где звезды гораздо ярче, чем у нас па вершинах гор.

Грация — так звал я ее — была захвачена описанием чудес нашей Земли, она относилась к ним с какой-то набожностью. Вдруг в прозрачном воздухе мы увидели таинственное сияние воздушных светящихся созданий.

Некоторое время я смотрел на их удивительные движения, а потом просигнализировал (так как мы еще видели друг друга):

— Вот вам, Грация, доказательство, что Марс гораздо выше Земли.

Она ответила, и этот ответ удивил меня:

— Я бы этого не сказала.

— А почему вы этого не сказали бы?

— Не имею уверенности, что эта светящаяся жизнь выше нашей или вашей. Ни одного доказательства этого нет… Ни одного! И я думаю, что и у вас на Земле должно быть что-то подобное, только вы не замечаете, так же, как наши далекие предки не замечали этих светящихся созданий.

— А может, тогда их совсем не было?

— В таком случае, им довелось бы пройти очень быструю эволюцию, слишком быструю, чтобы быть высшими!

Мы смотрели в ночь. Глаза Грации сияли как созвездие Ориона и, казалось, нежным прикосновением ласкали мой облик.

— Если на Земле нет таких созданий, она родит их в будущем, и еще больше и красивее, чем у нас на Марсе. Ваша планета во всем должна быть лучше нашей!

Молчаливо шли мы по лесу, и мое чувство после этого вечера еще больше усилилось. Я полюбил ее, и в этой любви проявлялись новые оттенки. Какая-то удивительная связь укреплялась между нами, какая-то возвышенная внутренняя радость, и это было совсем не похоже на грубое чувство земных существ. Казалось, и она хотела быть чаще со мной. Однажды я спросил:

— Скажите, Грация, мы — люди, наверное, очень некрасивы на ваш взгляд?

— Сначала, да, вы казались уродливыми, — ответила она, — но ничего неприятного я не заметила в вас. А теперь я знаю, что и в ваших обликах имеется своя красота. Что же касается вас, то я и сама не пойму, но я всегда с нетерпением жду вас… в наших встречах есть какое-то неведомое наслаждение, и это меня удивляет.

— Милая Грация, вы меня пленили.

И, казалось, словно здесь в подсознании нарождался новый мир, и из его глубины возникали новые, неведомые существа, и таинственное сияние оживляло легенды прошлого, и все становилось возможным в творениях великой природы: я чувствовал, как крепнут связи между миром Грации и таинственным миром моих далеких предков. Да разве можно описать мои чувства, когда звезды замерцали в моем маленьком человеческом сердце! Те чувства, которые захватили меня всего, как бурные волны горного потока во время таяния льдов и сплошных ливней!



Война со звероподобными

Наши приготовления заняли больше времени, чем мы думали. Мы сполна обеспечили себя энергией, питанием и сообщили нашим марсианским друзьям, что готовы к бою со звероподобными. Приблизительно во второй декаде лета звездолет остановился на расстоянии трех километров от захваченных врагом территорий. Это была равнина с невысокими холмами. Трехноги хотели освободить ее, так как здесь было два озера и несколько каналов.

Мы изготовили для наших друзей множество лучеметов большой мощности. Кроме того, пять лучеметов было на корабле. Несколько раз мы облетели территорию: звероподобные еще не полностью захватили ее, но уже многих животных они убили, а остальные почти все сбежали. В своем наступлении плоские существа остановились перед широкой полосой земли, где когда-то текла река. Вся захваченная ими территория равнялась почти трем тысячам гектаров, но звероподобные, а они Пили разных размеров, задерживались на ней только несколько дней и отходили, чтобы уступить место новым. Невозможно было заметить какой-либо порядок в этих перемещениях, так же, как и в движениях этих существ на занятой местности. Напрасно искали мы намек на какую-нибудь организацию, всюду виднелось только хаотическое течение.

— Я был уверен, что открою у них какое-нибудь одинаковое стремление, — сказал Антуан. — Конечно, не такое, какое имеется в улье или муравейнике, но, хотя бы, такое, как у птиц во время перелетов. Но здесь, вероятно, имеет место только инстинкт наступления, полностью выраженный в этом движении до высохшего русла, квинтэссенция экспансии.

Кстати, оно не являлось преградой для них. Мы видели, как они преодолевали и большие преграды. От трехногов мы узнали, что так было всегда, каждая атака звероподобных всегда завершалась продолжительной паузой. Никогда они не продвигались дальше до тех пор, пока не использовали захваченную территорию для своих потребностей. В этом была какая-то таинственная закономерность, которая и на Земле иногда наблюдается в развитии видов животных.

— Пауза нам не помешает, — сказал Жан.

— Да, лучше подготовимся к атаке, она будет тяжелая. Наверное, если мы поразим и сотню этих существ, то это будет лишь песчинка и успех от этого будет таким же. Опасаюсь, что на их место придут другие.

— Кто знает. Может, инстинкт, который руководит ими в наступлении, также предскажет им неминуемую гибель… В общем, будем делать все по порядку. Сначала очистим ближайшее место, затратив как можно меньше энергии.

Мы оповестили друзей про наше намерение и расставили аппараты, которыми трехноги уже научились орудовать. Потом Жан обратился к тому, кто по молчаливому согласию трехногов был вождем в этом наступлении. Мы звали его — вождь Непобедимый.

— Ничего не делать, пока мы не дадим сигнала… Сейчас мы очистим устье речки.

Звездолет поднялся на незначительную высоту. Видно было, как звероподобные существа-гиганты сновали во всех направлениях по занятой земле среди множества мелких и средних, что напоминало муравейник. Устье речки, которое находилось на северо-востоке, в длину равнялось 10 тысячам метров, а в ширину — тысяче. Там ползало с десяток гигантов. Мы по прежнему опыту уже знали, какие лучи им не по вкусу, и сначала нанесли удар по одному великану: он точно окаменел, а потом попятился. Выгнав его, мы перешли к другому, третьему. Мы изгнали уже пятерых и нацеливались на шестого, как увидели двух новых, которые быстро приближались.

— Вот чего нужно было опасаться, — сказал Антуан. — А что, если такое нападение будет по всей линии? Как тогда держать оборону? И сколько придется тратить энергии?

— Если мощное излучение нужно для того, чтобы прогнать их, — предположил Жан, — то нельзя ли держать их на расстоянии слабым излучением?

— Ты уже намечаешь план целой войны, а мы пока проводим эксперимент.

Гигант приближался к устью. Мы воздействовали на него слабым излучением. Сначала казалось, что это его не задержало, и он приближался по-прежнему. Однако скоро его движения замедлились.

— Остановился!

Действительно, он остановился и стоял так долгое время. Наконец зверь попятился назад.

— А мы таким образом сможем сэкономить немало энергии! — радостно воскликнул Антуан.

Но для того, чтобы поднять боевой дух наших друзей, мы решили пока не экономить и выгнать скорее гигантов из устья. Каждый раз, когда новый гигант подходил сюда, мы его легко прогоняли без особых затрат энергии.

Прошли три четверти часа, и мы выполнили поставленную задачу: в устье оставались только маленькие твари, и трехноги могли легко выгнать их своими силами. Наш успех так подбодрил трехногов, что теперь они выполняли наставления звездоплавателей как священные наказы.

— Проба удалась, — сказал Жан. — Мы узнали много полезного. Излучать малыми дозами можно гораздо дольше. Я думаю, что тут есть кое-что поважнее, нежели экономия энергии: чтобы держать этих существ на расстоянии, нам нужны будут аккумуляторы малого напряжения…

Трехноги легко научатся изготавливать такие аппараты, и будучи пущеными в ход, они станут вырабатывать энергию от солнечной радиации и будут постоянно излучать волны. Так что защищенная ими зона будет неприступной.

В то время, как Антуан дежурил, охраняя устье, я и Жан пошли к трехногам. Они встретили нас с нескрываемой радостью. Тысячи глаз сияли, придавая их обличили фантастический вид. Особенно мерцали глаза женщин — этих живых цветов, которые блестели, как громадные светлячки. Не зная, как выразить свое восхищение, Грация повторяла мне:

— Что мы по сравнению с вами? Ничтожные, бессильные существа. Как прекрасно, наверное, жить на Земле, и как хорошо тем женщинам, которых вы охраняете…

— Нет, любимая Грация, на нашей планете нет таких чарующих созданий, как вы, и ничего, что напоминало бы нас. Бесспорно, вы не знаете красоты наших рек, нежности наших лугов, наших предгорий, одетых лесом, не знаете ветров и бурь наших океанов, красоты наших зорь, лугов с цветами, но вся эта красота, рассыпанная повсюду, не сравнится с вашей сияющей красотой!

— Реки… Воды, что волнами катятся… Волны, что вверх вздымаются и опадают, — вы описывали их мне. Как прекрасно все это! И я чувствую, что где-то в глубине моего естества всплывают воспоминания, конечно, не мои воспоминания — они идут из глубины веков, с того времени, когда и марсиане знали, что такое живая вода… И повторив:

— Живая вода! — она затрепетала всем телом.

Мы составили с трехногами план наступления. Было решено постепенно расширять фронт атаки, начиная с очищенного уже пространства бывшего устья. Мы выбрали эту тактику, а не наступление широким фронтом, так как это давало возможность приучить трехногов обращаться с аппаратами и, вместе с тем, бережно тратить энергию.

Кроме того, поступая так, мы не оставляли ни одного пропущенного места, откуда могла бы прийти неожиданная опасность для наших друзей или для нас самих.

Наступление началось во второй трети дня. Экономно тратя боевую энергию, за несколько часов мы отогнали звероподобных почти на три километра, то есть очистили почти 500 гектаров. Оставалось много маленьких существ, но, чтобы выгнать их, пришлось бы затратить время, и поэтому мы пока отказались от своих планов. Подходила ночь. Мы поставили оборонительную линию лучеметов, разместив их веером. Они были маломощны, но все же могли удерживать врагов на расстоянии.

— Нам тяжело будет сделать такой заслон, когда мы очистим площадь в пять или шесть раз большую, — заключил Жан. — У нас слишком мало аппаратов.

— Поэтому нужно срочно изготовлять аккумуляторы слабого напряжения.

Это была сравнительно легкая работа, так как у нас уже было достаточно требуемого материала и опыта. Кроме того, эти аппараты были маленькими и не требовали такой точности в изготовлении, как предыдущие. Мы рассказали про наши планы вождю Непобедимому, и он понял всю важность этого дела. Светящиеся толпы трехногов собирались вокруг больших костров. Этот табор напоминал нам прошлые века, когда войска собирались ночью перед боем за сутки, минувшие века, когда люди бросались друг на друга, вооруженные копьями, луками и стрелами, — до времен огромных пушек и аэропланов. Вспыхнувшая надежда, казалось, возвратила этой толпе прошлый пыл расы, который с давних времен уже почти угас.

— Наш мир словно помолодел! — сказала мне Грация. — Снова вернулась надежда на будущее. Многие из нас надеются, что Земля даст новую жизнь Марсу.

— А вы как думаете, Грация?

— Я еще не знаю, но уже чувствую себя счастливой… Словно я выросла. Кажется, поэт сказал:


Когда и мне средь темной ночи
Разливом дивной глубины,
Томленьем мириадов строчек…
Твои мерцающие очи…
Неисчислимые огни…

Образ этот, бесспорно, преувеличенный и очень бледный по сравнению с действительностью. Глаза Грации гораздо милее, гораздо красивее, чем глаза земных существ. Они были подобны созвездию больших разноцветных звезд.

Мы вышли из лагеря и в холодной темноте смотрели на таинственный танец воздушных созданий. В каком-то мистическом озарении, еще большем потому, что рядом была Грация, я стремился понять этих волшебных существ.

— Нет, нам никогда не постигнуть их, — сказал я.

— Может, так и лучше, — ответила она. — Иногда плохо знать слишком много.

Какую нежность вложила она в эти слова. Я задрожал.

— Грация, я хотел бы понять, кто вы?

— Я простое существо, гораздо проще вас. Я руководствуюсь своими чувствами и не доискиваюсь до их спрятанных причин.

— Почему вы снова пришли ко мне?

— Просто мне хорошо с вами!

И прижалась ко мне. Я почувствовал, как во всем моем теле пробежало что-то более неуловимое, чем волна аромата, чем звук мелодии. Словно я возродился в какой-то новой жизни, полной очаровательной красоты, — и в ней был образ Грации в минувшем и в будущем.

Похолодало. Мы вернулись к кострам и встали подле вождя Непобедимого — отца Грации. Он смотрел на нас с каким-то мерцающим интересом и, видимо, удивлялся необыкновенным чувствам, возникшим между его дочкой и мною. Очевидно, это ему было приятно.

Нельзя было заподозрить тут какое-то плотское влечение: слишком была велика пропасть между трехногами и людьми. А если бы это было возможно, то, наверное, отец все же не волновался бы. В необычайной лучистой любви марсиан нет ничего грубого, гадкого и смешного, как я уже говорил, нет ни ревности, ни ненависти, ни обиды. Тут ни отец, ни мать не беспокоятся о том, кого любят их дети. И двое любящих могут проявлять необычайную верность друг другу, без каких-либо чопорных церемоний, без ненужных никому нелепых гарантий. А что до детей, то уже на протяжении многих тысяч лет о них заботится общество, заинтересованное в этом.

Здесь нет семьи в нашем понимании, хотя детей любят так же, как и у нас. И ни у кого не появляется сомнений, действительно ли это твой ребенок: трехноги имеют безошибочный инстинкт, который позволяет им чувствовать сразу, его или нет новорожденное дитя. И если моя тяга к Грации была приятна Непобедимому, то потому, что он сам очень полюбил земных пришельцев. Сила его разума, большая, чем у других трехногов, напоминала его предков. Он сказал мне позднее, что после нашего появления у него воскресли былые мечты о будущем, и жизнь снова приобрела смысл. В тот вечер он спросил меня:

— А небо у вас такое же красивое, как у нас?

— Ночью у вас оно гораздо красивее нашего, — отвечал я. — На Земле нет ничего похожего на эти светящиеся создания, которые живут здесь под звездами, более красивыми и яркими, нежели наши. И марсианские ночи были бы еще лучше, если бы они были теплее, как у нас летом, пусть даже в тех краях, где зимой лютует мороз.

— Эти теплые ночи прекрасны?

— В них есть своеобразная красота.

— А какие у вас дни?

— Я считаю, что они лучше марсианских, но вам, наверное, не понравились бы. Растения Земли разнообразнее и цветом, и количеством. На них вырастают цветы, из которых потом нарождаются новые растения. Красоту цветов можно приравнять к красоте ваших женщин. Три четверти Земли покрыто водами, которые играют волнами. Утро и вечер у нас намного лучше, чем на Марсе.

— Разве у нас есть что-нибудь хорошее? — сказал вождь, и тоска промелькнула в его глазах. — Нашей планете остается жить гораздо меньше вашей. Прошли времена расцвета… Наши предки никогда не отваживались на полеты в просторах Бездны… Наша планета очень маленькая и далеко до Солнца, а потому и развитие ее нельзя сравнить с развитием вашей.

— А на мой взгляд, она удивительна. У нас — на Земле имеется один, так сказать, вид жизни, а у вас — три.

— Однако во время расцвета цивилизации и у нас был один вид жизни. Жизнь у вас началась почти так же, как на Марсе. Я думаю, со временем и на Земле она разнообразится, когда начнется эпоха вашего упадка. И логично предположить, что у вас она будет еще разнообразнее.

Тепло и приятно было возле костров. Из объяснений вождя я еще раз убедился, что умственные способности марсиан были выше наших.

— Не понимаю, почему, имея такой острый ум, ваша раса отошла от творческой работы?

— Это случилось не по нашей воле. Прошло много времени, пока это случилось.

— Но вы так легко схватываете суть вещей полностью чуждой вам цивилизации.

— Да, мы многое понимаем. Я думаю, что мы могли бы научиться всему, что делается на Земле. Но мы не умеем открывать новое, делать выводы и потеряли интерес к этому, так как это кажется нам бесполезным. Может, в том-то и наша трагедия, что мы отживающая раса, которая утратила остроту предвидения, отличающую молодые расы. Нам кажется, что теперь куда лучше не думать о будущем, застыв в настоящем.

С того момента, как вы появились здесь, что-то новое проснулось во мне, какое-то удивительное стремление повернуть все на новый путь, тяга к полной и всеобъемлющей жизни! Непобедимый подкинул в костер топлива и задумался…



Катастрофа


На протяжении следующих четырех дней понемногу расширялась очищенная территория, составлявшая уже почти 1800 гектаров. Но теперь нужно было остановиться не потому, что уменьшились запасы энергии, их легко можно было пополнять, а потому, что тяжело было держать линию обороны.

Теперь мы обратили все внимание на изготовление оборонительных аккумуляторов. Четыре таких малых аппарата, поставленные в линию, излучали веером радиацию почти на километр. А нам нужно было держать под обстрелом пять километров, и это очень затрудняло наше дальнейшее продвижение. Поэтому мы решили увеличить число устройств, и в течение декады весь лагерь изготавливал их.

Марсиане легко выполняли любую поставленную задачу, когда дело касалось простого копирования, и были в этом весьма искусны. Но как только дело касалось того, что требовалось придумать, становились в тупик. Но, получая из наших рук приемлемое решение, они снова с той же ловкостью продолжали. И все равно работа продвигалась быстрее, чем можно было сделать ее на Земле. Трехноги изготавливали партии аппаратов, идентичных образцам. Минуло еще две недели, и почти вся линия была защищена. Аккумуляторы тратили мало энергии и легко самозаряжались солнечными лучами.

Организовав работу трехногов, мы освободились от хлопот, и это дало нам возможность познакомиться поближе со звероподобными. Во вновь захваченных ими местах, так же, как и в издавна заселенных, не было резкой разницы между царством растений и царством животных. Все растительные плоские создания берут себе питание из почвы, животные же этого вида плотоядны. Питание они вбирают в себя поверхностью тела, так как ни одного ротового отверстия у них нет. Вещества всасываются всей кожей. Жертва гибнет лишь в исключительных случаях: сначала она словно каменеет и все ее жизненные функции приостанавливаются, а потом снова начинают действовать.

Нам не трудно было ловить маленьких и средних звероподобных, и мы изучали их анатомию. Но и до настоящего времени мы так и не разобрались, как функционируют их органы, и не могли опознавать их. Как я уже говорил, высшие из звероподобных имеют троичное строение, а у низших видов вещество тел напоминает ткань гриба или водорослей. И у высших, и у низших в теле имеется много вакуолей, размещенных в виде бус или треугольников. Мы сделали вывод, что вакуоли обусловливают «кровообращение» и питание.

Так как у них нет жидкости в теле, то «кровообращение» состоит в перемещении мельчайших частиц. Разрезав несколько живых существ, мы видели в ультрамикроскоп перемещение материи. Это походило на движение соков.

Сначала мы думали, что некоторые из них прикрепляются к грунту, но это было ошибкой. Все звероподобные двигаются, но низшие из них могут перемещаться, лишь пробыв долгое время в неподвижности. И только после того, как они истощат грунт под собой они передвигаются дальше. Плоская форма звероподобных свидетельствует, по-моему, о том, что им необходима большая поверхность тела — ею они прилегают к неживым или живым телам, высасывая питательные вещества.

Это единственно верное решение природы в этих условиях, так как они очень мало берут из воздуха. Твердый грунт является, очевидно, основным элементом роста их тел, так как они не углубляются в землю. Так что не удивительно, что им приходится захватывать как можно большую площадь.

Следует отметить, что у хищников тело не такое плоское, хотя они и пользуются питательными веществами из почвы. Кажется, что у звероподобных нет ни одного общественного инстинкта. Я уже не говорю про такой инстинкт, как у муравьев, термитов, пчел или ос. Нет у них и того простейшего, который собирает во время перелетов птиц в одну стаю, бизонов в стадо, лошадей в табун. Каждая особь живет самостоятельной жизнью. Плодятся они поверхностно, потомки словно выходят из земли. Хотя детеныш очень маленький, все же он имеет все свойства своего вида и полностью самостоятелен.

Что же можно сказать о разуме у звероподобных? Легко можно допустить, что их жизнь построена полностью на инстинктах, и они тем разнообразнее, чем выше существо. Мы искали у них органы передачи команд и сделали допущение, что эти органы имеют связь с вакуолями там, где должна быть голова, как у обычного земного или марсианского животного.

Мы не получили никаких сведений о материальной структуре этого органа, но виден целый ряд вакуолей, в которых с удивительной слаженностью двигаются материальные частицы. Что до вакуолей, расположенных бусами в канальцах, то, очевидно, они служат нервным или мышечным аппаратом. Нет ничего химернее, чем движения этих плоских отвратительных созданий, которые, кажется, ползают без всякой цели, делая беспорядочные зигзагообразные круги, пока их не останавливает какая-нибудь добыча или опасность.

Если обычные существа видят плотоядное, то они сразу убегают и это часто выручает их, тем более, что и на малом расстоянии их трудно заметить.

Кроме того, такое спасение — дело обычное, так что хищники питаются, в основном, почвой или воздухом и лишь время от времени целенаправленно ищут себе живую добычу. В отличие от жизни звероподобных, жизнь животных и растений на Марсе не отличается чем-то особенным: растения напоминают земные, животные — тоже. Что до водных животных, которые имеют пять плавников, то они более подобны нашим жабам, чем рыбам.

У всех этих животных жидкое кровообращение. В их теле течет что-то, подобное крови. У одних фиолетового цвета, у других — голубого или желтого. Кровь течет в сосудах наподобие наших вен или артерий, но вместо одного сердца твари имеют от двух до пяти, в зависимости от вида. У всех есть ротовое отверстие, сложные глаза их — настоящие глаза, пищеварительные органы почти такие же, как и у большинства земных животных. Если бы мы никогда не видели птиц, рыб, насекомых, то и они бы нам казались такими же удивительными, как марсианские животные. Но мы уже настолько привыкли к ним, что перестали удивляться.

Что касается трехногов, то, в конце концов, мы считали их почти людьми, хотя некоторыми особенностями они весьма отличались от нас, как и большинство прочих животных на Марсе. Их вертикальное положение, умственная активность, необычайно подобная нашей, их чувства, привлекательность — все это увеличивало симпатию, которая скоро переросла в любовь и ощущение родства

На ночь мы обычно возвращались в звездолет, который стоял на опушке. Первые дни один из нас дежурил ночью, а потом, почувствовав себя беспечно, мы отменили это дежурство. Всю ночь мы спали таким спокойным сном, точно были в своих постелях на Земле.

Трехноги обычно просыпались раньше нас. Несколько сот их, отрыв пещеры в отвоеванной зоне, прижились в них, а другие свободно перемещались по территории. И вот однажды утром мы проснулись от стука в оболочку звездолета.

Не имея возможности проявлять свои чувства речью, трехноги высказывали их жестами. Увидев, что мы встали, они энергично засигналили. Мы сразу поняли, что звероподобные перешли заслонную линию.

— По всей линии? — выпытывал удивленный Антуан.

— Нет, — отвечало сразу несколько трехногов. — Там, с правой стороны, целая группа звероподобных… Много наших убито!

— Летим!

Звездолет поднялся вверх, и мы скоро были над боем.

Семь громадных звероподобных — наибольший из них был почти 100 метров в длину — сновали среди трупов трехногов. Многие лежали в высохшем устье, а остальные стояли большой толпой по другую сторону русла. Объятые ужасом, они отчаянно жестикулировали. На правом фланге только что захваченной территории не было ни одного трехнога, а потому мы сразу включили излучатели. Так как нельзя было напасть сплошным фронтом, мы начали последовательное наступление.

Мы нападали по очереди на каждое существо, решительнее, чем обычно, применяли все средства и быстро заставили их отступить. Поливая лучами, мы гнали их куда хотели. А гак как вследствие какого-то инстинктивного чутья звероподобные не сворачивали назад, то даже если некоторое время мы их не трогали, они все равно отступали в нужном нам направлении. За каких-то четверть часа мы освободили от них всю ранее очищенную территорию. Жан вышел посмотреть на излучатель с правой линии обороны.

— Весь аппарат поднялся на несколько градусов, — скатал он, возвратившись. — Вот поэтому лучи шли не параллельно земле, и звероподобные прошли под ними.

— Ты поправил? — спросил я.

— Конечно.

— Значит, надо прочнее укреплять их, ставя под строго определенным углом наклона, — сказал Антуан. — Это все не так страшно. А теперь поговорим с нашими союзниками!

Пока мы разговаривали, подошел Непобедимый. Он казался сильно взволнованным: трепетал всем телом, как былинка под ударами ветра.

— Очень благодарю вас, мы не отважились повернуть остальные аппараты против тварей, — сказал он, — потому что боялись открыть фронт в других местах.

— Иначе и быть не могло, — буркнул я, подумав про обычное отсутствие у них инициативы.

Показывая на тела убитых, Антуан спросил:

— Как вы думаете, они не оживут?

Сумрачная тень появилась в глазах нашего союзника.

— Думаю, что не оживут, но среди тех, кто успел спрятаться в расщелинах скал, спаслось много.

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Уже ничего. Если кто не умер сразу, то через некоторое время этот паралич пройдет полностью за несколько часов или дней.

Вдруг, схватившись за голову, он показал:

— Там осталась моя дочь!

Это прозвучало для меня точно удар грома, и я бросился из звездолета.

— Я пойду с тобой, — присоединился Антуан. — Может, мы сможем оказать помощь.

Я уже ни о чем не спрашивал вождя и только с ужасом всматривался в трупы.

— Ее тут нет, — просигнализировал он. — Она успела отсюда убежать.

Глубокое потрясение, а вместе с тем и удивление охватили меня. Это существо, совершенно незнакомое, здесь, на этой маленькой планете, которая мерцает красной звездой на ночном небе Земли, это существо, так непохожее на людей, теперь полностью занимало мои мысли и чувства. Печаль, горе, нетерпение охватили меня вместе с надеждой и ужасом — это была целая драма любви и смерти.

Идя следом за вождем, мы остановились возле длинного вала, который когда-то был берегом реки. Тут и там лежали тела трехногов и звероподобных, словно муравьи, затопленные водой. Между ними метались несколько трехногов, оказывая помощь жертвам.

И вот я стою возле Грации, а она не шелохнется, не дышит — окаменела. Я вспомнил тем утром, как умерла моя сестра Клотильда, когда война лютовала над Землей…

Вождь дотронулся до меня и показал:

— Она не умерла!

Отчаянно надеясь на что-то, я всматривался в милые черты. Что-то блеснуло в очах, покрытых печалью смерти. Это подбодрило вождя, и он отошел, оказывая помощь другим, возвращая их к жизни.

Сколько стоял я возле Грации? Может, не больше четверги часа, но это время, заполненное переживаниями, показалось мне вечностью. Потом подошли трехноги и перенесли ее в укрытие, которое обогревал радиатор, подобный нашим.

Все складывалось хорошо — буря тоски в моей душе улеглись. Я верил, что Грация оживет, а ее отец поддержал эту надежду, когда снова подошел ко мне. И все же, когда она наконец раскрыла глаза, я на некоторое время точно остолбенел. Словно созвездия вынырнули из прибрежного тумана на берегах озера осенней ночью, а потом будто потоки света полились, как при восходе розового солнца. Нежно-нежно глядела она, словно не понимая, что произошло. Наконец спросила:

— Враги уничтожены, раз вы возле меня?

— Да, их прогнали прочь!

И радость залучилась, словно ароматом с цветущих берегов обдала меня. Переживания Грации переходили в форму жестов, мягких, почти незаметных жестов, что создавало непосредственную связь между нами. Потом пауза, мы бы сказали — тишина, мы, которые используют слова. Что-то невысказываемое пролетело, какие-то таинственные крылья подсознательной жизни. Потом жесты:

— Какое счастье, что я вижу вас теперь возле себя! Вы словно вернули мне жизнь! Я так счастлива!

И когда я понял эти слова, какое-то незнакомое еще вдохновение охватило меня.

— Я тоже, — сказал я, — я тоже счастлив! Мне так хороню, как в детстве!

Прильнув плечом к моему плечу, Грация рукой нежно обвила мне шею. И тогда, казалось, я пережил что-то недоступное мне ранее и ничем не сравнимое с наивысшими восторгами любви человеческой.

В этот миг пришел Антуан с вождем.

— Все хорошо, — сказал вождь. — Сегодня вечером она будет здорова.

Антуан и я смотрели на него, не понимая, в чем дело.

— Она сейчас еще больна, — объяснил он. Вождь оказался прав. Только на другой день Грация почувствовала себя уже совсем хорошо. Я приходил к ней ежедневно. Война продолжилась, но на этот раз мы закончили ее быстро.

Во время передышки мы изготавливали новые аппараты защиты. А зная недостаточность инициативы трехногов, мы подробно объяснили им все неполадки, которые могли встретиться, и рассказали, что тогда нужно делать.

Теперь трехноги сами умели изготавливать оружие. Как я уже говорил, их быстрота и точность работы были намного выше людской, и они решили изготовить себе много таких аппаратов, чтобы защитить все свои границы.

— Мы научим и наших соседей делать то, что вы показали, — сказал вождь в тот день, когда уже можно было всему войску вернуться в пещеры. — А они научат других. Таким образом, ваша наука понемногу обеспечит нам защиту от нашествий звероподобных. Звездоплаватели Земли выручили своих братьев!



Эпилог

Шли дни, сменяя друг друга. Мы познакомились еще и с другими группами трехногов и на широкой равнине изготовили светящиеся фигуры, такие большие и яркие, что их было видно с Земли.

В первую же ночь мы послали световой сигнал системой длинных и коротких отблесков, которую открыл Морзе — изобретатель прошлого столетия. Система эта была настолько проста, что можно было легко передавать слова. Нас сразу приняли и поняли. Скоро мы получили новости — десять радиостанций ответили нам. Антуан и Жан получили «межпланетные радиовесточки» от своих родственников, а я — от приятелей, так как моих близких уже не было в живых.

Результаты нашего путешествия вызвали целую бурю восторгов на Земле. Газеты описывали его, как самое выдающееся событие века, а некоторые — как чрезвычайнейшее дело во всей истории человеческого рода…

Я же чувствовал все большую тягу к Грации. Мы встречались ежедневно и целые часы проводили вместе. В чувствах наших я замечал столько необычного, что боялся даже уяснить их суть.

Как объяснить эти удивительные волны, эти прекрасные содрогания всего естества? Ничего подобного я не переживал в моей невеселой жизни. Я не допускал и мысли, что это могла быть любовь в людском понимании. Во мне полностью угасло наше людское похотливое чувство. Потому что если бы оно и проснулось, то у Грации, я думаю, вызвало бы только обиду, а мне стало бы стыдно.

Каждый раз во время легчайшего прикосновения к ее телу я ощущал какое-то обожание, какое-то необычайно сладкое чувство, такое же, как в тот день, когда к Грации вернулась жизнь.

Быть может, такова и есть настоящая любовь? Но если это так, то она так же далека от человеческой любви как Грация от наших женщин. Я молчал, потому, что не мог передать любимой своих чувств словами, но был счастлив! Как счастливые тени блуждали мы по лесам, по берегам молчаливых озер, по подземным пустотам…

Однажды мы пришли в просторную пещеру, где зеленоватое сияние выходило из глубины и разливалось по стенам. Там, на камнях, была записана легенда о Марсе, о тех временах, когда на нем появились первые живые существа.

Мы сидели на камне, которому было не меньше миллиона лет, — когда-то это была колония множества маленьких существ — моллюсков.

И там, до боли ясно, я почувствовал, что Грация для меня троже всего на свете и что я не могу сдержать себя и должен объясниться.

Марсианка затрепетала, словно листок на дереве от ветра, необычайным сиянием вспыхнули очи, голова тихо опустилась мне на плечо и тогда… Только как мне описать это?

То были объятия, такие же чистые, как объятия матери, когда она лелеет свое дитя. Все бывшее в моей жизни показалось мне таким убогим! Женщина тех лет, когда я ее считал высшим существом и ее любовь счастьем… — все пролетело и, ухнув в пустоту, навсегда осталось за гранью… Все пропало в этот миг чуда — зарождения новой жизни!



Жозеф Анри Рони-старший
Удивительное путешествие Гертона Айронкастля
(перевод Г. Весниной)


ПРОЛОГ
Первое упоминание о таинственной стране






Спиритический сеанс подходил к своему апогею. В ожидании появления духов Ребекка Штром сжимала костлявыми пальцами золотой карандашик, готовая немедленно записать любые откровения потусторонних пришельцев. Однако они почему-то медлили.

— Вероятно, я никудышный медиум, — сдалась в конце концов дама, с досадой оттолкнув от себя девственно чистый лист бумаги. — А может быть, их молчание — некий знак предостережения? Или я в чем-то провинилась? — Она окинула комнату встревоженным взглядом и обеспокоенно сжала руки.

В Ребекке Штром удивительно уживались склонность к романтизму, о чем свидетельствовал несколько рассеянный взгляд выцветших глаз, и явный практицизм, выдаваемый твердой линией решительно сжатых губ. Ее вытянутое лицо своим неизменно высокомерным выражением непроизвольно вызывало в памяти образ "корабля пустыни", причем тускло-желтый цвет волос только усиливал это сходство.

Из печального раздумья Ребекку вырвал бой часов. Она поднялась с кресла и решительно направилась в столовую — долг превыше всего!

Возле камина стоял высокий мужчина, словно сошедший с полотен Гобино. Светловолосый и зеленоглазый, Гертон Айронкастль даже в свои 43 года сохранил превосходный цвет лица, более подходивший сельской девушке, чем острым чертам типичного викинга, пирата и авантюриста. При виде входившей тетушки, Гертон галантно отодвинул для нее стул, приглашая занять место во главе накрытого стола.

Благосклонно кивнув, Ребекка удобно устроилась на стуле, а затем задала племяннику вопрос, очевидно, давно ее мучивший:

— Что означает слово "эпифеномен", Гертон? Звучит, на мой взгляд, как богохульство.

Гертон рассмеялся.

— Если считать философию богохульством, то вы как всегда правы, тетушка, — ответил он.

— И все-таки, отец, какой смысл в этом слове? — отодвигая в сторону стакан с недопитым апельсиновым соком, спросила молодая девушка, возле которой остановился лакей, готовый поставить на стол приготовленные для господ яства. Чтобы не пропустить ответа отца, девушка подняла руку, призывая слугу не греметь подносом.

Гертон повернулся к дочери. Для стороннего наблюдателя было бы потрясением увидеть в обыденной обстановке прекрасную златокудрую богиню, пребывание которой уместно разве что на Олимпе — в сонме других небожителей. Но обитатели этого дома почти не замечали невероятной красоты девушки, отдавая предпочтение ее юной прелести. Поэтому отец, улыбнувшись несколько свысока, постарался примитивно — как мудрец несмышленышу — объяснить значение непривычного понятия.

— Это означает, Мьюриэл, что если б твоего сознания совсем не существовало… ты так же готовилась бы есть ветчину и точно так же обращалась бы ко мне с вопросом, как делаешь это сейчас… Только ты не сознавала бы, что ты ешь, как не отдавала бы себе отчета, что вопрошаешь меня. Иначе говоря, при "эпифеномене" сознание существует, но все происходит так, как если бы его не было…

— Но не философы же выдумали такую чушь? — воскликнула тетя Ребекка.

— Именно философы, тетушка.

— Тогда их нужно заключить в дом умалишенных.

Получивший разрешение подать наконец блюда, лакей поставил тарелки с яичницей перед дамами, жареное мясо перед Гертоном — тот терпеть не мог яиц, а блюдо с крупно нарезанными ломтями розовой ветчины водрузил в центре стола. Затем он примостил возле Ребекки Штром небольшую, накрытую крышкой, кастрюльку, где томились в соусе сочные сосиски, и окинул взглядом предметы, расположенные на белоснежной скатерти. Булочки, масло, сахар, сливки, кофейник — все, казалось, было под рукой. Удовлетворенный осмотром, слуга слегка поклонился хозяевам и покинул столовую.

Когда с едой было покончено, Гертон позвонил, и расторопный слуга тотчас же явился с целым ворохом корреспонденции. Ребекка Штром выудила из него пару писем, адресованных ей, и газету с претенциозным названием "Храм". Ее племянник, отодвинув в сторону "Нью-Йорк Таймс", "Балтимор Мэйл", "Вашингтон Пост" и "Нью-Йорк Геральд", заинтересовался прежде всего телеграммой.

Распечатав ее, Гертон хмыкнул и пояснил взглянувшим на него дамам:

— Ждите гостей, дорогие мои. Нас осчастливят своим визитом французские родственники.

— Они такие… странные, — передернув плечами, проговорила Ребекка, довольная, что смогла охарактеризовать племянников таким емким словом.

— А я нахожу Монику очаровательной! — горячо возразила Мьюриэл, словно продолжая ставший уже привычным спор.

Старая дама холодно парировала ее выпад:

— Если бы змей-искуситель принял облик молодой девушки, он превратился бы в нечто подобное. Моника буквально излучает волны какой-то порочной притягательности.

— Вы очень верно заметили, тетушка, — согласился Айронкастль. — Счастье, что у нее нет змеиной мудрости, а чрезмерное легкомыслие сдерживается светским воспитанием.

Он уже хотел приняться за газеты, как вдруг заметил письмо с яркой экзотической маркой. Взрезав ножом клапан, Гертон вытряхнул на стол еще один конверт, носивший следы долгого пребывания в чьем-то не очень-то чистом кармане.

— О-о-о, это же послание нашего друга, Семуэла Дарнлея, — с радостным удивлением проговорил Айронкастль. — То-то на меня вдруг пахнуло ветром дальних странствий. Загрузка…

Он торопливо распечатал измызганный конверт и принялся вчитываться в неразборчивые строчки. По мере чтения лицо Гертона все более мрачнело. Наконец, с тяжелым вздохом он отложил листки на стол и кратко прокомментировал письмо друга:

— Мерзости этой гнусной планеты неисчерпаемы!

— Как ты можешь так называть сотворенный Господом мир? — всплеснула руками Ребекка Штром.

Айронкастль мрачно усмехнулся.

— Помнится, в Писании сказано, что, сотворив человека на земле, "опечалился Он в сердце своем". Разве это не лучшая характеристика того, что в итоге получилось?

Старая дама укоризненно покачала головой и переключила свое внимание на чашку с кофе, а Мьюриэл живо поинтересовалась:

— Дарнлей пишет о каком-то необыкновенном приключении?

— Это действительно нечто неординарное, — кивнул Гертон и добавил: — Такие сведения не подлежат огласке. — Однако, увидев, как дочь нахмурила брови, а тетушка возмущенно сжала губы, проговорил: — Ладно, я расскажу кое-что, но только в том случае, если вы пообещаете — для общего блага — сохранить все это в тайне.

— Клянусь! — С шутливым пафосом Мьюриэл торжественно подняла руку.

— Ты же знаешь, Гертон, что я не болтлива, — пожала плечами Ребекка.

— Это письмо очень взволновало меня, — признался Айронкастль.

Он мог бы и не говорить этого: уж если его лицо не смогло сохранить обычное для него выражение безмятежности, значит в душе бушевала целая буря эмоций. Немного помолчав, Гертон приступил к рассказу:

— Вам, конечно, известно, что Семуэл Дарнлей занят поисками подтверждения разработанной им теории цикличности в эволюции растений. Для этого он уже неоднократно выезжал в малоизученные места земного шара, чтобы отыскать первозданные экспонаты, не затронутые деятельностью человека, повсеместно преобразующего природу. В этот раз ему удалось проникнуть в такой, с позволения сказать, "медвежий угол", куда еще не ступала нога исследователя. Это совершенно нетронутый мир…

— Но как же, в таком случае, ему удалось отправить оттуда письмо? — прервала племянника Ребекка, требовавшая во всем точности.

— Это и в самом деле целая эпопея, — кивнул Айронкастль. — Как следует из текста послания, Семуэл собирался отправить сообщение с одним из сопровождавших его негров, чтобы тот постарался добраться до какого-нибудь британского пункта. Если судить по тому, что письмо оказалось перед нами, это ему удалось.

Он замолчал, перебирая измятые листки. Из состояния задумчивости его вывела Мьюриэл, нетерпеливо спросив:

— Так что же там отыскал Дарнлей?

Гертон в недоумении уставился на дочь, словно внезапно разбуженный от сна, затем тряхнул головой и рассмеялся.

— Ох, прошу извинить меня! — виновато воскликнул он. — Я думал, что вслух рассказываю об этой странной земле, а это оказался всего лишь внутренний монолог! Так вот. И флора, и фауна обнаруженной Дарнлеем территории коренным образом отличаются от всего, ранее известного. Это нечто совершенно невероятное!

— Неужели даже удивительнее Австралии? — недоверчиво спросила Мьюриэл.

— Видишь ли, девочка, в Австралии как бы сохранился тот мир, который существовал в давние времена. По нему можно изучать прошлое планеты — со всеми ее переходными формами жизни. А то, что увидел Семуэл, не застывший сколок былого, а нормально развивающаяся природа, только, в силу каких-то обстоятельств, получившая иное направление эволюции. Это весьма ограниченная — не более трети Ирландии — территория, отрезанная от всего мира пустынями. Она буквально перенаселена фантастическими видами млекопитающих и теплокровных пресмыкающихся. Естественно было бы предположить, что в борьбе за выживание они должны были бы уничтожать друг друга, но этого почему-то не произошло: там, вероятно, выработаны свои правила сосуществования. В этой стране встречаются животные с высоким уровнем интеллекта, внешний вид которых, тем не менее, далек от человеческого. Семуэл Дарнлей обнаружил там нечто, являющееся по своей сути растением, но главенствующее над разумными формами животной жизни.

— Такого не бывает! — решительно заявила Ребекка. — Вероятно Семуэл попал в лапы шаманов, и они замутили его разум!

— И эти растения способны мыслить? — отмахнувшись от замечания старой дамы, спросила отца Мьюриэл.

— Семуэл впрямую об этом не пишет. Он лишь утверждает, что они обладают способностью защищаться и побеждать, руководствуясь некими таинственными способностями, которым нет аналогий в нашем мире. Пожалуй, это можно условно назвать свободой выбора.

— Но если они умеют нападать, значит могут и ходить? — изумилась Мьюриэл.

— В том смысле, как это понимаем мы, конечно, нет, — улыбнулся ее изумлению Гертон. — Но они способны к быстрому горизонтальному распространению корневой системы и стремительному росту стеблей из любой точки почвы. Это, согласись, существенно лучше примитивного наземного передвижения: при таком способе обеспечена абсолютная скрытность нападения.

Возмущение тетушки Ребекки достигло предела: ее бы воля — она немедленно сожгла бы в огне камина крамольное письмо!

— Либо Семуэл лишился рассудка, либо попал в царство Бегемота[1]! — всплеснув руками, воскликнула она, имея в виду тот факт, что церковь считает Бегемота одним из воплощений Сатаны.

— А я как раз и намерен проверить это, дорогая тетушка, — словно о чем-то давно решенном проговорил Айронкастль.

Его краткое замечание круто изменило настроение всех, сидевших за столом.

— Еще чего не хватало! — испугалась старая дама. — Неужели ты хочешь, сломя голову, помчаться к этому безумцу?

— Конечно. Разве я могу не откликнуться на зов друга? — Он поворошил листки письма. — Семуэл ждет меня.

— А что станется с твоей дочерью, если ты сгинешь там вместе с бродягой Дарнлеем? — чуть ли не запричитала Ребекка.

Гертон растерянно перевел взгляд на Мьюриэл, но не успел ответить на нападение тетки — Мьюриэл опередила его.

— Я решила поехать с отцом, — твердо сказала она.

В комнате воцарилась тишина. Девушка взглянула на застывшие лица старших и рассмеялась.

— Ну что вы так переполошились? — спросила она. — Я же участвовала с отцом во многих экспедициях — ив Скалистые горы, и в Аризону, и даже на Аляску! Разве вы забыли об этом? Я же не хуже тебя, отец, переношу все тяготы кочевой жизни и по выносливости не уступаю парням. Будь я сыном, ты же с радостью взял бы меня с собой, верно?

— Конечно, я был бы счастлив иметь такого надежного спутника, как ты, — согласился Гертон. — Но опасности этого путешествия не идут ни в какое сравнение с прежними поездками, а ты все-таки девушка.

— Если бы это сказала тетушка Ребекка, я бы поняла. Но ты же современный человек! И кроме того, я не хочу, чтобы два года прошли в терзаниях и неизвестности. Поэтому я еду с тобой! А тетя Ребекка станет молиться за нас — и все окончится благополучно!

Спор, готовый было разгореться с новой силой, прервало появление слуги с подносом, на котором лежала визитная карточка. Гертон взял белый прямоугольник и прочел:

— "Филипп де Мара и Моника". Имя барышни дописано карандашом, — пояснил он и, обернувшись к слуге, проговорил: — Проводи господ в гостиную. — Затем радостно потер руки и чуть слышно прошептал: — Как это кстати!

Вся компания поспешила в гостиную. Там их уже ожидали те, кого Айронкастль называл "французскими родственниками" — Филипп и Моника де Мара. В семье Гертона их привыкли называть племянниками, хотя запутанные родственные связи едва прослеживали кровное родство между английской и французской ветвями обширного клана. Вновь прибывшие отличались молодостью, завидным здоровьем и обаянием, но высокий сероглазый Филипп явно проигрывал в обществе Моники, чья вызывающая красота непроизвольно притягивала внимание окружающих. Смоляными кудрями и загадочным взглядом миндалевидных глаз она напоминала Ребекке Штром Далилу, и старая дама вполне понимала Самсона, не устоявшего перед чарами подобной обольстительницы. Но если Далила сознательно применяла власть своего очарования, то Моника казалась равнодушной к производимому ею впечатлению, а это многократно усиливало ее привлекательность.

Обменявшись взаимными приветствиями, все удобно расположились в гостиной, причем Ребекка поддалась соблазну и, мысленно укоряя себя, предложила Монике место подле себя. Мьюриэл понимающе усмехнулась и села по другую сторону гостьи.

Ловко управляя легко порхавшей светской беседой, Айронкастль исподволь заставил Филиппа разговориться: хмуроватое лицо молодого человека явно свидетельствовало о серьезных проблемах в его жизни. Постепенно выяснилось, что виконт хотел бы заняться какой-нибудь — по возможности, хорошо оплачиваемой деятельностью — и рассчитывал на совет и покровительство старшего родственника.

— Оставшееся после смерти отца наследство оказалось в весьма плачевном состоянии, поскольку старые долги и неразумное вложение капитала практически уничтожили его, — видя сочувствие в глазах Гертона, откровенно проговорил Филипп. — Нельзя, чтобы Моника оказалась бесприданницей, да и я… — Он смущенно взглянул на Мьюриэл.

Айронкастль сделал вид, что не заметил этого красноречивого взгляда, и решительно произнес:

— Прежде всего, тебе нужен хороший поверенный в делах, которому можно было бы безоговорочно доверять. В этом вопросе я бы положился на мнение Сида Гютри — у него прекрасное деловое чутье. Вы помните Сида, моего племянника из Балтиморы? — Филипп и Моника кивнули. — Именно он порекомендовал мне прекрасного специалиста, за которым я теперь, как за каменной стеной. Надеюсь, что при умелом управлении успешно разрешатся и ваши дела с наследством. Ну а пока… — Гертон замолчал, как бы раздумывая о судьбе Филиппа.

— А пока — что? — попался на удочку виконт.

— Помнится, ты великолепный стрелок, не так ли? — спросил Гертон.

Филипп кратко ответил:

— Так говорят, — и выжидательно уставился на Айронкастля.

Искуситель продолжил вкрадчивым тоном:

— Я мог бы предложить тебе участие в одной экспедиции. Однако лишения, связанные с ней, сродни тем, что вынесли Левингстон, Стенли или небезызвестный у вас Маршан. Что скажешь на это?

Глаза молодого человека засверкали.

— Скажу, что с детства мечтал о подобном приключении! — воскликнул он.

— В детстве все кажется в розовом свете, — с сомнением проговорил Гертон. — А взрослый человек не так безоглядно готов отказаться от привычного уюта и ринуться в неведомое, где возможны не только физические трудности, но и встречи с чудовищами, а подчас и с каннибалами.

— Вы говорите со мной так, словно перед вами желторотый юнец, а не военный летчик, прошедший сквозь горнило страшной войны, — чуть обиженно усмехнулся де Мара. — Своими предостережениями вы лишь разжигаете мое нетерпение немедленно отправиться в это самое "неведомое". А если поход туда принесет еще и приданое сестре, то о лучшем не стоит и мечтать!

Айронкастль облегченно вздохнул — его затея начала успешно воплощаться в жизнь. Теперь он видел в виконте де Мара надежного союзника и, решив несколько приоткрыть завесу тайны, сказал:

— Дело в том, Филипп, что именно я решил снарядить экспедицию, чтобы проникнуть в неизвестную доселе страну и помочь своему другу выбраться оттуда. Насколько мне известно, там — кроме чудес живой природы — имеются еще и россыпи драгоценных камней, а также богатейшие залежи золота и платины. Следовательно, будущее вашей семьи можно считать обеспеченным: на приданое Моники средства появятся.

Он с улыбкой взглянул на черноволосую красавицу и отметил, что обе девушки, столь непохожие друг на друга, выглядели сейчас как сестры-близнецы: их роднило одинаковое выражение удивленно расширенных глаз и приоткрытые губы, изображавшие букву "о" — они даже схватились за руки, как дети, услышавшие волшебную сказку.

— Ты понимаешь, что я могу взять с собой лишь проверенных людей — смелых, надежных, близких мне по духу, — продолжил Гертон. — Я очень надеюсь, что сумею уговорить и Сида Гютри присоединиться к нам. — Он помолчал, а затем добавил: — Только от нас зависит успех или неудача экспедиции. Надо быть готовыми к любым неожиданностям — и уметь достойно преодолеть любые трудности. Вот здесь и пригодятся твои боевые навыки, Филипп. Но не решай сгоряча — подумай, прежде чем окончательно решить, как следует поступать.

— Видит Бог, я с вами! — воскликнул молодой человек и крепко пожал руку Айронкастля.

Неожиданно в гостиной наступила тишина — все погрузились в свои мысли. Мужчины, по-видимому, обдумывали серьезность своего шага, Ребекка Штром мысленно молилась, и лишь девушки почти беззвучно о чем-то оживленно переговаривались, украдкой кидая взгляды на озабоченные лица остальных.



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


ГЛАВА 1
Ночь кошмаров

Под сводами многовекового леса царил вечный сумрак. Огромные деревья, прожив отмеренный им срок, падали, создавая непроходимые чащобы, и новые растения — в своем стремлении ощутить тепло и свет солнца — возносили кроны высоко вверх, еще больше сгущая тени в глубинах леса. Казалось, в этих глухих непроходимых завалах затаился материализовавшийся страх бесчисленных жертв свирепых хищников. Но зеленым великанам были безразличны трагедии, разыгрывавшиеся далеко внизу — они, подлинные властелины этого девственного мира, вновь и вновь возрождали свои полки, видя в этом главное предназначение всего сущего.

Внезапно тишину нарушил треск сучьев под ногами какого-то тяжелого существа, и из-за огромного ствола лесного патриарха вышел на прогалину массивный зверь. Показав в зевке страшные клыки, он растянулся на траве, подставив спину благостным солнечным лучам.

Сведущий в зоологии специалист по львиной гриве и свирепой черной морде опознал бы в нем гигантского павиана, опасную всеядную тварь, способную в одиночку одолеть даже вооруженного человека.

Когда солнце начало клониться к западу, зверь потянулся и зевнул, издав негромкий хриплый рык. В ответ на его зов послышался постепенно приближавшийся треск сухостоя, и на поляну выкатились семейство павиана — четыре самки в сопровождении шестерых детенышей. Малышам — до пробуждения главы рода — по-видимому, не разрешали шуметь, и теперь они принялись наверстывать упущенное, с громкими воплями кувыркаясь по полянке.

Самец снисходительно оглядел веселившихся потомков, а затем поднялся и направился на запад. Подчинившись невидимому сигналу, все семейство безропотно последовало за ним.

Постепенно павианы достигли довольно широкой полосы открытого пространства, созданной некогда прокатившимся здесь огненным валом лесного пожара. За свою жизнь могучий самец трижды попадал в подобное бедствие — тогда охваченные паникой звери и птицы в ужасе устремлялись прочь от жаливших до смерти красных языков, земного воплощения ослепительно-белого небесного огня. Шрамы от ожогов навсегда сохранились на шкуре павиана, но не воспоминание о пережитом страхе заставило его остановиться на краю выжженной земли, а огонь, вновь горевший посреди давнего пепелища.

Какие-то двуногие существа разложили кольцо костров и, расположившись в центре освещенного круга, усердно поддерживали пламя, подбрасывая в него все новые сучья. Среди пришельцев павиан рассмотрел несколько существ, отдаленно напомнивших ему сородичей мощным телосложением и темной кожей. Другие казались значительно слабее, и их лица имели более светлый оттенок.

Однако не только это заставило старого самца насторожиться. По другую сторону выжженного коридора он заметил львиный прайд: четверо чудовищ неотрывно глядели на огонь, отражение которого играло в их широко распахнутых глазах.

По мере того, как на лес опускался сумрак, пламя костров становилось все ярче, и его гипнотическое воздействие заставило львов выйти из зарослей. Припав к земле, они начали медленно подкрадываться к трепещущему живому огню, за стеной которого пряталась добыча — верблюды, ослы, козы.

Люди, стоявшие в кольце костров, напряженно следили за манипуляциями хищников. Те уже почти достигли границы освещенной огнем площади. Остановившийся вожак широко разинул пасть и оглушительно зарычал. Когда же, как отзвук его рыка, послышалось угрожающее ворчание павиана, стало ясно, что неподалеку затаились не только львы, но и опасные гигантские обезьяны.

Впервые за время экспедиции люди ощутили настоящий ужас: их отряд, состоявший из пятнадцати негров и семерых белых, среди которых угадывалась одна женщина, только сейчас столкнулся с подлинным проявлением первобытной действительности. Мужчины непроизвольно сдернули с плеч карабины.

— Не стреляйте! — Властный голос высокого белокурого человека, явного предводителя команды, остановил готовые прозвучать выстрелы. — Вряд ли львы, а тем более павианы, окажутся способными броситься в огонь, какой бы соблазнительной ни казалась им добыча.

Львиное рычание и изготовившиеся к прыжку мускулистые тела, казалось, опровергали его слова.

— Как знать, — глядя на готовых к нападению хищников, с сомнением произнес рослый молодой человек, темноволосый и сероглазый, явно принадлежавший к иной, чем предводитель, расе. — В этом затерянном мире нравы хищников могут сильно отличаться от привычных норм. Поэтому лучше приготовиться к защите.

Этот быстрый диалог состоялся между Гертоном Айронкастлем и виконтом де Мара, оказавшимися здесь — один, чтобы помочь другу, другой — в надежде разбогатеть.

В их разговор вмешался Сид Гютри, рыжеволосый и синеглазый исполин. Он решительно заявил:

— Я поддерживаю Филиппа. Дюжина карабинов и пулемет «максим» — лучший довод для любого зверья!

Теперь ближе к кострам подобрались и павианы, внимательно следившие за действиями как двуногих существ, так и прайда, самцы которого все более входили в раж, наполняя лес яростным рычанием.

Тем временем негры, полностью согласные с мнением Сида, вытащили из вьюков оружие и установили на небольшом возвышении пулемет. Сид Гютри зарядил разрывными пулями свое огромное ружье, годившееся для охоты на слонов, и указал Филиппу, какого льва тот должен взять на прицел. Теперь, когда ужас от угрозы неожиданного нападения прошел, мужчины испытывали лишь волнение, естественное перед лицом опасности.

Внимательно следя за поведением выбранной им цели, де Мара задумчиво проговорил:

— Наши медведи и волки — жалкие остатки минувшей эпохи мамонтов и саблезубых тигров. Здесь же мы, пожалуй, значительно ближе к тем древним временам, когда вооруженные дубинами первобытные люди искали защиту от кровожадных хищников за пламенем костров. У нас хотя бы не дубины, а кое-что посерьезнее. Но только представьте себе ту пору, когда человек даже не умел добывать огонь! И, тем не менее, он оказался сильнее самого сильного зверя. Теперь я готов снять шляпу перед нашими пращурами!

Айронкастль кивнул.

— Да, эти мускулистые и ловкие создания заставляли трепетать львов, — согласился он и неожиданно признался: — Наше время кажется мне пресным. Люди как-то измельчали, враждуя между собой из-за амбиций правителей. А я предпочел бы древние времена, когда тяжело добытая победа над смертельной опасностью вызывала чувство подлинного триумфа.

— Только поэтому? — чуть насмешливо спросил молчавший до сих пор сэр Джордж Фаргейм, несколько похожий на своего великого соотечественника, Шелли.

Айронкастль усмехнулся.

— Нет, конечно, — ответил он. — Я тоскую по тому времени, когда люди могли испытывать радость, еще не ведая бремени расплаты. Они не обладали способностью заранее оценивать последствия своих поступков и, следовательно, не отравляли себе жизнь.

— К жизни надо относиться проще, а не думать, что же такое нам заготовила судьба, — возразил Сид. — Зачем терзаться заранее? Тем более, что сильный человек вполне может изменить предопределение рока.

Разговор не мешал Гертону пристально следить за происходившим, и поэтому он первый заметил, как от семейства павианов отделился один из детенышей, вероятно, самый любопытный. К несчастью, это увидел и самец прайда: гигантским прыжком он преодолел расстояние до молодой обезьяны и прижал лапой к земле извивавшееся тельце. В ту же секунду на льва с хриплым ревом ринулся старый павиан. К его рыку присоединился высокий женский голос:

— Спасите малыша! — кричала Мьюриэл, не в силах вынести гибель детеныша.

— Ему больше ничего не угрожает, — успокоил ее Филипп.

Действительно, лев уже выпустил из лап свою добычу и изготовился к встрече с павианом; этим воспользовалась одна из самок обезьяннего семейства, тут же утащившая пострадавшего детеныша в заросли.

Между тем разъяренный павиан напал на льва и сдавил длинными черными руками шею хищника. Тот, не в состоянии дотянуться пастью до обезьяны, принялся отбиваться могучими лапами, нанося глубокие раны изогнутыми как ятаганы когтями. Не обращая внимания на потоки крови, павиан старался вывернуть голову льва, чтобы сломать шейные позвонки, одновременно пытаясь добраться до горла врага своими жуткими клыками.

Огромные звери раскачивались из стороны в сторону, не размыкая своих чудовищных объятий. Жуткое зрелище пугало и завораживало одновременно — вероятно, именно с таким чувством смотрели древние римляне на бои гладиаторов. Похоже, страшный бой загипнотизировал и животных: они застыли неподвижными изваяниями, глядя, как их вожаки уничтожали друг друга.

Но схватка не могла продолжаться вечно. Звери слабели. Лев уже с трудом противился удушающей хватке павиана и удары его лап становились все менее точными. Истекавшему кровью павиану также не удавалось открутить голову мощному льву, но в последнем усилии четырехрукий гигант, наконец, перегрыз глотку хищника, и алая струя, хлынувшая из прокушенной артерии, обагрила землю.

Лапы льва конвульсивно дернулись, черные руки павиана разжались — оба исполина рухнули оземь, подняв мутное облако пепла, и замерли неподвижными глыбами поверженной плоти.

Тогда глаза хищников, потерявших своего вожака, вновь обратились в сторону людей: казалось, они намеревались доделать то, что замыслил глава их прайда. В их взглядах Сиду почудилась смертельная угроза, и он, не мешкая ни секунды, выхватил из костра пылавшую ветвь и метнул ее в сторону львов.

Его примеру последовали негры. Огненные стрелы полетели в хищников, и те — сначала медленно, а потом все быстрее — устремились в спасительные глубины леса.

Гютри облегченно рассмеялся. Гертон, потрясенный, как и все, зрелищем битвы, проговорил:

— На миг мне показалось, что со львом сражается не павиан, а прачеловек, древний обитатель доисторического леса. По-видимому, подобные бои часто оканчивались для него гибелью. Очень жаль, что и наш дальний предок — павиан — пал, хотя и одолел хищника.

— Но он жив, отец! — радостно воскликнула Мьюриэл. — Мне показалось, что он шевельнулся.

— Может быть, взглянем? — предложил сэр Джордж.

Кивнув, Гютри взял поудобнее свое гигантское ружье и шагнул за линию костров. Следом за ним, вытаскивая из костра пылавшие ветки, отправились и остальные.

После бегства львов, самки павиана подошли к поверженному главе семьи и теперь печальной группой сидели возле него. Даже малыши притихли, подавленные молчанием матерей, и только один, помятый лапами льва, тихонько поскуливал. Увидев приближавшихся людей, обезьяны отошли под прикрытие деревьев.

— Пожалуй, ему уже не требуется помощь, — проговорил Сид, взглянув на распростертое тело обезьяны, голова которой упиралась в бок поверженного льва с окровавленной гривой и остекленевшими желтыми глазами.

Вынув из кармана зеркальце, Гертон приложил его к носу павиана — стекло слегка затуманилось.

— Подумать только, он все еще жив! — удивленно воскликнул Айронкастль. — И это после такой потери крови! Удивительно живучая зверюга.

— А нельзя ли ему чем-нибудь помочь? — нерешительно спросила у отца Мьюриэл.

— Посмотрим, что тут можно сделать, — ответил тот и приказал неграм отнести животное внутрь огненного кольца.

Четверо негров взвалили мощного павиана на носилки и понесли к лагерю — вслед процессии прозвучал печальный вой самок.

— Бедняги, — вздохнула девушка.

Услышавший ее Филипп проговорил:

— Если их повелитель умрет, что весьма вероятно, они найдут себе другого покровителя: новая семья охотно примет осиротевших. Звери живут сегодняшним днем, так что не печальтесь: они вскоре забудут о своем горе.

Между тем, Айронкастль, осмотрев и обработав раны животного, удивленно проговорил:

— Этот мощный организм может и выжить. Большая потеря крови, конечно, но ни один орган серьезно не задет.

— Но за ним нужен уход хотя бы на то время, пока он нуждается в перевязках, — решительно заявила Мьюризл.

— Конечно, поможем ему, — согласился Айронкастль, — но все же не ценой нашей безопасности. В сущности, главное сделано — мы остановили кровотечение, все остальное лишь дело времени и жизнестойкости обезьяны. От врачевания павиана Гертона отвлек испуганный вскрик одного из негров: старый Курам, глава негритянской части отряда, дрожавшей рукой указывал на северный конец пала.

— Что случилось? — спросил Гютри.

— О-о! Там коренастые! — в ужасе прошептал негр.

Все стали напряженно всматриваться во тьму за линией костров. Виконт де Мара оглядел выжженное пространство в бинокль, снабженный устройством ночного видения, но тоже ничего не заметил. Тогда взгляды белых вновь устремились на негра.

— Они там, среди папоротников, — твердил свое старый африканец. — Это хитрые и коварные лесные люди. Они опаснее самых опасных зверей!

— А ведь там действительно кто-то есть! — воскликнул сэр Джордж, заметивший на миг мелькнувший неясный силуэт.

Мужчины обернулись на его возглас, но уже не увидели ничего: черная стена леса поглотила странное существо.

— Неужели ты считаешь, Курам, что они по-настоящему опасны? — спросил старика скептически настроенный Сид. — У них наверняка даже оружия нет.

— Зато есть отравленные стрелы, острые каменные топоры и копья, которыми они умело пользуются. Коренастые расставляют тайные ловушки, а там, где нельзя победить хитростью, одолевают количеством. Их несметно много, они чудовищно кровожадны и… — Старик передернул плечами от ужаса и отвращения. Подчиняясь требовательному взгляду

Айронкастля, он шепотом добавил:

— Они пожирают пленных, господин.

— Кое с кем мы уже столкнулись, — заметил Сид, кивнув в сторону недавнего поля битвы. — Для полноты картины нам не хватало только каннибалов.

Кучку пришельцев отделяла от враждебного мира только живая стена огня. Пламя трепетало, трещали обращавшиеся в пепел ветви, искры взвивались к ночному небу, словно стремясь превратиться в сверкающие крупинки звезд. Но за гулом огня явственно слышались шумы леса: отдаленный звериный вой, шелест крон на гигантских стволах, загадочный шепот и какое-то полубеззвучное шевеление в густом подлеске.



ГЛАВА 2
Хищные гориллы

По легенде, бытующей среди соплеменников Курама, прародителем коренастых являлась мерзкая тварь, рожденная в результате противоестественного кровосмешения духа дождя и духа черных гнилых болот.

По мнению Курама, коренастые, скорее всего, не люди или же не совсем люди. Их горящие во тьме изумрудные немигающие глаза ночью видят так же хорошо, как и днем. Большую часть их тела покрывает волосяной покров, напоминающий шерсть гиены, причем лохмы на голове несколько длиннее. Плоское темное лицо не имеет носа: его заменяют две дырки над прямым клыкастым ртом. Приземистое тело с непомерно широкой грудью опирается на короткие тумбоподобные ноги, а мускулистые руки настолько сильны, что с легкостью переламывают стволы деревьев.

Эти существа всеядны. Они практически не пользуются ни огнем, ни металлом, изготавливая оружие из камня и дерева. Живут коренастые большими кланами, в которых насчитывается до сотни воинов. Они не занимаются даже примитивными ремеслами: их ремесло — война. Именно набеги, а не дары леса или охота на зверей, дают им основную пищу. Каннибализм же толкает аборигенов на непрерывные истребительные войны между кланами и племенами, а это быстро уменьшает численность коренастых. В прежние времена, как гласит легенда, их было значительно больше.

Далее Курам рассказал, что племена коренастых отличаются друг от друга. Так, живущие на севере — рыжеволосы, южные племена покрыты черной шерстью, а кожа западных аборигенов так мертвенно бледна, что их голубоватые лица выглядят еще страшнее, чем темные морды северных или южных чудовищ.

— А тебе доводилось встречаться с кем-нибудь из них? — поинтересовался Филипп, когда Курам закончил свой рассказ.

Курам взглянул на него печальными глазами и кивнул.

— В юности я попал в плен к рыжим. Они неожиданно захватили наш поселок и убили почти всех жителей. Остальных связали лианами и вместе с мертвыми уволокли глубоко в лес, где было их логово. Чудовища так радовались предстоящему пиршеству, что ухитрились проглядеть опасность: на них напало племя синерожих с запада. Мне под шумок удалось высвободиться от лиан, и я буквально чудом сумел выбраться из леса на равнину.

Курам надолго замолчал, погрузившись, вероятно, в воспоминания о прожитых годах, а Гертон с тревогой посмотрел на склоненную головку дочери, сожалея о том, что позволил ей уговорить себя. Похоже, подобные мысли одолевали и Филиппа де Мара: с озабоченным видом он тоже поглядывал на Мьюриэл. Лишь философски настроенного сэра Фаргейма, фаталиста по натуре, не устрашил жуткий рассказ Курама, да Сид Гютри, привыкший полагаться прежде всего на свою силу, презрительно усмехнулся, взглянув на сбившихся в кучку, явно испуганных негров.

— Что это вы все приуныли? — насмешливо поинтересовался Сид. — Мы все прекрасно владеем оружием — даже Мьюриэл. Дальность выстрелов наших ружей в двадцать раз превышает протяженность полета стрелы. Да один пулемет способен в считанные минуты смести полчища врагов. Курам поведал страшную сказочку, по обычаю рассказчика сгустив краски, а вы и носы повесили! Еще о каких-то мифических коренастых задумываться! Это пусть у них голова болит!

— Вы недооцениваете их, господин, — возразил Курам. — Если они захотят, то могут стать невидимыми. Мы даже не успеем понять, с какой стороны нас настигнет смерть.

— К нашим кострам нельзя подобраться незамеченными, — стоял на своем Сид. — Кругом выжженная земля с незначительными кустиками травы и папоротников. А до леса не так уж и близко.

В этот момент длинная тонкая стрела с тихим свистом пролетела над огнем и вонзилась в одну из коз. Айронкастль приказал всем немедленно укрыться за вьюками с поклажей, и люди, выполнив приказ, стали пристально вглядываться во тьму. Но даже бинокль Филиппа позволил разглядеть лишь семью покалеченного павиана, по-прежнему сидевшую у кромки леса. Негры принялись вполголоса молиться, а виконт де Мара поинтересовался у Курама:

— Что вокруг кажется тебе наиболее подозрительным?

— Пожалуй, вот эти заросли папоротника, господин, — махнул рукой старик.

Филипп несколькими быстрыми выстрелами накрыл подозрительное место. В ответ послышался хриплый крик, затем шелест травы и все смолкло. Через некоторое время раздались громкие угрожающие вопли — казалось, они слышались со всех сторон.

— Мы окружены, господа, — спокойно констатировал Айронкастль. — Надо бы разбить палатки — они вполне способны защитить нас от стрел — но, встав в полный рост, мы окажемся в положении живых мишеней. Ваши предложения.

Громкий голос рыжеволосого гиганта перекрыл даже вновь раздавшиеся вопли коренастых:

— Я предвидел подобную опасность, — сказал Сид Гютри, — и поэтому выписал из Нью-Йорка несколько накидок с рукавами-перчатками и наголовниками, закрывающими не только голову, но и лицо: там предусмотрены специальные прозрачные вставки. Длинные полы накидок прикрывают ноги. По-моему, удобно и необременительно. Для изготовления использован специальный материал, способный надежно противостоять стрелам.

Он указал, какой вьюк следует распаковать, и несколько минут спустя фигуры в фантастических серебристых балахонах уже принялись устаналивать палатки. По-видимому, действия внутри огненного кольца несколько обескуражили осаждавших. Во всяком случае, вопли затихли, и обустройство лагеря прошло без осложнений.

Члены экспедиции собрались в самой большой палатке. Курам принес убившую козочку стрелу, и Айронкастль, выяснив, что ее гранитный наконечник не отравлен, приказал приготовить на ужин козье рагу. Пока готовился ужин, состоялся «военный совет», на котором Филипп де Мара предложил обезопасить лагерь, уничтожив вокруг — до линии деревьев — всю травянистую растительность. Гертон согласился с этим предложением: именно благодаря папоротникам коренастым удалось подобраться так близко к кольцу костров.

— Кроме того, — добавил он, — надо подумать и о скоте. С близкого расстояния коренастые смогут уничтожить у нас всю живность: уж верблюдов-то мы точно не сумеем спрятать в палатке!

Неожиданно вновь подал голос великий молчальник сэр Джордж Фаргейм:

— Я думал о негритянской легенде Курама — и вот до чего додумался, — слегка улыбнулся он. — Если судить по посланию Дарнлея, эволюция этой части Земли пошла совершенно иным путем. В теории развития человека указывается некая утраченная ступень, позволившая от человекообразной обезьяны шагнуть к первобытному человеку. Здесь же, похоже, эволюционировали гориллы, превратившись, вследствие плотоядного образа жизни, в так называемых коренастых — существ с более высокой степенью интеллекта, чем обычные гориллы, но с замашками хищников. Таким образом, мы вправе считать местных аборигенов хищными гориллами, тем более опасными, чем выше уровень развития их разума. Думаю, это следует принять за рабочую гипотезу, которая должна предостеречь всех нас от опрометчивых поступков.

Внимательно выслушав ученого, члены экспедиции посуровели и решили перед проведением операции «расчистка» еще раз проверить прочность материала накидок. Уверенный в неуязвимости своего приобретения, Сид Гютри повесил накидку в центре палатки, отошел ко входу и с силой метнул стрелу аборигенов.

— Что скажете? — торжествующе спросил он у столпившихся возле накидки коллег. — Видите, даже следа не осталась!

— Верно! — согласился Филипп, придирчиво разглядывавший материал на просвет. — Даже ни намека на прокол.

Только чуть заметная вмятинка. Значит, людям обеспечена некоторая защита.

Наскоро поужинав вкусным блюдом из козлятины, мужчины надели накидки и, выйдя наружу, обсудили, что необходимо вырубить. Сид Гютри, посоветовавшись с Курамом, указал на высокие пучки травы, заросли папоротников и находившийся неподалеку полусгоревший пень.

Айронкастль в защитном костюме встал в центре лагеря, чтобы наблюдать в бинокль за окрестностями. Он приказал вооруженным неграм расположиться в укрытиях по периметру освещенного круга, чтобы быть готовыми отразить атаку с любого направления. Остальные члены экспедиции — в том числе и доверенные слуги Гертона Патрик Джефферсон и Дик Нетингейл — вышли за кольцо костров. Мьюриэл рвалась отправиться с ними, но отец едва ли не силой заставил ее остаться в лагере и велел обходить костры, подбрасывая в них заготовленное засветло топливо.

— Похоже, что возле семейства павианов чужаков нет, иначе они давно бы скрылись, — заметил Филипп, указывая на обезьян. — Давайте прежде всего расчистим другую сторону, а потом вернемся сюда.

Ночь, казавшаяся непроглядной из-за огня костров, на деле оказалась достаточно светлой: багровая луна озаряла тревожным светом черную полосу пепелища и глухую стену леса.

— Удивительно, что нападавшие ограничились только одной стрелой, — сказал Сид.

— Эти чудовища умеют выжидать, — проговорил Курам. — Сейчас они станут приглядываться к нам, поскольку поняли, каким опасным оружием мы владеем. Но коренастые никогда не отступают. Их упрямство не знает предела: они всегда будут там, где мы.

— Не проще ли оставить нас в покое? — воскликнул Сид.

— Уж если они напали на нас, значит не успокоятся, пока не победят. А цена победы не имеет для них значения. Наверное, хотят убедить самих себя, что они сильнее всех…

— Подумать только, обезьяны — и такие амбиции! — рассмеялся Сид, принимаясь за пень.

Теперь каждый трудился над своей кочкой или кустом. Постепенно открытое ровное пространство расширялось. Наконец все перешли на ту часть коридора, где — возле деревьев — укрылись самки с детенышами.

— Они не нападут на нас? — спросил Фаргейма Патрик Джефферсон.

Сэр Джордж кинул взгляд на обезьян и уверенно проговорил:

— Нет. Видите, только две самки следят за нами, остальные животные спят. Если бы они чувствовали угрозу, то вели бы себя иначе. Они понимают, что мы не враги, поскольку не убили старого павиана. Кстати, из своего укрытия они хорошо его видят. Вскоре все пространство вокруг костров оказалось расчищенным, и фигуры в фантастических накидках собрались возле остатков папоротниковых зарослей, по которым стрелял Филипп.

— Куда же все-таки подевался раненый? — удивился тот, озираясь по сторонам. — Я не слышал, чтобы кто-то поспешил к ему на помощь.

— По-моему, вон там что-то похожее на канаву, — заметил Сид. — Заглянем?

Все гурьбой отправились к странной выемке. Там, на дне неглубокого рва, действительно лежала неподвижная фигура.

При свете луны путешественники смогли хорошо рассмотреть распростертого аборигена. Тот мощным торсом и темным лицом больше всего действительно напоминал гориллу. Рыжая шерсть покрывала голову и щеки, квадратная челюсть упиралась в грудь, сильные мускулистые руки сейчас безвольно лежали на земле, конвульсивно сжимая стрелы. Рядом валялся лук. Из-за пояса набедренной повязки, которой служила необработанная шкура какого-то зверя, торчали каменные топор и нож.

Судя по подтекам крови, пули Филиппа попали ему прямо в грудь. Но звук хриплого прерывистого дыхания свидетельствовал о том, что жизнь все еще теплится в этом гориллоподобном теле.

— Надо прикончить его, — сказал Курам, и в звуках его обычно спокойного голоса почудился отзвук застарелой ненависти.

— Ну нет! — решительно заявил Сид. — Мы заберем его в заложники. Он наклонился к аборигену, ухватил его за плечи и выволок из рва.

В тот же момент в пришельцев полетели стрелы, причем две из них, ударившись о накидки Курама и Гюрти, упали на землю, не причинив людям никакого вреда. Сид рассмеялся, а Курам обернулся к лесу и жестами объяснил невидимым врагам бессмысленность их стараний.

— Пожалуй, гориллы прячутся вон в том кустарнике, — сказал сэр Джордж, указывая на невысокие заросли примерно в шестидесяти ярдах от канавы. — Будем что-нибудь предпринимать?

— Обязательно! — воскликнул Сид Гютри. — Только страх может заставить их держаться от нас подальше. А для этого стоит еще раз продемонстрировать силу нашего оружия.

— У меня это, кажется, входит в привычку, — заявил Филипп и быстро обстрелял подозрительный кустарник. Вой боли указал, что стрелок не промахнулся.

— Жаль все-таки беднягу, — вздохнул Филипп, опуская карабин.

— Его сородичи вряд ли огорчатся: если ты убил этого метателя стрел, то им обеспечен сытный ужин, — мрачно усмехнулся Сид, Курам кивком подтвердил его слова. — А теперь пора возвращаться — дядя Гертон наверняка всполошился, услышав выстрелы.

Подхватив пленного, все вскоре вновь оказались внутри огненного кольца, и Сид уложил раненого неподалеку от бесчувственного павиана.

Гертон, выслушав рассказ о приключениях отряда, осмотрел раны гориллы, обработал их и наложил повязку. Вероятно, обезболивающие средства помогли — раненый вскоре перестал стонать. При ярком свете костров Курам еще раз с содроганием взглянул на коренастого и проговорил, обращаясь к Айронкастлю:

— Все-таки, господин, его лучше было бы прикончить на месте, а не тащить в лагерь. — Он посмотрел на безмолвный лес и покачал головой. — Неизвестно, что теперь предпримут коренастые…

— На ночь мы его свяжем, а там решим, что делать, — постарался успокоить старика Сид. Но тот, по-прежнему покачивая головой и неодобрительно цокая языком, отправился к лежавшим в засаде неграм, чтобы установить очередность дозоров на предстоявшую ночь.

Постепенно все разошлись по палаткам. Снаружи остались только Мьюриэл и Филипп. Девушка задумчиво смотрела в звездное небо, где ярко светился Орион, созвездие родной земли, и незнакомый ей Южный Крест, символ того неведомого мира, который окружал лагерь.

Глядя на золотоволосую красавицу, виконт де Мара постоянно возвращался мыслями к опасностям, подстерегавшим экспедицию. Но меньше всего тревожила его собственная судьба: он терзался от беспокойства за сидевшую подле него девушку, чья участь — в случае провала всей затеи — могла оказаться неизмеримо ужаснее, чем у любого из мужчин.

Он клял себя за то, что не выступил против ее участия в экспедиции, а — более того — радовался возможности ежедневно видеть ее рядом.

Он мечтал покорить сердце Мьюриэл, совершая у нее на глазах бесчисленные подвиги — и вот чем обернулись его эгоистические мечты!

Девушка перевела взгляд на семейство павианов, подобравшихся почти вплотную к кострам, и спросила:

— Чем бы помочь этим бедолагам?

— Мы уже помогли им своим присутствием, — ответил Филипп. — Они боятся хищных горилл, а в нас видят защитников, иначе павианы не стали бы подходить так близко к огню.

— Но ведь те их не трогают, хотя эта семейка для них прекрасная добыча, — возразила девушка.

Филипп пожал плечами.

— Вероятно, гориллам хватило дохлого льва: они каким-то образом ухитрились утащить тушу. Да еще, возможно, берегут стрелы… — Он замолчал, не договорив.

— Ну да, для нас, — закончила его мысль Мьюриэл.

В тоне ее голоса Филипп не уловил ни тени страха: подобно первобытным существам девушка принимала действительность такой, как она есть. Филипп подумал, что, вероятно, это последняя ночь, которую он может провести возле прекрасной девы, наслаждаясь ее поэтическим очарованием, трагически острым после гнетущих событий этого дня. Он постарался навеки запечатлеть в душе звездное небо, мерцающий свет костра и волшебное существо, словно сошедшее в мир из древних легенд.



ГЛАВА 3
Поиски воды

На рассвете Гертон сменил очередного дежурного и вместе с тремя неграми приступил к охране лагеря.

В этот предрассветный час лес жил своей привычной жизнью: тьма укрывала разворачивавшиеся под его сенью драмы, но доносившиеся до людей звуки говорили о том, что пора торжества смерти все еще продолжается. Рычание охотников и жалобные вопли добычи, топот погони и хруст перегрызаемых костей вызывали невольное содрогание перед жутким ликом первобытного мира, где гибель многих питает жизнь меньшинства, созданного для убийства.

Внимая этой какофонии, Гертон думал о том, как странно распорядился Создатель, сотворив одних тварей на потребу другим, наделив при этом несчастных известным очарованием и способностью осознавать свою участь. Как жестока судьба к своим творениям…

На постепенно светлевшем небе резче обозначилась верхняя кромка лесной стены, душераздирающие звуки утихли, и наступила благостная тишина, заполненная невыразимо прекрасными ароматами. В них ощущалась свежесть водного источника, сладость музыки, терпкость прекрасного женского тела. Временами эти фимиамы налетали со скоростью охотившегося льва, а затем ускользали, как исчезавшая в траве змея…

Чем ярче становился рассвет, тем все более тяжелая тревога одолевала Айронкастлем: он не мог понять, какая сила заставила его согласиться на участие дочери в этом диком предприятии.

«Вот уж точно, если Бог захочет наказать, то он прежде всего отнимет разум», — под бременем запоздалого раскаяния думал несчастный отец. Вероятно, он не мог огорчить отказом свою последнюю отраду — любимую дочь — в память о сыновьях, погибших у берегов Испании при взрыве эсминца «Гремящий». Именно поэтому в своих блужданиях по миру он всегда брал, к ее радости, и Мьюриэл: суеверный отец боялся хотя бы ненадолго оставить ее без своего присмотра.

Испарения леса породили туман. Он пополз от деревьев, исказил очертания предметов и накрыл призрачной пеленой след былого пожарища, превратив выжженный коридор в белую реку.

Теперь гориллы могли бы беспрепятственно подобраться к лагерю… Переведя взгляд на спокойно спящих павианов, Гертон решил, что это случится не сейчас. И тем не менее, он с болью подумал, что станется с Мьюриэл, если чудовищные твари схватят ее.

Стайка шакалов протрусила мимо костров. В свете огня мелькнули любопытные глаза, черные косы и острые уши зверей, так похожих обликом на обычных собак. Гертон с удивлением обнаружил, что испытывает к ним нечто вроде симпатии. Невесело усмехнувшись, он подумал, что даже львы кажутся ему теперь вполне безобидными зверями после того, как он познакомился с теми, в кого превратились здесь обычные гориллы.

С первыми лучами солнца туман растаял, одновременно ушла из леса и тишина: радостный свет поведал миллионам существ, уцелевшим в круговерти рока, что они живы и могут радоваться новому дню. Вспомнив свои ночные страхи, Гертон усмехнулся, чувствуя как вновь возрождается к борьбе его душа, вынул из кармана томик Библии, свой талисман и опору, и раскрыл его наудачу.


33. «И превратит Он реки в пустыни, и иссякнут источники;

34. И бесплодной станет земля, носящая злых.

35. А пустыни превратит Он в водное пространство и иссохшую землю в источники.

36. И поселит Он там тех, кто алкал и жаждал».


Гертон произнес простые слова молитвы, призывая божью благодать на своих близких, и закрыл томик: реалистический подход к жизни не мешал ему быть в меру религиозным и в то же время полностью полагаться на достижения науки.

Его продолжали одолевать мысли о судьбе экспедиции: постоянная угроза гибели людей и животных от отравленных стрел горилл ставила на ней крест. Гертон решил, что против яда стоит попробовать прижигание — вот только на ком?

Невеселые мысли Айронкастля прервало прикосновение ласковых рук: сзади к нему неслышно подошла Мьюриэл. Он оглянулся. Лагерь уже не казался безлюдным: негры начали кормить животных, белые участники похода, позевывая, выбирались из палаток.

Гертон поцеловал дочь в лоб и тихо произнес:

— Мне очень жаль, девочка, что я не оставил тебя дома.

Она рассмеялась.

— Конечно, там не такая экзотика, но кто даст гарантии, что дома безопасно? Всякое ведь может случиться! Ну-ка, посмотрим. — Она взяла из рук отца Библию и, также как он открыв ее наугад, прочла: — «…и освободит тебя из охотничьих капканов и от злой смерти избавит тебя». — Видишь, как оптимистично звучит?

— Верно, сестренка! — одобрил ее слова басовитый голос Сида. — Поскольку никто и нигде не застрахован от неприятностей, это не повод отказаться от приключений! Что может произойти дома? Ну поезд сойдет с рельсов, ну у самолета при посадке не выскочит шасси, ну кто-то чем-то отравится — все кончается обычными житейскими неприятностями, и все! Привычная рутина и никакой фантазии.

— А что ты скажешь о политических переворотах? — включился в игру подошедший Филипп.

— Или о землетрясениях? — подал голос сэр Джордж.

— Все это мелочи! — решительно заявил рыжеволосый гигант. — Уж такого, — он широким жестом обвел окружающий пейзаж, — вы не увидите нигде. Так что — да здравствует риск!

Оптимизм Сида, казалось, окончательно прогнал ночные страхи. Порадовавшись в душе тому, что экспедиция в лице Гютри обрела не только мощного бойца, но и генератор бодрости, Гертон предложил сначала позавтракать, а уж потом ввязываться в новые приключения. Все согласились с его предложением и направились в общую палатку, где расторопный Курам уже распорядился накрыть стол.

Как только господа вошли, два негра внесли копченую буйволятину, ветчину, открыли жестянки с аппетитно пахнувшим паштетом и подали кофе с вареньем и сухариками.

— Как там наши пациенты? — принимаясь за еду, спросил старика Айронкастль.

— Павиан все еще без сознания, а лесной человек уже пришел в себя, господин. Когда мои люди кормили его, он им чуть руки не отгрыз, — неодобрительно добавил Курам.

Сидя за столом возле Мьюриэл, Филипп усиленно ухаживал за девушкой, подавая то ломтики ветчины, то сухарики. Сам он не мог есть — романтические чувства переполняли его, в памяти всплывали строки лирических стихов.

— Что же вы не едите? — удивленно спросила Мьюриэл, указав на его пустую тарелку.

Смущенно улыбнувшись, молодой человек принялся за завтрак, даже не замечая вкуса пищи.

Когда с едой было покончено и негры убрали со стола, нетерпеливый Гютри первым взял слово.

— Наш лагерь сейчас практически неуязвим, — начал Сид. — Дозорные вовремя успеют заметить появление горилл и отразить нападение. Но для костров необходимо топливо, а животным — вода. Она, судя по обилию живности, где-то неподалеку. Это первые две проблемы, которые следует решать немедленно. Гертон кивком поддержал мнение Сида, но де Мара удивленно пожал плечами.

— Этот лагерь — временное прибежище, — сказал он. — Мы пришли сюда не для того, чтобы торчать на одном месте. Не разумнее ли продолжить путь в глубь страны?

— Надо сначала проверить, можем ли мы беспрепятственно выйти за пределы стоянки. Защитных костюмов на всех не хватит, а скот и вовсе незащищен. Для решения проблемы выживаемости требуется время, а значит, топливо и вода, — пояснил Гертон.

— Но если мы застрянем здесь, к каннибалам может подойти подкрепление, и против безмерных орд не поможет и наше оружие, — возразил виконт.

Айронкастль взглянул на Курама и спросил:

— Такое может случиться?

— Вряд ли, господин, — ответил старик. — Рыжие лесные люди живут обособленно. Я могу припомнить только один случай объединения кланов, когда на них напали синерожие. Но сейчас коренастые видят в нас свою личную добычу, которой вряд ли захотят поделиться с другими.

— А вот когда наш караван двинется в путь, появится опасность такого объединения: гориллы побоятся лишиться всего и могут предпочесть получить хотя бы часть, — задумчиво проговорил Гертон. — Значит, лагерь пока сохраним. Как ваше мнение, господа?

Все согласились с предложением Айронкастля, признав, что вылазка все же неизбежна.

За кольцом погасших костров и голым пространством расчищенной земли вновь начиналась путаница трав, папоротников, обугленных пней и низкорослого кустарника — удобное укрытие для врага. И, тем не менее, для поисковой группы, главой которой единогласно выбрали Сида, это был более безопасный путь, чем лесная чаща.

— На время нашего отсутствия лагерь необходимо тщательно охранять, — сказал Гютри. — Лучше всего с пулеметом управляетесь вы, дядя Гертон. Вам в помощь останутся Патрик Джефферсон и большинство негров. Мьюриэл тоже останется здесь, — предвидя возражения девушки, он погрозил ей пальцем. — Остальные пойдут со мной: это сэр Джордж, Филипп, Дик Нетингейл и Курам с двумя неграми. Жаль, что нельзя взять еще и верблюда, но мы и на себе притащим достаточно воды, — улыбнулся в заключение Сид.

Предложения Гютри признали разумным и приступили к снаряжению отряда.

Тщательно выбрали вооружение. Сид взял свое гигантское ружье, пару пистолетов и топор. Филипп и сэр Джордж вооружились подобным же образом, закинув, правда, за плечи обычные карабины. Дик Нетингейл дополнительно прихватил тяжелый обоюдоострый нож, напоминавший, скорее, короткий меч гладиатора, а к карабинам негров Курам добавил еще какие-то веревочные снасти и другие загадочные орудия, присущие черным охотникам.

Сид, придирчиво оглядев свое воинство, остался доволен: вооруженные «до зубов» призраки в серебристых накидках производили устрашающее впечатление даже на своих коллег по экспедиции.

— В путь! — проговорил Гютри, и отряд вышел из лагеря.

Небольшую колонну возглавлял многоопытный Курам.

Следом за ним шел виконт де Мара, обладавший удивительной меткостью и необычайно тонким слухом прирожденного охотника. По обе стороны от него — и несколько поодаль — беззвучно скользили фигуры негров, а позади, попирая сильными ногами переплетение трав и бурелома, уверенно вышагивал Сид Гютри. И, наконец, арьергард составляли сэр Джордж и Дик.

Весь путь по проложенному огнем коридору прошел без приключений. Наконец, когда перед путешественниками воздвиглась стена деревьев, старый следопыт принялся отыскивать звериную тропу, которая могла бы вывести к водопою. Когда отряд втянулся под своды леса, обеспокоенный чем-то Курам внезапно остановился и предостерегающе поднял руку.

— Вы слышите? — негромко окликнул товарищей Филипп.

Люди замерли. Среди привычного шороха леса они явно расслышали негромкие звуки чьих-то удалявшихся шагов. Через некоторое время такие же звуки послышались позади них. Затем все стихло. Но стоило лишь отряду двинуться дальше, как легкое потрескивание и шелест листвы подсказали людям, что их явно преследуют. Сид приказал остановиться — загадочные шаги постепенно затихли вдали.

— Это коренастые, — прошептал Курам.

— Но они, похоже, ушли, — тоже шепотом проговорил Сид.

— Нет, я слышу шорох тел: они прячутся за стволами, — возразил старик.

Один из негров припал ухом к земле, а затем поднял голову и кивнул. Но и Филипп тоже расслышал присутствие врага.

— Пожалуй, и впереди много горилл, — сказал он.

— Да, — подтвердил Курам. — Коренастые окружили нас: они прекрасно знают, что мы ищем воду. И она где-то рядом, господин, — уверенно добавил он.

Сид приказал идти дальше. Незримое присутствие соглядатаев действовало на нервы: гориллы не нападали, но и не уходили. Они просто замкнули горстку людей в живое кольцо, скрупулезно повторяя путь их следования. Это молчаливое преследование пробрало даже Сида, и он в сердцах погрозил невидимому противнику своим устрашающим ружьем.

Наконец, за стеной деревьев засеребрилась вода. Раздвинув ветви кустов, люди оказались на берегу лесного озера, поды которого причудливо украшали цветы, напоминавшие исполинские кувшинки. Неожиданное появление серебристых фигур спугнуло стайку птиц, а антилопа гну оторвалась от воды, удивленно взглянув на странных пришельцев: их необычный вид не встревожил это осторожное животное, опасавшееся иных охотников.

Очертания озерных берегов терялись в мерцавшей светотени: они словно растворялись в бликах, игравших на воде и прибрежных травах, придавая картине характер тревожной фантастической неопределенности. Неожиданная красота этого места на миг заставила людей забыть о реальной угрозе, таившейся за деревьями покинутой ими чащи.



ГЛАВА 4
Нападение

Из-за зеленой стены по-прежнему не раздавалось ни звука. Решив больше не медлить, отряд двинулся к воде, пользуясь широкой тропой, оставленной крупными животными. Курам указал на следы слонов, носорогов, буйволов, львов и кабанов. Когда призрачные фигуры пришли в движение, антилопа величественно удалилась в чащу, предоставив людям свой излюбленный водопой. Всем страшно хотелось пить — сказывалось волнение и непривычно плотная одежда. Негры опустились на колени у самого уреза и, склонясь к воде, принялись жадно поглощать ее, удивляя белых навыками, скорее присущими животным. Участники экспедиции, испорченные благами цивилизации, зачерпнув воду фляжками, добавили в нее по нескольку капель коньяка — для дезинфекции — и с наслаждением тоже утолили жажду.

— Теперь наполним бурдюки! — решительно проговорил Сид, но его слова потонули в невероятном шуме.

Лесная чаща наполнилась ритмичным топотом ног и угрожающим воем множества глоток, временами переходившим в отвратительный хрип. Вряд ли подобные звуки можно было назвать пением, но в них улавливалась некая примитивная мелодия.

— Вероятно, это какой-то боевой ритуал! — воскликнул Филипп. — Сейчас они пойдут в атаку!

— Их никак не меньше сотни, — с дрожью в голосе проговорил Курам. От страха лица негров приобрели свинцовый оттенок, и они крепче сжали карабины.

Повернувшись к лесу, люди встали сомкнутым полукругом, готовые отразить нападение. В центре высилась гигантская фигура Сида, нацелившего свое слоновье ружье на линию кустов.

Внезапно вой стих, и в наступившей тишине послышался свист стрел. Пришельцев осыпала туча отравленных жал, но все они, не причиняя людям никакого вреда, с шелестом осыпались на землю, отскакивая от защитных костюмов.

— Без этих накидок мы немедленно погибли бы, — проговорил Сид.

— Надо воспользоваться неразумной расточительностью горилл, — невозмутимо заметил сэр Джордж, подбирая валявшиеся вокруг него стрелы. — Для них-то они наверняка смертельны.

Пока негры собирали стрелы, четверо белых внимательно следили за кустами. Там опять все замерло — эта зловещая тишина напоминала затишье перед бурей.

— Теперь им ничего не остается, как всем скопом полезть под пули, — мрачно усмехнулся Сид.

— Но чего же они ждут? — нетерпеливо воскликнул Филипп.

— Действие яда проявляется не сразу, — пояснил Курам. — От попадания стрелы до смерти жертвы проходит время, достаточное для того, чтобы сделать тысячу шагов. Вот они и смотрят, когда мы все тут попадаем.

Прошло несколько томительных минут. Мир по-прежнему жил своей жизнью. Где-то вдали перекликались попугаи, в кронах деревьев верещали обезьяны, позади тихо плескались воды поэтического лесного озера. А горстка людей ждала жестокого нападения горилл-каннибалов, и исход этой битвы никто не решился бы предсказать заранее.

Наконец, тишину взорвал неистовый вой, и из-за кустов выскочили две группы лесных жителей — примерно по тридцать воинов в каждой. Их размалеванные краской темные лица в ореоле рыжих волос, разинутые клыкастые пасти, вскинутые вверх руки, сжимавшие копья, дубины и топоры из нефрита, свидетельствовали о беспощадности коренастых.

— Огонь! — подал команду Фаргейм и выстрелил первым.

Даже неумелый стрелок не смог бы промахнуться, настолько плотной оказалась толпа нападавших. Вскоре уже несколько горилл корчились под ногами сородичей, а когда заговорило жуткое ружье Сида, земля покрылась клочьями окровавленной плоти. С ревом ужаса оставшиеся в живых каннибалы исчезли за кустами.

Но не успели люди порадоваться победе, как на них напал еще один отряд горилл, скрытно подобравшийся со стороны озера. Они внезапно выскочили из зарослей тростника и обрушились на оборонявшихся с тыла. Первой жертвой атаки оказался Курам, поверженный на землю ударом дубины.

Еще один негр упал под ноги паре раскрашенных суриком образин, так и не успев пустить в ход оружие. Такая же участь ожидала бы и Филиппа, не отскочи он от лезших на него чудовищ. Этот прыжок позволил ему перехватить карабин, и раскаленный свинец прервал существование ещё двух образин. Третьего из нападавших виконт столкнул в озеро мощным ударом ноги.

Расправившись с нападавшими, Филипп огляделся, чтобы оценить положение. Он увидел, как Сид оторвал от земли одного каннибала и мощным движением метнул эту живую дубину в кучу наседавших на него горилл. На месте остались троица чудовищ со свернутыми шеями, остальные с визгом разбежались. Сэр Джордж также уже успел «успокоить» своего противника прикладом карабина, и теперь с поля боя удирали последние уцелевшие гориллы.

Подставив ногу одному из беглецов, Фаргейм спокойно связал его и пояснил удивленному Сиду:

— Надо взять несколько чудовищ в плен, чтобы обеспечить себя на всякий случай заложниками.

Филипп и Дик Нетингейл помчались вдогонку за отступавшими в панике врагами и схватили еще двух горилл. Сид тем временем вытащил из кармана куртки свисток и трижды подул в него. Пронзительные звуки вспугнули птиц даже на другом берегу озера: их небольшая стайка стремительно унеслась прочь.

Удовлетворенный произведенным эффектом, Гютри пояснил свои действия:

— Я обещал дяде Гертону, что подам троекратный сигнал, если наша вылазка закончится благополучно. Боюсь, правда, что услышав выстрелы, все в лагере переполошились и уже приготовились к бою. А как там наши пострадавшие?

Оба негра уже пришли в себя, и теперь сэр Джордж придирчиво осмотрел их. Он обнаружил огромную шишку на голове старика, а молодой негр отделался вывихом плеча, который сэр Джордж тут же и вправил.

— Поболит, конечно, — сочувственно заметил он, — но главное, что оба остались живы. Идти сможете?

Курам простонал что-то утвердительное, а его товарищ бодро поднялся на ноги, выражая готовность к немедленному действию.

Сбежавшие в заросли гориллы больше не подавали признаков жизни, и люди смогли, наконец, набрать в бурдюки воду. Затем Сид построил пленных цепочкой и связал их за талии длинной веревкой, концы которой отдал одному из негров и Филиппу де Мара.

— Держите этих тварей покрепче, — сказал он и распутал пленным ноги. — Используем их вместо верблюда: пусть несут в лагерь воду.

На пленников взвалили по два бурдюка, еще один прихватил сэр Джордж и процессия, охраняемая ружьем Сида, двинулась в обратный путь.

Между тем в лагере уже начали беспокоиться. После стрельбы и условленных свистков прошло довольно много времени, по поисковый отряд все не появлялся. Айронкастль уже собрался идти на разведку, когда, рассматривая в бинокль дальние подходы к лагерю, обнаружил движущиеся фигурки людей.

Его удивление от возросшей численности отряда вскоре разъяснилось: Сид Гютри предъявил ему пленников и рассказал о том, что произошло. Айронкастль выразил всем свое восхищение и заботливо осмотрел пострадавших. Негры, польщенные вниманием этого важного господина, не жаловались на боль, а только счастливо улыбались.

Когда к вернувшимся из похода подошла Мьюриэл, пленные повели себя довольно странно: они вдруг бухнулись на колени и ткнулись лбами в землю, вытянув перед собой руки. Удивленная и даже несколько испуганная девушка обошла их стороной и укрылась от непрошеного внимания за спиной Филиппа. Курам приказал немедленно увести пленных к их раненому соотечественнику и выставить усиленную охрану. Когда негры ушли, Мьюриэл спросила молодого человека:

— Много их было?

Филипп замялся, и вместо него ответил Сид:

— Не меньше шестидесяти напали со стороны леса, да еще с десяток зашли нам в тыл. Если это все воины клана, нам нечего бояться.

— В нападении участвовали не все, — возразил Курам.

— Верно, — обернулся к нему Филипп. — Мне тоже показалось, что в лесу еще кто-то скрывался.

Фаргейм подтвердил его догадку, сказав:

— Там стоял резерв. Когда старейшины поняли, что силой нас не взять, они решили не губить остальных воинов и позволили нам беспрепятственно уйти.

— Как ты полагаешь, сколько у них воинов? — спросил Айронкастль старого негра.

— Три раза по десять ладоней, — уверенно ответил Курам.

— Значит, сто пятьдесят, — задумчиво проговорил Гертон. — Порядочно.

— Они больше не станут нападать открыто, господин, а постараются подготовить для нас ловушку. Они поняли силу нашего оружия и бессилие своих стрел. Но лесные люди ни за что не откажутся от добычи: они станут ждать, когда придет их час.

Тихие слова старого негра заставили путешественников ощутить всю безысходность своего положения. Добровольно покинувшие родину, они внезапно оказались во власти законов первобытного мира, жестокого, беспощадного и изощренно коварного. И олицетворением этого мира стали для них лесные чудовища — разумные гориллы, этакие Monkey Sapiens, которые, несмотря на высокий интеллект, навсегда останутся только животными.

От печальных мыслей людей отвлек вопрос виконта.

— Как там наш павиан? — спросил он у Гертона.

— К сожалению, все еще без сознания, — ответил Айронкастль. — Я надеялся поставить его на ноги до похода. Но, кажется, придется брать животное с собой — в дикой природе он погибнет. И его больше не ждут. — Он указал на кусты, где обычно сидело семейство обезьян. — Вероятно, они потеряли надежду и ушли.

Вечером в общей палатке речь зашла о пленных.

— Эволюция не сделала этих горилл более приятными, — заявил сэр Джордж. — Пожалуй, они утратили непосредственность животных и стали неизмеримо прочнее. Этот их взгляд…

— До сих пор я никогда не считал горилл безобразными, — заметил Филипп. — А здесь какая-то помесь гиены и носорога!

— Я согласен с сэром Джорджем, — сказал Гертон. — Взгляд их действительно выдает порочность и подлость натуры. Я видел подобное выражение у отбросов общества. Но здесь оно многократно усилено.

— Мне казалось, что выражение глаз всех хищников одинаково. Например, у тех же львов или пантер, разве не так? — спросила Мьюриэл.

— Те не злы, — возразил Гертон. — Обычных хищников можно было бы назвать простодушно кровожадными. Злоба чужда животным, она достигает своего апогея лишь в человеческом обществе. И по выражению лиц наших пленников я отнес бы их к самым злейшим из людей, у которых злодушие, как антипод добродушию, подавляет все иные чувства.



ГЛАВА 5
Питон и кабан

Несколько дней ушло на подготовку к походу. Прежде всего Айронкастль хотел проверить свою идею о результативности прижигания ран. Он провел эксперимент над пойманной неграми антилопой и убедился, что немедленная обработка раны, нанесенной отравленной стрелой, уничтожает действие яда.

— Великолепно! — воскликнул Гютри, присутствовавший при опытах. — А теперь надо уколоть одного из пленных: они все-таки физиологически ближе к нам, чем антилопы.

— Это не гуманно! — возмутился Айронкастль. — А если они погибнут?

— Вот это я и проверю, — мстительно заявил Сид, прекрасно помня яростное нападение человекообразных. — Если это чудовище уцелеет, тем лучше: значит, не только животные, но и мы сможем защититься от яда. Вы же прекрасно знаете, дядя Гертон, что накидок на всех не хватает, а путь предстоит долгий и опасный.

Внутренне согласный с доводами племянника, Айронкастль отправился с ним в палатку, где содержались пленные. Сид взял с собой пару стрел, при виде которых по телам горилл пробежала дрожь.

Рыжеволосый гигант подошел к самому кряжистому из них, крепко ухватил его за плечо и резким движением вонзил каменный наконечник в предплечье лесного человека. Тот выдержал укол без видимого страха — только жестокие глаза сверкнули смертельной ненавистью.

— Ваш пациент готов, — усмехнулся Сид и чуть отклонился в сторону, по-прежнему сжимая плечо гориллы. — Приступайте к его исцелению!

Айронкастль прижег рану. Охранявшие пленников негры с интересом следили за происходившим. «Экспериментаторы» отошли к выходу из палатки, продолжая наблюдать за «подопытным кроликом». Когда в течение получаса ничего не случилось, они покинули «тюрьму», и Сид подвел итог:

— Согласитесь, дядя Гертон, что порой просто необходимо поступать не очень-то гуманно. Хотя, как сказать: этот эксперимент не только не повредил каннибалу, но, возможно, в будущем спасет и людей.

Между тем в лагере тщательно готовились к трудному пути. По утрам команда водовозов, состоявшая из двух негров с парой верблюдов и одного вооруженного белого, отправлялась к озеру: запасали живительную влагу. На случай нападения накрывали животных попонами из толстого палаточного холста. Но, как и предсказывал Курам, гориллы не подавали признаков жизни.

Всех четвероногих усиленно подкармливали лакомым кормом, чтобы у них хватило сил для предстоявших переходов. Упаковывали многочисленный скарб, тщательно записывая содержимое каждого вьюка.

К концу четвертого дня, когда лагерь уже практически был свернут, виконт де Мара, долго прислушиваясь к шуму леса, проговорил, обращаясь к Кураму:

— Такое впечатление, что кровожадные твари ушли, наконец, отсюда.

— Это обманчивое впечатление, господин, — возразил старый следопыт. — Они повсюду, но на таком расстоянии, чтобы их не могли ни услышать, ни почуять.

Выход назначили на следующее утро. Пленных решили вести цепочкой, однажды уже успешно примененной Сидом Гютри, а раненого в первом бою — так же как и уже пришедшего в себя, но еще очень слабого павиана — устроить на верблюде в перекинутых через его спину люльках.

Пленные гориллы по-прежнему никак не реагировали на любые попытки объясниться с ними. Неподвижные каменные лица несколько менялись лишь при виде двух человек: могучий Сид вызывал на них неподдельный ужас, а красавица Мьюриэл — чуть ли не молитвенный экстаз.

Павиан заметно выделял среди всех людей Гертона Айронкастля: вероятно, даже в полубреду он понимал, что тот лечит и кормит его. Доброжелательное отношение павиана к людям лишь подчеркивало неимоверную злобу кровожадных горилл, что подтверждало выводы сэра Джорджа о странных путях эволюции последних.

— Пожалуй, его можно приручить, — наблюдая за павианом, которого нарекли Сильвиусом, говорил ученый. — Он вполне способен контактировать с нами, чего не скажешь об этих чудовищах.

Наконец экспедиция тронулась в путь.

Теперь караван шел через лес. Высокие деревья создавали приятный сумрак, а недостаток света мешал развитию мощного подлеска — с его колючими кустами и перепутанными стеблями. Это обстоятельство позволяло обозревать довольно обширное пространство и не создавало затруднений при движении.

— В этом лесу уютно, — заметил Сид, шагавший во главе отряда вместе с сэром Джорджем и Курамом. — Странно, что здесь так мало людей.

— Им мешают коренастые, — проворчал Курам.

— Похоже на то, — согласился Фаргейм. — По пути до старого пожарища мы повстречали несколько разновидностей негритянских племен, что заставляет думать о многочисленности темнокожих жителей страны. А тут такое безлюдье.

Сэр Джордж и Гютри познакомились только в Африке, где известный ученый, о котором восторженно отзывался

Айронкастль, примкнул к экспедиции. Они очень скоро почувствовали взаимную симпатию, хотя по жизненному опыту, по взглядам на науку и религию и даже по темпераменту являли полную противоположность друг другу.

Импульсивный и порывистый, Сид восхищался хладнокровием своего старшего товарища, способного в минуты смертельной опасности не терять головы, проявляя тонкий расчет и несгибаемость воли. Он мог часами слушать рассказы о его богатой приключениями жизни, впитывая словно губка все, чем готов был поделиться ученый с молодым неофитом,

Фаргейма привлекали в Сиде его природный ум, практическая сметка и неустрашимость — странное сочетание трезвого рационализма и безудержной удали. Сэра Джорджа поражало внутреннее чутье Сида, позволявшее давать точную оценку людям и явлениям. Он восхищался открытой добру душой и рыцарственной верностью этого великана, будто сошедшего со страниц романов Вальтера Скотта.

Вот и теперь, шагая впереди отряда в полную опасностей неизвестность, они с удовольствием вели беседу обо всем на свете, не переставая зорко ловить любое колебание в глубинах леса.

Караван двигался уже два дня. Тишину леса нарушали лишь крики попугаев, да шелест травы под легкими копытцами косуль. Путешественники не видели никаких признаков человекообразных — Фаргейм и Гютри решили, что гориллы, наконец, отстали. Даже Курам больше не ощущал их постоянного присутствия.

К полудню третьего дня деревья расступились, и взорам отряда предстала саванна, где островки деревьев и величественные баобабы чередовались с покрытыми травой лугами. Она занимала всю юго-восточную часть видимого пространства, в то время как на западе по-прежнему высилась темная стена леса, лишь кое-где прочерченная узкими полосами просек.

Посовещавшись, путешественники решили идти вдоль кромки леса, поскольку с первых же шагов они почувствовали под ногами зыбкое колебание грунта: саванна встретила непрошеных гостей зыбким болотом.

Его поверхность заманчиво зеленела, словно приглашая к отдыху на мягкой траве, но высившиеся тут и там стебли папируса, увенчанные зонтиками соцветий, и удивительно красивые чаши кувшинок свидетельствовали о том, что под зеленым покровом таятся вязкие глубины. Чуть дальше просматривалась и открытая вода.

— Пожалуй, стоит отдохнуть здесь, на ветерке, — предложил Сид. — Да и перекусить не мешает.

Пока негры под предводительством Курама устраивали под огромным баобабом временный лагерь, Мьюриэл, сэр Джордж, Сид и Филипп отправились обследовать болотистые берега. Девушку заворожил вид порхавших бабочек с невероятно большими радужными крыльями, и она остановилась у кромки воды, рассматривая их легкий хоровод. На стеблях и листьях водных растений сверкали, словно ожившие драгоценные камни, разноцветные мелкие насекомые. Привлеченные их игрой, из воды высовывали головы черные рыбы, а шлепавшиеся в болото лягушки вспугивали их, поднимая в воздух водяную пыль, сияющей радугой оседавшую затем на траву.

Ничто, казалось, не могло нарушить идиллию летнего полдня. Мьюриэл на миг забыла, в каком опасном мире она находится, и поэтому беззвучное появление из воды мерзкого чудовища заставило ее окаменеть от страха и отвращения.

Все то омерзительное, что виделось ей в дождевом черве, пиявке или гусенице, воплотилось в этом гигантском змее, с плоской головой и покрытом чешуей стволоподобным телом, внезапно поднявшимся вверх среди стеблей лотоса. Немигающие глаза уставились на девушку, и змея стала стремительно приближаться к ней, свиваясь на берегу гигантскими кольцами.

Еще никогда Мьюриэл не испытывала подобного ужаса. Ей почудилось, что по ее жилам вместо горячей крови вдруг заструилась ледяная вода, голова закружилась, крик не смог пробиться сквозь стиснутое судорогой горло. Это чуждое существо не шло ни в какое сравнение с любым теплокровным хищником, даже с гориллами. Тех она могла понять, а этого — нет. Гипнотический взгляд чудовища лишал ее воли и сил, его мощь устрашала и подавляла.

Девушка упала на землю, и тут же ее обвили упругие кольца. Голова питона оказалась напротив лица Мьюриэл, и та поняла, что в глаза ей заглянула сама смерть…

Сэр Джордж и Филипп шагали по краю болота. Из-под ног то и дело выпрыгивали какие-то мелкие существа, в прибрежном кустарнике слышался шум убегавших лап, а на воде то и дело появлялись круги.

— Потрясающая жизненная активность! — восхитился ученый. — И страшное количество насекомых. Думается, здесь много пока неизвестных видов.

— Уж куда больше, — воскликнул Филипп. — От них и так деваться некуда. Не кажется ли вам, что они вскоре станут хозяевами мира?

Заглядевшись на какую-то букашку, Филипп остановился и внезапно услышал хриплый крик Фаргейма. Виконт бросился ему на помощь и на миг окаменел: огромный питон сжимал своими кольцами Мьюриэл. Из чешуйчатой спирали виднелась только голова девушки — с рассыпавшимися по плечам золотыми локонами и закрытыми глазами. Мертвенная синева уже разливалась по прекрасному лицу.

Филипп инстинктивно схватился за карабин, но сэр Джордж остановил его, воскликнув:

— Нет! Только нож!

Он стремительно бросился к питону и мощным ударом ножа отсек ему голову. Обезглавленное чудовище по-прежне-му сдавливало свою жертву, и теперь уже два лезвия принялись кромсать гигантское тело змеи. Вскоре девушку освободили от смертельных объятий, и через некоторое время она очнулась.

Взглянув с содроганием на разрубленное чудовище, она прошептала:

— Только не говорите об этом отцу!

— Конечно. Зачем огорчать Гертона, раз уж все позади, — ответил сэр Джордж. — Мы можете идти?

Вместо ответа девушка легко поднялась на ноги и тихо рассмеялась:

— Какое счастье, что вы подоспели вовремя! Смерть вообще отвратительна, но такая…

Она оперлась о руку сэра Джорджа, признательно улыбнулась Филиппу, и все трое направились к лагерю.

Тем временем Гютри огибал болото со стороны леса. Его поразила мощь кишевшей в воде и иле жизни. Одни создания нарождались, другие гибли, становясь жертвами третьих, те в свою очередь питали еще чью-то ненасытную утробу и вновь нарождались… полчища за полчищами.

— Воистину вода — источник всего живого, — покачав головой, проворчал Сид. — Глубины мирового океана переполнены жизнью. Там налицо весь перечень флоры и фауны, разве что птиц нет. Хотя их с успехом заменяют летучие рыбы. Взять хотя бы Саргассово море, где едва не застрял наш корабль. Его можно назвать супом — так много в нем гущи!

Поймав себя на том, что всю эту тираду он выпалил вслух, нелепо размахивая при этом руками, Сид громко рассмеялся. Словно ему в ответ из ближайших зарослей камыша послышалось хрюканье. Ветер внезапно качнул упругие стебли, и в образовавшемся просвете Сид явственно увидел фантастическое животное, напоминавшее обычного кабана, но вдвое крупнее него, с лобастой головой, массивным вытянутым рылом, «украшенным» безобразными наростами, и с изогнутыми клыками. Картину дополняла длинная грива, протянувшаяся вдоль спины животного.

Сид опознал в этом страшилище кабана-бородавочника, только достигшего в местном климате гигантских размеров.

Молодой человек смутно помнил, что обычные бородавочники — животные осторожные, не склонные к агрессии, предпочитающие обходить стороной своих исконных врагов, львов и леопардов. Но кто знает, как изменился нрав этих существ: если судить по гориллам, то и бородавочник мог оказаться опасными.

Он решил присмотреться к животному, отметив, что, при необходимости, подобная туша вполне сгодилась бы, чтобы накормить весь отряд.

Между тем, кабан уже вышел из зарослей и, продолжая хрюкать, уставился на пришельца яростно сверкавшими глазками. Похоже, он опасался, что странное двуногое существо собирается напасть на него.

Гютри не рискнул отступать: зверь мог предположить, что противник испуган — и броситься на него. Но Сид не хотел и убивать этого сильного самца, еще способного умножить стадо. Подобно Теодору Рузвельту, он считал, что следует сохранять породистых животных, будь они красивы или чудовищны, если только они обладают большой силой, живостью и умением выживать.

Пока он размышлял, со стороны болота появилась подмога в виде десятка великолепных, грозных животных: по-видимо-му, их привлекло хрюканье гигантского бородавочника.

Некоторое время помедлив, они, наклонив головы, двинулись на Сида, с каждым шагом набирая скорость. Когда стадо оказалось подле него, он резко отскочил влево. Набравшие скорость массивные животные пронеслись мимо, только первый самец круто повернул в его сторону. Не ожидая нападения, Сид даже не вытащил нож. Он просто огрел кулаком обнаглевшую свинью, вмазав ей между ушами. Кабан покачнулся и отступил, но затем вновь кинулся к обидчику. Удар острых клыков мог бы сильно покалечить Сида, но он снова отскочил, схватив мчавшегося мимо кабана за длинную ногу. Следующим движением он швырнул бородавочника в сторону болота и, услышав, как тот шмякнулся в грязь, а затем пошлепал прочь, радостно рассмеялся. Битва окончилась победой человека, и теперь человек ликовал, лишний раз убедившись, что может — даже безоружным — противостоять этому дикому миру.



ГЛАВА 6
Львиная пещера

С каждым шагом идти по лесу становилось все трудней: мощный подлесок и тесно сдвинувшиеся стволы низкорослых деревьев мешали продвижению каравана. На последнем привале решили выбираться на открытые пространства саванны.

Теперь болота сменились сухим красноземом, в трещинах которого прятались голубые ящерицы и лиловые змеи. Несколько раз путешественники замечали пробегавших вдали страусов, да какие-то птицы парили в бескрайнем бледно-голубом небе. Часто хилые травы уступали место безжизненным обнаженным выступам скальных пород. Выветрившиеся от времени камни рассыпались под ногами, заставляя спотыкаться и людей, и животных.

Наконец на горизонте показалась цепь невысоких гор. Усталые путники с трудом дотащились до благостной тени и без сил опустились на каменистые отвалы. Немного передохнув, неутомимый Гютри вскарабкался вверх, и его радостный вопль сообщил путешественникам, что они добрались до озера.

Его воды, простиравшиеся от густых лесов на западе до восточных степей, захватывали также области саванн и полупустынь. Поэтому на водопоях здесь наверняка встречались животные, принадлежавшие различным экосистемам.

В зеркало огромного природного водоема не раз смотрели страусы и жирафы, кабаны и носороги, гиппопотамы и верблюды, леопарды, пантеры, шакалы, гиены и волки. Не обходили его стороной и антилопы, зебры, павианы, мандрилы, мартышки, гориллы. Наверняка бывали здесь и гиганты животного мира слоны, а также буйволы и многочисленные птицы — орлы, коршуны, цапли, ибисы, журавли, фламинго, не говоря уж об обитателях влажных мест питонах и крокодилах.

Когда караван оказался на берегу озера, даже хладнокровный сэр Джордж не смог сдержать своего восхищения.

— Ничего не скажешь — это подлинное убежище, созданное для всех животных Ноева ковчега! — проговорил он. — Сколько тысячелетий существовало это озеро, сколько поколений бесчисленного количества животных видело оно! Жаль, что с приходом цивилизации этому первобытному миру грозит уничтожение.

— Бог не допустит этого! — воскликнул Айронкастль.

— Почему же? — возразил Фаргейм. — Разве не сказано в Писании: «…наполняйте землю и владычествуйте над птицами небесными и рыбами морскими, и над всякими зверями и гадами, ползающими по земле». Это ведь настоящее руководство к действию!

— Но там не написано: «Истребляйте!»— поддержал дядю Сид Гютри.

— Да, такого слова нет. Но «владычествовать» в понимании человека и есть «истреблять». Чем еще занимается человечество, как не истребляет все — без пощады, без милосердия? Не может человек царить над божьими творениями, ведь он и сам всего лишь одно из них. Он не обладает мудростью и провидением Создателя. Поэтому каждый новый шаг ведет его к собственной гибели — к вырождению или превращению в такое же чудовище, как хищные гориллы. Смерть цивилизации — только дело времени, Сид. Но к той поре многие и многие твари уже погибнут от руки человека, а восстановить жизнь смогут лишь божественные силы. И тогда дикая природа вновь возродится. Вот только появится ли новый Адам?

— Вы, Джордж, нарисовали слишком мрачную картину, — отозвался Гютри. — Человек создан для того, чтобы стать орудием цивилизации. А коль скоро это так, прогресс неизбежен, даже если при этом природа и лишится ряда своих представителей. Правда, если люди неразумно использовали свое предназначение, я не стану возражать против того, чтобы звери взяли реванш!

Спорщики рассмеялись и, пожав друг другу руки, снова стали наблюдать за активной жизнью первобытного озера.

Вот с деревьев грациозно спрыгнула стайка обезьян и, не страшась горбатых гну, принялись визжать и хлопать ладонями по воде. Мимо шумной компании важно прошагали три страуса, направляясь к привычным просторам саванны. Громко выдувая воздух сквозь расширенные ноздри, притопал к воде чем-то недовольный носорог, заставив осторожных антилоп отойти подальше. Вдалеке виднелись и другие животные, привлеченные свежестью живительной влаги. Среди них возвышались пятнистые шеи жирафов, увенчанные продолговатыми головами с изящными рожками.

— Какая все-таки неразрешимая загадка. — Сэр Джордж недоуменно пожал плечами. — Чем объяснить такое многообразие форм?

— В этом наверняка заложен какой-то смысл, ведь дело не только в эстетике, — задумчиво проговорил Гертон.

— Да уж, я не назвал бы подобного урода образцом красоты, — рассмеялся Сид, указывая на безобразного гиппопотама. — А вот почему они такие, надо бы спросить у них, я думаю. Но поскольку они не ответят нам, то я хочу спросить у вас — с надеждой получить ответ — где мы устроим лагерь?

Ответа, однако, не последовало: внимание всех приковало величественное зрелище идущих к водопою слонов. Они шли к воде от дальней кромки леса, и земля вздрагивала от мощных ударов ног, поднимавших при каждом шаге облака пыли. Уши животных, словно парившие над ними, казались ловившими ветер парусами, мотавшиеся хоботы напоминали извивавшихся питонов, а изогнутые бивни блестели подобно ятаганам сказочных великанов. Увидев приближение гигантов, звери отступили прочь, предоставив слонам безраздельно завладеть озером.

Вода забурлила. Взрослые слоны сосредоточенно принялись утолять жажду, в то время как слонята, размером не меньше куланов, резвились неподалеку, напоминая озорными замашками шаловливых щенков.

— Добродушие этих гигантов под стать их росту, — задумчиво произнес Фаргейм. — Не будь на земле человека, властителем всего живого стал бы слон.

— Ну это как сказать! — не согласился с ним Сид. — Взгляните-ка на носорога — чем не узурпатор! Он и сейчас не очень-то преклоняется перед мощью слона. — Помолчав, он напомнил Айронкастлю об оставшемся без ответа вопросе о лагере.

Оглядывая отроги горной цепи и берега небольшого озера, сэр Джордж отыскал подходящее место.

— Видите, вон там, на границе леса и саванны, защищенное тремя утесами пространство? — показал он. — И вода недалеко, и ветер не станет задувать костры.

Мужчины, внимательно осмотрев в бинокли выбранное Фаргеймом место, согласились с ним, но Сид предложил еще один участок на выбор.

— Взгляните на этот полукруг за стеной кустарника, — сказал он. — Если вы не возражаете, один из нас исследует его, а другой отправится к трем утесам.

Айронкастль нахмурился.

— Бродить в одиночку опасно, господа. Не лучше ли вам пойти вместе? — проговорил он.

— Но, дядя, так мы быстрее разобьем лагерь! — воскликнул Сид. — Чего опасаться? Мы же все время будем на виду.

— Мне тоже не нравятся одиночные вояжи, — задумчиво сказал сэр Джордж, — но и в предложении Сида есть свой резон. Ладно. Решим так. Каждый берет себе кого-то из негров. Остальные останутся с караваном: все-таки здесь много хищников, и наши животные для них весьма лакомая приманка.

Лицо Гертона несколько посветлело.

— Хорошо, — согласился он. — Но чтобы выбор оказался объективным, Сид отправится обследовать место, выбранное вами, сэр Джордж, а вы уж посмотрите поляну среди кустарника. Мы же тут организуем непрерывное наблюдение за вами.

На том и порешили. Вскоре две маленькие группы покинули караван. Сида Гютри сопровождал Курам, прихвативший еще одного негра из своей команды. Отмеченного Фаргеймом места они достигли лишь после получаса быстрой ходьбы. Место, действительно, казалось довольно удобным для лагеря. Два узких скальных выступа образовывали как бы боковые стены довольно обширного зала, открытого со стороны озера. Дальняя стена являлась широким отрогом недавно преодоленной путешественниками горной цепи. На изрезанных временем каменных уступах кое-где росли фиговые пальмы, а темные щели наводили на мысль о гротах и, возможно, даже глубоких пещерах. Гютри предложил своим спутникам обследовать подходы к «залу» и наружные стороны узких утесов-стен, а сам направился в сторону горной цепи.

— Остерегайтесь пещер, господин! — крикнул ему вдогонку Курам.

Гютри, не останавливаясь, махнул рукой и вскоре оказался перед торцовой стеной «зала». Вблизи еще яснее стало видно разрушительное воздействие времени: утес напоминал сосредоточие останков разнообразных архитектурных стилей — от зубчатых башен средневековья до изысканных балконов ренессанса. Темная впадина и в самом деле вела в пещеру. Сид представил себе, какой неприступной крепостью может она стать при умелой обороне: никакое зверье — в том числе и ужасные хищные гориллы — не смогут добраться до людей и животных. Теперь следовало проверить эту мысль.

Вспомнив предостережение Курама, он бесшумно направился к черному провалу. Сид ничуть не боялся непредвиденных встреч: огромная физическая сила, сочетавшаяся с мгновенной реакцией, делала его неуязвимым бойцом. Он всегда выходил победителем из боксерских состязаний, мог на спор поднять лошадь вместе со всадником, а его головокружительные прыжки, которым мог бы позавидовать даже ягуар, помогли отразить недавнее нападение стада бородавочников.

У входа в пещеру Сид немного задержался, чутко прислушиваясь: там царила абсолютная тишина. Он вошел внутрь. Пещера оказалась обширнее, чем он предполагал: свет фонаря помог разглядеть высокий свод, на котором словно груши висели летучие мыши, и стены, изрезанные трещинами — в них устремились юркие змеи, потревоженные вторжением незваного гостя.

В дальнем конце пещеры Гютри заметил несколько отверстий, за которыми, похоже, начинались коридоры, ведущие в сторону горного массива. Он выбрал один из них и стал медленно продвигаться вглубь, однако вскоре проход стал настолько узким, что Сид вынужден был остановиться.

Он направил луч фонаря вперед и обнаружил, что коридор ведет в новую пещеру, разделенную каменными столбами сталагмитов на две части.

В этом сдвоенном помещении, слабо освещенном через трещины в своде, отдыхал львиный прайд. Сердце охотника взыграло при виде двух львиц и трех молодых львов, поднявшихся на лапы при виде непривычно яркого света. Сид разглядел за спинами взрослых обитателей пещеры нескольких львят, продолжавших мирно спать в дальнем от него углу.

Негромкий, но грозный рык заставил его перевести взгляд налево: из-за каменных отвалов ко входу в коридор, где затаился невольный соглядатай, медленно направлялась пара исполинских хозяев подземелья. Ни в одном из американских зоопарков Сид не видел подобных львов: эти гиганты, словно явившиеся из глубин доисторических времен, напоминали, скорее, древних тигро-львов или felti spelaea шелльских раскопок.

«Какая превосходная охота могла бы получиться!» — с сожалением подумал Гютри, торопливо направляясь к выходу из пещеры — прежде всего следовало предупредить Курама о близкой опасности, а затем и остальных членов экспедиции. К сожалению, Фаргейм выбрал неподходящее место для лагеря!

Выскочив наружу, Сид условным свистом приказал неграм остановиться: дальнейшее обследование местности грозило бедой, поскольку выход из львиного логова так и остался неизвестным. Спутники Сида, удалившиеся уже на довольно большое расстояние, услышали сигнал и недоуменно повернулись на звук. Гютри едва ли не бегом устремился к ним и вдруг вновь услышал львиный рык: медленно обогнув левую скалу, на открытое пространство вышла великолепная пара хищников. Возможно, эти звери принадлежали к тому же прайду, который остался за спиной Сида. Они двигались с томной грацией абсолютно уверенных в своей мощи существ, тем более что время охоты еще не наступило. Вид нежданной добычи в такой ранний час удивил льва, но только на миг. Он присел на задние лапы, явно изготовившись к прыжку, а львица припала животом к земле, в жуткой «улыбке» обнажив огромные клыки. Сид вскинул ружье.

Внезапно раздалось рычание и со стороны пещеры. Краем глаза Сид заметил одного из огромных львов, только что появившегося из сумрака оставленного им логова.

— Эй, вы! Прием только в порядке очереди! Прошу по одному! — воскликнул молодой человек, поворачиваясь к первому хищнику: по ленивой позе второго Сид понял, что тот все еще во власти дневных грез.

Между тем, первый лев бросился вперед и в шесть прыжков преодолел пространство, отделявшее его от человека. Выстрел гигантского ружья лишь опалил рыжую шерсть, а пули карабинов и вовсе не попали в цель. В следующий миг мускулистое тело льва обрушилось на охотника. Тот, загородив голову от ощеренной пасти бесполезным теперь ружьем, выхватил из-за пояса нож и вонзил лезвие в грудь хищника. Выстрелы из карабинов прекратились: негры боялись попасть в человека, оказавшегося в смертельных объятиях льва, и теперь с громкими криками мчались к месту схватки.

Между тем перевес был на стороне зверя: нож Сида не попал в сердце льва, и теперь тот, раздирая когтями бок человека, старался ухватить громадной пастью его голову. Лев все больше свирепел — его пьянил запах свежей крови. Однако Сиду удалось чувствительно треснуть хищника прикладом ружья, и когда зверь чуть ослабил хватку, гигант вытащил нож из его тела и ударил вновь, погрузив лезвие по самую рукоятку. На этот раз он не промахнулся…

С трудом выбравшись из-под придавившей его туши, Гютри на миг ощутил себя гладиатором: истекающий кровью боец в окружении свирепых хищников. Это вполне соответствовало действительности — львица уже находилась в каких-нибудь трех шагах от него, а возле пещеры по-прежнему маячил лев-гигант. Голова кружилась от удара о каменистую почву, а ружье и кинжал покоились под павшим львом…

В этот критический момент Сид услышал выстрелы. Львица подпрыгнула и рухнула неподалеку от своего повелителя — это на помощь «гладиатору» явились его друзья, сэр Джордж и Филипп. Они подбежали к скалам одновременно с неграми и, меткими выстрелами уложив львицу, стремительно повернулись к пещере, но… там уже никого не оказалось: по-видимому, лев решил убраться от непривычного шума и гама в тишину уютного логова.

Опять вокруг царил мир и покой, и только трупы хищников свидетельствовали о недавней трагедии.

— Еще немного, и мне привелось бы узнать, что делается на том свете, — с чувством произнес Гютри, пожимая руки своим спасителям.

Вскоре они уже шагали к лагерю, но на полпути их снова остановили — на этот раз отряд, бросившийся на помощь попавшим в беду путешественникам. Сиду вновь пришлось рассказать о неожиданном приключении у скал. Не умолчал он и об игнорированном им предупреждении Курама.

— Похоже, что мы могли бы и опоздать, хотя отправились, как только услышали выстрелы, — покачал головой Гертон, возглавивший спасательный отряд. — Надеюсь, этот случай показал вам, что нельзя действовать в одиночку. Да и советами старших пренебрегать не стоит… — добавил он.

— Что ж, все кончилось хорошо, но Курам видел следы коренастых… — Старик тяжело вздохнул. — Худо, если они расставят нам ловушку.



ГЛАВА 7
Незримые преследователи

Силы постепенно возвращались к Сильвиусу. Теперь павиан мог подолгу сидеть возле палатки и внимательно всматриваться в заросли, словно вспоминая прежнее приволье, привычные места и семью. Иногда его брови хмуро наползали на глаза, лоб покрывали борозды морщин — и тогда казалось, что он понимает: прошлое кануло в вечность, и теперь его существование полностью зависит от похожих на горилл существ, которые постоянно заговаривают с ним и дают непривычную, но вкусную пищу. Печальные глаза павиана и его стремление как-то отгородиться от людей выдавали его грусть и настороженность.

Но появление одного из своих тюремщиков он встречал, если и не радостно, то с явным удовольствием. Этим избранником являлся Гертон Айронкастль, благодаря неустанным заботам которого Сильвиус буквально воспрял из мертвых. Похоже, он привязался к своему спасителю подобно бездомной собаке, всегда готовой к обороне, но чутко реагирующей на ласку какой-нибудь доброй души. В присутствии Гертона павиан спокойно относился к присутствию остальных людей и даже улыбался — если можно назвать улыбкой гримасу оттопыренных губ огромной пасти. Когда его любимец уходил, Сильвиус вновь погружался в печальную апатию, из которой его не мог вывести никто другой.

Если павиан еще оставлял людям надежду на некое взаимопонимание в будущем, то с пленными гориллами дела обстояли из рук вон плохо. Они не шли на контакт. В глубине их глаз светилась необузданная вражда. Непроницаемые лица лесных людей постоянно оставались каменно неподвижными, лишь временами озаряясь убийственным отвращении. После эксперимента со стрелой они, похоже, решили, что бледнолицые намерены их отравить, и теперь тщательно обследовали каждый кусочек пищи, внимательно приглядываясь при этом к реакции друг друга на поданную еду.

Появление Мьюриэл по-прежнему вызывало в них молитвенный экстаз: похоже, ее облик соответствовал образу их божества — если у коренастых, конечно, существовали боги! Но эти приступы религиозного экстаза страшили не меньше, чем проявление ненависти: все в этих существах казалось извращенно чудовищным гротеском.

Горилл ни на минуту не оставляла звериная настороженность: напряженные позы пленников напоминали изготовленный к выстрелу лук. Создавалось впечатление, что они всматриваются и вслушиваются в нечто, далекое от понимания людей, но, по-видимому, вполне ощущаемое обитателями древнего леса. А после того, как путешественники, отдохнув после перехода по саванне и битвы со львами, вновь отправились в путь вдоль кромки озера, беспокойство горилл значительно усилилось.

Однажды утром Курам таинственно поманил Гертона и, когда тот подошел, тихо, чтобы его слов не расслышали негры, проговорил:

— Коренастые близко. Они говорят с пленниками, господин.

— Ты слышал ночью какие-нибудь голоса? — обеспокоенно спросил Айронкастль.

— Племя говорит знаками, оставленными на траве, на земле, на деревьях и на воде…

— И ты смог распознать их?

— Старый следопыт видит выкошенную или сплетенную траву, борозды на земле, сорванные с деревьев листья или пучки веток на воде. Эти знаки могли оставить только лесные люди, господин, — уверенно сказал Курам.

— А что они обозначают, ты знаешь?

— Нет, господин! Но я твердо знаю, что замышляется зло. Теперь наши пленники с ними заодно, а это очень опасно. Их надо убить.

— Зачем убивать пленных? — с изумлением спросил Гертон.

— Они помогут своим расставить для нас ловушки, — убежденно проговорил старик.

— Ну что могут сделать связанные да еще и охраняемые гориллы! — воскликнул Айронкастль.

— Даже связанные, они сумеют помочь своим. — Вера Курама во всемогущество лесных людей казалась несгибаемой. — Только пытки могли бы развязать им язык, — не очень уверенно добавил он.

— Ты считаешь, что боль может заставить их выдать замыслы племени? — удивился подошедший Сид. — Они упрямы и терпеливы.

— Может быть, и заговорят… Почему не попробовать? — простодушно спросил Курам. — Но потом все равно убить!

То, что казалось таким естественным для народа Курама, являлось совершенно неприемлемым белым участникам экспедиции. Как только старый следопыт ушел, тягостное молчание прервал Гютри.

— Курам дал весьма разумный совет, — сказал он. — Может быть, так и следовало бы поступить: сначала пытать, а потом убить. Он знает этот мир и его законы гораздо лучше нас.

— Да, мнение старика заслуживает внимания, — задумчиво проговорил Айронкастль. — Это очень смышленый человек. И если он предложил подобный путь, значит, не видит иного выхода из создавшегося положения.

— Но вы ведь не сделаете этого! — с ужасом воскликнула Мьюриэл, обводя взглядом мужчин.

— Видит Бог — нет! — ответил Гертон. — Хотя, находясь среди каннибалов, разумнее было бы принять их правила игры. Они-то уж точно — спят и видят, как расправятся с нами! Но у нас иное представление о мире, и поэтому сейчас необходимо срочно разработать свои меры и защиты, и нападения.

— А как вы отнесетесь к тому, чтобы на хитрость горилл ответить удвоенной хитростью, соединив наш разум со сметкой негров? — спросил Филипп.

Айронкастль поднял брови и пристально посмотрел на молодого француза. Тот пояснил свою мысль:

— Если они переговариваются знаками, значит, их можно исказить, верно?

— Я и сам уже подумывал об этом, — заметил Айронкастль. — На переходах им следует завязывать глаза. Правда, уши не заткнешь…

— Да что с ними церемониться! — воскликнул Сид Гютри. — Мешок на голову, и все!

Мьюриэл огорченно вздохнула, представив унылую цепочку пленных, но Филипп поспешил утешить девушку:

— Это ненадолго. Курам утверждает, что гориллы никогда не выходят за пределы леса дальше, чем на день пути. А лес, в конце концов, не бесконечен.

— Надо послушать мнение Курама, — предложил сэр Джордж.

Когда старого следопыта ознакомили с предложением Филиппа, он сказал, что на первое время это вполне сгодится.

— Мы постараемся отыскивать знаки и портить их, — заверил он Айронкастля. — Но хитрость коренастых неисчерпаема. Они придумают еще что-нибудь. Да вот, господин, взгляните, что я только что нашел.

Он показал перевязанный стебельком травы пучок листьев. Некоторые из них оказались надорванными, в других зияли симметрично проделанные отверстия.

— Я заметил этот знак возле кустов. Вероятно, его изготовил один из пленников. Значит, враги совсем рядом! — В отчаянии Курам сжал ладони и, с мольбой посмотрев на Гертона, прошептал: — Надо убить коренастых, иначе нам не сдобравать. — Но Гертон лишь покачал головой.

Между тем, надзор за пленниками усилился. Весь день они шли с закрытыми лицами, хотя из-за этого караван значительно проигрывал в скорости; ночью их палатку усиленно охраняли — пленные гориллы стали постоянным источником головной боли у всех без исключения.

Со временем люди заметили, как сквозь маску былого бесстрастия начало прорываться пламя надежды, и каннибалы, почувствовав поддержку племени, стали вести себя еще агрессивнее, чаще, чем прежде, проявляя бешеную злобу и ненависть.

Но затем наступил спад: гориллы, казалось, покорились своей участи. При свете костров, на бивуаке, они сидели неподвижно, погруженные в тайные думы.

— По-моему, они к чему-то готовятся, — с подозрением взглянув однажды вечером на словно окаменевшие фигуры, заметил Филипп. — Их поведение неестественно. — Затем спросил Курама: — Они все еще переговариваются со своими?

— Да, господин. И слушают, и отвечают, — серьезно сказал Курам. Увидев недоуменный взгляд Филиппа, он пояснил: — Вой зверей и карканье воронья говорят им о многом. А свои послания они доверяют земле.

— Но вы же уничтожаете все подозрительные знаки!

— А они придумывают новые, господин, — возразил старик. — Лесные люди хитрее нас!

На лагерь опустилась волшебная ночь. Легкий ветерок, разогнавший дневную жару, слегка морщинил зеркало озерной воды, заставляя трепетать отражения непривычных созвездий и яркое пламя костров. Шумы отдаленного леса не нарушали идиллии, и Филиппу казалось, что весь мир — это необъятное небо с сияющим Южным Крестом, вознесшееся над головой и распростертое под ногами, в слегка колеблемой глади озера. Неожиданно возле него, как воплощение сказки, беззвучно появилась Мьюриэл. Она, словно сотканная из огненных и фиолетовых бликов фея, на миг присела возле Филиппа, даже не примяв — как ему показалось — нежных стебельков травы. Его сердце сдавила сладкая мука от осознания того, что эти удивительные мгновения уже принадлежали прошлому.

В попытке удержать их подольше, Филипп заговорил:

— Эта ночь напомнила мне одну из туренских ночей на берегу Луары, но, пожалуй, скорее по контрасту. Там это нечто домашнее, уютное, а здесь такое ощущение, словно участвуешь в процессе мироздания. Прекрасно и жутко одновременно.

— Я согласна с вами, — отозвалась Мьюриэл, вспоминая первобытный ужас, охвативший ее при встрече с питоном. — И мне кажется, мы еще пожалеем о том, что прошло.

— Безусловно! Ведь здесь пред нами раскрылась новая жизнь! И какая могучая!

— Вам не кажется, что все это напоминает Начало, о котором говорит Библия? — спросила она.

Филипп кивнул. Несколько легкомысленный, как и все французы, он уже не раз замечал некую истовость англосаксов в вопросах веры и не хотел неосторожным словом задеть религиозные чувства девушки. Но, тем не менее, он все же решился на признание:

— Однако нашим светочем в этом мире всегда оставались вы. Только ваша несказанная прелесть заставляла нас оставаться людьми, делала наши убогие палатки человеческим жильем, а первобытные костры — домашним очагом. Вы — символ всего прекрасного и радостного в человеке! Вы вселяете в наши сердца веру и дарите нам счастье заботиться о вас.

Эта пылкая тирада, наполненная комплиментами, приятно ласкала самолюбие девушки, но ее сердце не отозвалось на завуалированный страстный призыв Филиппа: время выбора для нее пока не настало. Поэтому, тщательно подбирая слова, Мьюриэл проговорила:

— Не стоит так преувеличивать. Я, пожалуй, только усложняю всем жизнь. Отец прав. И, увы, чаще всего я не утешение, а обуза.

Филипп открыл было рот, чтобы возразить ей, но девушка не дала ему продолжать.

— Хватит на сегодня пышных фраз! — решительно сказала она. — Лучше взгляните, какая кругом красота. — И она тихо запела:

— Плавно, как лебедь по влаге зеркальной, тихо качаясь, плывет наш челнок. Ах, как на сердце легко и спокойно! Нет и следа в нем минувших тревог!

— Мама очень любила петь эту баркароллу… — задумчиво проговорила она.

Внезапно со стороны лагеря послышался какой-то звук. Молодые люди обернулись и увидели одного из пленников, который в этот миг откинул полог палатки, а затем гигантскими прыжками устремился к берегу и с шумом обрушился в воду.

Но не только они оказались свидетелями побега: следом за гориллой уже спешили сэр Джордж и Курам. Филипп и Мьюриэл присоединились к ним. Остановившись у кромки воды, все стали внимательно осматривать озерную гладь, но нигде не приметили и намека на плывущую фигуру.

— Лодки! — послышался голос Гертона.

Две торопливо собранные лодки спустили на воду, и одетые в накидки люди устремились на поиски беглеца. Однако здесь их постигла неудача: пленник либо успел скрыться, либо утонул.

Тем временем Айронкастль и Курам осматривали палатку, в которую пленных помещали на ночь.

— Взгляните, господин! — сказал Курам, указывая на путы, прежде связывавшие гориллу.

— Да, этот хитрец сумел-таки развязать веревку, — недовольно заметил Айронкастль.

— Нет, господин, он ее не развязывал. Его освободило племя, — заявил старик.

— Сказки! — насмешливо воскликнул Гютри.

— Нет, господин. Именно племя раздобыло жгучую воду, способную перегрызть веревки. — Курам пошевелил ногой кольца бесполезных теперь пут.

— Впервые слышу о такой воде! — с тревогой сказал Гертон.

— Она не горит пламенем, но может сжечь траву, дерево, шерсть или кожу. Если коренастые налили этой воды в углубление какого-нибудь камня, она могла помочь пленному.

Тщательно осмотрев землю внутри палатки, путешественники не обнаружили никаких остатков загадочной воды.

— Все это ерунда! Просто веревка оказалась непрочной, — проворчал Сид.

Но Фаргейм, показав ему обуглившийся конец, сказал, нахмурив брови:

— Курам прав — ее действительно сожгли.

— И здесь нет следов открытого огня, — добавил Айронкастль.

— Тогда почему эти злыдни так медлили с освобождением соплеменников? — вскипел Сид.

Курам покачал головой.

— Эту воду трудно отыскать, господин. Можно потратить недели и даже месяцы, прежде чем обнаружится место, где она выходит на поверхность земли.

— Я никогда не слышал, чтобы в природе встречались кислотные источники, — пожал плечами Фаргейм.

— Напрасно мы не взяли с собой собак, — заметил Филипп.

— На доставку натасканных животных ушло бы много времени, — пояснил Гертон. — А его у нас и так почти не осталось.

— Тогда давайте дрессировать шакалов, — усмехнулся Сид. — Чем не сторожевые псы?

— Я бы, скорее, предпочел павиана, — серьезно ответил на шутку племянника Айронкастль. — Похоже, он скверно относится к хищным гориллам, а к нам уже немного привык.

— Господин прав, — поддержал Гертона Курам. — Бессловесный человек — враг лесных людей.

— А как ты считаешь, Курам, его можно выдрессировать?

— Он захочет помочь человеку, который сделал ему добро, — уверенно ответил Курам, словно душа Сильвиуса была для него открытой книгой.

Гертон, всегда прислушивавшийся к мнению старого следопыта, на следующий же день приступил к дрессировке. Во время переходов павиана теперь вели позади горилл, и Айронкастль старался внушить Сильвиусу, что тот должен не спускать с них глаз. На биваках павиан — вместе с вооруженными неграми — сторожил палатку с пленниками, осваивая новое для себя дело. Постепенно он начал понимать, что требовал от него наставник. Сказался ли здесь природный ум павиана или недюжинные таланты дрессировщика, но спустя несколько дней Сильвиус превратился в весьма бдительного стража. Он не только следил за пленниками в пути и на биваке, но и, обходя с дозорными уснувший лагерь, тщательно принюхивался к незнакомым запахам.

Караван по-прежнему двигался вдоль уреза воды. Казалось, огромное озеро — беспредельно, но путешественники в конце концов пришли к выводу, что имеют дело с цепью озер, связанных между собой протоками. Во всяком случае, при таком обилии влаги сам собой решался вопрос о питье, и не так мучила людей и животных дневная жара.

Однажды вечером к сидевшему возле костра Гертону подошел явно взволнованный Курам и негромко сказал:

— Бессловесный человек почуял коренастых — они близко.

— Ты проверил посты?

— Да, господин. Но нападать лесные люди не станут.

— Тогда чего же мы должны опасаться?

— Надо следить за припасами, за пленными и — особенно — за землей!

— За землей? Почему?

— Лесные люди знают пещеры, вырытые их предками… — шепотом проговорил Курам.

Гертон в сопровождении Курама поспешил к Сильвиусу. Тот находился в состоянии крайнего беспокойства — подпрыгивал на месте, крутил головой и негромко, но угрожающе рычал. Стараясь успокоить животное, Гертон ласковым движением пригладил вставшую дыбом гриву и негромко приказал:

— Ищи, Сильвиус!

Павиан тут же направился к западному концу лагеря. Здесь его возбуждение достигло высшей степени и он, подвывая, принялся царапать когтями каменистый грунт.

— Он чует, что коренастые прячутся под землей, — проговорил Курам.

— Значит, наш лагерь расположен над их пещерой? — вспомнив, о чем недавно говорил старик, спросил Айронкастль.

Курам кивнул и, опустившись на землю, приложил ухо к земле.

— Я слышу их! — в волнении сказал он. Угрожающее ворчание Сильвиуса, казалось, подтверждало эти слова.

Неожиданно тишину прорезал пронзительный женский вопль, от которого кровь застыла в жилах Гертона.

— Это Мьюриэл! — воскликнул он и бросился к палатке дочери.

У входа в нее он увидел распростертое на земле тело негра, охранявшего ночной покой девушки. Рывком откинув полог палатки, несчастный отец высветил фонариком опустевшее жилье: Мьюриэл похитили…



ГЛАВА 8
Безысходность

Посреди палатки дочери Айронкастль увидел овальное отверстие, прежде прикрываемое глыбой зеленого порфира, валявшейся теперь неподалеку. Вероятно, этим путем и унесли Мьюриэл.

Отправив Курама привести подмогу, Гертон кинулся к дыре и увидел, что от ее края уходят вниз грубо вырубленные в каменной стене ступени. Не долго думая, он стал спускаться во тьму, высвечивая дорогу узким лучом фонарика.

Достигнув дна колодца, Гертон оказался у входа в горизонтальный коридор. Он устремился по высеченному в скале туннелю, но вскоре вынужден был остановиться — обломки рухнувшей кровли полностью перекрыли проход.

Пока Айронкастль в растерянности рассматривал завал, вдали показался свет — расторопный Курам уже привел Филиппа, Гютри и Фаргейма.

— Это они нарочно устроили, мерзавцы! — заскрежетал зубами Сид, пытаясь выворотить из завала каменную глыбу.

— Перестаньте пороть горячку! — остудил его пыл сэр Джордж. — Здесь нужны разумные действия!

Он оглядел поникшие фигуры Айронкастля и Филиппа, покачал головой и обратился к Кураму:

— Вели своей команде принести кирки и лопаты. И распорядись насчет охраны: гориллы могут напасть на лагерь и замуровать нас в подземелье.

Спокойный тон Фаргейма отрезвляюще подействовал на Сида, и он крикнул вдогонку побежавшему выполнять приказание Кураму:

— Пусть Дик и Патрик принесут ручной бур! Он в моем вьюке!

Рассудительный Сид предусмотрел, казалось, все: он прихватил не только уже не раз спасавшие экспедицию накидки, но и хитроумную машину, способную проделывать отверстия в твердых материалах. Для сборки этого устройства и работы с ним вполне хватало двух человек.

Вскоре возле преграды появился не только бур и обслуживавшие его парни: консервативные негры принесли также традиционные землеройные устройства — кирки и лопаты. Однако помощь этой примитивной техники не понадобилась: с помощью огромного механического сверла путь сквозь завал проложили в считанные минуты.

Айронкастль первым устремился в образовавшийся проход. Однако в свете электрических фонарей люди не обнаружили никаких следов ни Мьюриэл, ни похитителей. Неожиданно возникло новое затруднение: довольно широкий коридор заканчивался стеной, в которой зияла лишь узкая щель — в нее смог бы с трудом протиснуться лишь один человек. Преследователи вновь остановились.

— Теперь первым пойду я! — решительно заявил Сид. На возражения Айронкастля он резонно заметил: — Мы не знаем, что за этой дырой. А я смогу и кулаками поработать. Кроме того, только я, Патрик и сэр Джордж успели надеть накидки. Поэтому разумно, чтобы они шли сразу за мной. Вы согласны, сэр Джордж?

Тот кивнул, соглашаясь с доводами Сида, но Гертон все же счел нужным возразить:

— Коридор может оказаться слишком узким для тебя, мой мальчик!

— Что ж, — пожал плечами гигант. — Я тогда лягу, а вы проберетесь по мне. Вот и все.

Сид протиснулся в щель. Все последовали его примеру, и вскоре цепочка людей уже пробиралась по узкому коридору, своды которого с каждым шагом опускались все ниже и ниже. Однако ширина прохода несколько увеличилась, и теперь сэр Джордж и Сид шагали плечом к плечу. Неожиданно

Фаргейм издал хриплое восклицание: за каменный выступ зацепился лоскуток батиста. Айронкастль узнал в нем платочек дочери и судорожно сжал его в руке, не в силах говорить.

— Теперь мы хотя бы знаем, что и в самом деле идем по следу похитителей, — мрачно произнес Гютри и решительно двинулся дальше.

Постепенно глухой мрак подземного коридора сменился слабыми отблесками света, и внезапно перед путниками открылась перспектива освещенного луной озера.

В продолжении нескольких минут люди стояли, пристально осматривая водное пространство, в котором трепетали отражения ярких созвездий южного неба — Сириуса, Ориона, Девы и Южного Креста. Где-то в саванне завывали шакалы, а в прибрежных зарослях трубным гласом перекликались гигантские лягушки — и нигде никаких признаков лесных людей с их добычей…

Внимание сэра Джорджа привлекли три острова, покрытые деревьями. Он указал на них, предположив, что гориллы каким-то образом переправились туда.

Айронкастль и Филипп — в своей скорби и отчаянии — готовы были немедленно вплавь перебраться на острова, лишь бы вырвать несчастную девушку из лап чудовищ, но Фаргейму все же удалось сдержать их безрассудный порыв.

— Сейчас мы ничего не можем сделать! — властно проговорил он. — Для тех, кто, возможно, засел там, мы окажемся лишь удобной мишенью, а наша гибель уничтожит и шансы на спасение Мьюриэл.

Он осмотрел ближний из островов. В сущности, тот представлял собой отвесно вознесшуюся над водой скалу, атака которой — без приспособлений, да еще под градом стрел — казалась настоящим безумием. Здесь же, пока их не обнаружили гориллы, еще оставалась возможность что-то предпринять.

Словно услышав мысли Фаргейма, Гертон печально спросил:

— Вы придумали что-нибудь, сэр Джордж?

Гертон, всегда полагавшийся на собственные силы, теперь как никогда нуждался в поддержке. Прекрасно понимая его состояние, Фаргейм кивнул.

— Да. Надо немедленно вернуться в лагерь, снарядить лодки и обследовать острова. Причем возвращаться следует тем же путем — через туннель, чтобы не нарваться на шнырящих вокруг горилл.

— Правильно! — одобрил это решение Сид. — Идите, я прикрою отряд.

— Нет! — возразил сэр Джордж. — На этот раз позади пойду я: я мельче вас, мой друг, и в узкой части коридора мне легче изготовиться к отражению атаки.

В любой трагической ситуации всегда находится место юмору. Объяснение Фаргейма вызвало слабую улыбку даже у Филиппа, и отряд, не нарушив тишины ночного озера, вновь исчез в подземном коридоре.

Дойдя до устройства, продырявившего завал, англичанин сказал Сиду, который тут же принялся разбирать бур:

— Как удачно получилось, что эти твари перекрыли коридор только в одном месте. Нам ни за что не удалось бы протащить ваше гигантское сверло через ту щель и обнаружить выход к озеру!

Выбравшись наружу, сэр Джордж выслушал сообщение дозорных о том, что за последнее время гориллы ничем не проявили своей активности, и приказал собрать лодку. Хладнокровие Фаргейма благотворно сказалось на убитых горем Гертоне и Филиппе, и теперь те активно включились в подготовку экспедиции на острова.

Через полчаса все было готово к походу. В поисковую группу вошли сам Айронкастль, Сид Гютри, Филипп и четверо негров, включая Курама. Роль сторожевого пса и ищейки возлагалась на Сильвиуса. Остальные — во главе с сэром Джорджем — должны были обеспечить наблюдение за озером, чтобы, при необходимости, помочь экспедиции. С этой целью решили собрать и вторую лодку.

Перед тем, как отправиться к берегу, Айронкастль с павианом на веревке обошел лагерь. Сильвиус нигде не учуял горилл — его привлек только вход в подземелье. Похоже, людей не подстерегала засада.

Когда лодку спустили на воду и все разместились в ней, сэр Джордж посоветовал поискать на островах более удобные места для швартовки, чем отвесная скала первого из них. Он резонно предположил, что где-то у горилл наверняка имелись тайные гавани: вряд ли они стали бы поднимать девушку по вертикальной стене.

— В путь! приказал Сид, с молчаливого согласия остальных взявший бразды правления на себя. — Не поминайте нас лихом и держитесь: ведь ждать известий труднее, чем действовать!

Мотор тихо заурчал, и лодка, плавно набирая ход, устремилась к островам. Филипп невольно вспомнил пение Мьюриэл: как быстро безмятежность сменилась горем и тревогой!

Добравшись до первого из островов и оставив двух негров стеречь суденышко, путники направились в глубину зарослей. Впереди вприпрыжку бежал Сильвиус, временами оглядываясь на людей. Внезапно он остановился и зарычал.

— Он учуял следы горилл! — взволнованно сказал Айронкастль и, погладив павиана, коротко приказал ему: — Ищи!

Тот рванулся вперед, вспугивая птиц и разную мелкую наземную тварь: казалось, к нему вернулись забытые повадки дикого зверя — настолько грациозными стали вдруг движения ловкого тела.

— Он вновь почувствовал себя свободным обитателем леса! — воскликнул Сид. — Вот заберется на дерево — и прощай наш сторожевой пес!

Но павиан, не обращая внимания на уютные заросли, продолжал продираться сквозь кусты, пока не оказался вновь на берегу озера. Здесь, на другом конце островка, тоже находилась небольшая бухта.

Что-то блеснуло в лунном свете. Филипп наклонился и поднял черепаховую шпильку Мьюриэл.

Сдержав стон, Айронкастль приказал Сильвиусу продолжать поиск, но павиан лишь тихо рычал, глядя на серебрившуюся воду.

— Похоже, именно отсюда эти твари отплыли куда-то. Надо обследовать и другие острова, — сказал Сид и условным свистом дал понять оставшимся в лодке неграм, куда следует привести ее.

Поисковая группа обследовала еще несколько островков, но нигде больше не обнаружила никаких следов пребывания горилл.

Гертон, поверивший было в то, что сумеет отыскать дочь, вновь погрузился в море отчаяния. Оставалось лишь молиться…



ЧАСТЬ ВТОРАЯ


ГЛАВА I
Живущие на деревьях

Баобаб, на котором сейчас стоял У амба, Голубой Орел, являлся его резиденцией. В ветвях огромного дерева прятались три шалаша, предназначенные семье старого вождя: его женам, дочерям и сыновьям. И хотя курчавые волосы негра кое-где сменили черный цвет на ослепительную белизну, никто бы не посмел усомниться в его смелости, хитрости и мощи.

С огромной высоты дерева открывался великолепный вид на саванну, с растущими там делебами, масличными пальмами, думами, панданусами, драконниками, вперемежку с фиговыми пальмами и нардами. В море трав и рощиц баобабы высились словно скалистые острова на глади океана. Уже многие века на широко простертых ветвях этих гигантов строили свои шалаши Гура-Занка, Сыновья Звезд. Их конусообразные жилища служили прекрасной защитой и от солнечного жара, и от всепроникающих ливней.

Уамба являлся вождем племени, в которое входили пять кланов — свыше пятисот воинов, вооруженных нефритовыми топорами, дубинами и стрелами. На Востоке и в Долине Мертвых обитали и другие племена, которые постоянно враждовали друг с другом и с родом Голубого Орла, и только угроза нападения лесных людей могла на время объединить обитателей саванны.

Сейчас У амба пребывал в прекрасном настроении: его воины только что одержали блестящую победу над кланами Красного Носорога и Черного Льва, захватив более сотни пленников, мужчин, женщин и детей. Теперь Сыновья Звезд готовились к пиршествам, которые продлятся до новолуния. Всех, захваченных в плен, загнали в озеро и привязали так, чтобы над поверхностью торчали только их головы: тела, размоченные в воде, станут гораздо нежнее и вкуснее к тому времени, как подойдет их черед стать пищей победителей.

С высоты своего баобаба Уамба видел огни костров, разведенных на Большой Просеке. Когда огонь разгорится, Голубой Орел произнесет слова, способные вдохновить его род и умилостивить высшие силы, таящиеся в земле, в воде, в ветре и солнечном свете. Он знает заветные слова — и потому он вождь!

Вся жизнь Гура-Занка подчинена этим неведомым силам. Низшие из них — хотя и невидимые, но похожие своими замашками на людей — самые безобидные: с ними всегда можно договориться. Другие подобны громадным растениям — они страшны и непредсказуемы, однако столкновения с ними можно избежать. Но самые могущественные из сил не имеют ни форм, ни границ. Они нигде — и везде. Их голос — это вой урагана, грохот грома и сверкание небесного огня. Их кара — мор, пожар и наводнение. Уамба еще раз окинул взглядом саванну и издал боевой клич, который заставил всех Сыновей Звезд обратить свои лица к вождю.

— Избранный народ! — громовым голосом начал свою речь Голубой Орел. — Ваш вождь Уамба повелевает вам выступить против нового врага! От каждого десятка воинов пойдет один. Надо обыскать все прилегающие пределы и выйти к озеру. Несколько восходов назад там остановился караван верблюдов, ослов и коз. Его привели неведомые нам люди призраки, хотя среди погонщиков есть и подобные нам. Берегитесь призраков! У них белесые лица и волосы, а их оружие изрыгает огонь. Надо узнать, что привело их к границе наших земель. Пусть Сыновья Звезд окружат их. Во главе вашего отряда встанет Балуама, а с рассветом уйдут еще триста воинов. Их поведу я, Голубой Орел! Вместе мы истребим призраков или заключим с ними союз, если найдем это выгодным для нас. Я кончил.

Вскоре отряд Балуамы покинул поселение. Когда последний из воинов исчез за кустами, Уамба сказал:

— Долг превыше всего, но священна и победа!

Он сделал знак, и Хегума, Звонкий Рог, возвестил воем своего оглушительного инструмента общий сбор всех кланов. Убедившись, что племя собралось на Большой Просеке, Уамба возвестил свою волю.

— Слушайте, Гура-Занка, властители бескрайней саванны и глубоких озер. Когда Сыновья Красного Носорога и Черного Льва попытались уничтожить нас, мы раскроили их безмозглые черепа, выпустили кишки и разрезали жилы, залив все кругом рекой крови. Мы взяли в плен много мужчин, женщин и детей. И теперь двадцать из них готовы для великого жертвоприношения…

В ответ на слова Уамбы раздалось рычание сотен глоток. В неписаный военный кодекс входило обязательное пожирание пленных, хотя в дни мира племена ограничивались привычной людям пищей — плодами и трофеями охоты. Каннибальство являлось непременным ритуалом завершения войны, и никто из Гура-Занка никогда не нарушил бы этот обычай, страшась гнева высших сил.

— Зажечь жертвенный огонь! — приказал Голубой Орел, и тотчас в центре просеки вознесся к темнеющему небу столб пламени, в клочья разорвав сумрак надвигавшейся ночи и притушив свет уже горевших костров.

Толпа Гура-Занка с горящими факелами в руках устремилась к берегу озера. Увидев приближение огненной реки, пленные поняли, что настал час их кончины, и, вероятно, каждый из них пожалел, что смерть на поле брани обошла его стороной.

— Сыновья Красного Носорога и Черного Льва! — торжественно начал Уамба, выступив вперед. — Человек рождается, чтобы умереть! Одни умирают бесславно, жизнь других оказывается искупительной жертвой. Вы славно сражались во имя своих племен, но военная удача изменчива. Сейчас она на нашей стороне, и поэтому вы скоро встретитесь со своими предками. Так повелевает закон и воля высших сил!

Пленников вытащили из воды, понесли к центральному костру и уложили возле огня. Теперь, по обычаю, следовало их накормить: трапеза побежденных священна так же, как и пир победителей. Уамба подал знак, и в круг света вступили женщины, несшие пироги с просом. Сыновья Черного Льва и Красного Носорога приступили к последней в своей жизни еде…

Тем временем в круг вышли музыканты. Их лица покрывал красный узор, а в руках они держали высушенные плоды драконника и тростниковые флейты.

Под ритмичный стук погремушек и завывание флейт начался ритуальный танец. Сначала толпа медленно, как бы нехотя, заколебалась, приспосабливаясь к ритму.

Люди покачивались, стоя на месте, но постепенно к извивам корпуса присоединились взмахи рук. Ритм примитивных барабанов ускорился, движения тел стали более резкими, люди принялись притопывать ногами. Вой флейт хлестал по толпе словно кнутом, взбесившиеся погремушки перешли на бешеный перестук, и внезапно толпа сорвалась с места, и вокруг жертвенного костра закружилась безумная карусель.

Уамба бесстрастно глядел на впавших в экстаз Гура-Занка, но когда безумство достигло того предела, за которым уже грезилось убийство, он громовым криком остановил буйство толпы.

В наступившей тишине все отчетливо услышали хлопок ладоней вождя, и двадцать воинов, вооруженных зелеными жертвенными ножами, подступили к пленникам — каждый к предназначенной для него жертве.

Не обращая внимания на слабое сопротивление и умоляющие вопли, они схватили несчастных за волосы и, рывком поставив их на ноги, высоко занесли ножи.

Голубой Орел поднял руку, нефритовые ножи вонзились в плоть, и красные ручьи устремились в подставленные женщинами чаши.

Затем воины оттолкнули от себя обескровленные тела, и те упали на раскаленные угли жертвенного костра. Через некоторое время воздух наполнился запахом изжарившейся плоти, и Гура-Занка завершили ритуал победы каннибальским пиршеством.

Затем Голубой Орел отдал приказ: в час, когда звезды погаснут во всех четырех сторонах небосвода, триста воинов Гура-Занка должны собраться под баобабом вождя, чтобы выступить в поход против людей-призраков.



ГЛАВА 2
В багровом пламени зари

Наступила, как обычно бывает перед рассветом, самая глухая часть ночи. В такую пору Курам предпочитал сам проверять посты и обходить линию костров. С тех пор, как лесные люди похитили Мьюриэл, он больше не улавливал их присутствия вблизи лагеря. Это радовало старого негра. Он даже не осознавал, насколько эгоистичны его чувства: в понимании Курама любая человеческая жизнь, а уж тем более жизнь женщины, стоила недорого. Но сейчас беспокойство опытного следопыта вновь возросло, поскольку Гумра, самый чуткий из его помощников, заметил неподалеку от лагеря какое-то подозрительное движение.

Послав Гумру и двух других негров на разведку, Курам спрашивал себя, не стоит ли разбудить господина. Сейчас вместе с ним дежурил Патрик Джефферсон, но, всецело полагаясь на него в бою, Курам не слишком доверял уму этого белого человека.

Прежде чем что-либо предпринять, он решил дождаться возвращения Гумры, тем более что лагерь, расположенный теперь на берегу озера, в небольшой выемке, защищенной насыпью и окруженной кострами, был неплохо подготовлен к бою. При первом же сигнале тревоги заработает страшный пулемет, а негры и белые займут свои огневые точки, сосредоточенные со стороны саванны, поскольку с тыла бивуак защищала естественная преграда — озеро.

Южный Крест уже передвинулся к северу, когда наконец, показались знакомые силуэты, и Гумра бесшумно возник в свете костра. Он присел возле Курама и сказал:

— В той стороне, где садится солнце, и там, где блестят Семь Звезд, Гумра видел людей.

— Их много?

— Больше чем нас. Но вряд ли они нападут на лагерь до рассвета: они выставили посты и спят.

— Спят? — удивился Курам.

— Наверное, они ждут подкрепления, иначе бы напали на нас врасплох, ночью.

Курам согласился с доводами разведчика: если неизвестные люди спали, значит, намеренно пропустили удобное для нападения время. В этот предрассветный час на землю опустилась тишина: утихли все живые существа — одни, насытив себя охотой, другие навечно; звезды мерцали с черного неба, которое еще не тронула заря; даже вездесущий шакал не выдавал своего присутствия воем. Но Курам чувствовал, что эта тишина таила в себе не ожидание благостного рассвета, а угрозу.

Он поправил огонь и пошел к часовым.

— Что нового? — спросил Патрик, стоявший в дозоре у южной границы лагеря.

— Нас подстерегают люди, — ответил Курам.

— Те, кого ты называешь коренастыми?

— Нет, они пришли из саванны.

— Они хотят напасть? — с надеждой спросил ирландец: даже в неверном свете костра было заметно, как засверкали его синие глаза от предвкушения битвы.

Курам пожал плечами.

— Конечно, если почувствуют себя достаточно сильными. Для того и пришли.

— Тем хуже для них! — проворчал Патрик.

Курам взглянул на небо. Звезды уже утратили свой победный блеск, готовясь уступить место более роскошному светилу. Старому негру внезапно показалось, что он напрасно теряет время: необходимо срочно рассказать о незваных пришельцах Айронкастлю. Господин наверняка не одобрит легкомыслие Патрика!

Подойдя к палатке начальника экспедиции, он поднял полог и тихо окликнул Гертона. Тот немедленно откликнулся: со времени исчезновения дочери Айронкастль почти вовсе утратил сон.

— Что случилось, Курам? — спросил он, выходя из палатки.

В этом вопросе прозвучала смутная надежда на чудо: а вдруг появилась какая-то весть о Мьюриэл? Несколько дней, прошедших в бесплодных попытках отыскать похищенную дочь, неузнаваемо изменили Айронкастля. Щеки ввалились, глаза утратили блеск, тяжкий груз вины ссутулил спину. Он считал себя чуть ли не убийцей Мьюриэл, терзаясь запоздалыми сожалениями о том, что не оставил ее на попечение тети Ребекки.

— Лагерь окружен, господин, — тихо проговорил Курам.

— Снова коренастые? — удивился Айронкастль.

— На этот раз обитатели саванны. Они вроде нас. Мы их называем людьми с деревьев.

— И много их?

— Они прячутся, и Гумра не смог их сосчитать.

Гертон в раздумье потупился, а затем сказал:

— Ты говоришь, они темнокожие, как и все негры. Я предпочел бы видеть в них союзников, а не врагов!

— Очень разумно, господин, — одобрил Курам. — Я смог бы объясниться жестами, но они наверняка пришли воевать и проткнут стрелой всякого, кто захочет подойти к ним.

Наступила долгая пауза. Первым заговорил Курам:

— И все-таки, когда рассветет, я попробую…

— Я не хочу, чтобы ты подвергал свою жизнь опасности, — решительно проговорил Айронкастль.

Старик усмехнулся.

— Кураму тоже не нравится помирать. Но, думаю, темнокожего они не тронут. Ждать осталось недолго…

Небо на востоке посветлело — того гляди, взойдет солнце. Гертон уже привык к удивительно коротким сумеркам: тьма почти мгновенно сменялась ярким сиянием дня, а затем снова обрушивалась на землю, игнорируя плавный переход от одного времени суток к другому.

Он обошел лагерь и проверил пулемет, подумав, что при сложившихся обстоятельствах им не помешал бы еще один. Затем оглядел спокойное озеро, поросшую травой степь с раскиданными тут и там рощицами, полосу леса вдали и горестно подумал, как обманчива и коварна призрачная красота этого мира.

Он посмотрел, как вставало солнце, и вдруг почувствовал, что вместе с пробуждением природы в его истерзанной душе проклюнулись слабые ростки надежды. Но искаженный испарениями дымно-кровавый лик светила вновь вернул его к удручающей действительности.

Тоскливые размышления прервал подошедший Курам.

— Позвать их, господин? — спросил он, показав Гертону старинную флейту, сделанную из ствола молодого папируса.

Айронкастлю уже приходилось видеть подобные инструменты: они позволяли «выдуть» только простейшую мелодию, но зато приятного тембра и — самое главное — разносившуюся на весьма большое расстояние.

— Хорошо, — обреченно согласился Гертон.

Курам, сделав знак Гумре следовать за собой, вышел из лагеря в промежуток между двумя кострами.

Негры беспрепятственно углубились в саванну шагов на двести и остановились. Теперь от ближайших кустов их отделяло расстояние, чуть большее полета копья. Курам поднес к губам свою флейту, и в напряженной тишине зазвучала примитивная мелодия, словно рожденная этим первобытным миром.

Когда в воздухе растворился последний звук, старый негр громко заговорил:

— Люди этого лагеря хотят заключить союз со своими братьями! Выходите к нам с открытым сердцем, как вышли к вам мы!

Курам не думал, что люди с деревьев поймут его слова, но они наверняка услышат в них доброжелательность и искренность. Да и вид двух безоружных людей должен настроить пришельцев на мирный лад. Однако саванна ответила на призыв лишь безмолвием.

Старый негр немного подождал, а затем снова раздался его голос:

— Мы знаем, что вы здесь. Гумра, Орлиный Глаз, видел вас там, где садится солнце, и под Семью Звездами. Так почему вы молчите?

Кустарник по-прежнему не подавал признаков жизни, но Гумра уловил где-то в его глубине чуть слышный треск ломавшихся веток.

— Похоже, к засаде присоединились другие воины, — шепнул он Кураму.

Тот еще больше возвысил голос, и теперь в его словах слышалась жесткие ноты:

— Но на угрозу мы ответим угрозой! Не думайте, что своим количеством вы сможете запугать нас. Оружие белых страшнее урагана, беспощаднее пожирающего саванну огня! — Затем Курам несколько сбавил тон, вернув словам прежнюю кротость: — Но мы вышли к вам как друзья. Если вожди захотят вступить в союз с нами, добро пожаловать в наш лагерь!

Внезапно кусты распахнулись, и перед «парламентерами» оказался могучий негр с гневно горящими янтарными глазами. Одной рукой он сжимал копье, а в другой, высоко поднятой над курчавой головой, красовалась огромная дубина. Он заговорил, и его громовой голос отчетливо услышали даже в лагере:

— Я, Уамба, Голубой Орел, не допущу чужаков на земли, которыми Сыновья Звезды владеют с рождения мира!

Чтобы все могли понять его, Уамба сопровождал слова выразительными жестами, но Фаргейм уловил в незнакомой речи сходство с одним из африканских наречий и смог перевести гневную тираду вождя.

Между тем Курам предпринял еще одну попытку добиться мирного исхода: вероятно, он тоже понял речи чернокожего великана.

— Не надо битвы! Люди лагеря непобедимы! — гордо сказал старик.

В ответ Уамма, Голубой Орел, высокомерно рассмеялся. По его сигналу повсюду возникли воины Гура-Занка: они появились из-за кустов, из зарослей папоротника, из высокой травы, рослые и сильные, с улыбкой собственного превосходства на лоснящихся лицах. Хагума, Звонкий Рог, протрубил сигнал, и воинство Уамбы ответило на него оглушительным ревом, угрожающе потрясая дубинами и копьями.

Глядя с высоты своего роста на оробевших, как ему показалось, парламентеров, он объявил свою волю:

— Мы захватим лагерь, заберем животных и сокровища, а людей отправим на жертвенный костер! Посмотри, старик! На каждого из ваших приходится десяток Гура-Занка, и никто не в состоянии победить Сыновей Звезд.

Но Курам показал, что и он не робкого десятка. Он обвел широким жестом стоявших перед ним воинов, а затем, выразительно указав пальцев вниз, заявил:

— Люди с деревьев умрут, как насекомые, которые по вечерам роятся над водами озера…

Уамба презрительно отвернулся от него и что-то приказал Хегуме. Тот вновь затрубил в рог, и воины Гура-Занка построились в четыре колонны, по пятьдесят человек в каждой.

Но Курам не сдавался. Он обратился к вождю, взывая к его разуму:

— Остановись! Еще есть время заключить союз!

Но Уамба остался глух к его словам. И он, и его воины, вдохновленные недавней военной удачей, жаждали победы и над кучкой пришельцев, укрывшихся за возвышением.

— Уходи! — велел он Кураму. — Мы скоро встретимся!

Под улюлюканье Сыновей Звезды Курам и Гумра поспешили к лагерю. Следом за ними двинулись колонны Гура-Занка, но осажденные были уже готовы отразить нападение.

На холме, возле пулемета, залегли Айронкастль и один из негров. В центре оборонительной линии Сид приладил свое гигантское ружье. На флангах командовали Филипп и сэр Джордж, а остальные стрелки рассыпались по подковообразной насыпи, готовые открыть огонь по первому же сигналу.

— Вождя не убивать! — предупредил Айронкастль, все еще надеясь на заключение мира.

Вновь послышались звуки рога, и колонны свирепых дикарей ринулись к лагерю, черными реками обтекая его со всех сторон.

— Огонь! — скомандовал Айронкастль.

Пулемет, поворачиваясь на турели, перекрывал огнем подступы к лагерю по всему периметру. Ружье, способное своими разрывными пулями уложить и слона, изрыгало смерть, в клочья разрывая плоть. Дружные залпы на флангах свидетельствовали о слаженной работе Фаргейма и де Мара.

Результат получился ужасающий. Не менее пяти десятков воинов полегли на дальних подступах к лагерю, однако остальные, не понимая грозивший им опасности, продолжали упорно стремиться вперед, покрывая своими телами еще не видевшую такого побоища землю.

Однако зрелище искромсанных слоновьим ружьем тел вызвал, наконец, панику — осаждающие отступили, увлекая за собой тех, кто еще не попал под пулеметную мясорубку. Сыновья Звезды отхлынули черной волной, но звук рога вновь призвал их на штурм.

Навстречу бегущим двинулся отряд под командой самого Голубого Орла. Его осуждающий взгляд заставил отступивших вновь сомкнуть ряды и присоединиться к отборному воинству вождя.

Гертон с сожалением смотрел на рослых, молодых, сильных мужчин, которым суждено сейчас превратиться в прах из-за упрямства их предводителя, и очередь его пулемета взрыла пыль перед идущими — как последнее предупреждение им.

Однако это не остановило наступавших. Тогда Айронкастль установил прицел выше, и первый ряд воинов упал на землю, словно скошенный невидимым серпом. Ужас перед непонятной смертью, казалось, отрезвил остальных. Одни рухнули на колени и воздели руки к безмятежным небесам, другие отпрянули, затравленно озираясь по сторонам, третьи обратились в бегство, стараясь укрыться в спасительных зарослях кустарника.

Отряд Уамбы стремительно редел. И вот наконец он остался один, отделенный от лагеря грудой искалеченных тел воинов его племени. Смерть царила в его душе. Мощь его рода оказалась бессильной перед таинственными возможностями горстки людей-призраков: впервые в жизни он ощутил себя жалким шакалом перед царем саванны, львом. Его гордость потонула в океане безграничного унижения, перечеркнувшего легендарные подвиги непобедимых предков, да и само его существование.

Он отшвырнул прочь копье и, подняв дубину, закричал:

— Уамба заслужил смерть! Но он хочет умереть в честном бою! Кто придет и убьет меня?

Люди с высоты насыпи смотрели на поле битвы, усыпанное павшими, среди которых возвышался могучий негр, желавший кровью смыть нестерпимый позор поражения.

— Я доставлю ему это утешение! — решительно сказал Гютри, после того, как Фаргейм перевел слова Уамбы.

Рыжеволосый гигант схватил топор, валявшийся возле кострища, перепрыгнул через кучу еще не остывших углей и устремился к Голубому Орлу. Тот никогда прежде не видел подобного великана, и облик этого бледнолицего на миг ошеломил Уамбу. Но он тут же радостно рассмеялся — предстоял славный бой, в котором даже смерть может стать подвигом.

Но высшие силы сегодня отвернулись от вождя Гура-Занка. Его дубина, удары которой не раз раскалывали головы врагов племени, словно гнилые орехи, оказалась бессильной перед топором в руках гиганта. Уамба даже не успел сообразить, какой же камень привязан к топорищу, как тот вонзился в твердое дерево дубины, выбив ее из рук Голубого Орла.

Обезоруженный и ошеломленный, Уамба ждал рокового удара, но рыжеволосый только рассмеялся ему в лицо и вдруг, неожиданно ухватив негра за пояс, рывком взвалил его на плечо и в несколько прыжков оказался на насыпи.

По саванне прокатился оглушительный стон — это Гура-Занка оплакивали своего вождя, которого забрали к себе жуткие призраки, изрыгавшие огонь.

Сид между тем поставил своего пленника на землю и обратился к Айронкастлю:

— Дядя, вы, кажется, хотели поговорить с этим верзилой? Так получите его — прямо с доставкой на дом!

Уамба впервые оказался перед существами, не похожими ни на его народ, ни на лесных людей. Уперев руки в бока и широко разинув рты, они оглушительно хохотали. Голубой Орел затравленно смотрел на них, ощущая, как леденеет от ужаса тело. Охвативший его страх ничем не напоминал те чувства, которые испытывает человек перед лицом смерти: подобное внутреннее трепетание вызывал, скорее, вид урагана, перед грозной мощью которого безоружна любая смертная тварь.

Да и чем иным, как не промыслом высших сил, можно было бы объяснить гибель сотни воинов Гура-Занка, в то время как из этих существ не пострадал ни один, хотя в них летели стрелы и копья, от которых всегда гибли и люди, и звери.

Чтобы не видеть бесцветных лиц победителей, Уамба перевел взгляд на озерную гладь, но даже она казалась теперь враждебной. Из оцепенения его вывел спокойный голос, старавшийся правильно произносить слова на языке Гура-Занка. Он обернулся на звук, и увидел старого негра, который прежде уже говорил с ним.

Подкрепляя слова жестами, Курам спрашивал Уамбу, готов ли тот — в обмен на жизнь вождя и воинов племени — отказаться от враждебных замыслов и стать другом пришедших с севера людей?

Глубокое удивление охватило Уамбу. Его мировоззрение, основанное на личном опыте и опиравшееся на опыт предков, заключалось в том, что всем сущим правит сила. Слабого ждет лишь жертвенный костер… Но опыт подсказывал ему и другое. Эти странные пришельцы, несмотря на свое жуткое оружие, почему-то не хотят уничтожать людей саванны. Более того, они зачем-то ищут в них союзников. Уамба не мог объяснить их поведения, и от этого неожиданно испытал невероятное, всепоглощающее любопытство! В его мире случилось нечто невиданное, и ему дарована возможность самому испытать удивительное и непостижимое!

Он посмотрел на Курама, на Айронкастля и перевел взгляд на великана, притащившего его в лагерь, словно малого ребенка. Чем рисковал он, вождь Гура-Занка, соглашаясь на предложение бледнолицых? Ничем. Уамба мысленно пожал плечами. А что получал взамен? Жизнь! Свою и воинов! Гибель сотни человек он рассматривал как весьма умеренную плату за это — другие кровожадные племена уничтожили бы его род полностью.

Уамба, Голубой Орел, посмотрел в синие, как небо саванны, глаза гиганта и медленно кивнул.



ГЛАВА 3
Непримиримые враги

После заключения договора с Уамбой Айронкастль перенес лагерь в саванну. Экспедиция расположилась неподалеку от баобабов племени Гура-Занка, на берегу речки, впадавшей в систему озер. Помня воинственный характер новых соседей, путешественники держались настороженно, по-прежнему выставляя усиленные караулы и постоянно поддерживая пламя костров.

Однако Сыновья Звезд, похоже, больше не проявляли стремления уничтожить пришельцев, а, напротив того, пытались всячески угодить им. К любопытству постоянно бродивших вокруг лагеря Гура-Занка явно примешивался мистический ужас перед могущественными незнакомцами, смягченный, однако, благодарностью за то, что подобные существа не отправили их на жертвенный костер.

Особым вниманием туземцев пользовался Сид Гютри. Куда бы он ни направлялся, его всюду сопровождала свита поклонников и поклонниц, завороженных огромным ростом и доброжелательным нравом великана. Они видели в нем земное воплощение тех неведомых сил, которые управляли их судьбой.

Вскоре это восхищение распространилось и на Айронкастля, который под руководством сэра Джорджа довольно сносно освоил примитивный язык Гура-Занка.

После того, как Гертон понял, что теперь может обходиться без посредников, он решил побеседовать с Уамбой о том деле, которое и заставило его заключить союз со свирепым племенем людоедов. В сущности, Айронкастль хотел использовать их в борьбе против еще более отвратительных каннибалов, укравших его сокровище — его Мьюриэл.

Из рассказов Курама и наблюдений Фаргейма он уже знал, что Сыновья Звезд и лесные люди — вековечные враги. Из рода в род передавались увлекательные легенды о битвах, поражениях и победах, о хитроумии Гура-Занка и коварстве коренастых, но молодежь уже не встречала их в этих местах. Поэтому сообщение о появлении в приозерных лесах хищных горилл вызвало у вождя племени неподдельную ярость.

Наблюдая за беснованием Уамбы, Гертон понял, что этот неистребимый инстинкт послужит надежным фундаментом их союза, а чтобы еще больше подстегнуть ненависть Голубого Орла, он решил — в качестве доказательства своих слов — показать ему пленных горилл.

При виде ненавистных врагов Уамба схватился за дубину, но бдительный Курам остановил его порыв. Яростно сверкнув глазами, Голубой Орел гневно повернулся к Гертону, но тот охладил его пыл спокойным вопросом:

— Ты сумеешь говорить с ними?

Вождь вновь повернулся к пленникам, на лицах которых — словно в зеркале — отразилась сжигавшая Уамбу ненависть, и сказал, что понимает их рычание.

— Тогда спроси, какова судьба девушки, которую похитили их сородичи? — через силу проговорил Айронкастль.

Как только до пленников дошел смысл слов Уамбы, с их отвратительных лиц исчезло выражение ненависти, глаза засияли, словно они узрели нечто невыразимо прекрасное. Когда же Голубой Орел, выразительно покачивая дубиной, снова повторил свой вопрос, пленные вновь застыли в каменном безразличии, а затем один из них что-то нехотя прорычал. Чтобы расшифровать эти звуки потребовались усилия не только Уамбы, но также Курама и Фаргейма. В результате получилось нечто совершенно невероятное, заставившее слушателей если и не разинуть рот, то уж во всяком случае — вытаращить глаза.

— Никто и никогда не увидит больше девушку с волосами, сотканными из света, — заявило чудовище. — Лесная дева вернулась в пещеры своего народа, как было обещано в древних преданиях.

— Спроси, где прячется их племя? — взволнованно сказал Уамбе Айронкастль.

— Они повсюду, — невозмутимо ответил лесной человек и замолчал, не обращая больше внимания на окружающих.

В палатке воцарилось тишина. Если судить по тому, что удалось узнать, Мьюриэл все еще жива: вряд ли кто из горилл осмелился убить ее, а тем более — надругаться над божеством. По-видимому, эти чудовища выкрали девушку именно потому, что увидели в ней воплощение смутных видений прошлого.

Тягостное молчание прервал громовой голос Голубого Орла.

— Пусть не говорят! — прорычал он, яростно плюнув в сторону пленников. — Гура-Занка сумеют сами отыскать, где скрываются подлые орды!

Предложение Курама пытать пленных отвергли все, даже Уамба: он заявил, что боль не развяжет языки лесных людей.

— Тогда их нужно убить! — с горячностью воскликнул Курам. — Они продолжают вредить нам. С заткнутыми ртами, связанные по рукам и ногам, они все равно общаются со своими. Именно благодаря пленникам коренастые похитили дочь господина, да и теперь не отстают от нас! Выход один — убить!

— И съесть! — поддержал его Уамба.

Айронкастль укоризненно посмотрел на них: эта парочка прекрасно спелась, подумалось ему. Но вслух он сказал:

— У нас не принято убивать безоружных, Уамба, а тем более есть их. Но, кажется, ты можешь найти лесных людей?

— Найти и истребить! — пророкотал непримиримый вождь Гура-Занка.

— Что же сделает Уамба, чтобы отыскать коренастых? — спросил Гертон.

— Шаманы спросят совета у неба, земли и ветра. Воины Гура-Занка обшарят лес, берега озер и тайные пещеры лесных людей, — ответил Голубой Орел. — Никто не скроется от зорких глаз Сыновей Звезд.

— Если великий вождь обнаружит их, он получит в подарок вот этот карабин — оружие, изрыгающее смерть, — серьезно пообещал Айронкастль.

Янтарные глаза огромного негра засверкали, словно звезда Альдебаран, и он стремительно покинул палатку.

Вскоре послышался заунывный вой — это Хегума, Звонкий Рог, сзывал воинов. Выйдя из палатки, Айронкастль увидел, как на Большой Просеке собралась толпа Гура-Занка, а затем растеклась тонкими ручейками, растворившись среди трав и деревьев саванны. Сыновья Звезд ушли на разведку.

Первые сведения появились еще до наступления ночи. Гура-Занка узнали, что лесные люди бродят неподалеку, но, в основном, таятся в подземельях. Еще в древние времена предки горилл обнаружили подземные галереи и соединили их в общую цепь, протянувшуюся вдоль озер. Это случилось в ту пору, когда Сыновья Звезд еще не обосновались в Трехлесье. Но с приходом Гура-Занка началась многовековая борьба за господство над этой территорией, которая в результате завершилась изгнанием горилл. Именно поэтому возвращение лесных людей так возмутило Уамбу.

Теперь он загорелся мыслью о новой победе, и это сближало дикарей с намерениями белых путешественников. Курам отправился разведать, что творится у соседей, и, вернувшись, доложил Айронкастлю, что кланы готовятся к битве. Когда на небе засияли звезды, в круг костров вступил Уамба. Он подошел к Гертону и торжественно возвестил:

— Когда в саванне умолкнут шакалы, Гура-Занка пойдут в бой. Они победят! Не захочет ли белый вождь разделить с ними сладость победы?

Но пока Айронкастль придумывал фразу поцветистее, на Большой Просеке раздались крики десятков глоток. Шум постепенно приближался, и вот возле костров появился отряд Гура-Занка, окруживший две приземистые фигуры. Гертон сразу опознал в них горилл.

На лице Голубого Орла появилась свирепая улыбка.

— Отведать перед битвой сердце врага — прекрасная примета! — прорычал он.

Гертон содрогнулся.

— Но они пленники! — воскликнул он.

— Пленники должны быть съедены! Такова воля земли, воды и предков.

Айронкастль перевел слова черного вождя Сиду. Тот только пожал плечами.

— Нельзя вмешиваться в обычаи дикарей, — негромко сказал он и взглянул на Филиппа и сэра Джорджа. Те чуть заметно кивнули.

Уамба тем временем отдал приказ, и гориллы упали, сраженные дубинами Гура-Занка. Вождь удовлетворенно взглянул на упавшие тела, а затем повернулся к Гертону:

— После вымачивания в озере они стали бы вкуснее, но тебе это не понравилось бы. Съедим и так.

— Подумать только! Этот дикарь проявляет трогательное внимание, — с удивлением заметил Сид, услышав перевод.

Ослепительно белые зубы сверкнули на черном лице вождя, словно его повеселило удивление Сида. Затем Уамба задал тот самый вопрос, ради ответа на который он и пришел в лагерь:

— Поддержит ли воинов Гура-Занка громовое оружие людей-призраков? Что скажет вождь?

Айронкастль отвел друзей несколько в сторону, чтобы посовещаться.

— Слишком рискованно давать в руки дикарей наши карабины, — решительно заявил сэр Джордж. — Это слишком рискованно!

— Что вы имеете в виду? — спросил Сид.

— Получив его, они могут избавиться и от нас, — пояснил слова Фаргейма Гертон. — Но, думается, до этого не дойдет.

— Господин прав, — подтвердил мнение Айронкастля Курам. — Они будут верны своему слову. А если мы поможем им победить коренастых, союз только укрепится.

— Тогда вот что, — немного подумав, сказал Гертон. — Часть наших людей останется охранять лагерь, а остальные пойдут с Гура-Занка. Все согласны?

В ответ раздался одобрительный гул голосов.

— Тогда нужно набрать добровольцев.

Сражаться с ненавистными гориллами захотели все. После недолгого совещания остановились на кандидатурах Филиппа, Дика и Патрика, а Сид выбрал себя сам.

— Уамба явился именно для того, чтобы уговорить меня пойти с ними. Я же для них — как талисман, — смеясь, пояснил он.

Для усиления отряда Айронкастль дополнил его еще десятью неграми — с учетом напросившегося в экспедицию Курама. Когда о результатах совещания сообщили Уамбе, тот едва не подпрыгнул от радости. Обернувшись к почтительно дожидавшимся своего вождя воинам, он оглушительно завопил:

— Огневолосый призрак идет с нами!

Бурные возгласы всеобщего восторга поддержал Хегума, Звонкий Рог, выдув из своего чудовищного инструмента нечто, напомнившее Филиппу лихой канкан.



ГЛАВА 4
Сражение на озере

В задачу группы Филиппа, в которую вошли Дик Нетингейл и шестеро негров, входило обследование северо-западного берега озера и островов. Им помогала сотня воинов Гура-Занка, прекрасно разбиравшихся в особенностях ландшафта. Но Филипп больше полагался на таланты прирожденного следопыта Гумры, острый слух и зоркий глаз которого не раз оказывали неоценимую пользу экспедиции. Никто не мог лучше него распознавать шумы и определять их природу, стоило ему лишь приложить чуткое ухо к земле. По неясным шорохам и слабым колебаниям почвы он узнавал крадущиеся шаги пантеры и шакала, галоп кем-то вспугнутых жирафов, пробежку страусов или дробный перестук кабаньего стада. Даже шелест змеиных тел где-то в глубинах трав не оставался без внимания негра. Гумра всегда успевал предупредить путешественников о приближении незваных гостей задолго до их появления.

Воинами Гура-Занка командовал один из сыновей Голубого Орла, Варсма, прозванный Ловким Питоном за способность подолгу находиться в воде и умение беззвучно подползать к любому зверю.

Выйдя еще до восхода луны, отряд двигался вдоль озера, тщательно следуя изгибам его береговой линии. Словно бесплотные тени скользили чернокожие воины в слабом мерцании звезд, почти сливаясь с чернотой ночи. Время от времени Гумра ложился, вслушиваясь в звуки земли, да к Варсме беззвучно приближался кто-нибудь из воинов. Однако прошел уже час, но никто так и не обнаружил следов лесных людей. По-видимому, пленные как-то исхитрились сообщить своим о планах бледнолицых, и гориллы теперь затаились в тайных убежищах.

Филипп тоже внимательно ловил шорохи африканской ночи, различая даже легкую вибрацию листьев. Но, в отличие от Гумры, он не мог точно назвать источника звуков — тонкий слух европейца явно уступал изощренному слуху коренного африканца.

Возле Филиппа послышалось негромкое бормотание: это, не выдержав бесцельного лазанья по кустам, разворчался Дик Нетингейл.

— Что за дурацкая затея драться впотьмах! Здесь не то что гориллу — баобаба и то не увидишь, пока не набьешь шишку на лбу!

Филипп остановил его:

— Лучше помолчать!

— Да кто меня услышит? — возмутился шепотом Дик. — Разве через этот частокол проходят звуки? — И он указал на плотное кольцо негров, сомкнувшееся вокруг участников экспедиции Айронкастля.

Эскорт ненавязчиво двигался в отдалении, ни на минуту, однако, не выпуская их из оцепления, и Филипп невольно содрогнулся, вспомнив, как когда-то шагал по лесу в незримом окружении горилл. Правда, охрана, организованная Варсмой, была оправданной: Гура-Занка берегли своих союзников, как арсенал драгоценного оружия, способного привести к быстрой победе.

— И все-таки лучше помолчать, — заметил Филипп. — Это мы ничего не видим ночью, а дикарям, как известно, тьма не помеха. И, будь уверен, уж если они куда-то идут, то имеют на это свой резон!

Дик смирился с неизбежностью и замолчал, а воины Гура-Занка продолжали систематически прочесывать прибрежную полосу. По жестам и движению тел Гумра понял, что именно надеются отыскать дикари, и сам стал прислушиваться не столько к наземным звукам, сколько к отзвукам в глубинах земли.

А жизнь шла своим чередом. Из саванны доносился вой шакалов, грозное рычание хищников или жалобные завывания загнанной твари. В прибрежных тростниках и на листьях кувшинок надрывались лягушки, временами слышался громкий всплеск воды, вряд ли вызванный прыжками рыб. Окружавший мир страшил, и перед его тайнами хозяин земли, человек, ощущал себя малой пушинкой, которую в любой момент может унести прочь дыхание неизвестности.

Однако сердце Филиппа болезненно колотилось о ребра не от страха: его мысли занимала лишь Мьюриэл, только ее видел он в темном зеркале воды, в туманностях звезд. Этот поход через ночь обострил его чувства — все его существо сжигала любовь, нестерпимая боль потери и… надежда обретения.

Печальные и сладостные мечты прервали слова Дика:

— А вот, наконец, и луна! — Он ткнул в сторону озера.

Филипп увидел, как красным цветком из воды поднимается ущербное ночное светило. На воде заиграли отблески света, постепенно слившиеся — под заунывный хор лягушек — в сияющую реку.

Внезапно авангард Гура-Занка остановился, и над озером пронесся неистовый военный клич. В свете луны замелькали камни, запущенные сильными руками негров в заросли кустов. В ответ оттуда ударил не менее плотный каменный град, и, разбиваясь друг о друга, «снаряды» превращались в сверкающие осколки, острые иглы которых осыпались на землю.

— Ага! Так вот они где! — громко завопил уставший от неопределенности Дик, готовый немедленно ринуться в свалку.

Однако «обмен любезностями» вскоре прекратился. Как ни страшны казались зазубренные обломки скал, они никому не причинили вреда — слишком большое расстояние отделяло враждующие стороны. Воины Гура-Занка показали гориллам, что раскрыли их замыслы, и теперь затаились, выжидая ответных действий противника.

Теперь все решала выдержка. Те, у кого раньше сдадут нервы, первыми попадут под отравленные стрелы, и Гура-Занка пытались выманить горилл из их укрытия, поддерживая напряжение оглушительными воинственными криками. Но коренастые отзывались лишь злобным рычанием множества глоток и не торопились нападать на отряд Варсмы.

И те, и другие понимали, что пустыми криками дело не закончится — слишком далеко в глубь веков уходила взаимная ненависть их племен. Более эмоциональные воины Гура-Занка давно бы ввязались в драку, но их сдерживал численный перевес горилл, их более удобная позиция под прибрежными скалами и отличные пути к отступлению — разведчики донесли Варсме о спрятанных в тростнике лодках. Поэтому они выжидали, взвинчивая себя и противника лишь жутким воем.

— Эдак они могут орать хоть месяц! — ворчал Дик Нетингейл. — А у самих, небось, поджилки трясутся!

— Вряд ли, — возразил Филипп, — Это весьма воинственное племя. Скорее всего, Варсма что-то затевает.

Филиппу и самому не терпелось добраться до ненавистных горилл. Он еще раз проверил позицию своего маленького отряда. Стрелки расположились за небольшим холмиком, откуда хорошо просматривались кусты, где укрылись лесные люди. Оперев на земляной вал, словно на бруствер окопа, дула своих карабинов, они изготовились к прицельному огню, нетерпеливо ожидая команды виконта.

— Долго еще эти дикари собираются валяться на травке? — возмутился Дик.

Словно услышав его, небольшая группа Гура-Занка двинулась к берегу. Они потрясали дубинами и орали что-то, явно обидное для коренастых, сопровождая крики оскорбительными жестами. В ответ на их демарш из кустов вновь полетели камни. Сыновья Звезды тут же остановились, чтобы не попасть под опасные снаряды, а затем, повинуясь чуть слышной команде Варсмы, отступили. Филипп понял, что Ловкий Питон старался выманить горилл из укрытия, демонстрируя малочисленность отряда преследователей.

— Внимание! — скомандовал Филипп. — Приготовиться к отражению атаки!

— Да не вылезут они! — заметил Дик, но все же чуть изменил придел. — Сидят в своих норах, как кролики, да исподтишка воруют женщин, гады!

Немного потоптавшись в отдалении, словно бы совещаясь, Гура-Занка вновь двинулись к скале, где засели гориллы, но на этот раз по несколько удаленной от них узкой тропе. Отряд растянулся в цепочку и представлял теперь прекрасный объект для нападения, тем более что численность горилл явно превышала жалкую кучку нахалов, продолжавших выкрикивать оскорбления. Гориллы время от времени швыряли в направлении обидчиков камни и злобно рычали, но по-прежнему не вступали в бой.

Пока авангард Гура-Занка демонстрировал намерение окружить коренастых, Филипп понял причину пассивности горилл: вдали на озерной глади показалась флотилия челноков. Быстро приблизившись к берегу, лодки исчезли за скалистым выступом.

— Прибыло подкрепление! — усмехнулся Дик. — Вот теперь дело пойдет!

Положение смельчаков Гура-Занка стало крайне опасным, но Варсма не успел подать им сигнал к отступлению: из кустов со страшным ревом выскочили лесные люди — никак не меньше сотни приземистых мускулистых тел. Они мгновенно разделились на два отряда, причем один устремился на цепочку темнокожих воинов, а второй стремительно начал обтекать их сбоку, чтобы никто не смог убежать.

— Огонь по флангу! — скомандовал Филипп.

Залп, произведенный из страшного оружия, ошеломил наступавших: благодаря предосторожности Варсмы — этому пресловутому «кольцу» — разведчики горилл не обнаружили среди Гура-Занка присутствия бледнолицых. И теперь, мгновенно потеряв несколько соплеменников, они остолбенели от ужаса, снова — как некогда на обгорелой пустоши — оказавшись под молниями пришельцев.

Этих мгновений растерянности хватило для того, чтобы авангард Сыновей Звезд кинулся на вековечных противников, пустив в ход дубины. Тем временем подоспела основная масса Гура-Занка, и свирепые дикари с воплями ринулась на горилл. Выстрелы продолжали косить чудовищ. Панический ужас охватил их, превратив в легкую добычу для воинов

Варсмы. Уцелевшие хищники поспешно скрывались в кустах, а отставших преследовали и добивали дубинами.

Когда в пылу погони Сыновья Звезд выскочили на берег, они увидели, как заполненные гориллами челноки поспешно покидали негостеприимный берег. Похоже, Гура-Занка уничтожили лишь часть подкрепления, и большинство горилл, чьи трупы валялись теперь в прибрежных кустах, входили прежде в следовавший за экспедицией Айронкастля отряд. Но досталось и их подмоге: под берегом качалась на воде дюжина оставленных при поспешном бегстве лодок. Варсма решил не допустить нечисти угнездиться на островах, куда сейчас держали путь гориллы, и приказал воинам забираться в утлые суденышки.

В один из челноков сели Филипп, Дик Нетингейл, Гумра и его товарищи. На берегу остался небольшой отряд Гура-Занка, в задачу которого входило сторожить раненых и пленных горилл.



ГЛАВА 5
Подземные лабиринты

Филипп успел увидеть, как лодки горилл вошли в тень, отбрасываемую на воду северным островом. Когда Гура-Занка добрались до него и отыскали удобную бухту, в ней оказалась только пара челноков: по-видимому, остальные лодки уже покинули ее или вовсе не останавливались тут. Филипп и Варсма, посовещавшись с помощью жестов и способного ученика Курама, Гумры, решили все же осмотреть окрестности и в том случае, если поисковая группа не обнаружит ничего подозрительного, вернуться назад.

Прежде чем двинуться в глубь острова, Филипп решил взглянуть на него с вершины скалы из красного гранита, которая возвышалась неподалеку от бухты. Ловко взобравшись на нее, француз увидел на другом конце почти лишенного растительности острова конус явно вулканического происхождения. На всем пространстве от красной скалы до вулкана громоздились каменные отвалы с редкими чахлыми кустиками, за которыми мог бы укрыться разве что кролик — унылый мертвый ландшафт, словно попавший сюда совсем из другого мира.

Спустившись вниз, Филипп подошел к Варсме, чтобы сказать, что искать здесь что-либо не имеет смысла, но тот о чем-то оживленно разговаривал с пожилым негром, который при молодом сыне Голубого Орла исполнял, по-видимому, роль советника. Затем Варсма повернулся к союзникам и показал на скалу, только что оставленную французом.

— Они скрылись там! — уверенно проговорил он.

— Но здесь негде спрятаться! — возразил Филипп.

— Они под землей, — пояснил Варсма, и пожилой негр несколько раз кивнул.

Под землей! Филиппа словно ударило током. Один из пленных тоже говорил о подземельях, когда Уамба пытался узнать у него о Мьюриэл! А вдруг?..

— Откуда он может знать об этом? — взволнованно спросил Филипп.

Трудности с переводом раздражали нетерпеливого француза, но когда старый воин понял, чего добивается человек-призрак, он с достоинством ответил:

— Гура-Занка знают приметы.

Варсма сделал знак, и все гурьбой устремились к скале. Затем Сыновья Звезд рассыпались широким фронтом, зорко всматриваясь в грунт. Команда Филиппа следовала за ними, взяв карабины наизготовку. Постепенно все собрались возле каменной глыбы и принялись осматривать ее. Неожиданно один из воинов издал победный крик и указал на выступ в красном граните, отдаленно напоминавший полумесяц. От него вверх и вниз змеилась едва приметная трещина. Негр уперся ногами в землю и могучим плечом навалился на выступ — трещина стала расширяться. Несколько Гура-Занка уцепились пальцами за ее края — и глазам людей открылся черный провал, ведущий в глубины земли.

— Они там! — торжественно сказал старый воин, указывая рукой на дыру.

Де Мара и Нетингейл переглянулись.

— Что станут делать Гура-Занка? — спросил Филипп у Варсмы.

Из объяснений Ловкого Питона Филипп понял, что тот намерен спуститься вниз, взяв с собой людей-призраков.

— Он хочет, чтоб мы шли впереди, господин, — пояснил Гумра. — Гура-Занка считают нас неуязвимыми.

— Пожалуй, он прав! — усмехнулся Дик, одернув свою накидку и погладив ремень карабина.

— Просто им спокойнее под защитой наших стволов. — Губы Филиппа искривила насмешливая улыбка. — Но сейчас мы и сами заинтересованы как можно скорее добраться до потайных убежищ горилл, и поэтому чересчур осторожные туземцы станут только помехой для нас. Пусть идут позади, прикрывая тыл.

Филипп немного лукавил: ему мерещился печальный взгляд Мьюриэл, и перед ним победа над гориллами отступала на второй план.

Он оглядел свой отряд.

Дика не тревожили потаенные мысли — отважный и бесстрашный, он безоглядно рвался в бой с нечистью. Те же чувства испытывали и товарищи Гумры. Они не сомневались, что и на этот раз, как уже бывало неоднократно, все завершится успешно. Возможно, они тоже подумали о золотоволосой дочери господина, которого искренне уважали. Как бы то ни было, вся команда Филиппа решила принять участие в подземной экспедиции.

Варсма разделил воинов Гура-Занка на три отряда. Один должен был