Уго Борис - Полиция

Полиция [Police ru] 681K, 91 с. (пер. Бендет)   (скачать) - Уго Борис

Уго Борис
Полиция

Hugo Boris

Police


© Éditions Grasset & Fasquelle, 2016

© JF Paga

© Бендет М., перевод, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Габриэлю


1

На форме пятно чужой крови. Утром ее вызвали разнимать драку, тогда она, наверное, и испачкалась. В раздевалке больше никого нет, она стоит босиком на кафельном полу возле раковины, ищет в шкафчике новую пару брюк. Вытаскивает первые попавшиеся, натягивает почти до самой груди. Брюки, как всегда, сползут на самые бедра под весом форменного ремня, пистолета, запасной обоймы, наручников и дубинки. Карманы окажутся в районе коленей, и все будут думать, что она специально надела штаны не по размеру. Она отпускает пояс, и брюки падают на пол. Принимается искать в стопке другую пару. У вторых шаговый шов короче, но штанины слишком длинные, собираются в складки на коленях. Она достает третью пару: эти малы ей в талии, в них она с трудом может вдохнуть, когда сидит. Она примеряет мужские брюки из зимнего комплекта, хотя сейчас лето, а она – женщина, и вдруг испытывает чувство сродни страху: в висках стучит кровь, она вздрагивает, словно чувствуя, что ей угрожает опасность, – но нет, она так и стоит одна у ряда одинаковых металлических шкафчиков. Она может перемерить все форменные брюки национальной полиции, всех размеров и фасонов, пошитые из любых материалов во Франции или даже в Италии, может потратить на это все восемьсот баллов годового капитала[1] и все равно не найдет ни одних действительно подходящих.

На полу лежит ее бронежилет. Кажется, что она на время вырвала у себя грудную клетку и бросила ее на пол. Она целый день носит этот жилет, сгибаясь под его тяжестью. Подняв голову, она смотрит в зеркало над раковиной: лицо не изменилось. Ничто в нем не выдает ее мыслей – мыслей женщины, которая завтра сделает аборт. Она не перестает удивляться неизменности своих черт. Не может понять, как сочетается все то, что ей пришлось пережить за последние недели, с отражением в зеркале, с этими так хорошо знакомыми ей ртом, носом, глазами. Подбородок не обвис, щеки не распухли – она видит все то же узкое лицо, серые, слегка косящие глаза. От усталости косоглазие стало заметнее: из-за него ее нельзя назвать хорошенькой, а вот интересной вполне можно, собственно, в нем и заключается ее необычность, очарование.

Сослуживица приоткрывает дверь, просовывает голову в раздевалку:

– Виржини, остальные тоже согласны.

Сегодня вечером ее наряд едет на задание за пределами округа. Работа закончится позже, чем обычная смена. Она первая сказала «да», даже не зная толком, чем придется заниматься. Ее смена началась днем. Если ей разрешат, завтра она возьмет две смены отгула подряд.

– Вас ждут в Центре административного задержания в Венсене, на проспекте Жуанвиль. Поможете обеспечить конвоирование.

– Там же вроде пожар?

Девушка пожимает плечами, как бы говоря: «Да откуда мне знать?»

Дверь закрывается. Виржини снова принимается рассматривать свое отражение в зеркале. Поступив на службу в полицию, она всякое повидала. Отец наказал сына, закрыв его в холодильнике, и забыл о нем; заключенный из подвала Дворца правосудия плюнул ей в глаза, надеясь заразить гепатитом; богатенькие версальские девчонки из хороших семей занимались проституцией; восьмидесятилетняя старушка позволила разбить себе лицо, чтобы заработать двадцать евро; повешенные опорожнялись, едва она касалась их тел; отчаявшиеся безработные тратили последние деньги на лотерейные билеты; оголодавший кот сожрал щеки своему умершему хозяину; улицы Парижа мчались ей навстречу со скоростью 110 километров в час; кровь коллеги, выстрелившего себе в глаз, забрызгала экран компьютера в комиссариате; ребенок выжил после падения с четвертого этажа. Из этих неблагодарных дел состоят ее трудовые будни, она утратила покой, увидев жизнь неблагополучных кварталов, перестала чему-либо удивляться, узнала о жизни худшее, она получает едва ли достойную зарплату и постоянно спрашивает себя, как ей удалось не испачкаться и отчего в глубине ее глаз еще не поселился слабый отблеск всей этой нищеты, всех этих страданий.

Она отправляет Тома́ сообщение: предупреждает, что вернется поздно, напоминает, что Максансу нужно дать витамин D и намазать попу цинковой мазью.

Она обещала себе, что ее жизнь почти не изменится, что у нее будет оставаться время для себя, что она не станет брать на себя слишком много. Да, ее мать, тетки, подруги так и не сумели остановиться. Да, они пустили все на самотек. Но ведь и ей тоже не удалось этого избежать, ее жизнь перевернулась вверх дном. Теперь ею, как и всеми вокруг, правит вселенская ложь: усталость, слезы в любое время дня и ночи, отсутствие желания, потрескавшиеся губы. Тома́ к ней не прикасается. Порой они еще целуются, но лишь коротко, походя. Они еще способны погладить друг друга по щеке, по волосам, по голове, но заниматься любовью – уже нет. Они отвыкли друг от друга, словно забыли, как себя вести. Она пыталась целовать его более страстно, делала недвусмысленные намеки, касалась рук, груди. Он ни разу не ответил, и от этого ей становилось так стыдно, будто она просила милостыню, стояла на улице с протянутой рукой.

Она быстро собирает волосы в пучок, закрепляет его шпильками, отвлекается на привычные, заученные движения: надевает ботинки, протягивает ремень через шлевки на поясе брюк. Касается пистолета, в который в начале смены вставила новую обойму. Надевает через голову бронежилет, застегивает липучки по бокам. Подняв руку, черным маркером пишет на боку жилета свою группу крови. Натягивает куртку с большими буквами ПОЛИЦИЯ. Форма заставляет ее инстинктивно распрямиться, придает ей уверенность в себе, которой не было и в помине еще минуту назад, когда она задыхалась от разрывающих ее чувств. Она отводит назад плечи, выставляет грудь вперед. В отражении в зеркале ее волосы, намертво закрепленные шпильками, разделены посередине белой линией. Волосы забраны назад так туго, что все черты ее лица растянулись. На секунду она задумывается о том, хватит ли ей смелости встретиться с Аристидом. Берется за ручку двери, так и не найдя ответа на этот вопрос, делает глубокий вдох. Она только что слышала в коридоре его голос. Сегодня встречаться с ним нельзя, ей будет слишком тяжело. Одна мысль о том, чтобы обменяться с ним парой фраз при коллегах, кажется ей совершенно невыносимой. Надо просто найти Эрве и попросить у него ключи. Она сядет в машину и подождет, пока не придет пора ехать в Центр административного задержания.

Она идет по коридорам, стараясь контролировать слепые зоны, бросает взгляд назад, чтобы избежать туннельного зрения. Перед каждой открытой дверью она замедляет шаг, останавливается поодаль, чтобы увидеть происходящее внутри прежде, чем сидящие в комнате заметят ее. Ее собственный комиссариат стал для нее вражеской территорией. Вжимаясь в стену, она спускается по лестнице на первый этаж. В комнате отдыха полицейские, заступившие на ночную смену, склонились над своими коробками с разогретым в микроволновке ужином – куриным филе или рыбным рагу. Она сразу же замечает расширяющуюся к плечам спину Аристида, крепкие позвонки у него на шее, деформированные в драках уши, форму, не способную скрыть его мускулы, небольшой зад настоящего мачо. Он стоит посреди комнаты, разговаривает с Эрве. Вот истинный борец с преступностью: скрестил руки на груди, обхватил ладонями бицепсы, широко, устойчиво расставил ноги. Надо действовать быстро, не дать ему ни единого шанса. Она протягивает руку к Эрве, забирает у него ключи.

– Я подожду в машине.

Она не дает Аристиду возможности встретиться с ней взглядом, обратиться к ней, старательно замедляет шаг, чтобы ее уход не выглядел как бегство, толкает двери, проходит через приемную вдоль рядов пластмассовых стульев, замечает даму-адвоката, ожидающую, пока ее пустят к клиенту, идет мимо стоящего за перегородкой охранника – какая-то женщина положила на стойку пластиковый пакет для своего задержанного мужа:

– Он ничего не ел со вчерашнего дня…

– Пусть ест то, что ему дают, мадам.

– Но я звонила днем, мне сказали, что я могу прийти…

Виржини распахивает дверь комиссариата, вырывается к закатному солнцу, полной грудью вдыхает уличный воздух.

Она переходит проспект Домениль, приближается к покрытым трафаретными надписями полицейским машинам у арок виадука. Почти бежит. Ей кажется, что она будет в безопасности, только когда сядет в машину. Она щурит глаза под слепящими лучами солнца.

Она открывает машину, садится на заднее сиденье, за водителем, захлопывает дверцу, выдыхает, словно наконец вернулась домой после долгого путешествия. Она весь день проработала со своим командиром Эриком и с коллегой-водителем Эрве. Сейчас они придут и увезут ее подальше от этого опасного места.

Здание комиссариата украшают реплики «Умирающего раба» Микеланджело: кажется, что от жары рабы падают в обморок. Гигантские статуи высотой в два этажа держат крышу. Мускулистые фигуры выглядят не крепче, чем Аристид. Торсы рабов залиты солнечным светом. Как красиво, – думает она и удивляется, что еще способна на такие мысли. Она прикрывает глаза, желая немного отдохнуть. Она взяла с собой рецепт на выписанные врачом антибиотики, хотела зайти после смены в дежурную аптеку. Надо попросить Эрве, пусть остановится по пути.

Она слышит, как распахивается передняя дверца машины, открывает глаза.

– Сиденье нагрелось, а я этого не люблю, – шутливым тоном сообщает Аристид.

Он поменялся с Эрве: тот потом отработает за него.

– Ну что, как делишки? – весело спрашивает он, и в его голосе ей слышится шальная надежда.

2

Он вжимается спиной в тугую обивку кресла, проверяя его на прочность. Усаживается поудобнее, словно на диване у себя дома. Он заполняет собой всю машину, до самых дальних углов багажника, до самого дна бардачка.

– Будешь притворяться, что не видишь меня?

У него ломающийся голос подростка. За последние две недели он сильно постарел.

– Сама посуди. Мне сейчас нелегко.

– Прекрати.

– Прекрати… – передразнивает он. – Слушай, детка, ты и правда думаешь, что мне нужен ребенок от телки вроде тебя?

Это говорит ей он, юноша тридцати четырех лет, который не вылезает из кожаных курток, косит под плохого парня, укладывает волосы гелем, не уходит со смены, не поставив заново свой ирокез, и вечно наряжается так, будто собрался развлечься с дружками – игровые автоматы, держитесь, сейчас я до вас доберусь. Это говорит он, Аристид, первый весельчак в комиссариате, который заставляет всех вокруг хохотать до упаду, громогласно желает доброго вечера в полдень, без предупреждения влезает в разговоры и щедро сдабривает их избитыми фразочками в духе «вот это бомба», «не к столу будет сказано», «не стоит благодарности»; Аристид, который сообщает всем вокруг, что у него привстал или уже почти встал, и с удовольствием рассказывает об утренней какашке-«призраке» или о том, как с утра просрался так, что у него чуть глаза не повылезли; Аристид, который хвалится, что он не мочится, а заставляет рыдать своего гиганта, идеально изображает в лицах технику двойного минета и утверждает, что летом 1999 года завоевал в клубе «Пенелопа» титул лучшего слизывателя взбитых сливок с голых девичьих грудей; Аристид, чьи слова надо всегда делить минимум на пять, утверждающий, что способен невооруженным взглядом по лицу женщины определить, что волосы у нее на лобке сбриты до маленького прямоугольничка размером с билет на метро; Аристид с его базарными шуточками, способный схватить коллегу за промежность с криком: «Осалил, осалил, обратно не считается!»; Аристид и его бодрящая посредственность, Аристид, неспособный просто лечь спать; Аристид, ночи напролет уничтожающий зомби; Аристид – соблазнитель и пошляк, громкоголосый и бесхитростный, омерзительный и прекрасный, любящий усталость и измождение, движение ради движения, шум ради шума; Аристид, у которого всегда отличное настроение. И это тот же Аристид, которого все хотят заполучить в свой наряд, лучший из коллег, прекращающий фиглярствовать, едва открыв дверцу патрульной машины, настолько же осторожный во время выездов, насколько дурашливый за рулем; Аристид – обладатель третьего дана по дзюдо, чье присутствие само по себе уже сеет спокойствие, немедленно вникающий в суть любой проблемы и разрешающий любые конфликты, свободно чувствующий себя и на дежурных выездах, и на сложных операциях, не теряющий самообладания в ответ на грубость, всегда способный найти подходящие слова и разрядить обстановку, с удовольствием говорящий мертвецки пьяному прохожему, что тот устало выглядит, а отъявленным рецидивистам – что они пошли по кривой дорожке: надо видеть, как он останавливается на красный свет рядом с набитой гопниками тюнингованной тачкой, опускает стекло и, выставив наружу локоть, насмешливо бросает: «Ну что, хулиганье, все хулиганите?»; Аристид, который умеет одной фразой закончить разговор, грозивший затянуться до заката, на сто процентов уверен в своих силах, резко меняется в лице и ставит на место любого усомнившегося в том, кто здесь царь зверей, вцепляется мертвой хваткой или одобрительно похлопывает по плечу в зависимости от ситуации, беспощадным пинком в голень вынуждает задержанного пошире расставить ноги, взглядом уничтожает особо опасных преступников и дергает их за руку так сильно, чтобы наверняка вывихнуть плечо, приправляет обыденный ход личного досмотра провокационными фразами в духе: «Кто тут полицейский, ты или я?», «Ты когда-нибудь заткнешься?», «Если я сказал: “Иди”, значит, иди!», «Эй, мелкий гаденыш, что-то тебя не слышно», а потом вдруг спохватывается, что к арестантам положено обращаться на вы, и продолжает как ни в чем не бывало: «Кто тут полицейский, вы или я?», «Эй, мелкий гаденыш, что-то вас не слышно». Когда он в деле, все вокруг играет яркими красками. В свои тридцать четыре он по-прежнему может сделать колесо и коснуться руками пола, не сгибая коленей. Он туговато соображает, зато свободен как ветер, у него светло-зеленые глаза, белоснежные зубы, кошачий прищур и улыбка, освещающая комнату, улицу, да что там, весь квартал. Он с одинаковой легкостью мог бы стать воротилой преступного мира и героем гомоэротической фрески Микеланджело. Но вместо этого он в три приема заглатывает пачку шоколадного печенья и с набитым ртом спрашивает, видели ли вы когда-нибудь кота, которого переехал поезд.

– Завтра идешь?

– Да.

Она не сводит глаз с его шеи в обрамлении штырей, регулирующих высоту подголовника. За весь день она ни разу не видела его лицо. Она пересаживается чуть правее, чтобы рассмотреть его профиль, костистый нос, выпуклый лоб на фоне уходящего в даль проспекта. Стоящие на равном расстоянии друг от друга светофоры размечают путь к отступлению. Переход от зеленого к желтому, а затем к красному дает обманчивое впечатление взлетной полосы. Они нервно ждут разрешения тронуться в путь, сорваться с места, убраться подальше от этой стоянки. Яркое сияние уличных огней на фоне темнеющего неба превращает день в ночь.

3

Эрик неспешно переходит улицу. Виржини никогда еще не была так рада видеть своего командира. Она никогда еще не испытывала такого облегчения, как сейчас, при виде этого лишенного воображения и хитрости мужчины с печальными собачьими глазами, шагающего через проспект, не сгибая коленей, ставящего ноги так, будто бы он невозможно устал, практичного парня, никогда не снимающего разгрузочный жилет, едва начавшего седеть отца троих детей, бегуна на средние дистанции: он представляется ей воплощением всего нормального, присланным защитить ее от Аристида. Эрик обходит машину, открывает переднюю дверцу, садится на пассажирское сиденье, и в тот же миг двигатель и радио оживают: их шум словно пробуждает патрульную машину от сна.

– Пожар возобновился, – сообщает Эрик, пока Аристид выруливает с парковки. – Им пришлось перевести задержанных из одного здания в другое. Хреновые дела. Некоторые сопротивляются.

– Так они же сами все и подожгли, нет? – спрашивает Аристид.

Эрик кивает.

– Они не могут их обуздать, уже вызвали конвоиров из СТКЗ[2]. А одного задержанного надо через три часа посадить в самолет. Нам приказано доставить его в аэропорт.

– Что?! Почему мы должны этим заниматься? – восклицает Виржини. – Это не наша работа!

– Не наша работа? Да ты же первая согласилась! Нормальное задание. Говорю тебе, конвоиры из СТКЗ сейчас заняты. Они обеспечивают безопасность в Центре.

– Я не знала.

– Ты согласилась, не зная, о чем речь?

– Мне никто ничего не объяснил.

Аристид жмет на газ, за окном все быстрее мелькают арки виадука Искусств.

– Где тут дежурная аптека, не знаете? – спрашивает Виржини.

– А она-то тебе зачем? – раздраженно вскидывается Эрик.

– Мне надо в аптеку. Остановимся по пути, это пара минут.

– Сейчас? А до завтра ты подождать не можешь?

– Не могу. Я собиралась зайти после смены.

– Я не знаю, где тут дежурная аптека.

– На площади Нации есть аптека, она точно работает допоздна.

– Площадь Нации нам не по пути, – обрывает их Аристид.

– И что с того?

– Ты сказала «остановимся по пути».

– Сделаем крюк, – командует Эрик. – Только быстро.

4

Сложно сказать, когда все началось. Среди сотрудников комиссариата XII округа Аристид был куда заметнее, чем Виржини. Он дни напролет простаивал у стены в общей раздевалке, где царил запах грязных носков. Аристид часто сталкивался с ней, но не замечал – слишком старался привлечь к себе внимание всего мира.

А потом, однажды, он вдруг ее увидел.

Сдержанная, не стремящаяся походить на мужчину: редкая находка для полиции. Он несколько раз попадал с ней в один наряд и знал, что иногда она может нагрубить – правда, она позволяла себе это только по особым случаям. Она могла и ударить – но не хвалилась этим, в отличие от других девчонок, притворявшихся, что они все равно что парни, и надеявшихся, что так к ним будут лучше относиться.

Мимолетные взгляды украдкой, улыбки, пара дежурных фраз. А она ничего, как же он раньше не замечал? Почему он не обращал на нее внимания? Он принялся слегка ее поддразнивать, желая, чтобы и она, в свою очередь, тоже его заметила – если еще не успела, конечно. Он действовал по старому, еще в школе выученному закону, гласившему, что девчонку надо достать, и тогда она точно обратит на тебя внимание. Встречал ее чарующей, исполненной то ли скромности, то ли иронии улыбкой. Виржини же изображала равнодушие, хотя понимала, что он нравится женщинам и сам об этом знает. Она игнорировала его так долго, что в какой-то момент он утратил веру в себя. Она не была наивной и не предполагала, что может заполучить такого мужчину – ведь дома Тома́ ее едва замечал. Она только что вышла из декрета. Ей казалось невероятным, безумным, неслыханным, что с ней заигрывает этот красавчик. Аристид же тщательно подбирал слова, придерживал дверь, больше не позволял себе долгих, громогласных отрыжек, какие часто слышишь от настоящих мужчин. Она стала искать его общества, смеялась над его шуточками, слушала его рассказы, раскрыв рот, будто он был самым интересным собеседником на всем белом свете, дышала чуть глубже, чем обычно, желая привлечь его внимание к своей груди. Все шло само по себе, естественно, без всякого расчета: вести себя так ее заставлял атавизм, инстинкт размножения. Оказавшись в одном наряде, они незаметно для остальных обменивались десятками сообщений, отправленных с заднего сиденья на переднее и обратно. Теперь она шла на работу чуть ли не с удовольствием, ощущала, как в ней растет желание соблазнять, с удивлением отмечала, что даже в униформе пытается быть женственной. Она не могла выбрать другую одежду, не имела права распустить волосы или надеть яркие серьги и потому принялась ярче краситься, делать маникюр, сделала ставку на внутреннее ощущение счастья, на блеск в глазах. Она более тщательно подбирала белье – подчеркивавшие грудь бюстгальтеры, кружевные трусики с наивно-невинным бантиком спереди. Она даже смеяться стала иначе. Рядом с Аристидом она не чувствовала усталости. С ним ее наполняла жизнь. Он не считал, что она может быть полезна только в работе с несовершеннолетними или с жертвами домашнего насилия: он брал ее с собой в самое пекло. В наряде с ним ей никогда не было страшно. Она знала, что он вытащит ее из любой передряги.

Наконец, взгляды сделали свое дело. Ей нравилось исподтишка следить за его движениями, за сменяющими друг друга выражениями его лица. Когда они оказывались рядом на планерке, при получении инструкций, во время обеда, она нарочно смотрела в сторону, а затем вдруг резко оборачивалась, заставала его врасплох, пока он ее разглядывал. Нравилось ли ему то, что она чужая жена? Или же его привлекал запрет, лежащий на ней из-за того, что она недавно стала матерью? Он выдавал себя с головой: не мог больше двух секунд смотреть ей в глаза. Когда по воле случая они оказывались наедине, им становилось неловко, словно у них не было алиби, словно высшие силы смеялись над ними: «Ну что? Все ходите вокруг да около, никак не можете открыться друг другу?» Взгляд Виржини делался отсутствующим, умоляющим, нетерпеливым, будто она пыталась объяснить ему: «Давай же, кретин, поцелуй меня. Моему сыну год и три месяца, я не могу сделать первый шаг. Я могу лишь уступить».

А потом, однажды, он ей сказал.

Он сказал ей, что она красива, как фарфоровая куколка.

Они целовались точно в такой же машине: бросились друг к другу так резко, что больно стукнулись зубами.

5

Мигающий крест над входом в аптеку еще горит. Аристид делает круг по площади, проезжает мимо бронзовых львов, олицетворяющих триумф Республики. Паркуется вторым рядом, напротив витрины.

Виржини вылезает из машины, заходит в пустынный торговый зал, протягивает аптекарше рецепт из Центра по контролю за рождаемостью Пор-Руаяля. Девушка за прилавком наверняка не ожидала в этот час увидеть полицейского в форме, с рецептом в руках. Виржини уверена, что, прочтя на смятом листке три слова – зитромакс, профенид, эффералган, – провизор сразу поймет, в чем дело. Она внимательно следит, не мелькнет ли на лице девушки тень, но нет, похоже, ее научили никак не реагировать на указанные в рецепте медикаменты. Девушка отходит к стеллажам у стены, выдвигает глубокие ящики, достает пузырьки, возвращается, составляет их возле кассы неустойчивой башенкой. Виржини так хочется сейчас стать этой молодой, живой, теплой женщиной, которая наверняка всего пару месяцев назад окончила учебу и, возможно, впервые замещает коллегу из ночной смены в счет августовского отпуска. Как бы она хотела оказаться беззаботной, двадцатилетней, совершенно свободной девчонкой, в джинсах, кедах и блузке, с собранными заколкой волосами, с парой выбившихся из хвоста прядок, с таким же чистым, звучным голосом.

– Что-то еще?

– Не могли бы вы дать мне стакан воды? Мне нужно принять это все прямо сейчас.

Девушка надолго исчезает. В этот момент Виржини понимает, что согласна на что угодно – накладные ногти, кольца на второй фаланге пальца, туфли на платформе, выбеленное каре, броские длинные серьги, да что там, на целую армию визажистов, костюмеров, парикмахеров, порхающих вокруг нее словно вокруг дорогой манекенщицы, лишь бы ей позволили неузнанной выскользнуть из аптеки и раствориться на улицах XI округа.

Девушка возвращается с граненым стаканом в руках. Виржини вытряхивает таблетки из пузырька и глотает, так и стоя спиной к витрине, чтобы из машины не было видно, что она делает. На ней полицейская куртка, форменные брюки из зимнего мужского комплекта, она – олицетворение самого духа полиции. Она принимает антибиотики, чтобы убить живые клетки, цепляющиеся за ее слизистую.

– Эти нужно принять все сразу? – спрашивает она.

– Да.

– Тогда я оставлю вам пузырек, мне его некуда убрать, – сообщает она. – Остальное влезет в карман.

Обмен дежурными фразами завершен. Аптекарша поднимает глаза на Виржини. Спокойный взгляд девушки видит все – и форму национальной полиции, и грядущий аборт. Она смотрит на Виржини мягко, понимающе, заботливо, словно желая облегчить ее участь, снять с ее шеи камень. Виржини пытается улыбнуться, но чувствует, что улыбка выходит натянутой.

Она возвращается к машине с пустыми руками, будто в аптеке не нашлось нужных ей лекарств.

6

Они подъезжают к Сене, с огромной скоростью мчатся по набережной, чтобы скорее добраться до места.

Вдали, на другом берегу, вырастает Национальная библиотека Франции, за ней штаб-квартиры банка «Натиксис» и АОПТ[3], напоминающее мост здание Министерства финансов в Берси. Они выезжают на шоссе A4, пролетают между торговым центром «Берси-2» и спортивным залом «Тони Паркер». Вдоль автострады с обеих сторон высятся величественные деревья. Аристид снижает скорость и сворачивает к выезду.

Три недели тому назад она в одной фразе сообщила ему, что беременна и не станет сохранять ребенка. Она сказала все сразу, чтобы у него не успело сложиться ложное представление о том, как все будет. Она совершила ошибку и собиралась ее исправить. Зародыш вернется туда, откуда едва явился. Аристида она ни о чем не просила. Как-то вечером она забыла принять противозачаточные таблетки и вспомнила о них лишь наутро. Во всем виновата лишь она одна, и ей от него ничего не нужно.

Но в последовавшие за этим дни произошло то, чего она никак не ожидала. Аристид вдруг утратил свою горделивую осанку. Он перестал ходить по комиссариату с победным видом. Огонек в его глазах потух. Весельчак Аристид, не терпевший ни малейшей паузы в разговоре, прекратил беспрерывно болтать. Его незатейливых шуток почти не было слышно, он словно сбросил броню. Его остроты звучали фальшиво, больше не вызывали такого смеха, как раньше. Он еще пытался по инерции вставлять колкие замечания, но в них не было прежнего задора, лихости. Казалось, нужно вставить ему в спину ключ и трижды повернуть, чтобы вновь завести механизм. Виржини тратила всю свою энергию, скрывая собственную грусть и дома, и на работе, изо всех сил старалась не думать о том, что произошло, но не могла ни на миг забыть об этом – ни вечером, перед сном, ни ночью, когда вставала к сыну, ни утром, когда звенел будильник, ни в ду́ше, ни на дежурстве, ни на ковролине рядом с Максансом, ни когда развешивала белье, ни когда на экране мобильного высвечивался номер Тома́ или матери. Но при всем при этом сдалась без боя не она – сдался Аристид.

Они сразу же перестали встречаться, и это вызывало у него глухой гнев. Его будто отправили в отставку. Получается, он был для нее лишь игрушкой, лакомством, развлечением. Он вдруг ощутил непонятную, мучительную, искреннюю боль. Он устал сам от себя, от своего шумного поведения, от своих избитых острот, устал беспрерывно восклицать: «Ола, ке таль?»[4], бессмысленно расходовать жизненные силы и энергию, подобно клоуну, уставшему надевать ботинки шестидесятого размера: он стал чувствовать себя заложником собственного образа, собственной несостоятельности и не мог больше играть свою роль, он утратил вкус к жизни и ее смысл. Он словно вдруг осознал, насколько пусто и незначительно его существование, насколько бессмысленным оно всегда было и насколько мелким останется. При этом он заделал Виржини ребенка. Он оказался на это способен, он, скоморох от полиции, оказался способен создать существо из плоти и крови. Он, любитель передернуть в туалете комиссариата, сумел, сам того не желая, создать что-то настоящее, значительное, но Виржини тут же отняла это у него.

Он смутно осознавал, что эта мысль вполне может лишить его сна на всю оставшуюся жизнь.

Он бессознательно пытался все время быть рядом с ней, отчаянно подыскивал слова, способные отсрочить задуманное ею, выиграть время, надеялся, что она пересмотрит свое решение, что она еще раз все обдумает. Как-то раз он подкараулил ее у раздевалки. Он сказал ей, что ему тяжело, спросил, нет ли другого варианта, – в конце концов, ей надо всего-то «переспать с ее мужиком», она еще может «вывернуться» и притвориться, что забеременела от него. Он говорил об этом с надеждой, уверенно, взвешенно. Хуже всего было то, что именно так он и думал. Он размышлял над происшедшим и уповал на то, что его идиотское предложение заставит ее передумать. Ее сперва даже растрогали его желание иметь ребенка и та наивная уловка, которую он предлагал, но она тут же опомнилась, не дала сбить себя с толку. Так это и есть его сокрушительный аргумент, призванный одним махом решить и вопрос ревности, и вопрос отцовства? Ему и правда хочется остаться осеменителем, тайным героем пьесы? И он не станет умирать от желаний, не станет устраивать сцен? Он раз и навсегда отдаст им этого младенца, не предъявит на него прав? Не захочет брать ребенка к себе через выходные? Увидев выражение ее лица, он с улыбкой добавил:

– Просто закрой глаза и думай о Франции, ладно?

Она не засмеялась, и он продолжил:

– Эй! Я же не зову тебя замуж, так что с родителями меня знакомить необязательно.

И правда, он не предлагал ей выйти за него. Ни слова о церемонии, о чтении Послания к коринфянам святого апостола Павла, о банкете под звуки Gotan Project. Он не хотел ее тревожить и не собирался осчастливить. Он прекрасно понимал, что не годится для семейной жизни: парни вроде него не наряжают с женой и детьми елку, не берут отгул, чтобы посидеть с заболевшим ребенком.

Он всего лишь хотел сохранить жизнь своим гаметам.

Она не нашлась, что ему ответить, настолько глупым и бессмысленным было это желание. Посмотрела на него, как смотрят в бездонную пропасть, и вдруг поняла, что, если этот ребенок родится, он будет похож на него. Ей захотелось рассказать ему о реальной жизни: о коликах, отрыжке, о том, что она только-только пришла в себя после первой беременности и еще не до конца осознала, что она мать, о том, что у нее уже есть ребенок, муж, родители мужа, что она не готова снова во все это ввязываться, толстеть, испытывать тошноту, беспокоиться, без конца принимать железо, кальций, фосфор. Она не собиралась преждевременно стариться из-за новых и новых беременностей: они купили квартиру, она два года нормально не спала и меньше всего сейчас хотела снова менять в роддоме окровавленные прокладки и подкладывать в бюстгальтер вату, чтобы не протекло молоко. Но она знала, что он даже не станет слушать ее доводы, и лишь бросила:

– Ты даже не представляешь, о чем говоришь.

Она сказала это спокойно, с бесконечной снисходительностью, какую испытывает всякий родитель по отношению к тем, у кого детей нет.

– Ты действительно не понимаешь, что это такое, – повторила она, чтобы пресечь дискуссию в корне.

Она жалела о том, что рассказала ему о своей беременности. Жалела, что переспала с этим человеком. Иногда она злилась на себя за то, что больше не разговаривает, не видится с ним. Она считала, что поступает слишком жестоко. Но она знала, что не зря прервала их связь: все случилось слишком быстро.

7

Черный асфальт сменяется более дорогим покрытием охряного цвета. Теплый ветер уже доносит до них резкий запах пожара, смрад горелого пластика, дерева, резины, слезоточивого газа. Сам Центр административного задержания пока не видно за лесом, но в небе над макушками деревьев уже мелькают рыжие сполохи. На повороте по левую руку пролетает стеклянная крыша ипподрома. Справа сразу же вырастает редут Гравель[5], вдоль стен которого идет засыпанная мелким песком дорожка для верховой езды. Машина минует установленные днем полицейские заграждения, въезжает на территорию. Старый форт – единственное капитальное строение Центра административного задержания, где ожидают принудительного выдворения из страны сотни иностранцев, не получивших разрешение остаться во Франции. Вокруг каменного здания скучились сборные домишки, сколоченные на скорую руку бараки, хибары и лачуги всех видов. Разномастные постройки окружают площадку, служащую автостоянкой и сборным пунктом.

Аристид медленно едет вперед мимо автомобилей спецслужб, автозаков и пожарных машин. Собаки из кинологического отряда, помещения которого примыкают к Центру, воют от ужаса в своих клетках. Задержанных эвакуируют под дождем из золы и пепла: кажется, что наступил конец света. Пожар начался днем и все никак не стихает. Его не сумели вовремя потушить, и он разгорается все сильнее. Прямо перед ними, всего в нескольких десятках метров, пламя пожирает одно из крыльев Центра. Из пустых оконных и дверных проемов вываливаются клубы черного дыма. Фары высвечивают растерянные лица бегущих мимо охранников, пожарных в скафандрах, с баллонами сжатого воздуха за спиной.

– Где тут администрация? – спрашивает Виржини.

В свете происходящего вокруг вопрос звучит нелепо.

– В одной из бытовок, там, справа, – рассеянно отвечает Эрик.

Вид пожираемого огнем здания завораживает. Пожар открывает взору прежде невидимый каркас, обнажает первоначальный замысел архитектора, проект, созданный им на чертежном столе.

– Я схожу, – говорит Виржини.

Ей хочется поскорее выбраться из машины – даже если при этом она окажется в опасности, в полной неразберихе. Назойливое присутствие Аристида не дает ей свободно дышать, внушает чувство вины.

– Возьми у них документы. Впрочем, они и сами все знают. Парень уже должен быть готов.

– Я припаркуюсь и догоню, – говорит Аристид.

Едва она опускает ступни на землю, как дыхание ей перехватывает от жары. Скопившийся в воздухе газ сушит нёбо. Она быстро идет через парковку, желая выиграть у Аристида хотя бы пару секунд, подходит к сборным домикам, жмущимся к каменной стене редута. В темноте щебенка под ногами поблескивает в свете пожара крошечными искрами. Виржини перешагивает через пожарные шланги, дрожащие от напора бегущей по ним воды, пробегает по ним глазами до самого пламени. Замечает в сотне метров впереди, на фоне пожара, черные, как в театре теней, силуэты задержанных. Их выстроили в цепь, и они рывками движутся вперед. Резко лают собаки, и кажется, будто перед ней стадо упрямо топчущихся на месте коз, которых можно сдвинуть с места лишь угрозами. Охранники идут вдоль цепи, желая поскорее провести заключенных через двор, из одного здания в другое.

Виржини плутает среди сборных домишек, карабкается по металлической лестнице, зажатой между строительных вагончиков, спрашивает дорогу у охранника, спускается вниз.

Преодолев три ступеньки крыльца, она входит в небольшое помещение с решетками на окнах. В тусклом свете люминесцентных ламп на скамейках по обе стороны от входной двери сидят какие-то люди. Ей вдруг становится неловко, воздух вокруг будто твердеет. Центр горит, но администрация продолжает высылать мигрантов из страны. Пожар не стихает, но людей все равно сажают в самолеты и экстрадируют.

Она подходит к перегородке в глубине комнаты, сообщает служащему, кто она такая.

– Спасибо, что приехали, – говорит он с дежурной улыбкой. – Мы вас ждали.

Служащий бледен, у него светлые, почти совершенно белые волосы. Он неторопливо прижимает верхний конец шариковой ручки к столу, чтобы показался стержень, с деланым равнодушием опытного обольстителя что-то пишет в линованном журнале.

– У вас сегодня весело, – замечает Виржини. – Почему начался пожар?

– Матрас подожгли.

– И все?

– Ну, если умеючи… Они ж, гады, изворотливые. Кто зажигалки глотает, кто монеты, а кто с огнем играет, у каждого свои фокусы.

– А мой-то как?

– Да просто милашка, – с напускным восторгом говорит служащий. – Таджик. Отличный парень.

Виржини улыбается.

– Его вывели с полчаса назад. Проблем не было. Когда начался пожар, он был в другом здании. Ему повезло. У нас тут на каждое строение по одному огнетушителю. Ничего нет, ни эвакуационных выходов, ни инструментов…

В кармане у Виржини вибрирует телефон. Она смотрит на экран: звонит Аристид, наверное, не может найти нужную бытовку.

– Днем, пока пожарные не приехали, мои коллеги взяли кусачки и проделали дыру в ограждении. Эти кусачки – единственный режущий инструмент на весь Центр – весят килограммов двадцать! Забор резали по очереди, потому что никто не мог долго держать эти кусачки. Хорошо, что это был обычный забор, просто металлическая решетка. Им удалось разрезать ячейки и проделать дыру, иначе задержанные так бы во дворе и остались. Их тут обложили как крыс. Мы перевели их в крыло, где сидят трансы и гомики, место было только там, но потом пришлось тех дополнительно изолировать, чтобы их не поубивали. У нас с утра попахивает бунтом. Ладно, что-то я заболтался, ты сейчас с меня денег потребуешь за внимание. Твой парень вон тот, в синем свитере.

Он указывает пальцем на сидящего на скамейке темноволосого мужчину, у ног которого лежит рюкзак. Виржини с облегчением выдыхает, поняв, что тот не силен физически. На нем кроссовки и дешевые джинсы. Он обхватил голову руками, поставил локти на бедра. Она знает, что непременно задержала бы его, встреться он ей во время рейда на Лионском вокзале. Она научилась обращать внимание на тех, кого никто не замечает, на нелегалов с неприметными лицами, невидимых в толпе, старающихся ни с кем не встречаться взглядом, чтобы их не запомнили.

– Он уже забрал все вещи и документы.

Таджик украдкой смотрит на них. Легкая добыча для организаторов незаконного перехода границы.

– Он нормально себя чувствует? – спрашивает Виржини.

– Ну, если он перед выходом не выпил бутылку шампуня…

– Врач его смотрел?

– Он чист. Держи, это для службы экстрадиции в Руасси.

Он передает ей большой запечатанный коричневый конверт. Снаружи к нему прикреплено предписание с данными рейса, вылетающего в Стамбул. Служащий выходит из-за перегородки, подводит Виржини к задержанному, будто желая представить их друг другу.

– Вы знаете, куда вас повезут? – спрашивает он мужчину, который успел выпрямиться и теперь сидит, прислонившись спиной к стене.

Таджик не меняется в лице. У него потухший взгляд. Это типичный южанин: высокие скулы, черные брови.

– Он ничего не понимает, – предупреждает служащий. – Вы знаете, куда вас повезут? – громко повторяет он. – Вас повезут в аэропорт и посадят в самолет до Турции. Вы сделаете пересадку в Стамбуле. Оттуда вас отправят самолетом в Таджикистан. Вы что-то имеете против? Нет? Вот и прекрасно.

– Мы повезем вас в наручниках, – предупреждает Виржини и знаком просит мужчину подняться.

Она сгибает руки перед собой, сжав кулаки, чтобы он понял, что делать. Он повторяет ее движение, протягивает ей запястья. Она надевает на него наручники, сковав ему руки спереди, а не сзади, чтобы в пути у него не болела спина. Поднимает его крошечный рюкзак, жестом прощается со светловолосым служащим и берет задержанного за локоть. Ее пальцы нащупывают под свитером до невозможности костлявую руку.

8

Они окунаются в горячий, пряный от пожара воздух. Растрепанная женщина лет пятидесяти замечает задержанного, подходит к ступенькам, поднимает руку, желая их остановить.

– Вы же не повезете его в аэропорт?

– Повезу, – говорит Виржини.

– Вы шутите? Сегодня мы направили в Европейский суд по правам человека запрос об отмене экстрадиции. Мы ждем ответа. Если нужно, они пришлют факс завтра утром.

Женщина часто моргает от усталости.

– Почему сегодня? Вы что, не можете дождаться ответа из суда?

– Да я впервые об этом слышу!

Кажется, женщина совершенно растеряна из-за происходящего – из-за криков, перемещений задержанных, внезапной экстрадиции. Виржини понимает, что перед ней, скорее всего, сотрудница социальной службы, опытная и совершенно безумная сутяжница, из тех, кто сводит с ума судей бесконечными жалобами и апелляциями.

– Говняная у вас работа! – горько бросает женщина, качая головой.

– Я делаю, что должна. А вы вообще кто?

– Я работаю в Центре, на АОСУСМ[6].

Она не поясняет, что такое АОСУСМ, будто это само собой разумеется. Она явно пытается задержать Виржини.

– Почему его не сопровождают обычные конвоиры? – спрашивает она, отчаянно пытаясь найти лазейку.

– Мы из полиции XII округа, нас вызвали в качестве подкрепления из-за пожара.

Виржини и женщина смотрят друг на друга, каждая играет свою роль. Одна – в форме национальной полиции, с пистолетом на боку, со стянутыми в хвост волосами, другая – в белой блузке, с морщинами на шее, с растрепавшейся прической, с тонкими кольцами в ушах. Виржини не может даже злиться на нее. Экстрадиция этого человека – последняя капля, переполнившая чашу ее отчаяния. Женщина вновь принимается вполголоса на чем свет поносить полицию, но, вероятно, видит по лицу Виржини, что делать этого не стоит – не здесь, не сейчас. Она берет себя в руки, качает головой.

– Асомидин Тохиров. Его зовут Асомидин Тохиров. Он сообщил о насильственном вывозе рабочих из Таджикистана, о рабских условиях, в которых они вынуждены работать на стройках в России. Он и сам был там. Его вывезли из Таджикистана и заставили работать на стройке, но ему удалось сбежать, вернуться домой.

Виржини знает, что зря тратит время, что ей не следует обращать на эту женщину никакого внимания. Они и так уже разговаривают слишком долго. В кармане снова вибрирует телефон.

– Это торговля людьми, если хотите, настоящий заговор, в котором были замешаны очень многие. Как только он сообщил об этом прессе, его тут же задержала таджикская полиция. Его несколько дней пытали. Он чудом выбрался оттуда живым. Ему удалось снова сбежать, перейти российскую границу. Он пересек всю Европу, шел пешком, ехал на автобусах, попутках, поездах, грузовиках…

Кажется, она по-настоящему увлечена тем, о чем рассказывает.

– Ему нельзя уезжать. Мы подали запрос, но его отклонили. Бюрократические процедуры сыграли против него. В ФБЗБЛГ[7] ему не поверили. Мы подали ходатайство в ГСППУ[8], но они тоже не поверили.

Она забрасывает Виржини аббревиатурами. Ее улыбка кажется безумной.

– Если он вернется домой, его казнят.

Она снова пристально смотрит на Виржини, тычет пальцем в нее, в таджика, не знает, что еще сделать.

– Лучше бы он сгорел в камере, это было бы не так лицемерно. Как только он вернется в свою страну, его убьют, как убили его отца.

Женщина сжимает плечо задержанного, резко разворачивается и уходит: такие сцены ей явно привычны.

– Подождите, – говорит Виржини.

– А чего ждать? – говорит женщина, не оборачиваясь.

Дверь бытовки мягко захлопывается за ее спиной.

Оглушенная Виржини пытается заглянуть в глаза мужчине, которого держит за локоть, желая найти подтверждение словам социальной работницы или хотя бы убедиться в том, что он понял, что происходит, но он прячет глаза, смотрит в пустоту с отсутствующим выражением человека, утратившего всякую надежду выжить.

Виржини ведет его на парковку. Аристид успел подъехать ближе к бытовкам. Эрик вылезает из машины, усаживает задержанного на заднее сиденье.

– Ты где была? – сердито спрашивает Аристид с водительского места. – Я тебя везде искал… В этой помойке ничего нельзя найти. Ты не слышала, что я звонил?

Она обходит машину, кладет рюкзак в багажник, садится на свое место у него за спиной. Эрик вытягивает ремень безопасности, чтобы пристегнуть арестанта, держит его, пока Виржини со своей стороны вставляет пряжку в замок.

– Ну что, парень, – поворачивается к таджику Аристид. – Мы тебя, можно сказать, спасли из огня! Хоть спасибо-то скажешь?

Они трогаются с места, разворачиваются, выезжают с территории Центра, оставляя позади дым и шум, снова вдыхая свежий лесной воздух.

Эрик включает радиопередатчик, чтобы отчитаться перед диспетчером.

– ТН12, говорит ТВ12, приняли задержанного, везем в пункт назначения.

– Куда его, в Шарль-де-Голль?[9] – уточняет Аристид.

– Да.

Листья деревьев сияют в свете фонарей, выстроившихся в ряд вдоль лесной дороги.

9

Не надо было делать вид, что ее это заинтересовало. Ей удается овладеть собой уже в районе ипподрома, у въезда для владельцев лошадей. Конечно, в других обстоятельствах она бы возмутилась, но сегодня ей не до того. Они сворачивают направо, на улицу Ферм, проезжают вдоль конюшен, минуют ландшафтную школу дю Брей. Ее больше не волнуют беды этого мира. Машина плавно, медленно проезжает перекрестки с круговым движением, деревья вдоль дороги красиво подстрижены, тротуары вымощены: кажется, что они давно покинули Париж, хотя в действительности они все еще едут по XII округу, вдоль самой его границы. Они не социальные работники, не адвокаты, не врачи. Они – полицейские.

В районе Ножан-сюр-Марн появляются первые частные дома. В животе у Виржини тихо бурчит, тут же накатывает боль, и она морщится в темноте салона. Кажется, что ее желудок мягко сжимает чья-то рука. Ей сейчас не до жалости к иностранцу, она думает лишь о том, что у нее в любой момент может случиться выкидыш. Наверное, начало действовать лекарство, которое она приняла в аптеке. Она не помнит его название и не решается проверить, вытащить баночки из кармана. Ей показалось, что это был антибиотик, но теперь она в этом не уверена. Акушерка, с которой она целый час разговаривала в Центре по контролю рождаемости, рассказала ей так много всего, что она совершенно растерялась. Акушерка говорила о лекарстве, которое не даст микробам попасть внутрь матки во время аспирации, и о другом лекарстве, которое размягчит шейку матки. «Сейчас она твердая, как ваш нос, а станет мягкой, как ваша щека» – пояснила акушерка, касаясь своего лица, жестом иллюстрируя собственные слова. Задержанный поворачивается к Виржини. Что ему нужно? Он хочет о чем-то попросить? Нет. Наверное, он понял, что ей нехорошо, заметил, что она никак не может удобно усесться. Живот снова скручивает, и она натужно улыбается. Ей кажется, что ее вот-вот разорвет. А может, это просто сильный желудочный спазм, отдающий в самый низ живота. Она ничего не ела с полудня. Виржини вспоминает, что лекарство надо было принять во время еды. Просовывает ладонь между сиденьем и спиной, в районе поясницы. В последние дни она ощущала в низу живота боль, как при менструации: акушерка объяснила ей, что матка увеличивается в размере, а сухожилия растягиваются, готовя тело к беременности. Неужели ее тело противится действию лекарств? Неужели до завтрашнего утра ее так и будет раздирать на части от боли? Неужели она так и будет молча терпеть на заднем сиденье? Внезапно колено ее соседа начинает нервно трястись. Да что с ним такое? Ей же сказали, что он спокойный! Его присутствие рядом с ней на заднем сиденье вдруг начинает ей мешать – словно он оказался здесь случайно, словно его здесь не должно быть. Она понимает, что он нравился ей больше, когда сидел в бытовке, опустив глаза. Она отворачивается, пытается читать указатели, огромные плакаты, сулящие невероятные скидки, названия – улица Габриэля Пери, генерала Федерба, Сен-Кантен. Акушерка рассказала обо всем, что с ней произойдет после того, как она окажется в операционной: ей сделают укол, усадят в гинекологическое кресло, усыпят на десять минут и за это время введут ей во влагалище расширитель, затем зонд для аспирации размером с эмбрион, – диаметр зонда, уточнила она, не больше, чем у шариковой ручки. Все, что находится внутри матки, удалят, а затем сделают «сонограммку», чтобы проверить, не осталось ли чего. После этого ее переложат на носилки и перевезут в посленаркозную палату. Виржини поколебалась, но затем все же спросила, что будет потом с эмбрионом. «Продукт аспирации сжигают», – сразу же ответила акушерка, привыкшая к этому вопросу, чуть ли не с нетерпением его ожидавшая. Затем они обсудили контрацепцию, восемь тысяч противозачаточных таблеток, которые женщина принимает в среднем за время активной половой жизни в определенное время дня, поговорили о том, что каждая непременно хоть раз, да забывает про них, и о том, что риск забеременеть увеличен в течение пяти дней до того, как она забыла принять таблетку, и недели после этого. Аристида акушерка называла «ваш партнер», «ваш спутник» и, с лукавой улыбкой, «мужчина, с которым у вас были столь плодотворные сексуальные отношения». Она рассказала Виржини обо всем в мельчайших подробностях. О шапочке, которую ей наденут на голову, о подножках гинекологического кресла в операционной, о круассане с джемом, который ей подадут на завтрак, когда все закончится… Виржини вдруг поняла, какой страх вызывает у нее эта процедура: до сих пор она гнала от себя мысль о грядущей операции, инстинктивно желая защитить себя, не представлять себе этого абстрактного ребенка, ни в коем случае не начинать что-либо чувствовать по отношению к нему. Она притворялась равнодушной, хотя в действительности не могла дождаться назначенного ей часа и мучилась от того, что ей пришлось вытерпеть отведенное законом время на размышления: ей хотелось лишь как можно скорее с этим покончить.

Спазмы стихают, когда она отвлекается, но теперь машина едет слишком быстро, и она успевает прочесть лишь обрывки фраз, отдельные слова на рекламных плакатах. Арестант продолжает за ней наблюдать, она это чувствует. Но снова против воли морщится. Живот сжимается, как будто шейка матки уже начала раскрываться, и боль заполняет тело целиком, вплоть до шеи и плеч. После полуночи ей нельзя ни есть, ни пить, ни курить, нельзя жевать жвачку, нельзя смотреть в глаза таджику, нельзя делать ничего, что способно повысить кислотность ее желудочного сока. Она сосредоточивается на своем дыхании, довольствуется тем, что украдкой, краем глаза, посматривает на безвольно висящие, закованные в наручники кисти рук задержанного. Отблески уличных фонарей высвечивают выпуклые вены на тыльной стороне его ладоней. Руки у него такие тощие, что похожи на два обтянутых пленкой хряща, две лишенные кожного покрова лопатки. Она восстанавливает дыхание, выпрямляется, машинально читает на листке, прикрепленном к конверту, слово «Маршрут», видит предписание, выданное для авиакомпании «Эр Франс». Внезапно понимает, что хочет выучить этот документ наизусть, читает его несколько раз подряд. Чтение ее успокаивает. Света уличных фонарей не хватает, и ей приходится подносить листок к самым глазам. Ее сосед видит, как она возится с конвертом. Наверняка он пытается понять, что она задумала. Она просовывает палец под заклеенный край конверта и легко его вскрывает. Что за херня, думает она. Даже конверт толком не могут запечатать, ничего в этой стране не работает. Если ее в чем-то обвинят, она прикинется дурочкой. Ей нельзя читать дело задержанного, но она может и не знать об этом, поскольку она не конвоир. Она с самого начала знает, что ей не следует распечатывать конверт.

10

В коричневом конверте лежат выданное консулом разрешение на выезд из страны, разрешение на пересадку в Турции, документы по административному процессу, вызов во Французское бюро защиты беженцев и лиц без гражданства, регистрация прошения о предоставлении убежища, решения об отклонении прошения самим бюро и судом, постановление о выдворении из страны.

Виржини просматривает краткие сведения о жизни задержанного, светя на страницы из конверта экраном своего мобильного телефона.

Она перескакивает от фразы к фразе, сначала не понимая толком, что читает.

Постепенно факты складываются в единую картину, дополняют слова сотрудницы АОСУСМ. Она листает бумаги, перечитывает, чтобы окончательно удостовериться. Протягивает Эрику решение об отклонении прошения.

– Почему ты открыла конверт?

– А что такого? – спрашивает она, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно более наивно. – Ты что, из полиции?

– Он разве тебе адресован? Нет? Вот и не надо было открывать.

– Его даже толком не заклеили.

Эрик изучает конверт в свете уличных фонарей, осматривает липкую полоску.

– Вот тут надорвано.

– Ты лучше прочти.

Он просматривает решение о выдворении из страны, которое предваряет биография арестанта, отдает бумагу ей обратно.

– Так ты понял или нет? – спрашивает Виржини, удивленная тем, как быстро он вернул ей листок.

– Да.

– И все?

– Это брехня. Такие истории продают на Барбес[10] по пятьдесят три евро за штуку.

– Не думаю, что он ее купил, тут многовато подробностей.

Она злится, что Эрик ей не верит. Вновь берет в руки листок. Этот человек утверждает, что агенты Министерства обороны Таджикистана разыскивают его за нарушение общественного порядка. Он говорит, что его арестовали, бросили в машину, заковали в наручники, привезли в какой-то дом, заперли в подвале и несколько дней пытали. В любое время дня и ночи к нему могли явиться три-четыре человека в масках: они избивали его, пинали ногами, били дубинками, плевали на него.

– В Центре я столкнулась с женщиной, которая занималась его делом. Он разоблачил сеть незаконной торговли людьми.

Она читает вслух:

– Они связали меня металлической проволокой и в течение суток пытали электричеством. Тогда я еще курил, и у меня были с собой сигареты. Когда они устали, то спросили меня, не хочу ли я отдохнуть, покурить. Я сказал да, и тогда они взяли противогаз, сунули внутрь сигарету и надели противогаз мне на голову, чтобы я задохнулся. И дальше: Врач в больнице испугался, потому что ему нужно было подтвердить мои показания.

Когда машина останавливается на красный свет, она протягивает листок Аристиду, но тот притворяется, что не понимает, зачем она это делает. Он якобы не может разобраться, с какой стороны читать документ, подносит его к глазам, держа кончиками пальцев, как кусок использованной туалетной бумаги. Заметив слова «страх», «электричество», «гематомы», он возвращает листок Виржини.

– Я не умею читать.

По словам задержанного, он пересек границу, пытаясь сбежать от преследования. Добрался до Саратова, оттуда – до автовокзала в Рязани, затем до Москвы. Он шел пешком, ехал на поездах, автобусах, в грузовиках и в конце концов оказался во Франции. Виржини даже не знает, где находится Таджикистан, а вот он сумел попасть во Францию, хотя для этого ему пришлось укрываться в спальных отсеках грузовиков, пересекать границы, согнувшись в три погибели среди ящиков с грузами, надеяться на чудо, пытаться не задохнуться, забиваться в крошечные щели, прятать голову в колени. Теперь его двумя самолетами вернут в исходную точку: на все уйдет не больше пяти часов.

В верхней части решения ФБЗБЛГ она обнаруживает формальный отказ, фразу, которая звучит так гладко, что ее наверняка используют очень и очень часто: «Предоставленные вместе с прошением документы, призванные подтвердить изложенные в нем факты, лишены доказательной силы, а сделанные просителем заявления неточны и не дают достаточного представления о причинах его тюремного заключения; этих документов недостаточно для признания заявленных просителем фактов и обоснования изложенных им страхов».

В конверте лежит еще одно, с виду совсем невинное письмо, переведенное силами Ассоциации по защите прав человека. Для Виржини оно становится последней каплей:


Господин директор,

Я хотел бы сообщить вам о трудностях с предоставлением переводчика, с которыми я столкнулся в суде. Уточню, я просил, чтобы слушание велось на таджикском – это мой родной язык. Переводчиком на слушании моего дела был узбек, я сразу же это понял, и это привело меня в полное замешательство. Он плохо владел таджикским, что мешало мне уловить суть вопросов, которые задавал мне чиновник в суде. Я не понимал отдельных слов и выражений, а порой целых фраз. Я отвечал переводчику на таджикском, но не знаю, способен ли он был точно перевести мои ответы.


Она хотела взглянуть на его бумаги – и вот пожалуйста. Она делает глубокий вдох, выдыхает в тишине салона. Она пошла в полицию, потому что ее отец был полицейским, потому что ей нравилась дружеская атмосфера, царившая у них дома, когда коллеги отца приходили на ужин, потому что полиция – это одна большая семья, потому что ей хотелось помогать людям и наказывать преступников. Но очень скоро она забыла о взломщиках сейфов, убийцах и растлителях маленьких девочек. Черт с тем, что ее повседневная работа складывалась из всевозможных проявлений и запахов рода людского, из подлежащих регистрации доверенностей, домашнего скота, затруднившего движение машин по государственной автодороге, забытых в яслях детей, чудовищных драк, насильственного захвата помещений, краж личных вещей из автомобилей, нарушений тишины в ночное время, жалоб на лающих собак, штрафов за лысую резину, бесконечных расследований автомобильных аварий, выходок шизофреников в период обострения, ложных вызовов и розыгрышей, проделок мелких хулиганов, которых отпускают еще до того, как ты успеваешь дописать отчет. Черт с тем, что полицейских считали мастерами на все руки, вызывали в экстренных ситуациях, когда школа переставала справляться, когда социальные работники опускали руки, когда охранники не знали, что предпринять. Черт с тем, что они были палочками-выручалочками Республики и что им надо было соблюдать иерархию, оказывать уважение всем возможным начальствующим субъектам – притом что от них требовали перепахать океан, не меньше. Черт с тем, что во время работы ей не хотелось петь, черт с тем, что на нее беспрерывно обрушивались все возможные проблемы, какие только одолевают этот несчастный мир, черт с тем, что ей приходилось уворачиваться от брошенных в нее пакетов с мороженым горошком, тухлых яиц, батареек, шаров для петанка. Черт с тем, что им постоянно приходилось самим красить стены в комиссариате, что она стыдилась своей профессии, скрывала ее от соседей, от других родителей в яслях сына. Но сегодня вечером это был перебор. Сегодня вечером, в машине, в районе Ножан-сюр-Марн, ситуация оказалась вполне недвусмысленной. Рядом с ними, в их служебной машине, уселась смерть. Смерть со своей острой косой. Вонючая смерть.

– В его деле мне не все понятно, – заметил Эрик. – Почему они решили его экстрадировать, зная, что, как только он вернется домой, его укокошат? Вот подумай.

– Это бюрократические проволочки.

– А, ну конечно.

– Так сказала та женщина.

11

– Вожу я плохо, зато быстро, – предупреждает Аристид и газует, выезжая на бульвар Страсбур.

Он добавляет, что не рад оказаться за рулем «Рено» в тот редкий раз, когда им нужно ехать не в соседний квартал, а чуточку дальше. Он пытается завязать разговор, снова вспоминает про «Форд Фокус» – к его огромному сожалению, администрация больше их не закупает.

– Помните, они еще так урчали на ходу, и все прохожие оборачивались. Они надежнее, прочнее, и двигатель у них что надо.

– В некоторых отделах еще работают на «Мондео», – замечает Эрик.

Им самим было бы проще, не знай они, что сейчас делают. Теперь Виржини понимает, почему конверты запечатывают. Коллеги-конвоиры из СТКЗ не изучают их содержимое и потому лучше работают. Сочувствие не позволяет действовать эффективно. Дистанцироваться куда правильнее. Чувства не дают идти вперед, мешают действовать рационально.

– Я, конечно, ничего не говорю, но он все время терся у кромки поля, ему в команду инвалидов надо, а не в профессиональный спорт, – бросает Аристид.

– Да у них в запасе никого не осталось, – вдруг распаляется Эрик. – Не было у них других вариантов, они могли выпустить только Гризманна. Что тут говорить.

Слова отдают мертвечиной, падают в пустоту, словно формы, лишенные всякого смысла. Они подводят итоги, перепроверяют, да, действительно, это невероятно, это двойное наказание, они размышляют, ну ладно, они молодцы, делают свою работу, они справятся или нет, и все тут, я хочу сказать, офигеть, можно лишиться руки, глаза, почки, надо заправиться, нет, главное – поорать погромче, забросать тишину бессмысленными словами, пустыми фразами, заполнить паузы, создать шумовой фон, хотя никто ничего не говорит. Но уже слишком поздно. Разговор уже валится на землю, не заметив подставленной смертью подножки. Они не могут больше вести себя так, словно не знают. Не могут делать вид, что яд сомнений не начал действовать. К середине бульвара Страсбур, к заправке «Тоталь», в машине воцаряется тишина. Вдали горят огни – это Нейи-Плезанс или даже Нейи-сюр-Марн.

Она думала, что сумеет со всем справиться: родила, завела любовника, сделала аборт и как ни в чем не бывало вернулась к работе. Но смятение растет, расползается по телу. Она – та, кто приносит беду. Это просто недоразумение. Я никогда не ношу с собой документы, потому что боюсь их потерять. Я не пристегнулась, потому что не успела даже тронуться с места. Я проехала не на красный, а на желтый. Я не говорила по телефону, я слушала сообщения. Недоразумение, да-да, в духе оправданий, которые она слышит на протяжении всего дня. Эрик отодвинет сиденье назад, положит ноги на торпеду. В бардачке найдутся забытые мятные конфеты и пара компакт-дисков. На берегу океана их будут ждать друзья. Приморские сосны и Далида. Диастола и систола. Они поедут в отпуск к морю. Трое друзей – вот кем они будут казаться. Никому даже в голову не придет, что они из полиции.

12

Справа, перед мостом через железную дорогу, вырастает магазин «Диа». Вывеска дисконт-супермаркета и виднеющийся из-под подголовника крепкий затылок Аристида воскрешают в памяти его квартиру.

Виржини не понимает, как он мог пригласить ее туда, ни о чем не предупредив. Ей стало за него стыдно, она тут же поняла, что зря согласилась, хотела развернуться и уйти – словно уже сама обстановка в его жилище громко кричала ей о том, что сейчас случится. Обыденность и пошлость измены поглотили ее с головой. Она в жизни не видела более печальной, необжитой квартиры. Надо было насторожиться еще в вестибюле здания, украшенном талисманом фэн-шуй из черной гальки, в обшитом звуконепроницаемыми панелями коридоре, где свет загорался автоматически – как порой бывает в гостиницах. Аристид жил в новом доме, высота потолков была рассчитана строго по нормам до сантиметра.

Квартира Аристида: две комнаты с плиточным полом, обставленные случайной мебелью, – ящики с меламиновым покрытием, полки из «Икеи», африканские барабаны, небольшой музыкальный центр, черная пластиковая стойка для компакт-дисков. Кухонная мебель с отделкой под дерево – здесь явно никто не готовил: электроплитка, холодильник, рыбные палочки. В ванной душевая кабина с синтетической шторкой, где Аристид мылся шампунем, когда заканчивалось мыло, – как раз пора было пополнить запасы. Тут и там в свете энергосберегающих лампочек уже второй год пылились неразобранные после переезда коробки. В шкафчиках на кухне никогда не было ни чая, ни кофе. Новая, плохо проветриваемая квартира с отличной звукоизоляцией: соседей словно вообще не существует.

Перешагнув через порог, Виржини почувствовала себя такой бестактной, словно пролезла Аристиду прямо в душу. Она обнаружила его слабое место: он явно не знал, кто он такой. Его квартира обозначила непреодолимую пропасть, разделившую их раз и навсегда, – такой же пропастью стали бы противоположные политические взгляды или слишком явная разница в возрасте. Тогда-то она осознала, что они никогда не будут вместе, что она никогда не сможет по-настоящему его полюбить, что пропасть слишком велика. Она наблюдала за ним со спокойствием энтомолога, желая контролировать ситуацию, оставаться собой, не позволять себе лишнего. Это было глупо – ведь она прекрасно знала, что произойдет, но не могла расслабиться, смириться с тем, что уже оказалась здесь, решила пойти за ним. Она все еще внутренне сопротивлялась, как всегда портила себе все удовольствие.

Но едва Аристид разделся, как квартира преобразилась, заиграла всеми красками. Его сияющая мужественность давала больше света, чем энергосберегающие лампочки 18Вт = 75Вт. Она расхохоталась, когда он появился в комнате совершенно голый вслед за своим торчащим членом, опередившим его на долю секунды. Он вдруг заговорил с ней о чем-то отвлеченном, с невинным видом стал показывать мастерскую, не обращая внимания на свою очевидную, стойкую эрекцию: его пенис напоминал ручку чемодана, за которую ей так и хотелось ухватиться. Он сменил тему, и от одного взгляда на его тело у Виржини потемнело в глазах. Она рассмеялась его непринужденности, наконец сдалась, позволила себе разглядывать этого красавца, словно сошедшего с картинки в учебнике анатомии, – с лепным торсом и крепкими мышцами, которые она могла изучать и перечислять до бесконечности. Вот большая грудная и большая спинная мышцы. Вот дельтовидные мышцы, охватывающие плечо и помогающие ему вращаться. Ниже – ягодичные мышцы, вид которых ее совершенно одурманил. Бедра и икры окончательно свели ее с ума. Ее потрясли даже его ступни, крепкие, широкие, с выступающими венами. Он был слишком красив для реального человека. Она никогда не смогла бы насмотреться на это тело – и не была уверена, что заслужила его. Но он не дал ей времени на размышления. Тебе от меня не уйти, словно сказал он и обхватил ее за талию, принялся ласкать ей грудь. И в тот же миг Аристид перестал быть безжизненной фотографией, красавцем со страниц модного журнала: у Аристида был запах, Аристид обрел плоть, она увидела вблизи его кожу, тонкую, со множеством мелких изъянов. Он сжал ее в объятиях, и она растаяла, она готова была принять его таким, какой он есть, со всеми его глупостями, с его незрелостью, наглостью, с его стремлением выдать себя за того, кем он не является. Его широкие ладони сминали, отталкивали, доводили до безумия. Вцепившись ему в волосы, до боли кусая губы, она изучала саму себя, пока они занимались любовью, заставляла себя смотреть на происходящее со стороны, чтобы потом знать, что это действительно случилось. А затем, наконец, она забывалась, и он доводил ее до ослепляющих оргазмов, она хватала ртом воздух, а он падал рядом с ней, и она, словно тряпичная кукла в его руках, смеясь, угрожала, что подаст иск за надругательство над представителем сил правопорядка.

13

На въезде в Ле Перё-сюр-Марн, в районе ресторана «Мэриленд», Аристид снова пытается нарушить царящую в машине тишину, поправляет зеркало заднего вида, пытается поймать ее взгляд.

– Все в порядке?

– Все в порядке.

– Звучит неуверенно.

– Я устала.

– Тебе надо принимать медь.

Он не осмелился бы давать ей советов по части здоровья, будь они одни в машине. Он притворяется, что тоже страшно устал, кривится, делает вид, что заснет, если его не отвлекут разговорами.

– Расскажи, как прошел твой день, – вымучивает он.

Она мрачно смотрит на него в зеркало. Она так раздражена, что ей сложно даже рот раскрыть. Додумался спросить, как у нее дела, и день выбрал самый подходящий.

– Не хочешь?

Он требует хоть показного, но уважения: ему нужно, чтобы она обратила на него внимание.

– День был отвратительный. Эрик подтвердит.

– Не говори плохого про день, который еще не закончился.

Он что, может быть жестоким? Она и не подозревала.

– Неужели ты можешь делать две вещи одновременно? Можешь ехать и при этом слушать меня?

– Я не еду, я веду машину.

Она замолкает, но затем заставляет себя говорить, надеясь ввести его в заблуждение. Через четверть километра ей удается наконец раскрыть рот.

– Нас вызвали на потасовку в районе стадиона «Лео Лагранж», – с деланой беззаботностью сообщает она.

Он точно слышал об этом по радио: два десятка человек устроили серьезную драку неподалеку от стадиона, на краю Венсенского леса. Она испытывает злорадство, рассказывая ему о заданиях вроде этого: беременных женщин на такие вызовы никогда не отправляют. Дружеский футбольный матч закончился скандалом, участников драки было так много, что сразу и не сосчитать. На поле смешалось все: жесты и крики, яростные схватки без правил, случайные и прицельные удары. Взгляд не мог ни на чем задержаться и метался от одной детали картины к другой. Парень с окровавленным лицом резко бьет другого в живот, словно перед ним боксерская груша / футболист в синтетических шортах стоит на четвереньках и, тряся головой, выплевывает кровавые сгустки / еще один мчится за какой-то девушкой, на бегу выбрасывает вперед ногу, чтобы свалить ее на землю / мальчишка с криками катается по земле, держась за нос. Дерущиеся внезапно рассредоточились по всему полю, затем снова стянулись к центру: потасовка пульсировала, жила своей жизнью. Стычки заканчивались на земле, где дерущиеся, разделившись на пары, отвешивали друг другу точные удары. Все это освещало сверху яркое, беспощадное солнце, не дававшее никакой тени.

– Не вздумай снова так себя вести, – напоминает Эрик.

– Что у вас случилось? – спрашивает Аристид.

– Да она в начале просто стояла и смотрела, как парни дерутся. Будто бы не собиралась вмешиваться, а, Виржини?

– Боялась колготки порвать?

Эрик считает ее предательницей. Она и правда не знала, с чего начать. Нерешительно замерла на краю поля, парализованная зрелищем, не понимала, как определить, кто тут жертва, а кто обидчик, не хотела валить на землю невинных. Ее наряд прибыл не один: в качестве подкрепления вызвали еще два, и все же она на несколько секунд застыла вне пределов этой первобытной драки, не двигалась, вдыхала запахи скошенной травы и горячего асфальта, словно собираясь простоять так всю жизнь: возможно, ее удерживал инстинкт самосохранения, и она бездумно ждала, оттягивала миг, когда ей придется броситься в гущу событий. Казалось, что из-за жары дерущиеся двигаются медленнее, чем могли бы. Она с удивлением рассматривала футболки в пятнах соли, брызги пота, разлетающиеся от волос резко дернувшего головой парня. Ее коллеги сразу кинулись в самое пекло. Конечно, они были правы: для начала надо остановить дерущихся, все разговоры потом. Она запомнила, как Эрик вдруг поднял на нее глаза, локтем держа одного из зачинщиков под горло, на миг замер и аккуратно спросил:

– Ты собираешься нам помочь?

Она глупо кивнула. Его тон тут же сменился, мигом вернул ее к реальной жизни:

– Всех в наручники! Тех, кто сопротивляется, на землю!

Она напрягла мышцы рук, на секунду сжала кулаки, чтобы напомнить себе, какая она сильная, а затем тоже бросилась вперед, выставив локоть, чтобы прикрыть лицо, тяжело дыша, с трудом разнимая дерущихся, рубя рукой воздух, чувствуя, как со всех сторон ей на плечи, на ноги посыпались удары. Она схватила какого-то юношу и едва не вывихнула ему запястье, чтобы застегнуть наручники. Тут же развернулась к парню килограммов на тридцать тяжелее нее, пригнула голову, выставила вперед обе руки, чтобы прикрыться.

Когда все закончилось, она задумалась. Ей не понравилось охватившее ее замешательство. Она вспомнила, как в школе полиции в Ниме один из преподавателей говорил им в коридоре после занятия в тире:

– Самые опасные люди в армии – новички: их еще терзают сомнения, они еще не на все готовы, в самом начале они еще не могут убивать. Когда им приходится впервые по-настоящему стрелять, для самозащиты или чтобы прикрыть коллег, они колеблются лишние полсекунды.

Она думала, что уже совершенно сжилась со своей работой, что у нее пропала тревога, преследовавшая ее в первые годы, когда она захлопывала за собой дверцу машины и не знала, что ее ждет. Диспетчер на главной станции сообщил о драке в районе стадиона «Лео Лагранж», и они помчались, не понимая, сколько человек дерется, вооружены ли они, что это – мелкая перепалка или серьезная стычка с бейсбольными битами и «розочками» из бутылок. Ты приезжаешь на вызов о семейной ссоре и натыкаешься на вооруженного мужика, который держит оборону в своей квартире. Ты останавливаешь отца семейства за мелкое нарушение правил дорожного движения, а в итоге везешь его в комиссариат, потому что он стал угрожать тебе убийством. Из-за этой тревоги она часто говорила себе, что уйдет из полиции лет через двадцать, когда устанет постоянно чувствовать себя куском мяса, дрожащим за собственную жизнь. Она знает, что эта тревога несколько раз в год спасает ее, заставляет инстинктивно принимать решения, не имеющие ничего общего с храбростью. И вот сегодня она стояла у края поля и смотрела, наблюдала со стороны, как люди молотят друг друга, как ее коллеги растаскивают их без ее помощи, – словно она была ни при чем.

Когда драка закончилась, на земле осталось несколько человек: лежа на животе, со сцепленными за спиной руками, они бились будто в агонии, как выброшенные на берег рыбы. Виржини с благодарностью взглянула на задыхающихся от жары коллег.

– Ну что, разобрались? – отрывисто бросил Эрик.

Виржини с улыбкой кивнула, по лицу стекал пот. От соли щипало глаза. Внезапно ей показалось, что начался снегопад. Мелкие пылинки посыпались с неба, тонким слоем покрыли траву. Пожар в Центре административного задержания набирал силу. Кремационный пепел начал разлетаться по району.

Пока она признает свою вину перед Эриком, подтверждает, что на миг засомневалась, ее правая рука, а затем и левая подбираются ближе к запястьям таджика. Да, она действительно испугалась, но в качестве оправдания она напоминает Аристиду:

– За последние два года я ни разу не спала целую ночь от и до.

Она небрежно, словно из прихоти, расстегивает наручники.

– Что ты делаешь? – спрашивает Эрик, услышав за спиной металлический щелчок.

– Все в порядке, он спокоен.

– Ты с ума сошла? Что с тобой сегодня?

– Все в порядке, расслабься…

– Слушай, ты тут чем вообще занимаешься, а? Он что, твой друг? У тебя, что ли, родня в Таджикистане?

– У него руки скованы впереди, я не хочу, чтобы он придушил тебя наручниками, и все тут.

– Погоди, так он у нас спокойный или нет?

– Он тут свернулся как креветка. Вообще не шевелится. Чего ты боишься?

– Если вдруг что, сама за ним побежишь.

– Как скажешь.

– Черт, да ты совсем с катушек съехала. Просто спятила. Она спятила или нет?

– Явно спятила, – подтверждает Аристид.

14

Если кто за ним и побежит, то как раз Эрик, она в этом уверена. Не зря из них троих он старший по званию. Повышение получают только профессионалы своего дела. Раз он дослужился до формы с серебристой тесьмой и красной оторочкой, значит, он четко блюдет иерархию. Его считают кропотливым работником: пожалуй, именно это сочетание четкости и честолюбия в нем и злит.

Сегодня днем они сопровождали домой женщину, которую избил сожитель. Жертва попросила их поехать с ней, чтобы она смогла собрать вещи, не боясь новых побоев. Эрик вышел из машины одновременно с пострадавшей: он часто так делает, создает две возможные мишени вместо одной.

В лифте он спросил у женщины, на каком этаже та живет.

– Нет, на пятом, – повторила пострадавшая, увидев, как Эрик нажимает кнопку шестого этажа: решила, что он ослышался.

Виржини смущенно улыбнулась, опустив глаза. Даже в такой ситуации он обязательно должен спуститься на один этаж по лестнице – на случай, если на лестничной площадке их уже ждут.

– Ты чего смеешься? – заговорщицки, но с долей серьезности бросил ей Эрик, привычный к ее насмешкам.

Оказавшись на пятом этаже, Виржини демонстративно прижалась спиной к стене: она все еще подтрунивала над ним незаметно для пострадавшей. Она вжалась в стену и, вытянув руку, дважды постучала: если через дверь будут стрелять, ее не заденут, так их учили в школе полиции. Она хотела показать Эрику, что запомнила его уроки.

Оказавшись в квартире, Эрик затащил парня в кухню, а Виржини стала помогать девушке. Потом ей это надоело: ей захотелось взглянуть на мерзкого ублюдка, оказаться к нему поближе. Она вволю посмеялась над командиром по пути сюда и чувствовала себя очень уверенно. Она сменила Эрика – ради удовольствия просверлить парня глазами, напугать его, показать ему, что обычная женщина тоже на что-то способна. Он оказался вполне себе красавцем: темно-серые глаза, полные, чувственные губы, белоснежная, открытая улыбка.

– Если двинешься, я тебя раздавлю, – предупредила она и встала перед ним, широко расставив ноги, сунув большие пальцы под ремень.

Мужчина не двигался. Он смотрел на нее не отрываясь, с едва ли не болезненным вниманием.

Она не рассчитала своих возможностей – так собака вдруг забывает длину своей цепи. Почва ушла у нее из-под ног, боевой дух выветрился. Парень явно почувствовал ее слабость, минутную уязвимость: некоторые люди хорошо замечают такие вещи. Все произошло тихо, спокойно. Он принялся шепотом ее оскорблять.

– Сука. Мелкая тварь.

Голос у него был красивый, хрипловатый.

– Сволочь.

Он жевал оскорбления, выплевывал их одно за другим сквозь зубы, перемалывал слоги, словно боевые патроны. Виржини видела, как в нем растет уверенность в себе. Он понял, что может себе это позволить, что у него на руках хорошие карты.

– Соси мой хуй, дура тупая.

Вот и она дожила до похабщины, до непристойностей, произнесенных шепотом, без свидетелей. Она позволила оскорблять себя, представительницу сил правопорядка, а он, начав, уже не мог остановиться. Полицейские часто не отвечают на подобную ругань – из гордости, чтобы не прослыть трусом, из лени, от усталости или малодушия, потому, что нет сил, потому, что они привыкли сносить обиды, потому, что в душе так черно, что в любом оскорблении вполне можно отыскать долю правды. Она бесстрастно выслушивала брань, вместо того чтобы ударить его, схватить за ворот и шарахнуть об стену, как обещала. Вместо этого она слушала, как он костерит ее, смотрела, как он наслаждается. Она просто выстроила перед собой стену безразличия, чтобы сохранить лицо, притворилась, что ей все равно, и лишь без конца повторяла одну и ту же бессмысленную угрозу:

– Ну-ну, конечно, давай продолжай.

И он продолжал, его уверенность в себе все крепла, и с каждым разом он все сильнее наслаждался силой, с которой ее припечатывал.

– Иди подмойся, грязная шлюха.

– Все, отлегло?

– Пизда.

Он оскорблял ее так мастерски, что в конце концов она принялась раскачиваться на пятках взад-вперед, шатаясь от исходящей от него агрессии.

Автострада уже близко. Она заметила первый голубой щит, указывающий направление на A86. Они въезжают в Фонтене-су-Буа.


Эрик вернулся на кухню.

– Что он тут?

– Глупости говорит, – ответила Виржини.

Брань оборвалась, словно Эрик резко завернул кран. Виржини тут же пришла в себя.

– Замолчите! – громко потребовал Эрик. – Вы меня поняли? Чтобы я больше от вас ни звука не слышал!

Эрик всегда подбирает правильный тон, который любого заставит повиноваться. Эрик пришел ей на помощь и не забыл при этом, что к преступнику нужно обращаться на вы. Эрик знает теорию. Он так хорошо ее усвоил, что применяет лучше, чем его собственные преподаватели из школы полиции. Он весит столько же, сколько весил сразу после выпуска: семьдесят восемь килограммов без формы. Внешне он очень спокоен, но теряет самообладание, если не бегает три раза в неделю. Эрик верит в назидательность наказаний и в силу авторитета, считает, что определенные преступления должны караться смертной казнью. Эрик говорит, что они – последний оплот общественных институтов. Эрик считает Европу осажденной крепостью. Эрик порой так напряжен, что кажется, у него вот-вот пойдет носом кровь. Эрик отвезет Асомидина Тохирова, в наручниках или без них, в аэропорт, потому что ему приказали это сделать.

Радио продолжает передавать тарабарщину из цифр и сокращений, которые их больше не интересуют: они уже выехали за границы участка. Городские огни скользят по высоким азиатским скулам их пленника. Они минуют стройплощадку, отделенную от дороги забором и перегородками. Когда они окажутся на автостраде, шансов уже не будет. Ей сложно поверить, что этот человек осмелился разоблачить торговцев людьми – хотя именно так написано в его деле, лежащем у нее на коленях. Его ждут большие неприятности, сказала ей та женщина. В конце концов его просто убьют, и она, Виржини, сейчас помогает этой мерзости произойти. На следующем светофоре, возле псевдоитальянского ресторана, она делает задержанному знак, чтобы тот выметался, пока машина стоит. Пренебрежительно машет рукой перед его носом, чтобы доходчивее показать ему, что она имеет в виду. Она ничего не продумала заранее. Она весь день проездила в этой машине. Она знает, что в ней, как и в половине полицейских машин Парижа, нет центрального замка. Если повезет, нет и блокировки от детей на задних дверях. Она трясет рукой с нелепой гримасой, раздраженно глядя на таджика, словно на собаку, что путается у нее под ногами. Вали отсюда. Я на тебя уже насмотрелась. Отстегивай ремень, открывай дверцу, беги. Ты меня задолбал. Не хочу тебя больше видеть. Не хочу больше дышать с тобой одним воздухом. Я тебя не выбирала, ты мне не нужен.

Мужчина явно не понимает, поворачивает к ней изумленное, обеспокоенное лицо. Он не слишком хорошо владеет своим телом, он уже давно толком не двигался. Как же он медленно соображает, думает Виржини. Загорается зеленый свет. Она тут же отворачивается, словно ничего не произошло. Он не использовал свой шанс, тем хуже для него. Она больше не играет в эту игру. Что бы она ни делала, что бы ни предпринимала, она бросает все, едва начав.

Внезапно она замечает, что Аристид пристально смотрит на нее в зеркало заднего вида. Он видел все ее движения. Он украдкой следил за ней с тех пор, как она сняла с их пассажира наручники. Он знает, что увидел то, чего не должен был видеть.

15

Аристид поправляет зеркало заднего вида и боковые зеркала, чтобы поймать в них отражение Виржини. На следующем светофоре он слегка притормаживает, но не останавливается и, вдруг дав по газам, на полной скорости мчится вперед на красный свет. Эрик морщится, откидывается назад, опускает голову на подголовник.

– Мы не торопимся. Давай не лихачь.

Аристид не обращает внимания на его слова: он следит в зеркало за Виржини. Она растерянно смотрит ему прямо в глаза, пытаясь понять, что он задумал. Нет чтобы громко заявить о том, что он видел: он молчит, спокойно едет вперед, сбрасывает и прибавляет скорость, следя за стоящими вдоль дороги светофорами, притормаживает, ожидая, пока не загорится зеленый, умудряется все время двигаться, не останавливать машину ни на секунду. Виржини упирается коленом в спинку его сиденья. Что это за игра? Все и без того достаточно сложно. Они приближаются к шоссе A86. Аристид вдруг принимается нетерпеливо переключать скорости, по-детски пытаясь показать всем в машине, на что он способен. Он жмет на газ, желая подтвердить свое превосходство, вырывается на автостраду с застывшим выражением восторга на лице. Благосклонность Виржини по отношению к таджику была слишком очевидной. И это притом что в последние недели она совершенно не слушала его, Аристида, когда он пытался с ней поговорить. Он не позволит первому попавшемуся арестанту завладеть ее вниманием, отвлечь от драмы, которую он переживает. Сейчас он решает, в какую сторону едет машина, когда она тормозит, когда останавливается: он и только он держит в своих руках жизнь этого человека. Виржини разглядывает глаза Аристида в зеркале. Ей неприятно думать, что так он пытается ей отплатить. В зеркале заднего вида идет борьба не на жизнь, а на смерть. Они въезжают в департамент Сена-Сен-Дени, мчатся под сводами забирающего вправо туннеля. Чтобы удержать равновесие, она хватается за ручку над дверцей машины. Дорога вольно стелется перед ними, с огромной скоростью укладывается им под колеса. Вцепившись в руль – руки в положении без десяти два, Аристид на чем свет честит водителей, вынуждающих его сбрасывать скорость.

– Да давай же вперед, осел! – вдруг громко кричит он. – «Длинный кузов», мать твою!

Эрик раздраженно цокает языком, но Аристид его не слышит. Он несется по дорожному полотну, вне себя от гнева, не сводя глаз с открытой могилы автострады. Земляная насыпь отделяет их от движущихся навстречу машин. Перекрестки сменились мостами. Светофоров нет, видны лишь бесконечные дорожные знаки, щиты, указатели съездов. Аристид играет свою роль: каждому свой заключенный, каждому свои границы. Сегодня он доставляет своего, а завтра она займется своим. Это внезапное озарение придает горький привкус охватившему его пьянящему чувству вседозволенности.

Виржини с облегчением выдыхает, когда Эрик сердито повторяет свою просьбу:

– Эй ты! – гремит он, стараясь перекричать шуршание шин. – Давай, включи музыку погромче, езжай на красный, сворачивай, где тебе заблагорассудится. Ты что, хочешь, чтобы у нас двигатель на коленках оказался? Я сказал, мы не торопимся. Что с тобой сегодня?

Аристид слегка отпускает педаль газа, притормаживает перед первым указателем на аэропорт.


БОБИНЬИ

АЭРОПОРТ Ш. ДЕ ГОЛЛЬ

ЛИЛЛЬ


При виде указателя он ощущает уверенность в исходе путешествия. Они и правда не торопятся, куда он гонит?

Они проезжают по эстакаде над рестораном «Леон де Брюссель». Справа видна яркая вывеска «Офис Депо». За ней – штаб-квартира «Эр Чайна».

Солнце оставляет за собой на горизонте тонкую светлую полосу. Взгляд Виржини на мгновение задерживается на кирпичном доме прямо у автострады: последние этажи торчат над шумоподавляющим ограждением. За окнами вывешено белье. Она спрашивает себя, каково здесь жить, а глаза навсегда фиксируют в памяти потрепанное строение.

Она думает о том, что всякий раз, проезжая здесь, – будь то спустя месяц, год или двадцать лет, – будет вспоминать этот момент своей жизни.

16

– Ты сегодня уже разбил одно зеркало, забыл? – подкалывает Эрик.

– Это не я! – кипятится Аристид. – Я сидел сзади, а вел Викинг. Ты вообще откуда знаешь?

– Просто знаю, и все.

– В любом случае мы, были ни при чем, ты же слышал? – уточняет Аристид, словно ему важно, чтобы Эрик согласился с его версией событий. – Нам под колеса кинулся какой-то негрила, врезал по машине, бабах, мы и пискнуть не успели. Прикинь, их было двое, и оба убраны в хлам, средь бела дня. У них все футболки были в крови, и мне совсем не хочется знать почему. Викинг хотел задержать того, который сломал зеркало, но Матьё сказал, не надо, не останавливайся, вызовем подкрепление. Тут мы услышали по радио, что начался пожар, этот самый, в Центре, и поняли, что подкрепления не будет, тогда мы вылезли, схватили парня, надели ему браслеты и упаковали в тачку. И тут, я так и не понял почему, Викинг повел себя как девчонка, он ехал совсем медленно, а этот дебил умудрился открыть дверцу изнутри. Его дружок…

– Какой еще дружок? – прерывает его Эрик.

– Второй идиот, приятель его, который отвалил в сторону, пока мы этого вязали. Мы его не тронули, он вроде вел себя тихо. Так вот, он побежал за машиной с той стороны, где открылась дверца, пытался влезть внутрь и освободить своего дружка. Вцепился что есть мочи в переднее сиденье. Викинг орет: «Выброси его наружу! Пошел отсюда!» А тачка при этом едет, прикинь? Ты бы видел, как я его дубасил ботинком! И таки его выпихнул. Викинг специально рулил прямо вдоль машин, чтобы парня этого подцепить кому-нибудь на зеркало. В конце концов я ему пшикнул газом в морду. Отделал его как надо.

– И он что, отпустил сиденье?

– Конечно, отпустил.

Аристид ухмыляется, старательно играя роль изверга-расиста. Зачем он притворяется? Он пересказывал эту историю с удовольствием – будто он и правда такой. Но за его развеселым видом явно сквозят гнев и боль.

– Видишь, все дело в блокировке от детей, – говорит он.

Она потрясенно смотрит на его отражение в зеркале.

– Надо бы проверить весь парк. Взять, к примеру, эту машину, я даже не знаю, работает ли тут блокировка.

Он оборачивается на полном ходу, делано улыбается таджику.

– Ну что, малыш, ты там как? Прости, у нас не нашлось для тебя детского сиденья.

Виржини задыхается, не знает, что и думать. Он явно решил ее довести. Удары ботинком были адресованы ей. Неужели он так сильно ее ненавидит? Она почти злится на себя, не может поверить, что это ее задело. У нее начинает щипать глаза. Не хватало еще сейчас заплакать.

Он продолжает следить в зеркало за ее реакцией.

– По-шел-на-хер-ско-ти-на, – четко произносит она одними губами.

Он кивает, печально улыбается, увидев, что она морщится, а глаза у нее полны слез.

Он не дал ей спуску, подошел так близко, что сумел прорвать ее защитную линию.

Теперь он колеблется: трусливый враг, в последний миг решивший отступить. Он почти готов сдаться: он до невозможного незрел, он злится так, как злятся от бессилия и тоски.

Они минуют второй щит, указывающий направление на аэропорт. Шоссе A86 скоро сольется с A3, которое, в свою очередь, выведет их на A1. Переходящие друг в друга автострады одним махом доставят их к аэропорту Шарль-де-Голль.

Теперь, когда его цель достигнута, он чувствует себя дураком. Ему удалось ее расстроить, разозлить – пора молить о пощаде, такова игра. Разве она не готова его возненавидеть? Он хочет вновь завоевать ее сердце, не спускает с нее глаз, ласкает взглядом, лишь изредка отвлекаясь на дорогу. «Я тебя просто приструнил, это был выстрел вхолостую!» – молча оправдывается он. Он заставил ее страдать, но у него были на то причины. Его кривая улыбка словно бы говорит ей: «Если ты меня укусишь, я укушу в ответ».

Допущенный промах не дает ему покоя: он зашел слишком далеко.

Ему хотелось на миг одержать над ней верх, хорошенько ее разозлить, поменяться с ней ролями. Это был лишь маскарад. Их огромная тайна не давала ему спокойно дышать. Он больше не мог выносить всю трагичность их отношений, нелепость пути, на который они вступили подобно тысячам других пар: тайный роман и, возможно, пара венерических болезней в придачу. Теперь ему лучше. Скорость развеяла его гнев. Он и правда жалеет о том, что повел себя недостойно. Если бы он мог, то встал бы перед ней на колени. Его глаза в прямоугольнике зеркала умоляют о прощении. Он смотрит на нее покорно и преданно, как собака. Отныне он будет есть у нее из рук, справлять нужду только с ее разрешения, охранять ее, свернувшись калачиком в ногах кровати, ловить самые неприметные ее движения, откликаться лишь на ее голос. Он беспрерывно взглядывает на нее, беспокойно всматривается в зеркала. Неужели им уже нечего спасать? Лишь бы заметить блеск в ее глазах, взмах ресниц, хоть какой-то знак, который он счел бы прощением.

Они проезжают под третьим указателем на аэропорт.

Виржини видит, что лицо Аристида смягчилось. Сегодня у нее нет сил ни на ненависть, ни даже на конфликт. Она на миг представляет себе, как Тома́, согнувшись, сидит на синей пластиковой подставке, уложенной поперек ванны. Сейчас он наверняка как раз купает Максанса: подставил ладонь под спинку, придерживает за плечо указательным и большим пальцами, чтобы малыш не выскользнул. Она видит крепкое, соразмерное тельце сына, с восторгом плещущегося в теплой воде.

Первая автострада втекает во вторую. Щит над дорогой подтверждает, что они на верном пути. Скоро они доберутся до A1. Внезапно Аристид сворачивает вправо: ему хочется порадовать Виржини, растянуть поездку, он слишком рад возможности кинуться ей в ноги теперь, когда ей наконец понадобился. Он сбрасывает скорость, заметив на ее лице волнующую, так красящую ее растерянность. Аристид съезжает на выезд № 5, в районе Оне-су-Буа, подобно решившему отыграться игроку.

– Почему ты сворачиваешь? – спрашивает Эрик.

– Есть хочу.

– Теперь мы точно опоздаем.

– Приезжать вовремя невежливо.

17

Они въезжают в зеленый городок Оне-су-Буа. За автоцентром «Каргласс», ниже уровня автострады, виднеется двухэтажный «Макдоналдс»: он еще открыт. Они объезжают здание, чтобы попасть на стоянку, минуют строящийся дом с рекламным щитом компании «Феникс». Аристид паркуется. Виржини первой вылезает из машины, оставив пленника на заднем сиденье.

– Давайте быстро, – бросает Эрик, опустив стекло.

– Надеть ему наручники? – спрашивает Виржини.

Эрик на миг замирает, обдумывает ее вопрос. У него тоже есть гордость. Он что-то бормочет себе под нос, качает головой, повторяет:

– Пошевеливайтесь, я не хочу тут ночевать.

– Мы на пять минут, – улыбается Аристид. – Сам знаешь, мне больше пяти минут не нужно.

Виржини и Аристид молча доходят до террасы «Макдоналдса», поднимаются по ступенькам, идут мимо пустых столов, ужинающей семьи, влюбленной парочки, огибают игровые лунные модули в детском уголке. Толкнув дверь, ныряют в наполненное сладковатым запахом помещение. Теплые цвета хорошо сочетаются с благородными материалами – дерево, кожа, матированный алюминий. Сегодня вечером, в этом фастфуде, Земля кажется вполне пригодной для жизни. Доказательство – они могут здесь сесть и поесть. Столы, навечно привинченные к полу, расставлены вокруг нескольких сенсорных терминалов. Они встают в очередь, поворачиваются друг к другу, встречаются глазами, словно после долгой разлуки. Она впервые за день смотрит ему в лицо. До этого момента она видела лишь его затылок, макушку, нос, крупные уши, его отражение в зеркале заднего вида. Она едва достает ему до плеча. Не зная, с чего начать, она с улыбкой вскидывает брови, словно призывая его в свидетели тех мелких трудностей, что подбрасывает им жизнь. Даже в такой момент она умудряется заметить, что он хорош собой. Это просто невыносимо.

– Не смотри на меня так, загоришься, – выдыхает Аристид.

Ему хочется широко улыбнуться ей в ответ, но он не понимает, действительно ли они уже помирились.

– А ты с характером.

– Ты тоже, – парирует Виржини.

Они здесь вдвоем, притворяться больше не нужно. Ей хочется нежно обнять его: она – словно нищая принцесса, в чьих силах лишь одарить принца поцелуем. Она вдруг чувствует, что любит его, ощущает, как из самого центра ее тела поднимается тепло, заполняя ее целиком. Сдерживает желание прижаться к нему, положить голову ему на грудь. Представляет себе эту картину, реакцию посетителей и кассиров на двух полицейских, решивших понежничать у всех на глазах.

– Почему ты улыбаешься? – спрашивает он.

– Просто так.

Она на миг опускает глаза, собирается с мыслями, вспоминает про таджика. Нельзя думать ни о чем, кроме таджика.

– Как думаешь, этот парень может сбежать?

Он не знает, как следует понимать вопрос: она решила обсудить с ним объективную опасность того, что арестант сбежит, пока за ним присматривает один Эрик, или выражает надежду?

– Нет, – на всякий случай говорит он.

– Ты бы его отпустил?

Она задает вопрос торопливо, боясь упустить момент, когда об этом еще можно говорить. И тут же замолкает, почти стыдясь того, о чем спросила.

– Я? – изумленно переспрашивает Аристид.

Он отворачивается с грустной улыбкой.

– Не знаю… Если хочешь…

И добавляет нарочито шутливым тоном:

– Ты же знаешь, у меня не бывает собственного мнения.

Она знает, насколько справедлива его самоирония. Он может принять окончательное решение и передумать спустя пятнадцать минут, регулярно убирает обратно в морозилку то, что только что начал размораживать, изображает крутого парня, которому все нипочем, хотя на деле очень раним. Она видела его в деле. Он готов сыграть любую роль, лишь бы привлечь внимание: он может быть жертвой, преследователем, спасителем. Может в любую секунду замолчать и опровергнуть свои же слова. Обожает давать обещания, которые никогда не сдержит, – это его легкие деньги, потребительский кредит, который ему не придется возмещать. В обычной жизни он ведет себя крайне непоследовательно. Всегда с головой ныряет в происходящее, обольщает, сорит деньгами, вживается в свою роль. Но в следующий же миг без предупреждения исчезает, пару дней не отвечает на звонки, словно напоминая: «Не влюбляйся в меня, меня нельзя приручить, наши отношения завтра закончатся».

Они возвращаются к машине с коричневыми бумажными пакетами в руках. Она смотрит на часы, выуживает из пакета пару ломтиков картошки, жует. Еще не полночь, еще можно. Боль в животе стихла, пока Аристид мчал по шоссе, словно преследуя кого-то. Эрик и задержанный смотрят на них из машины. Виржини прячет улыбку, увидев за стеклами их лица. Они не понимают, как смешно выглядят, сидя в машине, друг за другом, с одинаково повернутыми вправо головами – словно пара сурикатов.

Прежде чем сесть за руль, Аристид театральным жестом галантно распахивает заднюю дверцу, а когда Виржини наклоняется вперед, с силой давит ей на голову, чтобы она пригнулась еще больше. Он держит ее, как в фильмах, пока она не садится, словно Виржини – преступница, а он следит, чтобы она нарочно не разбила себе голову. Он знает, что этот его жест всегда ее веселит, и она даже сейчас не может сдержать улыбку, понимает, что так он демонстрирует ей, что готов пойти на мировую.

Он садится за руль, поворачивается назад, протягивает задержанному гамбургер.

– Мать твою, он не голоден! – взвивается Эрик. – Его в самолете накормят. Поехали!

Он злится, потому что они оставили его одного в машине с типом без наручников. Он напряженно следил за таджиком все время, пока их не было, готовый выпрыгнуть из машины при малейшем шорохе, малейшем движении. Он боится, что теперь ему придется оправдываться, объяснять диспетчеру, почему они съехали с дороги.

– Что я скажу, если они позвонят? Что мы тут решили слегка перекусить? Притом что мы выехали уже двадцать минут назад? Невозможно работать, блядь.

Из штаба дали телеграмму, разрешающую им покинуть пределы округа. Но эти двое явно тянут время: наручники, блокировка от детей, остановка в «Макдоналдсе».

Аристид неохотно трогается с места. Он демонстративно молчит, желая показать, что ему неприятен тон Эрика. На кратком пути обратно к автостраде он нарочно сбрасывает скорость перед всеми стоящими у них на пути светофорами, чтобы те успели переключиться на красный.

– Да что ж ты делаешь-то? – Эрик задыхается от злости. – Все, хватит! Думаете, я не понял? Мне что, можно расслабиться и ехать домой? Я смолчал, когда ты открыла конверт, как будто ты адвокат какой-то, смолчал, когда сняла ему наручники, смолчал, когда вы потащились в «Макдоналдс», но чтобы на всех светофорах тормозить – хрена с два! Нам приказали привезти его в аэропорт, и мы привезем его в аэропорт. Решать не нам. Нам за это платят, ясно? Машина, аэропорт, самолет.

Он говорит с ними так, словно они утратили здравый смысл, забыли, что обязаны беспрекословно ему повиноваться.

– Не он первый, не он последний. И не важно, устраивает вас это или нет. Если эту работу не сделаем мы, сделает кто-то другой. Хорошо, что в СТКЗ не держат идиотов вроде вас. Блядь, да что вы тут устроили, дебилы, у вас что, говно вместо мозгов?

Аристид делает глубокий вдох, словно готовясь по полной ответить Эрику, но в конце концов просто медленно выдыхает и сворачивает на выезд на автостраду.

18

Лица сидящих в машине блестят в желтом свете фонарей. Полицейские внимательно вглядываются в пейзаж за окном, каждый со своей стороны: Эрик смотрит вправо, Виржини – влево, Аристид – вперед и назад. Они машинально разбивают автостраду на участки, словно при патрулировании.

Они едут через пригороды, где дома стоят дальше друг от друга, минуют районы, где живут низшие слои среднего класса, служащие, рабочие, мелкие чиновники вроде них самих – те, кто мечтал обзавестись собственностью по сходной цене, кто выбрал для себя каменный дом с крышей из рубероида, кто заселил недавно застроенные межгородские зоны, где отныне решается исход любых выборов.

Как будто бы это так просто – дать человеку сбежать, думает Эрик. Идея, конечно, романтичная, но в исполнении романтики не будет. Конечно, никто не вышлет вертолет на поиски сбежавшего таджика. Но все равно, нужно хорошенько продумать каждый этап. Для начала сунуть наручники Виржини в бумажный пакет из «Макдоналдса» и выбросить: пусть все думают, что парень сбежал со скованными руками. К тому же им не придется объяснять, почему они сняли с него наручники. Дать ему сбежать и проследить, чтобы другие патрули не увидели, как он вылезает из машины. Выждать минут десять, обеспечить ему преимущество. Ему, Эрику, придется пробежаться, чтобы выглядеть обессиленным. Затем связаться по радио с диспетчером и испуганным голосом сообщить о происшедшем, сказать, что задержанный воспользовался тем, что машина остановилась, и убежал, путаться в показаниях, неверно указать направление.

Интересно, насколько серьезно Виржини и Аристид продумали все детали своей бредовой идеи? Похоже, только он, их начальник, еще не лишился здравого смысла. Эрик с изумлением осознает, что хладнокровно обдумывает подробности возможного бегства их пленника. Когда на помощь прибудут коллеги из 93-го департамента[11], они притворятся раздосадованными, будут злиться, повторять, что не понимают, как им удалось его упустить. О происшествии сразу же сообщат начальнику комиссариата. Завтра об этом узнают все коллеги. У них будет столько проблем, что даже подумать страшно. В ближайшие дни, пока будет идти разбирательство, им по нескольку раз придется отвечать на вопросы руководства, снова и снова повторять, что они не заметили, как задержанный отстегнул свой ремень безопасности. Чтобы как-то оправдать свою оплошность, им придется признать, что они не проверили центральный замок, а возможно, даже указать на коллег, знавших, что он не работает, и не сообщивших об этом, или обвинить во всем механика комиссариата. Подумали ли Виржини и Аристид, что, прежде чем позволить задержанному бежать, им нужно обговорить единую и единственную версию событий. Отвечая на бесконечные вопросы начальства, им придется следить за тем, чтобы история была не слишком связной, иначе это вызовет подозрения. Нужно, чтобы их свидетельства были неточными, но совпадали, нужно упомянуть какую-то деталь, которую невозможно выдумать и которая непременно придаст их рассказу достоверность, не позволит даже заподозрить их в том, что они помогли задержанному.

После этого они несколько недель или даже месяцев будут изгоями. Они распрощаются с повышениями, премиями за заслуги, получат дисциплинарные взыскания – повезет, если они отделаются всего лишь замечанием или выговором. Если из-за этой истории пострадает репутация комиссара или начальника полиции, о ней забудут очень и очень нескоро. Им перестанут давать отпуск в нужное им время, не станут отправлять на отдых для восстановления сил, откажут в сверхурочных.

Эрик покусывает губу в полутьме салона. Виржини и Аристид по-прежнему хранят тяжелое, оглушительное молчание. Они больше не смотрят друг на друга. Эрик чувствует себя неловко: ему хочется возобновить разговор, оправдаться, дать какое-то объяснение, да что угодно, лишь бы не утратить их доверие.

– Вы что, хотите, чтобы нас разжаловали до велополицейских? Думаете, в комиссариате нам поверят? В XII округе я бегаю быстрее всех.

Так вот в чем дело, он не хочет рисковать своей репутацией.

– У меня еще никогда никто не убегал, и все об этом знают.

Виржини хватается за соломинку.

– Кстати, как тебе это удается? Ты обещал, что расскажешь.

– А я уж думал, ты никогда больше об этом не спросишь, – вздыхает он.

Она улыбается.

– Я тебе объясню. Но только тебе. К тому же, пока я говорю, ты точно не выкинешь никаких глупостей.

– Не понимаю, о чем ты.

– Все ты понимаешь.

– Нет.

– Да неважно. Если какой-то тип пытается от тебя сбежать, то сначала он ломит что есть сил. Но тебе нет смысла сразу выкладываться по полной. Ты бежишь за ним, но не пытаешься догнать, просто не теряешь из виду. В начале нужно притормозить, поберечь силы.

– Серьезно? Притормозить?

– Именно что. Нужно выждать. Главное – не дай затащить тебя туда, где тебе не хочется оказаться. Короче, нельзя терять бдительность. И в какой-то момент он начинает выдыхаться. Он уже не может бежать, у него колет в боку, в горле пересохло, он устал. И тут ты слегка ускоряешься и берешь его голыми руками. Вот и все.

– Жаль только, что в воскресенье ты повредил ногу на футболе, – сообщает Аристид.

– Да уж, как глупо, – тут же подхватывает Виржини.

– Вы меня достали. Хватит уже меня обхаживать. Думаете, я совсем идиот?

Он для порядка повышает голос, но тон уже сменился. Вот и подробность, которая нужна, чтобы их объяснения выглядели правдоподобно. Коллеги поднесли ее на блюдечке. Нужно слегка приукрасить боль, которую он ощущает в бедрах после последней тренировки. Придется слегка прихрамывать, чтобы было похоже, что у него сводит мышцу.

– Нас никто не обязан любить, – продолжает он, чтобы не дать им себя заговорить.

– Ну вот, сразу громкие слова, – усмехается Аристид.

Виржини переводит дыхание, словно теперь ей до невозможного сложно повторить свой вопрос.

– Почему мы должны этим заниматься? – тихо спрашивает она.

– Ты опять за свое?

Опасный разговор ненадолго стихает. Грязное дело доверили плохо оплачиваемым сотрудникам государственных органов, которым придется с этим жить. Ответственность за случившееся разделят префектура, охранники, конвоиры, пограничники, пилоты, бортпроводники: все они смогут утешаться мыслью о том, что основную работу сделали не они, а кто-то другой.

– Моя задача, – важно заявляет Эрик, – состоит в том, чтобы вернуть вас сегодня домой живыми.

– А что нам угрожает? – спрашивает Аристид. – Взгляни на него, он размером с десятилетнего ребенка.

– Я не о нем говорю.

– А о ком?

– Ни о ком конкретно. Я говорю в целом.

Ночная тьма поглощает свет придорожных фонарей. Сидящих в машине завораживает их слабое, мерное мерцание.

19

Эрик откидывается на спинку сиденья. Он буквально слышит мысли, роящиеся у них в головах. Они считают, что он предатель, что он сдался, смирился. Они уверены, что он умеет лишь выполнять приказы. Но они ошибаются. Они ничего не заметили, ведь на службе у него отличная репутация, – но его броня дала течь. За последние два года полиция проникла во все, даже самые потаенные, уголки его жизни. Он перестал считать сочельники, семейные обеды, вечеринки у друзей, дни рождения, праздники, которые ему пришлось пропустить из-за работы. В электричке он регулярно садится у самых дверей, чтобы за спиной не было других пассажиров, и держит в поле зрения весь вагон. Бдительность настолько вошла у него в привычку, что вечером, возвращаясь домой, он машинально проверяет, нет ли за ним хвоста. Выбирая няню для детей, он изучает ее личное дело – хотя это и противозаконно. Он узнает по своим каналам, нет ли у нее судимостей: он должен убедиться, что данные не подделаны. Садясь в машину, он напряженно ждет, пока включится противоугонная система, и старательно осматривается. Даже в гражданской одежде он все равно ощущает себя в форме. Даже когда у него за спиной, на заднем сиденье машины, шумят его дети, он все равно патрулирует окрестности. Паскаль, жена, часто просит его не всматриваться в лица прохожих. Но он ничего не может с собой поделать, и порой его даже спрашивают: «Мы знакомы?» На улице он просит Паскаль придерживать сумку рукой и идти подальше от проезжей части. Он не разрешает ей доставать мобильный телефон в общественном транспорте. Они договорились, что никогда не будут расставаться не помирившись – даже после самой ужасной ссоры. Ведь может случиться так, что однажды ей позвонит кто-то другой и расскажет, что с ним случилось. Он, как и все полицейские на свете, женат на своей работе. Внешне он очень собран. Кому-то может показаться, что, постепенно увеличивая дозу яда, он со временем выработал иммунитет против повседневного зла, привык к несправедливостям этого мира. Но он просто утратил чувствительность. Он не крепче, не сильнее, не профессиональнее остальных, он просто равнодушнее их. С годами его лицо превратилось в маску. Но внутри него уже начались необратимые изменения. По утрам, выбирая трусы, он помнит, что они должны выглядеть прилично – на случай, если этот день станет последним в его жизни. Трусы должны смотреться нормально – в больнице, в морге, на столе патологоанатома. Эта мысль может мелькнуть лишь на секунду, но без нее не проходит и дня. Он надевает трусы, которые не покажутся смешными судмедэксперту. Он больше не может отделить работу от жизни. Неужели он и правда до этого дошел? Иногда вечером, вернувшись домой после вызова на место убийства, он останавливается перед входной дверью. Ждет, когда свет на лестнице погаснет[12], и раздевается. Снимает с себя всю одежду. Ему хочется оставить все дерьмо за порогом, зайти в квартиру совершенно нагим. Он проходит через темные комнаты, держа в руках скомканную форму, идет прямиком в ванную и заталкивает одежду в стиральную машину. Даже два цикла стирки не могут устранить запах тухлого мяса. Он бесконечно стоит под душем, но никак не может смыть его с кожи. Паскаль никогда не говорит ему, что от него пахнет трупом, но он узнает этот сладкий, смутный, аммиачный запах среди тысяч других. Однажды утром, здороваясь с коллегой по работе, он почувствовал, что этот запах перебивает аромат ее духов. Запах навсегда въелся в их кожу.

20

Сегодня днем Эрик в сопровождении Виржини и Эрве ездил в небольшой частный дом на краю Венсенского леса: там произошла кража со взломом. Он ожидал, что это будет обычный выезд: дежурные слова сожаления, потрясенная вторжением семья. Грабители проникли в дом ночью, рылись в ящиках прикроватных столиков, пока хозяева спали. Эрик боялся, что ему придется утешать этих людей, объяснять, как им повезло, что они не проснулись, но нет, открывшая дверь дама вовсе не выглядела напуганной. Даже если она и была расстроена, он этого не заметил. Потерпевшая напоминала преподавательницу танцев на пенсии: изящная фигура, красивое морщинистое лицо.

Это был старый особняк из светлого камня, с колпаком-маркизой над входной дверью, с покосившимся крыльцом, со скобой, чтобы счищать грязь с подошв. Каменные стены и закрытые жалюзи сохраняли прохладу в комнатах. В прихожей стояли лыжи, лопата, несколько упаковок теннисных мячей. В стеклах фрамуги над дверью в гостиную играло закатное солнце. В самой гостиной, с вымощенным красной плиткой полом, тоже царил беспорядок. Часть плиток была отбита, некоторые едва держались на своем месте, шатались под тяжелыми форменными ботинками полицейских. Колонки «Элипсон», похожие на гипсовые шары, садовая пепельница, кресла-тюльпаны с круглыми подушечками: казалось, время здесь остановилось. Этот дом застрял в конце 1970-х, в эпохе, когда по ночам с машин еще воровали дворники. Наверху кто-то слушал Queen, но музыка не нарушала умиротворение, не перебивала звуки летнего дня, наполнявшие дом. Эрик пересек комнату мерным шагом, медленно обошел ее, с удивлением осмотрел все вокруг, словно этот мягкий, тихий склеп мог вернуть его назад, в молодость.

– У вас тут просторно, – заметил он, просто чтобы что-то сказать.

– Да, когда заканчиваешь уборку с одной стороны, пора снова начинать с другой.

Как будто разговор двух приятелей. Босоногая хозяйка дома весело, живо улыбалась ему. Ее явно не заботили ни пропавшие ценности, ни полицейская форма.

– У вас и сад есть…

– О, сад! Когда мы сюда переехали, я думала, мы будем там ужинать, но вышло иначе! Этот сад занимает все больше места в доме…

Она раздосадованно указала на грабли, прислоненные к стене гостиной. Рядом, на полу, лежала вилка для цветов, стоял пластмассовый ящик с рассадой.

Она предложила ему пройти в сад, пока Виржини и Эрве осматривали комнаты. Сад выглядел таким же запущенным. Рядом с бочкой для дождевой воды были кучей свалены ненужные инструменты. На земле, в высокой траве, догнивал перевернутый вверх дном каяк. Эрик сделал несколько шагов: пышная зелень скрывала его от взглядов и звуков города. Внезапная встреча с природой на окраине Парижа выбила его из колеи. Казалось, что у сада нет конца: взгляд терялся в мягких зарослях высокой травы. Стоящая посреди сада груша горделиво демонстрировала мелкие, твердые плоды. То тут то там под ногами попадались причудливых форм корни, куски плавникового дерева, явно собранные на каких-то пляжах, с молодыми побегами на них. Хозяева дома явно не желали сдаваться. Об этом свидетельствовали банка садовой мастики для обработки срезов на деревьях, канистры с жидкостью для удаления пней. Женщина, нахмурившись, присела на корточки и склонилась над венчиком листьев.

– Никогда не сажайте гардении. Только посмотрите! После всего, что я для нее сделала…

Она поморщилась, словно речь шла о каком-то давнишнем споре, который Эрик должен был разрешить.

– Гардениям ничего не нравится! Ни тепло, ни холод, ни сырость, ни сухость…

Она развернулась и направилась к дому.

– Пойду посмотрю, не наговорил ли муж глупостей вашим коллегам. Хотите кофе? Я знаю, хотите. Я в любом случае буду варить себе. Или вам чего-нибудь похолоднее?

Тонкие силуэты кустов на фоне синего неба, внезапное ощущение уюта, непринужденность хозяйки дома, легко несущей на плечах груз своих шестидесяти лет, ощущение защищенности – все это обезоружило его, как обезоруживает слишком явный комфорт, слишком очевидная любовь к жизни. Эрик сделал еще шаг навстречу горячему воздуху, открытому небу. Он мял ботинками кустики мяты, дышал полной грудью, как будто пытаясь омолодить себе кровь, хоть на миг избавиться от бремени. Впереди, за ровными рядами крапивы, показалась живая изгородь – похоже, граница сада. Он решил дойти до нее, чтобы выиграть время, растянуть этот миг, пусть даже под предлогом рутинной проверки. Ему так хотелось бы знать названия всех окружающих его кустов и деревьев: терновник, боярышник… Он пробрался сквозь заросли тростника и очутился перед зеленой стеной, образованной толстыми ветками кустарника. За ней стояла лошадь. В первый миг он не поверил своим глазам. Кустарник отгораживал загон длиной несколько метров, где держали французскую верховую. Увидев его, лошадь попятилась.

– А ты-то что здесь делаешь? – изумленно спросил Эрик.

Гнедой жеребец поднял на него мягкие, навыкате глаза. Он слегка подрагивал, по коже бежали мелкие солнечные блики. Эрик не спускал глаз с прекрасного животного, любовался контрастом между его тонкими ногами и крепкой, мощной шеей. Так значит, бывает и другая жизнь? Размеренная, спокойная? Жизнь, в которой тебя, конечно, могут обокрасть, но в которой никто тебя все время не дергает, не заставляет бесконечно фиксировать одно правонарушение за другим, в которой можно держать в саду скаковую лошадь? Перед ним открылась невероятная перспектива: никаких готовых бургеров, проглоченных наспех в машине. Мир не врезается тебе в лицо на полной скорости. Дни не состоят из бесконечной череды мучительных вызовов. А ведь он разучился отделять одно задание от другого, больше не старался обнулять счетчики. После трех часов оскорблений он не мог спокойно выслушать пожилую даму, не заставив ее заплатить сполна за обидные слова, к которым она не имела никакого отношения. После задержания мужчины, избивающего жену на глазах детей, он был не в состоянии без дрожи в руках оформить кражу колпаков с машины. Он отдал полиции пятнадцать лет. Пятнадцать лет он не обращал внимания на собственные желания, а жизнь шла мимо него. Пятнадцать лет он понемногу готовился к переводу, к возвращению в Бретань, изможденный, как часовой, которого забыли сменить. Работа его сломала, он превратился в автомат, давал людям лишь то, что им полагалось по закону. Он выбился из сил. Поседел раньше времени. Губы стали бескровными. Теперь, глядя в зеркало на свое отражение, на плохо зажившие рубцы от подростковых прыщей, он видел несчастного человека.

Из задумчивости его вывели нервные движения лошади. Она странно покачивала крупом. К ним подошла хозяйка дома с двумя чашками в руках.

– Можете поставить на окна первого этажа решетки, – предложил Эрик, забирая у нее чашку кофе. – Если хотите, чтобы это больше не повторилось.

– Что вы, мы не станем этого делать.

Жеребец топтался на месте, резко дергал ногами, бил хвостом по воздуху, будто отгоняя невидимых мух.

– Он всегда так себя ведет?

– Нет, только сегодня. Не находит себе места. Мяукает, как котенок. Не знаю, что с ним такое.

– Может, жара?

– Нет, это что-то в лесу.

Лошадь раздула ноздри, втянула носом воздух, повернув голову к лесу.

– Наверное, там что-то случилось, – предположила женщина, протянув через перегородку руку, чтобы погладить животное. – Тс-с! Успокойся… Вы ничего не слышали? Вроде сегодня нет соревнований… Да вот же, смотрите!

Женщина указала рукой на горизонт. Вдали, над деревьями, за ипподромом, в небо тянулась тонкая струйка дыма.

21

Вдалеке вспыхивают навигационные огни – красный и зеленый: это означает, что с одной из взлетных полос аэропорта Шарль-де-Голль только что поднялся в небо самолет. Очередной назойливый указатель напоминает им, что близится новый поворот. Забавное задание, думает Эрик.

Его убеждения трещат по швам, но он еще держится.

Каждую секунду в мире умирает один человек. Их пленник такой же, как все. Палач – не убийца. Этот человек родом из Таджикистана, но завтра его место займет анголец, иракец, афганец, сириец, тамил, курд, суданец. Никто не говорит, что нужно быть равнодушным, – но нельзя ощущать ответственность за судьбу каждого встречного. Он не должен уделять этому парню больше внимания, чем другим.

Он знает, что в действительности Виржини и Аристид не просят о многом. Его коллегам лишь хочется помочь фортуне. Если до меня будут сильно доебываться, я просто уволюсь, – внезапно решает он и сам удивляется простоте этой мысли, тому, что он вообще сумел ее сформулировать. Не стану ждать, пока меня переведут, – думает он, – просто перееду, как большой мальчик, найду другую работу, убью одним махом двух зайцев. Он наконец понимает, что уже давно ничего не ждет. Он притворялся, отказывался, искал предлог, чтобы ничего не менять, – потому что боялся. И вот теперь он наконец все понял. Этот день, это задание позволили ему все осознать. Нужно было оказаться в машине с этими двумя придурками, чтобы набраться смелости и во всем себе признаться. Он уже давно ничего не ждет.

Дорожное покрытие меняется: этот участок недавно замостили заново, асфальт здесь гладкий, не такой шумный. Пока связь еще нормальная, он берет в руку передатчик.

– ТН12, говорит ТВ12. Прием.

Он знает, что побег этого арестанта слегка отсрочит его перевод. Он закрывает глаза, потому что в глубине души уже давным-давно поставил крест на этом переводе. Он больше не верил в него и не осмеливался это признать. Он боялся.

– ТН12. Говорите.

– Мы в районе Оне-су-Буа, теряем связь.

Он выключает приемник.

Воцаряется тишина. Аристид молча косится на него. Сигнал был хороший. Волны основной радиостанции все еще добивали до них. Выключив приемник, Эрик отключил геолокацию машины. Теперь они свободны, они сами по себе. В ближайшее время им не придется ни перед кем отчитываться. Напряжение в машине растет. Виржини на заднем сиденье тоже молчит, не осмеливается ни о чем спросить. Лишние слова могут все разрушить. Он выбрал такой способ закрыть на все глаза, и они должны позволить ему сложить полномочия с честью, так, чтобы ему не пришлось открыто это признать. Им нужно подстроиться под него, вести себя естественно, не пытаться обогнать течение.

22

Справа у дороги возникает торговый центр, опоясанный гигантскими вывесками – «Карфур», «Тойз-ар-ас», сеть кинозалов UGC. Чуть дальше друг за другом высятся три водонапорные башни. Аристид замечает поворот на окружную региона Иль-де-Франс, съезжает с A1 на A104, снова притормаживает, чтобы покинуть автостраду.

– Что еще у тебя случилось? – скрежещет Эрик, демонстрируя, что так просто не сдаст позиций. – Пожрал, теперь поссать приспичило?

– Поедем через лес, – говорит Аристид, – подышим свежим воздухом.

– Только попробуй притворись, что машина сломалась! Я уже говорил, я не целуюсь и не сосу.

Эрик язвит, не осмеливаясь признаться себе в том, что это действительно происходит. Пора обсуждать общую версию событий.

Они выезжают на бульвар Андре Ситроена, оставляют позади завод PSA[13], на круговом перекрестке сворачивают в сторону Шель и Ливри-Гарган.

Вечереет. Они пересекают промышленную зону Вильпент, минуют центр получения интернет-заказов супермаркета «Э. Леклерк». Слева вырастает темный массив леса Соссе: за окнами машины шумит мрачное, непредсказуемое море деревьев.

Аристид сбрасывает скорость, замечает отворот в глубь леса и резко сворачивает с дороги. Они едут по тряской тропе, по машине хлещут ветки деревьев. Свет фар выхватывает согнутые дугами плети ежевики, заросли папоротника на обочине. Тропу пересекают узкие противопожарные просеки: они возникают из темноты и тут же снова пропадают в ней.

Автомобиль ходит ходуном, перекатываясь через крупные, переплетающиеся корни деревьев. Люди в машине молчат, они словно оказались во власти дикой природы, где опасность сулит каждый звук, каждый силуэт. Яркий свет фар словно прорубает дорогу, раздвигает занавес густого кустарника. Кажется, что, если Аристид выключит фары, дорога тут же исчезнет и густая растительность сомкнется вокруг машины, раздавит ее.

Они заезжают в самую чащу, останавливаются там, где тропа слегка расширяется и сквозь кроны деревьев чуть виднеется небо. Темная зелень деревьев светлеет у края виднеющейся невдалеке поляны. Аристид глушит мотор. Фары гаснут, и тени вокруг сразу становятся мягкими. Полицейские выходят из машины, оставив задержанного внутри.

Тишину заполняет стрекот насекомых, далекий шум автострады. Эта часть леса больше не кажется такой уж мрачной.

Они отходят к рядам сосен, подальше от машины, чтобы их арестант понял, что ему пора действовать.

Аристид и Виржини идут впереди, Эрик неохотно следует за ними. Сухие сосновые ветки оглушительно хрустят под тяжелыми форменными ботинками. Эрик останавливается в стороне, рассматривает деревья, сбитый с толку царящей в лесу призрачной тишиной, потрясенный внезапным столкновением с природой, с ее суровой красотой, неожиданным появлением близ города, рядом с аэропортом, уголка старой Франции – страны густых лесов и охотничьих угодий. Острый запах нагретых солнцем растений заполняет его легкие. Он вдыхает ароматы смолы и сухой травы и вновь принимается строить планы, думать о своем переводе, об увольнении, о переезде. В Бретани, откуда он родом, гораздо проще будет найти дом с садом. В кронах деревьев загораются первые звезды. В чаще леса, скрывающей городские огни за густой листвой, он снова видит над собой чистое небо. Как много в мире профессий, которые он еще мог бы освоить.

– Отсюда он легко доберется до электрички в Вильпент, – тихо говорит Виржини.

Аристид, отошедший, чтобы помочиться, во весь голос выражает свое самцовое удовлетворение.

– Обожаю ссать в лесу! Давай, попробуй, Виржини! Можно будет сказать, что мы за этим и остановились. Приспичило пописать, ты больше не могла терпеть. Свалим всю вину на тебя. А сколько сейчас времени в Таджикистане?

– Заткнись, ты даже не знаешь, где это.

Он возвращается с радостным видом. Увидев, как он доволен собой, она не может сдержать улыбку. Они ощущают удивительную легкость, смутное возбуждение от этой остановки в лесу – будто прибыли сюда для обмена пленными.

– Если когда-нибудь я решу пустить себе пулю в лоб, – заявляет Аристид, – то приеду сюда.

– Как мило.

Он складывает ладони рупором, изображает крик не поддающегося опознанию хищного зверя.

– Эй, друг лесов, можешь хоть секунду помолчать? А?

Он пытается объяснить ей, почему мужчины сильнее женщин.

– Если хочешь, чтобы состав наряда был сбалансированным, никогда не сажай в машину больше одной телки. Командир наряда никогда не посадит в патрульную машину двух девок без мужика.

Виржини затыкает уши, чтобы не слышать его рассуждений.

– Вот послушай, птичка, откуда берется полицейский? Возьмем мужика. Баба сама по себе – это не полицейский. Даже две бабы сами по себе – не полицейский. Чтобы получился полицейский, нужны по меньшей мере один мужик и одна баба, понимаешь?

Она оборачивается на машину. Таджик все еще сидит внутри. Его лицо с плоскими скулами светится за боковым стеклом.

Она возвращается к машине, обходит ее, решительно открывает дверцу с его стороны, чтобы намек стал еще более очевидным. Мужчина не реагирует, неподвижно глядит вперед: взгляд у него тупой, растерянный. Может, ему нужно больше времени, думает она. Она возвращается к коллегам, ориентируясь на хорошо видные в темноте светоотражающие полосы на униформе.

– Что он там делает? – спрашивает Аристид.

– Не знаю.

– Его так сильно били, что он совсем не соображает? Надо было ехать на «Ситроен Эвазьон», а не на «Рено Каптюр»[14].

– Ты не мог промолчать? – выдыхает Виржини.

– Я об этом уже давно думал. Не мог не пошутить.

Человек в машине не двигается. Трое полицейских украдкой бросают на него растерянные взгляды. Издалека может показаться, что пленник самоуверенно наблюдает за ними. Его неподвижность их едва ли не смущает. Кажется, что он их ждет. Дверь зовет его наружу, в ночь, но он так и сидит в машине, уверенный в своей правоте. Со стороны они выглядят тремя беглецами, которых он взглядом держит на мушке. Еще немного, и окажется, что это он конвоирует их от самого Венсенского леса.

– Может, кто-нибудь скажет, какого хрена мы тут забыли? – внезапно спрашивает Эрик.

Виржини вновь идет к машине. Она злится, понимая, что пора уже расставить все точки над i: эта игра не может длиться вечно, Эрик больше не хочет ждать. Она склоняется к задержанному, встречается с ним глазами.

– Иди! Убегай!

Она указывает на лес. Мужчина смотрит на нее так, словно звук ее голоса не сразу достигает его ушей. Его черные глаза тревожно блестят. Он все еще сидит на своем месте, ошалевший, растерянный; его организм сейчас способен выполнять лишь самые основные функции.

– Мы позволим тебе сбежать, – говорит Виржини, надеясь, что ее интонация заставит его понять, в чем дело. – Мы ничего никому не скажем. Мы не будем пытаться тебя поймать. Ты пройдешь через лес и выйдешь к станции электрички, отсюда идет прямой поезд до Шатле. Денег дать? Вот, возьми. На билет…

Она сует ему в ладонь горсть монет, дергает за рукав, тормошит, заставляя спустить ноги на землю. Ухватив его за ворот свитера, она встряхивает его и ставит перед собой.

– Давай! Беги! Мы тебе больше не нужны! Ты уже большой мальчик, сам справишься. Иди, мы устали тебя уговаривать.

Она с удивлением замечает, что говорит с ним тем же тоном, что с Максансом. Этот мужчина сух, как ветка, кости у него тонкие, как у птицы, но она в него верит. Ей кажется, что это правильная худоба – как у людей, способных пережить любые лишения. Он напоминает ей марафонца, худого бегуна с белоснежной улыбкой. Он может шагать до полного изнеможения. Выходец из Малой Азии вроде него, сумевший добраться до Франции, в ледяной тьме преодолевавший высокогорные перевалы, ночевавший в спальном мешке в своей древней стране, усохший до предела, чтобы лучше приспосабливаться к любым ситуациям, способный чуть что бежать, бесконечно идти вперед, не жалея сил, – неужели он сдастся здесь, на лесной тропе под Парижем? Нет уж, не выйдет!

Она снова уходит, радуясь, что он наконец не в машине, словно самое сложное уже позади. Она уверена, что теперь все пойдет как по маслу.

– Он что, издевается? – спрашивает ее Аристид.

– Да нет же. Он просто ничего не понял.

– Нет, он издевается. И кстати, надо было сказать не «Беги!», а «Бегите!». На вы, детка. Хорошо, что Эрик тебя не слышал.

Их начальник не двигается с места. Он невольно наблюдает за тропой, переживая из-за того, что ожидание затянулось и что их присутствие в самой чаще хвойного леса в такой час вряд ли можно хоть как-то объяснить.

Виржини снова оборачивается к машине. Их пленник так и стоит у дверцы, на том же месте, где она его оставила, словно парализованный видом густого леса. Почему он не хочет воспользоваться своим шансом? Бессмыслица какая-то. Его останавливают не стоящие стеной деревья, не колючие ветки. Она неохотно признает то, о чем до сих пор старалась не думать. Его взгляд, явный ужас, который он испытал, когда она заставила его выйти из машины… Чтобы полицейские позволили тебе бежать после того, как тебя решили выслать обратно на родину, после того, как никто не поверил в твою историю, – да этого просто не может быть. Виржини открыла ему дверцу, чтобы было проще от него избавиться. Они выстрелят ему в затылок. Они ищут повод, им поручили выполнить грязную полицейскую работу. Он дрожит от страха, уверенный в том, что они привезли его сюда, чтобы прикончить. Если он побежит дальше в лес, они размозжат ему череп парой выстрелов и бросят труп в ближайшую канаву. Вот что он сейчас себе говорит. Он даже представить себе не может, что они пытаются ему помочь. Он не знает, что таджикская полиция и полиция Франции – вовсе не одно и то же. Не знает, что они никогда в жизни не стреляли в людей – только в бумажные мишени. Не знает, что когда она на службе впервые вытащила из кобуры свой пистолет, то позвонила родителям, чтобы рассказать им об этом. У него пустой взгляд человека, пережившего чудовищные пытки: он навсегда лишился способности кому-либо доверять. У него тусклые глаза недобитого зверя: все защитные механизмы заблокированы, воля сломлена, воображение уничтожено. Сделай он хоть шаг, и его убьют как последнюю собаку. Она вдруг ощущает усталость от своей формы, от ненависти, которую привыкли испытывать к ней окружающие. То, что этот человек не решается сбежать, пятнает ее еще сильнее. В глазах всего населения Франции полицейские – назойливые, бессмысленные, тупые, ленивые, вечно пьяные придурки. В глазах этого таджика она – палач и убийца.

Она видит, как арестант садится обратно в машину.

23

Она не может в это поверить. У нее кружится голова. Ей хочется надавать ему пощечин. Она отворачивается, чтобы не видеть, чтобы ее коллеги не сразу поняли, в чем дело, чтобы прийти в себя, еще хоть на миг сохранить надежду, дать ему последний шанс.

Эрик беспокойно меряет шагами тропу. Развернувшись в очередной раз, он поднимает глаза на машину, удивляется, что их пленник сумел бесшумно раствориться в лесу. Но вот и он замечает, что таджик сидит внутри, на своем месте.

Дверцу за собой он не закрыл.

У Эрика темнеет в глазах, как будто бы это его выплюнула в черноту раскрытая настежь дверца машины. Он чувствует, как ему передается замешательство, которое испытывает их пленник. Теперь ему тоже кажется, что эта дверца ведет в никуда. Теперь его тоже пугает свобода – такая хрупкая, непрочная, такая требовательная. Птичка не вылетела. Этот иностранец так безропотен, так безразличен к собственной судьбе, что он никак не может до конца в это поверить. Он, Эрик, дал волю чувствам, погрузился в мечты о переезде, о доме с садом, стал строить воздушные замки – так лошадям отстегивают корду и дают порезвиться, ведь всем приятно помечтать о свободе и независимости. Приятно иметь возможность в любой момент сказать: я всё. Если захочу, завтра же все брошу. Это вполне себе обязательное условие, оно позволяет нам продолжать работу, помогает в нужные моменты делать перерывы, восстанавливать равновесие. Он едва не сбился с пути, но задержанный мягко поставил его на место. Нежелание этого человека бежать звучит как приказ, как требование собраться с мыслями, прийти в себя. В голове с каждой минутой проясняется. Он словно очнулся только сейчас, в этом лесу: он позволил ситуации одержать над ним верх, потянулся за картинкой, за запахами, потому что они в тот момент показались ему красивыми, но теперь едва ли не стыдится этого. Он обнаружил часть себя, которая внушает ему тревогу. Как он мог до этого дойти?

Замысел его коллег постепенно вырастает перед ним во всей своей неприкрытой простоте. Чтобы он да оказался плохим полицейским? Он, человек, на которого всегда может положиться начальство? Он на миг потерял себя, ненадолго сбился с пути, ослепленный их невообразимым планом, отравленный их коварными вопросами, их расстроенным видом, их соображениями морали.

Они отступили от приказа.

Они пытаются его забыть, отказаться от его выполнения, хотя приказ – единственное, чем все они должны руководствоваться. Прекраснодушные идеи, на которые они, сами того не осознавая, ссылаются: демократия, правовое государство, о которых они, очевидно, думают, – все это начинается с повиновения приказу. Они – звенья иерархической цепи, идущей от охранника к министру. Если они ломаются, выпадают, то страдает вся система управления, вся структура в целом. Во что он впутался? Как он мог так легко сдаться? Стать их сообщником? Это на него совсем не похоже! Он отключил радио из удальства, желая, подобно Аристиду, пощеголять тем, какой он крутой мужик, какой поборник прав человека.

Виржини и Аристид ни о чем не сговаривались, он в этом уверен. Они тоже поддались порыву. Он вдруг понимает, что Аристид совершенно потерял голову из-за этой маленькой дурочки. Аристид разглагольствует! Аристид изображает великодушного полицейского! Правда в том, что в последнее время он тоже сам не свой. Коллеги поговаривают, что Аристид сейчас не в форме. Но только теперь, задумавшись об этом, Эрик понимает, как все очевидно. Аристид просто красуется перед ней. Он теперь даже имя свое не вспомнит! Поставить на кон свою честь и репутацию на простейшем пути из Парижа в аэропорт Шарль-де-Голль. И ради чего? Ради улыбки и красивых глаз? Им сообщили место, роль, задание: сопроводить человека из пункта A в пункт Б. Их это расстроило – и что с того? Каждую неделю из страны выдворяют две сотни человек. И тут вдруг трагедия? Он вспоминает, что Виржини и Аристид моложе него. Они – другое поколение, они индивидуалисты. Они выросли в обеспеченных семьях. Когда доходит до дела, они прячутся по углам – вот и весь сказ.

Они еще успеют покончить с этой клоунадой. Он медленно идет к машине, огибает ее, закрывает дверцу со стороны таджика. Без всякой паузы подходит к водительскому месту, садится за руль, трогается, включает фары, пытается развернуться и одновременно собраться с мыслями, унять гнев. Виржини и Аристид забыли, что они представители сил правопорядка. Им не нравится слово «силы»? Или, может, слово «порядок»? Как же просто уйти от прямого ответа. Каждый хочет торжества закона для других и свободы для себя! Общество значит больше, чем отдельный человек. Он поворачивает колеса в одну, затем в другую сторону, словно веря, что каждое его движение, каждое перемещение даже на миллиметр возвращают его обратно к принципам, которых он привык придерживаться.

– Что ты делаешь? – говорит подошедший Аристид.

Он ходит вокруг машины, следя за тем, чтобы Эрик не наехал ему на ноги.

– Мы едем в аэропорт. Садитесь.

– Что это с тобой?

– Засуньте в задницу свои моральные терзания и садитесь. Это такое же задание, как и все прочие. Если твоя работа состоит в том, чтобы выполнять приказы, а ты их не выполняешь, пора увольняться.

– Ты опять за свое?

– Кто-то должен сохранять трезвость ума, мать твою! Я больше не буду ждать.

– Ты что, сам себя не уважаешь?

– Посмотри на него. Внимательно посмотри. Уж постарайся. Он не голоден. Он не хочет бежать. Он никуда не пойдет. Так что хватит его доставать! Садитесь!

Аристид делает шаг назад, к подошедшей Виржини, и пожимает плечами, показывая, что ничего не понимает. Эрик продолжает разворачиваться. Машина задевает Аристида, и тот со всей силы бьет ладонью по крыше. Эрик резко тормозит, мрачно смотрит на него и спрашивает глухим голосом:

– Будешь со мной в игры играть? Ты что, теперь крутого изображаешь?

Он говорит строго, но спокойно, как и положено начальнику, которым он все это время оставался и которому не нужно повышать голос, чтобы подчиненные его слушались.

– Хороший песик, молодец. Принесла хозяину палку, – с кривой улыбкой бросает Аристид.

Эрик изо всех сил вцепляется в руль.

– Садись. Хватит петушиться. Надо закончить работу.

Он говорит еще тише, чем прежде.

– У тебя яйца есть вообще? – продолжает Аристид.

– Уж точно не чета твоим. Садись.

Эрик пристально смотрит на кусты перед капотом машины. Он знает, что этого разговора вообще не должно быть. Поведение Аристида показывает, насколько сильно он ошибся, как далеко позволил зайти своим коллегам.

– Хочешь, я тебе прикажу, как твой начальник? – внезапно спрашивает он. – Хочешь раз в жизни понять, что значит получить прямой приказ? По-настоящему, а? Глаза в глаза?

– А если я его не выполню, что ты сделаешь? Полицию вызовешь?

– Садись!

Поняв, что Аристид не уступит, Эрик выходит из машины и встает перед ним.

– Хватит! – кричит Виржини. – Прекратите! Какие же вы козлы! Аристид, садись в машину. Я сажусь. Все садятся. Гребаные идиоты! Едем! Едем! Поехали!

Эта сучка с самого начала тут всем рулит, вдруг понимает Эрик.

Они с Аристидом еще секунду смотрят друг на друга, затем расходятся. Аристид, не торопясь, обходит машину, садится вперед, на пассажирское сиденье. Виржини забирается назад, хлопает дверцей.

Эрик включает первую передачу, мчится вперед, слишком сильно газуя на ухабистой лесной дороге.

Машина вылетает из леса, скользит на щебенке, выворачивает на проспект Рауля Дюфи.

– Дегенераты херовы! – шипит Эрик, со всей силы ударяя кулаком по рулю. – Мы, блядь, не сестры милосердия! Мы полицейские! ПОЛИЦЕЙСКИЕ!

24

Машина мчится вперед. В салоне мертвая, кошмарная тишина, прерываемая лишь щелканьем поворотников.

Проспект Рауля Дюфи упирается в бульвар Андре Ситроена, который выводит их обратно к автостраде. Они, как могли, растягивали путь к цели, но у них ничего не вышло. Они вылетают на трассу A1: Париж – Шарль-де-Голль притягивает их к себе, словно дьявольский магнит. Из темноты выныривают дорожные знаки, впереди уже видны очертания аэропортовских строений и паразитирующих гостиниц. Главная артерия, питающая аэропорт, подхватила машину и неостановимо несет ее вперед, к трем тысячам гектаров его угодий.

В небе, совсем низко, видны самолеты: они взлетают медленно, с усилием. Таджик завороженно следит за ними через боковое стекло. Они расстанутся с ним, так и не успев познакомиться. На указателях уже появились буквы терминалов.

Желая лишний раз продемонстрировать свою власть, Эрик делает крюк и, хотя бензина еще достаточно, решает заехать на заправку у въезда в аэропорт. Ему нужно выбрать между неэтилированным бензином «Экстра-98», дизельным топливом «Экстра», неэтилированным бензином 95-E10 и обычным дизельным топливом.

Эрик растягивает агонию, играет на их нервах, заставляет сполна заплатить за мятеж. Он уже никуда не торопится, демонстрирует им, что не боится ни их, ни себя самого.

Они едут вдоль вереницы машин, плотно стоящих друг за другом на обочине. Приехавшие слишком рано водители, не желая платить за стоянку в аэропорту, припарковались по обеим сторонам дороги и спят в темноте салонов, возятся со своими телефонами, выбивают коврики, ожидая, пока им позвонит друг, жена, клиент, которых они встречают и которых подхватят на выходе из терминала, за краткую минутную остановку.

Эрик останавливает машину посреди этой стихийной стоянки, у островка с топливными колонками. Он вылезает, чтобы залить полный бак, сохраняя совершенно обыденное выражение лица. Аристид и Виржини смотрят, как он медленно идет вокруг машины, словно напоминая им, кто здесь главный, как аккуратно управляется со шлангом, как крепко держит заправочный пистолет, не отрывая глаз от счетчика бензина. Аристид оборачивается и видит, что Виржини кусает себе щеку изнутри. Он хотел бы зализать ей раны, но больше не понимает, как к ней подступиться. Она удрученно улыбается ему, словно собрату по несчастью, сделавшему все от него зависевшее. Он восхищен тем, как высоко она держит голову, какое бесконечное спокойствие излучает: ее женскую гордость не растоптать какому-то разозлившемуся мужичонке, возомнившему себя большим начальником. Аристид переводит глаза на таджика.

– А может, тебе сейчас сбежать? – предлагает он, часто моргая, и вымученно улыбается.

Асомидин Тохиров выдерживает его взгляд. В воцарившейся тишине просыпается слабый сладковатый запах. Слишком хорошо знакомый им запах цветов, забытых в вазе, запах холодного прокисшего супа. Он уже отказался от жизни. Лицо у него осунулось, глаза впали. Кожа обтягивает острые кости носа и скул. Уголки губ опустились книзу. Еще немного, и он окончательно погрузится в небытие.

Эрик резко открывает заднюю дверцу, и в машину врывается вожделенный поток свежего воздуха. Эрик надевает на задержанного наручники: он передаст его пограничникам со скованными руками. Защелкивая стальные браслеты у него на запястьях, он не может удержаться и втягивает носом воздух.

– Это от тебя так воняет?

Гул реактивного двигателя заглушает последние слова вопроса.

25

Здания аэропорта Шарль-де-Голль вырастают перед ними в ореоле ярких огней. Небо над территорией аэропорта словно освещено заревом пожара.

Дорога ветвится, скручивается в крупную транспортную развязку. Когда они уже окажутся в аэропорту, в его шуме и толчее? Они никак не могут добраться до цели. Электронное табло обещает бесплатные десять минут парковки на любой из стоянок аэропорта. Автострада вдруг резко ныряет под заросший травой склон, снова идет вверх, огибает нагромождение зданий: центральные офисы авиакомпаний, агентства, гостиницы. Они едут наугад, голова кружится от бесконечных поворотов, их трясет между разделительными барьерами, опорами мостов, вырастающими словно из-под земли. Своенравная дорога снова делится надвое, идет вверх и тут же кидается вниз, унося машину по своим извивам. Кили маневрирующих на земле самолетов то и дело вздымаются над их крышей, словно акульи плавники – над водой. Машина движется через хитросплетение расположенных друг над другом дорог и взлетных полос, по сложной схеме, начала и конца которой они так и не видели, через необитаемые, лишенные истории земли, через череду пустырей и строений, по кольцевым путям кажущейся заброшенной территории – то ли стройплощадки, то ли промзоны.

Эрик сворачивает к долговременной парковке. Они удаляются от аэровокзала, минуют здание «Эр Франс» с протыкающим небо тонким шпилем, проезжают еще один квартал со зданиями агентств, многоуровневыми парковками с решетчатыми стенами, затем внезапно поворачиваются спиной к аэропорту, словно собираясь выехать из него на ближайшем круговом перекрестке. Перед ними вдруг вырастает гигантская гора земли, едва покрытая чахлыми растеньицами. Эрик сворачивает, желая поскорее оставить позади этот чудовищный отвал, не потерять из виду второй терминал. Дорога огибает огромную открытую автостоянку. Посреди пустоши вдруг появляются указатели. Дорогу, по которой они едут, какой-то умник окрестил Акациевой улицей. Но где дрожащие на ветру колючие ветви, где пахучие цветы, где акациевый мед? Они оказались в самом дальнем углу аэропорта, где никто никогда не бывает: здесь прячется местная центральная электростанция и техцентр транспортного узла. Они едут вдоль проволочного ограждения, рядом с которым стоят временные бетонные разделители в белую и красную полоску. На бетонированной площадке перед ангарами серебрятся первые самолеты. За ними до самого горизонта раскинулось взлетное поле.

В конце дороги, прямо на взлетной полосе, стоит несколько бытовок.

Никаких постов, никаких проверок, никакого контроля, только бесконечное кружение по подъездным путям, ведущим в этот тупик. № 6197. Жалюзи на окнах Центра депортации опущены. Крошечная парковка, залитая беспощадным светом прожекторов, окружена забором с идущей по верху колючей проволокой.

Эрик звонит в домофон и сообщает об их прибытии. Ворота бесшумно отъезжают в сторону, и им вдруг на миг кажется, что здесь, в этом месте, работавшем круглые сутки вот уже много десятков лет, хотя о нем и о его точном местоположении они узнали лишь сегодня, всегда ждали их, только и именно их.

26

Они паркуются рядом с другими полицейскими машинами, вылезают, вдыхают прохладный, солоноватый воздух.

На крыльце курят несколько конвоиров, они отходят в сторону, пропускают вновь прибывших внутрь.

Главное помещение местного Центра депортации – комната с низким потолком, окруженная дюжиной камер для ожидающих высылки. В дверках самых узких камер проделаны забранные плексигласом отверстия, которые сотрудники Центра, любезности ради, могут закрыть занавеской. Другие, более широкие и обильно застекленные, двери ведут в камеры побольше: в них можно разместить целую семью. Все стены в помещении исцарапаны, испещрены надписями. В глаза первым делом бросаются слова «Да здравствует Франция» и эрегированный член, эякулирующий во всех направлениях. Помещение выглядит крайне изношенным, кажется, что оно с самого момента постройки так и варилось в собственном соку.

В центре комнаты, в белом свете люминесцентных ламп, возвышается стол грубого дерева, окруженный разномастными креслами – пластиковыми, обитыми тканью или искусственной кожей; из спинок некоторых кресел торчит набивка. Сбоку виднеется вход в неработающий туалет, дверь заклеена широким коричневым скотчем.

Эрик передает задержанного стоящему за стойкой служащему, у него на глазах снимает с пленника наручники. При виде таджика с кресел встают ожидавшие его конвоиры – двое в гражданском. Эрик оборачивается, берет документы из рук Виржини. Служащий открывает конверт, не спросив, почему его распечатали. Он вываливает содержимое конверта на стойку, сует разрешение на выезд в прозрачный кармашек с надписью «Эр Франс», передает остальные документы конвоирам. Прежде чем отвести Асомидина Тохирова в большую камеру, один из конвоиров быстро спрашивает Эрика:

– Как он?

– Спокоен, сотрудничает.

Через плексигласовое окно они видят, как их пленник и два его конвоира садятся на привинченную к стене скамейку. Пока один из полицейских читает документы, второй начинает допрос. Через открытую дверь камеры отчетливо слышен весь разговор.

– Как вас зовут? What’s your name? Where do you come from?[15]

Неужели он хоть как-то понимает английский? Или дело просто в том, что конвоиры сменились? Асомидин Тохиров говорит – одними губами, но все же отвечает на вопросы полицейских. Эрик, Виржини и Аристид наконец слышат его голос, куда более глухой, чем они себе представляли.

– Вы сейчас уедете. Вы поняли, что вас посадят на самолет? Is it your first time? Have you ever taken a plane before?[16]

Они переходят с французского на английский и обратно, беспрерывно задают кажущиеся совершенно формальными вопросы.

– Мы можем ехать? – спрашивает Эрик, решив напомнить о себе служащему.

– Вы должны дождаться взлета.

Эрик смотрит на часы, изумленно приподнимает брови.

– Вы шутите? Это когда? Через час?

– Я еще делаю вам поблажку. По протоколу вы должны выждать сорок пять минут после взлета, до точки невозврата самолета. До момента, когда в случае внештатной ситуации на борту его направят не обратно к нам, а в другой аэропорт.

– Вы нас разыгрываете? Решили подшутить, раз мы не из СТКЗ?

– Нет, таков протокол. Вы оставите мне свой номер мобильного. Поедете обратно и будете держать телефон при себе. Если самолет вернется, мы вас вызовем. Хотя, конечно, они никогда не возвращаются. Но взлета вам все же придется дождаться.

Они оборачиваются к двум конвоирам в открытой камере. Те продолжают задавать вопросы, возникающие по мере чтения документов задержанного. Они никак не реагируют на ответы, даже не стараются выслушивать их до конца. Кажется, что главное для них – просто говорить.

– Is someone waiting for you? Friend? Family?[17] Твоя семья в курсе?

Эрик, Виржини и Аристид незаметно подходят поближе к камере, делая вид, что их крайне интересует содержимое стоящих рядом с ней автоматов с чипсами и напитками. Конвоир помоложе и поболтливее – красавчик с серыми глазами с поволокой. Второй выше ростом, тоньше, с редкими волосами; но в нем тоже чувствуется огромная сила. Их руки беспрерывно снуют по документам, расправляют их, похлопывают ими по коленям, вертят их в крупных, источающих угрозу ладонях. Уже сами эти руки наводят страх: ясно, что если им окажут сопротивление, то они в нужный момент не дрогнут. Похоже, эти парни из тех, кто гордится, что никогда не бьет заключенных без причины: бить слишком пошло, профессионалы так себя не ведут. Им нельзя носить оружие. Они могут обездвижить голыми руками, умеют сохранять статичное положение на протяжении долгих минут, в ограниченном пространстве, будь то фургон или кресло, привыкли к бесконечной череде наручников. Их отбирают за выдержку, выносливость, за упрямство и целеустремленность.

И все же они продолжают послушно допрашивать таджика, не спускают с него глаз, словно со стоящей на плите кастрюли с молоком. По своей воле или насильно, но он сядет в самолет и покинет Францию. Он должен был понять это в тот самый миг, когда они зашли в это нелепое помещение, где не хватает лишь крыс, где каждый уголок, каждый предмет кричит о полной нищете, где все так изношено, что бедность сразу хватает за горло. Он сядет в самолет. Но конвоиры продолжают его допрашивать, желая убедиться в том, что он смирился, что в глубине души он согласен. Они смотрят ему в глаза, словно оценивают, достоин ли их такой противник. Они беседуют с ним, чтобы проверить, но в то же время пытаются отвлечь разговором, зная, что слова успокаивают, смягчают и, возможно, удержат его руку, если ему в голову придет мысль сделать что-то дурное. Они привыкли готовиться к худшему и умеют реагировать, они знают, что все может перемениться за одну секунду. Они помнят, как молодой украинец впал в истерику так быстро, что они не успели и глазом моргнуть, и кинулся в драку против шестерых их коллег; как сомалиец прятал в пищеводе бритвенное лезвие, привязав его на веревке к зубу; как чеченца отправили в рентгеновский центр аэропорта после того, как он по кускам проглотил пять металлических вилок. Асомидин Тохиров для них не только таджик, он – украинец, сомалиец, чеченец, и конвоиры беседуют с ним, словно две болтушки, не слишком стараясь скрыть недоверие, словно два старикана, решившие измотать его разговорами до самой посадки в самолет и тем самым избежать непредвиденных ситуаций. В то же время они изо всех сил пытаются быть милыми – попытка не пытка. Они будто бы хотят угодить ему, предлагают помочь, спрашивают, есть ли у него во Франции машина, о которой нужно позаботиться, хочет ли он позвонить или, например, переодеться, предлагают принести ему костюм, в котором он по прибытии будет выглядеть более презентабельно, рассказывают о формальностях, которые предстоит соблюсти, хотя он ни о чем их не спрашивал, убеждают в том, что решение о его депортации может быть аннулировано даже после его высылки из страны. Эрик, Виржини и Аристид понимают, что конвоиры вполне искренны, и их едва ли не трогает эта неловкая предупредительность, эти неумелые попытки завязать простые, непринужденные отношения с задержанным, добиться того, чтобы высылка прошла как можно спокойнее.

Конвоиры переводят его в другую камеру для последнего обыска, осмотра ротовой полости, описи вещей и документов, чтобы по прибытии в место назначения не возникло недоразумений. Оба конвоира заходят вместе с таджиком в маленькую камеру, закрывают за собой дверь и задергивают шторку. Виржини и Аристид используют этот момент, чтобы улизнуть от Эрика, выходят пройтись у края взлетного поля.

– Берегитесь комаров! – кричит им вслед служащий за стойкой, и они не понимают, шутит он или говорит серьезно. – Тут много малярийных…

Перед ними вдруг открывается огромный простор бетонной площадки перед ангарами. Пространство их оглушает. После душной машины, после спертого воздуха бытовки они, наконец, дышат полной грудью. Тепло ночи застало их врасплох. Уже лето – а им никто и не сказал. Вдалеке, там, где кончается твердый ровный асфальт, видна голая степь аэропорта, желтая трава, сигнальные огни вдоль взлетных полос. Ветер доносит до них запах выжженного солнцем поля. На самом горизонте вокруг второго терминала веером выстраиваются самолеты, громоздящиеся на крошечных шасси. Самолеты кажутся покорной добычей паразитирующих на них, пусть и безобидных, всюду снующих машин: фургонов с бортовым питанием, тележек с багажом, подъемных платформ с механизмом, напоминающим ножницы. Пассажирские и грузовые лайнеры беспрерывно взлетают к облакам, исчезают в ночной тьме.

В трех метрах от них произвольно нанесенная разметка обозначает границу, которую они не могут нарушать, поскольку у них нет допуска на взлетное поле.

– Тут водятся кролики, – важно заявляет Аристид.

Кто-то рассказал ему, что их тут так много, что можно ловить их голыми руками.

– И утки тоже водятся.

– Ну конечно, – говорит Виржини. – Ты веришь всему, что тебе говорят.

– И даже кабаны.

Кажется, будто они ждут какой-то несуществующий автобус в глухом парижском пригороде.

– Ну уж ежевика точно есть, – сдается Аристид, указывая на жалкий колючий кустик, торчащий из земли возле бытовки.

Он подходит к кусту, приседает на корточки, собирает ягоды. Возвращается и подает их Виржини в горсти. Она берет одну черную, душистую, нагретую солнцем ягоду. Затем смотрит на часы, словно о чем-то вспомнив.

– У тебя завтра во сколько начало? – спрашивает Аристид.

– В восемь.

– Идешь одна?

– Нет.

– С Тома́?

Ей не нравится, что он произносит это имя. Он хочет понять, знает ли Тома́. Уже не в первый раз он устраивает ей такие детсадовские проверки.

– Я пойду с подругой.

– С какой?

– Ты ее не знаешь.

– С какой?

– Ее зовут Магали.

– Отлично. То, что нужно для похода на аборт. Преданная подружка по имени Магали.

Она ненавидит это слово, «аборт», а он произносит его нарочно. Она спрашивает себя, что останется от этой ночи, будет ли она помнить ее, когда состарится, когда уголки ее губ опустятся книзу. А Аристид? Однажды в машине, когда они остались вдвоем, он принялся гладить ее руки. Потом поднес ее ладони к губам и поцеловал. Помнит ли он об этом? У нее слегка кружится голова. Она с самого обеда ничего не ела, кроме одной ежевичины да пары ломтиков картошки фри. В другой раз, перегнувшись через нее, чтобы что-то достать, он потерся щекой о ее руку, как кот. Помнит ли он об этом?

– Эй! Ты что, вырубилась?

Аристид щелкает пальцами у нее перед носом.

Минуты тянутся одна за другой, а они мучаются от безделья. Они больше не отвечают за таджика. Они знают, что ждут зря, лишь выполняют бессмысленное бюрократическое предписание.

К ним подходит Эрик. От одного его присутствия им делается неловко.

– Ты умрешь от рака яичек, – сообщает Аристид.

Услышав это, Виржини не может сдержать улыбку, нервно всхохатывает, и Эрик с Аристидом тоже ухмыляются.

– А помнишь, – спрашивает Эрик, – когда ты только пришел к нам, один папаша-шизофреник убил своего четырехлетнего сына, а потом покончил с собой?

– Да, – выдыхает Аристид.

– Не забыл, как кричала мать?

Аристид кивает.

– До сих пор помню наизусть адрес, даже этаж. Помню код на двери подъезда. Сказать тебе?

– Нет, не надо.

– Я тебе не песик.

27

Близится время посадки в самолет, и около бытовки формируется конвой: легковая машина, за ней два фургона. На крышах машин – мигалки, с механической регулярностью выхватывающие из тьмы лица Эрика, Виржини и Аристида.

Конвоиры выводят Асомидина Тохирова из здания Центра депортации, проходят за спинами полицейских. Таджику снова надели наручники, конвоиры держат его за локти с обеих сторон, словно при аресте. Они выходят на взлетное поле и идут к первому фургону, дверцы которого заранее открыты. Во втором фургоне, замыкающем кортеж, поедут несколько сопровождающих, в случае чего они помогут конвоирам у самолета. Один из помощников надел специальный нагрудный ремень, на котором закреплена камера: он будет снимать посадку в самолет и, если что-то пойдет не так, предъявит доказательства того, что конвоиры действовали по инструкции.

Полицейские видят, как Асомидин Тохиров, стоя возле фургона, в последний раз оборачивается, вцепившись пальцами в рукав одного из конвоиров. Он побледнел от ужаса. Он спотыкается, словно пропустил ступеньку, поднимаясь по лестнице. Кажется, что он хочет выиграть время, встретиться взглядом с тремя полицейскими, стоящими у границы международной зоны. Он слабым голосом обращается к ним на таджикском, своем родном языке, которого они не знают. Сердце Виржини под пуленепробиваемым жилетом едва не выскакивает из груди. Она нервно вытирает ладонью рот и чувствует, как внутри у нее что-то обрывается. Она часто моргает, пытаясь прогнать слезы, но одна слезинка все же скапливается в уголке глаза, замутняет взгляд, падает на щеку, течет вдоль носа ко рту. Слезы капают у нее из глаз, как вода из плохо закрученного крана. Она знает, что это лишь рефлекс, с которым ничего не поделать, нервная реакция на изнуряющее задание, что не стоит пытаться сдержать эти слезы. Но Асомидин Тохиров замечает, что она плачет, видит ее мокрые щеки в свете полицейской мигалки. Аристид и Эрик еще ничего не поняли, но он, их пленник, уже увидел ее слезы. Внезапно его озаряет: увидев в ночной темноте блестящие слезинки на щеках Виржини, стоящей у края взлетного поля, он вдруг осознает весь смысл их поступков, их неожиданных остановок, их странного поведения. Он наконец понимает, что эти трое не желали ему зла, что он их просто не понял, что ловушки не было, что никто не приказывал им избавиться от него, что не все полицейские палачи, как уверяли его здешние знакомые. «Вот увидишь, французская полиция в сто раз хуже таджикской. Никогда не разговаривай с полицейскими. Никогда не обращайся в полицию». Он понимает все в один миг, просто взглянув на блестящее в свете огней лицо этой женщины. «Если будешь работать на стройке, не задавай вопросов. Бросай все и беги. Даже если у тебя в руках сумка с тысячей евро, все равно бросай ее и беги. Если они тебя схватят, ты исчезнешь. Никто никогда больше о тебе не услышит». Вот что ему внушили в местной подпольной организации. Никто не дал ему правильных советов, никто не рассказал, как на самом деле обстоят дела. Он никогда не отличался сообразительностью, до него слишком медленно доходит, так было всю его жизнь, и он ничего не может с этим поделать. Он не сумел даже попасть в больницу в Центре, хотя в какой-то момент это могло помочь ему потянуть время. Он заслужил все, что с ним происходит. А теперь эта женщина плачет оттого, что он не сумел вовремя разгадать их план, доплыть до спасательного круга, который ему кинули, в нужный момент не пошел на риск. Он понимает все это, а еще – что уже поздно, слишком поздно. Виржини тоже видит, что задержанный вдруг разгадал их план, видит это по его лихорадочному возбуждению, по тому, как он вдруг начинает иначе двигаться, по отчаянию на его лице. Этот человек, в машине напоминавший окоченевший труп, на взлетной полосе вдруг раскрывается, внезапно расцветает, словно пробудившись от крепкого сна. Он вырывается из рук пограничников, истошно вопит. Он слишком многое перенес и уж точно не хочет возвращаться домой. Он орет, словно заблудившийся в лесу путник, он страшно зол на весь мир, на конвоиров, на полицейских, на себя самого за то, что теперь у него уже точно нет никакого выбора.

– Ма-дам! Ма-дам! – растерянно кричит он.

Он зовет ее с другого берега, умоляет ее, хотя сделать уже ничего нельзя. Из глаз Виржини так и текут слезы, они огибают нос, бегут по щекам, попадают в рот. Она их не вытирает. Теперь она – всего лишь зритель, беспомощный зритель, предчувствующий беду, стоящий у края очерченной белым пограничной черты, четкой, как разметка на теннисном корте. Она опускает взгляд на линию у своих ног: точно так же отводят глаза при виде крови. Впереди, на взлетной полосе, пленник колотит конвоиров ногами, демонстрируя неожиданную, недюжинную силу, и сопровождающие из фургона понимают, что им пора показать, на что они способны. Этот человек действительно непредсказуем, как они и опасались: не зря они ему не доверяли. Конвоиры валят его за землю, давят на плечи, вытягивают ему руки вдоль корпуса, а он все продолжает надсадно кричать. Они обматывают его застежкой-липучкой, опутывают ею ноги, колени, все тело. Пленник теперь напоминает мумию, у него остался лишь голос, но он продолжает кричать, кричать до хрипоты.

Упаковав таджика, сопровождающие поднимают его, как посылку, и грузят в фургон, захлопывают дверцы, и крики тут же обрываются.

Караван из трех машин отбывает в сторону терминала и его сияющих яркими огнями посадочных рукавов.

Вынос тела состоялся.

На взлетном поле вновь воцаряется тишина.

28

Виржини делает шаг назад, у нее подкашиваются ноги.

– Поехали отсюда, – раздраженно командует Эрик.

Он возвращается в Центр депортации, диктует служащему свой номер.

– Я уже сказал, что по правилам вы должны дождаться взлета.

– Если возникнут проблемы, мы вернемся. Нам тут больше нечего делать, – бросает Эрик.

Они идут к машине, чтобы поскорее отправиться назад, в свой XII округ, чтобы этот день наконец закончился.

Виржини чувствует, как с нее сваливаются форменные штаны, поддергивает штанины, чтобы не наступать на них.

Она падает на заднее сиденье, как тюк с бельем. У нее совершенно нет сил. На полу под сиденьем блестят монетки. Пустое место рядом с ней вдруг кажется ей огромным.

Эрик трогается с места, едет тем же путем обратно к автостраде: минует техцентр и электростанцию, объезжает долговременную парковку, гору земли, здания агентств, головной офис «Эр Франс».

Уткнувшись лицом в стекло, Виржини машинально вытаскивает из волос шпильки, несколькими движениями распускает предписанную уставом прическу. Волосы свободно падают ей на бронежилет, рассыпаются по форменной куртке. Аристид оглядывается на нее через плечо. Эрик поправляет зеркало заднего вида, притормаживает. На службе они всегда видят ее с собранными на затылке волосами. Она скрещивает руки на груди, ежится. На ресницах дрожат слезинки. Она растеряна, но не покорилась. Она красива, как никогда.

В салоне на миг повисает странный, едкий запах. Сама того не желая, она выпустила на свободу частички пепла с пожара. Впервые за весь день распустив волосы, она сбросила на сиденье серые хлопья, запутавшиеся в ее прядях еще днем, на стадионе «Лео Лагранж».

– Все нормально? – робко спрашивает Аристид, заметив, что она сильно побледнела.

Она чувствует, как рот наполняет кислая слюна.

– Тормози! – кричит Аристид Эрику.

Она распахивает дверцу, не дожидаясь, пока машина остановится, и блюет на обочину, придерживая волосы. Распрямляется и снова сгибается пополам, отплевывается, хрипло ругается. Спускает ноги на землю, переступает через разлетевшуюся по дороге звездой блевотину, отходит от машины, чтобы вдохнуть свежего воздуха. На лбу у нее выступили капельки пота.

«Сегодня мы направили в Европейский суд по правам человека запрос об отмене экстрадиции. Если нужно, они пришлют факс завтра утром».

Они еще не выехали с территории аэропорта.

Она делает несколько шагов по узенькой обочине у отбойника, останавливается. «Лучше бы он сгорел в камере, это было бы не так лицемерно».

Она прислушивается к мерному гудению самолетных двигателей: к нему примешивается тихий свист, дрожащий, словно нота, которую тянут слишком долго. Самолеты выезжают из-за зданий терминалов, звук слегка запаздывает, едут мимо диспетчерской вышки, медленно выруливают на взлетное поле. Она идет вдоль отбойника, дальше от машины.

Аристид и Эрик выходят из машины, окликают ее, но она их не слышит. Она ускоряет шаг, переходит на бег. Перекидывает ногу через отбойник, не удерживает равновесие, скатывается по поросшему травой склону, спрашивает себя, что она делает. «Почему сегодня? Вы что, не можете дождаться ответа из суда?» Она встает на ноги, пошатываясь, словно выпила лишнего. Она знает, что совершает глупость. Бежит дальше, вниз по склону, мелкими шажками, сосредоточившись на своем дыхании, на ритме сердца, на пульсации крови в висках, откладывает на потом все мысли, ощущает, какие гибкие у нее руки и ноги, какие крепкие кости, как они вибрируют от толчков внутри ее тела – единственного в своем роде, уникального механизма. Несется вдоль дороги между терминалами, по которой снуют шаттлы, перебирается через бетонный парапет, чтобы срезать путь. Пересекает выезд на автостраду, перепрыгивает через ограждение, на миг останавливается в нерешительности, затем мчится под сплетением пересекающихся дорог, перебегает одну из них, уклоняясь от резко выворачивающих из-за угла машин, снова бежит по тротуару вдоль терминала. На бегу собирает волосы, резко скручивает их, словно в веревку, чтобы они не мешали, пытается снова собрать их в форменный пучок. Что со мной сделают? Запрут, привяжут, других вариантов нет. Она добирается до стоянки такси, до парковочных мест, предусмотренных только для посадки и высадки пассажиров, до знакомых верениц тележек для багажа, задвинутых одна в другую. Притормаживает, чтобы автоматические двери успели разойтись в стороны, и бросается в шумный высокий зал, в его вечный фальшивый дневной свет. Она прокладывает себе дорогу среди туристов, дорожных сумок, выдвижных ручек от чемоданов, используемых вместо вешалок, мимо сияющих щитов с рекламой наручных часов, духов, банковских карт. Пистолет колотит ее по бедру. Люди расступаются перед ней, наверняка спрашивают себя, за кем она бежит, почему одна. Она пробегает мимо стоек регистрации, мимо машин для просвечивания багажа, мимо пунктов обмена валют, мимо банкоматов, оглядывается назад и замечает, что ее вот-вот настигнет Аристид. Бежит быстрее, отгоняя дурное предчувствие, замечает табло вылета, на секунду замирает, находит номер выхода на посадку, снова бросается вперед, опасаясь, что Аристид уже близко, что она не успеет до вылета, мчится вдоль ограждений, за которыми движутся к пунктам контроля пассажиры, бежит еще быстрее, потому что, когда задыхаешься, уже не так страшно. Обегает будки, в которых пограничники проверяют паспорта, и три ряда очереди, стоящей на досмотр ручной клади. Заметив, как она приближается к транспортерам и ныряет в воротца металлоискателя, один из охранников поднимает руку, желая ее перехватить. Она останавливается перед ним, тяжело дыша, обливаясь потом. Волосы в беспорядке падают ей на лицо, она в ярости, ей хочется немедленно выместить на ком-то свой гнев.

– У нас проблема с иностранцем, которого депортируют ближайшим рейсом в Стамбул! Этот человек еще под ответственностью моего наряда!

Щеки у нее пылают, на них выступили белые пятна. В ее голосе слышны такая спешка и такое раздражение, что молодой охранник пугается, боится с ходу не разобраться в сложной ситуации. Он разрывается между должным уважением к полицейской форме и требованиями безопасности, не позволяющими национальной полиции без разрешения проходить за пункт досмотра.

– У вас есть пропуск, выданный администрацией аэропорта?

Виржини оглядывается вокруг, видит толпу пассажиров, суровые взгляды сотрудников аэропорта, готовых в любую секунду вмешаться, замечает подбегающего Аристида и понимает, что сейчас он одним махом все разрушит.

– Нет у меня пропуска, и времени на это нет! – злится она, тяжело дыша, словно ей не хочется посвящать собеседника во все подробности происходящего.

Она снова оборачивается, видит крепкую фигуру Аристида, которая вот-вот нависнет над ней.

– Мадам, если у вас нет пропуска или посадочного талона и вы не из ППФ[18]

Она не слышит его, она ждет расправы. Она загипнотизирована приближением Аристида, готовая выслушать любые нравоучения, которые она заслужила – о, более чем заслужила! Она уже предвкушает мучительную, унизительную сцену и не удивится, если он при всех схватит ее за ворот, силой потащит обратно в машину, словно расшалившегося ребенка, но Аристид выхватывает из кармана удостоверение, свою карточку полицейского, которую он никогда никому не показывает, сует ее под нос молодому охраннику, наседает на него, как на мелкого хулигана из глухой деревни, не сумевшего даже окончить школу, но по неведомой причине получившего второй шанс – работу в службе безопасности аэропорта.

– Ты читать умеешь?! – орет Аристид, гневно вращая глазами.

Его могучая фигура противостоит всем, всему человечеству, бросает вызов туристам, коллегам, начальникам, сотрудникам аэропорта Шарль-де-Голль и его трех терминалов.

– А здесь, у меня на груди?! Ты прочитал, что здесь написано? Видишь слово ПОЛИЦИЯ, придурок?!

– Извините, но вам туда нельзя, – выдыхает юноша.

Открываются боковые двери, к ним спешат привлеченные шумом охранники. Тогда Аристид хватает Виржини за руку и без лишних разговоров бросается вперед, понимая, что ни один из молоденьких стражей порядка не решится удерживать его силой.

Они бегут вместе, оставив позади шумное волнение. Перед ними вырастают эскалаторы, которые они, хватаясь за поручни, преодолевают в три прыжка.

– Ты совсем свихнулась! – злится Аристид, хотя сам только что прорвался мимо охранников. – Все помалкиваешь себе на заднем сиденье, а потом такое! С ума сошла, зуб даю, сбрендила! И сама это отлично понимаешь!

Он оборачивается к ней и не может понять, почему эта девчонка так глупо улыбается.

– Ты что, бухнула, что ли? – спрашивает он.

Она резко, по-детски хохочет. Они бегут рядом, и их лица на миг озаряют восторг, счастье, словно им удалось улизнуть от тренеров и воспитателей, от всех взрослых, без надоедливого присутствия которых летом в лагере было бы куда менее весело.

– Ну ты и дурочка!

Перед ними открываются одинаковые коридоры, неотличимые ряды кресел для ожидания, новые уровни, площадки между этажами. Они мчатся по проходам, через мосты, со всех ног бегут по лысому напольному покрытию, мимо магазинов дьюти-фри, выскакивают в огромный зал в виде перевернутого вверх дном корпуса корабля, тысячами огней подпирающего черные воды ночи. Носы самолетов сияют за стеклами, превращенными тьмой в зеркала. Они все преследуют своего воображаемого беглеца, осознавая власть, которую придает им в глазах окружающих полицейская форма, внезапно радуясь и этому вздымающемуся на каждом шагу бронежилету, и скрипящим башмакам, и побрякушкам, что висят у них на поясах и щелкают, словно трещотки прокаженных, извещая всех вокруг об их приближении.

Надо было смазать вазелином нежные складки кожи в паху, посыпать тальком под резинками, наклеить на соски пластырь. Грубая форменная ткань натирает, и в конце концов это начинает им мешать. Они бегут уже давно и скоро совсем лишатся сил. Как им хочется на миг замереть, остановиться у аптечного киоска, купить тюбик крема. Нужно уважать страдания ближнего, даже если ты очень спешишь. Они знают, что сначала, задолго до тела, не выдерживает мозг, что им нужно было послушать Эрика и не бросаться очертя голову обратно к таджику. Теперь они черпают так нужные им силы в изумленных взглядах пассажиров, идущих им навстречу, в мелькающих лицах, тут же исчезающих у них за спиной, – у этих мелких нарушителей, этих завтрашних жалобщиков, этих палачей, этих жертв, у этой череды людей, которых им непривычно видеть разом в одном и том же месте, у этих латиноамериканцев, скандинавов, азиатов, африканцев – с их отличительными чертами и особыми приметами, по которым их потом будет легко найти, в их разношерстных нарядах, диковинных народных костюмах и узких брюках со стрелками, туфлях на шпильке и сандалиях на веревочной подошве, в этой одеждой, уже превратившейся в подобие униформы… этим людям они помогают, их они ежедневно охраняют, хотя те никогда их не благодарят.

– Твоими стараниями до нас доберется Главное управление собственной безопасности, – выдыхает Аристид.

В дальнем конце арочного пролета уже началась посадка на рейс в Стамбул. Виржини и Аристид суют свои карточки под нос стюардессам, стоящим за стойками перед дверями, гордо игнорируют их вопросы, не обращают внимания на их протесты, отодвигают их в сторону, словно обслугу, и бросаются вперед, в посадочный рукав, который дрожит под весом их высоких форменных ботинок.

Шум аэропорта стихает у них за спиной. На смену резкому искусственному свету приходит ночная тьма. Изгибы и раздвигающиеся стены-гармошки поглощают шум, ведут во тьму подземелья. Выстеленная ковром кишка виляет у них под ногами. Стук ботинок гулко отскакивает от стен. Изгибающийся коридор ведет все ниже, загибается в широкие повороты, раскручивается и в конце концов выводит к ярко освещенной площадке.

Стоящая у входа в самолет изящная молодая брюнетка энергичными жестами объясняет семье пассажиров, как пройти к местам, а затем с приветственной улыбкой поворачивается к ним.

29

Растрепанный вид Виржини, ее не первой свежести форменные штаны, лицо в красных пятнах, капельки пота на лбу, всклокоченные волосы резко контрастируют с истинно парижской элегантностью стюардессы, затянутой в темно-синее платье с широким вишневым ремнем: крупная плоская пряжка ровно по центру, идеальная прическа, скрученные в пучок волосы убраны в черную сеточку.

– Нам нужно поговорить с командиром корабля, – заявляет Виржини, заходя в самолет.

– По какому поводу?

Стюардесса пытается найти на их форме знаки отличия, герб или какой-нибудь бейдж.

– Позовите командира корабля, – командует Виржини, поняв, о чем думает девушка.

Виржини удивлена неожиданной, замешанной на раздражении властностью, которая звучит в ее собственном голосе. Она поворачивается к кабине пилотов, видит светящуюся в темноте приборную доску, навигационное оборудование, центральный пульт управления, с нетерпением ждет появления командира корабля, словно она пришла выяснить с ним отношения.

Пилот выходит из кабины вслед за бортпроводницей, кивком приветствует полицейских.

– У вас на борту иностранец, которого депортируют из Франции, – объясняет Виржини. – Мой наряд доставил его сюда из Центра в Венсенском лесу. Вы ведь знаете, что он не согласен с решением о своей депортации?

Командир корабля слушает, ничего не подтверждая и не отрицая: он явно хочет понять, к чему она ведет. Виржини старается заглушить робость, которую ей внушает его элегантный двубортный пиджак, скроенный так, что плечи в нем кажутся очень широкими, его отглаженные брюки с безупречными стрелками, нагрудный знак пилота, и продолжает говорить, не сдавая позиций под властным взглядом летчика.

– Он нас изводил всю дорогу сюда. В Центре задержания его едва сумели утихомирить. Перед отъездом нам пришлось обтирать его бумажными полотенцами. Как вам сказать помягче? Он с головы до ног измазался собственными экскрементами. Это был просто ужас. Его пытаются депортировать уже во второй раз. В первый раз он выпил бутылку шампуня, и его пришлось отправить в больницу.

Она продолжает рассказывать. Чувствует, как во рту скапливается слюна, смягчающая горло и помогающая ей говорить, дающая шанс расставить все по местам согласно ее плану.

– После того что он нам сейчас устроил у Центра депортации, мы чувствуем себя хуже некуда. Вы ведь можете снять пассажира с рейса? Я переживаю за вас, я…

В наступившей за этим тишине кажется, что все они слышат, как вращаются шестеренки судьбы. Командир корабля внимательно изучает эту настырную женщину с растрепавшимися волосами: из-за несобранных, торчащих во все стороны прядей кажется, что это она сбежала от полиции. Вслед за Аристидом и Эриком он тоже вынужден против своей воли признать, что, несмотря на ее сдержанный тон, она в ярости – и в ярости она прекрасна. Стоящий рядом с ней напарник неопределенно улыбается, и оттого пилоту вдруг кажется, что это провокация. Вместе эти двое выглядят весьма забавно: вероятно, именно поэтому их история кажется правдоподобной. Такие подробности не придумаешь. Командир корабля собирается спросить, почему предупредить экипаж прислали их, а не пограничников, но затем передумывает: это бы ничего не изменило, у него на борту в любом случае оказался дебошир. Он раздосадованно вздыхает.

– Ну почему все опять валится на нас? – спрашивает он у бортпроводницы, призывая ее в свидетели, в сообщники.

У него уже не в первый раз возникают проблемы с депортируемыми.

– Вечно нам подсовывают какое-то отребье, – ворчит он.

Он очаровательно сердится, подхватив тон Виржини. Но, конечно, ему никого не удастся обмануть. Он может браниться, сквернословить, может разразиться самыми жуткими ругательствами, однако ничто не нарушит элегантности его образа. Он признателен полицейским за то, что те его предупредили.

– Идите за мной, – доверительно приглашает он.

Они протискиваются мимо стоящих в проходе пассажиров, матерей семейств, старательно укладывающих на полки под потолком ручную кладь, бизнесменов, которые никак не могут усесться и все обустраивают свое место перед полетом, парочек всех возрастов, отпускников-пенсионеров. Командир корабля идет в самый конец самолета. Асомидин Тохиров и его конвоиры сидят в последнем ряду салона экономического класса. Таджик, словно маленький ребенок, усажен между сопровождающими, его руки до сих пор прикреплены липучками к телу. При виде полицейских он подпрыгивает в немом изумлении. Конвоиры ошеломленно глядят на Виржини и Аристида. Они зашли в самолет первыми, до того, как на борт стали пускать пассажиров. Диспетчер из Национальной службы сопровождения уехал, конвой тоже вернулся на базу. И вот теперь, когда они спокойно ждут взлета, за ними вдруг пришли.

– Господа, мне сообщили, что ваш пассажир испытывает определенные трудности, – начинает командир корабля.

– Трудности?

– Мне сказали, что он выступает против собственной депортации.

– Нет, он спокоен, сами посмотрите, – удивленно отвечает конвоир покрупнее, не понимая, почему ему приходится обсуждать эту тему с пилотом за пару минут до вылета.

– Вы утверждаете, что никаких происшествий не было? Я вижу, что этот господин связан.

– Он вел себя агрессивно при отъезде конвоя, но такое часто бывает. Сейчас все в порядке, он спокоен.

– Вы не сняли с него липучку, – замечает Виржини.

– Если мы ее используем, то уже не имеем права снимать ее до самого прибытия, таков протокол. А вы вообще куда лезете? Вы кто такие? Поверить не могу.

На лице Асомидина Тохирова, торчащем на одном уровне с лицами конвоиров, написано то же изумление. Он снова успел сдаться, снова проделал все тот же трудный путь: сопротивление на взлетном поле с последующим применением силы лишило его всякой надежды. Как только дверцы фургона закрылись, он успокоился. Теперь он сидит, словно плотно запеленутый младенец, он решил во всем положиться на своих конвоиров, и он нервничает, потому что сейчас впервые полетит на самолете. Появление Виржини и Аристида окончательно сбило его с толку.

– Мы опасаемся за безопасность полета, – настаивает на своем Виржини.

– Безопасность полета обеспечиваем мы, – чеканит второй конвоир, тот, что потоньше. – Он не представляет никакой опасности, взгляните на него! Честное слово, я не понимаю, в чем дело.

– Ладно, но вы даже представить себе не можете, что он нам устроил по дороге в аэропорт, – с таинственным видом парирует Виржини, стараясь укрепить сомнения, одолевающие пилота. – Он на такое способен!.. Мы вас просто предупреждаем.

– Да вывозите его, если хотите, – с вызовом сообщает Аристид.

– Еще раз говорю, мы делаем это ради вас, – повторяет она, надеясь, что ее деланое безразличие заставит командира корабля ее поддержать.

Но она уже понимает, что ее голос звучит неубедительно, что блеф слишком очевиден. У нее не хватило ресурсов. Нужно было сразу вывалить на них новые подробности, рассказать им, на какие еще подвиги способен этот таджик, говорить и говорить, заставить их сомневаться, давить на них, отметать все возражения, запугивать. Однако она не сумела вовремя продолжить, и командир корабля уже принял решение.

– Дело не в этом… – смущенно выдыхает он.

Он прекрасно видит, что депортируемый не выглядит так опасно, как могло показаться со слов полицейских, и что теперь, будучи плотно связанным, он вряд ли сумеет что-то выкинуть. Командир корабля оглядывается. Пассажиры с трудом сдерживают любопытство, однако не демонстрируют никакой солидарности с задержанным, как это иногда случается. Если бы пассажиры шумели, если бы кто-то встал на сторону пленника, пилот вполне законно мог бы поставить под вопрос его присутствие на борту. Он тихо объясняет все это Виржини, подробно перечисляет предписанные протоколом действия, желая скрыть собственное смущение:

– Я понял, о чем вы говорите! Но если я решу снять его с рейса, это будет иметь серьезные последствия. Мне придется объясняться перед начальством, отчитываться перед выславшей его префектурой. К тому же сейчас, после знакомства с пассажиром, у меня нет оснований полагать, что его пребывание на борту угрожает безопасности полета. Вы меня понимаете? Его сопровождают. Я не вижу причин бояться, что он создаст проблемы на борту. Если бы он шумел, сопротивлялся, если бы я опасался, что во время полета пара десятков человек начнет бегать по салону и центр тяжести самолета сместится, тогда да. Но тут все иначе…

Виржини замечает, как пилот украдкой осматривает салон. Она вдруг всем телом чувствует бесконечную жестокость окружающего их спокойствия. Сейчас она проиграет. Она растерялась здесь, среди приглушенных шумов, наполняющих салон самолета, где звуки не распространяются, где их поглощает ковровое покрытие и обивка кресел, гулких стуков, доносящихся из багажного отсека, гула вспомогательного двигателя. Кажется, что здесь, внутри салона с округлыми стенами, нет насилия, а есть лишь возбуждение отправляющихся в путешествие людей – вышедших на пенсию преподавателей французского в дешевых ветровках, турок в песочного цвета плащах, ищущих приключений городских жителей в одежде из «Селио», «Эйч-энд-Эм», «Декатлона», пижонов из восточных районов Парижа, настолько уверенных в собственной мужественности, что они могут позволить себе надеть оранжевые или даже ярко-розовые брюки, маленьких француженок из среднего класса – в шароварах, с заплетенными в мелкие косички светлыми волосами, – у которых нет слов, чтобы выразить возмущение обществом потребления, но которые перед поездкой не забыли сделать себе эпиляцию как у порнозвезд.

– За нами пришли, – предупреждает Аристид, заметив в салоне представителей пограничной полиции.

Командир корабля поворачивается к Виржини: он почти расстроен. В его самолете вдруг оказалось слишком много народу. Вот уже несколько минут все они блокируют центральный проход, в котором с трудом могут разойтись два человека. Главная бортпроводница даже попросила коллег приостановить посадку. Командир вежливо улыбается Виржини, как бы говоря, что он больше ничего не может сделать.

– Мы сопровождали этого человека по заданию штаба, – решительно бросает Аристид подошедшим пограничникам.

– А я английская королева, хотя это мало кто замечает, – парирует идущий впереди пограничник.

Они прибыли, чтобы вывести из самолета двух идиотов. Виржини понимает, что сопротивляться бесполезно, что они исчерпали все доводы, все средства. Она сама не своя от тревоги. Она в последний раз оглядывается на таджика, этого невероятного человека, который всегда реагирует с большой задержкой, которого выбили из колеи пытки и страх, человека, который полгода шел пешком, чтобы сегодня вечером довести ее до слез. Вот увидите, едва они выйдут из самолета, он начнет кричать. Он все делает не вовремя, и она уже ничем не может ему помочь. Она печально улыбается и кивает ему на прощание. Пограничники пытаются обойти Аристида, но тот перегораживает проход, желая прикрыть Виржини и выиграть время. Пограничники обращаются к конвоирам прямо через его плечо, обсуждают с ними создавшуюся ситуацию.

– Мы тоже ничего не понимаем. У нас все под контролем, – заявляет первый конвоир, нарочно не двигаясь с места, желая показать, что так и будет сидеть на протяжении всего полета.

– Вам запрещено находиться на борту этого самолета, – повторяет пограничник, успокоенный заверениями конвоиров.

Виржини и Аристид оказались в их территориальных водах. Все они работают на одно министерство – но здесь, в самолете, полицейские нарушают установленные границы.

– Знаешь комикс про собачку Пифа? – спрашивает Аристид, внезапно решивший как следует разобраться с новым знакомым.

– Хочешь в игры играть?

– А комикс про ППФ?

– Покиньте самолет, – приказывает его коллега не терпящим возражений тоном.

Эта обыденная фраза сейчас звучит совершенно нелепо. Выметайтесь. Пока Аристид пытается втянуть пограничников в беседу о том, у кого член длиннее, Виржини осознает, что они превысили лимит терпения и что, если они надеются уйти с минимальными потерями, им надо исчезнуть как можно скорее. Она поворачивается к конвоирам, горько бросает им:

– Говняная у вас работа, парни.

При этих словах кровь приливает ей к лицу.

– Но кому-то ее нужно делать, – отвечает первый конвоир.

– Вот именно, – подхватывает второй. – И каждый прикрывает собственную задницу!

Она разворачивается на каблуках и вслед за командиром корабля, Аристидом и пограничниками протискивается мимо стоящих в проходе людей. Они нелепой вереницей идут по салону, боком пробираются между пассажирами, неловко задевают их своими дубинками, большими белыми баллонами со слезоточивым газом, табельным оружием, – аксессуарами из пьесы, для которой нужны другие декорации.

На выходе из самолета Аристида поджидают сотрудники полиции аэропорта, предупрежденные службой охраны: они требуют объяснений. Крошечная процессия останавливается. Виржини слышит, что разговор идет на повышенных тонах. Аристид говорит, что они выполняют задание Парижского штаба, делает вид, что не имеет ни малейшего представления о принятых в аэропорту методах работы.

У трапа, за дверью, она слышит голос Эрика. Он примчался следом за ними и теперь пытается вытащить их из передряги. Эрик перебивает пограничников, вмешивается в разговор, пока тот еще не полностью вышел из-под контроля, спокойно возражает им, сразу же снимает напряжение. Она слышит, как он говорит, что это исключительный случай, напоминает об обстоятельствах, которые привели их сюда, о пожаре в Венсенском центре административного задержания, о том, что его наряд совершенно не знаком с протоколами обеспечения безопасности в аэропорту. В какой-то момент ему даже удается рассмеяться, и смех его звучит очень естественно. Перепалка тут же стихает, а к его коллегам, наконец, готовы проявить снисхождение. Эрик демонстрирует свою власть, Аристид и Виржини якобы просто исполняют его приказы. Он берет на себя ответственность за их реакцию, в основе которой лежали лучшие намерения: да, эта реакция глупа, достойна сожаления, но все же они действовали из добрых побуждений. Он извиняется от лица всего своего наряда, словно это поможет исправить допущенную ошибку, словно его коллеги попросту заблудились и случайно оказались в этом самолете, и полагает инцидент исчерпанным. Им действительно больше нечего здесь делать; какое удачное совпадение – они как раз уезжают. Он так ловко лавирует между рифами, что ему удается прервать переговоры как раз вовремя, пока никто снова не перешел на личности. Более долгие объяснения лишь дали бы больше оснований для обвинений в их адрес. Движение возобновляется, вереница полицейских идет к двери. Виржини шагает через порог с опущенной головой, неотрывно глядя на корзинку с освежающими салфетками у входа в самолет, которую она не заметила, когда заходила, и на передвижной столик с газетами – «Ле монд», «Ля круа», «Либерасьон», «Эко», «Л’Опиньон», «Л’Экип». Эти мелкие детали вдруг наполняют ее тоской: они вопят о том, что Земля ни на миг не переставала вращаться с тех пор, как она выскочила из машины и помчалась к самолету.

Чуть дальше, в коридоре, ее ждет Эрик. Он кладет руку ей на спину – кажется, он восхищен ее смелостью, тем, что она сумела продемонстрировать, на что способна.

– Идем, большего ты сегодня не добьешься.

Их снова трое. Они быстро шагают по посадочному туннелю против хода движения пассажиров, желая как можно скорее оказаться в машине. Прямо за ними следуют их коллеги из аэропорта. Эрик нервно шмыгает носом, понимая, что вряд ли сумел одурачить пограничную полицию, которая наверняка на этом не остановится.

– Уходим, пока они не передумали, – тихо командует он Аристиду и Виржини. – А то еще решат нас задержать, станут звонить в комиссариат.

И тут Виржини вдруг гордо поднимает голову, словно ей нипочем любые наказания. Она замедляет шаг, дожидается коллег из пограничной полиции, не пытается больше от них оторваться. Она самоуверенно смотрит на них. Ей почти удается их смутить – настолько уверенной в своей правоте она кажется. Она держит их на мушке одним лишь взглядом. В какой-то момент начинает казаться, что это она ведет их к машине.

30

– ТН12, говорит ТВ12, возобновляем связь. Прием.

– ТН12. Говорите.

– Передали задержанного сотрудникам ППФ. Возвращаемся на базу.

Они покидают аэропорт, выезжают на автостраду в сторону Парижа. За рулем снова сидит Аристид.

– Неплохо ты им голову задурил, этим придуркам из ППФ! – насмешливо восклицает он, желая продемонстрировать, что он признателен Эрику.

– Спасибо, – выдыхает Виржини, дополняя благодарность.

– С такими друзьями, как вы, никакие враги, блядь, не нужны, – бросает Эрик. Ему хотелось бы, чтобы его слова звучали авторитетно, но он не может скрыть удовольствие от того, что и сам поучаствовал в этой игре.

Виржини опускает стекло, чтобы ветер немного потрепал ее волосы, заставил дышать полной грудью, забился ей в рот, высушил губы. Она вымотана, как актриса после долгого спектакля. Эрик и Аристид на переднем сиденье снова ведут свои обычные разговоры. Надо продолжать играть в пас на последних тридцати метрах. «Рено Лагуна 2» – редкостное говно.

Въехав в Париж, они замолкают, удивленные тем, что здесь ничего не изменилось.

Аристид находит в зеркале заднего вида взгляд Виржини, предлагает ее подвезти.

– На мотоцикле это пять секунд. А ты как думала домой добираться? На такси? Или на ночном автобусе?

31

Аристид останавливает мотоцикл у подъезда Виржини, в Ле Ренси.

Они снимают шлемы в оранжевом свете фонарей, поворачиваются друг к другу: волосы у обоих торчат в разные стороны, как цыплячий пух.

Она не переоделась в участке, в гражданском она ощутила бы себя эмоционально беззащитной – словно полицейская форма могла оградить ее от нее же самой. Она обнимает Аристида – расстегивает его кожаную летную куртку, обвивает его руками, поднимает голову. Прикладывает палец к губам, чтобы он не сказал ни слова, не испортил этот миг неуместным высказыванием: «С Новым годом!» – или еще чем-нибудь в этом духе, – идиотничаньем, на которое он всегда способен.

Но Аристид уже давно понял, что он ей не ровня: она куда сильнее его, и зря он надеялся, что сумеет когда-нибудь в чем-нибудь ее убедить. Его уговоры ни к чему не приведут, ее ничем не проймешь, но сейчас, в конце этого безумного, прекрасного дня, ему кажется, что он любит ее, пусть немного, но любит. Это странное, новое, обезоруживающее ощущение – собственно, оно только что помогло ему обвести вокруг пальца целый наряд пограничной полиции. Его влечет к ней чувство, которого он прежде никогда не испытывал, и он понимает, что, пожалуй, влюблен в нее, да, кажется, он верно подобрал слова.

Он чувствует, что в глазах у него стоят слезы. Он тоже бесконечно устал.

Они прекрасны – заблудившаяся пара на пустынной улице в Ле Ренси, двое выживших, пристально смотрящих друг другу в глаза, чтобы не рухнуть на землю. Она наугад целует его лицо, покрывает быстрыми, жадными поцелуями его нос, щеки, губы, подбородок, а затем высвобождается, одарив на прощание улыбкой, вселив в него уверенность, достаточную для того, чтобы он без приключений добрался до дома, разворачивается и исчезает в темном подъезде.

32

Она входит в спящую квартиру, стесненная непривычным ощущением. У нее на ремне висит табельное оружие.

Света уличных фонарей хватает, чтобы понять, что здесь все осталось на своих местах: диван в гостиной, низкий столик, плоский телевизор, коробки с игрушками, все те вещи, что ждали ее здесь и теперь, в оранжевом свете фонарей, ранят ее взгляд. Ей кажется странной не депортация обреченного на смерть человека, не то, что она почти заставила двоих коллег нарушить закон, не то, что ее наглость помешала работе нескольких служб международного аэропорта, – нет, странными кажутся нелепые контуры этих предметов, разномастная мебель, полки на стенах, свисающий с потолка круглый бумажный абажур, гирлянда из лампочек в углу комнаты, игрушечный жираф, зажатый двумя диванными подушками.

Она вздрагивает при мысли о том, что своими руками чуть не вычеркнула себя из этой жизни, целиком принадлежавшей ей еще утром. Она по сто раз на дню бегает из гостиной в детскую, но теперь эти три шага вдруг кажутся ей бесконечными. Два метра ковролина за порогом отделяют ее от сына. Она входит в комнату, стараясь не наступить форменными ботинками на игрушки. Склоняется над кроваткой, свешивает через бортик руку, чтобы ощутить на кончиках пальцев дыхание Максанса. Дома так жарко, что Тома́ его не укрыл. Малыш крепко спит на своем матрасике, сжимает кулачки, словно за что-то держась. Она касается пальцем круглой щечки, чтобы убедиться в реальности его существования. Замечает в ногах кроватки игрушечный самосвал, с которым он в последнее время не расстается, зачитанную до дыр книжку с выдвигающимися картинками, рулон бумажных полотенец, которые он с восторгом разматывает: вот они, доказательства.

Она бредет на кухню, смотрит в окно, выходящее во двор, на крыши домов, понимает, что до рассвета еще далеко. Ей не верится, что завтра наступит новый день. Сейчас это кажется ей невозможным, немыслимым, невообразимым. Через пару часов нужно встать, поехать в больницу, затем вернуться домой. Вернуться в эту образцово-безликую квартиру, надеяться, что вслед за завтрашним днем наступит еще один, а за ним – еще и еще. Она хватается за ручку холодильника, чтобы не потерять равновесие, на секунду замирает, крепко сжимая ее ладонью. Легонько тянет на себя, и дверца бесшумно поддается. Она замирает в потоке холодного света, растерянно переводя взгляд с решетчатых полок на масленку, подставку для яиц. Вспоминает, что не попрощалась с Эриком. Что он сейчас делает? Он уже поел? Или так же, как она, бродит по кухне? Она закрывает дверцу. У нее нет никаких дел, она не может решить, чем заняться, страшится того, что должно вскоре произойти. Залпом выпивает полный стакан воды из-под крана, наливает еще один, но, не допив, выливает воду в раковину, смотрит, как она стекает в слив. Как будто черная дыра поглощает галактику. Виржини слышит, как за спиной шумит компрессор холодильника, как тихо булькает в трубах. До нее будто бы доносится первое рассветное пение птиц – но нет, ночь еще темна.

Она замирает на пороге спальни. Решает было снять форму, но тут же передумывает. Заходит в темную комнату. Тома́ в одних трусах спит поперек кровати, отбросив простыни, одна нога свесилась с матраса. Виржини рассматривает его ягодицы, его изящные икры. Говорит себе, что ноги у мужчин почти всегда красивые и что они даже не представляют, как им повезло. Ложится рядом с ним, полностью одетая, теснит его с кровати. Чувствует жар, исходящий от ее собственного, домашнего мужчины, этого дурачка, которого она все еще немного любит, этого неудачника, которому всегда удается ее рассмешить и который вот уже полтора года ею пренебрегает. Поднимает руку, гладит его по спине, пока он не поворачивается к ней. Она касается его полусонного лица, трогает подбородок, ощущает под пальцами отрастающую щетину. Их влажные губы встречаются. Она настойчиво длит поцелуй, пока он не обнимает ее за талию. Она целует его возле уха, он утыкается носом ей в шею. Его рука в темноте скользит вверх по ее бедру к ягодицам, натыкается на кожаный ремень, на кобуру пистолета. Теперь он окончательно проснулся. Затянутая в полицейскую форму женщина в его постели целует его в запястье, берет за руку, настойчиво сует ее себе под рубашку, кладет на грудь. Виржини чувствует, как рука Тома́ перехватывает инициативу, гладит ее соски, как они твердеют под его пальцами. Она все не может поверить в то, что желание можно разбудить, застав человека врасплох. Но Тома́ уже расстегивает ее тяжелый ремень, тянет за штанину мужских брюк из зимнего форменного комплекта, и они легко спадают, обнажая кожу, увлекая за собой полицейскую дубинку, наручники, черную кобуру с пистолетом. Тома́ изумлен, счастлив, возбужден видом этого загадочного существа в своей постели, воплощением самых причудливых своих фантазий – словно Виржини решила развлечь его демонстрацией всех имеющихся у нее костюмов, словно он выбирал между задорной девчонкой-солдатом, услужливой горничной, преданной своему делу медсестрой, секретаршей со строгой прической и в конце концов остановился на полицейской форме. Тяжелое дыхание Тома́ возвращает ее к реальности, навсегда запечатлевает в памяти этот странный момент. Теперь его ладони держат ее за шею, губы впились ей в губы, и, пока они целуются до изнеможения, пока он спускается ниже, пока ласкает языком внутреннюю поверхность бедер, где кожа такая нежная, в голову Виржини закрадывается мысль, что, возможно, сейчас они в последний раз занимаются любовью, потому что завтра, – теперь она в этом уверена – она не поедет в Пор-Руаяль, она приняла это решение минуту назад, на кухне, она обо всем расскажет ему, своему ничего не подозревающему мужчине, расскажет, что беременна от коллеги по имени Аристид, и от этой мысли она замирает, потому что правда всегда опустошительна, потому что ей так не хочется все разрушить, не хочется потерять Тома́, не хочется видеть, как разбивается на мелкие осколки ее едва созданная семья, так что, пожалуй, она ничего ему не скажет, тем более что ей всегда казалось: говорить правду ради правды – не самое взрослое и взвешенное решение, она не уверена, уже ни в чем не уверена, и тут он наконец входит в нее, и она хватается за его плечи, за его вновь проснувшееся желание, не может понять, что делает этот разбуженный среди ночи мужчина, спасает ее или тянет за собой на дно, но сейчас, этой ночью, в этот самый миг, она берет то, что дает ей жизнь, и вдруг улыбается, ее лицо сияет, потому что она вспоминает, что ей нужно закрыть глаза и думать о Франции.

Благодарности

Спасибо Акселю, Александру, Андреа, Анн-Софи, Бернару, Лорану, Марине, Марион, Матьё, Мелани, Родольфу, Саре, Сильвену, Эльвине и Эрве – полицейским, согласившимся рассказать мне о своей работе, о своих радостях и неприятностях. Этот текст наполнен их словами.


Спасибо Бенедикт Дефорж, лейтенанту полиции, чей душераздирающий рассказ о депортации румынского писателя во времена Чаушеску («Полицейский. Хроника обычного дня в полиции», изд. «Мишалон», стр. 140–142) вдохновил меня на написание этой книги.


Спасибо Тьерри Раппено, Давиду Пико и Альфреду Лангле за их безграничную преданность мне в период сбора информации. Надеюсь, что эта книга станет для них символом моей любви и благодарности.


Спасибо Антуану Астрюку, Батисту Буссаку, Эрве Вьене, Кристофу Гранжану, Жан-Мишелю Джуджа, Сержу Евдокимоффу, Анри Касте, Элен Крё, Дамьену Куэ-Ланну, Брису Ларроку, Дельфине Мозен, Арно Прене, Женевьеве Прюво, Дидье Скалини, Доминике Тёлад и Виктору Фолькману за то, что они осветили мне путь.


Спасибо Клоэ Альтвегг-Буссак, Алине Ангустюр, Одиль Германи, Мари Гонсалес Перес и Мари Линдеманн за то, что они провели меня сквозь дебри тонкостей административного задержания и просьб о предоставлении убежища.


Спасибо стюардессе Франсуазе Р., поделившейся со мной своим личным опытом в деле депортации.


Спасибо акушерке Зине Эббаш, рассказавшей мне об этапах добровольного прерывания беременности и о словах, которые при этом используют.


Спасибо Северине Барре, Маделине Да Силва, Кристине Камподонико, Жанин Ланшон и Франсуа Ланшону, Борису Ланшон-Арману, Венсану Раппено, Жеральдине Сиоан и Дидье Субрие за то, что они любезно выступили в мою защиту, когда мне это было необходимо.


Спасибо Грегуару де Калиньону, Кристине Камо, Виржини Леже, Шарлотте Сагорен, Матильде Уолтон и Давиду Шамбию, моим друзьям и попутчикам, за то, что они все эти годы внимательно и доброжелательно вычитывали мои тексты. Я обязан вам куда большим, чем могу выразить словами.


Спасибо Жюльетт Жост и Оливье Нора за их веру в меня с самого первого слова.


У. Б.


Примечания


1

Во Франции все полицейские при поступлении в школу полиции получают бесплатную форму, которую они затем обязаны лично обновлять, используя для этого ежегодно присуждаемые им баллы (баллы присуждаются в зависимости от типа формы и среднего срока ее использования). (Здесь и далее прим. перев.)

(обратно)


2

COTEP (Compagnie des transferts, escortes et protections) – Служба транспортировки, конвоирования и защиты.

(обратно)


3

Государственная структура, управляющая общественным транспортом Парижа и пригородов, «Автономный оператор парижского транспорта» (Régie autonome des transports parisiens, RATP).

(обратно)


4

«Ну что, как делишки?» (исп.).

(обратно)


5

Форт на юго-востоке Венсенского леса, построенный в 1840–1845 гг. как часть окружавших Париж укреплений. С 1968 г. в здании форта располагается Парижская национальная школа полиции, позднее ее место занял Центр административного задержания иностранцев, нелегально находящихся на территории Франции.

(обратно)


6

ASSFAM (Association service social familial migrants) – Ассоциация по оказанию социальных услуг семьям мигрантов.

(обратно)


7

OFPRA (Office français de protection des réfugiés et apatrides) – Французское бюро защиты беженцев и лиц без гражданства.

(обратно)


8

CNDA (Cour nationale du droit d’asile) – Государственный суд по предоставлению права на убежище.

(обратно)


9

Международный аэропорт Париж – Шарль-де-Голль, расположенный в 25 км от французской столицы, крупнейший аэропорт Франции.

(обратно)


10

Рынок Барбес в XVIII округе Парижа, на бульваре Барбес, в центре эмигрантского квартала Золотая капля (Goutte d’Or).

(обратно)


11

Департамент Сена-Сен-Дени, в регионе Иль-де-Франс, с северо-востока примыкающий к Парижу.

(обратно)


12

В подъездах жилых домов во Франции часто работает система освещения с таймером (что позволяет экономить электроэнергию).

(обратно)


13

Французская автомобилестроительная компания, производитель автомобилей таких брендов, как «Ситроен» и «Пежо».

(обратно)


14

Evasion (фр.) – побег, бегство. Capture (фр.) – захват, задержание. Аристид шутит, что им нужно было поехать на «Ситроен Эвазьон», как будто это помогло бы их пленнику бежать.

(обратно)


15

Как вас зовут? Откуда вы? (англ.)

(обратно)


16

Это ваш первый полет? Вы когда-нибудь летали на самолете? (англ.)

(обратно)


17

Вас кто-то ждет? Друг? Семья? (англ.)

(обратно)


18

Пограничная полиция Франции, PAF (Police aux frontières).

(обратно)

Оглавление

X