Элизабет Хереш - Распутин. Тайна его власти

Распутин. Тайна его власти [Rasputin – das Geheimnis seiner Macht ru] 6M, 308 с. (пер. Перевод издательства «Олма-Пресс»)   (скачать) - Элизабет Хереш

Элизабет Хереш
РАСПУТИН
Тайна его власти
Документально-историческое издание


От автора

Ввиду того, что местом действия является Россия, даты приводятся в соответствии с русским календарем, за исключением тех мест, которые особо отмечены, или при упоминании таких событий, как убийство в Сараево или объявление войны России Германией и Австро-Венгрией. Православный календарь отстает от западного до 1900 года на 12, ас 1900 по 1917 год — на 13 дней (например, первое число месяца соответствует 14-му по западному исчислению времени). С 31 января 1918 года оба календаря стали одинаковыми.

Русская столица до 1918 года — Петербург (Санкт-Петербург — по-русски), с момента вступления в войну в 1914 году была переименована в Петроград, а в 1924 году — в Ленинград. С 7 ноября 1991 г. городу вернули первоначальное имя.

Документы, используемые для написания книги, взяты из девяти архивов, в том числе из пяти российских (три из них находятся в Сибири). Без помощи сотрудников этих архивов в вопросах быстрой подготовки материалов, лишенной бюрократического подхода, вряд ли было бы возможным создание этой книги в столь короткие сроки. За что я хотела бы от всего сердца поблагодарить всех, кто оказал мне помощь, особенно Ольгу Барковец из Москвы, Михаила, тоже из Москвы, зато, что он сопровождал меня в поездке в Сибирь, и Александра Худокормова за постоянную готовность оказать мне поддержку.


Предисловие

Фатальным его сделали только место и время.

Н. А. Тэффи-Бунинская, русская писательница, 1916 г.

Без Распутина не было бы Ленина.

Александр Керенский, Глава Временного правительства, 1917 г.

Распутин стал легендой еще при жизни. Противоречивость личности и необузданность жизни, с одной стороны, необъяснимые способности к целительству и воздействию на людей — с другой, и, наконец, феномен его власти стали неисчерпаемым источником для изучения возможностей человека, который с течением времени превратился в одного из самых популярных героев бульварной прессы.

В действительности, судьба этого человека достойна более глубокого изучения. Место и время действия определяют ее исторический масштаб, вынося далеко за пределы обычной человеческой судьбы, и объясняя тем самым интерес к Распутину и к его роли в предшествующих 1917 году событиях.

Настало время открыть, что таилось за мистификацией личности Распутина. Вы окунетесь в мир его детства и станете свидетелями ключевых событий, сформировавших его представления о симбиозе религиозного и сексуального начал. Вы словно воочию увидите, как он, в юные годы, в поисках ответов на вопросы о смысле жизни обращался к Богу, сопротивляясь основному инстинкту. И, наконец, вы встретитесь с ним в Петербурге, когда он, пользуясь даром внушения и искусством врачевания, усвоенным от сибирских шаманов, уже был развращен тем самым влиянием, которое оказывал на людей, особенно, на представителей высшего общества.

Вы станете свидетелями тому, как Распутин сдастся и, наконец, проиграет войну «Дьяволу», живущему в его теле — так он называл свою чрезмерную сексуальную активность. Его благочестивое поведение, бывшее изначально выражением истинных чувств, превратилось лишь в обманчивую оболочку, — не более чем своеобразный маскарадный костюм, под которым скрывается грубый мужик, расчетливо создающий себе иной имидж и прячущий за религиозным пафосом эффектного красноречия двусмысленность и двойственность своей жизни. Редкий случай, когда богоискатель мог бы столь цинично надсмеяться над верой.

Тайные доклады полицейских агентов, записки помощницы Распутина, его письма и личные записи, рассказы современников… Из этих составляющих своеобразной жизненной мозаики создается портрет Распутина и общества, которое сделало из него того, кем он стал.

Выходящая за общепринятые рамки религиозность царицы, а также готовность, с какой она позволяла мистике доминировать над реальностью, обеспечили Распутину доступ к Царскому двору. Тот факт, что Распутин, казалось, мог в критические моменты спасти от смерти больного гемофилией престолонаследника, а заодно и освободить государыню от чувства вины, — ведь эту болезнь привнесла в царский род она, — должен был окончательно укрепить положение Распутина при императорском дворе.

Отдельные факты уже сами по себе являются звеньями одной цепи, в трагическом соединении которых Распутин стал связующим элементом. Решающим для рокового механизма, собирающего вокруг Распутина карьеристов и делающего его инструментом их амбиций и интриг, стало объявление Германией войны России 1 августа 1914 года. Это привело процветающую и открытую для всего мира империю к чрезвычайному положению, когда даже незначительные внутригосударственные волнения могли привести к дестабилизации обстановки.

С вступлением России в войну царь вынужден был покинуть столицу, чтобы находиться в Генеральном штабе и на фронте. Он потерял контроль над событиями, разыгрывающимися за его спиной в Петербурге. Откуда ему было знать, что один из друзей Распутина жил исключительно за счет того, что предоставлял свою квартиру для встреч с ним министрам и тем, кто хотел сделать карьеру? И что именно таким образом возникли списки тех, кого царица рекомендовала мужу как «лояльных, одобренных Нашим другом (Распутиным) кандидатов», тем самым в буквальном смысле слова давая указание в своих умоляющих письмах на замещение определенных должностей?

Мог ли государь подозревать, что эти персоны из круга друзей Распутина, о благосклонности к которым умоляла супруга, с его помощью (хотя и без его ведома) совершали сделки с немцами и снабжали германскими же деньгами революционеров, действия которых были направлены на свержение правящей династии?

Конечно, не стоит обвинять Распутина, глубоко верующего и патриотически настроенного человека, в государственной измене. И все же очевидно, что он непроизвольно стал ценнейшим источником информации для германского Генерального штаба. Более того, несмотря на то, что ослабление, а тем паче свержение царизма, не могло входить в интересы жаждущего власти мужика, он, тем не менее, представлял собой мощный инструмент для поддержки революционеров, которые своими действиями стремились ослабить правительство, дестабилизировать общественные отношения и дискредитировать царский режим. Разве они сами, в конце концов, не признались в этом, когда один из них, приглашенный Юсуповым к соучастию в убийстве Распутина, холодно улыбаясь, покачал головой: «Зачем нам нужно убивать Распутина? Никто так результативно не работает на революцию, как он!»

Двойная жизнь Распутина, известная и за пределами Петербурга, дискредитировала царя: при Дворе Распутин появлялся в простом суконном кафтане и крестьянских сапогах, из его уст буквально сыпались благообразные цитаты из Библии, приносящие радость наивной царице. Вечерами же в лаковых сапогах, шелковой рубахе, в мехах, окруженный проститутками, он окунался в ночную жизнь и пил за здоровье тех, чьим интригам покровительствовал за крупные деньги, мало беспокоясь о том, какой урон наносит правительству и царю-батюшке каждым своим поступком. Этим он шаг за шагом в трудное военное время разрушал ту самую общественную систему, что служила ему и окружающим его паразитирующим личностям источником средств и власти. Власти, которую Распутин, воспользовавшись обостряющейся политической ситуацией, «вымолил» у лояльных царских чиновников и никогда ни за какие деньги не отдал бы — она стала для него бесценной.

Упиваясь властью, Распутин был ненасытен, если верить Юсупову, его убийце. Действительно ли сибирский мужик доверился ему, поведав, что намерен свергнуть царя и сделать государыню регентшей до совершеннолетия престолонаследника? Вряд ли Юсупов смог более убедительно мотивировать это убийство.

Распутин — всего лишь одна из ярчайших фигур в постоянно повторяющихся типичных для человеческого поведения ситуациях в обществе. Всегда и везде было и есть немало людей, которые извлекают пользу из создавшегося положения и при этом позволяют использовать себя самих, а потом сами разрушают тот механизм, за счет которого они же и наживаются. Распутин был лишь одним из них, но, безусловно, и одним из тех, кто сумел решительно повлиять на ход истории целого столетия.


I
КРЕСТЬЯНИН И БОГОИСКАТЕЛЬ


Пролог

8 марта 1917 года. В огромном парке в Царском Селе, расположенном неподалеку от резиденции царя, несколько человек роют снег. Они ищут чью-то могилу.

Царица Александра с беспокойством наблюдает из окна во Дворце, как солдаты, форму которых она не может разглядеть издали, пытаются что-то сделать со святым для нее местом. До недавнего времени Александра приказывала охранять могилу. Но уже неделя, как она перестала быть царицей. 2 марта Николай II под давлением событий, вызванных февральскими беспорядками, отрекся от престола. Теперь он и его семья находятся под домашним арестом. Их не защищают, а охраняют. Она с волнением звонит Александру Керенскому, министру Временного правительства. Он обещает выслать броневик. Александра и не подозревает, что тот распорядился вывезти труп Распутина.

Один из копающих уже натолкнулся на гроб. Это место разглядеть несложно — ориентирами служат развалины часовни, которую невозможно восстановить…

Один из солдат открывает крышку гроба: «Вот он! Дьявол, который правил царем, царицей и Россией…» Ужасающее лицо трупа стало черным; на груди лежит икона с вензелем Александры.

Гроб быстро положили в заранее приготовленный деревянный ящик, обычно используемый при перевозке рояля, и погрузили в открытый грузовой автомобиль. Вскоре грузовик уже мчится прочь в сопровождении орущей ватаги солдат, к коим примкнули несколько студентов.

Когда эта дикая процессия проезжает мимо Дворца, крышка неожиданно слетает с гроба. Взору Александры открывается ужасный вид умершего — гораздо страшнее, чем в кошмарном сне, который она увидит несколькими часами позже.

«Распутин стоял в моей комнате», — рассказывает смертельно бледная царица своей камеристке на следующее утро, — «застывший взгляд устремлен на меня… он крикнул мне страшным голосом: „Все, все вы закончите на костре!“ Я попыталась подойти к нему, протянула к нему руки, как вдруг вся комната оказалась в огне, разделяющем нас…»

И действительно, в ту ночь происходит таинственное явление. В то время, как броневик Керенского «задерживается» с прибытием в Царское Село, грузовик со страшным грузом терпит крушение по дороге в Петербург, называемый теперь Петроградом. Вскоре его окружают любопытные. Все хотят знать, что спрятано в огромном ящике. Золото?

Мужчины разгружают кузов. Стоящие вокруг люди в испуге таращат глаза. Неужели это и в самом деле он ?!

Медлить больше нельзя. В ближнем лесу быстро нарубили сосновых веток и притащили их на место. Осторожно, шестами, чтобы не прикасаться к уже разлагающемуся трупу, тело извлекли из гроба и бросили на ветки. Огонь разожгли с помощью бензина.

Число столпившихся людей составляет уже несколько сотен. В основном это живущие поблизости крестьяне. Первое возбуждение прошло, люди притихли, наконец, и вовсе умолкли. Словно зачарованные, они застыли, наблюдая за таинственным действом и не сводя глаз с языков пламени.

Огонь постепенно сжирает свою жертву. Ни едкий дым, который снова и снова поднимается из пламени, ни отвратительный запах, доносимый до них ветром из самого пекла, ни ночной холод и усталость — ничто не может удержать толпу от молчаливого и пленительного созерцания этого символического акта.

Когда огонь наконец уничтожил остатки того, кто начал свою жизнь как «Божий Человек», а закончил как «Человек Дьявола», наступил новый зимний день. И пока дым растворяется в утреннем тумане, солдаты собирают остатки пепла и зарывают его в снег.

«Если со мной что-нибудь случится, ты потеряешь корону, и вас постигнет ужасное горе…», — не раз предрекал Распутин царице при жизни (или угрожал, принуждая ее к защите от заговоров против него). Пророчество, которому было суждено исполниться. Разумеется, меньше всего из-за его смерти, а, скорее, благодаря его деятельности при жизни.


«Гриша»

10 января 1869 года, в православный праздник Отца Церкви Святого Григория Никийского, в сибирском селе Покровском родился Григорий Ефимович Распутин. Село с населением менее полутора тысяч жителей уютно расположилось на левом берегу реки Туры, что за Уральским хребтом, где начинаются бескрайние, простирающиеся далеко на восток сибирские дали.

Покровское возникло в XVI веке, когда началось освоение Сибири. В то время как в Центральной России крепостное право было официально отменено в 1861 году, за восемь лет до рождения Распутина, сибирские крестьяне издавна чувствовали себя более свободными и самостоятельными. Да и местность эта с большими земельными массивами, славилась плодородными почвами. Кроме того, по обе стороны сибирского тракта, основной дороги, соединяющей европейскую часть России с Дальним Востоком, простирались богатые живностью леса, а в реках было много рыбы. Но жители Покровского живут не только за счет рыболовства, охоты и земледелия. Уже в XVIII столетии здесь развивают ремесла, дополнительные доходы приносят жителям обработка меха и кожи.

Ближайший населенный пункт — Тюмень. Этот маленький город, насчитывающий 60 тысяч жителей, расположен почти в 100 километрах к западу от Покровского. Именно Тюмень является центром и целью для крестьян, которые сутками добираются до него на телегах, чтобы продать на рынке продукты. Позже здесь будет построено асфальтированное шоссе, по которому зажиточные торговцы погонят свои тройки из Тюмени через Покровское на восток, в ближайший город Тобольск и дальше по бывшему «шелковому пути» в Китай.

Зимой на дороге можно видеть сани, запряженные лошадьми. Железной дороги здесь не было до 1891 года — начала строительства Транссибирской магистрали. Летом, когда реки освобождаются ото льда, мимо Покровского по реке проплывают небольшие пароходы, стремясь туда, где сливаются реки Тобол и Тура.

Губернский город Тобольск находится примерно в 150 километрах к востоку от Покровского на той сибирской трассе, что тянется с запада, через Урал, на восток, вдоль берега реки Тобол, через реки Иртыш или Обь, а затем еще дальше — в Казахстан.

Губернский город Тобольск, бывший в начале XVII века, в период освоения Сибири, опорным пунктом для пары сотен казаков под предводительством Ермака Тимофеева, к тому времени превратился в цветущий торговый и культурный центр. Он издавна находился на пересечении торговых путей. Здесь была создана первая начальная школа в Сибири и собственная школа иконной живописи. Сибиряки, живущие на территориях восточнее Урала, делились на «старожил», «новых поселенцев» и «ссыльных». По меньшей мере третье поколение Распутиных проживало в Покровском, поэтому их семью можно причислить первой из упомянутых категорий жителей.

Родители Григория Ефимовича Распутина, Ефим Яковлевич, сын Якова Васильевича, и Анна Васильевна были состоятельными крестьянами. В их хозяйстве кроме плодородных полевых угодий имелся и скот — 12 коров и восемь лошадей, которых глава семьи частенько сдавал внаем для почтовой службы и перевозок.

Братья и сестры Григория умерли молодыми. Затем еще ребенком, умер и его брат, получив воспаление легких от купания в реке Туре. Сам же Григорий отличался отменным здоровьем. В младенческом возрасте он встал на ножки гораздо раньше своих братьев и сестер, а к восьми месяцам уже научился ходить.

Мать умерла рано, и у Григория сохранилось мало воспоминаний о ней. Как и его родителям, братьям и сестрам, Григорию не удается получить даже обычного школьного образования. Зато церковь все посещают исправно, а обычаи, праздники и посты строго соблюдают.

Молодой Григорий зачарованно внимает проповедям священника о Боге и рассказам о добре и зле, притчам о преступлениях и правосудии, честности и лжи, любви и измене. А вечерами заслушивается рассказами паломников и странников, которые останавливались в родительском доме, о происшествиях по дороге к монастырям и об их жизни.

Молодой Распутин склонен к одиночеству. Друзья его мало интересуют. Он любит побродить один и заниматься животными. Сказывается влияние отца, с юных лет приучившего Григория помогать по хозяйству. Распутин пасет скот, занимается извозом, ездит к реке ловить рыбу и изредка помогает пахать. Но работа — не его дело, отец не видит в нем настоящего помощника. Гораздо охотнее Григорий занимается лошадьми и вообще животными, которых умеет подчинить себе голосом. Однажды ему довелось одному успокоить норовистых лошадей с помощью властного голоса и ласковых уговоров.

Уже в ранние годы проявляется способность Распутина предугадывать события. Когда он неожиданно заявляет, кто умрет первым, Ефим Яковлевич испуганно крестится и умоляет сына не брать грех на душу. А когда его предсказание все-таки подтверждается, он только в недоумении пожимает плечами…

Всегда, когда случаются кражи, Распутин, не задумываясь, указывает на вора. «Я вижу за ним пропавший предмет», — так он пытается объяснить то, что всем кажется непонятным. Именно поэтому, по его утверждениям, он никогда не осмеливается воровать, — боится, что и другие точно так же смогут разоблачить его.

Но это не избавляет юного Григория Распутина от подозрений в воровстве. И, как выясняется, часто не без оснований.

Один раз это было сено, пропавшее «прямо из стога», другой раз — удилище, которое по показаниям соседей Распутиных, Картавцевых, никто другой, кроме Григория, своровать не мог. Пытаясь обосновать свое предположение, пострадавший говорит: «Не удивительно, ведь Гриша довольно часто возвращается из Тюмени после продажи зерна с пустыми руками — без товара и без денег, потому что все пропил…» «Значит, плохо лежало», — возражают другие, видя в Распутине невинную жертву клеветы и ставя под сомнение любое преступление: «Виноват не только вор, но и тот, кто позволяет себя обворовать…»

Уже в молодые годы Распутину удается посеять раздор между жителями родного села. Сам он с философской беспечностью относится к собственности и деньгам, это касается не только легкости, с какой он что-то берет или тратит деньги. Была это его философия или сила духа, но когда однажды на него в лесу напали разбойники, он не оказал сопротивления, а предложил: «Берите у меня все, ведь все принадлежит Богу, и я с радостью вам все отдам!»

Распутина в деревне называют немного пренебрежительно — Гриша, а не как принято, с уважением, по имени и отчеству Григорий Ефимович. Виной тому не только его манера уклоняться от работы, но и тот факт, что он с пятнадцати лет начал пить. Тут он полностью повторяет «опыт» отца, к которому все-таки относятся снисходительнее: «В конце концов, монахи тоже пьют…». Гриша же вскоре становится синонимом «пьяницы», «сексуального маньяка», «пройдохи», «жулика» и «конокрада» (ярлыки, которые сохранятся за Распутиным на всю жизнь).

Вряд ли кто-то может понять, что движет этим молодым чудаком, когда он в разгар посевных работ внезапно убегает. Он мчится далеко, через поля и луга, и только когда больше не может дышать, останавливается где-нибудь в лесу, присев на корточки под деревом.

— Где Бог? — задает он себе вопрос. — Чего он от нас хочет? Правда ли, как нам говорит священник, что Бог живет в каждом из нас? Как нам нужно жить?

Позже он доверится своей служанке Дуне (ведь отец ничего не мог ему объяснить), что долго размышлял над этим и до поздней ночи мучил себя вопросами, сомнениями и молитвами.

Он хочет знать больше, чем ему сообщают, желает увидеть мир и понять тайны жизни, как все мудрые пилигримы, которым есть что рассказать…

Но эти мысли ничего не меняют, и уже на следующее утро Распутин вновь становится безалаберным и с беспечностью отдается своим пристрастиям, а не обязанностям.

На основании поступающих на Распутина жалоб, которые, правда, из-за недостатка доказательств быстро забываются, в полицейском участке на него уже давно заведено довольно увесистое дело. Вот как в нем дается описание личности 17-летнего Григория Ефимовича Распутина:

«Рост 1 м 82 см; волосы — светлые, свисающие прядками; лицо — продолговатое; нос — средний; борода — темно-рыжая, окладистая; тип — русский…» Очевидцы вспоминают еще и об «особой бледности его лица» и «глубоко посаженных, больших, водянистых светло-голубых глазах».

Распутин рано повзрослел и отличался от скромных мужиков своего сословия самоуверенностью. Также очень рано Григорий научился производить впечатление на противоположный пол.

Хозяйство его отца процветало. Все чаще Григория отправляют на рынок в Тюмень продавать остающееся в избытке зерно. Во время поездок он обращает внимание на привлекательную молодую женщину, Ирину Кубашову, дочь полковника императорской артиллерии, промотавшего почти все свое состояние и утратившего доброе имя в игорных домах. Можно сказать, для восстановления реноме отца дочь отдали в жены генералу.

Когда ее муж, который был на сорок лет старше супруги, после проведенных в Москве, в «Русской Польше» или в Крыму зим, в теплое время года возвращался в имение, для Ирины наступала скучная пора. Поскольку ни охота, ни библиотека не вызывали у нее интереса, а работу по дому выполняли шесть девушек, обычно она от скуки ездила на прогулки или в Тюмень за покупками.

Увидев Ирину впервые, Распутин был очарован ее длинными светлыми локонами и особенно элегантностью. Но он не тешил себя иллюзиями и не собирался перешагнуть через социальный барьер, отделяющий мужика от дамы из высшего общества. Он часто видел ее издалека, но старался, чтобы они не встречались.

Но однажды, может, обратив внимание на то, как Распутин смотрит на нее, Ирина ему улыбнулась. Когда Распутин снова приехал на рынок, там неожиданно появилась и она. Сопровождающая ее прислуга сунула Григорию записку. В ней было указано время и место свидания.

Распутин на крестьянской телеге едет по указанному адресу. По одним только роскошным воротам усадьбы можно понять, что там, за парком, находится спрятанный от постороннего взгляда дворец. Юноша несмело заходит и, незаметно для садовника, увлеченного своей работой, ищет дорогу к дому своей возлюбленной.

Она ждет его в салоне на первом этаже. То, что произошло дальше, стало известно от одной из служанок Ирины, Дуни. Поведение госпожи вызвало у Дуни такое отвращение, что она в дальнейшем отказалась от службы в доме Кубашовых и нанялась на службу к Распутиным.

Из ее рассказа, который был впоследствии записан дочерью Распутина, следует, что Ирина слишком эмоционально поприветствовала вошедшего Григория Распутина. При этом ни он, ни она не знали имени друг друга. Без лишних слов Ирина жестом показала ему, чтобы он раздевался и исчезла в соседней комнате. Когда юноша пошел за ней следом, Ирина (к удивлению Распутина, оставаясь одетой) тут же дала сигнал, в ответ на который пять или шесть ее служанок выскочили из-за штор, закрывающих четыре окна в комнате, и опрокинули на Распутина, в том виде, в каком он был, несколько ведер холодной воды, после чего под общий смех продолжили издевательства над ним.

Прошло полчаса, час или целая вечность, прежде чем Распутин вновь оказался на свободе, и чья-то сочувствующая рука бросила ему вслед одежду.

Если можно этому верить, то Распутин и позже никогда не смеялся над случившимся. Скорее, это воспоминание травмировало его, напоминая об унижении, нанесенном ему обожаемым слабым полом.

Неизвестно, из сочувствия ли, или из-за влюбленности в Распутина (в чем она позже сознается) Дуня пошла на службу к Распутиным, но факт остается фактом: она не только поехала в Покровское, но в дальнейшем последовала за Григорием и в Петербург, прослужив ему до самой его гибели.

Однажды ночью сосед Распутиных, Картавцев, вновь попытался уличить Григория в воровстве. «Я нанес ему несколько ударов по голове, после чего у него пошла кровь из носа, и он потерял сознание», — позже сообщил сосед в своих показаниях для полицейского протокола.

Дальше в полицейском отчете написано: «Их было несколько». Утром начались поиски объявленных преступников. Распутина нашли у дома, разыскать остальных так и не удается. Ходатайство о ссылке Григория Распутина на восток (форма наказания, которая по действующим здесь законам применялась в отношении нежелательных граждан или преступников) за отсутствием доказательств не было удовлетворено, и ему позволили оставаться в Покровском.

Но Распутин не желает оставаться. Он решает пуститься в странствия.


Ключевые события

Если отец интерпретирует внезапное исчезновение сына как отсутствие желания работать и попытку улизнуть от дела, то пострадавший крестьянин мотивирует это тем, что Распутин наверняка хочет вовремя скрыться от уголовного дела, висящего над ним подобно дамоклову мечу.

Позже набожная дочь Распутина Матрена объяснит поведение отца тем, что к нему якобы прямо посреди поля явилась богородица, и он, услышав ее зов, пошел паломничать. Якобы, отец Матрене это рассказывал. Спустя много лет сам Распутин напишет об этом или велит написать своим помощникам. Так или иначе, он ушел, чтобы познать жизнь и волю божью. Его цель — «святые места».

Описание своего «Жития»[1] — то есть «жизнеописания», Распутин начинает со следующего эпизода: «В начале жизни на этой земле (…) я был в гармонии с миром, то есть я любил жизнь и искал счастье в светской жизни.

Я управлял повозкой, был почтовым возницей, рыбаком и пахал землю. Все это важно для хорошего крестьянина!

И все же я должен был терпеть много неприятного. Всегда, когда что-нибудь случалось, я был виноватым, даже если ничего плохого не делал, и я должен был мириться со всяческими насмешками.

Но при этом я усердно работал на поле, мало спал и о многом думал. В душе я чувствовал потребность найти что-то такое, что могло бы принести человеку настоящее счастье.

Я обращался за советами к нашим священникам, но этого мне не хватало. Только пение и громкие молитвы, а также безропотное послушание — этого было мало. Я долго раздумывал, и так получилось, что отправился паломничать, чтобы за короткое время приобрести жизненный опыт…».

Странствовать пешком по монастырям для России того времени не считалось чем-то необычным. Существующий уже несколько столетий обычай пешком отправляться по «святым местам», к коим относились не только монастыри, но и церкви с почитаемыми иконами или мощами святых, чем так богата русская православная церковь, соблюдался не только крестьянами, но нередко и выходцами из высших слоев общества, даже правителями, которые, разумеется, совершали путешествие в карете или на личном поезде. Обычно такое паломничество не становилось одним единственным в жизни. В те времена русский верующий отправлялся в путь много раз, как правило, каждый год.

Выбор цели велик настолько, насколько длинен список православных святых, летописи которых доставляли большую радость верующим. Бесчисленные легенды слагаются о некогда благодетельных или прославленных личностях — отшельниках, аскетах, чудотворцах, а также многих известных в русской истории воинах или владыках, умерших насильственной смертью и впоследствии канонизированных церковью. Верующий полагает, что, став странником, он сможет искупить свои грехи и приблизиться к Богу. Те, что дают приют странствующим пилигримам, делают это, надеясь, что сами причастны к «божьему делу».

Среди босоногих фигур, одетых в грубые холщовые рубахи, и подпоясанных веревкой, с посохом в руках (внешним признаком смирения) мог скрываться и всякий сброд, увиливающий от работы. Но в соответствии с обычаями традиционной русской гостеприимности по отношению к странникам, их с готовностью принимали в любом доме, никому не отказывая.

«Я проходил по сорок-пятьдесят верст[2] в день, — продолжает Распутин рассказ о своем первом паломничестве, — меня не волновали ни дождь, ни буря. Редко у меня было что поесть, а в тамбовской губернии я жил только на картошке, поскольку у меня вообще не было денег. Я полагался только на волю божью в поисках ночлега и еды. Я много раз попадал из Тобольска в Киев — все только для того, чтобы испытать себя и учиться. В жаркие дни я сам назначал себе время поста; я никогда не пил кваса и работал в поле вместе с батраками. Работал, а в перерывах ходил в лес молиться. Часто я помогал во время пахоты, а отдыхал от этого в молитве. Если я пас лошадей, то при этом тоже молился. Это мне помогало во всем…».

Религиозность Распутина от Бога распространяется на природу, он так рассуждает об этом: «…Я шел по рекам, находя в природе утешение и покой. Я думал о Спасителе, о его странствиях. Природа учила меня любить Бога и обращаться к Нему. Природа со всей ее мудростью может многому научить, каждое дерево, а особенно весна. Весна для религиозного человека означает великий праздник. Когда на поле все распускается, наряжая май в яркие краски, то же происходит и с человеком, который прислушивается к Богу. Душа расцветает, подобно природе в мае, будто человек участвует в святом причастии, и его посещают такие чувства, как в праздник Пасхи — когда природа расцветает, расцветает и душа человека, ищущего Бога…».

Не только природа оказывает воздействие на Распутина. После полных лишений странствий его притягивает величие монастырей, золотые купола которых всплывают перед его взором, подобно творениям из другого мира. Они пробуждают религиозный фанатизм Распутина.

Одним из первых подобных мест стал Абалакский монастырь, расположенный в 25 верстах от Тобольска. Его башни на высоких стенах величественно возвышались над просторными лугами и лесами, тянущимися вдоль берега могучей реки Иртыш. В ее водах отражались церковные купола с православными крестами.

Несколько столетий назад на этом месте, имеющем в стратегическом плане идеальное положение для сторожевого поста, татарский хан Кучум построил крепость. Существует легенда, что после свержения татаро-монгольского ига одной старой богомолке в селе Абалак было видение Богоматери. Основываясь на ее рассказе, диакон Тобольского собора написал икону, датированную 1637 годом. С тех пор эта чудодейственная икона привлекла к себе так много верующих, что для их размещения рядом с монастырем был специально построен постоялый двор. Есть множество подобных примеров, благодаря которым и возникло понятие «святая Россия».

Но опыт Распутина не ограничился традиционными целями религиозного почитания. Встречи с монахами и образованными священнослужителями расширили его знания в области церковного учения. Вскоре он уже цитировал наизусть большие выдержки из Нового Завета. Аскеты в их отшельничьих жилищах обучили его медитации и полному отделению духа от физического восприятия. Они посвятили его в тайны трав, открыли их целебную силу и воздействие на людей. Многие из них уже успели прославиться среди паломников, которые приходили издалека, чтобы научиться мудрости или получить совет.

«Старец» — традиционное русское обозначение духовного вождя, считающегося наиболее мудрым и опытным в определенной общности людей. Чаще всего он старше остальных или старейший среди них и может выступать советчиком в их земной и религиозной жизни. Обычно старец отличается особой религиозностью, считается безгрешным и обладает, по крайней мере, в глазах остальных, целебной или чудодейственной силой.

Достоевский в романе «Братья Карамазовы» создал литературный памятник подобному типу «старца», выходцу из сибирских шаманов: «…Старец — это берущий вашу душу, вашу волю в свою душу и свою волю. Избрав старца, вы от своей воли отрешаетесь и отдаете ее ему в полное послушание. (…) Этот искус, эту страшную школу жизни обрекающий себя принимает добровольно, в надежде после долгого искуса победить себя, овладеть собою до того, чтобы мог, наконец, достичь, через послушание всей жизни, уже совершенной свободы, то есть свободы от самого себя…»

Вот цель, к которой в тот период времени стремится Распутин, находясь под влиянием опытных собеседников.

Но знакомство с людьми, предоставляющими ему приют во время странствий, открыло для Распутина новый мир. Однажды вечером хозяин, у которого жил Распутин, и его жена взяли его с собой на собрание секты. Об этом Распутин позже напишет: «Подвальное помещение было освещено только несколькими свечами. Едва можно было разглядеть кое-какую простенькую мебель и потертый ковер на полу. Находящиеся там шесть-семь человек поприветствовали предводителя группы, взявшего меня с собой, чтобы посмотреть на их ритуал. Вскоре они образовали круг, и мой сопровождающий оказался в центре. Я пристроился между его женой и еще одной женщиной. Вообще женщин здесь было больше. Из десяти человек было только трое мужчин.

Духовный предводитель начал читать молитву из православной литании. Но вскоре он перешел к „высшему восхвалению бога“. Исходя из его слов, каждый из нас олицетворение бога, и все должны уважать и любить друг друга. „Итак, дети мои, любите друг друга“, — закончил он. Это прозвучало как приказ, которому все повиновались. Когда предводитель сбросил с себя черное одеяние, оставшись голым, круг участников религиозного действа тоже разделся догола. Я сделал то же самое. Было несколько странно стоять в таком виде рядом с добропорядочной женщиной, предоставившей мне приют.

Хоровод пришел в движение, и постепенно люди начали танцевать вокруг спокойно стоящей фигуры своего лидера, вначале медленно, потом все быстрее и быстрее, пока не начали двигаться по кругу подобно дервишам. Все происходило почти беззвучно, но танец становился все стремительнее и безудержнее и, наконец, достиг своего апогея, когда одна из женщин с диким криком вырвалась из круга, сама кинулась в объятия предводителя и повалила его на пол, где оба предались страсти. Наблюдая за этим, я не заметил, как меня самого оттащили в сторону, и вскоре я был вовлечен в такую же игру с одной из женщин. Я быстро сообразил, что мне придется заняться этим еще несколько раз, поскольку каждая из оставшихся женщин ждала своей очереди.

Окончательно обессилев, предводитель, стоящий посередине, произнес: „Божьи дети, церемония закончилась. Идите с миром“. Все оделись и ушли…».

Так Григорий Распутин описывает свое первое знакомство с ритуалами секты так называемых «хлыстов», что в молодые годы, а ему едва исполнилось восемнадцать, конечно, произвело на молодого человека неизгладимое впечатление. Связь между религиозным благоговением и сексуальными потребностями больше не кажется ему противоречивой. Во всяком случае, так он расценил это ключевое событие, что послужило для Распутина причиной единения его выступлений как религиозного богоискателя и проповедника с бурными сексуальными эскападами, от которых он, конечно, не хотел отказываться ради создания внушающей благоговение духовной ауры.

Как бы Распутин ни удивлялся такому сочетанию религиозного поклонения и сексуальной распущенности, это, все же, полностью соответствует его природе. Он долго пытался бороться с «дьяволом» (как он называет свои плотские влечения), мешающим ему во время молитв или при попытках сосредоточиться в состоянии медитации, о чем он позже признается в своих воспоминаниях об этом времени. Теперь он чувствует себя вправе уступать своим потребностям, что ему доставляет удовольствие и позволяют возможности. В своем «Жизнеописании» Распутин позже чистосердечно расскажет, как во время его последующих странствий поклонницы следовали за ним по «пути к богу», присоединяясь к нему по дороге.

Дочь Распутина объясняет стремление отца к истинной религии аскетизмом и одновременно пытается объяснить его распутство философией индусов. Исходя из нее, локализованные в спинном мозге нервные стволы по пути к состоянию медитации должны пройти через центры, отвечающие за основные жизненно важные функции. Поэтому только преодолев потребности, в том числе сексуальные, человек может подготовить сознание к духовной концентрации.

Но если не можешь или не хочешь поддаться физическим потребностям, то только под руководством гуру можно и без удовлетворения низменных желаний освободиться от них и достичь состояния медитации и отрыва от собственного «Я». Но такая помощь Распутину не подвернулась, посему ему оставалось только через удовлетворение собственных инстинктов достигать концентрации тех состояний, к которым он стремился — медитации и общению с Богом.

Многое свидетельствует в пользу того, что после первой встречи с сектой «хлыстов», как ее называют в России, Распутину, очевидно, пришлась по вкусу их основная идея «любви» и «служения Богу» в естественном соединении. Но то, что секта все же не стала для Распутина заменой религии, очень скоро становится очевидным, а именно когда он во время этого, длившегося несколько месяцев, паломничества, побывал еще на одном «богослужении».

На этот раз собравшиеся с самого начала были безо всякой одежды. «Проповедник» даже не начал «богослужение» с молитвы. Вместо этого он из всех присутствующих выбрал в качестве «жертвы» самую хорошенькую прихожанку — в их кругу они по аналогии с «братьями» назывались «сестрами». Глава секты налил ей в пупок церковного вина, чтобы потом выпить его оттуда. Затем, прежде чем начать сексуальные действия с избранной им «сестрой», произнес молитву Господу. Вскоре сборище превратилось в оргию, избежать участия в которой Распутин не мог.

Но когда он покидал «черную мессу», ее ритуалы, очевидно, установленные в соответствии с индивидуальным толкованием религиозных канонов так называемым «проповедником», выполняющим обязанности старшего группы, все же заставили Распутина усомниться в том, можно ли в связи с такими извращениями назвать секту религиозной общиной.

Сектантство в России имеет свою историю. Его прошлое объясняет, какое значение имеет церковь для каждого человека в отдельности и для русского менталитета в целом. Возникновение сект обычно являлось симптомом кризиса церкви, что вызывало неуверенность у паствы.

Россия приняла свое вероисповедание в X веке по образцу Византии, унаследовав греческие обряды. Если верить легенде, то выбор пал именно на них, поскольку католическая церковь казалась слишком суровой, почти спартанской, мусульманская вера была неприемлема для русского народа из-за запрета на алкоголь, и, наконец, иудейская вера не могла быть признана государственной религией из-за недостаточной репрезентативности ее диаспоры. Фактически Великий князь Владимир хотел ввести православие как государственную религию, подражая Византии.

Русская церковь оставалась в подчинении патриархата Византии вплоть до падения Византийской империи в 1453 году. Одновременно с отделением от него и расцветом Московского государства происходили и самобытное развитие, и русификация православной церкви. В это время в ней и начались первые разногласия.

Уже тогда наметился первый внутренний раскол на два течения. «Иосифляне», названные так по имени настоятеля Волотского монастыря, выступали за слияние церкви и государства и видели задачу церкви в упрочении и развитии ее богатства как символа власти. Иной точки зрения придерживались «нестяжатели», знаковой фигурой которых стал отшельник Нил Сорский, выступавший за раздел имущества церкви между бедными и за отделение от государственной власти, «чтобы ни один церковный пастырь не посмел дрожать перед ней».

Мнения разделились и в отношении отправления религиозных обрядов. Первые выступали за строгое выполнение правил литургии, так как считали, что только в великолепном церковном пении богослужение могло найти свое достойное выражение; последние же, наоборот, считали, что сила молитвы заключается исключительно в религиозной медитации, не совместимой с установленными ритуалами.

Кроме того, наметились еще два направления — западников и славянофилов. Бороться с этим можно было только с помощью третейского судьи — светского носителя решений, выражающего интересы церкви. Это решение, уже принятое царем Алексеем, стало осуществляться царем Петром Великим в начале XVIII столетия. С тех пор Россия не имела патриархата (вплоть до 1917 г.), а высшим церковным органом считался «Священный Синод» во главе с «обер-прокурором», назначаемым Царем в качестве высшего светского управителя. С тех пор участились попытки отдельных религиозных общин создать, на их взгляд, «истинную форму религии и церкви». При жизни Распутина городское население, по меньшей мере его образованные слои, «интеллигенция», уже давно разделилось на атеистов, протестантов, сектантов мистического и рационального направления, масонов и нигилистов. Только последние держались в стороне от бесконечных (и бессмысленных) дискуссий, которые казались им излишними в связи с ожидаемым к началу нового столетия светопреставлением.

Чувство возрастающей неуверенности подготовило плодотворную почву не только для политической, но и для религиозной демагогии. Из Швеции и Литвы была импортирована секта «евангелистов», которая видела в каждом человеке живое воплощение церкви. Когда верующий находится в состоянии экстаза, то, согласно философии «евангелистов», это значит, что в него вселяется «святой дух», который в давние времена в этом случае должен был заменить предполагаемого «демона».

При жизни Распутина секта «хлыстов»[3] была самой известной. Слово представляет собой умышленно искаженную форму от «Христа», а секта рассматривается как перерождение христианства. Имеется в виду, что сам Христос воплощен в каждом из своих приверженцев. Поскольку «хлысты» считают, что носят церковь внутри себя, они отрицают ее внешнее право на существование. Их Бог — это «Христос правды и любви». Свои ритуалы они проводят в длинных белых власяницах, а в отдельных случаях и без таковых, а их пение и танцы обычно переходят в экстаз. Хотя в общинах все считаются исключительно «братьями» и «сестрами», между которыми, в сущности, не может быть физической любви, такое ничтожное ограничение вообще во внимание не принимается, поскольку философия «хлыстов» предусматривает в сексуальных действиях соединение «христианской правды» с «христианской любовью». Кроме того, по их мнению, каждый, вошедший в состояние экстаза, и так находится во власти Святого духа, а поэтому едва ли может сам отвечать за свои поступки.

В XVII веке самым легендарным представителем этой секты (до того, пока в нее не вошел Распутин) был крестьянин из Костромы Данила Филиппов. Без ложной скромности он объявил себя «воплощением Святого духа», демонстративно выбросив в священную реку на глазах у своих удивленных почитателей не только Библию, но и целую библиотеку — знак того, что отныне все церковные писания излишни. «Руководимый Святым духом», он установил новые скрижали с десятью заповедями, которые должны были лишить силы прежние заповеди. Православная церковь не почитала учение Данилы Филиппова, а когда его заточили в тюрьму, объявив еретиком, в помощи Святого духа ему было отказано.


Религия à la carte[4]

Когда Распутин в 1887 году вернулся в родное село, ему исполнилось 18 лет. Во время праздника, проходившего в соседней деревне, он познакомился со светловолосой и кареглазой девушкой по имени Прасковья Федоровна Дубровнина. Протанцевав с ней весь вечер, Распутин проводил свою новую возлюбленную домой, выбрав окольную дорогу через поля и луга. Девушка оказалась не только красивой, но и сердечной и скромной. Он встретил свой идеал женщины.

В том же году он женился на этой молодой, старше его на два года, крестьянке. Девушка переезжает в дом его родителей. Она вместе с Григорием выполняет все сельскохозяйственные работы. Но Распутин не может долго терпеть домашнюю идиллию. Его снова тянет в дорогу. Что движет молодым человеком — поиск истинной веры, смысла жизни или любопытство, а, может быть, лень, как предполагает его отец, но он опять пускается в паломничество.

На этот раз его привлекают более дальние цели, чем раньше — монастыри, находящиеся в сотнях километров от дома. Казань, куда ездят паломники ради известной иконы Казанской Божьей Матери, Царицын на юге, Соловецкий монастырь и места Святого Сергия Радонежского.


Но все же первое место в этом странствии занимает Киев — величайшая святыня православной России. Здесь правил Великий князь Владимир, который первым в X веке объединил княжества феодального государства и ввел на Руси христианство по византийскому подобию, объявив его государственной религией. За что и был причислен к лику святых и увековечен в длинном списке русских религиозных культовых фигур.

Вскоре над Киевскими холмами засияли первые церковные купола, имеющие ту же форму, что и на кафедральном соборе Святой Софии в Византии. Киев не потерял своего значения как «святого места крещения России» даже когда татары разрушили город, и столицей теперь уже Российской империи была выбрана Москва, а с XVIII века — Петербург.

Киевский пещерный монастырь с высеченными в скалах катакомбами, названный «Печерской лаврой» из-за своего круглого плана, магически притягивает Распутина, о чем свидетельствуют написанные им позже воспоминания.

«Здесь простота, нет серебра и золота или роскоши, к каковым я с детства привык в церквях — только простые дубовые колоды. Невольно вспоминаешь о собственном ничтожестве и бренности (…) Когда же хор в церкви затянул „Господи, помилуй“, сердце мое замерло…»

Три тысячи верст пространствовал Распутин, чаще всего пешком, иногда на пароходе, а порой на телеге. Он паломничал несколько лет.

В поисках истинной религии Распутин мечется между основополагающими принципами секты хлыстов, чьи ритуалы, однако, вызывают у него недоверие, и принципами православия. Очевидно, он еще не отказался от мысли уйти в монахи и стать «старцем».

Но на основе наблюдений и опыта, приобретенных им во время длительного путешествия по монастырям и изучения их быта, Распутин все же теряет веру в то, что этот путь будет для него правильным. Это ясно из его воспоминаний.

«…Я никому не советую бросать жену и отправляться в монастырь, чтобы жить жизнью духовной. Я видел там людей разного рода. Они ни коим образом не живут как монахи, а делают то, что им нравится, и даже женщины не сдерживают тех обещаний, которые они давали своим мужьям…»

Распутин наблюдает в монастырях и драки, и гомосексуализм, и интриги, о чем он прямо или косвенно напишет в своих воспоминаниях. Лишившись иллюзий, Григорий окончательно отказывается от идеи уйти в монахи. О том, что осознание этого в силу его сексуальных потребностей принесет ему облегчение, можно сделать вывод не столько из мемуаров, сколько из его поведения по возвращении домой.

Но сначала произойдет встреча, которую он впоследствии охарактеризует своим знакомым как судьбоносную: неподалеку от монастыря в Верхотурье в своем родном округе он познакомится с отшельником Макарием. Очевидно, отец Распутина хотел отправиться в странствие в Верхотурье, но заболел, и, в соответствии с традиционными представлениями, когда один может искупить грехи другого, Распутин сам посетил это место паломничества.

Он разыскал иеромонаха Макария в его убежище в лесу, недалеко от монастыря, где тот уединился, разочаровавшись в монастырской жизни.

«Он, в сущности, повлиял на меня и подсказал мне мой путь, — впоследствии признается Распутин. — На мой вопрос о Боге и истинной религиозной жизни он мне ответил: „Если ты не можешь найти спасение в духовной жизни, ищи его в миру…“ — И он мне посоветовал пойти в Афон, а оттуда на Святую землю…»

Прежде чем старец, к которому из-за его мудрости уже давно приходили за советом многочисленные посетители, отпустил Распутина, он предсказал ему: «Бог уготовил тебе особую задачу…»

Для Распутина это прозвучало как указание искать смысл в мирской жизни и передавать другим ее познание и свои представления о Боге. Он отправится в Афон и научится там многому, что очень обогатит его знания по истории церкви. Из-за неумения читать и писать он будет пытаться удержать в голове все полученные знания, в чем ему очень поможет великолепная память.

Незадолго до посвящения в низший духовный сан Распутин покинет монастырь и отправится домой. Святую землю он увидит намного позже…

Лишения длительных странствий пешком стали серьезным испытанием для здоровья Распутина, из которого он, в конечном счете, вышел победителем, закаленным и выносливым. Он привык к голоданию и длительной ходьбе при недостатке сна и так рассказывает о своих галлюцинациях, возникающих от переутомления:

«…Это было глубокой зимой, при тридцатиградусном морозе, когда какой-то дьявольский голос приказал мне: „Сними шапку и помолись!“ — И я действительно снял шапку и помолился. Но вскоре мне стало теплее. Чего только я не видел! В другой раз какой-то голос прошептал мне, что ближайшая деревня еще в 30 верстах, но я был уже так изможден, что хотел прилечь. И тут деревня оказалась сразу за лесом, по которому я шел…»

По возращении домой Распутин кажется таким неузнаваемым, что даже законная супруга не сразу узнает его. Он странствовал несколько лет, и слухи о нем до родного селения не доходили. Он не умел писать, а проходящие мимо паломники, которых жена Распутина с нетерпением расспрашивала о муже, только качали головой.

«— Он вернулся с непокрытой головой, — описывает возвращение Григория сосед Распутиных, Картавцев, — его волосы были длинными и свисали на плечи, а во время ходьбы он постоянно читал какие-то молитвы, нервно жестикулируя. Он сам с собой разговаривал, произнося несвязные предложения…»

Картавцев, который несколько лет назад из-за кражи нанес Григорию удар по голове, шрам от которого остался на лбу Распутина на всю жизнь, приходит к заключению, что «тогда-то он и потерял разум».

Но и остальные жители деревни замечают, что Распутин ведет себя странно: «Во время богослужения он подозрительно оглядывается и вдруг неожиданно начинает петь, как безумный…» Образ жизни Распутина явно повлиял на него — такое продолжительное странствие отдалило Григория от обыденности и расшатало нервы.

Распутин снова начал работать по хозяйству. Но годы паломничества давали о себе знать, и, рассказывая о своих открытиях и переживаниях, он все больше входит в роль проповедника. Его жена глубоко убеждена в том, что причина этих, отчасти банальных, азбучных истин Распутина кроется в его осознании, что помимо своей семьи он может создать и другую.

К этому времени, а Распутину уже почти двадцать пять, его представления о мирской жизни и религии уже сформировались. Когда он проповедует свои взгляды, приобретенные за годы странствий, его речи становятся нравоучительными, к чему он чувствует призвание как настоящий «старец».

Смысл его подсознательной критики представителей церкви, имеющих духовный сан, не в последнюю очередь состоит в том, чтобы побыть в роли проповедника, хоть и неграмотного. То, что он при этом говорил другим, впоследствии будет записано им самим или его друзьями.

«Ученость для благочестия не нужна, — поясняет он. — Я не имею ничего против написанного, но только через это ученый не найдет путь к Богу. Знания вызывают в его голове путаницу, а его ноги становятся слабыми, и он не может преодолеть ступени к Спасителю…»

Упоминание ступеней, которые нужно преодолеть верующему, чтобы попасть к Богу, не случайно. Это соответствует православным представлениям: обычно к входу в церковь ведет крыльцо. Преодолевая ступени, прихожанин должен доказать, что он достоин «возвышаться» с каждым шагом, при этом каясь на каждой ступени в своих грехах.

Постепенно Распутин собирает вокруг себя все больше слушателей. Ему удается завладеть вниманием публики везде: долгими вечерами в собственном доме, на улице, на рыбалке, куда за ним устремляется все больше и больше любопытных. Как и в давние времена, когда из-за неумения читать и писать люди получали информацию от рассказчиков и священников в церкви, все внимают его речам, в которые он, между тем, искусно вплетает цитаты из Нового завета, приводимые им якобы в подтверждение своих размышлений о жизни и пути к Богу.

В своих речах Распутин призывает к «обновлению церкви». Под этим он подразумевает собственные неортодоксальные теории, к которым чувствует большее призвание, чем попы:

«Есть священники, которые слепо следуют догме, а есть и те, кто искренне набожен, — пишет Распутин в своих воспоминаниях, — и спасение России состоит не в заклинаниях и молитвах, а в благих делах, которые должны обновить страну и церковь…»

Большинство слушателей нравоучений Распутина, как и он сам, неграмотные. Полученные от Григория «нигде не записанные знания» им понятны, тем более что он умеет преподнести свои доводы очень убедительно.

Распутин постоянно находит легко запоминающиеся выражения. Особо важными в его лексиконе стали слова «правда», «справедливость» и «любовь». Он также часто играет словами «душа» и «совесть»: «Каким бы ты ни был умным, но совесть тебе никогда не перехитрить», — объясняет он или пытается поэтически описать эту мысль: «Совесть как волна; волны в море когда-нибудь успокаиваются, совесть же можно успокоить только добрыми делами…»

Но все-таки в центре его выступлений находится «любовь» как принцип мироздания и вообще: «Где любят, там и Бог».

— «Правда проясняет разум, а сердце согревается любовью», — вспоминает он русскую пословицу.

Или:

— «Любовь мудрее самого Соломона», — важно произносит Распутин.

Он проводит связь между любовью и покорностью с помощью следующего определения: «Только в уничижении и любви кроется спасение».

Любовь для Распутина означает «естественную составную часть отправления религиозного культа». Похоже, сказывается влияние воспоминаний об учении «хлыстов». «При этом не надо любить вообще всех или делать выбор, а того, кто рядом, или того, которого встретишь…»

От богослужений в традиционном понимании Распутин решительно отговаривает своих слушателей: «Будет спасена не душа того, кто регулярно посещает богослужения или знает наизусть святые книги, а того, кто свою волю и мысли подчиняет Богу…»

И он не боится посягнуть на авторитет православных священнослужителей — священников или монахов: «В целом духовенство сегодня не особо одарено духовно, а священнослужители похожи на чиновников, постоянно думающих о карьере. Они боятся ухода в отставку больше, чем страшного суда… И епископ начнет плакать, если не получит крест (атрибут сана)…»

О монахах и монастырской жизни он тоже отзывается негативно. К подобным взглядам Распутин пришел во время своего паломничества, о чем свидетельствует и подзаголовок к его воспоминаниям — «Записки опытного паломника»:

«Если ты в жизни вне монастыря был хорошим человеком, то пойди в монастырь, и тебя там испортят. Монастырская жизнь не в моем вкусе — там применяется насилие по отношению друг к другу. Монахи становятся толстыми и едва передвигаются, лень губит их. Разумеется, здоровье тоже дар божий, и некоторые уже с рождения толстые…»

Только личность царя остается незапятнанной в речах Распутина. В конце концов, в глазах простого русского человека государь — помазанник божий: «Царь — это наша родина, ведь его власть объединяет в себе все ценности святой России. Поэтому русский должен любить свою родину и ее отца — царя. Он полное воплощение мудрости, совести и воли русского народа…»

Нетрудно представить, что подобные речи Распутина, за исключением последнего высказывания, не встретили симпатии у священников деревенской церкви. Не еретик ли Гришка, как его святой заступник Григорий Никийский? Не сектант ли? С другой стороны, Распутин ходит на богослужения в местную церковь, делает для нее пожертвования и соблюдает, помимо общепринятых праздников и постов, еще и сорокадневный пост перед Пасхой. Они только пожимают плечами, мол, странный мужик…

Но еще подозрительнее, чем «проповеди», выглядят «богослужения» Распутина.

Под сараем своего дома Распутин выкопал небольшой подвал, который стал молельней. «Здесь я могу лучше сосредоточиться на молитве», — объяснил он жене.

Но это помещение используется не только им, но и постоянно растущей толпой слушателей и почитателей. Все они его «братья» и «сестры», причем последних явно большинство. Молельные собрания Распутина уже давно стали для многих, в особенности для молодежи, интереснее традиционных богослужений.

То, что проповедник-самозванец отбил от деревенской церкви ее «овечек», конечно, плохо, но то, что он назвал ее «ненужной», а священника охарактеризовал как «непригодного для службы Богу», это уже слишком: «Церковь нужна для души. Можно спокойно ходить в церковь, ибо туда ходят не ради попа. Но все же сама церковь стала пустой и со времен апостолов потеряла свою чистоту. Поэтому милость божия снизошла только на избранных. Человек, который через истинную молитву впадает в экстаз, избран, чтобы стать пророком и проповедником…» К этому, сделанному в свой адрес, объяснению, Распутин добавляет: «Милость божия покидает недостойных пастырей Бога и оборачивается к простым смертным, потому что простой стоит к Богу ближе, чем тот, кто испорчен знаниями…»

Местные священники видят в Распутине «антихриста» и пытаются выяснить, не устраивает ли он сектантские оргии в своем подвале. Но поначалу они не могут найти доказательства. Распутин пока преимущественно в устной форме высказывает нетрадиционную мешанину из религиозных, моральных и мистических наставлений. Поскольку он при этом еще не позволил себе лишнего, церковь ничего не может предпринять против него. Она лишь запрещает Распутину носить поверх черной монашеской рясы православный крест, являющийся символом посвященного в сан священника или монаха (чего он, конечно, не выполняет, ведь крест утверждает его в роли проповедника).

Постепенно к Распутину стали приходить крестьяне из дальних мест, и, прежде всего, пожилые женщины, чтобы посоветоваться с ним о жизни, вере или исцелении от болезней. «Не я, а Бог исцеляет — я только его инструмент», — объясняет он тем, кому действительно смог принести облегчение.

Авторитет Распутина как «чудо-целителя» не перестает расти, ведь он, имея способности к психологии, овладел еще и тайнами сибирского народного знахарства. Предсказания будущих событий, сделанные им, в большинстве случаев, исходя из здравого смысла, лишний раз закрепляют славу Распутина как пророка. Из-за склонности русского человека к созданию мифов и доверию к авторитетам легенды о нем вскоре выходят далеко за пределы деревни.

Между тем, Распутин становится отцом. В 1895 году, через год после неудачных преждевременных родов и смерти ребенка от скарлатины, на свет появляется сын Дмитрий, а тремя годами позже — дочь Матрена, которую чаще называют Марией, в 1900 году у него рождается вторая дочь — Варвара.

Вскоре Распутин становится известным во всей Сибири. Но даже будучи отцом троих детей, он не чувствует тяги к жизни обывателя. Григорий продолжает искать спасения в бегстве, прощается со своей огорченной и одновременно понимающе-покорной женой, которая как достойная ученица его проповедей верит в «высшее призвание» супруга, и, более того, готова и без него справиться с тяжестью сельскохозяйственных и домашних забот. В помощь ей принимаются служанки.

Во время следующих путешествий Распутин постепенно склоняется к тому, чтобы самому проверить на практике свои нетрадиционные учения, спекулируя при этом на воздействии своей личности на окружающих.

Он оказывает, и это для него не секрет, на женщин разного возраста огромное воздействие и притягивает как магнит. Кажется, что в воздействии на них проявляется вся его огромная сила воли. Распутин создает видимость крайне дисциплинированного человека: после встречи с отшельником Макарием не ест мяса (эту привычку он сохранит до конца жизни), не пьет спиртного (по меньшей мере, несколько лет) и не курит. У него крепкое телосложение, а сильные мужские качества, похоже, нравятся многим женщинам.

Его ораторский талант, с каковым он произносит многочисленные библейские цитаты, подкрепляется еще и тем, что Распутин часто приводит их неожиданно (и, вероятно, непроизвольно) целыми фрагментами, что порой делает его высказывания непонятными и окружает их завесой таинственности. Никто не смеет перечить Распутину, настолько убедительно и самоуверенно он читает свои «проповеди».

Вскоре Распутин начинает осознанно пользоваться своим даром, оказывая влияние на людей, хотя раньше это происходило абсолютно спонтанно — в связи с необузданностью нрава и природной интуицией. Его взгляд и речи в первую очередь производят впечатление на женщин с неустойчивой психикой и слабым характером. Они как бы признают свое подчинение и подпадают под влияние его доминирующей натуры. Постепенно Распутин стал использовать на практике свои религиозные воззрения, аналогичные представлениям секты «хлыстов» или заимствованные оттуда, чтобы своими действиями не ставить под сомнение его роль как духовного лидера, а наоборот, укрепить ее (или оправдать).

Речь здесь идет о «Боге всеобщей любви», о «правде любви, природе жизнелюбия» и о том представлении, что можно «молиться Богу в форме танца — главное, надо радоваться Господу».

Если он домогается какой-то женщины, то объясняет ей, что «плотские влечения» — это «демон», которого необходимо «изгнать». Когда у хозяина дома, предоставившего ему приют, оказывается, есть красивая дочь, Распутин уверяет девицу, что может побороть живущего в ней «злого демона», при этом, застав бедняжку дома одну, бросает ее на кровать, произнося слова заклинания.

Чрезмерная самоуверенность Распутина дошла до того, что для него вошло в привычку целовать на улице совершенно незнакомых хорошеньких женщин. Правда, случалось, в ответ на это Распутин получал звонкую пощечину и бросался наутек.

Но это скорее исключение. Распутин приходит к убеждению, что «женщины глупы»; так он выразился во время одного из своих странствий к монаху, «и с ними можно делать все, что хочешь…».

То, что ему удается так легко завоевывать женщин, можно объяснить и тем, что он интуитивно чувствует слабость простой женщины или девушки и пользуется этим. Познакомившись с Распутиным ближе, монах объясняет это так: «Ему удается угадать, что происходит в душе той или иной женщины, и он покоряет ее уже тем, что она чувствует себя понятой им…»

Почему это не может касаться мужчин, Распутин объясняет сам: «Мужчины кругом заняты и потому меньше склонны копаться в себе. А ведь только в таком состоянии я могу заглянуть в душу и увидеть, как женщина страдает. Если я разговариваю с женщинами просто так, как мне подсказывает Бог, им сразу становится легче. А разве женщины не человеческие существа? И разве они не заслуживают, чтобы их успокоили?»

Видя реакцию на свое поведение, Распутин ведет себя все развязнее. Когда женщины покорно бросаются перед ним на землю, и если они при этом ему нравятся, он продолжает играть роль наставника и проповедника, помогая в «покаянии и душевном очищении», потому что «покаяние — лучший путь к Богу» — предполагается, что сначала надо согрешить или унизиться. Иными словами, подготовленным таким образом девушек, раз уж они столь наивны, Распутин берет с собой в баню, чтобы они вымыли его тело, и это стало бы своего рода унижением «перед Богом». «В конце концов, — поясняет он, — высокомерие и гордость — самые большие грехи…»

Позже Распутин будет уверять своего друга монаха Илиодора, что у него есть собственный метод обуздания страстей: «Я лишь дотрагиваюсь до женщины или только целую ее, и этим успокаиваю свою страсть…», — на что вряд ли можно полагаться. Но почему при этом имеются в виду только молодые и красивые женщины, Распутин объясняет тем, что «у немолодых нет страстей»…

Если для монаха-аскета Илиодора место «демона плоти», под коим подразумеваются сексуальные влечения, предположительно находится «где-то между ребрами», и он пытается изгнать его с помощью молитв, креста и святой воды, то для Распутина этот «демон» находится во вполне конкретном месте, и Григорий видит только одну форму его изгнания (когда не удается это сделать с помощью поцелуев) — поддаться искушению.

После того, как все больше и больше охваченных религиозным фанатизмом или истеричных женщин отдаются Распутину, а самые глупые из них не видят грани между его психическим и физическим господством, он окончательно теряет всякое уважение к противоположному полу. «Все они глупые, — неустанно повторяет он Илиодору, — и бегают за мной, потому что я могу изгнать у них бесов…»

Невзирая на то, что Распутин проповедует в своих благочестивых речах, он сознательно или неосознанно давно применяет на практике некоторые из принципов той секты, которая его одновременно и восхищает и отталкивает, и внешней причастности к которой он не чувствует, а из смеси всего этого создает свою собственную (религиозную и жизненную) философию. Вот ее основные постулаты. Бог внутри нас. Оппозиция по отношению к традиционной православной церкви и ее священнослужителям. Любовь как «богослужение» во всей полноте ее проявлений. Обозначение «братья и сестры» для своих приверженцев. Идея о том, что плоть можно победить плотью, и что экстаз — это «состояние одухотворенности», в момент которого происходит единение со Святым духом, за действия человек уже не несет ответственности.

Остальное — покаяние, унижение, смирение и бес — собственные определения «учения» Распутина о том образе жизни, при котором он, стремясь к религиозности, все же одновременно мог во всей полноте проявлять спиритуалистические и инстинктивные качества. Сам Распутин делает следующее, типичное для него обобщение:

«Религия — это форма радости жизни, а любовь — святое дело. Почему плохо, если мужчина доставляет женщине удовольствие? Это не грех — ведь это понятие выдумали люди. Только посмотрите на пчел — знают ли они грех?»

Наступил XX век. Распутину перевалило за тридцать. За три десятилетия в русском обществе произошли изменения. С рождения Распутина сменился уже третий царь — царь Александр II, «освободитель крестьян», был убит в 1881 году, его сменил Александр III, «миротворец», который железной рукой держал в стране власть и избегал войн. А в 1894 году на престол вступил его менее энергичный сын Николай II.

Экономическое процветание государства, стремительная индустриализация, дошедшая даже до Сибири благодаря строительству Транссибирской железнодорожной магистрали, имели и теневую сторону в виде неудовлетворенных потребностей сформировавшегося класса промышленного пролетариата. В стране создается рабочая партия, конечной целью которой является свержение государя. Интеллигенция распространяет заимствованные на Западе общественные утопии, призванные осуществить давнюю мечту о справедливом обществе. Дискриминированные слои общества находятся в подпольной оппозиции самодержавию. В стране царят религиозные разногласия: импортированные секты, мистика и оккультизм представляют собой альтернативу для тех, кому традиционные религиозные учения кажутся не соответствующими времени…

В этой атмосфере растущей нестабильности Распутин, которому в 1903 году исполнилось тридцать четыре года, собирается покинуть Покровское, чтобы попасть в столицу, Петербург. Там он хочет встретиться с Иоанном Кронштадтским, почитаемым Святым и чудотворцем, а также собрать деньги на восстановление церкви в родном селе. Окружение Распутина (а слухи о таланте и легкомысленных выходках Григория поползли по разным городам, вплоть до его родного села) уже давно разделилось на сторонников и критиков. Неужели он хочет восстановить свою репутацию? — спросили бы многие. Или решил окончательно изгнать бесов?

Для его жены Прасковьи таких вопросов не возникает. Она долго смотрит на Григория. Потом говорит: «Можешь идти. Я знаю, ты предназначен для Великого…»


II
«ПРЕДНАЗНАЧЕН ДЛЯ ВЕЛИКОГО»


Прибытие в Петербург

В мае 1904 года Распутин приезжает в столицу России — Петербург. «Я выехал из Тобольской губернии с одним рублем в кармане и наблюдал, как во время поездки по реке Каме пассажиры бросали в воду монеты, в то время, как у меня не было денег даже на чай…» — напишет он позже.

В 1904 году Санкт-Петербургу исполнилось 200 лет. Один звонкий пушечный выстрел — и десятки тысяч рабочих начали укладывать камень на камень, возводить мосты между бесчисленными островами, а на месте прежних деревянных построек появились первые каменные дома. Вначале возникло портовое сооружение для выхода в открытое море и гордость царя Петра Великого — здание адмиралтейства, символом которого является золотая башня с уходящим в небо шпилем, заметным уже издалека. Затем было создано все остальное, призванное служить фундаментом величественной и сильной столицы государства, с которым должен считаться весь мир. Последующие цари, и прежде всего Екатерина II, сумели развить и преумножить это богатство, дополнив его великолепными постройками, такими, например, как Зимний дворец, с симметричными фасадами, выдержанными в традиционных бирюзовых и зеленых тонах с золотом, напоминающих о близости моря.

Среди многочисленных церквей и соборов, которые в отличие от восточной пестроты старой Москвы, здесь выдержаны в сдержанных белых, золотых или голубых красках, особое место занимает оформление Собора Александра Невского, архитектурный комплекс которого с огромным примыкающим к нему кладбищем являет собой мощный оплот православной церкви. То, что Распутин выбрал своей первой целью именно этот православный и исторический символ, лишний раз подтверждает значение Собора для России.

В названии Собора Александра Невского увековечено имя Святого, чьи заслуги, как часто бывает с канонизированными русской православной церковью, имеют отношение, скорее, к военно-политическому поприщу, чем образу жизни святого. Александр, Новгородский князь в период феодальной Киевской Руси, в 1240 году остановил наступление шведов на Новгород в битве на Неве. Это казалось набожному народу настолько невероятным, что успех был приписан помощи свыше, а сам Александр вознесен в ранг Святых с присвоением ему в память о победе на Неве прозвища «Невский».

Но этим его заслуги не исчерпываются. Он не только выиграл сражение, но сумел сохранить сферу влияния православной церкви. Враг с Запада ко всему прочему пользовался поддержкой папского ордена, поскольку рыцари Тевтонского ордена объединились с Лифляндскими, как с братьями по вере, для совместной борьбы против православных государств и для расширения западной сферы влияния с опорой на Рим, за счет православных территорий.

Александру также пришлось противостоять дипломатическим попыткам, предпринятым Папой через специальных эмиссаров, использовать его в интересах церкви, то есть объединенной восточной и западной церкви. Так наступление тевтонских и лифляндских рыцарей оказалось частью стратегического плана Папы, направленного против церковной и политической независимости России. И это в то время, когда Русь и так находилась в тяжелом положении из-за татаро-монгольского вторжения, также имевшего политические и конфессиональные причины.

Все это никак не способствовало симпатии русских по отношению к западной церкви и уж тем более из-за благодарности к такому человеку, как Александр Невский, олицетворявшему русский оплот против внешних нарушителей мира (не важно, светского или духовного).

Поэтому для приехавшего в Петербург в поисках центра православной веры Григория Распутина не могло быть более подходящего места, чем Собор Александра Невского. Григорий полностью возлагает надежды на старого знакомого по прежним годам паломничества, который стал настоятелем монастыря. Вначале Распутин принимает участие в богослужении для сирот. Пожертвовав «три копейки сиротам и две копейки на свечку», о чем впоследствии будет вспоминать, он полностью израсходовал свои материальные ресурсы.

Следующая встреча Григория Распутина, все еще набожного паломника, с высокопоставленными церковными деятелями города должна была стать решающей для его дальнейшей жизни и, прежде всего, для его деятельности. Однако вряд ли можно доверять той версии, согласно которой легендарный, почитаемый святым архиерей Иоанн Кронштадтский во время богослужения обратил внимание на сибиряка с «одухотворенным выражением лица» и пригласил его к себе.

Рассказы, свидетельствующие о том, что Распутин сам пытался попасть к настоятелю монастыря, похоже, гораздо больше соответствуют действительности. Но ему помешал дежурный полицейский.

«Что тебе здесь нужно, бродяга? — прикрикнул он на сибирского мужика в пропылившихся лохмотьях, внешность которого не внушала доверия. — Ты друг отца Сергия?»

Однако прежде чем блюститель порядка сумел справиться с сомнительной личностью, Распутин ловко проскочил во двор монастыря и рухнул на колени перед привратником, умоляя о защите и прося пропустить к епископу Сергию (в миру Иван Николаевич Старгородский, позже известный как патриарх Алексий), с которым Распутин познакомился в бытность его монахом в одном из монастырей в Сибири. Распутин забросал привратника своей богатой церковной лексикой, словно это была его генеральная репетиция в преддверии предстоящих встреч.

«Привратник понял, что во мне есть нечто святое, — так позже самоуверенно объяснил Распутин успех своей мольбы, — поэтому доложил обо мне епископу. Тот позвал меня к себе, и мы начали беседовать. Он рассказывал мне о Петербурге, водил меня по улицам города и знакомил с высокопоставленными персонами. Я дошел аж до батюшки Царя…»

Только теперь, когда он оказался на улицах Петербурга рядом с епископом, имперская столица стала открывать свои двери перед новым приезжим.

В центре города шумно и оживленно. Снующие вокруг люди очень разные. Извозчики и первые автомобили пугают пешеходов, прогоняя их с проезжей части улицы. С грохотом проносятся трамваи. Одеваются здесь изысканно, и уже никто не смог бы определить, чьи лица скрываются под элегантными шляпами, высокими воротниками и накидками — государственных чиновников, купцов, а, может быть, дворян?

Проходя через толпы людей мимо магазинов, ресторанов и кафе, мимо административных зданий и банков, они оказались в самом конце Невского проспекта у здания царского Зимнего дворца, выдержанного в сине-зеленых и золотых тонах. Что еще, если не это великолепное здание могло бы олицетворять величие, власть и богатство России? Итальянский архитектор Растрелли по заказу Екатерины Великой разработал проект дворца, сделав его архитектурным символом города. И вот перед глазами Распутина предстала резиденция царя, «помазанника божьего», являющегося для простого русского человека наместником Бога на земле, 17-го из трехсотлетней династии Романовых.

Эмоции захватывают Распутина, когда он удивленно окидывает взглядом Неву, вид на которую открывается с Дворцового моста, на то, как величаво она стремится и теряется в открытом море в конце симметрично окаймляющего дворец пролива. Но вряд ли ему приходит в голову мысль о том, что однажды он встретит здесь самого царя.

Посредником, с чьей помощью Распутин вошел в высшие круги, стал епископ Феофан. Епископ Гермоген, позже перебравшийся в Саратов, и иеромонах Илиодор, впоследствии ставший настоятелем монастыря в Царицыне, обратили внимание уважаемого всеми проповедника, ректора Петербургской духовной академии и духовника царской семьи на сибирского «старца». Даже Феофан был поражен библейскими знаниями Распутина и увидел в нем «олицетворение новой и глубокой религиозной силы».

В свои 35 лет сибиряк еще не достиг того почтенного возраста, когда можно было бы причислить его к «старцам», кроме того, ему серьезно не хватает знаний. И тогда принимается решение обучить Распутина церковной грамоте и письменности.

Великие княгини Милица Николаевна и Анастасия Николаевна, урожденные черногорки, выйдя замуж, породнившиеся с царской семьей, уже давно увлекались не только вопросами религии, но и мистицизмом и спиритизмом. Поговаривали даже, будто они во время ночных спиритических сеансов прибегали к оккультизму и, якобы, с помощью столоверчения не без успеха пытались установить контакты с давно умершими предками. Факт, что именно эти две дамы несколько лет назад не только пригласили в Россию, но и привадили к Царскому двору французского спиритиста и психиатра-самозванца, которому удалось войти в доверие к царице Александре Федоровне. После рождения четырех дочерей она, по понятным соображениям, не думала ни о чем другом, кроме как о рождении сына и престолонаследника, а «мсье Филипп» со своим искусством утешать сумел ободрить женщину. Мало того, своим предсказанием (по теории вероятности, не слишком рискованным) о том, что следующим ребенком будет сын, он вселил в нее надежду.

Скандалы, вызванные в Петербурге профессиональным мясником, во французской столице заочно осужденного за медицинскую практику, на которую он не имел разрешения, вынудили царя отправить домой этого сомнительного иностранца. Заполучив в качестве утешения звание заслуженного доктора медицины в России, оскорбленный француз отправился на родину, не забыв изречь мрачное предсказание о том, что «придет другой, который будет таким же, как я…» Прогноз, четко направленный на слабости царицы — доверчивость, склонность к мистике и недостаточное знание людских характеров. Последовавшее вскоре после этого рождение сына и престолонаследника реабилитировало, по крайней мере, в глазах царицы, пророка-самозванца.

Епископ Феофан, вхожий в круг великих княгинь, исходя из аскетических убеждений, не смог разглядеть в Распутине ничего, кроме как человека, находящегося в поисках воли божьей и религиозной истины, стремящегося жить по этим законам и передавать свой опыт другим, решил представить его великим княгиням.

Нельзя сказать, что Распутин не был готов к подобной встрече. С момента прибытия в Петербург, вращаясь в церковных кругах столицы, он смог углубить свои теологические познания, и за счет феноменальной памяти до определенной степени компенсировать отсутствие навыков чтения и письма. Если даже такой эталон нравственности, как Иоанн Кронштадтский увидел в Распутине «достойного представителя религиозных ценностей», то уже никто не посмел бы сомневаться в «святости» сибирского «старца». Свидетельство, полученное из таких авторитетных уст, открыло перед ним двери в высшие, приближенные ко двору круги, которые в это время, по-видимому, особенно нуждались в назидательных беседах.

В дополнение ко всему неотесанный мужлан так преобразился, что, по крайней мере, когда хотел или когда было необходимо, научился вести себя в соответствии с требованиями этикета. Это заслуга первой петербуржской дамы, подпавшей под обаяние Распутина, Ольги Лохтиной, жены государственного чиновника, приближенной к церковным кругам и взявшей Распутина под свое крылышко.

Если попытка приучить сибирского крестьянина к городской одежде и закончилась неудачей, и он продолжал носить одежду в неизменном простолюдинном стиле, внешний вид его в целом стал более ухоженным — крестьянские рубахи из более дорогой ткани, борода причесана. Если Распутин и отказывается целовать дамам руки, его поведение (пока) все-таки не выходило за пределы границ, позволяющих ему находиться в салоне.

Тридцатидевятилетняя Милица была замужем за одним из младших дядюшек правящего царя Николая II, великим князем Петром Николаевичем. А ее сестра Анастасия, на год моложе Милицы, собиралась после развода с принцем Лихтенбергским выйти замуж за великого князя Николая Николаевича — брата Петра, который спустя десять лет, во время первой мировой войны, принял командование Русской армией. Милица прослыла впечатлительной и очень образованной в области теологии женщиной, проявляющей такой интерес к мистической литературе, что специально для изучения одной персидской книги овладела необходимыми для этого языковыми знаниями. Милица и ее сестра к тому времени стали для чрезмерно религиозной и предрасположенной к мистике царицы Александры основными собеседницами на эту тему.

Таким образом, первая встреча Распутина с великокняжеским семейством стала поворотным пунктом в его дальнейшей жизни. Великолепным знанием Библии ему быстро удалось произвести впечатление на великих княгинь. Поскольку он по-прежнему продолжал спонтанно и без привычных вежливых фраз излагать свои взгляды, которым умел придать особый вес за счет самоуверенности, то казался еще более убедительным.

Значительно тяжелее было для Распутина завоевать симпатию великого князя Николая Николаевича. Его упрекали в склонности к спиритизму, и даже обвиняли в том, что он, занимая положение генерал-адъютанта и коменданта военного округа Петербурга, не предпринимал ни одного шага, не посоветовавшись накануне ночью во время спиритического сеанса со своим военным кумиром Жанной д'Арк. Настолько же абсурдными, как и эти рассказы, выглядят утверждения о том, что Распутин якобы завоевал расположение великого князя тем, что сумел вылечить его слугу, страдающего приступами беспричинного истерического плача (как рассказывала дочь Распутина, Матрена), или (подругой версии) собаку великого князя. В любом случае, внушающий страх, а, по сути, глубоко религиозный великий князь Николай Николаевич после первой же встречи с «Божьим человеком» благоволит к нему и вместе с Анастасией докладывает царской семье о встрече с Распутиным, наставник которого, Феофан, является духовником царской семьи.


В петербургском обществе

К концу 1905 года уже упомянутые великие княгини Милица и Анастасия представили Распутина царской семье. Царь так вспоминает об этой встрече в своем дневнике:

«1 ноября[5]. Вторник. Холодный ветреный день. Вода в канале у берега замерзла и превратилась в гладкий каток. До обеда был очень занят. (…) Пили чай с Милицей и Станой (Анастасией). Познакомились с Божьим человеком — Григорием из Тобольской губернии…»

Сам Распутин позже так напишет о своем вхождении в высшие круги общества:

«…Я был у высоких чиновников, офицеров и князей. Дошло до того, что я видел членов семьи Романовых и даже был у батюшки царя. Везде нужны утешение и любовь, а в любви — Христос. Любви может недоставать, и посему обращаются к наместнику Бога. И даже князья из любви слушают правду, ибо где есть любовь, там нет лжи.

На самом деле попасть к высокопоставленным лицам не так просто. Нужно быть очень осторожным и хорошо подготовленным, только тогда удастся, чтобы через собственную веру Бог воздействовал и на них. Они воспринимают твое простое слово как высшее послание. На самом деле во дворцах и у высокопоставленных вельмож влияние Бога чувствуется меньше, чем некоторых аристократов, кои благодаря своим принципам имеют милость и благословение божье. Кто служит Богу и Царю, заслуживает милости…»

Первое посещение Распутиным царского дома поначалу не имело последствий. Царь вряд ли обратил особое внимание на этого человека. Для него «божьи люди», как в то время в России называли религиозных странников и проповедников, не были чем-то необычным, в стране их хватало. Самое большее, что оставалось у него в памяти, их пророчества, как, например, пророчества монаха, предсказавшего и войну с Японией, и убийство его дяди, великого князя Сергея Александровича. Однако на решения государя подобные предсказания уж никак не влияли.

Спустя два месяца после встречи с Распутиным в дневнике царя появилась еще одна запись, проливающая свет на визит другого «божьего человека»: «Он пришел издалека, из Оптиной пустыни и принес икону, написанную им после видения».

То, что правитель величайшего в мире государства находит время для подобных встреч (из записи следует, что разговор продолжался полтора часа), нельзя объяснить ничем другим, кроме традиций православной религии и потребности царя в гармонии, душевном равновесии и назидании, которые он искал в беседе с этим глубоко набожным, кротким человеком, резко отличающимся от имеющих церковный сан священников.

И еще можно предположить, проанализировав события того времени, что именно тогда Николай II остро нуждался в моральной поддержке. 1904 год нанес ему самый чувствительный удар. Именно в этот, десятый, год правления 36-летнего царя, страна вступила в войну с Японией. Властная верхушка Российского государства, переживающего резкий подъем промышленности и сельского хозяйства в результате проводимой Витте в последнее десятилетие XIX века финансовой политики и имеющего конвертируемую рублевую валюту стоимостью в два раза больше американского доллара, встретило сопротивление своей захватнической политике на Дальнем Востоке.

Продолжением традиционного расширения территории России на Восток стало сенсационное строительство всего за десять лет Транссибирской железнодорожной магистрали протяженностью в 9000 километров, повлекшее за собой освоение Сибири и Дальнего Востока, а также обеспечившее торговый путь в Китай и стратегический контроль над Маньчжурией. Порт-Артур, служивший торговой и морской базой России, был не менее популярным местом сбора акционеров разных стран, чем такие метрополии, как Петербург, Москва, Киев, Одесса и другие крупные российские города того времени.

Корея находилась под протекторатом России. Япония чувствовала угрозу своей безопасности, по крайней мере, в сфере ее интересов. Японский флот, применив типичную для него тактику внезапного нападения, атаковал корабли российской флотилии. Поскольку российский флот был устаревшим, то вряд ли смог бы отбить атаку японцев, даже если бы они и не использовали тактику внезапности, поскольку страна восходящего солнца многие годы незаметно оснащала свой флот новейшей техникой.

Катастрофа приобрела колоссальные размеры, когда после многочисленных потерь в битвах на море и на суше (самой крупной перед началом первой мировой войны стала битва под Мукденом), наконец, было решено для спасения ситуации использовать эскадру под командованием адмирала Рождественского. Но Англия, которая, как и Россия, входила в «Антанту», чтобы ввести в замешательство царя, выступила союзником Японии и отказала российскому флоту в проходе через Суэцкий канал. Пришлось военной эскадре пойти длинным путем вокруг Южной Африки. Когда спустя полгода российский флот подошел к проливу у острова Цусима, там их поджидала японская эскадра под командованием адмирала Того, которая полностью разгромила русских.

Летом 1905 года Россия выторговала мирный договор на выгодных условиях. Но мир внутри страны был подорван. Потери и деморализация побежденной армии в войне, проводимой при недостатке средств и стратегических знаний, были сразу, еще до ее возвращения домой, использованы политическими агитаторами с целью антиправительственной пропаганды. Казалось, пришло время революционеров. Они срочно разработали проект программы организации забастовок и восстаний, в первую очередь в южных (особенно связанных с флотом) портовых городах и промышленных центрах. Это должно было ослабить царское правительство, и в конечном счете, уничтожить его.

Хотя расчет революционеров и не оправдался, страна в 1905–1907 годах была охвачена волной беспорядков, которые в России раньше не достигали такого масштаба. Ситуация особенно обострилась из-за нападений на членов правительства и их представителей в провинциях и достигла наивысшего драматизма в январе 1905 года. Проходившая в русской столице в отсутствие царя демонстрация была жестоко подавлена полицией и из-за многочисленных жертв вошла в историю как «кровавое воскресенье».

В октябре того же года Николай II издал конституцию. Согласно этому документу, предоставлялись основные права гражданам и ограничивалась власть царя-самодержца, перешедшая к нему по наследству от отца и закрепленная данной во время коронации клятвой, по которой государь должен был отвечать только перед Богом.

Весной 1906 года приступил к деятельности первый российский парламент. Но потребуется еще немало времени, пока в стране улягутся беспорядки и спадет напряжение. Между тем, покинувшее царя самообладание — это уже не только внешнее выражение несдержанности, но и признак начинающегося бессилия.

Этому психическому состоянию способствовал и еще один удар судьбы, постигший царя после короткой эйфории, в которой он пребывал из-за долгожданного, после четырех дочерей, рождения сына и престолонаследника — у Алексея обнаружена гемофилия. Это редкое заболевание, известное как «кровоточивость», передается по женской линии. В данном случае царица Александра принесла ее от своей английской бабушки, королевы Виктории. Болезнь состоит в том, что начавшееся кровотечение может не остановиться. Самые незначительные повреждения, которые обычно бывают у детей, могут закончиться для царевича гибелью от кровотечения.

Эта новость, вероятно, стала для царя еще более ошеломляющей, чем катастрофа в японской войне, позорное поражение и разочарование в компетентности политических и военных руководителей или в позиции, занятой Англией.

Такой религиозный монарх, как Николай, находит утешение в вере — будь то молитва в церкви, куда он регулярно ходит, или религиозные беседы со священнослужителями или паломниками, «старцами», вроде Распутина, представляющими простой русский народ.

Более сильное впечатление (оно усиленно подогревалось великими княгинями Милицей и Анастасией) Распутин произвел на царицу Александру. Возможно, из-за ее склонности к мистике и недостаточного знания русских традиций.

Есть предположение, что обе княгини хотели с помощью Распутина оказывать влияние на царицу. В декабре 1906 года, спустя год после первой встречи царя с Распутиным, Николай II сделает запись в дневнике: «Милица и Стана обедали у нас. Весь вечер рассказывали нам о Григории…»

Обе дамы не только наслаждались обществом Распутина, но и в течение последующих лет поддерживали его материально, подарив ему несколько тысяч рублей на строительство двухэтажного дома в его родном селе Покровском и обеспечив лечение заболевшей жены в одной из клиник Петербурга. Как бы сильно ни отличались сестры друг от друга — Анастасия замкнутая, интроверт, Милица честолюбивая и властная, — обе религиозно настроенные княгини были просто ослеплены «непосредственностью» Распутина, его религиозным красноречием (хотя смысл его речей, порой, понять тяжело), искусством исцеления и даром предвидения.

Вхожесть Распутина в эти круги сделала его желанным гостем столичных салонов. Он больше не живет в суровых условиях монастырей, возвращаясь в Петербург после случайных поездок в Покровское, а принимает то одно, то другое предложение своих знакомых и останавливается у них.

Первый год он провел в доме упомянутой выше Ольги Лохтиной. Она стала не только его первой почитательницей и поклонницей, но и, по причине неустойчивой психики, его первой жертвой. После того как Распутин с помощью внушения и заговора излечил ее от неврастении, с которой врачи безрезультатно боролись уже много лет, Ольга полностью попала под его влияние. Она стала любовницей Григория, и, в конце концов, окончательно потеряв психическое равновесие, буквально начала молиться ему и называть его «Богом Саваофом». Даже Распутину надоело такое раболепство — попасть в разряд «святых» противоречило его самооценке.

«Прекрати в XX столетии искать Бога на земле! — так описывают слуги попытки Распутина образумить Лохтину. — Оставайся дома, замолчи и, ради Бога, оставь меня в покое! Какой же я Бог? Я грешник…»

Эту роль он предпочитает той, что навязывают ему зачарованные поклонницы. Позже окончательно потерявшую разум Лохтину можно было встретить в белой власянице среди паломников в Сибири странствующей «в поисках Бога». Она была сломлена тройной властью, которую Распутин возымел над ней: изначально, как целитель ее болезни, затем в области религии и секса. Именно в этих способностях, усиливающихся за счет его пророческого и интуитивного дара, вероятно, и находится ключ к разгадке успеха Распутина. В этом и состоит сила его воздействия, жертвой которой падут еще многие.

В первые годы петербургской жизни Распутин еще не может разрешить своих внутренних противоречий между отречением от жизненных благ и зовом плоти. То есть, говоря его словами, между «божественным началом» и живущим в нем «дьяволом». Как и прежде, на первом месте для Григория — религиозные идеалы, которые он проповедует. Дети Сазонова (не следует путать журналиста с его однофамильцем, министром внутренних дел), у которого Распутин поселился после расставания с Лохтиной, рассказывают, будто он мог часами предаваться молитвам, что скорее напоминало одну из разновидностей медитации. Но постепенно Распутин чувствует, что проигрывает в собственной борьбе за аскетические идеалы против животного начала — и сдается. И чем больше он осознает смысл поражения, тем решительнее пытается представить его окружающим и себе как квинтэссенцию своего мировоззрения: «„Плотские грехи“ как таковые выдуманы и названы так людьми. На самом деле физическая любовь не может быть грехом. Разве у животных это грех? Это всего лишь внешнее проявление божественной любви…»

С другой стороны, Распутин здесь (как и во многих других своих теориях) сам себе противоречит, называя себя «грешником». Разве что он при этом имеет в виду тех девушек или женщин, которых заставляет подчиниться себе против их воли. Во всяком случае, вначале Распутин еще как-то старался походить на свой прежний идеал монаха, и таким его воспринимали окружающие. Но поскольку его мятежная натура не может находиться в согласии с аскетической сущностью, он дает волю обеим.

Православная церковь в России переживает кризис. Даже духовенство возлагает надежды на таких нетрадиционных представителей религиозных теорий как Распутин, чтобы вернуть «заблудших овечек» на путь веры. Значит, место «святого странника» в петербургском обществе Распутину предопределено. Личный успех, который должен был оказать влияние и на характер, превратив его прежние идеалы Григория всего лишь в позу, очень симптоматичен для кризиса церкви и общества того времени.


Целитель, утешитель и пророк, или Искусство искушения

Распутина везде приглашают, поскольку всем любопытно познакомиться с пророком, о котором уже ходят легенды. Еще и потому, что люди сомневаются в своей вере, нуждаются в назидательных беседах или утешении. За чаем проповедника Распутина плотным кольцом окружают слушатели, по большей части женского пола, которые не сопротивляются (из уважения или в восхищении), если он своей сильной рукой обнимает их за талию или одаривает поцелуем в губы.

А для кого-то он — последняя надежда в избавлении от неизлечимого недуга. Поскольку Распутину, по мнению которого большинство болезней имеют психосоматическое происхождение, чаще всего удается добиться успеха, ничто уже не может препятствовать признанию его сверхъестественного, если не сказать святого, дарования.

Было бы ошибкой приписывать Распутину в этот период интерес исключительно к женскому полу. Он просто наслаждается всеобщим вниманием и восхищением. «Распутин обожал восхищать своих собеседников, — вспоминает Арон Симанович, ставший его другом и самозваным секретарем, — при этом он ограничивался короткими формулировками, которые порой трудно было понять, но преподносил их так, что его убежденность в значимости сообщения передавалась другим».

«Чтобы, находясь в образованном обществе, быть на уровне хозяев дома, — как вспоминает монах Илиодор, — он умел в сомнительных случаях прибегнуть к своему религиозному красноречию и спастись, перейдя на недоступные для других темы».

То, что под влияние Распутина попадают не только женщины, но и мужчины, видно из круга его знакомых, куда входят журналисты, такие как Г. П. Сазонов, а также И. А. Хофштеттер, А. А. Кон, приближенные ко Двору А. Е. Пистолькорс, Д. Н. Ломан (старший офицер придворного ведомства) и представители духовенства — и это еще до того, как Распутин вошел в более тесный контакт с царской семьей и стал притягательной фигурой для карьеристов и лиц, желающих воспользоваться его влиянием.

О его дарованиях можно получить представление из рассказов очевидцев. Вот что вспоминает одна из знакомых Распутина, Джанумова: «Произошло нечто странное, когда моя дочь тяжело заболела в Киеве. Он (Распутин) пришел ко мне (в Петербурге) и взял меня за руку. Его лицо совершенно изменилось — стало мертвенно бледным, желтоватым, как из воска и словно застывшим от ужаса. Он закатил глаза, так что можно было разглядеть только белки. Затем резко схватил меня за руки и закричал оглушительно громко: „Она не умрет, она не умрет, она не умрет!“ — потом отпустил мои руки, его лицо вновь обрело естественный цвет, и продолжил разговор с того места, на котором остановился, будто ничего не произошло. Я хотела в тот же вечер поехать в Киев, как вдруг в последний момент получила телеграмму: „Алисе стало лучше, жар спал.“ На мою просьбу повторить процедуру Распутин ответил: „Это шло не от меня, а свыше. Повторить это невозможно“…»

Случайность это или нет, остается загадкой, но таких случайностей было много. Идет ли речь о неврастении Ольги Лохтиной, экземе у крестьянского ребенка в Сибири, параличе у сына Арона Симановича и многих других недугах — присутствие Распутина всегда влияло на изменение состояния больного. Многие пришли к выводу, что он добивается этого с помощью гипноза:

«Мой сын, — свидетельствует, к примеру, Симанович, — заболел болезнью, считающейся неизлечимой. У него постоянно тряслась правая рука, и вся правая сторона была парализована. Я принес его в квартиру к Распутину и оставил там, а потом ушел. Через час мой сын пришел домой исцеленным. Он рассказал, что Распутин сел в кресло справа, положил руки ему на плечи, посмотрел прямо в глаза… и вдруг его как будто охватил озноб. Постепенно озноб прошел, и Распутин успокоился. Он неожиданно вскочил и крикнул моему сыну: „Беги домой!“…»

Молодой князь Феликс Юсупов, избалованный щеголь, богатство семьи которого превосходило даже царское, решил шутки ради испробовать на себе известные всему городу чудеса Распутина. Он пожаловался на головные боли, быструю утомляемость и потерю работоспособности, хотя это было полнейшей фикцией. Вот как он описал свое лечение:

«Старец положил меня на диван, встал передо мной и пристально посмотрел мне в глаза. При этом провел рукой по моей груди, шее и голове. Неожиданно он упал на колени и, как мне показалось, начал молиться; его ладони лежали у меня на лбу. Я не видел его лица, потому что голова его была очень низко опущена. Он долго находился в этой позе, затем резко поднялся и начал делать какие-то движения рукой над моей головой. Его гипнотическая сила была огромной. Я по-настоящему ощущал ее тяжесть, и теплая волна разлилась по моему телу. Мне казалось, будто я парализован. Я хотел что-то сказать, но язык не слушался, меня охватил легкий сон. Я видел перед собой только его глаза, от которых исходил странный фосфоресцирующий свет, под конец превратившийся в светящийся круг, в котором растворились его глаза…»

Впоследствии министр внутренних дел Хвостов, а позднее и Протопопов, имевшие дело с Распутиным, стали свидетелями его гипнотической силы, которую тот мог применять не только по желанию тех, кто нуждался в помощи. Будущий начальник полиции Белецкий даже утверждал, будто Распутин брал уроки гипноза у одного профессора. Однако дочь Распутина, Матрена, категорически опровергла это, уверяя, что однажды Распутина захотел посетить известный гипнотизер, который вошел в дом со словами «Мой дорогой коллега!», на что Распутин тотчас выставил его за дверь.

Если верить Матрене, влияние Распутина объясняется силой его воли и веры. Он был убежден, что Бог избрал его наместником в своих делах. Но, по-видимому, сила его внушения образует биологическое силовое поле. Матрена описывает «нервную силу» и «жизнеспособность, которые излучают его глаза, и которые исходят от его чересчур длинных рук». Сам же Распутин говорит о себе, что его тело излучает силу, в которой «погребен» талант.

Если болезни и их симптомы имеют психосоматический характер, то подобная гипнотическая сила может оказаться очень эффективной. При этом собственная сила воли и убедительность Распутина передаются тому, с кем он общается, и овладевают его мышлением и восприятием. Применение «силы, которой наградил меня Бог», объясняет Распутин, «на физически или душевно больного человека предполагает наличие доброты и любви», что в данном случае следует понимать как идею всеобщей добродетели. Первым условием для лечения пациента является вера в Бога: «Очень не просто с теми, кто по-настоящему не верит в Бога. Неверие само по себе болезнь, но вряд ли можно найти человека, которого нельзя было бы убедить или которому нельзя помочь. Вначале я взываю к Богу и говорю себе, что надо возлюбить страдающего человека, и я пытаюсь понять, отчего происходит его страдание. Если его нельзя полюбить, то и нет никаких шансов…»

Сильная воля, интуиция и граничащая с мистикой чувствительность — вот составляющие пророческого дара Распутина, которым он пользовался. Сюда же надо отнести богатый жизненный опыт и скорее эмоциональный, чем рациональный настрой.

Василий Шульгин рассказывал, как однажды, задержавшись в гостях в салоне баронессы Икскюль, Распутин неожиданно вскрикнул: «Я должен уйти… сейчас придет враг… он придет сюда…» Через мгновение в дверь позвонили, и пришел человек, враждебно настроенный по отношению к Распутину.

А в Киеве, подавая милостыню нищенке, Распутин как бы невзначай произнес: «Бедная, она даже не знает, что в эту минуту умирает ее ребенок. Она придет домой и увидит это…» На удивленный вопрос Шульгина Распутин ответил: «Я могу подтвердить, ребенок мертв. Я это видел». Впоследствии выяснилось, что и это предчувствие оправдалось.

Но что могло означать, когда один приехавший в столицу из Сибири монах с удивлением отреагировал на рассказы епископа Феофана о «божьем человеке» Распутине. «Божий человек? — старик покачал головой, — он не настолько безгрешен, чтобы заслужить это имя, судя не только по тому, что рассказывают в его родном селе о привычках Григория купаться с особами противоположного пола. В Казани, где он жил, прежде чем отправиться в Петербург, Распутин наделал немало скандалов, связанных с женщинами, среди них была и монашенка… — Исключено. Наверное, это кто-то другой». Высокопоставленный священник только в задумчивости наморщил лоб. Ведь и правда не подобает аскету вроде Распутина носить шелковые рубахи и наведываться к одиноким женщинам. Но он лишь покачал головой, будто желая тем самым отделаться от сомнений. И тень, которая ненадолго легла на имя Распутина, исчезла вместе с уехавшим монахом. Так что Григорий Распутин вскоре мог снова безмятежно греться в лучах собственной славы.

Своей популярности в Петербурге и сопутствующей славе Распутин обязан своим первым знакомым. Это те почитатели, по большей части женского пола, которые благодаря проповедям и способности исцелять поверили в его святость и сверхъестественное дарование. Многим из них судьба нанесла тяжелые удары, а у Распутина они смогли найти религиозное утешение. Например, некая Е. М. Головина потеряла любимого, в результате у нее развился невроз. В этом случае, как впрочем, и в ситуации с Ольгой Лохтиной и другими своими поклонницами, видевшими в нем последнюю надежду на излечение болезни, считающейся в традиционной медицине неизлечимой, Распутин действовал как «природный целитель», и, в первую очередь, как психиатр.

Помимо гипнотической силы, с помощью которой он оказывал воздействие на пострадавшего, Распутин использовал интуицию, природный ум и крестьянскую хитрость, исходя из обстановки и характера человека. В конечном счете уже не играло роли, в чем причина улучшения самочувствия, чаще всего воспринимаемого как чудо: в силе молитвы Распутина (по этой причине его можно было бы считать святым) или в силе гипноза. Ясно одно: Распутин наделен сверхъестественным даром.

Он не оставлял равнодушными даже тех, кто вовсе не искал знакомства с ним. Григорий всегда и на всех производил впечатление — хорошее или плохое. Кто видел его в первый раз, не мог ошибиться. Распутина вообще не надо было представлять — известность опережала его:

«Я сразу узнала его, потому что по многочисленным рассказам уже получила о нем представление, — рассказывает одна петербуржская дама, познакомившаяся с Распутиным во время званого вечера. — На нем была белая вышитая рубашка навыпуск, у него темная борода, продолговатое лицо, глаза серые, глубоко посаженные. Он словно пронизыват меня взглядом. Он смотрел на каждого так, будто хотел заглянуть в глубь его души. Поражала проницательность его глаз, при этом ты начинаешь чувствовать себя неловко…»

Распутин, очевидно, производил впечатление только на наивных, неопытных или неуравновешенных женщин. Писательнице Надежде А. Тэффи (Бучинской) Распутин сразу не понравился: «Он был в черном русском кафтане из сукна и высоких сапогах, беспокойно переминался с ноги на ногу, присаживался то там, то здесь, вскакивал, задевал плечом соседа и т. д. Он был довольно высоким, мускулистым, казался каким-то строгим. Борода тонкими прядями свисала вниз, а удлиненное лицо, казалось, переходило в еще более длинный мясистый нос.

Взгляд его узко поставленных блестящих глаз, на которые нависали пряди волос, был пронизывающим, но он не был неподвижным, скорее тревожно-блуждающим. Глаза, пожалуй, серые, но так сильно блестели, что казалось невозможным точно определить их цвет. Они были беспокойными. Когда он что-то говорил, то взглядом блуждал по слушателям, будто пытался понять их реакцию — задумались ли они над его словами, нравятся ли они им или вызывают удивление?»

А как реагировали на Распутина мужчины? Французский посол при царском дворе тех лет, Морис Палеолог, встретил Распутина в доме одной аристократической особы и так описал свое первое впечатление о нем: «Темные, длинные и непричесанные волосы, черная окладистая борода, высокий лоб, широкий, бросающийся в глаза нос, крупный рот. Но главное выражение его лица сосредоточено в светло-голубых глазах, блестящих и глубоких, необычайно завораживающих. Взгляд его одновременно проницательный и ласковый, наивный и лукавый, прямой и отвлеченный. Если он во время разговора оживляется, его зрачки загадочно вспыхивают…»

А вот свидетельство Владимира Д. Бонч-Бруевич, историка, по убеждению либерала левого толка, друга Ленина, позже ставшего секретарем в первом большевистском правительственном кабинете: «Мое внимание, прежде всего, привлекли его глаза. Если он смотрел на кого-нибудь сосредоточенно и прямо, в них каждый раз вспыхивал фосфоресцирующий свет. Казалось, Распутин своим взглядом будто прощупывал слушателей. Порой он замедлял речь, растягивал слова, оговаривался, словно думал о чем-то другом, и наконец, начинал сверлить взглядом кого-нибудь из присутствующих, словно желая найти в том поддержку. Во время этого, длившегося порой с минуту взгляда, он говорил так протяжно, что его речь почти прерывалась. Потом он неожиданно брал себя в руки и торопливо продолжал говорить. Я определил, что именно этот пристальный взгляд и производил особое впечатление на присутствующих, особенно на женщин, которые чувствовали себя очень неуютно под этим взглядом, становились беспокойными, но потом робко начинали рассматривать Распутина сами или пытались завести с ним разговор, по крайней мере, уловить хоть что-то из того, что он еще хотел сказать…»

В этих коротких зарисовках первых лет пребывания Распутина в Петербурге в 1904–1907 годах, за несколько лет до его сорокалетия, отражается противоречие между состоянием, в котором находится Распутин, и впечатлением, какое он производит на окружающих. В действительности этот человек объединяет в себе противоречивое и экстремальное, как добро и зло, благородство и вульгарность, бесстрашие и трусость, искренность и ложь, прилежание и лень, философскую глубину мышления и примитивность, скромность и бесстыдство, одухотворенность и низменные чувства, благочестие и жутчайшую распущенность, аскетизм и непристойность.

Кажется, что противоречия страны со всей ее бескрайней широтой и многообразием сконцентрировались в одном этом человеке. И при каждом новом знакомстве проявляется новое из многочисленных качеств Распутина — в зависимости оттого, какой роли от него ожидают.

Вскоре Распутин начинает сознательно пользоваться разными формами поведения. Едва его духовные силы возымеют успех, как он без стеснения переходит на другой уровень отношений и совершает этот переход очень виртуозно (вероятно, осознанно). Настолько виртуозно, что те, кто с ним общаются, теряют контроль над собой и над ситуацией, не замечая, как в действие вступает механизм зависимости.

Хиония Вернадская ушла от неверного мужа, после чего тот покончил с собой. Из-за постоянного чувства вины она уже находилась на грани безумия. «Я больше не могла спать, — признается Хиония, — и я перестала обращать внимание на свой внешний вид, когда выходила из дома. Даже в церкви я не находила утешения, не могла найти покоя с этим камнем в душе. Подруга посоветовала обратиться к одному человеку, всего лишь скромному крестьянину, который, однако, обладает невероятной способностью успокаивать и утешать. Мне захотелось с ним познакомиться.

Раздался звонок. Человек странной наружности поспешно сбросил с себя пальто и быстро подошел ко мне. Он кладет свои руки мне на голову и произносит: „Даже у Господа среди апостолов был один, который повесился. Каково было ему, так, наверное, и тебе…“ Это изречение поразило меня, насколько бы банально оно ни было, оно было произнесено так твердо и убедительно, что эти слова будто притупили мое горе. Мне хотелось вновь увидеться с ним и излечить мою превратившуюся в лед душу, подобно птице, греющей на солнце замерзшие крылья…

Он помогал мне, объясняя, что я не должна брать на себя вину, и что он взял на себя все мои грехи. А тот, кто от него отвернется, потеряет покой.

Он сумел воскресить меня. Я вновь начала жить. Вернулось мое христианское мышление. Я больше не позволяла себе распускаться, и снова посещала церковь. Меня не покидала идея, что Мастер должен полюбить меня, хотя я не чувствовала к нему никакой симпатии.

Когда родители увидели, что благодаря Григорию я вернулась к жизни, они позволили мне вместе с моим сыном сопровождать его до Покровского. Помимо Григория, в купе поезда еще были одна „сестра“ (так Распутин обычно называл своих почитательниц), я и мой сын. Когда все спали, Григорий перебрался со своей полки на мою и осыпал меня ласками, поцелуями, любовными словами. Я была полностью в его власти, и мне ничего другого не оставалось, как считать, что его поведение, слова и даже поцелуи предназначены только для исцеления моей души и служат лишь внешним проявлением его чистой любви, которой я не препятствовала, следуя своим безгрешным мыслям.

И вдруг — помоги мне, Господи! — он сказал, что я должна пойти навстречу его любви и уступить ему, это останется нашей тайной. Он хочет любить меня, как мужчина, — Господи, помоги мне рассказать это до конца! — и он приказал мне вести себя с ним как жена с мужем и удовлетворять все его прихоти. Он был ненасытен в своей страсти. Я все выдержала, но при этом ужасно страдала и не переставала молиться Богу — он-то знает, что я пережила. Меня охватило страшное чувство. Я болезненно ощутила, что все самое дорогое для меня беспощадно уничтожено. А потом я опять увидела, как покорно Григорий падал ниц в молитве. Тогда мои мрачные ощущения сменились новыми сомнениями, за которые я пыталась зацепиться, пока и они не исчезли. Тогда я успокоилась.

На следующий день я увидела, как он пошел к „сестре“, так он называл своих почитательниц, и втайне помолилась за нее. Но затем он вернулся ко мне, объяснив, что никто так не поддерживал те надежды, которые он питал, и что только я правильно понимаю его. На мои многократные вопросы о том, нельзя ли другими средствами избавиться от страданий, а не так, как он это делает, он каждый раз отвечал отрицательно. „Значит, в отличие от других Божьих людей Вы призваны исцелять нас от того первогреха, на который так падко человечество?“ — серьезно спросила я его. Вот его ответ: „Твое определение мне нравится. Ты сказала правду“».

Распутин был в состоянии, в конце концов, убедить таких доверчивых женщин, как эта, в том, что «удовлетворение низменных желаний — процесс, очищающий от грязных чувств и грехов», который устраняет последнюю преграду на пути к высшему блаженству. Поэтому Хиония и не видит «ничего плохого» в том, что Григорий вместе со всеми ходит в общую баню и позволяет «сестре» мыть свое тело (по принципу, что оскорбление как средство самоуничижения ведет к единению с Богом). Это происходит, по мнению Хионии, «из святых побуждений», как и общий сон в доме у Распутиных, когда он в присутствии своей жены разделял ложе с одной из «сестер» (что вначале привело к борьбе за матрацы, а потом, в качестве наказания, к охлаждению гостеприимства непонятливой хозяйки дома).

Если Хиония впоследствии и отвернулась от своего «мастера», потому что благодаря неоспоримым фактам с глаз ее спала пелена иллюзий, превратив женщину в самую жестокую обвинительницу Распутина, другие его почитательницы продолжали верить в то, что Распутин и правда Святой.

Усвоенная им еще с юношеских времен, в период общения с сектой «хлыстов», проповедь, согласно которой путь к спасению души лежит только через «уничтожение плоти», заставляет многих добровольно полностью перейти в его власть, если при первой попытке их «бесов» изгнать не удается, и они продолжают мешать спасению их душ.

Среди тех, кто не сомневается в утверждениях Распутина, будто бы он сам, своим телом, берет на себя грехи других людей и передает им божью милость, потому что «душа попадает в вечность» только через «уничтожение плотских желаний», находится и Акулина Лаптинская. Он встретился с ней, когда та была монахиней. Акулина увидела в Распутине настоящего духовного наставника и сняла с себя монашеские одежды, чтобы служить своему, почти не умеющему писать, господину не только секретарем. Записи, сделанные ею отчасти под диктовку этого дьявольского мужчины, отчасти по собственной инициативе, позволяют подробно ознакомиться с повседневной жизнью Распутина. А то, что для нее осталось тайным, вскоре стало известно из документов тайной полиции, которая не только покровительствовала Распутину, но и следила за ним.


Nomen est Omen[6] — встречи с Распутиным

Вместе с авторитетом Распутина растет и его самоуверенность. Чтобы сойтись ближе с дамами из высшего общества — в этом он отдавал себе отчет — одних простодушных объяснений недостаточно.

Обращение к религиозным аргументам здесь не действовало, как бы убедительно они ни преподносились. Кто бы в этих кругах поверил, что известный епископ Гермоген, и даже царь информированы об используемой Распутиным практике физической любви как средстве самоочищения, в чем он мог так правдоподобно убеждать какую- нибудь робкую служанку? Или что ему ни при каком другом случае, кроме как при совершении полового акта, не откроется видение Святой Троицы, во что бы он мог заставить поверить, например, крестьянскую девушку из своего родного села? Нет, по отношению к образованной даме из общества, которая к тому же имела (корректные) связи с духовенством, Распутин не мог поступать так грубо. Дама, о которой идет речь, пригласила его в свой загородный дом, разумеется, не для того, чтобы найти в Распутине нечто большее, чем собеседника. Религия и мистицизм стали модными темами в петербургском обществе. Для этого и приглашался Распутин.

По ее рассказам, поздоровавшись, он три раза поцеловал ее в губы. Эта имевшая обезоруживающее действие простота уже не раз помогала ему. Когда же последующая беседа не пошла в желаемом (для Распутина) русле, он начал нервно теребить бороду, и наконец, спросил, не хочет ли его собеседница что-то сказать или в чем-то признаться ему. Дама ответила отрицательно. Он встал и начал беспокойно ходить по комнате из угла в угол, этим выражая свою беспомощность. Неожиданно остановился и откровенно признался: «Знаете, я действительно умею любить». Вначале его собеседница сделала вид, будто не расслышала. Когда же Распутин настойчиво повторил то, что он сказал, женщина вышла из комнаты. Тогда Григорий попытался воздействовать на нее как на «дочь божью». Это она тоже отклонила на том основании, что он не священник и не может благословить ее — мысль, которая, очевидно, до сих пор вряд ли кому-то приходила в голову. Даже уверения Распутина, что он якобы обладает даром, который значит гораздо больше, чем сан священника, не принесли пользы. И Распутину пришлось сдаться.

Впрочем, его аргументы значили, вероятно, гораздо больше, чем просто попытка обосновать отвергнутые заигрывания. Распутин явно находился под влиянием полученных в юношеские годы впечатлений от секты. Хотя он и не считал себя причастным к «хлыстам», их мышление до такой степени засело у него в голове, что духовные сферы становились идеально доступными после преодоления физических преград или, по крайней мере, преодоление физических преград способствовало их достижению. Распутин пытался быть лидером в беседе, как и подобает «старцу» по отношению к «ученикам». Он старался утвердить этот авторитет по отношению к другим, как правило, представителям женского пола, физически подчиняя их себе.

Городское общество, где Распутин поначалу был новичком, постепенно развратило его. Так, например, он перенял некоторые аргументы своих поклонниц — аргументы, с помощью которых те старались оправдать свою готовность принадлежать Распутину перед ним и перед Богом. Распутин усвоил их теории — о добродетельной любви, подаренной Богом, о любви, освобождающей от плотских страстей (для высшего блаженства). Эти теории хорошо укладывались в его религиозную концепцию, они способствовали приближению к нему «жертв», над которыми он потом мог издеваться.

В глубине его души все еще тлела искра некогда страстного желания черпать силы в аскетической жизни, о чем можно догадаться, наблюдая за его длящимися часами медитациями. Похоже, что Распутин и в самом деле верил в услышанную им во время посещения Афона легенду о том, что якобы крест Господень возник из дерева, посаженного Лотом — тем самым Лотом, который находился в греховной связи с собственными дочерьми: «Даже сам Господь не боится возвеличивать такие грехи! Лот виноват, что поддался великому соблазну, но он покаялся. И Бог его простил — это значит, что даже дьявола можно спасти…» — заверял Распутин своего знакомого Меньшикова. Но даже резкие замечания Меньшикова, что эту историю невозможно найти в Библии, и предположение, будто «греческие монахи знают, что могут внушить русским паломникам все, что угодно», кажется, не смогли разубедить Распутина.

Насколько возросла самоуверенность Распутина уже в первые годы его пребывания в Петербурге, рассказывает Владимир Бонч- Бруевич, знакомый Распутина. Григорий Распутин впервые пришел в салон, принадлежащий аристократической семье Икскюль, интересовавшейся религией.

«Свободно и непринужденно он вошел в салон, порог которого никогда не переступал раньше, и, проходя по ковру, обратился к хозяйке дома: „Ну, моя дорогая матушка, у Вас здесь все стены увешаны как в музее, а при этом одной только картины хватит, чтобы накормить пять голодающих деревень. Радостно видеть, как тут живут, в то время как там молодые мужики умирают от голода…“. Когда его представляли другим гостьям, он обычно сразу задавал вопрос: „Замужем? А что твой муж? Почему ты пришла одна? Если бы вы были вместе, я смог бы видеть, как ваши дела, как вы живете…“».

Даже у графини Игнатьевой, супруги советника царя Александра III, Распутин, пользуясь своим авторитетом, вел себя совершенно бесцеремонно. Разумеется, она сразу же не понравилась ему, потому что при приветствии смерила его пренебрежительным взглядом, да еще в удивлении приподняла брови, а ее «Очень рада» было произнесено с явной недоброжелательностью и высокомерием. Когда же она стала советовать присутствующему там другу Распутина, епископу Царицына, подчиниться только что принятому решению Синода и уехать из Царицына, Распутин не выдержал и вмешался. Он с угрожающим видом подошел к Игнатьевой, злобно сверкнув на нее глазами, и закричал: «Я тебе говорю, прекрати! Я, Григорий, говорю тебе, он останется в Царицыне! Усвоила? Ты слишком много на себя берешь, а при этом ты — всего лишь обыкновенная женщина…»

Впечатление, какое производил Распутин на своих современников, становилось все более противоречивым, а мнения о нем все более расходились. Имевшая склонность к мистике царица после первой встречи с Распутиным в конце 1905 года была так потрясена его религиозностью, что захотела познакомить с ним свою подругу и придворную даму Анну Танееву.

По сравнению с другими, как правило, из аристократических семей придворными дамами, Анна была совершенно нетипичной фигурой для свиты царицы. Полноватая, крестьянского типа, она отличалась добродушием, наивностью и глубокой религиозностью, и в силу своего узкого кругозора, крайней доверчивостью.

Ее представили царице Александре Федоровне как дочь честолюбивого чиновника имперской придворной канцелярии Танеева. Сначала ее приглашали к царице для совместного музицирования, потому что Александра, как и Анна, любила играть на рояле. Порой они пели дуэтом — у Анны был альт, у царицы — сопрано (впрочем, вначале они пели и для гостей, что позже категорически запретил Николай). Можно было заранее предугадать, что Анна придет в полный восторг от Распутина. Вот как она описала их первую встречу: «Милица Николаевна пригласила меня и назвала день, когда должен приехать Распутин. Я очень волновалась в предвкушении знакомства с таким человеком. Милица Николаевна мне заранее сказала: „Просите его обо всем, о чем хотите, он прочитает молитву — он может обо всем молить Бога“.

Распутин прибыл в простом черном сибирском казакине. Я была словно загипнотизирована его пронизывающим взглядом. Здороваясь, он поцеловал Милицу Николаевну, затем нас представили друг другу. Он стал меня расспрашивать, чем я занимаюсь, где живу и т. д. Потом я его спросила, поскольку уже была обручена, но еще плохо знала своего жениха, — а свадьба уже недалеко, — стоит ли мне выходить замуж. Он ответил, что советует мне выйти замуж, но этот брак не будет счастливым. Разговор продолжался не более десяти минут…»

Немного позже Анна Танеева вышла замуж за Вырубова, но уже через месяц развелась с ним. Будучи пьяным, он избил ее. Из-за грубости супруга и недостатка опыта общения с женщинами нормальных супружеских отношений у них не получилось. Принимая во внимание покровительство царицы Александры, организовавшей свадьбу для своей близкой подруги, крушение этого брака казалось особенно неприятным. Сама же Александра Федоровна принялась с удвоенной энергией оказывать своей придворной даме психологическую поддержку. В дальнейшем Вырубовой, эта фамилия осталась у нее до конца жизни (царица же называла ее просто Аней), пришлось играть роль посредницы между Распутиным и царицей.

Спустя год после их первой встречи Анна Вырубова случайно увидела Распутина на улице. «Я была счастлива снова видеть его, мне ужасно хотелось прийти к нему и рассказать о своем несчастье. Ведь в то время многие в Петербурге доверяли ему и просили у него духовной помощи…» — вспоминала она позже.

Анна Вырубова стана самой ярой поклонницей и защитницей Распутина во всех предъявляемых ему обвинениях, и до самой смерти, а она пережила Распутина на несколько десятилетий, оставалась на его стороне. Ее непоколебимая вера в святость Григория была основана на тех примерах, о которых она знала задолго до знакомства с ним. Правильность его предсказания относительно ее замужества лишний раз убедила в том Анну: «Я расскажу об одном случае, который объяснит, какое у него было чутье — пусть каждый назовет это, как ему хочется. Я вспоминаю, как однажды в церкви к нему подошел мужчина и попросил помолиться за одного из заболевших членов семьи. „Ты должен об этом просить не меня. Помолись лучше Святой Ксении!“ — ответил ему Распутин. На что мужчина с удивлением вскрикнул: „Откуда Вы могли знать, что мою жену зовут Ксения?“ Я могла бы привести сотни подобных примеров. Но даже если их еще как-то можно объяснить, намного удивительнее его предсказания о будущем, которые сбывались».

В 1907 году Распутину исполнилось тридцать восемь лет. Чем выше взбирался он по общественной лестнице (последняя ступень ее вела в Царский Дворец), тем более критичным и пристальным становился контроль над его поведением, внешностью и любым из жестов — будто всем хотелось проанализировать с критических позиций появление этого карьериста и задаться вопросом: А что в нем особенного? Как он этого добился? И не ошибка ли все это? Неоднозначны и высказывания о нем.

A. Сенин, односельчанин Распутина: «Он ходит, как обычный сибиряк. У него худое, заостренное книзу лицо, обрамленное длинной темно-каштановой рассыпающейся бородой, большой нос, грубые черты лица, выдающиеся скулы, глубоко посаженные зеленоватые глаза, болезненно бледный цвет лица, каштановые, подстриженные „под горшок“ волосы. Пальто из сукна и высокие, узкие вверху лакированные сапоги…»

И. П. Меньшиков, его знакомый и в некоторых вопросах скептически настроенный по отношению к Распутину собеседник: «Болезненно-злобное выражение лица, нервный и беспокойный, сияющие глаза, елейная манера говорить, нечто среднее между безгрешным монахом и бичующим пророком. Бьющий ключом поток афоризмов, часто загадочного характера…»

B. Н. Коковцов (министр финансов, а позже председатель совета министров): «Мне было неприятно отвратительное выражение его глубоко посаженных и близко поставленных глаз, которые казались стальными. Они насквозь пронизывали меня, будто Распутин хотел приговорить меня к смертной казни. Возможно, он только проверял. Для полноты впечатления ему не хватало рубашки заключенного с характерным четырехугольником на спине…»

Е. Ф. Джанумова — вначале поклонница, а потом противница Распутина: «Его глаза словно въедаются в своего визави и просверливают его до основания. При этом от него исходит что-то гнетущее. И это что-то, словно материализовавшись, овладевает вами. Вместе с тем, его глаза излучают добро — но все же в них есть нечто лживое и противоречивое. Но каким жестоким может быть его взгляд — и страшным, когда Григорий разгневан…».

Арон Симанович, знакомый Распутина, еврей, который использовал влияние Распутина в интересах еврейских кругов: «Пронизывающий взгляд его светло-серых глаз исподлобья казался притягательным и обезоруживающим. При этом становилось как-то неприятно. Его густые каштановые волосы тяжелыми прядями спадали вниз. На лбу у него была шишка[7], которую он тщательно прикрывал несколькими прядками волос, для чего всегда носил с собой расческу, непрестанно причесывая свои длинные блестящие, часто намазанные бриолином волосы. Борода обычно выглядела неаккуратной. У него был большой рот, а от зубов остались лишь темные пеньки…»

Чем известнее становился Распутин, тем с большей иронией судачили о нем. То говорят, что его одежда покрыта пятнами, сапоги вымазаны дегтем, а под ногтями грязь, то начинают подтрунивать над его щегольским видом, а скорее над усилиями приобрести таковой, — начищенные сапоги, шелковые рубашки, меховая тужурка — в общем, посмеиваются над «крестьянином с надушенной бородой и маникюром».

Трудно сказать, как нужно было одеваться Распутину в его лучшие времена, когда он вызывал всеобщую зависть и подозрение, чтобы удовлетворить русское общество. Это сложно любому выходцу из низов. Феноменальная карьера человека, вышедшего из низших слоев общества и поднявшегося на головокружительную высоту социальной и властной пирамиды, давалась нелегко и Распутину. Каждое его действие априори становилось объектом критики, он все равно наступал кому-нибудь на любимую мозоль, и не имело значения, пытался ли он приспособиться к новому окружению, меняя одежду и поведение, или оставался верным своему сословию. Из-за противоречивого отношения к нему с одной стороны, почитателей, с другой, — тех, у кого он вызывал презрение и насмешку, вокруг него кипели страсти и несовместимые друг с другом чувства — от любви до ненависти.

Распутин реагировал на это спокойно. Не удивительно: ведь его власть росла. Он вращался в высших кругах. Между тем, пожертвования его покровителей (покровительниц) и почитателей (почитательниц) — всех тех, кому он каким-то образом помог или, по крайней мере, попытался это сделать, — обеспечили ему материальное благосостояние. Он ни в чем не нуждался. Находясь в таком положении, Распутин смог привезти из Сибири в столицу сначала старшую, а потом и младшую дочь, чтобы они ходили здесь в школу и помогали по дому (жена и сын остались в Покровском). Кроме дочерей, с ним жила Акулина Лаптинская, преданная Распутину, как «божьему человеку», молодая женщина, монахиня, выполнявшая функции секретарши.

Создав себе такую жизнь, Распутин мог хладнокровно реагировать на разного рода нападки и насмешки. Он гордился своим положением. Оставался верным своему стилю, подчеркивал свое происхождение, продолжая носить подпоясанные рубахи и заправленные в сапоги брюки, — но только из более дорогой ткани, чем у обычного крестьянина, — этим он будто хотел сказать всем: «Я — крестьянин и горжусь тем, что смог добиться в городе уважения и признания». Но временами, пытаясь доказать всем свое предназначение как «божьего человека», Распутин менял стиль, надевая одежду монаха, в зависимости от личности посетителя и ожидаемого эффекта от встречи. Большая часть светской одежды Распутина, будь то шелковые или вышитые рубашки и необычные пояса, была подарена ему почитательницами или покровительницами. Ни на одной из фотографий тех лет Распутина нельзя увидеть ни в каком другом обличим, кроме как в одном из этих двух нарядов.

Вкусы Распутина и его манера есть оставались неизменными, крестьянскими. «Обычно он ест на кухне, — рассказывал его сосед. — Он сидит во главе стола, вместе с прислугой, с одной стороны от него — существо крестьянской наружности в черном платье и белой косынке, с другой стороны — небольшой темный мужчина, вероятно, секретарь, затем монахиня, потом служанка и еще маленькая девочка в коротком коричневом платье. Все едят суп деревянными ложками из одной большой миски…»

«Распутин, — продолжил рассказ „небольшой темный мужчина“ — Симанович, — редко пользовался столовыми приборами. Вместо того чтобы есть с ножом и вилкой, он орудовал в тарелке пальцами. Больше всего любил брать хлеб рукой, обмакивать его в уху, вынимать и делить между всеми сидящими за столом. Иной раз это выглядело очень неаппетитно…»

Русский историк Амальрик объясняет это обычаем, принятым в восточных странах и вполне приемлемым даже в высшем обществе. Например, персидский шах, будучи официальным гостем на банкете у царя Александра III, согласно обычаям своей страны, пальцами стянул с тарелки своей соседки (царицы Марии Федоровны) особенно соблазнительный кусочек и отправил себе в рот.

Хоть Распутин и получал от своих поклонников деликатесы, вроде икры, дорогой рыбы и фруктов, по словам Симановича, дома у него всегда были только картошка, кислая капуста и черный хлеб, а также темное соленое печенье. Он не ел мясо и сладости, предпочитая овощи.

Если в еде он остался верен своим привычкам еще с паломнических времен, то отношение к вину изменилось. Отдавая предпочтение мадере, он пил и другие сорта красного вина, с годами все больше и больше, — а вот водку старался не употреблять. Минеральной воде предпочитал природную воду или квас, но основным его напитком был чай. Курить Распутину не нравилось, и он ненавидел, если кто-то курил в его присутствии.

Его приверженец и, о чем уже упоминалось, друг, иногда выполнявший функции «секретаря», Арон Симанович, рассказывал о педантичной чистоплотности Распутина, полагая, что обвинявшие его во внешней неопрятности, по-видимому, проводили аналогию с его «грязной душой». Но это не соответствовало действительности. Распутин с удовольствием ходил в баню (как в Петербурге, так и у себя дома, в Покровском), был там завсегдатаем, что вполне соответствовало сибирским обычаям. Но как видно из других примеров, рассказы Симановича можно считать правдоподобными лишь с большой натяжкой.

Распутину недоставало не только знания правил общественного этикета, но и возможности приспособиться к ним. Общение с выходцами из различных слоев общества привело к появлению в его поведении более изощренных форм хитрости: так например, сознавая, что его воспринимают как простого неотесанного сибирского крестьянина, он подчас бесцеремонно вел себя в аристократических салонах, в своем хамстве не обращая внимания на присутствие весьма уважаемых хозяев дома; в то же время по отношению к простым людям, и в первую очередь, к крестьянам из его родной деревни, он вел себя корректно, не позволяя грубых слов.

Тем не менее, скандальный сибиряк берет на себя смелость и подает в имперскую канцелярию прошение об изменении фамилии. Причина поступка ясна: фамилия «Распутин» (от слова «распутство») кажется ему иронией судьбы и плохим знаком для человека, находящегося на границе между святостью и распутством. И он решил перехитрить судьбу, выпустившую его в жизнь с таким именем.

Интересно официальное обоснование, которое Распутин подыскал для прошения, поданного им 15 декабря 1906 года в придворную канцелярию в рукописной форме (очевидно, написанное одним из его помощников) и подписанное всего лишь именем Распутина, без фамилии:

«Нижайшее прошение.

Ваше императорское Величество, я проживаю в селе Покровском и ношу фамилию Распутин, в то время как многие другие жители моего села имеют такое же имя, из-за чего могут возникнуть недоразумения. Нижайше уведомляю Ваше Императорское Величество и прошу, дабы повелено было мне и моему потомству именоваться по фамилии „Распутин Новый“.

Вашего Императорского Величества верноподданный Григорий.

Прошение крестьянина Тобольской губернии Тюменского уезда села Покровского Григория Ефимовича Распутина от 15 декабря 1906 года».

В документах придворной канцелярии, занимавшейся адресованными царю прошениями, можно найти сделанные от руки заметки, свидетельствующие о затруднительном положении, в которое Распутин поставил имперских служащих. Принято ли иметь двойное имя? Насколько это оправданно? Срочно запрашивается информация о нем из Тобольска, а заодно выясняется, нет ли каких-либо обвинений против Распутина. Однако несмотря на обвинения, слухи и подозрительные факты, еще с юных лет подпортившие репутацию Распутина, из-за недостатка улик в картотеке судимостей его имя не значилось.

11 января 1907 года директор канцелярии и государственный секретарь Будберг подготовил соответствующий документ, который был передан министру финансов, вероятно, занимающемуся этими вопросами:

«Его Императорское Величество по моему нижайшему сообщению относительно прошения крестьянина Григория Распутина (…) соблаговолил удовлетворить его ходатайство от 23 декабря 1906 года и милостиво позволить ему (здесь продолжение „со своей семьей“ вычеркнуто) впредь именоваться Распутин-Новый».

Это двойное имя было зарегистрировано актом от 7 марта 1907 года в журнале регистрации села Покровское, которое все еще оставалось официальным местом жительства Распутина, и где он бывал примерно дважды в год.

Однако это ничего не изменило. Распутин как был «Распутиным», так им и остался.


Расцвет

Подавая прошение об изменении фамилии, а точнее об ее удлинении, Распутин во второй раз (впервые это произошло в 1905 году) встретился с императорской четой. Даже если между этим фактом и подачей прошения не существовало связи, то на быстром и положительном решении этого дела, принятом «по его высочайшему желанию», безусловно, сказалось. 18 июля 1906 года царь писал в своем дневнике:

«Вчера мы ходили в Сергеевку (церковь) и видели там Григория».

А 13 октября того же года в его дневнике сделана следующая запись:

«Григорий пришел в шесть пятнадцать и принес нам икону Святого Симеона Верхотурского[8]. Он виделся с детьми и беседовал с нами до семи пятнадцати…»

Примечательно, что этот, в сущности, первый визит к царю — первая встреча состоялась в ноябре 1905 года по окончании богослужения и продолжалась всего несколько минут — произошел благодаря рекомендательному письму. Царь получил письмо от некоего священника Медведева, проживающего в Петербурге, у которого в то время жил Распутин. Письмо содержало просьбу о предоставлении аудиенции сибиряку Распутину. Тот якобы хотел передать царю упомянутую икону. Как впоследствии выяснилось на допросах, Медведев этого письма никогда не писал, и вопрос о том, не сам ли Распутин его сотворил с чьей-то помощью, и если да, то с какой целью, — так и остался открытым.

Глубоко верующий государь, очевидно находясь под впечатлением от переданной ему в дар иконы, и в самом деле пригласил Распутина в свой дом. Дети в это время готовились ко сну. И вдруг сибиряк открылся им совсем с другой стороны. Он не был похож на Распутина, которого знал весь город. Он говорил с ними о Боге, шутил и рассказывал старые русские сказки — о Бабе Яге, о неверной принцессе, превратившейся в утку, о сером волке и медведе с деревянной ногой…

Дети пришли в восторг от необычного гостя, контрастирующего с их всегда покорными слугами в элегантных ливреях и как обычно скучным распорядком дня. Растроганные родители наблюдали эффектную сцену прощания Распутина с детьми, когда тот благословил их. Из-за многочисленных слухов, роящихся вокруг личности Распутина, противоречащих не только сложившемуся у его почитателей представлению о нем. как о Старце, посланном Богом, но и тому впечатлению, которое он произвел на царя и царицу, Николай решил обратиться к тогдашнему министру внутренних дел и Председателю Совета министров П. А. Столыпину с просьбой присмотреться к Распутину. Поскольку и царица Александра находилась под глубочайшим впечатлением от сибиряка, и ее черногорские подруги пребывали в восторге от его духовности (см. упомянутую выше запись царя от 9.12.1906 года: «Милица и Стана обедали у нас. Весь вечер рассказывали нам о Григории…»), государю нужно было непредвзятое мнение лояльного доверенного человека, чтобы устранить сомнения, препятствующие дальнейшему общению с Распутиным из-за возможности быть скомпрометированным. Николай II пишет Столыпину:

«Петр Аркадьевич, на днях я встретил крестьянина из Тобольской губернии, Григория Распутина, который принес мне икону Святого Симеона Верхотурского. Он произвел настолько глубокое впечатление на Ее Императорское величество (царицу) и на меня, что наш разговор вместо пяти минут продолжался больше часа[9]!

В скором времени он вернется в свое родное село. Я бы очень хотел увидеться с Вами и благословить Вашу больную дочь[10] этой иконой.

Очень надеюсь, что у Вас найдется несколько минут для встречи с ним на этой неделе.

У него следующий адрес: Санкт-Петербург, 2-я Рождественская, 4[11].

Он живет у священника Ярослава Медведева.

Супруга бывшего губернатора Балясного написала письмо ее Императорскому величеству (царице), в котором просила о повышении жалованья тридцатилетней жене Мужика. У них большая семья, и они живут в нужде.

Преданный Вам Николай.

Петергоф, 16 окт. 1906 г.»

В то время, когда государь, пытаясь положить конец беспорядкам, возникшим в результате поражения в войне с Японией, ввел конституцию и учредил Думу, энергичный министр внутренних дел и Председатель совета министров Петр Столыпин был для Николая не только оплотом стабильного правления, но и личной опорой. Исходя из своей оценки внутриполитического положения в России, которое в данный момент было настолько взрывоопасным, что, если не начать проведение длительных эволюционных преобразований, могло перерасти в революцию, он решительно приступил к работе над созданием стабильных основ общественного порядка.

Гармоничные экономические и общественные отношения не могли способствовать революционной пропаганде, лишив ее почвы. Перераспределение земли, переселение, что предоставило бы крестьянам возможность обрабатывать земли в малонаселенных районах, освобождение сельского населения от бремени крестьянской общины и предоставление им выгодных кооперативных кредитов должно было одновременно обеспечить независимость преобладающего в количественном отношении крестьянского сословия, привести к повышению его жизненного уровня, а также к освоению и обработке ранее не освоенных территорий.

Обширная программа реформ Столыпина, распространяющаяся и на другие сферы жизнедеятельности государства (например, борьба за равноправие дискриминированного еврейского населения, нелегальное антиправительственное движение которого материально поддерживалось американскими единомышленниками) была рассчитана не на одно десятилетие. Она по праву давала ее инициатору повод надеяться, «что страна, если только она на этой фазе своего развития не будет разрушена войной, сможет в будущем противостоять всем потрясениям, как внутренним, так и внешним…»

Этот путь развития, являющийся продолжением экономического и финансового плана Витте и ведущий к постепенной стабилизации в стране, ослабленной агитационной деятельностью, демонстрациями и политическими убийствами, позволяет признать правоту Столыпина.

Немецкие и французские эксперты в области экономики, побывав в России того времени, писали о процветании, которое ожидало Россию: «Если она и дальше будет развиваться подобным образом, то вскоре превратится в сильнейшую державу в Европе» или, как говорили в Германии, станет «непобедимой». Кайзер Вильгельм II, встретившись с новым Председателем Совета министров России, сразу оценил его и в беседе с государем признался: «Если бы у меня был такой человек, с ним я бы завоевал всю Европу».

Сохранение внутреннего спокойствия в стране в то время давалось слишком дорого. Столыпин бескомпромиссно боролся с нарушителями общественного порядка. Анархисты и заговорщики, а также зачинщики беспорядков и забастовок жестоко наказывались. Он не знал компромиссов, на первом месте для него всегда было соблюдение порядка и покоя, а не сострадание. Его военно- полевые суды были призваны запугивать тех, кто еще пытался использовать в своих целях беспорядки и извлекать из них политическую выгоду. Только, когда причины справедливого недовольства и критики правительства будут устранены, можно подумать об ослаблении охранных и полицейских мероприятий: «Вы хотите больших потрясений, а мы хотим сильной России!» — кричал он в парламенте своим критикам, которые отказывались поддержать его реформы и законы. Но, признанный реакционным, политик встречает сопротивление не только в либеральных и левонастроенных кругах. У консерваторов он тоже приобретает противников, поскольку в ходе реструктуризации многие из них лишились своих привилегий.

12 августа 1906 года, того года, когда начала работу первая Государственная Дума, а в городе Петербурге и его окрестностях было объявлено чрезвычайное положение для сохранения спокойствия и порядка, в три часа дня у входа в дом министра внутренних дел на Аптекарском острове взорвалась бомба. Находящийся на посту молодой часовой увидел, как у его товарища оторвало голову. Это была не единственная жертва: всего убито 27 человек, 23 — тяжело ранены, некоторые из них — смертельно. Сам министр остался невредим, зато от взрыва пострадали его дети — один из сыновей и дочь, получившая неизлечимую травму ног.

Неподкупность и лояльность Столыпина вынудили его быть откровенным с государем. Все, что выходит за пределы его политической компетенции или может каким-то образом скомпрометировать царя, Столыпин старается от него скрыть. Его первое впечатление о Распутине оказалось не таким положительным, как ему хотелось бы иметь в угоду Николаю, но Столыпин не захотел огорчать царя, пока не появились конкретные на то основания.

«Я глубоко сожалею о захватившем православную церковь кризисе, свидетелем которого в настоящее время Вашему Величеству довелось стать», — в такой завуалированной форме Столыпин описывает свою первую встречу с Распутиным. Появившиеся во многих рассказах утверждения о том, что дабы Столыпин сам позвал Распутина, чтобы тот помолился у постели его больной дочери, — вероятнее всего один из вымыслов, которыми так богата русская мемуарная литература. В любом случае, Столыпин сначала не мог выдвинуть против Распутина ничего конкретного и решил из вежливости утаить от царя, насколько несимпатичен ему сибирский мужик. Однако, пока никто не подозревал, какими злейшими врагами вскоре станут Столыпин и Распутин.


Распутин и царская семья

В середине 1907 года для Распутина наступил решающий момент в жизни, когда царская чета, и прежде всего царица, пришли к осознанию его бесспорной необходимости. Вот что пишет здравомыслящая, отнюдь не подверженная влиянию Распутина, сестра царя Ольга Александровна о том, свидетелем чего ей довелось стать:

«Алексею едва исполнилось три года, и он упал во время игры в парке Царского Села. Он даже не заплакал, рана на ноге была небольшой, но ушиб вызвал внутреннее кровотечение, и несколько часов он страдал от ужасных болей. Царица позвала меня, я тут же пришла к ней.

Это был первый кризис из множества других, последовавших за ним. Бедное дитя лежало перед нами, скорчившись от боли, нога ужасно распухла, под глазами темные круги. Врачи были беспомощны. Они с испугом смотрели на это, как и все мы, и долго шептались. Казалось, ничего нельзя сделать, и через несколько часов они совсем потеряли надежду. Было уже поздно, и мне посоветовали уйти.

И тут Аликс (царица Александра) отправила сообщение Распутину в Петербург. Он приехал во дворец после полуночи. Утром я не поверила своим глазам: малыш был не только жив, но и здоров. Жар пропал, глаза ясные и светлые — и ни следа от опухоли на ноге! Ужас вчерашнего вечера казался невероятным кошмаром. От Аликс я узнала, что Распутин даже не дотронулся до ребенка, а только стоял в ногах у его кровати и молился…»

Генерал-майор Воейков, дворцовый комендант, подтвердил «чудо», которое Распутин, очевидно, совершил: «С первой минуты, когда Распутин появился у кровати больного престолонаследника, состояние ребенка улучшилось. Очевидно, было достаточно, чтобы Распутин пробормотал несколько молитв и поговорил с Алексеем…»

Для склонной к мистике царицы в этом нет никаких загадок. Ей все понятно: Распутин вылечил Алексея молитвами, потому что он святой человек, посредник между Богом и миром, и его молитвы исполняются. Никто и ничто больше не может ее заставить отказаться от этого мнения.

Даже врачи Алексея, которые всей душой ненавидят Распутина, признают, что с приходом Распутина состояние Алексея значительно улучшилось.

«Не только я лично сталкивалась с этим, — рассказывала Ольга Александровна, — но и лечащие врачи вынуждены были признать это чудо. Профессор Федоров, выдающийся специалист, который лечил Алексея, многократно подтверждал мне это…»

Придворная дама Е. Н. Оболенская, отнюдь не сторонница Распутина, которую из-за критического отношения к нему вскоре отстранили от Двора, присутствовала при нескольких подобных приступах у царевича Алексея. Вот что она вспоминает о споре врачей в период кризиса: «Они признались, что не могут остановить кровотечение. Тут появился Распутин. Всего несколько секунд он провел у постели больного — и кровотечение прекратилось…»

Джанумова утверждает, что Распутин мог оказывать воздействие и на расстоянии. Однажды она была на одной вечеринке с ним. Вдруг раздался звонок, и Распутина пригласили к телефону. Он взял трубку: «Как? Алеша, не спит? У него болят уши? Позовите его к телефону… Что такое, Алеша, ты перепутал ночь и день? У тебя что-то болит? Оставь эти глупости. Быстро иди в постель. Ухо у тебя вообще не болит, это я тебе говорю. Ты слышишь? Спи!»

Через четверть часа вновь зазвонил телефон. У Алексея больше ничего не болело, он мирно спал. Распутин же объяснил свое воздействие на Алексея не собственным даром, а силой молитвы. В другом случае он так ответил на крик царицы о помощи, отправленный ему в виде телеграммы (в телеграмме он пользуется таким же простым фамильярным обращением, как и при личном общении с ней):

«Дорогая мама!

Я получил Твою телеграмму. Не огорчайся, милосердие божье приходит не к грешникам, оно приходит от молитв. Верь, и царевич будет спасен. Я сам непрерывно молюсь, но что я еще могу сделать? У человека нет никого, кроме Бога…»

Классическим примером, объясняющим безграничное восхищение Александры Распутиным, является следующий эпизод. У Алексея началось сильнейшее носовое кровотечение, что всегда представляет опасность для больных гемофилией. Поезду, в котором везли престолонаследника, приказали вернуться в Царское Село. «Я видела, с какой осторожностью ребенка перевозили из поезда во Дворец и несли в его комнату, — рассказывает Анна Вырубова. — Его лицо было словно из воска. Из ноздрей торчали окровавленные ватные тампоны. Профессор Федоров и доктор Деревенко заботились о нем, но не могли даже уменьшить кровотечение. Когда же они захотели применить последнее средство, для чего им нужно было раздобыть железу морской свинки, царица попросила меня позвать Распутина. Он приехал, вместе с царской четой зашел к Алексею, перекрестил царевича, сказал родителям, что это не опасно, и что они должны успокоиться — повернулся и ушел. Носовое кровотечение прекратилось. Врачи сказали, что для них это абсолютно непонятно. Но это факт».

Как смог Распутин это сделать? Для царицы подобного вопроса не существовало. В ее глазах Распутин был Святым и мог с помощью одной лишь молитвы совершить медицинское чудо — ведь Святые, говорят, без чудес не обходятся. Эта точка зрения вполне соответствует той тривиальной истине, что каждый верит в то, во что хочет верить (и наоборот). А царица Александра по своей сути и мышлению была склонна к уходу от реальности в мир мистики и религии.

В 1907 году царице исполнилось 35 лет. У нее давно сформировалась своя жизненная позиция, свои взгляды, и уже никто и ничто не смогли бы заставить ее отказаться от избранного пути. Урожденная принцесса Аликс Гессен-Дармштадская, дочь Великого герцога Людвига IV и английской принцессы Алисы, она была воспитана в строгих традициях придворного этикета, установленных королевой Викторией, ее бабушкой по материнской линии. Аликс рано увлеклась протестантской религией. Еще в девические годы вместо мечтательных текстов в ее дневниках появлялись меланхолические молитвы. Королева Виктория мечтала видеть ее будущей королевой Англии и Ирландии, замужем за своим внуком, Эдди. Но принцессе Аликс он не нравился, и даже если бы после его смерти ей бы и мог понравиться престолонаследник Георг (позже ставший королем Георгом V), было слишком поздно — она давно влюбилась в русского престолонаследника Николая Александровича.

Как много значила религия для юной Аликс, видно из следующего факта: она совершенно серьезно решила подробно изложить престолонаследнику в письме, что не может выйти за него замуж по конфессиональным соображениям, потому что, как будущая царица, вынуждена будет отказаться от своей религии и принять православие. А значит, надо отказаться и от шумных ночных балов в красивейшем в мире городе на Неве, от флирта с очаровательным престолонаследником, который блестяще говорил на ее родном языке и сумел ввести ее в тот великолепный мир, о котором она раньше даже представления не имела? Но, как мы знаем, этого не случилось: в конце концов, победил Николай, убедив принцессу поменять свои взгляды (правда, перед этим ему пришлось сломить и длительное сопротивление своих родителей[12], противившихся этому браку).

Но единственная объективная причина, которая могла бы помешать этому союзу, во внимание не принималась — Аликс была носителем гемофилии, унаследованной от королевы Виктории.

Только в узком семейном кругу принцессы Аликс четверо родственников (мужчин) стали жертвами этой болезни. Дефект появился в роду из-за таких дегенеративных явлений, как браки между двоюродными братьями и сестрами, что по брачным законам династии Романовых было совершенно невозможно.

Поскольку эта наследственная болезнь тогда уже была идентифицирована и нередко встречалась в английском королевском доме, ни одна из ее носительниц не имела права выходить замуж за престолонаследника, чтобы исключить риск появления на свет больного гемофилией сына (эта болезнь проявлялась только у наследников-мужчин в форме дефицита свертывания крови). Даже если Англия и Гессен проигнорировали этот факт, то кажется совершенно непонятным, как он мог ускользнуть от представителей Дома Романовых. Появившиеся позже в исторической литературе догадки о том, что этот брак, якобы, был ловко подстроен прусской стороной, задуман еще самим Бисмарком, чтобы естественным образом ослабить русскую династию, лишены оснований. Во- первых, Бисмарк к моменту обручения Аликс и Николая в 1894 году уже был лишен власти кайзером Вильгельмом II, а во-вторых, кайзер Германии всего лишь разговаривал с обоими робкими молодыми людьми при их обручении, что никак не могло повлиять на их решение.

Даже королеву Викторию невозможно упрекнуть в этом: она, бесспорно, делала все, чтобы отговорить Аликс от этого брака. Хотя, конечно, из других соображений, а вовсе не для того, чтобы предостеречь русскую династию от ужасных последствий наследственной болезни иностранки.

В 1894 году состоялось обручение двадцатишестилетнего царевича Николая с принцессой Аликс, писаной красавицей, моложе его на четыре года. И полной неожиданностью стала состоявшаяся в том же году свадьба. Царь Александр III умер, и престолонаследник сменил его, будучи уже женатым. Но ни Николай, ни Александра не были готовы к столь неожиданной для них новой роли.

«Александре с трудом далось вступление в ее новую роль, — согласился с этим великий князь Александр Михайлович. — У ее свекрови, урожденной принцессы Дагмар Датской, а ныне царицы- матери Марии Федоровны, между обручением с Александром, бывшим тогда еще престолонаследником, и его коронацией прошло семнадцать лет. Достаточно времени, чтобы подготовиться к своему положению и выучить русский язык. Александра же, напротив, можно сказать, сразу добилась своего титула.

Едва ли в какой театральной постановке можно придумать более мрачный пролог к драме последнего царствования династии Романовых, чем обстоятельства, при которых юная принцесса попала на свою новую родину. Будучи еще невестой, она находилась у смертного ложа царя. Став женой престолонаследника, неделями следовала по стране за гробом его отца. После коронации произошла ходынская катастрофа, закончившаяся множеством жертв со смертельным исходом. И наконец, личное соперничество с царицей-матерью, которая пользовалась своими преимуществами над молодой царицей и вовсе не хотела облегчить Аликс начало ее супружеской жизни с молодым царем. Безусловно, юная немка совершала ошибки, довольно безобидные сами по себе, но кажущиеся серьезными для Царского двора…»

Глубокое впечатление на Аликс, ее теперь стали звать Александрой Федоровной, произвели обряды перехода в православную веру. Затем ритуалы погребения царя, ее свадьба, а спустя полтора года — коронация… Теперь она полностью оказалась в мистической власти нового мира. Присяга на верность царя во время церемонии коронации, на которой он получил власть «из рук Бога», навсегда осталась в памяти Александры. Она в буквальном смысле слова пронесла эту клятву через всю жизнь — до самой смерти.

Поэтому именно она, первоначально держась в стороне от политики, в 1905 году оказала особенно сильное сопротивление принятию конституции и созданию Думы, увидев в этом ограничение царской власти и нарушение принятой во время коронации клятвы сохранить дарованную божьей милостью государеву власть. Эта власть должна была в полной мере остаться не только у царя, но и у ее сына.

Великий князь Александр Михайлович, который из родственников царя был ему наиболее близок, вспоминал о настроениях, предшествовавших рождению их сына: «Царь был идеальным мужем и любящим отцом. Конечно, ему хотелось иметь сына. Принцесса Аликс Гессен-Дармштадская в течение десяти лет родила ему четырех дочерей. Это удручало государя. В его глазах можно было прочесть чуть ли не упреки в мой адрес, потому что я за то же время стал отцом пятерых сыновей. Как бы невероятно это ни звучало, но мои отношения с царицей омрачились уже потому, что у меня было так много сыновей, а у нее ни одного…»

Когда же вскоре после рождения престолонаследника Алексея из-за непрекращающегося пупочного кровотечения у него выявили наследственную болезнь, императорская чета пришла в полную растерянность. Великий князь Александр Михайлович, зять и самый близкий друг царя, так вспоминал об их первой реакции на это: «Когда кровотечение не прекращалось, царица упала в обморок. Ей не нужно было слышать заключение из уст профессионалов, чтобы догадаться, что это кровотечение означало страшную болезнь — гемофилию. Ни в чем не повинный ребенок должен был страдать из-за неосмотрительности, которую проявила русская династия в выборе невесты. В эту ночь государь постарел на десять лет…»

С рождением престолонаследника все мысли и дела царицы были подчинены исключительно двум целям: сохранению жизни сына и сохранению его будущей власти. Все еще хорошо выглядящая, высокая женщина с темными волосами, голубыми глазами и тонкими чертами лица, царица уже давно переехала в Царское Село, отстранившись от блистательной столичной жизни. Вначале она оправдывала свой поступок слабым здоровьем — Аликс с юных лет страдала приступами ишиаса, а в последние годы все чаще жаловалась на боли в сердце, — но в действительности, совсем другие причины стали решающими для ее ухода от общественной жизни в сферу интимных отношений семьи. Она не хотела иметь дело с петербуржским обществом, аристократией и даже родственниками. Во всяком случае, после обнаружения наследственной болезни, угрожающей жизни единственного сына и престолонаследника, ее предрасположенность к меланхолии, нервным состояниям и жалобам возросла. Вместе с этим появилась потребность уйти в утешительный мир религии.

Однако таким образом царица лишила себя поддержки нужных кругов, а от нее, как от царицы и первой дамы государства, ожидалось общение именно с ними. Ее робость, сдержанность и отсутствие легкости в общении встретило неприятие в стане столичной аристократии. Родственники царской семьи чувствовали себя оскорбленными Александрой, когда она — святее Папы Римского — отомстила за пренебрежительное отношение к строгим правилам женитьбы в династии Романовых: ее обвинили в том, что царь изгнал из страны собственного кузена из-за его женитьбы на разведенной женщине (и к тому же бывшей невестке царицы). Александра отказывалась принять этих членов семьи, не говоря уже о том, чтобы прислушиваться к их советам. В пуританском представлении царицы петербургское общество выглядело разложившимся (в этом случае она рассуждает, как ее бабушка, королева Виктория), причем из-за недостатка жизненного опыта Александра не замечала, что происходящее в нем не более аморально, чем где бы то ни было, что в России просто к различным жизненным проявлениям относятся более естественно, менее лживо и очень терпимо, а действительность воспринимается такой, как она есть.

В последующие годы Александра не пускала своих четырех дочерей (старшей, Ольге, в 1907 году исполнилось двенадцать лет) в «испорченную» столицу. Дети росли, как в стеклянном доме, в изолированной стерильной обстановке, которая становилась разнообразной только когда царская семья в теплое время года переезжала в свою летнюю резиденцию в Крыму, или путешествовала на самой роскошной в мире яхте «Штандарт» по шхерам Финского залива. Тогда все расслаблялись, девочки, взрослея, начинали флиртовать с офицерами или гостями царской семьи, и даже сама царица становилась веселой и раскрепощенной, — до тех пор, пока идиллия не прекращалась из-за нового незначительного удара или несчастного случая с Алексеем, которого повсюду сопровождал коренастый матрос, и это сразу напоминало ей о постоянно подстерегающей сына угрозе.

Вот что свидетельствует учитель французского языка великих княжон, а позже домашний учитель престолонаследника Пьер Жильяр: «Царица слишком хорошо знала, что в любой момент самая незначительная неосмотрительность, которая никогда и ни для кого не представляла бы опасности, могла привести к смертельному исходу. Если он (Алексей) по двадцать раз в день подходил к ней, она каждый раз целовала его. Я понял, что она каждый раз, когда он уходил, боялась, что этот раз будет последним».

В созданной ею обстановке изоляции царица наотрез отказывалась от любых, даже доброжелательных советов аристократок с богатым жизненным опытом из родственного окружения царского дома. Она преимущественно искала общения только со своей подругой Анной Вырубовой. Простая, безгранично (безо всякой критики) преданная царице молодая дама с голубыми глазами и по- детски круглым лицом, наивная по характеру, разделяла ее необычное увлечение религией и склонность к мистике. Вырубовой, как и ее венценосной подруге, недоставало жизненного опыта, знания людей и традиций русских чудотворцев. Кроме того, женщин роднило отсутствие тех общих знаний, которые бы позволили им рассмотреть феномен Распутина в свете модных в то время исследований и теорий в области гипноза, спиритизма, парапсихологии и психоанализа. Дискуссии на подобные темы в то время велись как в Европе, так и в России, и стали темой для обсуждения в светских салонах. Еще их роднило безоговорочное, безграничное уважение к Распутину.

Распутин умело обращается с детьми, быстро завоевывает их доверие, даже восхищение, поскольку, кроме умения вести благочестивые беседы о Боге, он всегда излучает спокойствие и тепло. Ольга, сестра государя, так описывает свое впечатление: «Четыре маленьких девочки и Алексей уже были в своих постелях, все в белых пижамах, и смотрели на него, как зачарованные. Когда я его увидела, то почувствовала, что он излучает тепло. Казалось, детям он нравится. Алексей стал разыгрывать из себя зайца, то и дело подпрыгивая. Распутин поймал его, взял за руку и спокойно повел в постель. Там он какое-то время стоял с опущенной головой. Он молился. И Алексей молился вместе с ним. Это трудно описать, но в тот момент я была убеждена в искренности Распутина».

Несмотря на такое восприятие Распутина, как, в первую очередь, у родителей Алексея, которым он представлялся таким безобидно простым, трогательно и нежно сидящим у постели маленького престолонаследника, нашептывая ему утешительные слова, здравомыслящая княжна Ольга Александровна все же добавила к сказанному ранее: «…Впрочем, я не могу сказать, что он мне нравился, на что надеялась Аликс. Я считала его скорее примитивным. Его голос казался мне грубым, а библейские цитаты не производили на меня никакого впечатления — я достаточно много слышала о русских крестьянах, которые зачастую знали наизусть целые главы из Библии…»

Сестра царя знала Распутина, разумеется, и с другой стороны. Когда она впервые увидела его в доме Вырубовой, он сидел напротив и, не сводя с нее своего обычного пронзительного взгляда, засыпал вопросами, вроде: «Замужем ли ты? Счастлива ли? Почему у тебя нет детей? Почему ты здесь без мужа?» При этом беспардонно пытался под столом дотронуться до Ольгиной ноги.

Но царские дети по понятным причинам смотрели на Григория Распутина другими глазами и вскоре стали относиться к нему с благоговением. Их представление о Распутине полностью соответствовало представлению о нем царицы, считающей сибирского мужика святым. Алексей с удовольствием играет с этим особенным человеком, который выгодно отличается от придворных господ с их официальным отношением к детям, он может забраться ему на плечи, а потом, шутя, извиниться за это: «…Извини меня, я знаю, что ты Святой, но мы ведь только играем…» Позже девочки стали делиться с Распутиным секретами, которые старались скрыть от родителей, включая любовные тайны. Это можно предположить, исходя из их писем Распутину.

«Мой милый, дорогой, любимый друг», — так начинается письмо четырнадцатилетней дочери царя Ольги. Самая старшая из великих княжон, с каштановыми волосами и ясным взглядом подкупает откровенностью и считается самым смышленым ребенком из всех царских детей. Она будет единственной из всех, кто спустя годы посмеет возражать матери.

Но даже для нее Распутин — духовный и мудрый человек, способный понять все их заботы и проблемы.

«Ливадия, 28 ноября 1909 г.

…Мне жаль, что я так давно не видела тебя. Мне бы хотелось видеть тебя часто. Я думаю о тебе. Где ты будешь на Рождество? Пожалуйста, напиши мне, я с удовольствием получаю от тебя письма. Как поживают твоя жена и дети? Помнишь, что ты мне сказал в отношении Николая[13], что я не должна форсировать события. Но если бы ты только знал, как мне тяжело, когда я его вижу, просто ужасно. Извини меня, пожалуйста, я знаю, что это, конечно, не очень хорошо, мой милый друг. Дай Бог, чтобы мама не заболела этой зимой, потому что это очень тяжело и печально. Как же я рада изредка видеться с отцом Феофаном[14]. Однажды я его даже встретила в новой церкви в Ялте. Наша маленькая часовня здесь совершенно очаровательна.

До свидания, дорогой, любимый друг. Мне нужно идти пить чай. Помолись за преданную тебе и очень тебя любящую Ольгу».

Через год, когда Ольге уже пятнадцать, она пишет:

«Мой бесценный друг, я часто думаю о тебе и твоих визитах к нам, когда ты говоришь с нами о Боге. Мне тебя очень не хватает, и у меня нет никого, кому я могу доверить свои переживания. А их так много, так много… И от этого я очень страдаю. Николай сводит меня с ума. Когда я хожу в Софийский собор и вижу его, то могу на стену полезть, я вся дрожу. Я его люблю. Я готова броситься ему на шею. Ты мне советовал быть осмотрительной. Но как я могу быть такой, если не в состоянии владеть собой?

Мы часто ходим к Ане[15]. Каждый раз я надеюсь встретить там тебя, мой бесценный друг. Если бы я только могла вскоре увидеть тебя у нее и спросить твоего совета в отношении Николая. Помолись за меня и благослови меня. Я целую твою руку.

Любящая тебя Ольга».

Ее сестре Татьяне, самой красивой издевочек, тоже темноволосой, высокой, гордой, сдержанной и менее импульсивной, чем Ольга, волевой и властной, к моменту написания следующего письма Распутину исполнилось двенадцать лет.

«Милый и верный друг. Когда же ты опять сюда приедешь? Ты надолго останешься в Покровском? Как поживают твои дети? Как поживает Матреша? Когда мы бываем у Ани, всегда думаем обо всех вас. С каким бы удовольствием мы поехали в Покровское! Когда же это, наконец, случится? Организуй это, как можно скорее, ты же все можешь, ведь Бог так тебя любит. А как ты говоришь, Бог так добр, так любезен и сделает все, о чем ты его попросишь. Приезжай же поскорее к нам в гости. Без тебя так грустно, грустно… И мама болеет без тебя. А нам больно видеть маму нездоровой. Если бы ты только знал, как это трудно — выдержать болезнь мамы. Но ты и без того это знаешь, потому что ты знаешь все. Я тебя целую со всей силой, мой очень дорогой друг. Я целую твои святые руки. До свидания. Всегда твоя Татьяна».

Третья по возрасту дочь, Мария, 1899 года рождения, более круглолицая, чем другие девочки, здоровая и крепкая, со светло-русыми волосами и большими серыми глазами, скромная, сердечная, немного медлительная и менее честолюбивая, чем старшие дочери царя, в возрасте десяти лет пишет Распутину такое письмо:

«Дорогой, хороший и незабвенный друг. Как же я по тебе тоскую. Как без тебя грустно. Ты не поверишь — я вижу тебя почти каждую ночь во сне. Утром, как только проснусь, я достаю из-под подушки евангелие, которое ты мне подарил, и целую его. Мне так плохо, но я хочу быть молодцом (…) Незабвенный друг, помолись, чтобы я всегда была молодцом. Целую тебя. Целую твои божественные руки. Навечно твоя Мария».

Анастасия, самая младшая великая княжна, бойкая, забавная, в возрасте восьми лет, пишет Распутину:

«Мой милый друг. Когда же мы, наконец, увидимся? Аня сказала мне, что ты скоро вернешься. Я буду очень рада, я люблю, когда ты говоришь с нами о Боге. Мне кажется, Бог такой добрый. Помолись ему, чтобы помочь маме. Я часто вижу тебя во сне. А ты, ты тоже видишь меня во сне? Когда ты приедешь? Когда опять соберешь нас всех в комнате, чтобы поговорить с нами о Боге? Я стараюсь быть молодцом, как ты мне сказал. До свидания. Целую тебя. Благослови меня. Вчера я рассердилась на своего маленького брата, но потом мы снова помирились. Любящая тебя твоя Анастасия».

Алексей в то время едва научился ставить свои инициалы в виде буквы «А» в конце писем старших сестер. То, что дети находятся под влиянием Распутина не только благодаря собственным впечатлениям от него, но и по инициативе их матери, видно из письма царицы Распутину. Письмо написано в 1907 году.

«Мой незабвенный друг и учитель, спаситель и советчик, какую боль приносит твое отсутствие! В моей душе нет покоя, я могу расслабиться только, когда ты, мой учитель, сидишь рядом со мной, когда я целую твои руки и могу прислониться головой к твоему святому плечу. О, как же легко я тогда чувствую себя, и мне хочется только одного: заснуть навечно на твоем плече и в твоих объятиях! О, какая радость не знать ничего другого, кроме твоего присутствия рядом. Где ты? Куда ты улетел? А я, так сильно страдающая, что становится тяжело на сердце, прошу тебя только об одном, мой учитель — ничего не говорить Ане, как сильно я без тебя страдаю. Аня хорошая, она любезная, она любит меня, но не раскрывай ей о моей печали. Скоро ли ты опять будешь рядом со мной? Приходи скорее. Я жду и страдаю без тебя. Я прошу твоего благословения и целую твои святые руки.

На веки вечные любящая тебя Мама».

Роковая привязанность императрицы к Распутину, который, обладая искусством излучать спокойствие и религиозную одухотворенность, сумел завладеть ее измученной душой, еще больше укрепилась из-за влияния, которое он оказывал на больного Алексея.

То, что Распутин мог быть для этой женщины более, чем душевным утешителем, — как можно было бы предположить исходя из процитированного выше письма Александры, — невозможно не только из-за ее чистого и наивного характера, но и из-за ее отношения к Николаю II, с которым Александру до конца дней связывала глубокая искренняя любовь. Это не исключает того, что императрица неосознанно подчинялась Распутину и, не входя с ним в сексуальную связь, до такой степени находилась в его власти, что превратилась в его марионетку.

В этой, по сути, безобидной связи между царицей и мужиком, и заключается подлинный смысл власти Распутина над государыней со всеми вытекающими отсюда последствиями, включая гибель династии.

Распутин для Александры — доверчивый Христос, всегда с молитвой на устах, любящий всех людей и самоотверженно заботящийся о них. Он — это утешающий собеседник в облике благочестивого пастыря. Он — целитель с задатками Святого, который смог вырвать Алексея из когтей смерти и вылечить ее от мигрени. В глазах царицы он единственный, кто в состоянии сказать ей и государю правду о России голосом простого народа, который, по ее мнению, стоял за царем, в отличие от «непокорной интеллигенции» и «склонной к интригам аристократии». Прежде всего, устами Распутина говорит сам Бог, под его защитой она чувствует себя уверенно.

А что значил Распутин для царя? Хотя Николай II и был глубоко верующим, он не разделял нездоровую религиозность и склонность к мистике у своей супруги Александры. Во время первых визитов, состоявшихся по настоянию великих княгинь Черногории, необычный гость сразу пришелся ко двору своей простодушной набожностью. Благодаря своеобразной манере общаться с детьми, как уже упоминалось, он завоевал еще большее доверие царской семьи. Успех проводимого Распутиным лечения, хотя и никем не подтвержденный, в конце концов, сделал его незаменимым для Александры и государевых домочадцев. А его духовные разговоры были поучительными для царя, укрепляя моральный дух. Но восхищение государя Распутиным все же имело границы, и это отношение к нему никак нельзя сравнивать с мистификацией Распутина, свойственной Александре.

После первого десятилетия своего правления, к которому он приступил в 1894 году в возрасте 26 лет, царь находился в подавленном состоянии. Начатый им путь, на который он вступил точно в соответствии с заветами отца, Александра III, казалось, зашел в тупик: время неограниченного самодержавия прошло. Или, говоря словами одного из самых талантливых министров финансов и государственных деятелей России вообще, Сергея Витте, «в России только по-настоящему сильная личность может быть самодержцем».

А Николай II таковым не был. После осуществленного в области индустриального и экономического развития чуда Витте, все еще находившийся в немилости, вынудил царя в связи с беспорядками, возникшими после поражения в войне с японцами, принять конституцию. По стране уже давно прокатилась волна демонстраций, и царь постепенно начал склоняться к фатализму, который с определенной стороны можно было бы истолковать как апатию. Николай с самого начала воспринимал свое положение как обузу, а власть как тяжелое бремя, потому повторял: «Я родился в день поминовения многострадального Иова…» — словно признаваясь, что он смирился с мрачными предчувствиями.

Затем после рождения четырех дочерей, исключительное явление в истории династии, изобилующей сыновьями, наконец на свет появился сын, как вскоре выяснилось, страдающий неизлечимой наследственной болезнью.

«Царь за ночь постарел на десять лет, — вспоминает великий князь Александр Михайлович — „Сандро“, любимый друг и зять Николая. — Он не мог вынести мысли, что врачи приговорили его сына к смерти или к жизни инвалидом.

„Ваше величество должны знать, — как было ему сказано, — что Царевич никогда не сможет выздороветь. У него постоянно будут повторяться приступы гемофилии. Жизненно необходимо соблюдать строгие меры безопасности, предохраняя его от падений, порезов и царапин, поскольку это хотя и безобидно, но может оказаться смертельным для больного гемофилией“.

К Алексею для личной охраны был приставлен коренастый матрос, который должен был заботиться о безопасности мальчика и носить его, если царевичу долгое время приходилось быть на ногах.

Для императорских родителей жизнь потеряла смысл. Мы боялись смеяться в их присутствии. Когда мы навещали их Величества во дворце, то вели себя так, будто находились в доме, где только что кто-то умер. Император попытался найти утешение в своей чудовищной работе, но императрица не была готова смириться с судьбой. Она постоянно говорила о невежестве врачей и откровенно высказывалась о том, что предпочитала шарлатанов. Во всех своих помыслах она обращалась к религии, и ее вера принимала истерический характер…»

Торопился ли Распутин к постели больного Алексея, или спешил на беседу с царской четой, он всегда проходил в их покои через боковой вход. Его визиты не регистрировались согласно протоколу и считалось, что лучше всего, чтобы вообще не были замечены. Для Николая было совершенно необычно принимать у себя человека такого сословия, как Распутин, который — в отличие от монахов, приходивших из монастыря издалека, или священнослужителей, приближенных к царскому двору, — не имел духовного сана да и вообще был простым крестьянином. На протяжении двухсот пятидесяти лет в истории государства Российского Распутин оставался первым мужиком, которого принимали на царском дворе.

Царь с величайшей охотой вырвался бы из оков этикета своего круга. Его простая, далекая от любого «импонирующего поведения» сущность проявляется даже в одежде. Этим он сильно отличается от своих самоуверенных предшественников. Царь не унаследовал от Александра III, Александра II, Николая I или Александра I, умевших подчеркнуть импозантную внешность великолепной одеждой, ни величественного телосложения, ни решительного взгляда.

Среднего роста, с бледным лицом и нежными голубыми глазами, одетый в простую солдатскую форму, Николай II всем своим видом демонстрировал скромность. Носил погоны, соответствующие званию полковника, присвоенному ему еще отцом. По-видимому, Николай, лучшим временем жизни которого были годы, когда он получал военное образование, с большим удовольствием остался бы военным, чем государем. Его положение было для него обузой. Он даже завидовал своим придворным, потому что те могли хотя бы носить цветные носки, в чем Николай однажды признался своему адъютанту. Ведь одна только попытка царя поменять черные носки на носки другого цвета могла превратиться для него в хождение по инстанциям с непреодолимыми протокольными преградами, причем последний чиновник в цепочке занимающихся этой проблемой, вероятнее всего, не согласился бы удовлетворить столь дерзкое требование.

Но если уж вещи, кажущиеся самыми простыми на свете, для человека, занимающего положение государя, были такими сложными, то что говорить о важных неписаных «законах» царского двора, от которых царь сам решил освободить себя, когда дело коснулось Распутина.

Когда царь и царица принимали у себя этого мужика, они по- русски обменивались с ним троекратными поцелуями (разумеется, не целуя ему руки, как это было принято в отношении священнослужителей и не было исключением даже для царя). Они называли его «Григорием», а тот, в свою очередь, называл своих высокопоставленных хозяев еще проще: «Папа» и «Мама» по аналогии с тем, как обычно называл царя простой народ: «царь-отец» или «царь-батюшка». Насколько изысканно Распутин, конечно, до определенной степени, научился вести себя в салонах, настолько же наивным, даже глуповатым, он мог оставаться, в зависимости от того, какое воздействие хотел оказать на своих высочайших друзей. Николай и Александра смирились с этим, интерпретируя его поведение как естественную простоту. Они смирились и с его фамильярным обращением и соглашались с тем, что Распутин называл их на «ты» — фамильярность, которая не допускалась ни со стороны придворных, ни со стороны родственников государя.

Гость рассказывал о Сибири, о нуждах крестьян и своих странствиях. Царская чета откровенничала о здоровье престолонаследника и других, волнительных проблемах. Когда же спустя час Распутин уходил, правитель России шел в Зеленую рабочую комнату к массивному письменному столу красного дерева, а царица удалялась в свой Лиловый будуар, облицованный белым, и устраивалась на диване. Оба находились в хорошем расположении духа и полные надежд. Убедительные речи, укрепляющие их самосознание и убеждающие в правильности своих действий, утешительные слова и благословение божье, которое они получали от Распутина (или думали, что получали) — все это не могло не возыметь своего действия.

В примитивном поведении Распутина и его особенной манере говорить, в его часто несвязных и обрывочных фразах царица замечала только элемент спонтанности, не сомневаясь в достоверности высказываний. «Это чистая душа, которая слышит голос Бога», — так оценивала царица очевидную наивность своего друга. Она надеялась найти в Распутине такую «чистую душу», с помощью которой можно обрести милость Божью. Разве черногорки, которые уже давно его знали, прежде чем ввести Распутина в царскую семью, не говорили Александре: «Он удивительный человек. Он святой. Он лечит все болезни. Простой сибирский мужик, но ты же знаешь, Аликс, Бог никогда не дарит таланта творить чудеса детям цивилизации…»

«По словам самой царицы, — писал будущий министр внутренних дел Протопопов, — именно Распутин был тем, кто научил ее верить в Бога и молиться, привел к смирению. Он вернул ей покой и вылечил от бессонницы…»

«Она относилась к нему с величайшим почтением, — добавила к сказанному придворная дама Лилия Ден, — а он на протяжении многих лет оставался одинаковым и не менял своего отношения к государям…»

То, что и Николай доверял Распутину, по крайней мере, первое время, вероятно, связано не только с убедительностью Григория Распутина, но и с недостатком у молодого царя определенного жизненного опыта. Он тоже вырос в относительно изолированной семейной среде. Его учителями были старый генерал и юрист-реакционер, не считая зарубежных преподавателей иностранных языков, которым способный ученик был обязан блестящим оксфордским английским, необычным для русского человека, свободным от акцента французским и исключительным немецким языками. Получая военное образование, он буквально расцветал и снискал особую любовь в этих кругах. Находясь в обществе, Николай подкупал очарованием и игрой на пианино.

Но его кругозор не был широким настолько, насколько это требовалось от русского государя, тем более в такое время. Если бы в молодом возрасте его постепенно посвящали в вопросы государственного руководства, он не был бы настолько не подготовленным к внезапно перешедшей к нему власти. Но его отец, Александр III, еще долго не собирался расставаться с троном, а что до разговоров в семейном кругу, то здесь он, в некотором роде, наложил табу на темы, касающиеся политики и государственных дел, вероятно, чтобы отвлечься от этого и отдохнуть.

О недостатке жизненного опыта молодой Николай пожалел уже в двадцатитрехлетнем возрасте. Когда его после окончания учебы и получения военного образования отправили в кругосветное путешествие, он разочарованно заявил молодому и самому близкому ему дяде, Александру Михайловичу: «Моя поездка бессмысленна. Дворцы и генералы во всем мире одинаковые, а это единственное, что я смогу увидеть. С таким же успехом я мог бы остаться и дома».

Когда в возрасте всего лишь сорока девяти лет умер отец, Николай был совершенно сломлен от сознания свалившихся на его плечи забот. И многие соотечественники придерживались мнения, что Россия вместе с царем Александром потеряла железную опору, которая была бы способна спасти ее от падения.

Тот же родственник и друг Николая II так характеризовал трагическую разницу между сыном и отцом: «Молодой царь провел первые десять лет своего правления за огромным письменным столом в рабочем кабинете и, стиснув зубы, выполнял указания своих дядек. Он ничего не боялся больше, чем остаться с ними наедине.

Хотя в присутствии посторонних его мнение для дядей и воспринималось как приказ, но как только они оставались наедине с племянником, то заставляли его почувствовать разницу в возрасте. Царь обычно глубоко вздыхал, когда на утреннем совещании придворные извещали его о визите одного из дядей — родственники всегда что-то от него требовали. Николай Николаевич видел себя военным командиром. Алексей Александрович хотел командовать флотом. Сергей Александрович с удовольствием превратил бы московское генерал-губернаторство в родовое имение. Владимир Александрович хотел бы стать деятелем искусства. У всех были свои любимцы среди генералов, которым они покровительствовали, свои балерины, мечтающие проводить свои „русские сезоны“ в Париже.

К шести часам вечера молодой царь чувствовал себя совершенно разбитым. Он, признавая свое бессилие, бросал взгляд на портрет отца, от которого лучше бы он не унаследовал ничего, кроме таланта уметь говорить о России языком этого, внушающего страх государя.

Александра III все боялись как огня. „Перестаньте разыгрывать из себя царя“, — покрикивал он на своих братьев и кузенов, которые от него хотели чего-то, что он считал несправедливым или неразумным.

Николай так не мог. Он капитулировал перед своими дядями. Когда я говорил с ним о реорганизации флота, который возглавлял дядя Алексей, он только пожимал плечами: „Я знаю, что ему это не подойдет. Я тебе уже сейчас говорю, он не согласится на это“. — „В таком случае, Ники, ты должен вынудить его. Это твой долг по отношению к России“. — „Но что мне с ним делать?“ — „Но ты же Царь, Ники. Ты можешь действовать так, как нужно для защиты наших государственных интересов“. — „Хотя это и так, но я знаю дядю Алексея. Он будет вне себя. Весь дворец услышит его гнев“. — „Тем лучше. Тогда у тебя будет повод уволить его в отставку“. — „Как я же могу бросить дядю Алешу? Любимого дядю моего отца?!“ — и на этом наши разговоры заканчивались…»

Александр Михайлович, вероятно, был прав: 14 мая 1905 года устаревший русский флот был разгромлен в битве при Цусиме. По меньшей мере, из семейного уважения царь из этого не сделал никаких выводов. и настолько же бессильным он позже окажется к той настойчивости его жены, проявленной к Распутину.

«Его самыми большими ошибками были его положительные качества, — к такому выводу приходит „Сандро“, — потому что он обладал всеми качествами, о которых может мечтать обычный человек, и которые представляют для него ценность. Для монарха же они фатальны. Как простой смертный, он мог бы жить гармоничной жизнью, быть всеми уважаемым и любимым, мог стать идеальным отцом семейства. Но его вина состояла в том, что судьба превратила его добрые качества в смертельный инструмент уничтожения.

Он так и не смог понять, что властитель государства должен подавлять в себе все чисто человеческие чувства. После первых поражений, таких как катастрофа в Японии и других потрясений, он потерял веру в смысл своего предназначения. Он стал апатичным. У него осталась единственная цель, сохранить жизнь сыну…»


Тайна Распутина: гипнотизер, комедиант, шаман

Тайна магического воздействия Распутина на женщин, с помощью которого он даже пытался манипулировать царем, по крайней мере, вначале успешно скрывая от государя двойственность своей натуры, на первый взгляд, кажется совершенно необъяснимой, равно, как и способности к исцелению.

«Нет ничего загадочного в его мнимой способности облегчать страдания Царевича», — к такому выводу пришел занимавшийся исследованием Распутина историк Георгий Катков и напомнил, что Распутин мог снять только приступы болезни, а не саму болезнь, например, у престолонаследника, — если вообще можно в это верить, — так и не сумев освободить его от наследственного недуга.

«Разумеется, гипноз не мог изменить состава его крови и повлиять на ее свертываемость, — пишет он, — однако известно, что гипнотическое воздействие способно повлиять на вазомоторную систему и изменить проходимость сосудов аналогично действию адреналина и других подобных средств. Но царице все это казалось чудом…»

Тем не менее, современные медицинские исследования доказали эффективность воздействия гипноза на болевые ощущения и даже на циркуляцию крови в сосудах.

Врачи подтверждают, хотя и в весьма ограниченных пределах, возможность воздействия гипноза на интенсивность кровотечения больного гемофилией, признавая, что его умелое применение может способствовать сдерживанию кровотечений. Британский генетик Дж. Б. С. Галдейн полагает, что гипноз или какой-то подобный метод мог бы способствовать сужению мелких артерий. Поскольку последние подчиняются реакциям вегетативной нервной системы и не могут контролироваться волей пациента, то их сужение может произойти, если человек находится под воздействием гипноза.

Другие медицинские исследования в области гематологии указывают на взаимодействие между духовным и физическим состоянием, между эмоциональной сферой и здоровьем. На этом основании доказано, что в результате эмоционального стресса кровотечения у больных гемофилией могут усилиться или начинаться неожиданно. Раздражение, страх, гнев, а также просто неприятные ощущения могут стать причиной усиления кровотечения в мельчайших кровеносных сосудах — капиллярах. Избыток эмоций может нанести вред прочности стенок капилляров, отчего они могут стать ломкими, поскольку при учащенном сердцебиении им приходится справляться с усиленным кровотоком.

Предполагается также, что уменьшение эмоционального напряжения, наоборот, положительно сказывается на интенсивности кровотечений. В кровеносных сосудах пациента, находящегося в спокойном состоянии, наблюдается менее сильный кровоток, и сосуды имеют более крепкие стенки. Многолетние исследования, проведенные в недалеком прошлом в госпитале университета Джефферсона в Филадельфии, показали, что у стоматологических пациентов, с помощью гипноза лишенных чувства страха, по сравнению с другими наблюдались минимальные кровотечения.

С этой точки зрения можно сказать, что власть Распутина над Алексеем помимо гипноза была обусловлена и его успокаивающим действием. Способность к перевоплощению позволяет Распутину меняться, становясь то преисполненным любви, рассказывающим сказки заступником, внушающим чувство защищенности и безопасности, то строгим повелителем, не выполнить распоряжения которого никто не решается. Ни испуганные врачи, ни озабоченные родители в критический момент приступа кровоточивости у престолонаследника не могут с такой уверенностью и силой воздействовать на него, как Распутин.

Психологи[16] видят успех Распутина также в следующем феномене: тот, кто носит своеобразную личностную маску, — идентифицирует с ней и себя самого, отчего его поступки, соответствующие поведению этой личности-маски, становятся более убедительными. Что касается «гипнотического» воздействия Распутина, Форель придерживается мнения, что не обязательно прибегать к усыплению «пациента», чтобы добиться эффекта. То, что Распутин брал уроки у профессора гипнотизма, утверждает директор департамента полиции С. П. Белецкий: «Будучи начальником полицейского отделения, то помимо прочего должен был вести наблюдение за лицами, окружающими Распутина, и мне в руки попали письма одного петербургского гипнотизера к его даме сердца, живущей в Самаре. Речь шла о больших надеждах, которые упомянутый выше гипнотизер по материальным или каким-то другим соображениям возлагал на Распутина из-за его огромной силой воли и способности концентрировать ее. Когда же я начал атаковывать гипнотизера своими знаниями о его деятельности и контактах со спекулянтами, он в испуге покинул столицу».

Если тайна Распутина заключается в его способности оказывать на других гипнотическое воздействие, то у него, по сообщениям очевидцев, для этого имелись все предпосылки. Директор департамента полиции Белецкий подтвердил наличие у Распутина сильной воли, а Е. Джанумова, которая неоднократно встречалась с ним в обществе, утверждала, что «не могла выдерживать его взгляда». По рассказам обоих, своим пронизывающим взглядом, а иногда и прикосновением, например, при пожатии руки, или, если он клал руку на плечо собеседника, Распутин воздействовал своей волей до такой степени, что освободиться от этого было невозможно. «…Я очень устала и хотела уйти, но не могла, сама не знаю, почему —… как будто моя воля была парализована», — рассказывала Джанумова.

То, что Распутин производил такое впечатление не только на особ женского пола, подтверждает высказывание министра внутренних дел А. Н. Хвостова: «Распутин несомненно был одним из сильнейших гипнотизеров, которых я когда-либо встречал! Когда я его видел, то чувствовал его гнетущее воздействие — при этом еще ни одному гипнотизеру никогда не удавалось повлиять на меня. Совершенно ясно — Распутин обладал большой гипнотической силой…»

Императорской чете мысль об умышленном манипулировании их волей скромным религиозным собеседником, каким они считали Распутина, разумеется, была чужда. В его речах они усматривали «волю божью» (и «голос народа») — а именно такого восприятия Распутин добивался в первую очередь от царицы, используя силу своего внушения. Так считают скептики и критики Распутина. Именно этот, с трудом представляемый себе феномен, и пытается обосновать исследователь Распутина Август Форель: «У того, кто подвергся такому воздействию, даже не возникает впечатления, что это воля гипнотизера, а не его собственная, диктует ему поведение или тенденцию в поведении, которые кажутся загипнотизированному очень подходящими или, по меньшей мере, необходимыми и неизбежными. Чувство, возникающее у тех, кто подвергся этому воздействию, особенно у женщин, сопровождается ощущением удовлетворенности, что нередко бывает при пассивном опыте сексуальной любви», — сказано в его трактате «Сексуальный вопрос»[17].

Таким образом, царица и многие другие особы женского пола, принадлежащие к высшему обществу, выразили готовность к безоговорочному и рабскому подчинению Распутину, даже если оно и не подразумевало (либо это происходило неосознанно) физической близости. «В заключении к пониманию того факта, почему грубый мужик вроде Распутина мог подчинять себе дам из высшего общества, нужно добавить, — полагает В.М. Бехтерев[18], — что помимо обычного гипноза существует еще и „сексуальный“ гипноз, которым Распутин, по-видимому, в значительной степени владеет».

Распутин обычно не усыплял своих «жертв»: «Это и не нужно, — снова уверяет Форель в своей работе „Гипнотизм и суггестивная психотерапия“, — потому что для внушения состояние сна или бодрствования не играет роли». «Потому что каждый обладает силой гипноза и внушения, — добавляет доктор Г. Штикер, — кто обладает силой или дерзостью внушать уважение, приказывать или подчинять себе кого-нибудь — прежде всего тот, кто неосознанно, но твердо верит в свое призвание убеждать других и одновременно имеет способность быстро понимать их слабоволие, покорность и пользоваться чужим жизненным опытом». Его вывод: «Вера в превосходство чужой воли помогает процессу гипноза, а успех зависит от рафинированности гипнотизера».

Не только психологи едины в том, что внешность, так называемая маска, имеет при этом немаловажное значение. На роль внешнего вида в самом широком смысле этого слова, как на неотъемлемую составную часть процесса внушения, указывают даже театроведы. Внешний облик является не только неотъемлемой составной частью воздействия на наблюдателя, но и частью идентификации самого носителя роли. Исследователь театра H. Н. Евреинов, анализируя это применительно к Распутину, проводит широкую аналогию, начиная с магов прошлых столетий и заканчивая артистами театра. Если верить Евреинову, маг Месмер не смог бы обойтись без своей традиционной фиолетовой накидки, в которой он, размахивая «волшебной» палочкой, производил магическое воздействие на зрителей, потому что один только его внешний облик уже завораживал. В XVIII веке впервые об этом открытии начал говорить Шарль Бато, который дал определение игры актера как «разновидности внушения».

Вне всякого сомнения, упомянутые наблюдения гипнотизеров в той же степени касались и Распутина, как и тот факт, что он пользовался актерскими атрибутами. Во всяком случае, это в нем хотели видеть те, кто считал его благочестивое поведение маской, а самого Распутина — артистичным шарлатаном.

К примеру. Белецкий позже написал: «К тому времени, когда Распутин уже не хотел быть монахом, каковым он имел намерение стать вначале, а превратился в странствующего проповедника и блаженного, что больше соответствовало его характеру, он, едва окунувшись в среду петербургского общества и найдя там свою нишу, представал перед ним в качестве „пророка“ и пламенного представителя одного из типажей, соответствующих духу народных традиций — то неграмотным мужиком, а потом великим оратором, то лицемером и тут же фанатиком, то святым, а затем грешником, то аскетом и волокитой. При этом его не беспокоили насмешки и критика жителей его родной деревни, каждый раз он был актером.

Распутин руководствовался не духовными соображениями, а в каждом случае действовал, исходя из личных интересов и по указаниям Вырубовой. Благодаря своему характеру, он умело прятал внутренние побудительные мотивы. Меняя выражение лица и голос, Распутин мог перевоплощаться в прямолинейного, чистосердечного, материально не заинтересованного человека, который шел навстречу тому, кто хотел сделать что-то доброе, тем самым вынуждая близких ему людей изменить мнение о нем и раскрыть все свои карты.

Поскольку в действительности он был закрытым, недоверчивым и неискренним, Распутин мог прятать истинное свое лицо под маской простачка, чтобы ввести в заблуждение тех, кто его не знал, и сделать их послушными инструментами своего влияния в высших кругах, умело убедив в том, что его намерения и поступки служат исключительно их интересам, а он при этом даже не думает о себе и своей семье.

В двойной игре он уделял внимание не только сценическому значению внешнего вида „мужика-пророка“ (его вышитые рубашки обычно были кремового, голубого или малинового цвета, сапоги из особой мягкой кожи, пояса с кистями), но и особой, отличающей пророка, „божественной“ манере говорить…»

«Исключено, — добавил историк М. Н. Покровский, — чтобы „божий человек“ не умел говорить на общепонятном языке или, как в его случае, как Бог на душу положит, на крестьянский манер. Для него и для его почитателей это означало бы нарушение обряда. И только если проза жизни настигала истинного Распутина, например, когда его сын во время войны вопреки ходатайствам был призван на военную службу, стиль его речи опускался до обычной человеческой манеры говорить».

Пьяным Распутин часто вел непристойные беседы, которые не соответствовали его высокому предназначению, как вспоминали свидетели. Когда же ему нужно было держать себя в руках, да не произвести «неверного впечатления», он предусмотрительно воздерживался от вина.

«Во время наших первых встреч, — пишет Белецкий, — Распутин воздерживался от вина и старался вести с нами возвышенные беседы в духе его „Мыслей“[19]. Но Комиссаров[20] быстро расправился с этим и изгнал из него эту „божественность“. Это понравилось Распутину. С тех пор разговоры стали носить дружеский характер, мы перешли на „ты“, Распутин что называется снял маску. В хорошем настроении он нас обычно приглашал поехать вместе с ним к цыганам».

Распутин — гипнотизер, шарлатан, артист. Но кто же тогда скрывался за этой маской?

По аналогии с принципами драматургии, Распутин идентифицировал себя с фигурой той маски, которую он носил. Она сама становилась средством его самовнушения, и он даже для себя самого становился той личностью, которую играл. Распутин настолько проникся ролью «святого», «божьего человека», что начал пользоваться свободами и неограниченностью действий, которые свойственны носителю этой маски, будто он на самом деле им был. Для него существовал неписаный закон: «Настоящий проповедник свободен и не связан никакими законами». Этим объясняется двойственное сознание Распутина, расщепление его личности. Ведь вместе с тем он оставил лазейку для существования низменных качеств своей натуры, несовместимых с афишируемым аскетизмом.

Медицинские исследователи, психиатры и парапсихологи так объясняют состояние, в какое иной раз впадал Распутин, пытаясь исцелить больного. По рассказам очевидцев, после периода концентрации (когда обычно молился) он чувствовал себя полностью разбитым, обливался потом и был близок к обморочному состоянию. Именно так описывает Джанумова посещение Распутиным ее больной племянницы, что совпадает с рассказом его собственной дочери о том, как Распутин у себя дома в Покровском после телефонного разговора с Петербургом молился о спасении истекающего кровью престолонаследника.

Психиатры видят в феномене этого «истерического эпилептического припадка» уже упомянутое двойственное сознание, при котором носитель роли, подобно актеру, вживается в образ маски и живет ее жизнью. Однако это состояние нельзя отождествлять с состоянием психически больных людей.

Тем не менее, отождествление себя с маской Святого, возникшее в результате фанатичного самовнушения, предполагает наличие у Распутина неподдельной глубокой религиозности. Но как это может уживаться с его сексуальной распущенностью, опять-таки объясняют психоаналитики, ссылаясь на рассказы священнослужителей нашего времени и на труды их предков, откуда следует, что религиозное переживание всегда сопровождается физическим. Также происходит и сегодня во время родоплеменных ритуалов, когда участники действа впадают в состояние возбуждения. Еще до появления работы Фрейда «Тотем и табу» о древних культурах и их религиях была выявлена связь сексуальных и религиозных переживаний и дан анализ сублимации первых в последние. Р. Краффт-Эбинг писал: «При состояниях религиозного и сексуального аффекта в апогее их развития наблюдаются совпадения возбуждения в качественном и количественном отношении, поэтому они могут сообщаться между собой в соответствующей форме…»

На этом круг связи эротики и религии, установленный Распутиным в общении с женщинами, мог бы и замкнуться, но ведь он обычно ссылался на «божественное происхождение» первой и представлял ее как «предписанный свыше» феномен. В завуалированной форме Распутин высказал эту точку зрения и в своем жизнеописании («Житии»). Он говорит о «целебном значении» своих контактов. Таким образом, можно рассматривать мировоззрение Распутина, инспирированное сектой «хлыстов» (даже если оно ему служит только оправданием), в неразрывной связи с архаичными традициями.

«Такие люди, — приходит к выводу исследователь А. Форель, — всегда влияли на судьбы народов, что можно объяснить, главным образом, гипнотическим эффектом их представлений, имеющих сексуальную и одновременно религиозную основу. (…) Самосознание, вера в собственную миссию и непогрешимость, а также поведение проповедника импонируют массе, которая с готовностью подчиняется его воле. В этом самообмане латентная эротика тоже играет роль, но скрывается религиозным экстазом. Участвующие в действии даже не осознают этого, потому что убеждены в чистоте всего происходящего, в чем в большинстве случаев убежден и сам производящий подобные манипуляции психопат».

Так исследователь определяет религиозные взгляды Распутина, в основе которых сексуальный элемент. Похоже, что Распутин, общаясь с женщинами, с которыми совершал религиозные ритуалы, настолько вошел в этот образ, что его поведение можно охарактеризовать следующим образом: он унижает круг своих поклонниц, заставляя их мыть ему ноги (и не только), избивая их и вообще проявляя свое господство над ними, «как Бог над своими апостолами». Здесь у Распутина наблюдается сходство с представлениями и приемами секты «хлыстов», которые хоть и напоминают взгляды верующих, но в них присутствуют парарелигиозные бредовые идеи. При этом сам Распутин не чувствовал своей принадлежности к «хлыстам», а может быть, только на людях отрицал ее.

К объяснению успехов распутинского лечения, что, разумеется, касалось, в основном, симптомов, а не самих органических болезней, можно добавить мнение судебной медицины, которая обычно опирается на достоверные эмпирические данные. В соответствии с ними, гипноз может повлиять не только на проходимость в кровеносных сосудах, но даже и на состояние лейкоцитов. Терапевты при этом добавляют, что гипноз или внушение, кроме того, может активизировать «психическую иммунологию» пациента, чем врачи и объясняют не поддающиеся медицинской логике случаи «самоизлечения» в местах паломничества.

Но помимо процессов, понятных с медицинской точки зрения, и феномена гипноза, имеющего психологическое объяснение, значение имеет и кое-что другое, что приближает разгадку тайны Распутина. Это шаманизм. Если взглянуть на проблему в данном аспекте, все сразу становится очевидным. Но, видимо, и здесь Распутин не желает до конца подчиниться традиции (хотя бы потому, что само понятие «шаманизм» несколько расплывчато), однако без него деятельность Распутина немыслима и необъяснима.

Это видно уже из общепринятого определения шаманизма: «Речь идет о религиозном феномене, о шамане — экстатической фигуре, которая наделена силой исцелять и вступать в контакт с другим миром. Слово происходит от маньчжуро-тунгусского „шаман“, что дословно означает „тот, кто знает“. Поначалу оно применялось в отношении религиозных систем северо-азиатских народов и феноменов, которые встречались у палео-азиатских народов, а также народов Урала и Алтая. (…)

Существует девять характеристик, определяющих эту форму шаманизма. Они перекликаются с классическими представлениями шаманов об универсуме, жизни, духе и душе, социальной роли, личности и деятельности шамана и специальных признаках, которыми он наделен для осуществления этой роли, о символике предметов, специальной одежде и действиях (среди прочего о танце)…»[21]

Одним только происхождением этого понятия можно объяснить локализацию данного феномена на родине Распутина: слово «шаман» происходит от эвенкийского слова «шаман» и стало известным благодаря путевым заметкам путешественников по Сибири и Центральной Азии.

Эвенки или тунгусы — владельцы северных оленей, охотники и рыболовы, народ, принадлежащий к тунгусско-маньчжурской языковой группе и живущий в Восточной и Центральной Сибири. В этих местах шаманству отводится основное место в религиозной жизни. Народам, говорящим на монгольском и тюркском языках, тоже знакомо это понятие и сам феномен. У тюркских народов Южной Сибири оно называется «кам» или «хам». Самоедам, эскимосам и индейцам тоже известен этот ритуал, но называют его по- другому. Вероятно, значение слова «шаман», еще до того, как его стали использовать тунгусские народы в значении слова «знать», восходит к палийскому слову «самана», означающему «нищенствующий монах» (от китайского «ша-мен» перешло в тунгусский). Это не только дает возможность установить связь с будущими нищими сибирскими странствующими проповедниками, каким был Распутин в юношестве, но, возможно, с более ранними истоками происхождения фигуры шамана от буддистского или ламаистского вероисповедания, которое, возможно, распространялось вплоть до Центральной Азии.

Исследователи проблемы постепенно приходят к единому мнению, пытаясь найти следы феномена шаманизма либо исходя из его происхождения, либо из области его распространения. Можно установить причинную связь между областью происхождения и распространения шаманизма. Датский исследователь Олмаркс полагает, что «шаманизм можно объяснить как разновидность экстатизма, который распространяется только в северных районах Земли, поскольку холодный климат, экстремальные условия жизни, одиночество, темнота и отсутствие витаминизированного питания благоприятствуют возникновению экстатических состояний».

Религиозно-исторические, этнические, социологические и психологические барьеры помогают в этом ученым, ограничивая распространение шаманизма определенной географической зоной. Обусловленная естественными причинами связь кажется убедительной и для практикующих в Сибири врачей. Итак, различные исследователи считают, что шаманизм прежде всего мог возникнуть у народов Сибири.

Предпосылкой возникновения шаманизма, по всеобщему мнению, является вера в духов, — это похоже на то, как Распутин изображал одухотворенную природу в воспоминаниях о первых годах своего паломничества.

С культурно-исторической точки зрения примечательно, что все исследователи шаманизма считают, будто этот феномен локализуется в «бывших охотничьих» районах, «то есть в Сибири, в Северной Америке…»; они связывают это с мировоззрением и обычаями древних кочевых народов.

Общим во всех описаниях шаманизма является то, что личность шамана рассматривается как посредник между высшей сущностью и человеком. Поскольку они могут попасть и в преисподнюю (за что отвечает «черный шаман»), то контактирующего с небесами «белого» шамана называют также «небесным слугой». Это не имеет ничего общего с классической схемой «Бог — дьявол», а скорее восходит к живущим на озере Байкал монгольским бурятам или к алтайским тюркам, к которым эти представления проникли из южных земледельческих матриархальных культур.

Что касается процесса исцеления у шаманов, то здесь исследователи, например, немецкий ученый Ломмель, отмечают отличия по сравнению со «знахарями» Африки. Общим в описании шаманов-целителей является то, что они действуют в состоянии самопроизвольного транса. Этот процесс классифицируется как «психическая техника». В социальной психологии это считается «психическим умиротворением и безопасностью в родовой общине», а сам шаман — «регулятором коллективной души». «Типичным для шамана» Ломмель считает «…самоизлечение от душевных заболеваний с помощью этих действий и целительного обряда в состоянии транса…».

Почему эта форма шаманизма развилась именно из представлений охотников, объясняется особенностями северо-евразийского шаманизма. Для духовного мира проживающих там охотничьих племен типично представление о двойственности тела и души у животного и человека. В действительности Распутин в записках о своих впечатлениях, полученных в годы паломничества, склоняется к такому мышлению, которое, правда, в его сознании размывается до пантеистического мировоззрения.

Шаманизм, по мнению румынского исследователя религии Мирча Элиаде, это «обосновавшийся в человеческом сознании первоначальный феномен», который возник в Центральной и Северной Азии, что он объясняет с точки зрения религии и определяет как «тоску по раю». В этом смысле экстаз — более древняя и более высокая ступень в развитии религии, чем ее последующая конкретная версия с богами.

И все-таки шаманизм — это религия или нет? В большинстве случаев ответ на этот вопрос бывает отрицательным. Шаманизм рассматривается только как религиозный феномен, который, конечно, можно объединить с различными представлениями о вере, однако нельзя воспринимать как религиозную конфессию. Против этого возражает немецкий этнолог Финдейзен, расценивающий шаманизм как религию, хотя и как «спиритическую». Однако, у сибирских народов религиозная жизнь всецело находится под этим влиянием.

Здесь в качестве возражений можно выдвинуть тот факт, что шаманизм не имеет систематизированного учения или четко дифференцированной системы религиозных представлений. В любом случае шаманизм не рассматривается как явление нездоровое, его духовная и творческая ценность возрастает, а его корни, как феномена жизненного мира, вошли в культуру охотничьих народов Сибири.

Шаман, который заслужил это звание, должен обладать «очень хорошей общей конституцией, высоким интеллектом и артистическими способностями».

Нетипичные психофизиологические состояния[22], по мнению исследователей, связаны с одержимостью духами, что «следует рассматривать как экстатическую сущность шаманизма».

Важным условием в деятельности шамана «в духовных сферах» помимо «способностей к творчеству и оккультизму» считается наличие «духовного потенциала». Ему немецкий исследователь Финдейзен отводит место в метафизической сфере: «Этот потенциал не является производным от природы, он представляет собой духовно-творческое ядро человеческой сущности вне времени и пространства, и поэтому его можно рассматривать как энергию (возможно, один из видов расщепления личности?) витающего во вселенной самого духа божьего».

Все попытки найти черты шаманизма в действиях Распутина схожи в одном: экстаз рассматривается как важнейший элемент, если не сказать, единственный, типичный для него. Он проявляется в разных формах в различных религиозных сферах и имеет разные психологические корни. Занимающийся изучением проблемы экстаза Шредер выявил, что человеческая душа и полная противоположность ей внедуховное трансцендентное начало образуют два противоположных полюса, между которыми, по его мнению, происходит трансформация бытия. Говоря о внутренних духовных процессах, следует вспомнить о физических реакциях, являющихся по сути сопутствующими действиями. Условие проявления экстаза, открытое исследователем, можно отнести и к состоянию транса у Распутина во время сеансов исцеления: на первом месте «душевное переживание», а на втором — «очевидное проявление плоти».

Современные ученые расценивают шаманизм, вне зависимости от религиозных аспектов, как ритуал, обусловленный наличием особой энергии. Шаман должен обладать особым психологическим опытом, хорошо знать растения и иметь суггестивные способности. Это меняет представление о нем, как о душевнобольном, фокуснике-бродяге или колдуне и позволяет относиться к нему как к духовному и (или) религиозному лидеру той общности, где он авторитетен. Его задача лечить больных, отправлять души в царство мертвых, изгонять злых духов или демонов и предсказывать будущее. (Даже в наше время есть шаманы, которые занимаются этим.) Можно было бы назвать еще несколько «профессиональных» обязанностей, которые варьируются в зависимости от культуры шамана, его общественной значимости и принадлежности к определенной социальной среде.

Если взглянуть на деятельность Распутина и его, казалось бы, необъяснимую тайну, с точки зрения культурной принадлежности этого сибирского мужика в свете традиций шаманизма, его мистическая личность сразу покажется доступной, а тайна целительных успехов — разгаданной.

«Чудес нет — всё закон природы, — сказал великий писатель Стефан Цвейг устами одного из своих литературных героев, целителя, между прочим, — только непосвященные говорят о чудесах, потому что они не знают силы духа…»


Проповедник и эротоман

1908 год. Распутин ведет в столице жизнь проповедника, утешителя и целителя. Из-за вхождения в царскую семью значимость его возросла, что вызвало недоверие и беспокойство со стороны некоторых чиновников при Дворе. Те, на кого Распутин производит впечатление и может убедить в своей «святости», — не самые сильные личности, и совсем редко среди них встречаются почитатели мужского пола. Едва собрав вокруг себя слушателей, Распутин приступает к монологу: «Спасение в Боге. Без Бога нельзя сделать ни шагу. Но только Бога можно видеть, если вокруг нет ничего другого. Существуют черти и грехи, потому что за всем скрывается Бог, и его нельзя увидеть. Комната, в которой находишься, дела, которыми занимаешься, друзья — все скрывают Бога от нас, ибо живем и думаем, не как он хочет.

Что надо сделать, чтобы увидеть Бога? Молиться и уходить из города на природу. Идти, пока Петербург не скроется из виду, и перед вами будет только открытый горизонт. Потом остановиться и поразмыслить о себе. О том, как ты ничтожен и беспомощен. И увидишь столицу, уменьшенную до размеров муравейника с его обитателями. Что тогда будет с собственной гордостью, богатством и властью? Чувствуешь себя еще более жалким и бесполезным.

В этот момент нужно взглянуть на небо, и ты увидишь Бога, и почувствуешь всем сердцем, что господь Бог единственный отец. Что твоей душе нужен только Бог-отец и ты только перед ним преклоняешься. Он один поддержит тебя. Тогда ты ощутишь настоящую радость, а это — первый шаг к Богу. Тебе не нужно уходить дальше, ты можешь вернуться в свой мир и радоваться тому, что ты принес с собой.

Царство небесное будет твоим. Найди Бога и живи с ним, и в каждый воскресный или праздничный день, который будет у тебя потом, бросай работу, и вместо того, чтобы развлекаться или идти в театр, иди в поля, к Богу…»

Хотя Распутин и читает благочестивые проповеди, пороки его не покидают. Все сильнее прорывается наружу его животное начало, совершенно несовместимое с привычным аскетизмом «старца», за которого он себя выдает. Бороться с этим Григорий больше и не пытается. Благодаря приобретенному авторитету среди тех, кто по-настоящему поверил в его божество, ему удается подчинить себе все больше женщин из высших слоев общества. Тем не менее, он продолжает безо всякого стеснения удовлетворять свои инстинкты, прибегая к помощи проституток. «Что я хочу, то я и могу», — примерно так можно выразить беззаботную убежденность Распутина в том, что ему можно делать то, что его устраивает. Разумеется, утвердиться в этом ему помогает безграничная вера высокопоставленных друзей в его религиозность, и их готовность защитить его от любых обвинений и спасти от последствий некорректного поведения, хотя ничего подобного от него даже и не ожидают.

«Без греха не может быть и покаяния, — так Распутин устанавливает связь между своими сексуальными действиями и религиозными принципами с целью рассеять оставшиеся сомнения своих нерешительных подруг, — но раскаяние, которое Бог считает наивысшей ступенью религиозной покорности, предполагает, что сначала надо совершить грех…»

«Часто он окружал себя сразу несколькими поклонницами, — вспоминает секретарша Распутина, — и со всеми спал, притом совершенно естественно и ни о чем не заботясь. Сначала он их ласкал, а потом отводил в свой кабинет, где совершал остальное.

Во время этой оргии мне были слышны его комментарии, религиозные речи, когда он давал указания поклонницам, что делать. При этом он старался рассеять их сомнения: „Ты думаешь, я тебя унижаю? Я тебя не унижаю, а очищаю. Если ты спишь со мной, на тебя снизойдет милость божья…“ Он умел убедить женщин, что якобы через оргазм происходит их очищение, и они ощущают божью благодать…»

Под «очищением» Распутин в своей эротической мистике подразумевает «освобождение от злой плотской прихоти». То ли он и в самом деле это чувствовал, то ли просто ловко играл, но таким образом устанавливал связь между сексом и религией, подобно «хлыстам», которые, как уже упоминалось, насаждали сексуальные действия уже в самом начале своих религиозных или спиритических ритуалов.

Неудивительно, что постепенно стали распространяться рассказы и слухи о похождениях Распутина, которые он умел тщательным образом скрыть от своих высочайших друзей при Дворе, от их посредника — Анны Вырубовой.

Всегда аккуратно одетый (в простом крестьянском стиле или подобно монаху), причесанный, надушенный, с напомаженными волосами и бородой, Распутин умел замаскировать следы утомительных пьяных ночей, отчасти и благодаря своей конституции, но все же государь интуитивно начинает сомневаться в нем. Начальник дворцовой охраны, генерал Дедюлин, на вопрос царя о его впечатлении о Распутине отвечает безо всяких иллюзий: «Он одаренный крестьянин, нечистый на руку, разумный и наделенный силой внушения, которой умело пользуется…». То, что царь сам попал под воздействие этой силы и стал ее жертвой, можно понять из его ответа: «Распутин всего лишь добрый, религиозный, простоватый русский. После разговоров с ним я всегда чувствую себя свободным от забот и сомнений, в согласии с собой…». Ведь он не мог представить себе правды. Она была несовместима с моральным обликом того человека, роль которого перед ним разыгрывал Распутин.

Царица же не нуждается в том, чтобы выслушивать чужие мнения о своем покровителе. Все, что не соответствует ее собственным представлениям о нем, она расценивает как злостную клевету. В своей воинствующей непреклонности по отношению к любой негативной информации о Распутине, государыня перешла всякие границы, поделив свое окружение на тех, кто «лоялен по отношению к нам, это означает, лоялен и к нашему другу», и тех, кто таковыми не являются.

Причина установки наблюдения за частной жизнью Распутина кроется, скорее, в ответственном отношении к своим обязанностям министра внутренних дел, чем просто во враждебности к царскому любимчику. Освободить государя от человека, компрометирующего не только его лично, но и государственный режим, в связи с возможными последствиями этого — вот цель начавшейся слежки за Григорием Распутиным.

Хотя Распутин и не занимал государственной должности, и в дневниках наблюдения не содержится оснований для беспокойства о безопасности государства, но все-таки первые информационные источники позволили усомниться в святости Распутина.

Царь скептически отнесся к результатам наблюдений. Но поскольку он доверял Столыпину, то не стал возражать против высылки Распутина на родину. Подготовленная под покровительством начальника полиции акция по задержанию Распутина по дороге домой, конечно, провалилась из-за утечки информации: хитрому крестьянину удалось ускользнуть от чиновников, поджидавших его в поезде, который шел в Сибирь, и выехать из Царского Села поездом, следующим по другому маршруту. Дни напролет сыщики вели наблюдение не только за домом Распутина, но и за дворцом его петербургской покровительницы, великой княгини Милицы. Как только в Петербург пришла телеграмма о том, что Распутин находится в Покровском, все облегченно вздохнули и забыли о провале задуманной акции. Возможно, именно царь позволил своему подопечному бежать? «Оставьте это», — успокоил он министра, когда тот доложил ему о состоянии дела.

Но Распутин не мог долго наслаждался покоем, обретенным на родине. Он не ожидал столкнуться с накопившейся по отношению к нему за долгое время враждебностью. Большинство жителей деревни были в большей или меньшей степени равнодушны к Распутину. Его жеманство скорее вызывало у них улыбку, в его чудеса верили лишь немногие, старики только пожимали плечами, глядя на то, как он, разыгрывая из себя монаха, постоянно окружал себя женщинами. Его отец, отвечая на вопросы о Григории, давал понять, что он невысокого мнения о сыне, «потому что он ничему не научился в жизни и ни на что не годится…». Когда же Распутин нападал на отца с кулаками, тот грозился «рассказать всему свету, что ты не делаешь ничего другого, кроме как хватаешь Дуню[23] за круглые бока!..»

Большинство жителей Покровского поддерживали добрососедские отношения с Распутиным, хотя и не совсем понимали, как он сумел разбогатеть за столь короткое время. Они признавали, что в столице Григорий «добился чего-то», что обеспечило ему приличное существование. Если даже его объяснение «…читайте евангелие, и все остальное придет само собой!» не пролило свет на истину, ведь еще никому старательное чтение евангелия не принесло подобных результатов, он им все-таки нравился. Как никак, Распутин помогал и своему приходу пожертвованиями царицы и великой княгини Милицы. Наглядным свидетельством его могущества стали сияющая новизной церковь и школа в Покровском.

Но местные священники не могли с этим смириться. Им уже давно не давало покоя, что Распутин под прикрытием религиозных убеждений ведет жизнь, которая подрывает авторитет православной церкви. Поскольку он преподносит поклонницам собственные принципы как догму, его считают главарем секты «хлыстов», приемы которой схожи с приемами Распутина, а значит и проповедником ереси. Помимо этой, в прямом смысле слова неправоверной интерпретации религиозного учения, озлобленность священников Покровской церкви вызывает и его беспардонная критика в их адрес. «Милость божья покидает недостойных священников и снисходит на людей простых», — обычно говорит Распутин, подразумевая себя под «испытавшим счастье милости божьей». Разве не кажутся крайне подозрительными молельные собрания у него дома? Но когда Распутин появляется с золотым крестом на шее — атрибутом священника, посвященного в сан, — терпению духовенства приходит конец.

Попы деревенской церкви запретили ему (и совершенно безрезультатно) появляться в церкви с крестом священника. Они отправились к нему домой, чтобы допросить домочадцев и останавливающихся у него гостей. Сын Распутина, похожий на отца отсутствием желания учиться и работать и тягой к выпивке, откровенно признался, что отец регулярно ходит в баню сразу с несколькими женщинами, «грешит» там, а мать с топором в руках уже неоднократно выгоняла оттуда кого-нибудь из этих «красивых дам». Священники доложили об этом епископу уездного города Тобольска, а тот распорядился начать следствие против Распутина.


Следственное дело: Распутин — главарь секты?

Вооружившись полученным из Тобольска распоряжением о расследовании образа жизни Распутина в Покровском, сельский священник Глуховский вместе с еще двумя церковнослужителями и следователем полиции направился в дом Распутина. В первую очередь они хотят знать, что он делал в бане вместе с приезжавшими с ним из Петербурга женщинами.

Распутин: «Я только оставался у входа…»

«Григорий очень испугался, — напишет позже Хиония Берладская, которая тоже сопровождала Распутина в Покровском. — У него был ужасный вид. Все друзья, которые гостили у него, давали благоприятные показания, но он особенно боялся из-за истории в бане и решил, что его посадят в тюрьму. Я была удивлена, что он при всех его талантах так боялся попасть в тюрьму из-за Господа…» Как видно, для этой женщины честность Распутина была вне всяких сомнений.

Помимо собравшихся вокруг Распутина «братьев» и «сестер» допрашивают и приехавших из столицы почитательниц. Они объясняют, что Распутин открыл им вход в «новый мир» и посвятил в «священные тайны», разумеется, подробно не комментируя эти показания.

Допросы и следствие стали основанием для возбуждения большого следственного дела.

«Тобольская духовная консистория.

По обвинению крестьянина Покровской слободы, Тюменского уезда, Григория Ефимовича Распутина-Нового, 42 лет[24] в распространении им лжеучения, подобно хлыстовскому, и образовании общества последователей своего лжеучения.

Утверждено 5 мая 1908 г., епископ Антоний. 7 мая 1908 г.

Констатированы следующие обстоятельства:

На основании указа консистории № 11.176 от 1 сентября 1907 года было назначено предварительное дознание и следствие на основании предложения № 4952 Его высокопреосвященства по поводу того, что, по собранным и проверенным местным священником сведениям, названный выше крестьянин, проживая в Пермской губернии, вынес знакомство с учением ереси хлыстовской и ее главарями; позже, находясь в Петербурге, он окружил себя поклонницами, которые неоднократно сопровождали его во время поездок на родину, в Покровское, и долгое время проживали в его доме.

Письма четырех поклонниц — а именно X. Берладской, Е. Сильверс, Ольги Лохтиной и 3. Л. Манчтет — говорят об особом учении Распутина, о происходящих благодаря ему исцелениях, о преподании им каких-то Святых Тайн, об указании Распутиным на какой-то особенный храм православия, о стремлении поклонниц Распутина „соединиться со славою Христа“, „соединиться со Святыми Тайнами“, „иметь на душе пасху“, „заключить в себе Бога“ и о самом Распутине как о „носителе бездны любви“.

У него в доме уже пять лет назад поселились совершенно посторонние женщины, которых прежде было до 8, а в настоящее время — 4 или 5; они одевались в черные платья, носили белые головные платки, всегда сопровождали Распутина в местный храм, обращались с ним с чрезвычайным уважением, называя Распутина „отец Григорий“; то же делали и его петербургские[25] почитательницы. Они водили Распутина под руки, их он у всех на глазах часто обнимал, целовал и ласкал.

На верхнем этаже новоприобретенного Распутиным большого дома поздними вечерами бывали особенные молитвенные собрания его последовательниц и четырех последователей, родственников Распутина. На собраниях он надевал полумонашеский черный подрясник и золотой наперсный крест, и все пели песнопения из малоизвестных рукописных сборников и некоторых печатных книг, например из сборника „Сионская Весть“ и других.

Эти собрания иногда заканчивались поздно, и, по слухам, в бане при прежнем доме Распутина[26] совершался свальный грех. Между жителями слободы Покровской ходят слухи, что Распутин учит хлыстовству. Рассказывают, будто одна из живших у него черничек несколько лет назад была сначала крепкого здоровья при молодых летах, вдруг стала чахнуть и, быстро утративши свою молодость, умерла. Некоторые люди передавали Его Преосвященству, что они лично видели фотографические карточки, на которых Распутин изображен с двумя черничками в Екатеринбурге, которые держали над его головой ленту с надписью: „Искатель Горняго Иерусалима“ или что-то в этом роде.

Последовательницы и последователи обвиняемого в лжеучении, близком к хлыстовству, и ныне запрещенного в священнослужении и сосланного по указу Святейшего Синода на Валаам священника Иакова Барбарина, при паломничестве в Абалакский монастырь постоянно посещают дом Распутина, участвуют там в ночных собраниях и в песнопениях по сектантским сборникам. В своем докладе священник Александр Юрьевский передает, что встретил Распутина в церкви. Они с Распутиным потом продолжили разговор в доме госпожи Коровиной, где Распутин начал было хвастать своими высокопоставленными друзьями и знакомыми в столице, и тем, что сам царь приглашал его к себе и без прошения[27] даровал ему фамилию „Новый“, а фрейлина царицы Танеева[28] его любит.

Свое знакомство с высокопоставленными особами он объяснял тем, что „их души ищут пищи, а во мне много любви“.

Фамилия действительно была изменена в его паспорте на Распутин-Новый.

(…) На отца Александра Распутин произвел впечатление человека странного, если не сектанта, то — „впавшего в демонскую прелесть“.

После того, как отец Александр Юрьевский и госпожа Коровина ушли, госпожа Коровина рассказала, что Распутин обнимал ее за плени и жаловался, что все в деревне считают его сектантом, а он просто преисполнен любви ко всем людям (…).

Осмотром дома, где проживала семья Распутина, следователем обнаружено:

1. Все комнаты увешаны иконами и картинами религиозного содержания (далее следует их детальное описание). По столам и стенам — масса фотографий. На некоторых Распутин-Новый снят с Великими княгинями и другими светскими и духовными особами. Есть карточки, где он снят со странницами (как, например, на приложенной к этому делу).

2. В доме Распутина следователь застал гостей: С. В. Лохтину, X. М. Берладскую с сыном, Екатерину Д. и Елену Д. Соколовых, А. Н. Лаптинскую, а из прислуги — девиц Екатерину и Евдокию Печеркиных.

3. На верхнем этаже обстановка — городская, на нижнем — крестьянская. Подозрительного ничего не найдено. (К протоколу осмотра приобщены три письма и три телеграммы. В большинстве писем, некоторые из них написаны Анной Вырубовой, содержатся просьбы к Распутину помолиться о выздоровлении и пр.; далее в протоколе дается содержание писем и имена отправителей).

На допрос пришли:

Священник слободы Покровской Петр Остроумов. Распутина знает с 1897 года, и не только обвиняемого, но и его семейство. Он исполняет долг исповеди и святого Причащения. У Распутина среднего размера хозяйство, которое он сам ведет, а в последние годы, во время его отлучек, хозяйством заправляют семейство и проживающие в его доме три — четыре девицы. Ежегодно он ходит босиком на богомолье по монастырям, а с 1905 года предпринимает довольно частые и продолжительные поездки в Казань, С.-Петербург и другие города по вызовам разных лиц. (…)

Из своей поездки в октябре 1906 года он возвратился домой с г-жой О. В. Лохтиной и женой петербургского священника Медведя, на которых, как они объясняли, Григорий Ефимович произвел необычайное впечатление своими чудесными исцелениями и предсказаниями. В 1907 году его посетила та же Лохтина, а также Берладская и Сильверс. Посещают его и крестьяне, а чаще — родственники, например, Николай Распутин, Илья Арсенов, Николай Распопов, семейство Котрачкова и другие. Свидетель слышал в доме Распутина духовные песнопения. (…)

С посетительницами Распутин обращается очень вольно. В религиозном отношении его семейство можно назвать примерным. Они строго соблюдают посты, посещают храм. Но среди жителей прихода он пользуется репутацией непорядочного человека, как изменившего-де своей вере. Ставят в вину ему и постоянное проживание в его долге женщин и вольное с ними обращение. Что же касается смерти спутницы его по богомольям, крестьянской девицы из деревни Дубровна, то, как передавали, эта женщина умерла, заболев чахоткой от простуды, из-за хождения зимой босиком по принуждению-де Распутина.

Священник той же церкви отец Феодор Чемагин. Знаком с Распутиным с 1905 года. Постоянно встречает у него три-четыре девицы-работницы. Во время богослужений Распутин и его родственники всегда громко поют „Отверзу уста моя“ и „Хвалите имя Господне“. Прежде он толковал книги Святого Писания, а теперь преподает различные назидания и нравоучения. Рассказывал про свое знакомство с высокими духовными особами в Петербурге, Казани и других городах (далее следуют имена). Из одной из таких поездок Распутин привез Ольгу Лохтину и госпожу Медведь. Они объясняли, что приехали посмотреть на жизнь Распутина и послушать его наставления. Тогда же свидетель случайно зашел к обвиняемому и увидел, как последний вернулся мокрый из бани, а вслед за ним оттуда же пришли и все живущие у него женщины — тоже мокрые и парные. Обвиняемый признавался в частных разговорах свидетелю в своей слабости ласкать и целовать „барышенек“, сознавался, что был вместе с ними в бане. У Распутина бывали еще и X. М. Берладская, 3. Манчтет, Е. Сильвере и другие женщины. Обращение его с ними самое фамильярное. Обнимает их за талию, ласкает, ходит под руку, называет их: „Хионией“, „Елей“, „Зиночкой“. В религиозном отношении сам Распутин безупречен, делает пожертвования на храм и т. п. (…).

Свидетель под присягой, псаломщик Слободо-Покровской церкви Петр Быков. Распутин постоянно ходит в местный храм вместе со своим семейством. Бросается в глаза необычайная его привычка молиться, сильно и быстро размахивает при этом рукой, делая гримасы, прикладывается к каждой иконе, становясь на колени. В разговоре сообщает о своих встречах с Великими княгинями и другими высокопоставленными особами (…)

Просфорня Евдокия Корнеева, 28-и лет. Лет шесть тому назад, проходя на богомолье в Киев, она зашла к нему в гости. Она остановилась на ночь в доме Григория Ефимовича, а дело было летом. Григорий прибегал с пашни проведать дом, уговаривал свидетельницу поцеловать его, говоря, что у них существуют духовные лобзания, подобно тому, как апостол Павел целовал Святую Феклу. Свидетельница отговаривалась, утверждая, что это неприлично. Вечером он повел ее смотреть моленную под полом конюшни, а когда они вышли оттуда, Распутин схватил свидетельницу за голову и поцеловал в щеку, внушая после этого, что в целованиях нет никакого греха, так как ему раз во время сношения с женою являлась Троица во свете. Говорил еще, что у него бывают собрания, на которые посторонних не допускают.

Дворянка Ольга Лохтина, 45-и лет, сообщила сведения не под присягой. Познакомилась она с Григорием Ефимовичем в Петербурге три года тому назад через своего духовника, архимандрита Феофана, отрекомендовавшего ей Распутина-Нового как человека Божьего. Особенно привлекала свидетельницу его жизнь по Богу, постоянная молитва, священные песнопения, чтение Евангелия с объяснениями в строго православном духе. Григорий Ефимович учит любви совершенной, простоте, чистоте совести. Во время же своих приездов в С.-Петербург он ежедневно ходит к службам, а посещает своих почитательниц только по приглашению оных.

Вдова поручика Инженерной академии Хиония Берладская, 29-и лет. Осенью 1906 года ее познакомила с Григорием Ефимовичем, как с особенным человеком, одна знакомая генеральша. Свидетельница находилась в этот период в ненормальном состоянии из-за самоубийства мужа, виновницею в чем она считала именно себя. Распутин сразу успокоил ее, указав на то, что Иуда тоже удавился. Это свидетельница поняла в том смысле, что если даже сам Христос не переродил своего ученика, то не столь уж виновна она в смерти своего мужа. (…)

Купеческие девицы Екатерина и Елена Соколовы, 25-и и 23-х лет. Обе познакомились с Григорием Ефимовичем в С.-Петербургской Духовной Академии, где о нем жених второй свидетельницы отзывался как о человеке Божьем. Обе приехали в село Покровское поучиться у Григория Ефимовича жить. Время проводили в молитвах, пении духовных песнопений и душеспасительных разговорах. Распутин читал им Евангелие, объяснял его, поучал „любви совершенной“.

Сестра милосердия, крестьянская девица Акулина Лапшинская, 29-и лет. С Г. Е. познакомилась у О. В. Лохтиной месяца четыре назад. Он поразил ее больше всего простотою обращения, добротою и любовью чистою к людям, которой свидетельница не встречала в других, а также знанием жизни. Ласковое его обращение с более знакомыми женщинами свидетельницу нисколько не удивило. Это обыкновенное явление в интеллигентном кругу больших городов и не что иное, как выражение братской любви (…)

Николай Распутин (брат) и Илья Арсенов (шурин Г. Е. Распутина). Иногда посещают Григория Ефимовича, вместе с ним поют духовные молитвы (…), в старом доме была моленная под конюшней, а в новом ничего такого нет (…)

Евдокия и Екатерина Печеркины, 31-го года и 24-х лет — родственницы. Живут они у Григория Ефимовича в качестве работниц. Он их содержит, а иногда и денег им дает (как и всем работницам, живущим и работающим у него). Обращается с ними всегда ласково (…)

Ефимий Распутин (отец Г. Распутина). Думает, что сын его часто ездит молиться Богу (паломничает), а последние два года часто привозит с собой гостей. Последние большей частью сидят дома, молятся и поют (…), рабочих мужиков не держат, потому что боятся драк (…)

Параскева Распутна (жена Г. Е.). Григорий ездит по всей России большею частью Богу молиться, иногда по вызовам высоких особ. Иных собраний, кроме указанных выше, у нас в доме не бывает. Девицы Печеркины живут у нас вместо детей…


Показания обвиняемого Григория Распутина-Нового.

1. Странствовать по богомольям я начал лет 15 тому назад. Сам не отказывал в приеме странникам. Постоянно у меня живут две девицы в качестве работниц из-за хлеба и подарков (…) Рабочих мужчин не держу, так как сам я редко бываю дома, и опасаюсь какого- нибудь вреда от мужчин. Когда ко мне приходят родственники — братья по Христу: Николай Распутин, Арсенов, Распопов и др., пою с ними разные песнопения: „Отвезу уста моя“ и канты про гору Афон, „Спит Сион“ и другие. Мы читаем Евангелие и по силам объясняем его…

По дальнейшим показаниям, большую часть времени обвиняемый бывает в поездках по разным монастырям для посещения знакомых особ и для душеспасительных бесед с ними. Друзья его тоже часто приезжают, бывают и дамы, которые останавливаются погостить в селе Покровское, поучиться любви Божьей, послушать пения и чтения. Близко знакомых ему женщин он приветствует поцелуями в щеку из истинной любви, называет ласкательными именами по примеру их родителей. С посторонними женщинами, тем более насильно, никогда не лобзается, равно как никому не рассказывал о явлении Святой Троицы ему. А ездит он только потому, что везде зовут.

Мяса не стал есть лет 15 тому назад, табак курить и пить вино бросил лет 10 тому назад. В пьяном виде имеет скверный характер.

2. На очной ставке с Евдокией Корнеевой по поводу показания ее о насильственном поцелуе Распутина и о явлении ему Святой Троицы, свидетельница стояла на своем, а обвиняемый отрицал это показание отчасти полностью, а отчасти, отговариваясь, будто запамятовал.

3. В последнем слове Распутин добавил, что оговор его „хлыстом“ признает неправильным. Против показания же отца Чемагина возразил, что в баню ходил задолго до того, как туда вошли женщины, лежал в предбаннике, а выходил оттуда незадолго до прихода женщин.

В чем Распутин и расписался, а также в том, что он настоящее дело читал.

В отзыве инспектора Тобольской духовной семинарии, Д. М. Березкина, подготовленном на основе следственных материалов, в частности говорится:

„Внимательно исследуя материал (…) нельзя не прийти к выводу, что пред нами группа лиц, объединившихся в особое общество со своеобразным религиозно-нравственным укладом жизни, отличным от православного. (…)

Из показаний усматривается, например, что Распутин — непорядочный человек, изменивший вере православной, что он — не православен. Он, с одной стороны, проводит собрания, которые всем доступны, а еще — такие собрания, на которые посторонних не пускают.

Центром этого особого общества является сам Распутин. По-видимому, он — глава и руководитель. По отзывам сторонних наблюдателей, эта личность „странная“, „не совсем нормальная“, увлекающаяся „ролью искусного духовного старца“, „если не сектант, то, во всяком случае — человек, впавший в какую-то демонскую прелесть“, к которому „экзальтированные барыни, задыхающиеся от разврата столиц, кинулись как мухи на мед“ (…)

На этих собраниях Распутин, по-видимому, указывает домочадцам и гостям на какой-то особый „храм православия“ и преподает им какие-то „святые тайны“, в результате „соединения“ с которыми „плоть умирает пред духовным чувством“, „в душе происходит как бы Пасха“, и человек, который раньше не чувствовал, что есть Христос, начинает понимать, что „в нем есть Христос“…“

В конце отчета говорится, что кое-какие детали в поведении самого Распутина и в показаниях свидетелей вполне могут быть истолкованы как элементы хлыстовства. Его притязание на лидерство, любовные проповеди, речь о „черном и белом началах“ в человеке, ритуалы „душевного братства“, объединяющего его с участниками собрания, воздержание от мяса, вина и табака, учение о первичности Святого духа — все это напоминает некоторые заповеди учения знаменитого Данилы Филипповича.

Внешность Распутина, его поведение, истощенное, бледное лицо с глубоко посаженными глазами и пылающим взором, его резкие движения, торопливые поклоны, дерзкая сущность, гримасы во время чтения молитв — все это, с точки зрения проверяющей церковной инстанции, соответствует образу „хлыста“.

Следствие осуждали за то, что оно проведено слишком формально и поверхностно. Например, упоминание о комнате „Сиона“ у „хлыстов“ всегда связано с какой-то невидимой снаружи комнатой, расположенной под землей. Но эту параллель члены комиссии не проследили.

Кроме того, более подробное описание символических картин в доме Распутина могло бы разъяснить многие загадки. Определенные мотивы, например, „всевидящее око“ и круговое расположение трех ангелов, вне сомнения были распространены именно у „хлыстов“. Сюжеты других икон тоже можно сравнить с сюжетами, которым отдавали предпочтение „хлысты“.

Отчет критикуют и за то, что в нем ни разу не были зафиксированы молитвенники, используемые Распутиным при домашних богослужениях. „Хлысты“ отдавали предпочтение определенным писаниям, уделяя особое внимание опять же определенным пассажам, например, Евангелие от Матфея II, 4, от Иоанна XI, 23 и т. д.

Поддерживание контактов с высокопоставленными представителями официальной православной церкви тоже типично для приверженцев секты, поскольку это можно использовать как алиби или для отвлечения внимания от собственной деятельности.

Отрицание таинства брака и замена его внебрачными отношениями, называющимися „религиозным браком“, „Союз/любовь во Христе“ — тоже типичные принципы хлыстовства.

Результат расследования был такой: подозрение в причастности Распутина к секте „хлыстов“ очевидно, но не доказуемо из-за недостаточности улик. Рекомендовано провести более детальное расследование, которое бы возглавил более компетентный в вопросах хлыстовства священнослужитель, нежели тот, что занимался этим вопросом на первом этапе. Положения Духовной консистории № 7, 23, 162, дополнение к 136.

В конце приведена утвержденная смета расходов, связанных с проведением следствия — 46 рублей 60 копеек».

Сторонний наблюдатель, не находящийся на позициях православия, хотя и вправе в отношении Распутина провести параллели с хлыстовской сектой, но может и возразить против его обязательной принадлежности к ней. Распутин, как и приверженцы этой секты, не отвергает православной церкви, а, напротив, признает большую часть ее догм и обрядов. Его отношение к религии неформальное, а представление о Боге панхристианское. Влияние секты, безусловно, имеет место, но разве что в вопросах соединения секса и религии или в признании роли лидера, которую Распутин сам себе выбрал. Но в строгом понимании этого слова Распутин не является «хлыстом», как полагают инспектор Тобольской духовной семинарии Березкин и епископ Антоний. В конце концов, и не в характере Распутина подчиняться строго установленному порядку и следовать его правилам. Скорее всего, Распутин выстроил собственное здание веры, основанное и на традиционных православных догмах и на догмах секты.

Глава петербургской полиции Белецкий, наоборот, убежден, что Григорий Распутин действовал в соответствии с законами секты, хотя и не нашел бесспорного подтверждения этому в доставленном ему из Тобольска отчете: «Не удалось это доказать, потому что Распутин был предельно осторожен и не привлекал к своим собраниям никого из жителей деревни. Я вынужден был без ведома комиссии по расследованию поселить своего агента в доме, расположенном напротив, и постепенно вводить его в круг Распутина. Из отчетов агента для меня стала очевидна склонность Распутина к хлыстовству, правда, в собственной форме восприятия их принципов, в соответствии с его личными симпатиями.

Когда же я позже познакомился с Распутиным, это впечатление подтвердилось. Распутин не признавал никаких авторитетов церкви, к которой чувствовал себя причастным, по крайней мере, по внешним признакам. Не вступал в дискуссии о ее реформации и с уважением относился к высшим духовным лицам. (…) В своем толковании грехов он придерживался мнения, что человек через осознание грехов преодолевает те слабости, с которыми он борется, и благодаря этому претерпевает изменения души, одновременно отмывая ее от греховности…»

Министр внутренних дел Хвостов убежден в причастности Распутина к секте, хотя бы исходя из факта, что тот называет себя «Человеком Божьим» или «Божьим человеком» и требует, чтобы его так называли окружающие. Затем он рассматривает склонность Распутина к танцу, которая считается светской утехой у православных священников и монахов, каким притворяется Распутин. Распутин может танцевать один или с другими, и чаще всего после церковных песнопений.

Молельный экстаз Распутина, наступающий в моменты, когда он поддавался своим болезненным эротическим потребностям, тоже говорит о его схожести с вышеназванной сектой. И еще: привычка Распутина изгонять у других «бесов», оставшаяся у него еще с молодых лет. По мнению «хлыстов», тело — «плоть», место для грехов, и «если кому-то удается изгнать этот злой дух, то он трепещет и дрожит всем телом». Распутин разделяет мнение «хлыстов» и в отношении пророчества, которое якобы более доступно простому необразованному человеку, потому что тот скорее, чем высшие духовные лица, может быть освящен Святым Духом…

И не имеет значения, заимствовал ли Распутин эти аргументы у секты и присвоил их себе, как собственные убеждения, или просто умел убедительно преподать их идеи, когда они были ему нужны в качестве аргументов для обольщения, — в любом случае, не удивительно, что его причисляли к сектантам.


Документ, содержащий заключение, сделанное епископом Антонием из Тобольска, дошел до Петербурга. Но что нужно было сделать с этим усердно потрудившимся священником, который таким разоблачением компрометировал одного из самых блестящих придворных фаворитов? То же самое, что и до сих пор случается с неудачливыми политическими карьеристами — сначала приостанавливают повторное расследование, требующееся на основании первичных результатов, а потом дело предают забвению.

Епископ Антоний оказался перед выбором — уйти на покой или отправиться епископом в Тверь. Священник уже ничего не понимал, но все-таки решился на второе предложение.


Миф и власть

И все-таки, это была всего лишь прелюдия к последующим в период с 1909 по 1914 год событиям, когда Распутина все больше критиковали, а он, устраняя своих противников, становился все сильнее.

Постоянно находящийся при Дворе под бдительным наблюдением мужик мог себе позволить пожаловаться царю на председателя Совета министров Столыпина. На что государь его успокоил: «Он немного поохотится за тобой, но потом снова оставит в покое…» и затем добавил: «…но что может с тобой случиться, если мы на твоей стороне?» На самом ли деле Николай высказал то, о чем уже давно ходили слухи. Этот разговор повлиял на решение государя или нет, неизвестно, но немного позже, в 1909 году, заместителем министра внутренних дел и начальником полиции, против воли Столыпина, назначается его заклятый враг генерал-майор П. Г. Курлов.

Так Столыпин, желая уберечь царя от дискредитации вследствие сомнительной репутации Распутина, потерпел первое поражение в борьбе с могущественным сибиряком.

Если Распутин всю жизнь, а особенно после приезда в Петербург, искал и поддерживал контакты с высокопоставленными представителями церкви, то теперь именно этот крут представляет для него наибольшую опасность. Прежде всего, это те высокопоставленные православные священники, которые вначале протежировали Распутина, давали ему рекомендации, ввели в высшее общество и способствовали его продвижению в столице, а теперь разочарованно от него отвернулись.

Но пока Распутин, желая заручиться поддержкой друзей из духовенства, заступается за них, когда им это нужно. Илиодор — один из первых, с кем Распутин подружился в Петербурге, когда тот был еще студентом Петербургской духовной академии.

Илиодор, в миру Сергей Михайлович Труфанов, происходил из донских казаков и был на 11 лет моложе Распутина. После окончания семинарии стал монахом, пройдя обходными путями через Ярославль и Почаев, стал епископом Царицына — торгового и промышленного центра зажиточной Саратовской губернии, расположенной на юге России. Здесь ему быстро удалось добиться признания и славы. Благодаря дару красноречия, которым он обладал и умело пользовался в своих проповедях, пленяя прихожан, он собрал так много денег, что мог подарить городу монастырь.

Но свой талант Илиодор использует и в целях демагогии. Имея крайне консервативные политические взгляды, он начинает поднимать голос против «революционных происков», став инициатором движения «Союз русского народа», членом которого вначале был и Распутин. Правда, он обвиняет и достойных людей, которые просто не были готовы вступить в его Союз или поддержать. В результате, во время пылких воскресных проповедей он наносит оскорбления представителям городской буржуазии и аристократии. Апофеозом его нападок стал случай, когда он назвал самого губернатора города, графа Татищева (чьи предки прославились уже во времена царицы Екатерины), не кем иным, как «татарином без тюрбана».

Для русского, находящегося на службе у государя, это двойное оскорбление: о татарах, начиная с их вторжения в Россию и многовекового господства, обычно отзывались плохо (отсутствие уважения друг к другу сохранялось и после того, как был «зарыт томагавк»), а «татарство» отождествлялось с мусульманской религией, что для русского означало измену православию.

Терпение у губернатора лопнуло. Он обращается к царю с жалобой и просит убрать Илиодора. И опять царь оказался перед неблагодарной задачей. С одной стороны, ему понятно положительное намерение лояльного служителя церкви сохранить монархию, но с другой стороны, он осознает, что такие методы Илиодора могут ее только компрометировать. Поэтому было решено, учитывая скандальный характер Илиодора, обойтись сравнительно мягким наказанием: переводом его в Минск.

Однако Илиодор не намерен подчиниться этому распоряжению Священного Синода, высшего органа православной церкви (находящегося в подчинении царя). Он обращается за помощью к епископу Феофану в Петербурге и… к Распутину. Из-за постоянно растущего числа врагов Распутин вовсе не заинтересован в том, чтобы потерять тех, кто продолжает верить в его влияние, и тем самым лишиться их содействия.

Распутин обещает защитить своего старого друга Илиодора от перевода в другое место, если Илиодор «не будет шуметь». Царица приняла раскаивающегося друга Распутина, по всей вероятности, вместо царя. Сам Илиодор так описал эту устроенную Распутиным встречу: «Слишком важная, слишком эмоциональная, с своеобразными мимикой и жестикуляцией она производила впечатление кого угодно, только не русской царицы. Она сразу же засыпала меня градом быстрых и коротких вопросов: „Вас послал отец Григорий, не правда ли? Вы по его просьбе принесли мне письменное заверение, что больше не будете нападать на наше правительство, не так ли? Итак, имейте в виду, надо оправдать доверие отца Григория (именно так!), нашего отца, нашего спасителя, нашего вождя, великого Святого нашего времени…“».

Возможно, Илиодор приписал государыне эти слова задним числом, чтобы высмеять высокопоставленную покровительницу Распутина, когда он и Григорий стали заклятыми врагами. Это остается тайной. Тем не менее, царица предупреждает его о том, что надо оправдать доверие не царя, а Распутина…

Государь отправляет в Царицын эмиссара по имени Мандрыка, чтобы получить информацию о положении дел в монастыре Илиодора. Но Распутин послал туда телеграмму, предупреждающую о приезде Мандрыки. То, что Илиодор остался в Царицыне (а губернатора Татищева перевели в другое место), было, конечно, отрадно для него, но не для высших церковных властей. То, что этот, даже не посвященный в сан священника «псевдо-священнослужитель» мог дать обратный ход уже принятому царем решению, шокировало почтенный Синод. Также реагировала и общественность, которая постепенно стала осознавать, какое влияние имеет Распутин в высочайших инстанциях.


Осенью 1909 года Распутин нанес визит епископу Илиодору в Царицыне, а затем уже несколько постаревшему, почтенному епископу Гермогену в Саратове, вместе с которым он снова едет в Царицын. Во время богослужения Илиодор организует своему спасителю грандиозное выступление. Он представил его как «добродетели» и заставил верующих в буквальном смысле поклоняться Распутину.

Распутин явно наслаждался этим выступлением. Еще никогда он не имел такой большой аудитории. Григорий использовал эту возможность по-своему, для укрепления мифа о себе. Он раздавал верующим подарки — от носового платка до серебряного кольца, объясняя, что каждый из сувениров имеет для получателя пророческое значение. Например, носовой платок принесет слезы, колечко означает вступление в брак, сахар предвещает сладкую жизнь, икона означает, что ее получательница — женщины особенно преклонялись перед ним — пострижется в монахини и уйдет в монастырь. Толпа в восторге: сам Распутин, пророк, выступает перед ними!..

На следующий день толпы людей провожали Распутина до вокзала. Уже на платформе возле вагона он продолжал проповедовать, подбирая для этого наиболее эффектные слова. Илиодор хотел было тоже что-то сказать, но Распутин одним жестом приказал ему молчать — чтобы предоставить слово своему, лишенному возможности говорить, гостеприимному хозяину только в самом конце: «Я вас прошу, уезжайте…»

Илиодор, который прежде тоже бывал у Распутина в Покровском, не услышал от местного священника лестных слов о нем: «Негодяй и развратник, который притаскивает с собой каких-то глупых петербургских барышень и абсолютно голыми ведет их в баню, пока его жена не выгонит их оттуда прутом…» Но он продолжает держаться доброжелательно по отношению к своему влиятельному другу.

В разговорах с Илиодором Распутин не скупился на бахвальство, если тема касалась его отношений с царской семьей. Якобы, в доказательство этого он показал Илиодору письма царицы и ее дочерей. Каким-то образом эти письма позднее попали к Илиодору. По одной версии, Илиодор их украл, а по другой Распутин сам предложил Илиодору выбрать себе что-нибудь из них и оставить на память как сувенир. Знал ли тогда Илиодор, что они ему пригодятся в качестве Corpus delicti[29]?

В начале нового, 1910 года, когда Распутину исполнился 41 год, над ним и его славой стали сгущаться тучи. Епископ Феофан, ректор духовной академии и духовник царской семьи, в свое время бывший важнейшим наставником Распутина, больше не мог выносить конфликта с собственной совестью. Испугавшись слухов о двойной морали самозваного Божьего человека Распутина, а также получив на исповеди признания от изнасилованных Распутиным девушек и женщин, Феофан решает, что пора нарушить обет молчания и сознаться, по крайней мере, государю.

«Скромный, молчаливый, всегда с поникшим взглядом, избегающий смотреть на женщин, робкий, словно юная девушка», — так Илиодор описал аскета Феофана. Услышав «исповедь» Хионии Берладской (приведенную ранее), Феофан вызвал к себе Распутина для объяснений.

Распутина, вынужденного рассказать о своих методах обольщения и известной теории о связи сексуального и религиозного начала, охватил панический страх, что все это теперь может дойти до сведения царицы. Именно царицы, а не царя. Очевидно, через Александру Федоровну Распутин нашел ключ к занимаемому им при Дворе положению и к власти, потому что, в отличие от государя, она безгранично доверяла Распутину, и никакая разумная сила не могла поколебать ее доверия.

По указаниям ли Феофана, а может быть, по совету государя, Александра Федоровна отправляет свою придворную даму и подругу Анну Вырубову в сопровождении целой свиты в Покровское, дабы они смогли получить представление о Распутине на месте. «Нужно было подыскать для этой миссии кого-нибудь поопытнее и поумнее меня», — с обезоруживающей честностью Вырубова прокомментирует впоследствии свое назначение, очевидно осознавая, что судить беспристрастно она не сможет из-за безоговорочной веры в Распутина.

Дамы ходили гулять на берег реки, им показывали идиллическую картину рыбной ловли, они пели псалмы в доме Распутина, где потом и остались на ночлег.

«Крестьяне безразличны к Распутину, а духовенство, скорее, враждебно к нему», — это все, что Вырубова смогла сообщить.

Распутин не забыл отправить Феофану, находившемуся на излечении от туберкулеза в Крыму, телеграмму с пожеланием скорейшего выздоровления. Но напрасно. Священник уже решил положить конец конфликту с совестью и поговорить с царем. Он попросил у него аудиенции.

Аудиенция была ему предоставлена весной 1910 года. Но опять же Феофана принял не царь, а царица. Возможно, государь таким образом переложил проблему с Распутиным на плечи царицы? Будь он один, он бы уже давно смог от этой проблемы избавиться? Или не хотел вступать в конфронтацию с тем, против чего чувствовал себя бессильным? Государыня приняла почтенного священника не одна, а в присутствии госпожи Вырубовой. Та впоследствии напишет об этом в своем дневнике: «Отец Феофан пришел к Маме[30] и сказал ей: „Господь наделил тебя[31], царица, доброй душой и чистым сердцем, поэтому я пришел, чтобы сказать тебе: отрекись от Старца Григория, потому что он не Человек Бога, а Человек Дьявола!“ Мама ответила, указав ему на дверь: „Уходите, и чтоб глаза мои Вас больше не видели!“ Он хотел еще что-то сказать, но Мама опередила его: „Уходите, а то я забуду, что Вы были моим духовным пастырем. А я бы не хотела этого забывать!“ И он ушел. Одним охотником меньше», — заканчивает Вырубова описание этой сцены.

«Я разговаривал с ней больше часа, — рассказывает Феофан, — и пытался указать ей на духовные заблуждения Распутина. Императрица встревожилась, попыталась возразить, обосновывая свои возражения цитатами из Библии, но было очевидно, что она говорила заранее подготовленное, вероятно, подсказанное ей самим Распутиным…» Значит, царица посчитала необходимым заблаговременно проинформировать Распутина об этой встрече и спросить у него совета.

И все же Распутин заметил, что царица, как бы невозмутимо она ни держалась по отношению к своему душевному другу, пребывала в некотором замешательстве. Хитрый сибиряк вновь попытался раз и навсегда устранить опасность, которую видел в лице Феофана. Он отправил ему телеграмму: «Если я тебя обидел, помолись за меня и прости меня. Давай забудем наши столкновения, сохраним хорошие воспоминания и помолимся. Даже дьявол не так велик в своем грехе, как велико сострадание Божье. Отпусти мне грехи и благослови меня во имя нашего прежнего единомыслия…»

Феофан не ответил.

В апреле того же, 1910 года, Распутин заявил Илиодору: «Хватит Феофану доносить. Его обращение к царю плохо кончится для него. С ним покончено. Навсегда. Он втоптал меня в грязь перед царицей. Теперь ему больше нет места в Петербурге».

Осенью Феофан немного оправляется от удара, став епископом Таврической губернии и Симферополя в Крыму. Но даже оттуда ему пришлось, хотя и на время, уехать, потому что спустя два года царская семья приехала на летний отдых в Крым, и его спешно перевели в Астрахань. И только еще через год, когда у Феофана начались проблемы со здоровьем, потому что он плохо переносил местный климат, ему позволили занять место епископа в Полтаве. Его карьера зашла в тупик. Таким образом, этот враг Распутина был нейтрализован.


Путешествие в Святую землю

В 1910 году началась усиленная кампания общественности против Распутина. Когда все его враги объединились в борьбе с ним. Кто же они, враги сибирского «выскочки»?

За время приближенности к высшему кругу общества и особенно государевой семье Распутин приобрел их немало в разных сфеpax. Например, среди священнослужителей православной церкви (в ней произошел настоящий раскол еще и из-за занимаемой по отношению к Распутину позиции), выдвинувших обвинение в том, что Распутин — еретик и сектант. Он предает учения церкви и своей распутной жизнью наносит вред ее престижу, выдавая себя за Божьего человека.

Аристократия опасалась, что общение с Распутиным может нанести вред репутации царя, а значит, и принципам монархии в целом.

Такие же сомнения возникали и у консервативно настроенных депутатов Думы, опасавшихся политического влияния Распутина.

В левых и прогрессивно настроенных кругах, уже давно высмеивающих правительство в карикатурах и фельетонах, вновь появилась возможность обратить всеобщее внимание на существующие обстоятельства. В качестве примера можно назвать публицистическую деятельность журналиста Колышко, который из-за своей антиправительственной позиции был внесен в платежную ведомость германского МИДа. Позже, во время войны с Германией, именно на эти деньги он содержал издательство, публикующее революционные пропагандистские статьи. Привлекает внимание уже само название одного из фельетонов: «Дело Обмановых» (игра слов «Романовы» и «Обмановы»).

В марте 1910 года антираспутинская кампания в прессе разворачивается в полную силу. В консервативной газете «Московские ведомости» и в прогрессивной (или, по крайней мере, либеральной) петербургской газете «Речь» (орган печати конституционных демократов) появляется серия статей о «старце-извращенце»: об образе жизни, его «сестрах», «жертвах», его доктрине, основная мысль которой «удовлетворение плотских прихотей не является грехом, а наоборот, открывает путь к религиозному экстазу», какового Распутин потому и достигает «лучше всего обнаженным и в обществе обнаженных женщин». При этом упоминаются его контакты с крайне консервативными представителями церкви и с «династическими кругами». Стрелы этой атаки, выбрав Распутина в качестве мишени, на самом деле, направлены против «династических кругов».

Не лишено оригинальности как бы мимоходом брошенное в газете «Речь» замечание, сделанное в самый разгар газетной шумихи, что от заинтересованных в Распутине кругов, например, Синода или консервативной прессы, так и не поступило опровержений на вышедшие статьи, хотя кампания продолжается более двух недель.

Спустя неделю «Речь» получает то, что она хотела. Газета «Новое время» (консервативной направленности) отреагировала следующим образом, разумеется, не так, как ожидалось:

«Защита религиозных ценностей и христианства — святое дело. Но возникает вопрос, во имя чего именно еврейское средство информации затевает подобного рода крестовый поход…» Впрочем, речь идет о нападении на политического противника (династию).

Левые тоже отреагировали на затеянную против Распутина кампанию. Журналистский дуэт Колышко-Рославлев (публикующийся под псевдонимом «Баян») пишет в газете «Русское слово»:

«Русская жизнь никогда не предоставляла так много материала для паразитов октябристов, как сейчас. Чиновник никогда в этом так не нуждался, как сейчас. И только посмотрите, как все уже к этому привыкли. Газеты полны разоблачительных материалов о некоем Григории Распутине, который, очевидно, водит за нос не только высшее общество, но и „сферы“.

Об этом старце рассказывают всякие чудеса. Для обычного смертного и сотой части хватило бы, чтобы заслужить смертную казнь. (…) Скандалы, мошенничество, обманутые и т. д. (…) Находишься в растерянности. Невольно думаешь: как хорошо, что у нас такие строгие обычаи — но ведь не будешь стоять над душой у высших „сфер“.

И тут задаешь себе вопрос: почему только сейчас, почему не раньше? Откуда вдруг попали в редакцию все эти тайные бумаги? Будь я Шерлоком Холмсом, я бы докопался до сущности распутинского скандала. Но совершенно понятно, что все эти распутины, илиодоры, — и как там их всех зовут, — не что иное, как марионетки в чьих-то руках. И что их используют, когда это нужно. (…) И поэтому так сложно убрать Распутина…»

Илиодор не оставляет без ответа нападки на своего пока еще друга. Давая отпор религиозно-философской атаке со стороны публициста Михаила Новоселова, он публикует в Петербурге декларацию такого содержания:

«У талантливого старца Григория налицо все признаки того, что он избран Богом: его волей он сумел преодолеть свою плоть, совершать чудеса, видеть будущее, изгонять бесов, и его душа состоит в связи с милостью Божьей…»

Друг и в прошлом петербургский покровитель Распутина епископ Гермоген становится осторожным: «Три года назад он казался мне глубоко религиозным. В последнее же время появляется все больше рассказов о его недостойном поведении. История церкви учит, что люди могут достичь очень высокого духовного уровня, а потом морально опуститься…»

Распутин встревожен. Такие слова из уст уважаемого всеми священника могут иметь для него плохие последствия. Со свойственной хитростью он ищет спасения в попытке восстановить свою репутацию в высоких инстанциях:

«Благословите меня, уважаемый Учитель, и простите меня! — умоляет он в письме петербургского митрополита Антония. — Я хотел бы видеть Вас и услышать из Ваших уст утешительные слова, которые придадут мне сил после всех этих многочисленных слухов. Я не грешил, я только жертвован. Я не член секты, я сын Церкви. Все происходит только оттого, что я часто бываю в высших кругах, отсюда мои страдания. Я бессилен против газет…»

Но этот метод Распутина не возымел действия. В аудиенции митрополита ему было отказано.

Насколько противоречиво относились к Распутину его современники, видно из следующего факта. О попытке запретить пьесу Л. Андреева «Анафема» в 1909 году (что могла позволить себе сделать церковная цензура с произведениями, кажущимися ей сомнительными) ходили разные слухи. Поговаривали, будто запрет был инициирован Распутиным, а с другой стороны, утверждали, что именно он хотел его предотвратить. (Главное действующее лицо в этой пьесе — черт. Существование Бога оспаривается, а зло представляется движущей силой всего сущего.)

Описывая происходящее, Вырубова одновременно дает представление и об отношении Распутина к инциденту: «Это ведь удар ниже пояса — вмешаться в вопросы искусства и запретить постановку „Анафемы“. Епископу Гермогену ставят в вину, что он выступил за запрет. „Вот и хорошо!“ — ответил старец Распутин, развеселившись, когда я ему об этом сообщила. — „Пусть его проклянут!“[32]

„Анафема“ — это чертовщина! Она нам не нужна, она будет будоражить людей. Они должны знать, что только Григорию по силам тягаться с дьяволом! Но это же театральное искусство. Сегодня черт, завтра Спаситель. Срам!

А потом старец заявил, что запрет должен исходить не от царя, а от церкви. Точнее, от епископа. Мол, власть имущие с удовольствием разрешили бы ее, но Церковь не разрешает. А Гучков[33], стоящий за этим запретом, и так его враг[34], и должен пострадать вместе с епископом…»

Статьи в прессе не были секретом и для царского двора. Воспитательница Мария Вишнякова, вернувшись из Покровского, куда она сопровождала Вырубову, рассказывала о связях Распутина с женщинами, а также о том, что он пытался докучать и ей, что вызвало недоверие Александры. Тем не менее, Мария попробовала убедить Александру, показав ей газетные статьи о ее «друге». Вишнякову поддержала и воспитательница София Тютчева, происходящая из семьи известного поэта Тютчева. Для нее всегда было как бельмо на глазу то, что Распутин мог в любое время входить в спальню к Великим княжнам, даже когда те были уже раздеты (в 1910 году им было соответственно пятнадцать, тринадцать, одиннадцать и девять лет).

Обе придворные воспитательницы вместе пришли к царице. Позже Тютчева с разочарованием напишет об этом: «Императрица заявила нам, что мы не должны верить клевете — она исходит только от темных сил. И под угрозой увольнения запретила нам говорить об этом с императором.

Но я все-таки решила рискнуть и рассказала ему все. — „Значит, Вы тоже не верите в святость Григория Ефимовича?“ — спросил император…»

Царица дала Вишняковой «отпуск» на два месяца, а потом опять приняла на работу, взяв с нее обещание в дальнейшем избегать запретной темы. А непреклонная Тютчева потеряла свое место, «потому что приписала Распутину грязные мысли». Царь делает из этого соответствующий вывод: отныне Распутину запрещено входить во Дворец. Встречаться с ним можно только у Анны Вырубовой.

Но молва и споры не ограничиваются территорией России. В этом смогла убедиться сама государыня Александра Федоровна, приехав на два месяца погостить на свою немецкую родину. За это время к ней трижды приезжала Анна Вырубова. Царица почувствовала, с каким презрением все относятся к ее доверенному лицу. Сначала Анна остановилась у своего отца, Танеева, в Гамбурге, в то время как царица находилась на лечении во Фридберге, затем у барона Фредерикса, придворного министра царя. И, наконец, пожеланию царицы недостойная придворная дама, осуждаемая за оказываемые Распутину посреднические услуги, была приглашена к брату государыни, Великому герцогу Гессенскому и его супруге в их летнюю резиденцию, замок Вольфсгартен (всего на три дня, но Вырубова, разумеется, провела там целую неделю). Сестра царицы, Ирена, принцесса Прусская, держалась с Анной Вырубовой подчеркнуто холодно.

А что думают о Распутине в Петербурге?

Анна Богданович, жена генерала Богдановича, хорошо информирована о том, что происходит при Дворе, благодаря не только мужу, но и многочисленному кругу знакомых, близких ко Двору. В 1910 году она написала в дневнике, очевидно, находясь под впечатлением рассказов камердинера Радцига: «3 июня. Камердинер Радциг был у нас. Говорят, царицу все ненавидят. Очевидно, она очень рассержена, что Распутина нет, и злится на всех, кто говорит (или сказал) ей в лицо, что он мошенник. Поэтому она и отправила в отпуск на два месяца Тютчеву и Вишнякову. Обе возмущались Распутиным и требовали, чтобы он не заходил в комнату детей. На место Тютчевой временно взяли Вырубову! Бедные дети! (…)

8 декабря. Интересный разговор между Евгением Васильевичем (мужем Анны) и Радцигом. Радциг сказал о царице, что она холодная, недоступная, но если захочет кого-то завоевать, она это может. Она близка с Вырубовой больше, чем когда-либо, и передает ей все, что рассказывает царь. А царь ей постоянно обо всем рассказывает. При Дворе все презирают Вырубову, но никто не отважится высказать что-то против нее.

Она постоянно находится у царицы. Утром с одиннадцати до часа, потом с двух до пяти и каждый вечер до половины двенадцатого. Раньше она ухолила с приходом царя, но теперь остается и позже. В половине двенадцатого царь еще продолжает работать, а Вырубова идет к царице в спальню. Что за печальное, неприятное представление!

По рассказам Радцига, государыня не так больна, как кажется. Она больна психически, но может нормально думать. К примеру, лежит она полумертвая — и вдруг, вскакивает, чтобы в следующее мгновение опять рухнуть в постель. Вырубова поддерживает сердечную переписку с этим развратным Распутиным. Она все время берет для него много денег у царицы. Радциг вспомнил еще и о том, как несколько дней назад царь рассердился на него, когда тот спросил, кто был у царицы, и он, не стесняясь, ответил: „Госпожа Вырубова и этот грязный мужик“. В ответ царь набросился на него: „Как Вы можете говорить такое об этом глубоко религиозном человеке?“ Но Радциг откровенно ответил, что тот — мошенник. Царь обиделся на него и сообщил об этом царице, после чего они на него сердятся. (…)

13 января 1911 года. Сегодня Радциг опять был там. Он немного удручен. Этот мужик Распутин уже вернулся в Петербург. Хотя он во Дворец больше и не приходит, но бывает у Вырубовой в Царском Селе, и царица часто ходит туда. Вырубову за спиной продолжают ругать, но внешне все относятся к ней с почтением, включая Дедюлина[35]. Потому что все эти господа боятся только одного: потерять свое теплое место. А о России вряд ли кто беспокоится, главное, чтобы им было хорошо.

В театре во время показа „Бориса Годунова“ была патриотическая демонстрация: гимн пели, стоя на коленях…»

В начале 1911 года наступил подходящий момент. После неоднократных попыток, предпринятых раньше, Столыпин опять выступил за окончательное отстранение Распутина. Он обратился к царю с ходатайством и изложил ему свои заботы в связи со значительной потерей престижа династии Романовых и ее правительства. Может быть, именно тогда Николай произнес в ответ следующие, часто цитируемые слова, очевидно, выражая тем самым свою покорность судьбе? По крайней мере, это объясняло его пассивность: «Лучше десять Распутиных, чем истерика царицы…»

То, что царица Александра — важнейшая заступница «темного» сомнительного сибиряка, не оставляет сомнений и подтверждается доказанным фактом, что Распутин, попадая в критические ситуации, первым делом, отправлялся к ней, или с опаской предупреждал друзей, чтобы «только об этом не узнала царица». Он знал, что она так крепко держалась за него, потому что для нее Мужик был тем, кто мог спасти ее сына от опасности, угрожающей его здоровью.

Дворцовый комендант так описал влияние Распутина на царя и царицу: «…Распутин оказывал на государя совершенно иное влияние, в отличие от большинства мужчин. Он тоже видел в нем „божьего человека“, но не сразу в том убедился и уж никогда не был так расположен к нему, как Александра.

Разумеется, государь оказывал своей дорогой Аликс (как он все еще обращался к ней в письмах даже после изменения имени) полное доверие во всем, что касалось личных и семейных дел. Возможно, основная ошибка Николая II состояла в том, что он слишком любил свою жену и слишком сильно опирался на эту слабую колонну…»

Дедюлин цитирует царя, который в тяжелый момент признался ему: «Распутин — добрый, простой, религиозный русский. Когда я в минуты сомнений или внутреннего беспокойства разговариваю с ним, на душе у меня становится легче и спокойнее…»

В этом высказывании, вероятно, и кроется одна из причин, почему Николай проявлял такую мягкость по отношению к Распутину. Кстати, оно свидетельствует и об искусном умении Распутина говорить с царем. Тот факт, что не только царица, но и царь в это время не могли себе представить, что страшные истории об их «друге» действительно правда, — само собой разумеется. И все-таки шум вокруг имени Распутина ему крайне неприятен.

Очевидно, государь уже предпринимал попытки убедить жену в том, чтобы она отказалась от благоволения Распутину в связи с публичными дискуссиями. Но Распутин для Александры — это «сфера личной жизни», куда вмешиваться она никому не разрешает. «Кто не понимает или не хочет понимать, кто на самом деле Распутин и что он для нас значит», тех она будет избегать. Главное в жизни, как царица считает, состоит в том, чтобы «добиться милости божьей — симпатия и расположение смертных не имеют значения…». Так Александра отклоняет все возражения, не задумываясь о том, что царь и царица — все-таки публичные фигуры, и их мнение играет отнюдь не последнюю роль для народа.

Логика Александры определяется ее склонностью к мистике: «Люди не имеют права осуждать царя, и уж тем более вершить суд над его поступками. Он — помазанник Божий и стоит над общественным мнением!»

Царица не позволяет разубедить себя в святости Распутина даже своей сестре, великой княгине Елизавете, которая из-за начавшейся в прессе кампании против Распутина специально приехала из Москвы, чтобы предостеречь царицу от дальнейших ошибок и раскрыть ей глаза. Все-таки она — монахиня, приняла монашеский постриг после убийства мужа, и более компетентна в вопросах религии, чем Александра, и при этом сумела остаться более здравомыслящей, чем младшая сестра. Но даже ей, кому царица, как говорят, завидовала, потому что Елизавета благодаря своему обаятельному характеру и прежде всего неутомимой милосердной деятельности пользовалась большей любовью и уважением, чем Александра, — даже ей государыня с уверенностью заявила: «Невинных всегда обливают грязью (…) — это обычная клевета против тех, кто живет, как святой…»

Кроме Столыпина к царю обратился Родзянко, с марта 1911 года ставший председателем III Государственной Думы. «У Вас есть доказательства, что Распутин сектант?» — с недоверием спросил его царь. Этот встречный вопрос «Есть ли у Вас доказательства?» стал характерной реакцией государя на постоянно повторяющиеся донесения чиновников, обеспокоенных разными злодеяниями, которые приписывались Распутину. Думал ли он так на самом деле, или это было всего лишь выражением беспомощности по отношению к царице? Сие останется его тайной.

Но все же идентичные доклады царю от одних и тех же, а потом и от новых лиц, продолжающиеся в течение нескольких лет, имели свои результаты. Однажды Николай II отправил Распутина домой, но после нервного срыва у царицы, приведшего к сердечному приступу, распорядился вернуть его. В другой раз государь дал было «зеленый свет» на арест Распутина, но потом поспешил пощадить сибиряка от такой участи, вновь отклонив все подозрительные факты и потребовав конкретных доказательств. Один из таких тщательно составленных следственных отчетов он бросил в камин на глазах у его составителя. Из воспоминаний министров известно, что Николай II однажды дал недвусмысленное согласие выслать Распутина из столицы по указанию одного из министров (то есть не по собственному распоряжению), чтобы впоследствии суметь отразить обидные упреки жены, мол, он, якобы, не смог отменить решение министра.

Но на этот раз, весной 1911 года, все сложилось по-другому. В конце концов, поднявшиеся волны недовольства больше настигали царя, чем царицу. И царь предложил Столыпину устроить очную ставку с Распутиным. Министр рассказал об этом Родзянко следующее: «Распутин, устремив на меня взгляд, вращал глазами, бормотал несвязные цитаты из Святого писания, сопровождая их странными жестами. Я чувствовал, как во мне поднималось непреодолимое отвращение. Этот человек обладал мощной магнетической силой, с помощью которой оказывал сильное психическое воздействие, вызывающее у меня глубокую неприязнь. Я взял себя в руки и объяснил ему, что вместе с этими документами его судьба оказалась в моих руках, потому что на основании собранных фактов против него можно возбудить процесс. Я предложил ему добровольно вернуться в Покровское и больше не показываться в Петербурге…»

Составленная Распутиным в ответ на это невинная телеграмма звучит почти цинично:

«Сударь! Я прошу тебя, скажи мне и спроси у их величеств, Государя и Государыни нашей страны, что я сделал плохого. Они должны это засвидетельствовать — ведь их ум намного выше, чем у любого другого, и они принимают, кого хотят. И если они слушают советы кухарки…»

В том, что Распутину следовало уехать из города, хотя бы на время, не было никаких сомнений. Избегающий конфликтов Николай II нашел подходящее решение: Распутин совершит паломничество на Святую землю. Одни говорили, мол, для того, «чтобы уйти в себя». «На покаяние, — насмехались другие, — чтобы сохранить „видимость (Святого)“». Поговаривали, что «наконец-то наступит покой, потому что он исчезнет из виду».

И в этом они, по-видимому, были правы. Действительно, Распутин уже два года как отказался от посещения святых мест. В отчетах начальника полиции Белецкого, который завязал с ним дружеские отношения (с целью контроля), отправляя Распутина на Святую землю, есть намек на его осторожное руководство. Немного позже, после новых скандальных историй, министром внутренних дел с помощью начальника полиции было задумано еще одно паломничество. Монаху, который должен был сопровождать Распутина, хорошо заплатили. Сам Распутин заранее получил крупную сумму денег «на дорожные расходы». Он признался, что у него не было настроения паломничать, но согласился, взял деньги, а в последний момент передумал. Позже он признался Белецкому, что хотел подыграть, чтобы понять, с какой целью это подстроено. Из рассказов дочери Распутина Марии следует, что причиной задуманного паломничества послужил скандал, разразившийся из-за распространяемых фотографий, на которых Распутин был изображен вместе с обнаженными женщинами.

Сначала Распутин приехал в Киев и остановился в Пещерном монастыре. От этой поездки сохранились письменные воспоминания Распутина, которые, по-видимому, записаны под его диктовку. Это единственная связно написанная рукопись, сохранившаяся после Распутина. Название воспоминаний: «Краткое описание путешествия по Святым местам и вызванные им размышления по религиозным вопросам». Под этим заглавием спустя несколько лет вышло роскошно оформленное издание путевого дневника Распутина, причем без указания издательства и типографии. Было ли все это инсценировано, чтобы сомнительный «старец» смог вновь блистать уже в новом, нравственно возрожденном виде?

«Я прибыл в Святую Лавру[36], — так начинается рукопись, — из Питера и назову светом Питер, но свет этот суетный, а в Лавре светит свет тишины. Когда опускают Матерь Божию и пение раздается „Под Твою милость прибегаем“, то замирает душа и от юности вспомнишь свою суету сует и пойдешь в пещеры и видишь простоту, нет ни злата, ни сребра. Дышит одна тишина. Поневоле помянешь о суете жизни (…)»

Из Одессы Распутин переправляется через Черное море: «…Как только отправился из Одессы по Черному морю — тишина на море и душа с морем ликует и спит тишиной, видно блистают маленькие валочки, как златница и нечего более искать. Вот пример Божий: насколько душа человека драгоценна (…) Без всякого усилия утешает море (…) И солнце на море блистает, поднимается и в то время душа человека забывает все человечество и смотрит на блеск солнца, и радость у человека возгорается (…) Тут никакой грех не утаим и в землю не закопаем…

Константинополь: Что могу сказать своим маленьким человеческим умом про великий чудный Софийский собор, первый во всем свете! Как облако на горе, так и Софийский собор. Как Господь гневается на нашу гордость, что передал святыню нечестивым туркам (…) Прекрасны побережье и холмы в городе (…)

Привезена одна колонна из Рима в Константинополь в тысячу пудов[37] — это большое чудо (…) Доехали до Метелены, небольшой городок, где Павел Апостол проповедовал и тут же 30 мучеников, в которых он зажег огонь веры (…) чем далее, тем более встречаем душеспасительных мест (…)

Я много встретил народа, но особенно в третьем классе[38] много истинных христиан, много болгар (…) Можно ожидать исполнения слова Божия над нами, что будет единая Православная Церковь, не взирая на кажущиеся различия верующих…

В Смирне есть несколько красивых храмов. Один из них на том месте, где самаритянка беседовала с Яковом при Спасителе и уверовала в Него (…) В Смирне есть гора, на которой был цирк, где замучены ученик Иоанна Богослова и много других с ним. Где только нет мучеников за Христа! (…) Дивный путь этот учит смотреть на себя, как ты преуспеваешь, следуешь ли идеалам апостолов — если смысл состоит в этом, сеять истину…

Недалеко есть остров Хиос, где замучен Исидор в III веке. Все места освящены (…)

Средиземное море, Кипр. Здесь Бог воскресил Лазаря, но пароход здесь не пристает (…) Триполис (…) Бейрут расположен над морем, весь погружен в зелень. Боже, везде источник жизни! Георгий Победоносец в этом городе сокрушил змия (…) Яффа: где жил пророк Илья. И на том месте, где молился пророк, внизу горы — пещера. Тут монастырь греческий. Много в городе Яффе сотворено Ильей чуда. Я видел его строгий вид на иконе к нам грешным и когда мы смотрели, то вселился в нас трепет (…)

Боже, сколько апостолы по этим берегам зажгли веры! Сейчас все епископы грамотные, но нищеты духа нет, а народ только и идет за нищетой духа, толпами пойдет за ней. Без нищеты епископ заплачет, если креста не дадут, а если она есть в нем, то и худая ряса приятна — и за худой рясой пойдет толпа. Честь и почет простому монаху![39]

Отсюда можно совершить путешествие в Назарет.

Яффская долина необъятной красоты захватила рай. Нет на свете мудрее этого места. Как говорится в церкви про изобилие плодов земных, то здесь оно и есть. Даже невероятно, что можно и на земле встретить необъятный рай красоты. Пусть у кого и горе будет или потеря земного сокровища — я уверен, что скорби, как дым ветром, пронесет от одного изобилия, которым Бог светит на этих местах (…) Окончил путешествие, прибыл в святой град Иерусалим.

(…) При переходе от великой волны в земной рай тишины первым делом отслужили молебен. Впечатление радости я не могу здесь описать, чернила бессильны!

Господь здесь страдал! О, Господи, идешь (…) и видишь — ходят люди, как тогда (…) Что реку о такой минуте, когда подходил ко Гробу Христа! Так я чувствовал, что Гроб — гроб любви и такое чувство в себе имел, что всех готов обласкать и такая любовь к людям, что все люди кажутся святыми, потому что любовь не видит за людьми никаких недостатков (…)

(После описания своих впечатлений и намеков на духовенство у себя дома следуют подобные намеки на политиков).

Тут же Ирод приказал убить младенцев (…) Сколь коварна зависть! Вот истинная причина всей этой бойни (…) Интрига царствует в короне, а правда как былинка в осеннюю ночь ожидает восхода солнца, как солнце взойдет, так правду найдут (…)»

В Вифлееме, где родился Христос, в Распутине, по-видимому, наряду с библейскими воспоминаниями пробуждаются и воспоминания о собственной жизни: «Зато когда увидишь ясли Самого Спасителя — забудешь усталость и многие разные интриги…»

Путевые записки, впечатления и ассоциации, намеки и скрытая злоба наряду с философскими размышлениями и моральными догмами — все это смешение жанров присутствует в его воспоминаниях и подается в стиле русских былин (сказаний), не без нравоучений, где заслуга не у того, кто ищет, а у того, кто терпелив. За это утешение: Господь может прославить грешников, если сохранять любовь Божью (и к Богу) (см. Лот — «Как увенчал Господь праведного Лота!»). О церкви: «Однажды православная церковь во имя любви объединит в себе все другие…» О монастырях: «Они не для народа, а для государства, а должно быть наоборот…» И, наконец, всеобщий призыв к паломничеству, потому что при этом учишься любить религию, родину и царя.

В конце толстой тетради с записями Распутин делает вывод: «Этот источник неисчерпаем глубокой мудростью. Господь питает его своей правдой, какой бы плохой она ни была, но это правда. Григорий».


С врагами покончено

В мае 1911 года Распутин возвращается. Пасху он провел на Святой земле (а также празднуемую немного раньше пасху католиков, которым он «от всего сердца сочувствует», потому что они, по его мнению, отмечают ее «не так весело», как православные христиане). Между тем, происходит дальнейшее развитие событий, укрепляющее его положение в Петербурге: обер-прокурора Священного Синода С. М. Лукьянова, приверженца Столыпина, который критикует Распутина, заменяют В. К. Саблером.

Вырубова вспоминает, почему Лукьянов стоял Распутину поперек дороги: «Лукьянов хотел прогнать Илиодора. Старец считает, нужно сделать так, чтобы народ был за Илиодора. Тогда Лукьянову придется уйти. Он и так только хвост Столыпина и симпатизирует всем господам в Думе. „А кого нужно поставить на его место?“ — спросила Мама (царица). — „Саблера, — выпалил Старец как из пушки. — Он славный и лояльный. Мягкий, как воск! Немного тепла, и он согнется. И верный слуга царя, и набожный…“»

Этот разговор основывается на сообщениях Илиодора о том, что якобы Распутин рассказал ему о Саблере, как тот на коленях умолял его о протекции. Правдоподобно выглядит и вражда Распутина со Столыпиным и с депутатами Думы, которые видят его насквозь, а потому являются для него самыми опасными врагами. Поскольку Распутин знает, с каким предубеждением царица относится к Думе, ограничивающей самодержавную власть, он ловко использует недоброжелательную позицию Александры Федоровны, пытаясь утвердить ее в этом мнении и использовать любую возможность, чтобы выступить против Думы.

С уходом Лукьянова наметилась тенденция к падению власти Столыпина. Спорный вопрос об отношении к Распутину не может служить причиной разногласий между государем и одним из его самых лояльных и талантливых министров. С помощью демократических реформ и укрепления институтов самоуправления, а также посредством восстановления в правах ущемленных национальных меньшинств, например, евреев, Столыпин хочет добиться стабилизации отношений и тем самым остановить революционное движение. Но для царя (и, в первую очередь, для царицы) Столыпин выглядит слишком либеральным. А его планы относительно автономии Польши и Финляндии кажутся Николаю II опасными. Постепенно он теряет доверие к Столыпину, хотя совсем недавно отклонил его просьбу об отставке. Когда же его законопроект (об усилении вооруженных сил) был блокирован Думой, Столыпин вновь подал прошение об отставке. На этот раз царь захотел «подумать»…

Вскоре после этого в Киеве приступили к подготовке грандиозного торжества. В начале сентября должно было состояться открытие памятника государю-реформатору (освободителю крестьян) Александру II, убитому анархистами, деду Николая И, чье дело пытался продолжить Столыпин. Перед приездом царя и его свиты вместе со Столыпиным в городе в спешке и суматохе проводились мероприятия по обеспечению их безопасности.

Для охранной полиции была объявлена готовность номер один. Столица Украины с ее тайной враждой к русской столице стала центром оппозиции и подпольного движения. Незадолго до приезда царской семьи для проведения мероприятий по безопасности в город прибыл заместитель министра внутренних дел П. Г. Курлов вместе с начальником дворцовой охраны А. И. Спиридовичем. Между тем, об угрозе жизни министра внутренних дел и премьер-министра Столыпина попросту забывают — у своего заместителя Курлова он и без того, как бельмо в глазу. Если Столыпина ненавидели в революционных кругах из-за его жестких мер по отношению к анархистам и из-за того, что он своими реформами выбил почву у них из-под ног, то для реакционных и консервативных кругов, аристократии и чиновничества он тоже был камнем преткновения, поскольку лишил их привилегий в пользу укрепления среднего класса.

Когда поезд с императорской четой и сопровождающими лицами прибыл в город, среди толпы встречающих, стоящих вдоль улицы, был и Распутин. «Царица увидела меня и подала мне знак, кивнув, а я в ответ перекрестил ее, — позже напишет Распутин, — но когда появился вагон со Столыпиным, по всему телу у меня прошла дрожь. Я увидел над ним смерть, смерть…»

Об этих праздничных днях Распутин оставил восторженные воспоминания. Они начинаются так: «Что поразило встрепенуться и возрадоваться Киевскому граду! Боже! Велик Батюшка-Государь! Так трепещет весь простой народ, и аристократия, и неверующие! И украшенные сердца их наполнены любовью к Родине. И служит приезд Государя к обновлению Родины. Толпа движется по городу, потому что приезжает Помазанник Божий…»

Семь страниц заполнены восторженными рассуждениями Распутина, о смысле которых остается только догадываться. Возможно, они призваны убедить его высоких покровителей в лояльности и искренности религиозных чувств скандального сибиряка? Текст полон фанатичной восторженности от всего, что происходит с появлением царя — торжеств, богослужений, фейерверков, включая драматическое событие, последовавшее за ними. Оно коснулось злейшего врага Распутина.

Незадолго до запланированных торжеств по поводу открытия памятника Александру II, которое должно было завершиться парадным представлением оперы Глинки «Жизнь за Царя»[40], в служебном помещении охранки появился человек. Он не был незнакомцем. Несколько лет назад, будучи агентом сыска, он выполнял определенные задания в революционных кругах (как выяснилось позже, работал на обе стороны). Он якобы случайно узнал, что скоро в Киев приедут какие-то мужчина и женщина, чтобы совершить покушение на Столыпина. По его словам, оба приедут в тот день, когда состоится спектакль, то есть 1 сентября, и будут в театре. Он мог бы их там опознать.

Правила безопасности, в соответствии с которыми за «внештатным» осведомителем должны вестись наблюдение и проверка, если уж ему было дозволено сблизиться с кругом лиц, подозреваемых в преступной деятельности, в расчет не принимались — и не в последнюю очередь из-за соперничества между полицией и органами безопасности. Был упущен из вида и тот момент, чтобы осведомитель покинул театр сразу после первого акта спектакля, как было условлено.

Таким образом, события набирают ход. Во время антракта занавес опустился, и царь в сопровождении дочерей Ольги и Татьяны оставил свою ложу, чтобы выпить чаю в салоне. Партер почти полностью опустел. Как только с переднего ряда партера поднялись Столыпин, охранник которого в нарушение своих служебных обязанностей оставил министра, выйдя покурить, придворный министр барон Фредерикс и генерал Сухомлинов, сзади к ним медленно приблизился элегантный молодой человек — это был осведомитель. Прицелившись, он выстрелил в Столыпина три раза.

«Вдруг мы услышали глухой хлопок из зрительного зала, — несколькими днями позже напишет государь в письме к матери, — будто упало что-то тяжелое. Я подумал, у кого-то с балкона упал бинокль в партер — на голову кому-нибудь, и вернулся в свою ложу. Справа от моей ложи я увидел нескольких офицеров, хлопотавших вокруг кого-то. Дамы закричали — и вдруг в другом конце я увидел Столыпина…»

Партер наполнился стремительно ворвавшимися людьми в военной форме. Один из них быстро пробрался к оркестровой яме и зашипел: «Быстро, быстро, играйте царский гимн…»

«Я ранен», — пробормотал Столыпин. О том, что было дальше, рассказывает Спиридович: «Он схватился за грудь, пошатнулся, машинально сдернул с себя сюртук и положил его на парапет перед собой. Бросил взгляд на кровь и упал в кресло. Медленно, с трудом, повернулся в сторону царской ложи и еле слышно прошептал: „…счастье, умереть за Царя“. И прежде, чем обратить взгляд к ложе, он очертил правой рукой крест в ее сторону».

В эту минуту государь вошел в ложу и увидел раненого. «Он медленно повернулся ко мне и поднял руку для благословения, — напишет Николай II позже, — только тут я разглядел его бледное лицо, обращенное ко мне, и кровь, струящуюся по его жилету и руке. Около нашего прохода поднялся шум. Были люди, которые хотели линчевать убийцу. Я даже пожалел, что полиция им помешала…»

Когда Столыпин встретился взглядом с царем, то сделал ему знак рукой, чтобы государь удалился, прежде чем он потеряет сознание — возможно, хотел уберечь царя от опасности или не желал, чтобы тот видел его смерть.

Сначала преступник спокойным шагом направился к выходу, потом бросился бежать. Но спастись ему не удалось. Дмитрий Богров, выходец из еврейской революционной среды вскоре признался, что не посмел бы посягнуть на жизнь царя, а хотел убить только Столыпина, потому что тот мешал революции. И, кроме того, убийство государя могло повлечь за собой погромы. При этом он, очевидно, счел несущественным, что именно Столыпин выступал против погромов за отмену законов, ущемляющих права еврейского населения, и отказ от чрезвычайного положения в районах сосредоточения конспиративных центров — причем, столкнувшись в своих намерениях с сопротивлением царя. Спустя неделю Богров был повешен.

Со смертью Столыпина и ссылкой Феофана борьба Распутина с его могущественными противниками не прекратилась. Насколько важной покровительницей становится для него царица, которая вмешивается уже не только в личные отношения, но и оказывает влияние на политику, видно из ее встречи с последователем Столыпина. Сразу после покушения председателем совета министров, то есть премьер-министром, государь назначил министра финансов В. Н. Коковцова. В летней резиденции царя в Ливадии в Крыму, куда царская семья отправилась на отдых после посещения Киева, ему была назначена встреча для введения в курс дела.

Позже, вспоминая об этом, политик рассказал, что после беседы с Николаем II у него состоялась встреча с Александрой Федоровной. Она не делала тайны из своей антипатии к Столыпину, основывающейся исключительно на его критическом отношении к Распутину (причем ни его заслуги, ни обстоятельства смерти ею во внимание не принимались), и не стыдилась дать Коковцову понять, чего она от него ожидала. «Часть разговора осталась у меня в памяти, потому что раскрылась странная, мистическая натура этой женщины, которой суждено было сыграть такую необычную роль в истории России. Она сказала: „Я обратила внимание, что Вы проводите сравнения между собой и Столыпиным. Кажется, Вы оказываете слишком много чести его памяти и его заслугам, а его личности придаете слишком большое значение…“

„Но ведь он не только работал на царя, он за него и умер“, — с удивлением возразил я. „Поверьте мне, — уверенно продолжала Государыня, — не нужно жалеть тех, кого уже нет в живых. Я уверена, каждый всего лишь исполняет свой долг и несет свою судьбу, а когда умирает, значит, что его роль окончена, а судьба завершена. Жизнь постоянно принимает новые формы, и Вы даже не пытайтесь слепо продолжать дело Вашего предшественника. Оставайтесь самим собой. Не беспокойтесь о поддержке политических партий, они так мало значат в России. Найдите поддержку в доверии царя — Господь Бог Вам поможет. Я уверена, Столыпин умер, чтобы уступить место Вам, и все это на благо России…“».

Таким образом, и Коковцеву, который понял осторожное предупреждение постараться не вызывать недоверия царя «нелояльным поведением» (по отношению к сомнительному «другу» императорской четы), будет невозможно изолировать Распутина от политической жизни. А сибиряк, едва вернувшись в столицу, уже заставил всколыхнуться общественное мнение, снова став сенсацией для средств массовой информации.

Поводом для этого послужил скандал между Распутиным и епископами Гермогеном и Илиодором, которые постепенно заняли настолько враждебную позицию по отношению к Распутину, как некогда епископ Феофан, чья участь уже нам известна. Если оба священника, как и отец Феофан, первое время помогали освоиться в городе приезжему сибиряку, то постепенно они, первым стал епископ Гермоген, начали отдаляться от Распутина. Если поначалу и можно было заподозрить их в зависти к этому влиятельному, даже не посвященному в сан священника «домашнему духовнику», то в дальнейшем существенные расхождения в убеждениях вызвали между ними серьезную ссору. Одно из них касалось проекта, согласно которому на церковную службу в качестве диаконис можно было принимать и женщин[41]. Распутин отклонил эту идею, аргументируя свое решение замечанием: «Епископы просто хотят устроить бордели в своих резиденциях», — что вызвало негодование обоих его друзей.

Сопротивление Распутина назначению женщин-диаконис было наподобие двойного шахматного хода, который исподволь давал понять, что речь идет не о проблеме как таковой, а об ослаблении противников Распутина — мотивация, которой он в течение длительного времени, не раздумывая, руководствовался и в вопросах, имеющих политическое значение.

Но предложение о назначении диаконис исходило не от кого-нибудь, а от живущей в Москве сестры царицы, великой княгини Елизаветы. После убийства мужа она постриглась в монахини и активно занялась милосердной деятельностью, открывая новые больницы, детские приюты и школы сестер милосердия. Благодаря своей деятельности и обаятельности, не говоря уже о красоте, она пользовалась большим уважением и любовью, нежели царица, что не могло не вызвать ревностного отношения со стороны Александры.

Но самое плохое заключалось в том, что она критиковала Распутина, безуспешно пытаясь предостеречь от его пагубного влияния свою сестру.

Распутин ловко воспользовался давшими трещину отношениями царицы и ее сестры, чтобы настроить Александру Федоровну против планов Елизаветы. В результате ему удалось нанести удар Гермогену и Елизавете.

Но мнения духовенства расходились и в отношении других вопросов и проектов, а Распутин, вместо того, чтобы поддерживать их, всячески старался препятствовать. Например, отговаривал государыню дать согласие Синоду. Единство триумвирата было разбито.

Нужен был лишь повод для развития конфликта. Но неожиданно у Илиодора словно раскрылись глаза на происходящее. Возможно, ему только теперь стали известны истории из личной жизни Распутина, о которых уже знал Гермоген, или причиной послужил другой инцидент, что так и осталось тайной. Во всяком случае, в декабре 1911 года Илиодор и Гермоген были в столице, когда вдруг Распутин вновь заставил их заговорить о своем поведении: он якобы попытался изнасиловать монахиню в церкви.

Тогда Илиодор пригласил Распутина в резиденцию, где остановился Гермоген, и куда он вызвал еще несколько друзей в качестве помощников и свидетелей. Все они были рассержены на Распутина и возмущены тем, что он, выдавая себя благочестивым наместником Бога, оскверняет и компрометирует православную церковь.

Не успел Распутин войти, как один из присутствующих прокричал, пытаясь схватить Распутина за гениталии:

— Ну, наконец-то ты попался! Безбожник! Ты много мамок обидел?! Ты много нянек обидел? Ты с царицею живешь!

(Позже Илиодор сообщит, что они хотели воспользоваться случаем, чтобы кастрировать Распутина.) Распутин до смерти испугался, губы задрожали. Но, взяв себя в руки, он закричал:

— Нет! Безбожник — это ты! Ты и есть безбожник!

В разговор вмешался Гермоген, властно приказав Распутину выслушать весь список грехов, специально собранный и подготовленный Илиодором для такого случая. Позже Илиодор расскажет:

— «Когда я заканчивал перечислять, как Распутин обычно изгонял бесов, Гермоген закричал на него: „Говори, сын Дьявола, отец Илиодор правду сказал о тебе, или нет?“

— Все правда, все правда, — раздался приглушенный голос.

— Признайся, какая сила управляет тобой? — продолжал допытываться Гермоген.

— Сила дьявола! — ответил Распутин уже более спокойно…»

Гермоген левой рукой схватил Распутина за голову, а правой рукой, в которой держал крест, замахнулся на него. Со всей злостью он начал бить Распутина крестом по голове. Его слова, словно заклинания, пронизывали страхом до самых костей: «Дьявол! Именем Божьим запрещаю тебе прикасаться к женскому полу! Запрещаю тебе входить в царский дом и иметь дело с царицей. Наша Святая церковь своими молитвами, благословениями и подвигами вынянчила великую святыню народную — самодержавие царей. А теперь ты, гад, губишь, разбиваешь наши священные сосуды — носителей самодержавной власти!»

В конце этой удивительной речи, напоминающей анафему, Гермоген поволок Распутина в находящуюся рядом часовню. Илиодор и Родионов последовали за ними. Остальные свидетели этой сцены, словно парализованные, остались на месте.

И вновь раздался устрашающий голос Гермогена: «Подними руку! На колени! Повторяй: здесь, при святых мощах, я клянусь, что никогда не переступлю порог царского дворца, не получив на то благословения епископа Гермогена и иеромонаха Илиодора!»

Распутин в ужасе. Бледный, дрожащий и немощный, он делает все, что приказывает ему Гермоген. Наконец, его отпускают.

Трудно представить, что Распутин смог бы так просто оставить это дело. Но он действует обдуманно. Вначале надо попытаться не допустить, чтобы Гермоген, все еще занимающий высокий пост, рассказал царице о его признании, сделанном при свидетелях (хотя и под давлением). Через свою влиятельную подругу Головину (родственницу Вырубовой) Распутин просит передать Гермогену, чтобы тот принял кающегося преступника. Наконец, епископ соглашается, но отказывается разговаривать с Распутиным лицом к лицу. Поприветствовав священника, визитер был вынужден созерцать его спину до тех пор, пока тот неожиданно не ушел.

Конечно, не удалось избежать сообщений в газетах об этом инциденте, причем в самых разных интерпретациях. Но Распутин оказался очень предусмотрительным. Пока Гермоген и Илиодор, давая интервью, сокрушились, что якобы в высших инстанциях даже подумывали о посвящении Распутина в сан священника (что, разумеется, не соответствовало его планам), несмотря на то, что он «такое ничтожество» и «вряд ли смог бы пойти дальше первой литании „Господу помолимся“», и что пора, наконец, понять, с кем они имеют дело — тот, кого осуждали, уже давно побывал у царицы.

Александра Федоровна возмущена нападением на Распутина. После разговора с ней Распутин с победоносным видом сообщит Вырубовой: «Его высокопреосвященство (Гермоген) еще увидит, во что ему обойдется распространение его донесений…»

Царь (по настоянию государыни) отдал распоряжение Синоду, высшему церковному органу, отправить Гермогена и Илиодора в ссылку. Прошение Гермогена об аудиенции было отклонено, а 3 января 1912 года ему вручили постановление: епископу предоставлялось место в Гродненской епархии с запрещением появляться в Петербурге; Илиодор ссылался во Флорищеву пустынь, что во Владимирской губернии. Но сначала оба отказались подчиниться этому приговору, прибегнув к поддержке многочисленных манифестаций солидарности.

Поскольку прошение Гермогена о переносе назначенного дня отъезда из Петербурга «в связи с болезнью» тоже было отклонено, он, отчаявшись, дал телеграмму Николаю II, мол, он всю жизнь посвятил служению церкви и Престолу, «и вот, на склоне лет моих, с позором, как преступник, изгоняюсь тобою из столицы. Готов ехать куда угодно, но прежде прими меня, я открою тебе одну тайну».

Но государь ничего не хочет слышать. Царица тоже получила телеграмму, на которую ответила кратко: «Нужно повиноваться властям, от Бога поставленным».

— Чистый Гришка (Григорий), — прокомментировал Гермоген.

Решение Синода подвергнуть опале обоих священников, очевидно, было навязано обер-прокурору Саблеру против его воли.

Вначале он попытался выступить за смягчение меры наказания. Но вынужден был констатировать, что «все симпатии Государя отданы Распутину, на которого, по словам царя, „напали, как нападают разбойники в лесу, заманивши предварительно свою жертву в западню“…».

С журналистами Саблер вел себя в равной степени осторожно, дистанцируясь от Распутина. Что касается утверждений Илиодора и Гермогена о том, что Синод якобы обдумывал возможность посвящения Распутина в сан священника, то на это он прореагировал решительным отказом.

В качестве основного упрека, считавшегося официальной причиной вынесенного Гермогену наказания высшим церковным органом, называлось то, что Гермоген не мог смириться с запретом на назначение женщин-диаконис, о чем ходатайствовал перед Синодом. Для прекращения толков царь позаботился о том, чтобы назначить точный день отъезда Гермогена из столицы.

Вызванный этим процессом шум, благодаря средствам информации, вышел далеко за пределы столицы, стал распространяться по стране и за границей. Царица убедилась в этом, получив письмо от своего кузена кайзера Вильгельма.

«Я верю в твой критичный ум и в твою гордость. Тем не менее, до меня дошли ужасные новости о твоем и Ники восхищении „старцем“. Для меня это абсолютно не понятно. Мы помазанники божьи, и наши поступки должны быть также чисты перед Богом и лишены всякой критики, как и все, что люди узнают о нас. Но эта Ваша склонность ставит Вас на один уровень с чернью. Будьте начеку. Думайте о том, что достоинство царей — залог Вашей власти…»

Далее он перешел к статьям в зарубежной прессе об Илиодоре. Его выступление против Распутина рассматривалось здесь как восстание против государственной власти. Но самое плохое в этой истории, прокомментировал Вильгельм, что императорская чета в ней играла не сдерживающую, а наоборот, провоцирующую роль. «Имя царицы мгновенно будет называться вместе с именем какого- то сомнительного парвеню! Это невозможно!»

«Письмо кузена было для Мамы как гром среди ясного неба», — рассказывала Вырубова. «Как он осмелился вмешиваться в нашу жизнь — ни у кого нет такого права!» — неистовствовала царица. Она была убеждена, что написать письмо Вильгельму подсказал брат Генрих (который был женат на сестре Александры — Ирене).

«Кто дал ему право? Как они посмели! А этот Илиодор — предатель, иуда! Старец заботился о нем, как о любимом брате — а теперь он его предал…»

С укреплением позиции священников рос фронт противников Распутина. Наряду с политическими и общественными деятелями в защиту отлученных от церкви пастырей выступил и некий Бадмаев. У этого в равной степени загадочного и ослепительного человека они нашли не только поддержку, но и приют.

Всегда в длинном шелковом кафтане и мягких кожаных сапогах, Петр Александрович Бадмаев, урожденный Жамсаран, снискал славу одной из самых таинственных фигур своего времени. Поговаривали, что он не только мог лечить скрытые болезни, но и знал секрет вечной молодости. Он был вхож как в клику Распутина (хотя это не исключало того, что оба мужчины никогда не видели друг друга, как утверждали имеющие к ней отношение люди), так и в окружение царя через Вырубову.

Остается фактом, что этот бурят из Восточной Сибири учился в Петербурге, затем при содействии будущего царя, Александра III, принял православие и, наконец, был назначен им на должность политического советника по вопросам Восточной Азии.

Его исследования были многообещающими: в 1893 году, за несколько лет до начала русско-японской войны, он предсказал конец маньчжурской династии. Однако его прогноз, что это якобы открывало России путь к мирному присоединению Китая, Тибета и Монголии, оказался ошибочным. Как можно было расценить факт, что на одну только политическую пропаганду среди бурятов и установление экономических и политических контактов с монголо-китайской элитой он получил два миллиона рублей?

Бадмаев вскоре компенсирован свой политический провал выгодными сделками — концессией железной дороги — и, находясь в русской столице, начал вспоминать о преимуществах своего происхождения. Он преподавал монгольский язык в петербургском университете и имел возможность применить на практике свои знания целебных тибетских трав и методов лечения. Его считали подозрительным, потому что он всегда умел соединить свои методы лечения с влиянием и интригами. Из дневника Вырубовой явствует, что обычно Бадмаев готовил свои порошки и для лечения членов царской семьи.

Из дипломатически составленного письма Бадмаева царю можно понять, что он своим вмешательством не хотел ни с кем испортить отношения. Разумеется, о Распутине он говорит не иначе, как «господин Новый», не называя его по имени и отчеству. Это письмо отражает настроение в столице: «Ко мне обратились с просьбой посодействовать спокойному отъезду епископа Гермогена. (…) Газеты набросились на господина Нового. Они напечатали комментарий господина Нового и хотят, чтобы я прокомментировал позицию епископа Гермогена и иеромонаха Илиодора. Я просил их молчать о господине Новом до отъезда. Я сказал им, когда Государь узнает правду, он сам объяснит вопросы, которые занимают всех.

(…) Ведется всеобщая вредная полемика. Действительно ли известен Вам, уважаемый Государь, эпизод, происшедший между господином Новым и епископом Гермогеном, иеромонахом Илиодором и двумя свидетелями? Епископ Гермоген и иеромонах Илиодор — религиозные фанатики, глубоко преданные царю, которые сочли необходимым убедить господина Нового больше не посещать царский дом.

По их мнению, господин Новый, как, очевидно, всем известно, не обладает истинной святостью и возбуждает умы доверчивых подданных, не понимающих, почему он может свободно приходить к Вашему Величеству.

По словам епископа Гермогена и монаха Илиодора, он поклялся перед образами, что больше не будет ходить в царский дом. Оба (Гермоген и Илиодор) убеждены, что их ссылают, потому что они вынудили господина Нового поклясться в этом перед образами, и что господин Новый Вашему Величеству рассказал по-другому, чтобы вызвать по отношению к ним царский гнев.

Поскольку ко мне постоянно обращаются лица всех слоев общества, из духовенства, политиков, представителей Государственной Думы, я, как сторонний наблюдатель, считаю, что можно было уладить дело просто и спокойно, не будоража умы…»

Бадмаев также пишет письмо Владимиру Александровичу Дедюлину, дворцовому коменданту, с просьбой повлиять на царя, чтобы тот не применял силу при высылке Гермогена и позволил ему и в случае с Илиодором, хотя это будет несколько сложнее, помочь в принятии «гуманного и достойного решения, несмотря на то, что с точки зрения интересов государства было бы важно потребовать повиновения обоих лиц…»

Дедюлин отвечает: «Сегодня я в задушевной форме поговорил с хозяином (царем) по поводу Вашей просьбы, и благодарю Вас за услуги в отношении Гермогена, который действительно безгранично предан государю и церкви и при этом превратился в настоящего революционера, (…) но что касается Илиодора, то Ваше письмо меня не убедило, и я не верю ни в его святость, ни в преданность царю и России. Он — фанатик, который не может жить без скандалов и публичных интересов. Он никогда не будет полезным, а только принесет вред…»

Бадмаев рекомендует Илиодору направить Николаю II объяснительное письмо, которое хочет передать ему вместе с письмом Дедюлина. Но события неожиданно принимают иной ход. В конце 1912 года оба самых серьезных противника Распутина покидают столицу. Распутин одержал победу над своими злейшими врагами.


Феникс из пепла…

Но даже после отъезда Гермогена нависшие над Распутиным тучи не рассеялись. Известный публицист М. Н. Новоселов пишет в «Голосе Москвы» статью под заголовком «Выкрик одного простого ортодокса»:

«„Quousque tandem abutere patientia nostra?“[42] Эти слова возмущения вырываются из груди православного русского при виде хитрого интригана, который как святой компрометирует святых перед церковью, ненавистного преступника души и тела — я имею в виду Григория Распутина. Как долго еще будет смотреть Священный Синод, который делает уже это много лет, на криминальную трагикомедию, которую перед вашими глазами глупо и бесталанно разыгрывает авантюрист?…»

Царь настолько рассержен бурей, поднявшейся в мире петербургской прессы, что, забывая об одном из основных прав, дарованных им самим конституцией 1905 года, а именно о свободе слова, вызывает к себе министра юстиции и министра внутренних дел и обязывает их «покончить с этими скандалами».

Министры не знают, что делать. Министр внутренних дел решается лично попросить ведущих главных редакторов в своих публикациях не касаться личностей царя, царицы и Распутина. Когда ему частично удается с помощью угроз министра юстиции наказать штрафами выпады против «сферы интимных отношений» династии, начинает активизироваться Дума, которая видит в этом попытку вторжения в основное право, дарованное конституцией. Лучшего аргумента для перехода в наступление неконсервативным фракциям в парламенте правительство и не могло придумать: в срочном запросе министру внутренних дел они хотят выяснить, что он предпринял для сохранения основного закона страны — конституции. Дело Распутина снова становится политическим.

В это смутное время Распутин делает многозначительные записи-намеки в своей тетради, которая стала известной как «Дневник». Он собственноручно надписывает тетрадь (обычную школьную тетрадь с поучительной цитатой из А. С. Пушкина на обложке) как «Дневник». В сущности, это просто бессвязные записи. Даже для русских их трудно расшифровать не только из-за необычной формы букв, но из-за выдуманного правописания слов, которые только частично связаны друг с другом, поскольку Распутин пишет на слух, а знаков препинания не знает. Но даже после расшифровки записи остаются загадочными. Их можно понять, только зная закулисную подоплеку того времени.

«…Блажен человек, — звучит после начальных слов хвалы Господу, — который воспринимает нападки за то, что он предсказывает правду, и он страдает за все хорошее, что он делает и за совет, который он дает. Сверху льется свет на все интриги и просветляет разум. Без разума нельзя служить царю — там нужен ум, как ясное солнце; если им не испортят землю, то это не грех; смотри, чтобы ты не испортил всего дела; он убежал к Папе — и если даже это так, фальшивая струна еще не расстраивает все (…) голос простого человека и суд господа дополняют друг друга; он проникает быстро в простой народ так же, как в мысли высокопоставленных людей и выдает настоящую правду. Каждый простой человек мудрее Соломона, его очень просто можно оценить по делам (…) Старуха не умела позвать своего внука, потому что у нее злой язык; тем, кто откуда-то приходит, хочется устроить страшный суд — что делать, чтобы простая душа не получала приговор…

Как знает весь наш мир, батюшка царь имеет тонкий философский ум, и чувство понимания охватывает в одно мгновение всю жизнь России; добро в его глазах охватывает всех и все, и он готов отдать свою жизнь не только как царь, в его глазах горят любовь и кротость и надежда, что его любят и его враги прощают ему, ему, помазаннику божьему (…)

Каждый знает его старание и работу, все знают, что ему не дано отдыхать, а постоянно совещаться, и его решения всем известны через нашу императрицу Александру Федоровну, у которой слабое здоровье; Матушка царица занимается только своими дочерьми и воспитанием своего сына, престолонаследника Алексея Николаевича а доказательство воспитания: как горит в нем любовь к Родине, как солнце — и любовь взаимна, они не знают, почему они его так все любят, он благословлен (…) — Великая княжна Ольга Николаевна имеет как раз царские глаза и доброту и сильный ум и может (могла бы) без труда управлять страной…»

Чтобы как-то утешить себя во время, когда против безвинно (по мнению царицы) преследуемого «Святого» плелись всяческие интриги, Александра увлеклась чтением высказываний Распутина, которые после каждой встречи с ним записывала в тетрадь, ставшую уже довольно толстой. На каждой странице нарисован крест, как это обычно бывает в переписке духовных лиц. На обложке — «посвящение», очевидно, с трудом написанное самим Распутиным разборчивым каллиграфическим почерком: «Здесь мой покой, славы источник, во свете свет. Подарок моей сердечной Маме. Григорий. Февраль, 1911».

Подразумевая за каждым словом Распутина глубокомысленные и не сразу открывающиеся мудрости, государыня, очевидно, придает значение и каждому бездумно сказанному изречению своего «духовного вождя» (стараясь точно и аккуратно фиксировать его в дневнике):

«Учиться, тогда станешь настоящим учителем. Никого не учи, учись только сам (…) Даже я, уже давно живущий и все переделавший, не стану говорить, что Господь уже закончил свои испытания, а жизнь заставляет меня учиться дальше. И с любовью я воспринимаю уроки жизни…»

Как видно из записей, Распутин не упустил возможности настроить царицу против аристократии.

«Проклятые аристократы еще не видели правдивого света. Они думают, так как они чем-то владеют, то что-то собой представляют и всегда могут быть правы; нужно им сказать: Знай правду и не действуй против христианина и православного народа (…)

Если Земное мешает духовному равновесию, то от этого усиливается небесное видение. Здесь пасмурная погода, потом солнце… Но друзья значат больше, чем солнце; солнце согревает, но друзья могут, даже если друг друга и не видят быть близкими, близкими к престолу…»

Очевидно, тем самым Распутин хочет заверить государыню в том, что постоянно помнит о ней.

Идея не беспокоиться ни о чем и ни о чьем мнении, кроме мнения Бога, вероятно, тоже исходит от Распутина: «Любите только бога. У Вас нет другого идеала, кроме Бога и Вашей святости (имеется в виду освящение через помазание при коронации). Не утешайтесь ни чем другим, кроме церкви и природы…»

«Любовь — это идеал ангельской чистоты и мы все братья и сестры во Христе. Нельзя выбирать, так как все мужчины и женщины одинаковые, и любовь должна их делать равными, любовь спасет всех (…) Зло и все раны исцелятся у того, кто спасается любовью. Это происходит не за один год, а требует многих лет идеальной любви».

Лояльный председатель совета министров Коковцов чрезвычайно озабочен. Он никогда не понимал готовности царицы поставить на карту репутацию династии в угоду Распутину.

Еще хуже он относится к позиции Александры Федоровны «не искать поддержки других», не только потому, что не может разделять далекие от реальности представления о возможности изолироваться от мира, но также и оттого, что знает: царица таким образом хочет оппонировать парламенту. Уже одно его существование, по ее мнению, означает для самодержавия ослабление власти, которую она хочет сохранить для сына (по возможности) в нетронутом виде. Безусловно, государыня находится под впечатлением внушаемых Распутиным мыслей. Уж он не мог упустить возможности внушить ей мысль о «вредности» Думы. — ведь там у него были злейшие и самые авторитетные враги.

И вот случилось то, чего Коковцов с удовольствием бы избежал: ему придется заниматься «трагическим случаем» — как он называет дело Распутина. Коковцов давно придерживается мнения, что Распутин должен покинуть Петербург. С ним солидарны лидер октябристов и бывший председатель Думы Гучков, а также ее новый председатель Родзянко.

Просьба Коковцова об аудиенции с царем выполняется не сразу. Он обращается к его матери. Вдовствующая царица Мария Федоровна страдает больше всего от скандалов и упрямства молодой императорской четы. Она лучше других чувствует, что авторитет и влияние ее сына принесут династии вред.

«Моя несчастная невестка, — вздыхает царица-мать, — не понимает, что ведет к краху династию и себя. Она слишком глубоко верит в святость этого выскочки, а мы все бессильны отвести несчастье…»

После беседы с Коковцовым она обещает поговорить со своим сыном Николаем, поскольку влияние на него еще сохранила: царь передает Коковцову просьбу самому встретиться с Распутиным.

В то же время премьер-министр получает неожиданную телеграмму. Она от Распутина, и он просит в ней назначить срок встречи.

Коковцов медлит — отклонить просьбу Распутина об аудиенции нежелательно. Он приглашает на встречу своего зятя, Валерия Н. Мамонтова, члена Сената, который знаком с Распутиным. Встреча только подтверждает представление Коковцова о скандальном сибирском мужике, а также и склонность Распутина к комедиантству:

«Когда Р. (Распутин) вошел в мой кабинет и сел на стул, меня поразило отталкивающее выражение его глаз. Глубоко посаженные, близко поставленные, маленькие, стального цвета, они смотрели на меня, словно просверливая, и Р. долго не отводил от меня взгляда — очевидно, хотел оказать гипнотическое воздействие или просто меня изучал, поскольку видел меня впервые. Потом он вдруг отвел от меня взгляд, повернул голову и уставился в потолок, на плафон, затем взглядом скользнул по всем карнизам — а потом вдруг опустил голову и уставился в пол. В течение всего времени он молчал. Мне казалось, мы целую вечность находились в этой бессмысленной ситуации, и я, наконец, обратился к Р.:

— Позвольте, Вы хотели меня видеть. Что Вы хотели мне сказать? Так мы можем просидеть здесь до утра.

Мои слова, казалось, не произвели никакого впечатления. Р. бормотал с глуповатой улыбкой идиота:

— Просто так. У меня нет никаких планов. Я просто смотрю, насколько высока комната.

Он опять погрузился в молчание, устремив взгляд к потолку. От этого затруднительного положения меня избавил Мамонтов, который только что вошел. Приветствуя Распутина, он обменялся с ним поцелуями и сразу спросил, правда ли, что он — Р. — планирует вернуться домой. Вместо того, чтобы ответить Мамонтову, Р. направил сверлящий взгляд своих холодных глаз на меня и сказал, как бы машинально:

— Почему я должен уехать? Мне не разрешают здесь жить и клевещут на меня?..

Я перебил его:

— Да, Вы действительно хорошо сделаете, если поедете. Клевещут ли на Вас или говорят правду, Вы должны понять, что здесь не Ваше место, что Вы вредите Государю, когда появляетесь при дворе, особенно, если говорите о Вашей близости к царскому двору и при этом рассказываете всевозможные глупости о Ваших невероятных выдумках и заключениях.

— Кому я что говорю — это все равно. Все клевещут на меня, все выдумывают что-то. Зачем я хожу во дворец? Почему же они меня зовут?

Распутин выглядел почти разгневанным. Но Мамонтов успокоил его своим спокойным мягким голосом:

— Ну, те или иные грехи, Григорий Ефимович… Ты ведь сам всегда рассказываешь вещи, о которых бы тебе лучше не говорить. Но речь не об этом, а о том, что ты меняешь министров, принимаешь людей, которые не стесняются приходить к тебе со всевозможными просьбами, чтобы ты кому-то за них писал прошение.

Подумай сам хорошенько об этом и скажи мне с чистой совестью, зачем к тебе ходят всевозможные генералы и чиновники высокого ранга? Может быть, не для того, чтобы ты замолвил за них словечко? И люди, может, просто так дарят тебе подарки, приносят продукты и выпивку? И для чего делать из этого тайну? Ты ведь мне сам сказал, что сделан Саблера обер-прокурором Синода.

Вот тебе ответ на твой вопрос. Будет плохо, если ты не удалишься от двора, и, прежде всего, не для тебя, а для царя, о котором сейчас болтает каждый, кто не умеет держать язык за зубами.

Пока Мамонтов говорил, Распутин сидел с закрытыми глазами, опушенной головой и упорно молчал. Мы тоже молчали. И нам это молчание казалось бесконечно мучительным.

Подали чай. Распутин взял полную горсть печенья, бросил в стакан с чаем и вновь направил на меня взгляд своих рысих глаз.

С меня было достаточно этих попыток меня загипнотизировать, и я ему просто сказал:

— Вы напрасно так уставились, Ваши глаза не имеют никакого воздействия на меня. Говорите лучше и отвечайте, прав ли Валерий Николаевич (Мамонтов) в том, что он Вам сказал!

Распутин глупо усмехнулся, покачался на стуле, отвернулся от нас обоих и произнес:

— Ну, хорошо, я поеду. Но они не должны меня снова вызывать, раз уж я приношу такой вред, что царь из-за меня страдает.

Я попытался перевести разговор на другую тему. Спросил Распутина о снабжении продуктами в Тобольской губернии — в этом году был неурожай. Здесь он оживился и стал отвечать здраво и даже умно. Но достаточно было мне только сказать: „Ну, так уже лучше, теперь можно говорить обо всем“, чтобы он снова замер, повесил голову или вытаращил глаза и начал бормотать какие-то несвязные слова, вроде „ну, хорошо, я плохой, я поеду, только чтобы они обошлись без меня…“

Он долго молча смотрел на меня, потом вскочил и пробормотал:

— Ну, мы познакомились, до свидания… — и пошел.

Вошла моя жена и спросила о моем впечатлении. Я сказал ей то же самое, что несколькими днями позже государю: что, по-моему, Распутин — типичный сибирский бродяга, умный, который научился разыгрывать из себя дурачка и простофилю и играет свою роль по заученному сценарию. Он сам, конечно, не воспринимает свой маскарад, но твердо придерживается заученных образцов поведения, что помогает ему считать дураками тех, кто верит в его чудодейственную силу, а также тех, кто его почитает, потому что они, действительно, только с его помощью могут добиться той выгоды, какая другим путем для них недоступна…»

На следующий день Коковцов узнает от Мамонтова, что Распутин уже пожаловался на него в Царском Селе, утверждая, будто Коковцов требовал от него уехать.

Вскоре после этого премьер составляет официальное сообщение царю, излагая свою версию встречи. Слушая опасения Коковцова, будто из-за бахвальства Распутина перед его высокопоставленными друзьями многие захотели бы воспользоваться услугами сибиряка, чтобы решить свои дела, как осторожно сформулировал Коковцов, государь молча смотрел в сторону, затем отвел взгляд к окну — верный знак того, что разговор ему неприятен. Но в конце он все же поблагодарил премьера за откровенный разговор, добавив, что он, царь, «этого Мужика действительно почти не знает».

Говорят, что Коковцов предложил Распутину двести тысяч рублей, чтобы тот навсегда покинул Петербург, и что Распутин якобы категорически отказался от этого предложения. Во всяком случае, власть для Распутина и без того бесценна, а на финансовые проблемы ему жаловаться не приходится, имея гонорары за свои услуги по исцелению и продвижению на определенные посты, а также щедрые пожертвования со стороны своих почитателей и почитательниц. Из истинной скромности он всегда отказывался (вопреки злым слухам) от вознаграждений царицы, которые она ему предлагала после его посещений больного царевича. Он лишь безропотно согласился с тем, что она оплачивала годовую аренду его петербургской квартиры.

На следующий день Распутин действительно подтвердил Мамонтову, что готов уехать. При первом представившемся случае (в связи с банкетом в Зимнем дворце в честь прибывшего короля Черногории) царь еще раз спросил Коковцова о его впечатлении от встречи с Распутиным. Премьер-министр описал его без прикрас: «…умный бродяга, который сумел объединить в себе классический стиль и поведение простачка и блаженного…»

Вечером того же дня Мамонтов сообщил Коковцову, что Распутин уже проинформирован о его комментарии. Очевидно, было достаточно, чтобы царь сообщил об этом супруге.

Записи старательно ведущей дневник госпожи Богданович отражают (пусть даже слишком субъективно и эмоционально) настроение петербургского общества, которое не оставляло Распутина в покое: «18 февраля 1912 года. Пишу в подавленном состоянии. Более позорного времени для нас еще не было. Сейчас не царь управляет Россией, а выходец из низов Распутин, который громко заявляет, что он необходим не только для царицы, но еще больше для царя. Не ужасно ли это? А еще демонстрирует всем письмо государыни к нему, в котором она пишет, что спокойна только, когда может прислониться к его плечу. Это ли не позор?

Все это сегодня рассказал Шелкинг. Он провел целый вечер с Распутиным у госпожи Головиной, где было также много других людей. Все женщины интересовались только Гришкой. Когда вошел Шелкинг, Гришка подошел к нему и заявил, что мужчин он любит больше, чем женщин. Он произвел на Шелкинга впечатление утонченного комедианта. Распутин пожаловался на нападки прессы, сказав, что готов уйти, но „его люди“ нуждаются в нем. Под „его людьми“ он, разумеется, понимает царскую семью.

В настоящее время царь не пользуется уважением. Причем, именно царица заставляет его верить, будто только молитвы Распутина способны сохранить жизнь и царю, и престолонаследнику. И он еще имеет смелость утверждать, что царю он нужен больше, чем царице! Что за бесстыдство! (…) Грустно и отвратительно, что сейчас происходит…»

Тем временем в битву против Распутина вступает вновь избранный в 1911 году председатель Думы Михаил Владимирович Родзянко. Используя неопровержимые доказательства и заручившись поддержкой других депутатов, он хочет оказать давление на Николая II, чтобы раз и навсегда избавиться от Распутина. И это было тут же отмечено обществом (с надеждой и облегчением), как пишет госпожа Богданович: «20 февраля 1912 года. Вчера Золотарев рассказывал, что председатель Думы Родзянко вместе с другими готовит письмо о Распутине. Сегодня Римский-Корсаков (член Государственного Совета) сообщил, что встретился с Распутиным. Тот пытался его загипнотизировать. Но твердый взгляд Корсакова сделал свое дело: глаза Распутина начали вращаться, и он притворился сумасшедшим. Теперь говорят, будто Родзянко вместе с Коковцовым пишет доклад царю (…) При Дворе хорошо говорят о Распутине, даже Дедюлин, так как он боится за свое положение…

22 февраля 1912 года (…) Запрос Думы правительству касательно Распутина должен был сразу подействовать успокаивающе: эту мерзость пытаются сделать любыми средствами, чтобы не причинить вреда царице. Но этот человек всесилен. (…) Эта женщина (Александра) не любит ни царя, ни Россию, ни свою семью и толкает всех к гибели…

Слухи об интимной связи между царицей и Распутиным, которые волнуют умы, не соответствуют действительности. Но последний вывод в конце все же нельзя проигнорировать — даже если это происходит не по вине царицы, а из-за ее неумного поведения…»

Распутин действительно покинул столицу. Но через три недели он снова здесь. Разве он не обещал никогда больше не появляться в Петербурге? Его возвращение не может остаться незамеченным. Обратимся вновь к дневнику госпожи Богданович:

«14 марта 1912 года. Сегодня у нас было много народа. Тема по-прежнему — Распутин, который вернулся в Петербург и сразу поехал в Царское Село. Трудно себе представить, как царица с ним общается и как она терпит этого „хлыста“! Саблер тоже был здесь. Он ведет себя как-то по-другому. Больше не говорит ничего против Распутина…»

Саблер год назад был назначен новым обер-прокурором Священного Синода, причем, поговаривают, не без протекции Распутина (сам Распутин позже будет утверждать, что Саблер «поставил его на колени»). В действительности Распутину было важно не составить протекцию Саблеру, которого он рекомендовал царице как «набожного человека», речь больше шла о том, чтобы избавиться от предшественника. Григорий Распутин надеется, что сможет оказывать влияние и на нового обер-прокурора, пользоваться своей властью в вопросах, касающихся церкви и занятия постов — и, прежде всего, избежать противостояния верховной церковной власти по отношению к себе. Саблер сам, хотя и не был сторонником Распутина и выступал за смягчение меры наказания священникам, которых преследовали из-за вмешательства Распутина, но больше не осмеливался идти на конфронтацию с ним и не высказывал свою критику.

И вот появляется упомянутый выше новый председатель Думы. Он считает (как и некоторые до него), что стоит ему хоть раз открыть царю глаза на правду и подтвердить свои аргументы доказательствами, необходимый вывод напросится сам собой.

Михаил Владимирович Родзянко, выбранный в 1911 году вместо Гучкова председателем Думы, уже одним своим видом являет заметную фигуру того времени. Из-за габаритов и полноты его называли «самоваром», а в сочетании с гремящим голосом — «барабаном». Политик смеялся над собой, утверждая, что он «самый большой и самый толстый во всей России». Критики полагают, что он важничает (Витте: «… но его представительный бас, по меньшей мере, выдает хорошего председателя…»), другие считают его добрым от природы. Однако неоспоримой является его лояльность к царствующему дому, о которой можно больше судить по его делам, нежели по словам.

Воспользовавшись своим положением, Родзянко решается проявить инициативу. Окрыленный доверием, оказанным ему при избрании новым председателем Думы, он хочет продемонстрировать царю готовность «спасти» его.

Помимо обычных компрометирующих сообщений об образе жизни Распутина, у Родзянко имеются письма царицы и ее дочерей к Распутину, которые и должны были вызвать новую волну беспокойства. В свое время они попали в руки к Илиодору, а потом были подкинуты этим, жаждущим мести ссыльным, министру внутренних дел. Теперь послания циркулируют по столице, далеко не всегда переписанные с детальной точностью.

Письмо царицы, эмоциональное и мистически-религиозное, дает новую пищу тем, кто верит в интимную связь Александры с Распутиным:

«Мой любимый и незабвенный учитель, мой спаситель! Я так удручена без Тебя. Моя душа спокойна только тогда, когда ты находишься поблизости (…) Только когда моя голова может отдохнуть на твоем плече, я чувствую себя хорошо и хочу навсегда заснуть (…) Я прошу Твоего святого благословения и целую Твои благословенные руки.

Твоя вечно любящая Тебя Мама».

Те, кто не знали царицу близко, не могли и представить себе, что можно написать такое письмо мужчине, если он не возлюбленный. Ведь люди вряд ли могут предположить, что Александра — безукоризненная, бесконечно любящая мужа и искренне преданная ему супруга, и что уровень мистики и религиозности, уничтожающей всякий здравый смысл, достиг у нее почти болезненных размеров.

Перед аудиенцией Родзянко помолился пред иконой казанской Богоматери.

«Говорите», — предоставил ему слово Николай во время их встречи, словно не знал, чего ожидать от разговора.

Родзянко выложил все, с чем пришел: начиная с факта, что присутствие Распутина при дворе причиняет больший вред династии, а значит и монархии вообще, чем любая революционная пропаганда или акция.

Родзянко перечисляет детали аморального поведения Распутина. Он подтверждает общее предположение о том, что Распутин — член секты «хлыстов», и показывает государю письмо царицы (согласно другому изложению, письмо царицы передал Николаю II министр внутренних дел Макаров): «Царь побледнел, открыл дрожащими руками конверт и, узнав почерк супруги, произнес: „Да, это не подделка…“ Потом он открыл ящик и раздраженно бросил туда письмо».

Николаю не нужно никому докладывать о своей жене, но это не облегчает положения, потому что ее письма дают повод общественным подозрениям и скандалам. Наконец Николай, бледный и, вероятно, осознающий свое бессилие, подавленным голосом благодарит посетителя за «выполнение долга лояльного подданного» и признается, что ему кое-что из только что услышанного не было известно. В заключение царь поручает Родзянко продолжить составление отчета, включив туда уже представленные Синоду секретные документы.

Похоже, кампания прошла успешно. Родзянко получает от Синода секретные документы, которые обвиняют Распутина во многом. Но уже через день приходит заместитель обер-прокурора Синода Даманский (протеже Распутина) и требует документы обратно. На отказ Родзянко выдать их до окончания составления своего доклада, тот заявляет, что это требование «высших инстанций». Этого не может быть, возражает Родзянко, ведь Его Величество государь лично поручил заняться этой кропотливой работой.

Выясняется, что Александра Федоровна, как только до нее дошли сведения о начатом следствии, приказала затребовать все документы обратно, чтобы прекратить расследование дела Распутина. Однако на Родзянко это не производит впечатления: ведь и царица является подданной царя и должна подчиняться его распоряжениям. Узнав об этом, государыня выходит из себя. «У нее случился приступ истерии, и она потребовала, чтобы Родзянко и Гучков были повешены», — судачат приближенные к Царскому двору. Даже если бы это было преувеличением, Александра вряд ли могла хладнокровно отнестись к провалу своего вмешательства.

Доклад составлен, но Родзянко больше не назначают срока аудиенции. Возможно, у царя не хватает мужества для того, чтобы на основании неоспоримых доказательств дать соответствующие распоряжения, для выполнения которых у него связаны руки?

Родзянко решает направить доклад Царю по почте: он посылает документ в Ливадию, куда царская семья направилась к началу великого поста.

В последний момент Распутин с помощью Вырубовой тайком влез в поезд Царской семьи. Когда государь об этом узнал, то распорядился на ближайшей станции остановить поезд и удалить Распутина. Предположительно, Распутина в сопровождении агента тайной полиции отправили в Покровское.

В то время как в Петербурге в Думе проходит обсуждение бюджета, и Гучков в качестве докладчика получил возможность проанализировать актуальные события («Мы переживаем драму, в центре которой стоит трагикомическая фигура, — прибывшая из другого мира или являющаяся последним продуктом века невежества, — которая стала инструментом клики…»), доклад Родзянко поступает к царю в Ливадии. Как раз в эти минуты у него находились два посетителя, которые потом и рассказали о реакции Николая. Один из них — министр иностранных дел Сазонов, другой — приехавший в гости член семьи Великий герцог Эрнст Людвиг Гессенский и Рейнский, брат царицы. Комментарий Эрнста Людвига: царь — это ангел, но он не знает, как обращаться с Аликс…

Родзянко так и не получил ответа на свой доклад и не узнал, прочитал ли царь его. Николай II уже был измучен скандальными сообщениями. С одной стороны, нападки на Распутина все больше переплетаются с атаками на самого царя, что ведет к созданию пропасти между ним и Думой. Поэтому государю ничего не остается, как, по меньшей мере, внешне защищать жену, поскольку он бессилен против ее непоколебимой позиции. С другой стороны, Николай, вероятно, все еще полагает, что в бесконечных историях о Распутине речь идет о преувеличении безобидных ситуаций и интригах. Именно слух об отношениях царицы с Распутиным, ставший достоянием общественности из-за распространявшегося в копиях письма царицы к Распутину и давший новую пищу для сплетен (или ставший для многих подтверждением их предположений), вселил в царя уверенность, что остальные оскорбления тоже лживы. Во всяком случае, это следует из рассказов людей из его окружения, которые опять-таки зафиксированы в записках Богданович.

«…У Радцига сложилось впечатление, что Царь не верит, будто все действительно так плохо, и считает, что ему все представляют в преувеличенном виде. Он не верит также, что „распутинский эпизод“ достиг всех слоев общества. В отношении реакции Радцига на (последний) распутинский скандал, государь решил, что нервы у Радцига сдали (…) Радциг замечает, что царь очень изменился. Он стал очень растерянным, начал все забывать, чего раньше не случалось, а в кулуарах поговаривают, будто грядут мрачные дни…»

Царица впервые рассержена на Распутина из-за опубликования и распространения одного ее письма. Она требует объяснений. Это не составляет проблемы для хитрого сибиряка. Он телеграфирует:

«Миленькая Мама! Фу. собака, Илиодор! Вот Вор! Письма ворует! Вот вам и священник — бесам служит. Знай это. „Остры у него зубы“, у вора. Григорий».

Этим «острым зубам», находящимся в надежном укрытии, удалось обнародовать еще некоторые истории из жизни Распутина, а, учитывая, что они очень схожи с действительными событиями, никто так и не узнал, насколько они достоверны.

Через несколько дней после того, как были сделаны приведенные выше записи, их чересчур хорошо информированный автор записывает в своем дневнике еще одно тревожное сообщение: «20 марта 1912 года. Сообщения от Тихомирова касательно Распутина: он все-таки поехал в Ялту. Верх дерзости!»

Сообщение оказывается верным. Даже окружение царя шокировано этим. Последующие исследования показывают, что Распутин, очевидно, по личному распоряжению царицы, был тайно посажен Анной Вырубовой в поезд (из которого его потом высадили), а затем смог доехать до Ялты на другом поезде.

Как могла Александра, принимая во внимание давление общественного мнения, подвергать себя и царя дальнейшей компрометации? Этому есть объяснение — из-за боязни покушения на Распутина. Незадолго до отъезда царской семьи, впрочем, старшая дочь Ольга в это время находилась не с ними, поскольку не разделяла позицию матери в отношении «старца» и поссорилась с ней, Вырубова получила анонимное письмо:

«Многоуважаемая Анна Александровна! Я знаю Вас, и Вы тоже знаете меня. Поэтому я Вам пишу. Вы должны знать, что вскоре будут два трупа — Распутин и Вы сами. Вас обоих уберут с дороги, чтобы в дальнейшем не подвергать опасности династию. Если Россия до сих пор выдерживала ставшую сумасшедшей царицу, то она больше не будет терпеть ее вместе с опустившимся мужиком. Вам пишет человек, преданный престолу. И вот еще что: до меня дошли слухи, будто Вы намереваетесь удалиться в монастырь. Если бы Вы только это сделали! Как хорошо это было бы, не только для Вас, но и для тех, кто „не склоняется к убийству“! Это нужно, чтобы спасти Россию, Подумайте об этом, Анна Александровна!»

«Как странно, но я, действительно, совсем недавно пошутила насчет идеи пойти в монастырь», — удивляется Анна Вырубова в своих записях и пытается вспомнить, кто мог слышать ее слова. Одна из знакомых близка к монархическим кругам в Думе… «Но дело даже не во мне, а в дорогом всем нам старце. Кому я могла это сказать? Курлову? Ему я тоже не доверяю[43]. Охранке? Если свои люди могли убить даже Столыпина. Но речь не обо мне, — подводит она итог — а без старца я ничто. Но после него, вероятно, на очереди Мама…»

То что царица первой узнала об этом письме, само собой разумеется. А что Александра в ответ на это распорядилась посадить Распутина в усиленно охраняемый поезд государя, вместе с которым для маскировки всегда следует еще один абсолютно идентичный состав — впереди или позади него — было лишь последующим за этим решением, разумеется, самовольным. Но то, что Распутин, высаженный Николаем II из поезда между Петербургом и Москвой, не сразу поехал в Покровское, опять можно объяснить вмешательством царицы. Так, преследуемому было позволено поехать вслед за царской семьей в Крым — разумеется, в «обычном» поезде — остановиться там в гостинице, поскольку во дворец его не приглашают, и оттуда отправиться в Покровское.

Поскольку все было организовано без ведома царя, его министры и силы безопасности тоже ничего не знати о «безбилетном» пассажире. Это, в конце концов, привело к недоразумению, когда они узнали о прибытии Распутина в Ялту (через три дня после прибытия царской семьи) из газеты. Хотя для Николая II присутствие Мужика чрезвычайно неприятно, он все-таки разрешает Распутину перед его действительным отъездом в Покровское пару дней провести в Ялте в гостинице «Россия», расположенной далеко от дворца, однако директору отеля поручает вычеркнуть имя Распутина из списка гостей.

Министр внутренних дел, который в тот же день прибывает в Ялту, узнает, что губернатор города тоже официально не должен был ничего знать о пребывании Распутина, поскольку начальник полиции имел строгое распоряжение Двора никому не говорить, что Распутин последовал за императорским поездом. Обсуждалась даже необходимость подать в суд на газету, первой сообщившей о приезде Распутина, за публикацию ложной информации.

Между тем, и в Ялте Распутин ни в коей мере не чувствует себя уверенно. Градоначальник Ялты, гордый грузин, генерал-майор Иван Антонович Думбадзе, получает намеки-указания от консервативных кругов, что, якобы, «многие русские надеются, будто наш дорогой, несравненный Иван Антонович, в конце концов, утопит в Черном море этого грязного авантюриста».

«Несравненный» импозантный градоначальник Думбадзе был общеизвестен своей смелостью. У многих еще осталось в памяти, как за пять лет до этого прямо перед его ногами упала бомба. Он не приложил никаких усилий для поиска виновных, а просто приказал сжечь весь дом, откуда была брошена бомба. Такой решительности и сейчас ожидали от Думбадзе критики Распутина, считающие сибирского мужика наносящим вред династии и авторитету России.

Чиновник, лояльно настроенный по отношению к династии, сам по себе готов последовать общему желанию, но не решается лично проявить инициативу. Он обращается с «доверительной, зашифрованной» телеграммой к начальнику полиции безопасности с просьбой разрешить «убрать Распутина на пароме между Севастополем и Ялтой».

Начальник полиции тоже не хочет брать ответственность на себя и показывает «доверительную» телеграмму министру внутренних дел. Тот неопределенно заявляет: «Это мое дело!» — но ничего не происходит. Убийство, с его точки зрения, было спланировано «лишь туманно» — Распутина должны были заманить к прибрежной скале, ограбить и бросить в воду, чтобы потом инсценировать нападение с целью ограбления. Пока Думбадзе ждет, чтобы ему дали официальный «зеленый свет» для исполнения дела, Распутин уже направляется в Покровское.

Распутина теперь везде сопровождает «тень», которая является одновременно его защитником и охранником. Премьер-министр дал распоряжение начальнику полиции Белецкому откомандировать агента, который должен наблюдать за Распутиным и заботиться о том, чтобы тот не покидал Покровское.

По Петербургу ходят шутливые стишки, пополняющие список газетных карикатур о Распутине (с царем и царицей на коленях).

«И Коковцов, наш премьер,
с примененьем строгих мер
дал совет прекрасный Грише
быть пониже, быть потише,
да к тому добавил он —
чтоб оставил светских жен,
да скорее убирался…»


Под прицелом тайной полиции

Как и петербургское общество, Богданович надеется, что с Распутиным в (петербургском) обществе покончено. 23 марта 1912 года в ее дневнике написано:

«Если бы только это все оказалось правдой, что Распутин, действительно, уехал в Сибирь и ему запрещено покидать Покровское! Председатель совета министров Коковцов в конце февраля выступил с докладом. К этому докладу присоединился (придворный министр) Фредерикс. По тому же поводу Родзянко выступил с заявлением в Думе. В кругах Думы личности Распутина придают все большее значение.

Говорят о „Генеральном штабе Григория Ефимовича в Петербурге“: Вырубова, семья Танеевых (отец Вырубовой Танеев привел ее к царскому двору), Пистолькорс, Головина, Сазонова (супруга журналиста, а не его однофамильца, министра иностранных дел), (обер-прокурор) Саблер, (его заместитель) Даманский. Витте только поначалу был в списке, но потом его вычеркнули. Еще епископ Варнава и все лица, которые состоят в контакте с названными.

Долго ли его не будет? Как-то не верится. Как было бы хорошо! Это означало бы, наконец, что царь, все же, смог бы сказать свое властное слово, что он эту власть проявил и по отношению к царице и ко всему женскому обществу, которое молится на Распутина, целует ему руки и ноги и воспринимает от него „святой дух“…»

В Покровском Распутина держат под наблюдением. Результаты слежки заносятся в уже существующие следственные акты. В деревне труднее организовать наблюдение, а результаты приходится ежедневно с большим трудом отправлять с почтового отделения ближайшей деревни, потому что Распутин подружился с начальником почты в Покровском, и наблюдение за почтой, а также передача сведений, касающихся Григория Распутина, не может осуществляться. Кроме того, в настоящее время ни духовные лица, ни другие члены общины не хотят портить отношения со своим двуликим односельчанином, поскольку благодарны ему за ремонт сельской церкви, который по его инициативе финансировался царицей.

Агент, который прослеживает и слухи о принадлежности Распутина к секте, сообщает:

«Не только в окрестностях Покровского, но и во всей Тобольской губернии и за ее пределами Распутиным в большом объеме распространяются три печатные брошюры с его портретом. (…) По данным деревенского попа о личности Распутина, Григорий Ефимович вместе со всеми работает в своей усадьбе и всегда принимает участие в обрядах Великого поста. Его исповедь, разумеется, носит, скорее, формальный, чем содержательный характер. В его доме проживает близкая к помешательству женщина по имени Ольга Лохтина, которая называет его „Богом“.

В мае он поехал на пароходе „Ласточка“ с заездом в Абалакский монастырь. В июне в его доме гостили госпожа Зинаида Манчтет с дочкой, сестрой милосердия Акулиной Лаптинской (секретаршей Распутина), а 20 июня пароходом из Тюмени приехал еще и епископ Тобольска, Варнава. Как только Распутин и его семья увидели его, они стали петь псалом в честь троицы. Потом пошли с епископом и его монахом по деревне и посетили „братьев“ Распутина: Николая, Илью, Александра и нескольких купцов деревни, а также писаря и начальника почты…»

Варнава — старый друг Распутина с прежних паломнических времен. Дружба не только сохранилась, даже в годы процветания Распутина в столице, но и окрепла. Как только освободилось место епископа, Распутин поспешил порекомендовать царице (для Синода) Варнаву как достойнейшего претендента на этот пост. При этом он забывает упомянуть, что Варнава был всего лишь (набожным) садовником в том монастыре, где к нему — по рассказу Распутина — пришло внутреннее озарение.

Его впечатляющие рассказы о набожном человеке оказывают воздействие на Александру Федоровну, и она передает — через царя — рекомендацию, исходящую из «авторитетных уст» Распутина. Синоду, ответственному за принятие решения. Там удивлены высочайшему указанию, но после нескольких угрожающих телеграмм Распутина подчиняются. Варнава становится епископом.

В документах дается также описание внутреннего убранства нового дома Распутина — двухэтажного, с одной стороны с видом на реку Тобол. Только на первом этаже дом выдержан в крестьянском духе, на втором этаже убранство больше походит на городскую квартиру. Тем не менее, в этом большом доме хватает места для семьи Распутина, (состоящей из жены, отца, сына и двух дочек) и для двух-четырех девушек-служанок (две из них, как и старшая дочка, живут в Петербурге у Распутина), для паломников, Ольги Лох- тиной, монаха Дмитрия Печоркина и его сестры Евдокии, а также для Зинаиды Манчтет и Акулины Лаптинской, которые как раз гостят у Распутина.

Второй этаж выдает материальное благополучие Распутина. Помещение оформлено в стиле городской квартиры уже более высокого — среднего класса. Стены, оклеенные обоями, заполнены иконами, картинами и фотографиями, среди которых много фотографий царской семьи. По мягким коврам можно пройти по помещениям, освещаемым люстрами с керосиновыми лампами. Тяжелые бархатные шторы обрамляют окна, которые открывают вид на речной пейзаж. Фрески на потолке изображают сцены из священного писания. В столовой висит картина, выполненная на дереве «Страшный суд».

Квартира соответствует жизненным стандартам Распутина. Когда он в Петербурге встречается с друзьями из духовенства или богатых купцов, зимой непременно одевается в лисью шубу и меховую бобровую шапку, а летом — в пальто городского стиля, не пренебрегает и тросточкой…

Дело, заведенное в полиции на Распутина уже в 1911 году, продолжали вести в течение всего 1912 года, вплоть до начала 1913 года. Обобщающий протокол с приложенными рукописными записями шпиков, исчерпывающе подробно описывает, насколько действовали на Распутина всевозможные нападки или доведенные до абсурда упреки на его образ жизни, находящийся в противоречии с его религиозностью. Кроме того, можно узнать из первоисточника, как в действительности Распутин провел 1912 год:

«…При его первом возвращении в Петербург в начале 1912 года Распутин-Новый жил в доме № 2 по улице Кирочная, квартира № 30, которая принадлежала издателю газеты „Экономист России“ Георгию Петровичу Сазонову, 54 лет, и его жене Марии Александровне, 43 лет. С последней Распутин, очевидно, поддерживает любовные отношения, так как при наблюдении были зафиксированы совместные посещения Распутиным и Марией Сазоновой семейной бани 23 и 30 января 1912 года.

Далее наблюдением были установлены почти ежедневные визиты Распутина в дом № 6 на Зимней канавке, где проживают вдова действительного статского советника Любовь Валерьяновна Головина, 50 лет, и ее дочери Ольга, 34 лет, и Мария, 25 лет. К Головиным Распутин приходил обычно утром и оставался у них на два-три часа. В это время у Головиных обычно собирались выше названные Мария Сазонова, жена тайного советника и начальник императорской канцелярии Надежда Илларионовна Танеева, 48 лет[44], жена секретаря лицея Зинаида Леонидовна Манчтет, 37 лет, и жена капитана второго ранга Юлия Александровна Ден, 35 лет.

Нередко названные лица встречались с Распутиным также в церкви Воскресения на Екатерининском канале, где присутствовали на службе, после которой отправлялись к Головиным.

Кроме названной церкви Распутин посещал со своими почитательницами и другие церкви и богадельни, в которых он присутствовал на службах, целовал иконы и т. д.

Весь день Распутин обычно проводил в обществе названных женщин. Свои поездки по городу совершал или в карете Головиных или в таксомоторе, который арендовали его почитательницы, или, реже, на дрожках. На улице его можно было видеть всегда в сопровождении одной из названных женщин, преимущественно Марии Головиной или Сазоновой.

Один Распутин показывался на улице редко, и когда это случалось, направлялся обычно к Невскому проспекту или к другим улицам, где находятся проститутки, останавливался с ними, брал одну из них и шел с ней в гостиницу или в баню.

При первом возвращении в Петербург в начале 1912 года при тайном наблюдении были обнаружены шесть случаев, из которых следующий особенно характерен: 4 февраля (1912) Распутин поехал прямо от проституток Ботвинкиной и Козловой, Свечной переулок № 11, в обществе которых он провел один час 20 минут, к Головиным. Через два часа он оттуда ушел и направился к Невскому проспекту, где снова взял проститутку и пошел с ней в баню на Большой Конюшенной улице.

6 февраля Распутин поехал прямо от Зинаиды Манчтет, у которой он был полтора часа, к Невскому проспекту, где взял проститутку Петрову и пошел с ней в баню на Мойке № 36.

При втором и третьем возвращении Распутина в Петербург со 2 июня по 9 августа, а также с 19 по 23 сентября 1912 года[45] при слежке были установлены только посещения Зинаиды Манчтет и Марии Сазоновой. Других его почитательниц не было в это время в Петербурге. А также два случая встреч с проститутками.

15 ноября 1912 года Распутин приехал в четвертый раз за этот год в Петербург и жил на квартире домашнего учителя Ивана Ивановича Сеймана на Николаевской улице № 70. Как и в предыдущие приезды, Распутин проводил все время в обществе Сазоновой, Головиных, Манчтет, Танеевой и Ден. С 28 ноября Распутин начал почти ежедневно посещать квартиру титулярного советника камер-юнкера Высочайшего двора, Александра Эриховича фон Пистолькорса, 27 лет, и его жену Александру Александровну, 25 лет, на улице Глинки № 6.

Одновременно с Распутиным квартиру Пистолькорса посещали почти ежедневно госпожа Манчтет, а также другие почитательницы Распутина. Несколько раз приезжала в эту квартиру во время посещений Распутина также живущая в Царском Селе бывшая жена лейтенанта, находящаяся с ним в разводе, Анна Александровна Вырубова, 29 лет.

К этому времени в обществе Распутина и его почитательниц появилась еще одна новая интересная персона — жена Действительного статского советника и директора казанского министерства транспорта Ольга Владимировна Лохтина, 50 лет — очевидно, религиозно- секстантская психопатка, которая называет себя „родительницей божьей“. Бросается в глаза одежда Лохтиной — красный капюшон и белое платье с лентами из красных шнурков. Когда она показывалась на улице, часто с Распутиным, Лохтина не пыталась даже скрыть своего оригинального внешнего вида, и, несмотря на зимнее время года, не застегивала верхнюю одежду[46].

Но даже если Распутин большую часть времени проводил в обществе высокопоставленных почитательниц, он не забывал и о визитах к проституткам. Особенно характерными являются следующие случаи, которые были зарегистрированы наружным наблюдением.

21 ноября Мария Сазонова посетила Распутина вместе с неизвестной дамой и одной девушкой и осталась на два часа у него. После этого Распутин с Сазоновой вышли и вскоре попрощались. В Столярном переулке он взял проститутку и пошел с ней на Казначейскую улицу № 9/11. Оттуда он вскоре вышел и на Сенной площади снова взял проститутку. С последней он остался в отеле „Биржа“ на сорок пять минут. Как оказалось позже, Распутин, когда пришел к первой проститутке, купил ей две бутылки пива, сам не пил, затем попросил ее раздеться, осмотрел тело, заплатил два рубля и ушел.

22 ноября Распутин гулял по разным улицам, останавливался рядом с женщинами — очевидно с безнравственными предложениями, на что женщины реагировали угрозами, а некоторые в него даже плевали.

3 декабря Распутин вместе с Любовью и Марией Головиными зашел на три часа сорок минут в редакцию религиозной газеты „Колокол“ и „Голос истины“. Оттуда он поехал с Марией Головиной на Фонтанку, там с ней попрощался, зашел на десять минут в меблированные комнаты гостиницы „Рига“, потом взял на Невском проспекте проститутку и пошел с ней в гостиницу в Поварском переулке.

Стоит еще упомянуть посещения Распутиным винных и продовольственных магазинов. Поначалу он еще редко туда заходил, но с ноября и декабря — часто[47].

Характерен следующий эпизод: 28 ноября Распутин посетил с Сазоновой некоторые винные и продовольственные магазины, где купил вино и деликатесы. После этого встретил на углу Кузнечного переулка и Николаевской улицы двух монашек, побеседовал с ними о чем-то и, заглянув в булочную, вернулся домой.

Вскоре после этого к дому, в котором жил Распутин, подошли обе упомянутые монашки и стали спрашивать швейцара, кто живет в квартире № 4, он выглядит как поп или монах. Швейцар назвал фамилию „Распутин“ и спросил, для чего они хотели это знать. Монашки объяснили, что Распутин пригласил их на чай. На это швейцар ответил: „Тогда идите, только не стесняйтесь. К нему приходят очень многие дамы…“ — на что обе немного помедлили, а потом ушли, не зайдя к Распутину.

В то время как поначалу в Петербурге при встречах с проститутками Распутин выказывал определенную осторожность (он оборачивался и предпочитал идти тихими переулками), то в январе (1913) он проводил свои встречи абсолютно открыто и не стеснялся показываться в пьяном виде на улице, с насмешкой указывая в сторону православной церкви.

9 января он приехал в Петербург и остановился в доме № 70 на Николаевской улице, куда вскоре пришла госпожа Сазонова. Вечером он хотел посетить с ней семейную баню, но она оказалась закрытой, после чего они расстались. На Загородном проспекте он взял проститутку и пошел с ней в квартиру на Ямской улице № 14 и пробыл там тридцать минут.

10 января Распутин покинул дом в шесть часов вечера в пьяном виде, пошел на Ивановскую улицу 24, где в квартире № 1 спросил проститутку, но ее не было дома. Затем он пошел в дом № 14 на Ямской улице к проститутке, у которой был накануне вечером, и через час и сорок минут вернулся домой. 12 января (1913) после того, как он посетил квартиру Пистолькорса и привел оттуда домой Марию Головину, Распутин пошел к Невскому проспекту, где он взял проститутку и направился с ней в гостиницу в Толмазов переулок, № 2.

13 января Распутин покинул свой дом вместе с госпожой Самсоновой, вскоре после этого попрощался с ней и пошел к Николаевскому вокзалу, где десять минут прохаживался, рассматривая женщин. Потом пошел в буфет на Знаменской улице, вскоре снова вышел оттуда, постоял во дворе перед церковью Знамения и отправил там естественную нужду. Потом пошел на Суворовский проспект № 14 в гостиницу, куда ему вскоре после этого привели проститутку из ресторана. Через полчаса он снова вышел, зашел на два часа пятнадцать минут к госпоже Сазоновой и вернулся домой.

19 января Распутин поехал из Петербурга в Москву. Кроме лиц, которые содержатся в подробной информации, упоминания заслуживают констатированные наблюдением отношения Распутина с епископом Олонецкой епархии, Варнавой, далее с заместителем обер-прокурора Св. Синода, Тайным государственным советником Петром Степановичем Даманским[48], далее с издателем газеты „Гражданин“, потом с князем Мещерским[49], с Действительным статским советником камергером Высочайшего Двора Николаем Федоровичем Бурдуковым и др. (список установленных путем наблюдения лиц, с которыми контактировал Распутин, прилагается)…»

Как видно из немногочисленных записей агентов, в то время, когда Распутин был в Покровском, ему дали псевдоним «Русский», как, впрочем, и тому кругу лиц, в обществе которых Распутин чаще всего находился: госпожу Сазонову называют «Ворона», госпожу Манчтет — «Голубка» и т. д.

Из аккуратно датированных записей видно, что Распутин во время «ссылки» несколько раз находился в Петербурге. То, что Распутин стал регулярно покупать вино, является новым в его поведении. До сих пор он все же был верен своему, данному десять лет назад слову, не употреблять алкоголя. С этого года (1912) он стал увлекаться алкоголем так же чрезмерно, как и остальными своими привязанностями, на которые указывает следующее агентурное сообщение: 4 августа. (…)

«В третий раз он вышел из дома в одиннадцать часов тридцать минут с двумя незнакомыми женщинами, которые уехали на дрожках без наблюдения, поскольку „Русский“ вернулся и смотрел им вслед так долго, пока они не скрылись из виду. Потом он пошел к Рождественской улице, подходил к разным проституткам, затем направился с одной из них в гостиницу на Суворовском проспекте, № 2, вышел через полчаса и пошел домой один…»

Из дневника наблюдения, который, очевидно, вели в течение всего 1912 года вплоть до начала 1913 года, видно, что Распутин, совершив несколько коротких поездок в Петербург в конце 1912 года, вскоре вновь окончательно перебрался в столицу. Этому поспособствовало событие, имеющее особое значение.


Возвращение

Осенью, после пышных торжеств, посвященных столетию Бородинской битвы, царская семья отправилась на традиционную охоту в Беловеж, а оттуда на место императорской охоты в Спалу. В Беловеже восьмилетний Алексей повредил себе ногу. Играя во время купания, он прыгнул в ванну и ударился коленом. Из-за открывшегося вскоре после этого сильного внутреннего кровотечения он потерял сознание.

Доктору Боткину удалось остановить кровотечение. И Алексей почувствовал себя лучше. Семья отправилась в Спалу. Но дорога оказалась неровной, и случился рецидив. Снова начались опасные внутренние кровотечения, левая нога опухла, поднялась температура, маленький престолонаследник вначале кричал от боли, затем его крик сменился жалобным беспомощным стоном. Это было 2 октября 1912 года.

Царская семья продолжала принимать знатных гостей, будто не произошло ничего особенного. Дети поставили комедию, которую исполняли на сцене, даже когда у них пропадал голос. Несмотря на дружелюбную улыбку, царь не хотел, чтобы его беспокоил приехавший вместе с ним премьер-министр. Когда царица поспешно убегала от постели больного сына, чтобы с напускной улыбкой, словно все в порядке, поучаствовать в беседе гостей, бледность выдавала ее заботы и переутомление от ночного дежурства у больного Алексея, а покрасневшие глаза не могли скрыть ее тревожного душевного состояния.

Все старались тактично не замечать слез у нее на глазах. Но разве могла она, как мать, забыть слова, только что сказанные ее больным дитем? Впервые в жизни Алексей сам подумал о том, что не выживет: «Если я умру, похороните меня под голубым небом и ярким солнцем, а во дворе я бы хотел памятник…»

Вначале все старались сохранить видимость безобидности его болезни. Никто не должен был знать, что случилось — ведь до сих пор еще никогда не выдавалась тайна, что у престолонаследника гемофилия (унаследованная от царицы). Даже домашний учитель Жильяр только в этот раз впервые узнал о судьбе престолонаследника.

Помимо Боткина и Федорова, из столицы были вызваны хирург Островский и детский врач Раухфус. Осмотрев ребенка, они потеряли надежды. Помочь ему они не могли.

10 октября Алексей получил последнее причастие. Впервые был выпущен бюллетень о болезни наследника престола — осторожная подготовка общественности к смерти царевича.

«Императрица неустанно повторяла, что не могла поверить, будто Бог оставил ее в беде. Она попросила меня дать телеграмму Распутину…», — рассказывает Анна Вырубова. На дворе стоял октябрь, было одиннадцатое число.

«Мы обедали, — рассказывает Мария Распутина, которая в это время гостила у отца в Покровском, — когда пришла телеграмма. Папа прочел ее, сразу вышел из-за стола и опустился на колени перед иконой Казанской Богоматери, углубившись в молитву.

Мама дала нам понять, чтобы мы затихли и не издавали ни малейшего шума, который мог бы отвлечь его. Она дала понять Дуне, чтобы та убирала со стола. Как застывшие статуи, мы остались сидеть на своих местах, пока папа молился, бледный, с выступившими от напряжения капельками пота на лбу. Наконец, он перекрестился.

Распутин встал, отошел от алтаря и сразу приказал отправить царице следующую телеграмму: „Не бойся. Бог увидел твои слезы и услышал твои молитвы. Твой сын будет жить…“».

12 октября, когда телеграмма пришла в Спалу, жар у ребенка уже прошел, боль отступила, Алексей погрузился в глубокий сон.

«На следующее утро в комнатах Императрицы и престолонаследника воцарилась суматоха, — вспоминает начальник придворной канцелярии Масолов, — потому что Императрица получила телеграмму от Распутина. Это означало, что состояние принца должно улучшиться, а боли вскоре прекратятся. В четырнадцать часов врачи вновь пришли ко мне и сообщили, что кровотечение прекратилось…»

Не кто иной, как Распутин, находясь вдалеке, сумел совершить для царицы это чудо. Ее сын и престолонаследник вернулся к жизни. А вместе с ним и Распутин вернулся в Петербург. Таким образом, его дальнейшая судьба — и судьба России — была предопределена.


III
ОБОЖЕСТВЛЕН И ПРОКЛЯТ


Обожествлен

Вместе с «чудом Спады» — чудодейственным спасением Алексея от смерти — закончилось и изгнание Распутина. Его дочь описывает упомянутую сцену, когда Распутину в Покровское позвонила придворная дама царицы. Как всегда, когда ему звонили с просьбой об излечении, он встал на колени перед иконой божьей матери и впал в состояние, близкое к обморочному. Перед этим попросил ее вести себя тихо и не мешать ему, однако ей разрешалось оставаться в комнате и слушать его молитву: «…„Вылечи своего сына Алексея, если на то есть Твоя воля. Дай ему мою силу. Господи, чтобы она послужила его выздоровлению…“ Отец выглядел так странно, так болезненно, что я испугалась. (…) Под конец у него исчез голос, и он вынужден был прерваться.

Его лицо, белое как простыня, было искажено от напряжения, дыхание стало порывистым. Пот тек со лба по щекам. В его словно остекленевших глазах была пустота. Он упал навзничь на пол, подогнув левую ногу. Казалось, что он борется со смертью. Я подумала, что папа умирает, но заставила себя выйти из комнаты. Потом принесла отцу чай. Он все еще находился без сознания. Я опустилась на колени рядом с ним и стала молиться.

Прошла целая вечность, прежде чем он открыл глаза и улыбнулся. Он жадно пил остывший чай. Через несколько мгновений он снова пришел в себя. Однако не хотел говорить о случившемся и сказал только: „Бог даровал выздоровление“.

Спустя два года я опять видела, как он выходил из глубокого сна, похожего на смерть и едва не стоившего ему жизни. Но и на этот раз не смогла разгадать тайну. Бадмаев, тибетский собиратель трав и удивительный доктор, объяснил мне, что ламы у него на родине таким образом лечили — они забрали своим телом болезнь пациента. Их сильная конституция побеждала болезнь, что позволяло больному выздороветь. Бадмаев утверждал, что отец использовал этот метод…»

При всем уважении к отцу, даже дочь Распутина считает преклонение перед ним царицы и ее подруги Анны Вырубовой, которые видят в «Старце» олицетворение возрожденного Христа, «глупым суеверием» и находит, что сестра царицы, великая княгиня Елизавета, права, хотя она и ярая противница Распутина: «Будучи, как и ее сестра, глубоко религиозной, она все же оставалась на почве реальности. Снискавшая большую славу, Елизавета была и более любима народом. Необыкновенно милая, элегантная и культурная, она ненавидела прямолинейную отцовскую манеру говорить и его „грубые“ формы обхождения. Она постоянно его критиковала до тех пор, пока царица Александра не запретила ей появляться в доме…»

То, что у этой критики были другие причины, нежели названные выше, Мария, может быть, даже и не знает. Так, она не может понять, что отец, «который всем самоотверженно помогает», только благодаря своей «помощи», если она касается ходатайств, приводит к необозримым бедствиям. Более того, он также считает свой образ жизни абсолютно правильным и личным делом. Однако, учитывая близость Распутина к царской семье, в глазах обеспокоенных членов семьи или правительства это имеет большее значение, чем все его искусства. Что касается царя, то даже он не верит, что жизнь престолонаследника зависит только от Распутина. В это верит лишь царица. Однако государь боится постепенно отдалять Распутина от двора.

Самыми большими врагами Мария считает великую княгиню Марию Павловну, жену великого князя Владимира Александровича (его сын Кирилл стоит на следующем месте после царевича в притязании на трон, поскольку брат царя, великий князь Михаил Александрович, лишился права на престол из-за морганатической женитьбы)[50]. Поэтому из-за критического отношения к царице эту семейную ветвь можно заподозрить и в ревности. Это приписывают и свекрови Александры Федоровны, царице-матери Марии. Но это все же не имеет отношения к самой уважаемой и богатой даме русского общества княгине Юсуповой, сын которой, Феликс, женат на племяннице царя. Для всех их чудотворное искусство Распутина отходит на задний план по сравнению с дискредитацией династии, угрозу которой он представляет своими близкими отношениями с Двором.

Но никто не может навредить Распутину — он стал незаменим для императорской четы, его позиция сильнее, чем когда-либо раньше. Придворная дама Вырубова приобрела для него большую городскую квартиру. Теперь он может с гордостью переехать на новое местожительство на третьем этаже дома № 64 по Гороховой улице, где ему принадлежат пять комнат с двумя выходами. Арендную плату — от двух до трех тысяч рублей в год — берет на себя государыня, поскольку Распутин, изображая из себя неподкупного, не заинтересованного в материальных благах, человека, обычно отказывается от любых финансовых вознаграждений за свои услуги. Два сотрудника тайной полиции (охранки), назначенных лично царицей, охраняют дом Распутина.

С момента последнего, угрожающего жизни ее сына, приступа царица стала особенно проявлять свою благодарность по отношению к Распутину. Впервые Распутина приглашают на ужин во дворец, а вместе с ним и его пятнадцатилетнюю дочь Марию, которую он взял с собой в Петербург, чтобы отдать учиться в гимназию. Для девочки это большое событие, она описала его в воспоминаниях: «Тысяча вопросов пронеслось в моей голове. Что мне надеть? Что говорить? Как себя вести? Дуня[51] причесывала меня, я держалась спокойно, как лошадь, когда ее чистят скребницей. Потом пришел слуга в ливрее. Карета ждала перед домом, и мы поехали в Царское Село. Только мы прибыли на место, кучер и слуга, до того сидевшие чинно, сразу спрыгнули вниз и помогли нам выйти из кареты. Ворота главного портала дворца открылись, нас провели внутрь и помогли снять пальто. Затем паж в ливрее повел нас по коридору, покрытому паркетом из красного дерева, в гостиную.

Тут появился царь всея Руси, царица и их пятеро детей. Папа поцеловал сначала царя, потом царицу, которая для меня была самой красивой женщиной из всех, кого я когда-либо встречала. Конечно, я была потрясена присутствием таких — как мне казалось — божественных созданий. Однако позже, когда я немного освоилась и попыталась держать себя соответственно, эти люди излучали такое тепло, что я перестала напрягаться и почувствовала себя хорошо. Во время первой беседы царица притянула меня к себе и по-матерински поцеловала.

Затем меня представили Великим княжнам и царевичу, который потом танцевал вокруг папы и тянулся к нему. Вскоре у меня было такое впечатление, будто я отношусь к этой семье. Девочки потянули меня к маленькому столу с закусками, на котором громоздились красная и черная икра, крабы, анчоусы, селедка, шарики из мяса и рыбы, а также водка и вино. Великие княжны стояли по одну сторону, вежливо ожидая, пока не начнут есть их родители и гости, но Алексей с хитрой улыбкой наколол зубочисткой один мясной шарик и направил его в рот. Царь неодобрительно покачал головой и вздохнул: „Когда меня не станет, Россией будет править царь, который войдет в историю как Александр Грозный…“

Дети засыпали меня вопросами, что я делаю в свободное время, и каково мне иметь такого папу… У меня была возможность осмотреть комнату. Стены обитые розовой камчатной тканью, мебель из светлого дерева (клена, как я узнала позже), везде висят картины и фотографии, стоит маленький секретер с большим крестом на нем. Но много времени для рассматривания у меня не было. Вскоре я подружилась с наиболее близкой мне по возрасту Великой княжной, которую звали, как и меня, Мария.

Нашу беседу прервали, когда церемониймейстер объявил, что кушать подано. Мы направились в большую столовую с громадными окнами, окаймленными красными бархатными шторами с золотой каймой. Ковер был такой мягкий, что я чуть не споткнулась, когда моя нога погрузилась в него. На столе лежала красивая камчатная скатерть, сверху стояло много золотых фарфоровых тарелок с царским гербом. Приборы состояли из трех бокалов с золотыми гербами — как и все, от льняных салфеток, ножей и вилок до серебряных подносов было украшено гербом. Позади каждого из красных бархатных стульев стоял лакей в голубой бархатной ливрее и в белых перчатках. С каждой стороны прибора была хрустальная подставка, на которой располагались ножи, вилки и ложки.

Попробован немного салата, я положила вилку на тарелку, и тут же лакей, стоящий позади меня, убрал его. Царица заметила это и спросила: „Он тебе не понравился?“ — „О, нет, Ваше Величество, он очень вкусный, но официант его забрал“. — „Понимаю. Ты положила вилку на тарелку, что означает, что ты закончила есть“.

Потом она объяснила мне, как пользоваться приборами, и я смогла насладиться остальной частью прекрасною обеда. Я также узнала, что стоящий за моей спиной мужчина не официант, а слуга. Трапеза завершилась прекрасным домашним мороженым, рецепт которого я позже узнала. Речь шла об известном „мороженом а ля Романов“, которое готовилось с сахаром, яичным желтком, легким кремом, ванилью и взбитыми сливками.

Под конец мы вернулись в салон на чаи. Громадный серебряный самовар, также украшенный царским гербом, был подвезен на тележке. Заварку наливали из маленькою чайничка, стоявшего сверху — в каждую чашку несколько капель — и доливали кипяток из самовара. Так началось почитаемое всеми русскими чаепитие.

Когда мы уходили, нас поцеловал каждый член семьи. Мария обняла меня за талию и шла со мной до выхода. Слуги помогли нам подняться в экипаж, и мы поехали домой…»

Весной 1913 года праздновали трехсотлетие Дома Романовых. Первый Романов по имени Кобыла, немецко-литовского происхождения, был приглашен уже в конце XIII века на службу при Дворе Великого князя. Однако выходец из этой семьи был избран царем лишь в 1613 году.

Теперь семья с семнадцатым по счету государем этой династии совершает путешествие из Петербурга и Москвы по всем городам, сыгравшим важную роль в истории династии и России. Царица, давно воспринимавшая Распутина гораздо серьезнее, чем одаренного оратора по вопросам религии и чудотворного исцелителя, к удивлению придворного министра, распоряжается, чтобы Распутин тоже принял участие в предстоящих торжествах в Петербурге. Она считает, что это обеспечит ей защиту Бога и убережет от покушений.

Поскольку о присутствии Распутина правительству ничего не известно (здесь царица, вероятно, натолкнулась бы на сопротивление), происходит непредвиденный инцидент. Во время праздничной благодарственной молитвы в петербургском Казанском соборе приданный Думе полицейский сообщает ее председателю, Родзянко, что в первом ряду (оставленном для депутатов Думы) находится «неизвестный в крестьянской одежде, но с крестом на груди»[52]. Родзянко сразу понял, о ком идет речь. Он приближается к Распутину и спрашивает его:

— Что ты здесь делаешь?

— А тебе-то что? — самоуверенно задает Распутин встречный вопрос.

— Если будешь разговаривать со мной на «ты», я выкину тебя за бороду из церкви, — отвечает Родзянко, сверкнув глазами.

Распутин тихо опускается на колени и делает вид, что углубился в молитву. Не обращая на это внимания, Родзянко говорит:

— Если ты немедленно отсюда не исчезнешь, мои полицейские тебя выведут.

Распутин великолепно доигрывает свою роль. Глубоко вздыхая, он поднимается и на ходу бормочет:

— Господи, прости ему его грехи…

Когда императорская чета прибывает в Москву, девятилетнего царевича на руках несет коренастый казак лейб-гвардии. Алексей до сих пор не оправился от последствий полученных прошлой осенью травм и кровотечений. Народ, издавна склонный к суевериям, считает это плохим предзнаменованием.

Когда царская семья по окончании официальных праздничных мероприятий приезжает в Крым и празднует эту дату в узком семейном кругу, Алексей вновь ранится — у него открывается кровотечение, которого все так боялись. Распутина вызывают в Ялту. Между тем Алексей находится под присмотром врачей, хотя его выздоровление приписывается царицей исключительно близости Распутина и его молитвам. Не стесняясь, Распутин совершает поездки из своей гостиницы в близлежащие места, где принимает участие в попойках, а утром сотрудник безопасности, чтобы избежать скандалов, доставляет его абсолютно пьяным в гостиничный номер.

То, что Распутин заставил по-новому взглянуть на себя при Дворе и тем самым укрепил свою позицию в обществе, никак не повлияло на его личную жизнь. Напротив, будучи уверенным в высочайшем покровительстве, он беспокоится о репутации значительно меньше, чем раньше. О нем вновь стали распространяться слухи, которые находят свое отражение в заголовках зарубежных средств массовой информации и доходят до Англии и Франции, где он уже снискал себе сомнительную славу «великой машины любви».

Как же Распутин находит время для подобного рода развлечений? Ведь он очень занят… Ежедневно в его «приемной», как он называет свою прихожую, полно просителей. Дом № 64 по Гороховой улице стал известен далеко за пределами Петербурга. Каждый знает номер телефона 646-46. Из Москвы и Киева также приезжают люди по своим делам — военные, служащие и священники хотят более быстрого продвижения по службе. Купцам нужны особые разрешения, привилегии или установление контактов на высшем уровне. Женщины, опять-таки, если они приезжают как просители, ратуют за продвижение по службе мужей или просят о смягчении наказания осужденным. Евреи хотят приостановки судебного процесса, который привел некоторых из них в тюрьму, потому что они по поддельным дипломам врачей обманным путем получили право на жительство в столице. Интересно, что рабочие и крестьяне не приходят к Распутину. Они ему не верят и не разделяют мнения о его всемогуществе. Один крестьянин из охтинского уезда в Сибири сформулировал это так: «Лучше совсем умереть, чем просить Распутина о помощи!»

Наконец, малоимущие тоже просят его о пожертвованиях на медицинское обслуживание. И здесь Распутин проявляет свою щедрость.

Он может себе это позволить. Деньги текут к нему рекой. Нет почти никого, кто испрашивая у Распутина помощи, не протянул бы ему узелок с деньгами. К этому добавляются щедрые пожертвования со стороны его почитательниц, чаще всего обеспеченных женщин из зажиточных кругов, или ему лично, или для передачи нуждающимся, или на церковь. Все знают, что секретарь митрополита ходит к Распутину и возвращается от него с пожертвованиями. Однако никто не знает, достигают ли они своей цели.

Распутин не имеет понятия о размерах своего состояния. Это зависит не только от типичного для русских философского отношения к деньгам, которые они не хранят, а необдуманно распоряжаются, но и оттого, что он почти не умеет считать. Для этого у него есть «советники» — банкир Дмитрий Рубинштейн, а также ювелир и спекулянт Арон Симанович. Они управляют финансами Распутина и становятся, как искренне призналась его дочь Мария, «при этом все богаче», поскольку «отец ни разу не потребовал никаких документов или отчетов».

Среди прочего, состояние Распутина вложено в каучуковые акции, но оба коммерсанта используют дружбу с влиятельным клиентом также для собственных сделок. Во всяком случае, позже, когда дети в день смерти Распутина напрасно искали наличные деньги на расходы и позвонили двум «лучшим друзьям», то узнали, что имущество Распутина таинственным образом исчезло, и не осталось ни копейки.

Но Распутину не нужно было беспокоиться о деньгах на жизнь. Не проходит и дня, чтобы ему не приносили коробки с подарками. Они наполнены вкусными продуктами, вином, мадерой (которую Распутин особенно любит). Распутину дарят цветы, фарфор, хрусталь и даже мебель и ковры, чтобы соответствующим образом расположить его к себе, отблагодарить за оказанную помощь или просто за назидательные речи. Дамы, предпочитающие оставаться анонимными, нередко посылают ему с любовью самолично вышитые цветами шелковые рубашки и хорошее сукно на брюки и кафтаны.

Роскошную шубу, отороченную мехом бобра, и бобровую шапку Распутин получил в подарок от еврейских друзей. Это привело к тому, что вместо обычных антисемитских выпадов он вдруг становится защитником ограниченного в то время в своих правах еврейского населения. Такому повороту событий способствует и его «секретарь» Симанович, который в своих (до сих пор публикуемых) записках прославляет Распутина как адвоката российских евреев. Картина, однако, имеет с действительностью также мало общего, как и другие сообщения Симановича (который никогда не переступал порога царского дворца), будто он по ночам в пижаме играл с царем в карты и продавал ему в военные годы бриллианты.

Факт, что Распутин своими ходатайствами действительно помог многим евреям, не придерживаясь определенной концепции и не преследуя какую-то цель. Он помогает по коммерческим и дружеским причинам, потому что он действительно готов прийти им на помощь, и потому что это дает ему и другие преимущества — расширение власти и знакомство с девушками или женщинами, из просьб которых он извлекает выгоду для себя.

Для ведения домашнего хозяйства Распутин привез из Покровского Катю и Дуню (которая является и его любовницей). Последняя отвечает на телефонные звонки и зачитывает Распутину письма или телеграммы с просьбами. Кроме того, монашка Акулина Лаптинская тоже находится на службе у Распутина. Она ведет запись ежедневных событий. Вероятно, именно она с благоговением увековечила на бумаге цитаты Распутина из его назидательных, часто непонятных и отрывочных речей. Из них впоследствии возникнут те рукописи, которые в считанных экземплярах будут циркулировать как послания Святого человека.

Ответы на прошения Распутин подготавливает сам. Появляется ли проситель лично перед ним или передает о своем деле в письме или телеграмме, — Распутин берег один из своих бланков и пишет ставшие вскоре крылатыми слова «Милой, дарагой, помоги…». Так он направляет просящего о помощи к соответствующему министру или доставляет ему с посыльным записку, содержащую просьбу о вмешательстве в дело. Иногда он звонит по телефону. Те. кому звонят, реагируют по-разному: некоторые игнорируют вмешательство Распутина, кто-то подчиняется, вздыхая, поскольку не хочет навлекать на себя гнев Распутина, другие оставляют их без внимания, пока проситель не начнет поторапливать, а Распутин не направит страшные угрозы или ругательства в адрес нерадивых чиновников, чье пренебрежительное отношение к этому может повлечь за собой их дискредитацию и потерю поста. Нередко Распутин сам появляется у какого-нибудь министра, чтобы ускорить продвижение по службе важного для нею чиновника. При этом он нагло пускает в ход свои гипнотические способности. Вот как это происходит со слов Макарова: «…Я должен был его принять, хотя мне этого очень не хотелось. Он сел напротив. Я попросил доставить мне документы человека, за повышение в должности которого пришел просить Распутин. Когда принесли документы, я ненадолго углубился в чтение бумаг, после чего пришел к выводу, что никакая квалификация не оправдывает продвижение этой личности. Еще во время чтения я громко дал понять, что у него мало поводов для надежды. Когда я, наконец, взглянул на него, то увидел то, что неосознанно ощущал все это время: Распутин словно пожирал меня своими водянистыми глазами, как гипнотизер. У меня чуть не закружилась голова.

Вне себя от злости, я стукнул кулаком по столу и закричал на него: „В эти игры Вы можете играть с кем-нибудь другим, а не со мной! Выйдите вон!“ — Больше не возвращаясь к делу, я вышвырнул Распутина. И вздохнул с облегчением. Но вскоре после этого я был лишен своего поста».

Министр внутренних дел А. А. Макаров, и без того давно попавший в немилость к царице, из-за своих попыток убрать Распутина, был заменен «более нейтральным» министром — Н. А. Маклаковым.

Общество разделилось на тех, у кого столкновение с подобными действиями вызывало возмущение, и тех, кто почитал Распутина, даже нуждался в его конкретной помощи. Кроме фаворитов обоих полов, которые, на всякий случай, заручились дружбой с Распутиным, к стану почитателей, в основном, относились дамы средних и высших слоев общества, воспринимающие присутствие Распутина как источник религиозного благоговения и жизненной мудрости.

Во-первых, это соответствует духу русских традиций, когда надежное положение в обществе занимают именно люди необычные. С другой стороны, русская склонность к созданию мифов — а Распутин еще при жизни стал мифом — способствует укреплению веры в то, что от него действительно исходит особое излучение, которое признают даже его противники. И, наконец, духовный кризис, характерный для русского общества того времени, привел к тому, что многие верующие отвернулись от традиционного учения церкви и увлеклись модными направлениями мистицизма, спиритизма и сектантства. В большей степени духовную пустоту ощущают скучающие салонные дамы, нежели выходцы из низших слоев общества, которые хотя бы потому, что постоянно заняты борьбой за выживание, остаются на почве реальности, и им не свойственен религиозно-эротический фанатизм.

Отсутствие ориентиров в определенных кругах, стремящихся найти «истинную» веру, которая для русских традиционно имеет более важное значение, чем, например, для западных европейцев, создает соответствующую нишу для деятельности самозваных «старцев», особенно, если они наделены такой мощной силой внушения, как Распутин.

Вместе с новым упрочением положения Распутина, расширяется и круг его друзей. Сибиряк опять становится вхож в известнейшие салоны Петербурга, его принимают баронесса Икскюль, княгиня Шаховская, баронесса Розен. Его балуют вниманием на званых вечерах и обедах. В глазах общества он уже не только проповедник и старец, как во время вхождения в петербургские высшие круги, а «политическая» личность. Его приглашают, чтобы им похвастаться. Он — своего рода аттракцион. Вряд ли кто забудет зрелище, как Распутин, во власти музыки цыганского оркестра, подпрыгивает и, как наэлектризованный, танцует.

Каждый знает его влияние, его контакты с высокопоставленными чиновниками, в том числе некоторыми советниками самого государя, не считая тех, кто и без того обязан Распутину своей карьерой. Так, он общается с графом Мещерским, крайне консервативным публицистом, который таким образом получает благосклонность и денежную помощь царя. Он поддерживает отношения с обер-прокурором Синода Саблером, его заместителем Даманским, с новым министром внутренних дел Маклаковым, министрами финансов Барком, Саблиным, производителем оружия Путиловым, финансовым маклером Манусом и другими.

Обычно Распутин выступает перед ними со своими глубокими познаниями мудрости жизни, сопровождающимися цитатами из Священного писания, которые якобы являются подтверждением его речей. Снова и снова перед дамами он переходит к разговору об эротике под мистически-религиозным прикрытием: «Только в раскаянии наше спасение. Это означает, что мы должны грешить, чтобы создать повод для раскаяния. Следовательно, мы должны ему отдаться, если Бог нам посылает испытание, чтобы создать почву для необходимого условия для плодотворного раскаяния. Впрочем, не было ли это первым словом жизни и правды, которое Христос сказал людям? „Раскайтесь!“, — звучал его призыв. Но как нужно каяться, если до этого не согрешил…»

«Его незатейливые проповеди, — свидетельствует французский посол в Петербурге, Морис Палеолог, меткий наблюдатель событий в столице, — просто набухают от хитрых словосочетаний об очищающем от грехов действии слез и всепрощающей силе растерзанной души. Один из самых предпочитаемых им аргументов, которым он лучше всего пользуется в общении с женской клиентурой, можно обобщить таким образом: „Чаще всего — это не отвращение перед грехом, которое мешает нам отдаться искушению — так как, если бы грех сам внушал нам отвращение, нас ничто не приводило бы к греху. Стали ли бы мы когда-нибудь есть то, что нам противно? Нет. Что нас удерживает и отпугивает, так это опыт, который причиняет покаяние гордости. Полное покаяние, в котором мы чувствуем себя глубоко подавленными, требует абсолютной покорности. Но мы не хотим быть покорными — даже перед Богом. В этом тайна нашей борьбы с искушением. И если мы будем в долине Иосафата, Он напомнит нам обо всех случаях, при которых мы могли достичь нашего Спасения, и которые мы отвергли…“

В одиннадцатом веке подобные софизмы уже проповедовались фригийской сектой. Еретик Монтанус имел обыкновение доказывать их с радостью своим прекрасным последовательницам в Лаодикии и достиг тех же результатов, что и Распутин…»

Под конец Палеолог резюмирует то. что делает задатки Распутина такими фатальными: «Если бы деятельность старца ограничивалась сферой его наслаждений и мистицизма, он был бы, для меня во всяком случае, более или менее интересным с психологической точки зрения объектом для изучения. Однако обстоятельства превратили этого необразованного крестьянина в политический инструмент. Вокруг него сгруппировалась клиентура влиятельных лиц, которые связали свою судьбу с его…»

Распутин, знай он об этом, вряд ли стал беспокоиться. Он наслаждается жизнью, властью, удобствами, с этим связанными и преданностью почитательниц, которые с энтузиазмом собирались на его воскресные чаепития. Те же, что не входят в этот, явно околдованный им, круг самых преданных почитательниц, и скорее, случайно оказались за одним столом с Распутиным, могут рассказать об этом с позиции стороннего наблюдателя.

«Меня пригласила к Распутину на чай одна знакомая, которая рассказала ему обо мне, — откровенничает пожелавшая оставаться анонимной дама[53] (о ней известно только, что она — певица). — Я любопытная, и знала, что все разговоры Распутина, которые производили большое впечатление на его поклонниц, на меня не окажут никакого влияния.

Я ожидала увидеть квартиру, обставленную, как в княжеском доме. Но дом, куда я вошла, был скромный, хотя и большой, обстановка которого безвкусная и неуютная. Через гостиную, где только и стояли стол, несколько разных стульев и мягкое кожаное кресло, меня провели в столовую. Эта комната казалась вообще бедной. В середине комнаты стоял длинный узкий стол. Позже я узнала, что эта бедноватая обстановка соответствовала особой тактике Распутина. К началу сезона в ней все было, как будто вычищено, а потом собиралось все самое разное, что ему дарили его почитательницы — стулья, диваны, ковры, иконы, императорская посуда с монограммой. Всем этим вскоре была переполнена знаменитая квартира на Гороховой улице — до тех пор, пока добро не отправлялось на лето в Покровское. А осенью комедия повторялась.

За столом в малиновой рубахе сидел Распутин, каждому слову которого с жадностью внимали собравшиеся почитательницы. Ближе всех к нему в кресле сидела Анна Вырубова, и с первого взгляда было ясно, что она почетная гостья. Анна хотела выглядеть в кругу других особенно скромной, что подчеркивалось ее более чем скромной одеждой. Однако по ее взгляду и очертаниям губ чувствовалось, что она сознает свою власть. Как же могло быть иначе — ведь речь шла о самой близкой и единственной подруге и советчице царицы. Остальные смотрели на нее не без зависти, искали ее взгляда и говорили только то, что ей должно понравиться. Практически, она была центром внимания, а Распутин якобы ее дополнением. Когда внимание уделялось ему, то это делалось с особым акцентом на то, чтобы это обязательно заметила и она.

Кроме его секретарш, здесь сидели девушки и женщины с хорошими именами, пожилые дамы в роскошных нарядах и украшениях (Распутин любил роскошь и дорогой внешний вид), также совсем юные, простые девочки, аккуратно ухоженные и скромные, которых привели матери на „богослужение“. Из их карманчиков незаметно вынимались прошения по высочайшему адресу и опускались в широкие карманы Распутина. Распутин позволял это делать — главное, это приносило ему прибыль.

Мужчин почти не было. Служащий Синода, владелец ресторана- варьете Роде (в честь него была названа „Вилла Роде“), которому Распутин обещал побеспокоиться об ордене, Манасевич-Мануйлов, с замашками министра (действительно, он был принят на службу одним министром). Здесь же находился секретарь митрополита петербургского. Осипенко, с видом заговорщика, и несколько банкиров, которые выглядели безучастно, будто сами не знали, для чего они здесь. Ясно было только, что не из-за красивых глаз Распутина (…)

„Белик!“[54] — воскликнул Распутин, увидев меня, вскочил и протянул мне руку для поцелуя[55]. Рука была жирная от еды — я думаю, это остатки рыбного блюда. У меня не было настроения целовать эту руку, и он тяжело опустил ее на мое плечо, где оставил грязные жирные пятна. Я стояла еще некоторое время пораженная, когда Распутин попросил одну даму, которая, вероятно, заснула, уступить мне место рядом с ним. Когда остальные увидели это предупредительное отношение ко мне „дорогого Отца“, они все мне улыбнулись и старались быть любезными со мной. Вздохнув, Распутин обратился к своей именитой соседке Вырубовой и прошептал: „Она умная и хорошая…“

А все, кто услышал голос своего учителя, направили на меня удивленные взгляды и повторили с благоговением и с признанием: „умная и хорошая…“

Потом принесли кушанья и напитки. Прежде чем можно было дотронуться до чашек, наполненных чаем, и тарелок с угощениями, Распутин должен был благословить их. И под конец все протянули ему свои чашки и тарелки: „Благослови это, Отец“.

Казалось, что Распутин неохотно выполнял свою „святую“ обязанность. Он залез грязными лапами в протянутую ему почитательницей серебряную сахарницу, вынул два куска сахара и бросил их в поднесенную ему чашку. В следующие чашки он порой даже, не контролируя свои движения, окунал пальцы в чай (…).

То же самое повторялось с солеными огурцами, которые ему протягивали для благословения: „Батюшка, благослови!“

Вскоре Вырубова поднялась и покинула общество, милостиво принимая поклоны.

С ее уходом исчезла и напряженная атмосфера. Все вдруг почувствовали себя облегченно и свободно. Прежде всего сам Распутин.

Все устремились к нему, целовали ему руки, плечи, подол длинной рубахи, спину. Кто-то шептал ему нежно на ухо, кто-то собирал крошки с его бороды, другие ели и пили то, что старец оставил в своей посуде, в упоении с закрытыми глазами…

Я встала и хотела уйти. Распутин вскочил.

„Иди сюда, нам еще надо поговорить“, — произнес он и потянул меня за руку через столовую.

„Счастливая, счастливая“, — шептали женщины. Я чувствовала, что все на меня смотрят, и услышала шиканье: „Почему не я? Почему не я? Как долго он меня уже не брал…“

Распутин привел меня в узкую маленькую комнату, сверху донизу грязную. На дорогом письменном столе стояли хрустальная чернильница и испачканная чернилами бутылочка, из которой торчала ручка. На поверхности стола растекалось огромное пятно. Здесь громоздилась стопка бумаг с невероятными иероглифами Распутина, с помощью которых можно было открыть запертые для других двери. Один диван и два стула — вот все, что здесь было. Диван выглядел еще новым, а кожа на нем не изношенной, но в середине он был уже вытерт и продавлен. От всех этих впечатлений и от самого Распутина мне стало нехорошо.

Он закрыл дверь и подошел ко мне как хищник, протягивая ко мне руки. Его глаза горели уже не так вдохновенно, а были скорее жадными. Он приблизился ко мне с улыбкой, наполовину безумной, наполовину услужливой — животное, охваченное необузданной страстью, привыкший к тому, что может удовлетворить ее без препятствий.

„Моя дорогая, моя радость“, — шептал он, почти в полубессознательном состоянии. Я нисколько не волновалась, вскоре меня даже покинуло бывшее поначалу отвращение. Стоя спиной к столу, я опиралась о него обеими руками и была совершенно холодна. Я смотрела на него серьезно. Даже, когда он вплотную приблизился ко мне и обнял меня, я не сопротивлялась — любое сопротивление привело бы к борьбе. Он бы рассердился, это мне стало ясно, а его превосходство убило бы меня. Однако он чувствовал презрение с моей стороны, как его чувствует в такой момент даже самый примитивный мужчина. Как ужасно было для него осознавать, что он был ничтожеством для женщины, которую так желал!

Не спуская серьезного взгляда с Распутина, я собрала всю свою силу воли. Он приблизил свое лицо к моему, и я услышала его тяжелое дыхание…Здесь мое непоколебимое спокойствие закончилось. Он был слишком отталкивающим и слишком противным. Невольно я закрыла лицо носовым платком и резко отвернулась.

„Вот ты какая, оказывается, подлая, — прошипел „старец“ сквозь темные гнилые зубы. — Ты боишься меня? Я тебе не нравлюсь? Другие приползают на коленях. Я тебе покажу, уж я тебя согну!“

Он шипел, фыркал и слюна разбрызгивалась из его рта. Он проклинал меня. На короткое время я закрыла глаза. Когда я их открыла, Распутин сидел на диване. Оттуда он еще раз подполз ко мне на четвереньках, схватился за подол моей нижней юбки, рванул ее зубами, как рассвирепевшая собака, не обращая внимания на то, что я вскрикнула, встал и вывел меня. Я уходила, но через полуоткрытую дверь увидела, как в столовой он схватил какую-то женщину — она была полновата, насколько я могла разглядеть, и потащил ее в ту же комнату, откуда я только что вышла…»

Каждый, кто хотя бы раз видел Распутина танцующим, не забудет его темперамент. Едва услышав цыганские мотивы, будоражащие его кровь, он моментально поддавался им. В это время на всех вечеринках было принято создавать определенное настроение с помощью цыганской музыки. Также и в ресторанах и ночных заведениях цыганские ансамбли своим задором создают атмосферу, которая располагает гостей к веселью (сопровождаясь потреблением вина и шампанского). Не случайно герой пьесы Льва Толстого «Живой труп» — аристократ, разбитый несчастной семейной жизнью, каждый вечер «ходил к цыганам, чтобы забыться…»

Вечер у княгини Шаповальниковой. Она собрала небольшую, но высококлассную компанию. Ей руководит Распутин. Он — в центре внимания.

В комнату входит небольшой цыганский хор. Распутин приветствует каждую из певиц — красивую или нет — целует их и с любовью гладит по щекам. Они благодарят за хорошо оплаченное выступление, которое устраивается обычно для Распутина, окружают его и кокетничают с ним. незаметно вытирая щеки, влажные от поцелуев.

Выступление начинается с грустной песни. Распутин встает прямо перед артистами и правой рукой делает дирижирующие жесты.

Но вскоре музыка становится более ритмичной. Распутин с криком прыгает в середину комнаты. Он грациозно движется в ритме танца, время от времени отбивая такт каблуками своих мягких кожаных сапог. Затаив дыхание, гости наблюдают за картиной, какую с чарующим самозабвением представил им неторопливый по своей натуре мужик. Им кажется, что перед ними не просто танцующий, а человек, давший волю своим страстям в ритуальном экстазе. «Нет сомнения, это „хлыст“», — перешептываются они между собой. Чем более безудержным становится танец Распутина, тем более зажигательны подаваемые им команды для музыкантов. Вскоре у них пропадают голоса, и их благозвучие сменяется хриплым шипением. «Дальше, дальше!» — командует неутомимый танцор обессилевшим певцам, которых давно заглушают металлические удары балалайки и других инструментов.

А потом Распутин снова становится поучающим старцем, который с самоуверенностью неоспоримого авторитета делится своими «глубокими познаниями», стараясь, прежде всего, произвести впечатление на тех, кто его еще не знает. У Распутина это свойство и склонность к распущенности плавно переходят друг в друга.

Вот что рассказывает об этом Е. Ф. Джанумова. Она специально приехала из Москвы не для того, чтобы слушать нравоучения, а с целью добиться помощи для родственников, которых из-за их немецкого происхождения должны были сослать в Сибирь, поскольку шла война с Германией. Одна петербургская подруга пригласила Джанумову на обед, куда был приглашен и Распутин, чтобы она смогла с ним познакомиться.

«Когда я пришла, все уже сидели за празднично накрытым столом. Я сразу узнала Распутина, хотя никогда раньше не видела его. На нем была белая рубаха навыпуск. Темная борода, вытянутое лицо с глубоко посаженными глазами, которые просверливали собеседника так, будто желая изучить его до самой глубины. Сначала он серьезно рассматривал меня, затем вдруг потянулся к бокалу красного вина и сказал мне: „Пей!“

Я уже заметила, что он со всеми на „ты“, но все-таки находила это странным. А дальше произошло нечто еще более неожиданное: „Возьми карандаш и пиши“, — ни с того, ни с сего приказал он мне. Очевидно, он привык командовать другими. Множество рук протянулись ко мне — одни с бумагой, другие с карандашами. Не понимая, что сие означает, я механически все взяла в руки и последовала его приказу „Пиши!“: „Радуйся в простоте — солнце не светит измученным страданием и злом. Прости, Господи, я грешна, я земная, и моя любовь земная. Господи, сотвори чудо, дай нам мир. Мы твои. Велика твоя любовь к нам, не сердись на нас. Пошли моей душе мир и радость счастливой любви. Спаси меня и помоги мне. Господи“.

Все с благоговением слушали, пока он диктовал. Потом одна старая дама прошептала мне: „Вы счастливая, он сразу в Вас влюбился…“

После трапезы все перешли в салон, расположенный рядом. Вдруг Распутин крикнул: „Играть! По улице Мостовой!“ Одна из дам села за рояль и начала играть. Он встал, сначала отстучал такт ногой и сразу оказался захваченным музыкой. Как окрыленный, он скользил по комнате, приближался к какой-нибудь даме, на лету вытягивал ее из группы, чтобы закружиться с ней в танце. Но никто не удивлялся, словно для этого времени дня это самое естественное в мире явление.

„Довольно! — закончил он вдруг и обратился ко мне. — А ты — ты пришла по делу, моя дорогая? Тогда нам нужно, наверное, об этом поговорить, иди сюда!“ Он повел меня за руку в другую комнату. Я все объяснила. „Трудное дело, — произнес он задумчиво. — Сейчас с немцами нельзя шутить. Но я поговорю с ней (царицей) (он произнес эти слова с особым ударением). Ты должна снова приехать ко мне в Питер[56]…“

Еще долго по пути домой я не могла отделаться от мелодии „По улице Мостовой“, и снова и снова слышала слова Распутина: „Подумай о том, если ты ко мне не придешь, то ничего и не будет…“».

Очевидно, у Джанумовой не было большой потребности идти к Распутину. Поможет ли это ей вообще? На это, во всяком случае, она не может положиться. Но ее решение было предопределено. Уже на следующее утро у нее в номере зазвонил телефон. Это Распутин. «Франтик, — мурлычет он нежно по телефону, своеобразно переиначивая ее отчество Францевна, чтобы преодолеть некоторые провалы в памяти по части слишком большого количества имен, — Франтик, ты ведь придешь? Я жду тебя сегодня в шесть часов».

Однако Джанумова не хочет идти к нему одна и берет с собой знакомую, которая привела ее к нему. К ним присоединяется сосед — он понял, что женщины идут к Распутину, и хочет сопровождать их в качестве «дяди». Во время этой и последующих встреч Распутин изображает из себя страдающего влюбленного, безнадежно введя в заблуждение общество вокруг «Отца», обожествленного до уровня Святого.

Распутин рассержен. Он разочарован, что «Франтик» пришла не одна. Но когда узнает, что возле дома ее «родственник» тоже ждет разрешения войти, теряет самообладание. «Вон! Ах, вот ты какая! Приходишь ко мне со своим другом! Ты еще позволяешь ей шляться сюда с ястребами[57]?!» — обращается он с упреком к их общей знакомой. И грубо выпроваживает посетительниц.

Обе застыли в ужасе от его поведения. Джанумова вспоминает: «Я думаю, он даже не осознавал, как обидел нас своим поведением. В нем было что-то архаическое, чуждое нашему пониманию, что невозможно было даже рассердиться. Хитрым, коварным и одновременно необузданным был этот человек, которому, казалось, чуждо управление собственными страстями…»

Распутин снова звонит. Он опять приглашает Джанумову, после того, как ее знакомая рассказала ему об истинном состоянии вещей — о том, что мужчина, ставший камнем преткновения, пришел с ними из любопытства. На сей раз, Распутин разрешил ему войти, «чтобы увидеть того, из-за кого мы не могли договориться…» Кроме него зашли и другие люди, молодые мужчины. К этому Распутин совсем не был готов. Если его интересует женщина — как это было, очевидно, в случае с Джанумовой, он инстинктивно противится присутствию других мужчин.

«Распутин сидел за столом с кислой миной. Он молчал и недружелюбно смотрел на гостей. Потом подозвал Марию и упрекнул ее за то, что она привела с собой других мужчин. „Они все только пялят глаза на Франтика, — пожаловался он. — Я хочу, чтобы она была только со мной и больше ни с кем“…»

То, что Распутину и в этот раз не удалось насладиться присутствием «Франтика» так, как ему хотелось, доставляет ему неприятности. И на этот раз он решает продемонстрировать Джанумовой, каким уважением пользуется у других женщин, для чего приглашает ее на одну из пирушек.

«В столовой собралось уже много народу, когда я вошла — исключительно женщины. Я была удивлена тем, что увидела. Дорогой шелк рядом с благородным сукном, соболем и шиншиллой; блеск чистейших бриллиантов, а рядом с этим скромное платье старой женщины и ослепительно белый платок сестры милосердия. Распутин взял меня за руку и объявил всем: „Это моя любимая московская Франтик“. Все поклонились мне с признательностью. За ним повсюду кто-нибудь следовал, помогая при каждом его движении. Когда я протянула руку к сахарнице, „Акилина“, как называли покорно служащую Распутину монашку Акулину Лаптинскую, взяла мой стакан и протянула его Распутину: „Благослови, отец“. Он залез пальцами в сахарницу и бросил вынутый оттуда кусок сахара в мой стакан с чаем. „Акилина“ прокомментировала: „Так Богу угодно, когда Отец сам своими пальцами опускает кусок в стакан…“

Еще мое внимание привлекла маленькая девочка, в выразительных глазах которой можно было прочитать обожание Распутина и полную преданность ему. „Это Муня (Мария Головина), родственница Аннушки (придворной дамы Анны Вырубовой) — племянницы придворной дамы двух цариц — его любимица…“ — шепнул мне кто-то. Рядом сидела ее мама.

„Иди сюда, Дуняша, садись к нам“, — позвал тем временем Распутин экономку, о которой говорили, будто она родственница и могла бы многое рассказать[58]. Пожилая дама в бархатном платье с соболиной накидкой уступила ей свое место, поднялась и пошла на кухню помыть посуду. Я больше ничему не удивлялась. Тем временем позвонили в дверь.

Муня вскочила, открыла дверь и как служанка взяла у вошедшей пальто. Это была элегантно одетая дама, которая легкими шагами впорхнула в комнату. Все на ней блестело и сверкало — от драгоценных камней, которые ее украшали, до золотой отделки на ее ремешке; в ее глазах был одухотворенный блеск. Проходя мимо, она бросила свои элегантные бархатные перчатки, распространяя тонкий аромат духов.

Она направлялась прямо к Распутину и стремительно кинулась к нему на шею. Он с чувством поцеловал ее. „Отец, Отец[59]. — начала она с милой улыбкой, — я сделала, как ты мне приказал — и все было так, как ты сказал. Моя тоска прошла, будто ее никогда не было. Ты сказал, что я должна другими глазами посмотреть на мир — и сейчас у меня так радостно на душе… — ее охватил экстаз. — Знаешь, Отец, я наслаждаюсь теперь всем и вижу голубое небо и солнце и слышу щебетание птиц. Как хорошо. Отец, как хорошо!“ „Вот видишь, я же тебе говорил, нужно только верить мне. Нужно только следовать мне, и все будет хорошо…“, — самодовольно покачал головой Распутин. Та, с кем он говорил, смеялась и целовала ему руку. Мне показалось, что она находится вообще в каком-то другом мире. Позже я узнала, что это дочь одного из великих князей.

Снова и снова поднимались женщины, чтобы поцеловать руку Распутину. „Ты видишь, Франтик, — обратился он гордо ко мне, — как мы здесь в Питере живем. Я радуюсь любви, и всем, кто меня любит, тоже хорошо…“

Настроение улучшалось. Кто-то предложил попеть, и другие подхватили. Низкий голос Распутина тоже был слышен, как сопровождение, на фоне которого выделялись высокие женские голоса.

Это была религиозная песня, похожая на народную, которую я никогда раньше не слышала. Потом дошла очередь до псалмов — атмосфера становилась праздничной. Взгляд великой княжны словно блуждал, и казалось, в глазах застыло что-то болезненное, далекое от происходящего здесь. Казалось, для Муни вообще на землю спустился рай.

Звонок в дверь прервал праздничное пение. Принесли большую коробку с подарками. Розы и шелковые рубашки разных цветов. Распутин одобряющим жестом сделал знак, чтобы коробку поставили в сторону.

Пение больше не продолжалось — за ним последовал разговор на религиозные темы. „Нужно смириться, быть проще, еще проще, чтобы приблизиться к Богу. Хитрые вы все, женщины, я знаю, я читаю это по вашей душе…“ После этих поучительных слов Распутин неожиданно вскочил и стал напевать какую-то русскую народную песню. Ее подхватили все. Повелительным жестом он пригласил на танец великую княжну. И она с мечтательной улыбкой стала грациозно раскачиваться в танце. Ею танец не был таким необузданным, как в первый раз, когда я его увидела. И он опять так же внезапно прекратил танцевать.

Люди начали прощаться. Все целовали „отцу“ руку. „Сухарик, отец“, — молили они. После чего он раздал всем по черному сухарю, — который, очевидно, теперь считался благословенным, — обернув его для каждой. Немного пошептавшись, Дуняша принесла отдельные предметы белья и тоже завернула их в бумагу. К своему удивлению, я увидела, что это было грязное белье, которое здесь раздавалось. Еще больше я была поражена, узнав, что речь шла о белье „отца“, о чем и попросили Дуню. „Еще грязнее, Дуня, более заношенное, с его потом“, — просили они. В это время одна издам пыталась сама надеть боты и не позволяла Муне помочь: „Отец учит нас быть смиренным“, — настаивала Муня и просила не отнимать у нее возможности помочь даме с обуванием.

На мой вопрос, кто та старая дама, у которой вокруг шеи, словно украшение, висело двенадцать миниатюрных книжек, мне объяснили: „Это известная генеральша Л., раньше она была большой почитательницей Илиодора. Теперь почитает Отца как святого. Это — евангелия, которые она постоянно носит с собой. Она спит на жесткой голой доске, и только когда мы попросили Отца прислать ей одну из своих подушек, она согласилась на ней спать. Святая…“

Когда я оказалась на улице, у меня было впечатление, будто я только что вышла из сумасшедшего дома. У меня кружилась голова. Я решила уехать, так как в моей ситуации, вероятно, ничего нельзя было сделать…»

И снова Джанумова не знает, что делать, когда ей в очередной раз звонит Распутин. На ее объяснение, что она должна уехать, Распутин продолжает настаивать: «Но как же может что-нибудь получиться по твоему делу, душенька! Без тебя ничего не будет!»

«Франтик» решает прийти к нему еще раз, чтобы попрощаться. Когда она входит, то видит, что рядом с Распутиным сидит «элегантная, необыкновенно красивая женщина, княгиня Ш. (?)». Пока он ел рыбу, она очищала ему картошку «своими длинными пальцами с блестящими перламутровыми ногтями». Он берет ее и, не говоря ни слова, с удовольствием поедает. На то, что она при этом целует ему руки, он тоже не обращает внимания.

Джанумова узнала, что эта женщина ради Распутина ушла от мужа и детей, чтобы служить ему как почитательница. Неуважение, с каким он к ней относится, уделяя все внимание своей московской посетительнице, в конце концов, становится той настолько неприятным, что она его просит уделить внимание и другой даме.

«Что ты ей так льстишь? — негодует Распутин. — Раньше я ее сильно любил, но теперь я ее больше не люблю…» Распутин исчезает в своей комнате и приносит с собой тонкую рукопись. «Мои мысли и наблюдения», — написано большими буквами. Это заметки Распутина о его поездке на Святую Землю, которые он дарит москвичке с посвящением «Дорогой глупышке Франтик на память. Григорий».

Дама ушла. «Ну, так давай пройдем все-таки в рабочий кабинет. Здесь все время отвлекают — телефон, посетители… Нюрка, — обращается он к одной из служанок, — если кто-нибудь позвонит, — меня нет дома. — Иди сюда, душенька…», — и он подталкивает москвичку в известную маленькую комнату. Там он хочет ее обнять. Когда та отказывается, он начинает ее упрекать: «Ты боишься меня, я знаю — но посмотри только, как меня любят наши петербурженки…» На ее вопрос, будет ли он заниматься ее делом или нет, Распутин отвечает: «Я сделаю все для тебя, душенька, но ты должна меня уважать и последовать за мной. Это ценится дороже денег. Если ты сделаешь то, что я хочу, дело будет улажено. Если ты этого не сделаешь, то ничего не получится».

«Франтик» сделала вид, будто не поняла намека, и собралась уходить. «Тогда дело подождет, — заявил Распутин холодно, — если ты снова придешь и будешь со мной, мы все уладим».

«Его глаза будто по-настоящему горели, — вспоминает Джанумова, — и вид у него был жуткий. Я хотела убежать, но что-то словно парализовало мое тело, и я не могла встать».

«Звонят из Царского Села», — послышался крик Нюры. Распутин дает понять москвичке, чтобы та подождала. Но стоило только ему выйти, как она, вероятно, освободившись от оков его взгляда, воспользовалась возможностью, чтобы уйти, и поспешно попрощалась с ним в столовой. Через несколько часов она уже ехала в поезде в Москву.

По ее делу, а речь шла о том, чтобы добиться отмены ссылки в Сибирь ее матери и сестры, ничего не будет предпринято, как Распутин и предупреждал. Зато Джанумова вскоре узнает о его растущем при дворе влиянии и о связанном с этим возмущении народа. Время от времени она все же получает от Распутина телеграммы туманного содержания: «Благословляю мое сокровище, душой весь с тобой. Григорий». Или: «Наслаждаюсь уважением и величественным спокойствием. Григорий».

Подобных случаев было множество. Например, с подругой «Франтика», Лелей, еще более красивой, чем она сама, которая хотела обратиться к Распутину со своей проблемой. Против воли Джанумова приводит женщину к нему. Комедия повторяется, но уже с другими акцентами. «Сердце без любви опустошается. Любовь божественна, без ее света душа темнеет, и солнце больше не будет радовать, и бог отвернется от тебя (…) Дай мне одно мгновение любви, и мои силы окрепнут, и твое дело будет решено лучшим образом…» — опять начинает он.

Но на этот раз ситуация принимает курьезный характер. Джанумова больше не может это выслушивать. Теперь пришла очередь Лели — более опытной и хитрой — из-за которой обе и приехали. Она делает вид, будто согласна зайти к Распутину, а потом с ним своевременно прощается и уезжает. Через несколько дней, к удивлению обеих девушек, появляется дама — одна из почитательниц Распутина.

— Мы все вне себя. Что это означает? — начинает она с упреков. — Мы должны смотреть, как он страдает. Почему вы не хотите отдаться ему? Разве можно отказывать в чем-нибудь Святому?

Одна москвичка быстро находится:

— Нужна ли Святому греховная любовь?

— У него все свято, и через него все становится свято, — поучительно отвечает дама.

— А Вы что, неужели Вы тоже..? — спрашивает одна из них.

— Ну, конечно, я ему принадлежала и воспринимаю это как высочайшее благословение…

— Но Вы ведь замужем? — удивились москвички.

— Мой муж об этом знает, — спокойно возразила женщина, — и воспринимает это как великое счастье. Если Отец кого-то желает, мы видим в этом большое счастье, и наши мужья тоже, если они есть…

Москвички выпроваживают посланницу, которая настоятельным тоном «от имени всех его почитательниц» требует «положить конец мукам святого отца».

В тот же вечер Распутин появляется сам без предупреждения в петербургской гостинице, где остановились москвички. Не замечая присутствия «Франтика», он садится к Леле и начинает ее целовать, не выпуская из объятий.

— Тебе не стыдно? — удивляется Джанумова. — Они считают тебя Святым, а ты просто принуждаешь к половому сношению…

— Какой святой? Я еще больший грешник, чем остальные. Но в этом нет никакого греха. Это просто люди выдумали. Посмотри на животных. Для них существует грех? — великодушно изложил Распутин свои аргументы.

— Но у них нет разума. Животные не знают греха, но они не знают и Бога, — пытается Джанумова смутить Распутина.

— Не говори так. В простоте лежит мудрость, а не в знании… — возражает Распутин.

Леля находчиво переводит разговор на свою проблему.

— Ты ничего не предпринял по делу, не так ли? — с нотками упрека в голосе спрашивает она.

— Ты для меня тоже еще ничего не сделана, — отвечает Распутин, — и водишь меня за нос. Дай мне одно мгновение любви…

Зная Распутина, можно предположить, каково было окончание речи. Наконец, Распутин, почувствовав, что близок к цели, прибегает к хитрости, чтобы избавиться от мешающей ему подружки:

— Поезжай ко мне, Франтик, — просит он ее, — и возьми у Дуни мадеру, я так хочу выпить…

— Если тебе нужна мадера, вызови лакея. Я не принимаю таких поручений.

Глаза Распутина пылают от гнева. Он пристально смотрит на Джанумову — очевидно, чтобы с помощью гипноза подчинить ее своей воле. Но она отводит взгляд в сторону. Придя в ярость от такого поведения, она кричит на него:

— Не забывайся!! Я тебе не слуга!

— Распутин начал нервно ходить по комнате, — вспоминает она. — Его глаза горели от гнева. Но постепенно он подавил свои животные чувства… И сменил тактику:

— Не сердись, Франтик, я только хотел проверить, любишь ли ты меня. Если бы ты меня любила, ты бы последовала за мной. Ты бы в полночь в снегу и по льду пошла бы куда угодно ради меня. Мои петербургские женщины не отказали бы мне. Каждая пошла бы с радостью. Но ты меня, очевидно, не любишь…

— Я этого никогда и не утверждала, — вставляет «Франтик» безразлично.

На это Распутин ничего не говорит и, сделав несколько кругов по комнате, удаляется.

На следующий день у Распутина собирается пирушка. Дамы из круга его постоянных почитательниц сидят с озабоченными лицами — хозяин дома не такой, как обычно. Бледный, со спадающими на лоб прядями волос, с бутылкой вина в руках он бродит из комнаты в комнату. Его вид вселяет ужас. Оказывается, всю ночь его не было дома. Желая отвлечься от мысли о своем несбывшемся желании (Леля), он ищет спасения у цыган. Поздно вечером, имея на руках последнего козыря: «Министра X.», как по секрету доложила Джанумова, он заявился к своей возлюбленной. Речь могла идти только о министре внутренних дел Хвостове, в компетенцию которого входило решение дела Лели, и который был обязан Распутину своим постом.

«Я пришел с министром!» — стоя у входной двери в комнату, попытался Распутин получить разрешение войти. Но девушки и слышать не хотели об этом визите. Услышав шум в коридоре, появился сосед, что заставило министра, испугавшегося быть скомпрометированным, обратиться в бегство.

У Распутина мрачный вид. Наконец, он исчезает в кухне. Вдруг оттуда раздается громкий звон посуды. Одна за другой тарелки летят на пол. Пока вся посуда не оказалась разбитой.

Женщины с сочувствием ловят каждый его взгляд, когда Распутин вновь появляется в комнате. Два попа в длинных черных одеждах и с золотыми крестами на груди сидят в прихожей и вопросительно смотрят друг на друга. «Они разбили мне сердце, — пролепетал Распутин, — я всю ночь пытался забыться — но мне это не удалось…»

Однако для невозмутимых поклонниц, сидящих за чайным столом, пьяный мужик был и остается Богом…


Год 1914: два покушения и их последствия

«Война Австрии с Россией была бы очень полезной для революции в Восточной Европе штукой, но маловероятно, что Франц-Иосиф и Николаша[60] доставят нам сие удовольствие…»[61], — пишет Ленин, который в 1914 году, бежав из сибирской ссылки, живет на Западе. Кстати, любопытный факт: в октябре того же года Ленин был арестован в Австрии и отпущен после вмешательства депутата от социал-демократов Виктора Адлера и премьер-министра графа Штюрка. В качестве причины освобождения называлось то, что он, как русский эмигрант, является врагом царя и «мог быть очень полезен Австрии…» Отсюда Ленин смог потом эмигрировать в Цюрих.

28 июня в Сараево происходит убийство наследника престола Австро-Венгрии эрцгерцога Фердинанда и его супруги. Европа вздрагивает в испуге в этот день летней безмятежности. Но после первых осуждений «отвратительного преступления», появившихся в официальных заявлениях европейских правительств, вновь устанавливается спокойствие. «Нет никаких причин для беспокойства», — считает парижская газета «Фигаро». «Ужасное потрясение для доброго старого кайзера», — выражает соболезнование английский король Георг V. Кайзер Германии Вильгельм II телеграфирует, что он «потрясен до глубины души», и продолжает свое путешествие на паруснике по Северному морю.

Когда русский государь сходит с яхты на берег, его встречает французский посол Палеолог и атакует своими опасениями, что может начаться война, в которой Германия поддержала бы намерение своего австрийского союзника потребовать компенсации за нанесенный в Сербии ущерб. Но и эту мысль царь отбрасывает: «Я не могу поверить в то, что кайзер Вильгельм хочет войны. Если бы Вы его знали так, как я его знаю! Если бы Вы только знали, как театральны его жесты! Он слишком осторожен, чтобы ввергнуть свою страну за красивые глазки Габсбургов в авантюру, поскольку он все же знает, что Франция и Англия выступили бы на стороне России, а что касается кайзера Франца-Иосифа, то тот только бы и хотел умереть в мире…»

Действительно, удивляет, что Вильгельм вместе с Австро-Венгрией чувствует превосходство над русско-франко-английским альянсом. Даже если бы Англия проявила себя наполовину союзником России, как уже было во время Русско-Японской войны, окружение Германии далеко не является quantité négligeable[62].

Эта позиция не волнует и Вену. Здесь преисполнены решимости раз и навсегда убрать с лица земли «сербскую проблему». В то время, как Генеральный штаб по согласованию с немецким кует планы мобилизации, сотрудники Министерства иностранных дел работают над ультиматумом Сербии. Он должен быть составлен таким образом, чтобы его принятие стало невероятным и дало повод к войне. Вена направляет своего посланника в Берлин, чтобы заручиться его поддержкой в этом случае.

С передачей ультиматума сербскому правительству только пережидают, пока в Австро-Венгрии будет собран урожай. Кроме того, хотят повременить с поездкой президента Франции Пуанкаре, представителя союзной с Россией Франции, в Петербург, чтобы осложнить соглашения.

Как только французский броненосец «Франция» с Пуанкаре на борту покидает Петербург, поступает информация об объявлении Австро-Венгрией ультиматума Сербии. Теперь в европейских столицах запущена машина лихорадочной деятельности. Судя по тексту ультиматума, в котором среди прочего выдвигается требование обеспечения доступа австрийских органов на сербской территории для расследования причин покушения, повсюду опасаются угрозы войны.

Русский царь, которого попросил о помощи сербский посланник, заверяет сербское правительство в своей поддержке в телеграмме, отправленной после срочно созванного Коронного совета. Однако, чтобы исключить при эскалации «австрийско-сербского конфликта» необходимость со стороны России оказывать Сербии военную помощь, Николай II выступает с некоторыми инициативами. Его действия становятся особенно активными и достигают апогея в последнюю неделю июля 1914 года.

Царь обращается в телеграммах к кайзеру Вильгельму, своему двоюродному брату, с просьбой подействовать на его австрийского союзника и успокоить. Несколько дней идет оживленный обмен телеграммами между Петербургом и Берлином. Государь посылает телеграммы и в Сербию, призывая к сдерживанию конфликта. Может ли он подозревать, что сербский посланник в Петербурге в эйфории телеграфирует домой о российской позиции, поначалу имевшей просербский характер? Это официально можно рассматривать как приглашение к развязыванию большого конфликта:

«…По моему мнению, складывается блестящая возможность мудро использовать события в Сербии и осуществить полное объединение сербов. Поэтому желательно, чтобы Австро-Венгрия напала на нас, сербов. В этом случае, вперед с богом! Спалайкович».

В тот же день министр иностранных дел России Сазонов вместе с послом Австро-Венгрии графом Цапари, просматривает текст ультиматума и советует смягчить некоторые высказывания: «Измените это, и я ручаюсь за успех!»

Но в успехе такого рода Австро-Венгрия не заинтересована. Это проявляется и когда царь, как бы в последний момент до истечения срока ультиматума через своего посла в Вене Кудашова передает австрийскому министру иностранных дел предложение продлить срок действия ультиматума Сербии. Граф Берхтольд категорически отклоняет его.

Самые большие надежды Николай II связывает со своим предложением передать «спорный австрийско-сербский вопрос» на рассмотрение наднационального органа Гаагского третейского суда, органа, у основания которого в 1898 году стоял сам Николай II, о чем напоминают картина с его изображением в Гааге и доска в штаб-квартире ООН в Нью-Йорке. Но на эту его идею, переданную в телеграмме немецкому кайзеру (в ком Николай все еще видит друга), тот не реагирует иначе, как с усмешкой: «Арбитражный суд — что за ерунда!»

О том, что тем временем в Германии уже становится заметной психологическая подготовка к войне против России, сообщает находившийся в те дни в Бад-Киссингене русский генерал Брусилов.

«Мои опасения, что мировая война неизбежна, которую я, однако, ожидал в 1915 году, основывались на наблюдении, что все великие державы вооружались, однако Германия уже опередила других, в то время как Россия не была готова к такому экзамену до 1917 года, и Франция еще не достигла необходимого уровня. Но Германия не допустила бы, чтобы мы (Россия) развили наши силы выше определенного уровня и тем самым в кратчайшие сроки развязали бы войну. Памятное событие подтвердило мои опасения и характеризует настроение германского общества тех дней, но, прежде всего, способность организаторов, подготовить общественное мнение к событию — в то время как русское общество жило в полном неведении, какая приближается грозовая туча, и кто был его непосредственным врагом.

В курортном парке Киссингена состоялся праздник, о котором повсюду объявили заранее. Весь парк и окружающие холмы были в этот вечер празднично украшены флагами, транспарантами и гирляндами. Кругом звучала музыка. Вдруг мы увидели, что в центре площади с ее цветочными клумбами надстроена кулиса, которая изображала Московский Кремль со всеми его церквями, стенами и башнями! На переднем плане возвышался Собор Василия Блаженного.

Мы были очень удивлены. Но когда под звуки большого оркестра начался грандиозный фейерверк, нашему удивлению не было предела: бесчисленные искры и огни с шумом, напоминающим выстрелы из пушек, превратили Кремль вместе со всеми его постройками в пепелище! Это была пьеса с огромным количеством огня и дыма, чада и грудой рухнувших стен. Колокольни и кресты церквей сначала наклонялись в сторону, а потом друг за другом падали на землю. Все горело — под музыку увертюры Чайковского „1812 год“. Мы были ошеломлены и в изумлении молчали. Когда мы, пораженные, возвращались домой, то вдруг услышали громкий голос нашего соотечественника, сумевшего забраться на такое место, чтобы его можно было отовсюду видеть, и крикнул: „Вы, вероятно, забыли, как вас спасли русские казаки!“…»

Все это происходит задолго до того, как война с Россией становится реальностью. В то время как царь вместе с Англией предпринимает активные дипломатические шаги, Россия одновременно несмело пытается, — разумеется, безуспешно, уговорить Сербию, принять ультиматум Вены, а те пункты, которые для нее особенно болезненны, передать в Международный арбитражный суд.

Когда Австро-Венгрия по истечении срока ультиматума, который Сербия приняла не полностью, как категорически требовалось, начинает бомбить Белград, Россия занимает выжидательную позицию. Министр иностранных дел пытается даже убедить австрийского посла, что сербское правительство «почти во всех пунктах приняло» ультиматум. Царь все еще надеется, что ему не придется втягиваться в «автрийско-сербский конфликт». Однако он на всякий случай мобилизует войска на юго-западной границе России с Австро-Венгрией.

Кайзер Германии, несмотря на заверения «Ники» по отношению к «Вили», использует концентрацию русских войск на границе с Австро-Венгрией как повод объявить войну России 1 августа 1914 года. Это становится для Николая II полной неожиданностью. Это оказалось не только последним, чего он мог ожидать от кузена, которому доверял и который последние недели играл роль «посредника» по отношению к Австрии, но и ввело в заблуждение. Он, очевидно, все еще ошибочно боялся Австро-Венгрии как крупнейшего врага, о чем позже поведал Жильяру: «Я знал, что рано или поздно неизбежен конфликт с Австро-Венгрией, но я всегда надеялся, что этим придется заниматься моим преемникам…»

Через пять дней Австро-Венгрия последовала примеру Германии. Ничего не подозревающий царь не мог понять, что он, кроме Англии, был почти единственным, кто пытался избежать войны. В 1908 году ему это удалось, когда Австро-Венгрия аннексировала Боснию и Герцеговину. В 1913 году он проявил сдержанность, когда Вильгельм провоцировал его отправкой прусской военной миссии в Константинополь и дал понять русскому послу, что «…борьбу между славянами и германцами остановить нельзя» и что при этом «все равно, кто начнет борьбу…» Но теперь у государя, на чью сторону напала Германия, выхода не было.

Наряду с общими с Австрией интересами на Балканах Германия пришла в конфронтацию с Францией из-за Эльзаса и Лотарингии и надеялась на ослабление России. Без ложной скромности в Берлине был провозглашен лозунг «Завтрак в Париже, ужин в Петербурге!» Но для достижения результата различные исходные позиции трех держав были несущественны: все три империи — Германию, Австрию и Россию — ожидал закат.

Когда царь на следующий день после объявления Германией войны России объявляет о вступлении России в войну, устроив благодарственный молебен в Зимнем дворце, а затем выходит к народу на балконе Дворцовой площади, он видит, что площадь полна митингующими патриотами. Его призыв защищать русскую землю, как в 1812 году «с мечом в руках и с крестом в сердце», в соединении с торжественным заявлением, что «мир не будет заключен до тех пор, пока последний враг не покинет русскую территорию», вызывают бурю восторга. Забыта любая критика в адрес правительства, забыта пропасть между разрозненными партиями и оппозицией в Думе — всех объединило в этот момент одно чувство — чувство единения с Россией. Поднимаются флаги с государственным гербом, портреты царя и иконы. Люди опускаются на колени, слышны молитвы и гимн «Боже, царя храни».

Бывший министр Витте — один из немногих, кто активно протестует против вступления России в войну, но при этом не может предложить альтернативы в связи с вторжением немцев. Со свойственным ему пессимизмом он понимает, что война при любом исходе будет иметь катастрофические последствия для России: «Эта война — сумасшествие! (…) Ни один мыслящий человек не может ничего понять в этом пылком и тщеславном балканском народе, сербах, которые не имеют ничего славянского в крови, а являются всего лишь окрестившимися турками. (…)

Чего мы можем ожидать от этой войны? Расширения территории? Не достаточно ли велика империя Его Величества? Нет ли у нас у самих в Сибири, Туркестане, на Кавказе и в России бесконечных пространств, которые еще не исследованы? Захваты? Восточная Пруссия? Не достаточно ли у царя немцев среди его подданных? Галиция? Она полна евреев! Константинополь, „водрузить крест на святой Софии“[63], Босфор, Дарданеллы?

И даже если мы, что было бы нереально, будем исходить из абсолютной победы, а Гогенцоллеры и Габсбурги стали бы настолько малы, что молили бы о мире — это означало бы не только конец германского превосходства, но и провозглашение республик по всей Европе. Что было бы одновременно и концом царизма.

Я предпочитаю промолчать о том, что мы можем ожидать в случае поражения…»

На следующий день после покушения в Сараево журналист петербургской газеты «Биржевые ведомости» спросил у Распутина, что он об этом думает. Может, он ожидал от «старца», которому приписывают свойства провидца, чего-то большего, но услышал следующий комментарий Распутина: «Ну что может Григорий Ефимович на это сказать, братец? Его (Франца Фердинанда) только что убили. Здесь больше ничего не поделаешь. Нельзя повернуть ситуацию назад, даже если много плакать и рыдать. Можно делать, что хочешь. Каждому придет конец. Такова судьба.

Что касается гостей из Англии в Петербурге[64], то есть причина для радости. Хорошие предзнаменования. Своим крестьянским умом я полагаю, что это большое дело — дружба между Россией и Англией. Союз между Англией и Россией, мой голубок, который находится к тому же в союзе с Францией, это не мелочь. Это не мед для врага, а грозная сила, действительно нечто хорошее.

И хорошо еще, что Священный Синод решил послать ректора Петербургской духовной академии Анастасия, архиепископа Финляндского Сергия и профессора Соколова в Англию, чтобы познакомиться с сегодняшним положением англиканской церкви. Я нахожу сближение между православной и англиканской церковью возможным и даже необходимым. В остальном обсуждать это — не наше дело. Для того есть более умные, чем мы…»

Когда Распутин объявляет себя врагом войны, это, конечно, далеко от политических размышлений и соответствует естественному восприятию любого человека, особенно, крестьянина, для которого война означает, что на сельскохозяйственных работах не будет мужчин.

После этого интервью Распутин уезжает, как и каждое лето, в Покровское. На следующий день после его прибытия, 29 июня 1914 года, в три часа дня он выходит из своего дома, чтобы зайти к почтальону. Но его останавливает невзрачная женщина и низко кланяется — невысказанная словами просьба нищего.

В то время, когда Распутин достает для нее мелочь, женщина вынимает спрятанный под широкой одеждой кинжал и вонзает его Распутину в нижнюю часть живота. Распутин с криком бросается в сторону своего дома, зажимая левой рукой рану, при этом правой рукой успевает схватить палку и отбивается ею от преследующей его женщины до тех пор, пока та не отстает. Когда ее схватили крестьяне, тут же сбежавшиеся на шум, она кричит: «Я убила антихриста, антихриста я убила!»

Распутину сначала перевязали рану дома. Через восемь часов приехал врач из Тюмени и ночью, при свете свечи, зашил рану. Белый, как мел, Распутин, находясь в полном сознании, без устали бормочет одни и те же слова: «Я выкарабкаюсь. Я не умру, я не умру…»

Он просит отправить телеграмму царской семье:

«Какая-то баба пырнула меня ножом. Бог даст, я выживу. Григорий».

Ответ приходит с обратной почтой.

«Глубоко взволнованы тем, что произошло. Молимся от всей души».

Царица ошеломлена. Она просит царя написать письмо министру внутренних дел:

«Уважаемый, Николай Алексеевич (Маклаков)!

Как я слышал, вчера в деревне Покровское, Тобольской губернии, было совершено покушение на Старца Григория Ефимовича Распутина, которого мы почитаем. Одна женщина ранила его в живот. Поскольку я опасаюсь, что целая банда имеет гнусные умыслы против Старца, поручаю Вам настоящим письмом подробно расследовать происшествие и предоставить Старцу охрану, чтобы подобное не повторилось. (…) Николай».

Через несколько дней после этого Распутина перевозят в больницу в Тюмень. Царица лично направила туда хирурга из Петербурга, профессора фон Бредена. Он вскрывает рану и делает Распутину профессиональную операцию, что, вероятно, спасает ему жизнь. Затем отправляет телеграмму царской семье:

«Счастлив, что операция удалась».

Акт о болезни Распутина сохранился. Диагноз: Vulnus ictus abdominis (колотое ранение в нижнюю часть живота). Распутин находится в больнице с 3 июля по 18 августа. Вскоре все заговорили о том, что после покушения Распутин был на излечении в госпитале.

Одна московская газета преждевременно сообщила о кончине Распутина, что на короткое время отодвинуло дискуссии о предстоящей войне. Многие раньше времени обрадовались, другие, в замешательстве, горевали. В то время как одни отпускают шуточки по поводу места на теле, куда было нанесено ранение, а другие заваливают Распутина подарками и письмами, он сам рассылает повсюду свою, выполненную в множестве экземпляров, фотографию, на которой он изображен сидящим на больничной кровати, с посвящением, содержащим, как всегда, загадочные формулировки: «Что завтра? Ты наш руководитель, Боже, сколько в жизни тернистых путей…» — или: «Беги быстро, пока еще светло…»

Только в России могут возникать легенды, подобные тем, что получили распространение среди почитательниц Распутина, якобы икона Святой Марии в доме Распутина незадолго до покушения «плакала», и каждый раз, когда слезы осушали, глаза богоматери вновь наполнялись слезами — это диво стало предвестником покушения. Самое естественное объяснение причин возникновения этой легенды в том, что икону регулярно покрывали воском, который во время службы нагревался от горящей свечи и начинал капать с поверхности. Любопытство тех, кто в связи с этим хотел узнать, как выглядит половой орган Распутина, благодаря которому его имя стало таким легендарным, оперировавший врач с удовлетворением или с разочарованием, по словам начальника охранки, генерала Спиридовича, установил: «Профессор воочию убедился, что мужские половые органы раненого ни в коей мере не соответствуют сказочным слухам, которые имели хождение в Петербурге, вызывая любопытство стольких женщин. Пред ним предстал не кто иной, как поблекший от распутной жизни, немолодой мужчина. В целом организм Старца имел еще так много жизненных сил, что он сумел выдержать опасное ранение и нагрузку, связанную с операцией».

Еще в тюменской больнице Распутин узнает о вступлении России в войну. Получив это известие, он телеграфирует царю:

«Не давай втягивать себя в войну! Она станет концом для России и царя и будет стоить России последнего мужика!»

Царь получает это послание в присутствии Вырубовой, когда германская армия уже приступила к военным действиям. По рассказу Вырубовой, Николай взял телеграмму, быстро прочел ее и рассерженно разорвал. Вероятно, его рассердила не столько дерзость Мужика, с какой тот осмелился давать ему политические советы, сколько тот факт, что он пытался сделать все возможное, чтобы уберечь Россию от войны, однако в связи с нападением Германии на Россию, потерял возможность самостоятельного принятия решения за или против войны.

Вырубова не была бы Вырубовой, если бы не сообщила Распутину с обратной почтой о реакции царя. Тогда Григорий берет новый лист бумаги и царапает на нем своими огромными иероглифами следующее письмо, состоящее из обрывков слов и фраз:

«Дорогой друг!

Я повторю это еще раз: грозная туча нависла над Россией, несчастье и много страданий, темно, и никакой свет не проникает. Бескрайнее море слез и крови.

Что я должен сказать? Нет слов, ужас неописуем. Я знаю, все хотят войны от тебя, даже верные, так как они не знают, что это означает гибель. Тяжело наказание господа, так как, если идти этим путем, то это — начало конца.

Ты Царь, отец народа, не позволяй ликовать сумасшедшим и толкать себя и народ к гибели. Даже если они победят Германию — что будет с Россией? Нужно иметь в виду, что все может быть по-другому, чем представляется сейчас. Человечество не помнит более горького страдания, все утонет в крови, будет много смерти и горя. Григорий».

Уже через несколько дней после покушения в ходе судебного расследования допрашивают и самого Распутина. Его первое показание: «Хиония Гусева была подослана Илиодором Труфановым, чтобы меня убить, потому что он способен против меня на любую подлость!» Труфанов, то есть монах Илиодор, — не забыл Распутина, ведь он был сослан из-за его интриг — как и другие, еще более влиятельные и достойные представители православной церкви.

Таким было покушение, как правильно предполагает Распутин. Его спланировал его бывший друг из жажды мести, при этом он воспользовался услугами одной из тех многочисленных женщин, которые были изнасилованы Распутиным, и обратились к Илиодору, его антиидолу на юге России.

Покушение готовилось несколько месяцев. У Хионии Гусевой при задержании был найден старый номер газеты «Свет» от 18 мая 1914 года. В нем была опубликована статья автора, пишущего под псевдонимом «Амфитеатров», в то время жившего за границей. Из-за своей полемической статьи под смелым заголовком «Дело Обмановых» он оказался в затруднительном положении. В статье от 18/31 мая можно прочитать скандальные истории, которые должны были послужить сигналом к началу охоты на Распутина.

Как выясняется в ходе допросов журналистов, покушение на Распутина должно было произойти в тот же день, что и на австрийского престолонаследника. Это означает, что сербские планы на 28 июня, день памяти о битве на Куликовом поле, были известны в определенных русских кругах. Таким образом, подтверждается, что противники Распутина и сторонники войны на Балканах сходились в представлении о том, что такая война объединила бы христиан славянского происхождения. Однако Распутин, если бы он остался жив, сделал бы все, чтобы отговорить царя от этого, используя свое влияние на мистически настроенную и беспредельно преданную ему царицу. Убийство Распутина исключило бы вмешательство в вопрос войны и тем самым удовлетворило бы его противников.

Для подтверждения этого тезиса в следственном сообщении указывается, что к моменту запланированного убийства в Покровском находился журналист «Петербургского курьера» Вениамин Борисович Дувидзон, а в Тюмени, расположенной поблизости, за ходом событий следил его секретарь, Левоновский. Таким образом, в основе двух почти одновременных покушений на австрийского престолонаследника и на Распутина лежало нечто большее, чем общая политическая цель — исключить двух противников войны. Цель, несмотря на неудачное покушение на Распутина, была достигнута, даже если не были осуществлены связанные с этим надежды.

На допросах лиц, опрашиваемых для выяснения обстоятельств покушения, всплывает и прошлое Распутина, в период с 1909 по 1913 год. В это время произошло его окончательное превращение из настоящего Старца в жизнерадостного мужчину, который только поддерживает прежний имидж, чтобы использовать в своих целях связанные с ним авторитет и власть, скрывая свою настоящую сущность. Главный вопрос расследования: был ли Илиодор заказчиком убийства Распутина и если да, то почему?

Интересны в этом смысле показания епископа Гермогена.

«С Григорием Распутиным я познакомился в Петербурге в конце 1908 года, когда я осенью принимал участие в Священном Синоде. Архимандрит Феофан, ректор Петербургской Духовной академии, познакомил меня с ним. Тогда же в Петербург прибыл отец Илиодор из Почаевской лавры. (…) Отношения между мною, а также Илиодором и Распутиным на первых порах были самые лучшие. Распутин пользовался общим расположением. (…) Когда Распутин был в Царицыне, Отец Илиодор в проповедях, обращенных к пастве, указывал Григория Распутина как подвижника высокой христианской жизни. (…) В начале 1910 года я получил послание от владыки Феофана. Он сообщал, что Григорий Распутин — недостойный, бесчестный человек и привел целый ряд примеров необузданной жизни Распутина. Я изменил свое отношение к нему, однако Илиодор поддерживал дальше свою дружбу с ним, так как думал, что обвинения необоснованны.

Летом 1911 года отец Илиодор совершил с паломниками поездку по Волге. Насколько мне известно, Распутин не только не противодействовал поездке, но даже всеми мерами содействовал этому, в частности, предоставлением им средств — Распутин, как я слыхал (от кого — не помню), собрал и предоставил на это около трех тысяч рублей. В конце 1911 года Илиодор искал инвесторов для издания газеты „Гром и молния“. Я оказал содействие отцу Илиодору, и затея увенчалась успехом. В Петрограде мною было получено еще больше неблагоприятных сведений о Распутине, и я запретил отцу Илиодору поддерживать с ним отношения.

Уехав в Царицын, отец Илиодор в своих проповедях указывал пастве, что он ошибался в оценке Распутина, что последний оказался недостойным человеком.

О знакомых Распутина в Царицыне я могу лишь сказать, что об этом больше знает почитательница Илиодора Ксения Гончаренко. Из ее рассказов я знаю только о совершившей покушение Хионии Гусевой, что она была в свое время соблазнена Распутиным и затем им покинута. (…) На первых порах Распутин пользовался расположением царицынского населения, когда приезжал к Илиодору, но затем, ввиду открыто допускавшегося им „вольного“ обращения с молодыми женщинами и девушками, отношение к нему стало хуже. Распутина молодые женщины стали явно избегать. Посещали его только старухи. По этому поводу Распутин в резкой форме выражал свое неудовольствие отцу Илиодору.

Больше ничего добавить не имею. Епископ Гермоген».

Илиодора нельзя допросить. Его местонахождение неизвестно. Наконец, поступает сообщение, что его якобы видели в Копенгагене. В свое время, когда стараниями Распутина Илиодора отправили в ссылку, он подал прошение о снятии сана. После чего вернулся в Царицын и построил дом, который назвал «Новая Галилея». Там он устраивал сектантские богослужения с бывшими почитателями.

При обыске на этом последнем месте жительства в Царицыне были найдены только оскорбительные письма к нему от Распутина. Один знакомый из его окружения, Иван Синицын, рассказывает, что Труфанов (так в миру звали отца Илиодора) посылал своим почитательницам, в том числе Гусевой, письма примерно следующего содержания: «…На деньги, которые ты собрала, первое, что мы сделаем — убьем Распутина…»

Среди последователей собирались средства для приобретения взрывчатки и поддельных паспортов.

Далее Синицын описывает учение Илиодора, которое сильно отличалось от православного: Бог был сыном простой женщины, которая его зачала не от святого духа, а от обычного мужчины. У нее кроме сына имелись и другие дети. Бог умер на кресте, но не воскрес. Он, правда, создал мир, но не вмешивался в дальнейший ход событий и в судьбы людей. Люди после смерти не продолжали жизнь в другой форме, и не было никакого воскресения из мертвых. Каждая вера — это предрассудок. Илиодор оставляет за собой право основать собственную религию. Он ждет белого коня…[65]

«Он сказал это все в совершенно трезвом состоянии, — удивляется свидетель даже спустя какое-то время, — и многие были всем этим введены в заблуждение. Однако он сумел привлечь небольшую группу на свою сторону — в большинстве своем, простых людей, которые слепо следовали за ним. На богослужениях во время трапезы он надевал светлую рясу, похожую на ту, в которой в древности изображали Христоса…»

Среди сторонниц Илиодора самой пламенной, очевидно, была Хиония Гусева. Она испытывала к Распутину ту же ненависть и жажду мести, что и Илиодор. «Гриша — это дьявол, — говорила она, — и я его убью, как пророк Илия, который по велению Господа убил четыреста пятьдесят лжепророков Ваала, — потому что Распутин намного хуже их…»

Синицыну дорого обошлись его показания. Через несколько дней он умер от отравления. Илиодор давно уже скрывается за границей.

Хиония Гусева на допросе подтверждает свое намерение убить Распутина, но не выдает предполагаемого заказчика убийства, Илиодора. По ее словам, она хочет отомстить за поруганную честь девушек, опозоренных Распутиным — среди них была и монашка. Перед этим она сообщает все, что знает о Распутине: «Хиония Кузьминична Гусева, 33 лет, родилась в Сызрани Симбирской губернии, временно проживающая в г. Царицыне. Особых примет нет, русская, православной веры, начальное школьное образование, не замужем, швея, состояния нет, прежде судима не была. (…) Я чувствую себя виновной в том, что намеренно по заранее составленному, плану нанесла удар кинжалом в живот Григория Ефимовича Нового, с целью убить его (…) Кинжал я купила у одного черкеса на базаре в Царицыне за три рубля. Деньги на это мне никто не давал. Я знала Григория Распутина с 1910 года по Царицыну. (…) Сначала я считала его, как и другие, пророком, но потом узнала, что он был ложным пророком, антихристом. Для того, чтобы защитить христианскую истину, я решила предать его божьему суду — то есть лишить его жизни…»

Суд приходит к выводу, что Хиония Гусева совершила преступление в состоянии невменяемости и расценивает его как действие, совершенное в состоянии аффекта под воздействием религиозно-политического самообмана.

Конфискованная у Гусевой газета содержит подробное описание отчасти общеизвестных, отчасти известных только в Царицыне скандальных историй о Распутине. Среди прочего цитируются сообщения Илиодора о Распутине:

«…Через два года после того, как мне порекомендовали его в качестве особо религиозного человека, архимандрит Антоний рассказал, что он застал Гришу в Казани с одной женщиной. (…) У нас в Царицыне Гришу почитали как Бога. Когда он приходил в какой-нибудь дом, все бросались ему в ноги и целовали руки — и простые и образованные люди. Гриша везде с большим удовольствием целовал только молодых красивых девушек и женщин, старых он отталкивал. Тогда этого никто не замечал. (…) Однажды в течение нескольких часов занимался этим в монастыре Царицына с монашкой, о чем я узнал только несколько месяцев спустя. (…) Когда я гостил у него в Покровском, то был удивлен, что он так богато живет. То, что он не был больше таким грязным, как в первое время в Петербурге, было ясно, но в его деревне я увидел большой, красивый, дорогой дом, ковры, иконы и много других вещей. Сам он роскошно одевается. Крестьяне считают его бездельником, идиотом, „хлыстом“, мошенником (…) Мне он рассказывал, как ходил с другими женщинами в баню, как он с ними раздевался и т. д. Его жена молчит, но иногда она выгоняет из дома девок Распутина…»

Показания самого Распутина: «Зовут меня Григорий Ефимович Распутин-Новый, 50[66] лет, православный, крестьянин с. Покровского, где и живу, малограмотный, под судом не был, показываю: вчерась после обеда, часа в четыре дня, я побежал дать телеграмму и вышел за ворота своего дома на улицу; вижу, ко мне подошла незнакомая мне женщина с завязанным ртом и лицом так, что видны были одни лишь глаза, с поклоном.

Я приготовился дать ей милостыню и вынул из кармана портмоне. В этот момент у нее блеснул в руках кинжал, и она меня им один раз ткнула в живот около пупка, и я почувствовал, что из меня полилась кровь (…)

Я эту женщину не видел в жизни ни разу и каких-либо столкновений и дел с ней у меня не было. (…) Я думаю, что она была подослана убить меня Илиодором Труфановым, так как он на меня имеет все подлости. Других доказательств моего подозрения на Илиодора я не имею. Он на меня писал жалобы в Святейший Синод и посылал обо мне телеграммы Сазонову[67], министру иностранных дел, а читали их мне сазоновские, так как я человек безграмотный. Наша распря пошла из-за того, что я не пускал его по Волге с богомольцами и был против выдачи ему денег на его газету[68]. Наконец, Илиодор похитил у меня в Покровском важное письмо (царицы), которое и передал высшим властям. Больше показать ничего не имею.

Прошу протокол мне не читать, потому что я не люблю слушать мной продиктованное».

Словно сама собой, появляется еще одна косвенная улика, подтверждающая причастность Илиодора к покушению на Распутина, в виде короткого письма, отправленного из-за границы: «Я вышел победителем из этой борьбы, а не ты, Григорий! Твой гипноз рассеялся, как дым перед лицом солнца. Говорю тебе, что ты умрешь, несмотря ни на что!

Я — твой мститель».


У рычагов власти

Когда осенью 1914 года после пережитого покушения Распутин возвращается в Петербург, уважение к нему царицы становится больше, чем когда-либо. Это можно измерить даже с помощью цифр. По записям секретаря Александры, Ростовцова, к этому моменту из средств государыни через госпожу Вырубову «согласно указаниям ее Императорского величества упомянутой личности (Распутину) была выплачена сумма в размере 75 000 рублей». Для сравнения: траты царицы, которая считается экономной, если не сказать скупой, составили за весь 1914 год 36 000 рублей, из которых на пожертвования было выдано 20 000 рублей. Неясно, каково было предназначение такого состояния — ведь плата за городскую квартиру Распутина в 2000 рублей в год также осуществляется за счет царицы. Возможно, тем самым Александра Федоровна хотела оказать помощь семье Распутина, особенно, его троим детям, на тот случай, если Григорий станет жертвой нового покушения.

С вступлением России в войну декорации, представляющие собой фон для деятельности Распутина, меняются. Молитвами и пением провожает народ переполненные поезда с отправляющимися на фронт солдатами. Почти все представительницы женского пола из разных слоев общества поступили на гражданскую службу или занялись оказанием первой медицинской помощи. Кто-то добровольно пошел работать на военные заводы, а кто-то шить подушки для раненых.

Считается хорошим тоном, особенно в кругу высокопоставленных женщин, учиться на курсах медицинских сестер — как царица, ее старшие (девятнадцати и семнадцати лет) дочери и госпожа Вырубова. Александра распоряжается переоборудовать один флигель дворца под госпиталь, где она работает с Ольгой и Татьяной. Дворянские семьи следуют этому примеру и частично оборудуют свои дворцы под рабочие помещения для милосердной деятельности, чаще всего по снабжению санитарных поездов и полевых лазаретов.

Война переводит деятельность Распутина в новое русло. Многое из того, на что он мог оказывать влияние, прежде всего при помощи своего посредничества при назначении на должности, а также с помощью других вмешательств, в связи с войной приобретает большее политическое значение. Этот механизм приходит в движение сначала постепенно, и лишь на определенной стадии становится очевидным, что события больше не поддаются контролю.

Все более деликатными становятся ходатайства просителей, а значит, возрастает и ответственность Распутина за их выполнение. Представители самых разных кругов общества теперь стремятся завязать знакомство с ним. Среди них редко бывают обычные государственные служащие, честно выполняющие свой долг. Близости с Распутиным ищут чаще всего дельцы и спекулянты из сферы отраслей промышленности, связанных с войной, в широчайшем смысле этого слова. Одному нужно разрешение на сделку, другому — дополнительные деньги в размере более миллиона рублей на выполнение заказа. Распутин помогает им из симпатии или за деньги, совершенно не интересуясь самими делами. Он наслаждается своей властью, упиваясь ею, как ребенок.

Вместе с беззаботными петербуржцами, убегающими от военных проблем в ночных кутежах и излишествах, Распутин участвует в еще больших пиршествах и оргиях, чем когда-либо раньше. Это опять-таки окружение коммерсантов и других лиц, которые, желая принадлежать к его фаворитам, балуют могущественного мужика всем, что ему нравится. Дочь Распутина сообщает, что в это время Распутин все чаще впадает в депрессии, которые пытался утопить в ночном разврате.

После полученного в июне 1914 года ранения физические и, прежде всего, его сверхъестественные — врачующие и пророческие — силы пришли в упадок. Заметными становятся его исчезающая религиозность и удаленность от всего, что определяло его исконный путь. По сообщениям тех, кто его, как и прежде, постоянно окружал, сорокапятилетнему «божьему человеку» теперь даже трудно сконцентрироваться для молитвы или погрузиться в медитацию.

Но от внешнего мира это по-прежнему скрывается. К его легендарной квартире теперь устремляются уже сотни просителей в день. К Распутину уже давно предъявляют завышенные требования. Он путает имена и в своих телефонных или частных прошениях может даже назвать конкурирующих претендентов на одну должность. Недостаточное понимание им конфиденциальности некоторых вопросов приводит к следующему: когда его помощницы бывают заняты, он просит одного из присутствующих прочитать вслух письма других просителей.

В других случаях он, не стесняясь, тоже пользуется помощью ожидающих, если хочет быстро избавиться от какой-нибудь проблемы (или от какого-либо просителя) из-за огромного количества атакующих его дом страждущих. Например, ему надоест какая-нибудь старая дама, которой нужны деньги на лечение в больнице. Очевидно, карманы Распутина не набиты деньгами, как обычно. Тогда он требует от всех присутствующих посетителей отдать все, что у них есть, и дает даме деньги в руки. Собранные таким образом деньги — более 20 000 рублей — составляют сумму большую, чем эта женщина когда-либо видела или которая была бы ей нужна для дела. Но у нее нет времени удивиться или поцеловать одежду Распутина, потому что тот быстро выпроваживает: «Теперь иди, наконец, и смотри, не потеряй деньги!»

Он даже не пытается просмотреть горы дел, поступивших к нему в письменном виде. То есть, он даже не просит зачитать их ему. Он сваливает накопившиеся кучи писем и телеграмм в один мешок и едет с ним к министру внутренних дел, высыпая все это на стол перед удивленным государственным чиновником. Что будет с ними дальше, его вообще не интересует, поскольку по особым случаям он обращается непосредственно к Анне Вырубовой или к царице, звоня им по телефону или сразу направляясь в Царское Село, для чего наряжается в специально оставленный для таких визитов скромный крестьянский кафтан.

То, что в большинстве своем «приемную» Распутина заполняют посетители женского пола, связано с общеизвестным фактом, что он предпочитает цену, чаще всего с готовностью уплаченную ими заранее — уже за одно только его согласие, выслушать их дело — обычным дарам в виде денег или вещей. К деньгам у Распутина, скорее, философское, чем практическое отношение. Даже когда ему не известно, какими деньгами он располагает, он знает, что их все равно больше, чем ему требуется.

Многие девушки и женщины заранее согласны на ответную услугу, которую они оказывают Распутину ради его благосклонного отношения в знаменитой Диванной комнате.

И здесь Распутин считает излишней секретность. Некоторые ожидающие позже с изумлением сообщали о стонах и сопении, доносящихся из полуоткрытой двери соседней комнаты, что делало посетителей невольными свидетелями животного удовлетворения Распутиным тех «прав», коих он добивался, зачастую не заботясь о связанных с этим впоследствии обязанностях. Однако Распутину часто приходилось брать силой то, что ему добровольно не предоставляли, а стоящие у двери охранники видели, как из хорошо охраняемой квартиры иногда с криком убегали женщины, которые в ужасе вырывались из объятий мужчины, почитаемого ими Святым — они не были готовы к такой (поспешной) форме благодарности.

Теперь, когда царь часто отсутствует в столице и проводит время в Генеральном штабе или на фронте, Распутин оказывает большее, чем раньше, влияние на занятие постов в правительстве и церкви (которой придавалась большая роль, по сравнению с западной церковью).

Государь, однако, пока еще далек от того, чтобы слушать советы Распутина, который их постоянно передает царице. Распутин называет какие-то имена для министерских постов через одного из своих «честных, лояльных» людей. Если же сам царь должен выбирать из нескольких возможных вариантов, то решающую роль при этом играет все же «совет нашего друга», как обычно выражается Александра.

Для Распутина главными являются не вопросы по существу или квалификация претендента (это слишком трудная для него задача), а то, чтобы сохранить друзей или убрать с дороги врагов, а значит, уберечь позицию собственной власти от посягательств.

Губительную позицию заняла и Александра, придерживаясь принципа «враг — друг». Она делит кандидатов на «своих» и тех, кто «против нас», в зависимости от того, была ли их позиция по отношению к Распутину позитивной или негативной.

Распутин подает постоянно новые поводы для критики. Он опять продвигает одного из своих друзей, вызывая тем самым всеобщее непонимание и негодование. Его сибирский друг Макарий из Томска за свою «святость» стал, благодаря пособничеству Распутина, митрополитом Московским. Теперь споры ведутся вокруг кандидатуры епископа Тобольского. Решение должен вынести Синод.

Поведение Распутина здесь такое же, как и всегда. Ему недостаточно с помощью Александры подействовать на царя с целью предоставить своему другу юности из Сибири, Варнаве, соответствующий пост. Он произносит пылкие речи о «лояльности к императорскому дому» и «глубокой набожности» этого молодого человека, которого в миру зовут Василием Накропиным, и на которого он якобы «сразу обратил внимание» во время паломничества в монастырь Верхотурье, когда и познакомился с ним. При этом Распутин умалчивает, что Варнава неграмотный, не получил даже школьного образования и из-за недостаточного духовного образования работал всего лишь садовником.

Но Распутина нельзя смутить отсутствием квалификации и обоснованными аргументами. Он сам идет в Синод, чтобы надавить на обер-прокурора Саблера и его заместителя Даманского. При этом не забывает напомнить о том, что оба получили свои посты благодаря его ходатайству. Он умело использует склонность Александры к мистике, которая уже почти заменила ей реальную жизнь. Вдвоем с Варнавой они посылают ей из Сибири телеграмму, впечатляющую загадочными формулировками, обычно оказывающими магическое действие на царицу своей необъяснимостью. Кажется, что речь идет о предсказании какого- то чуда: «Благодаря милости божьей свидетели смогут увидеть, как Христос появится в доме божьем (…) Подробности устно…»

А «подробности» — это сообщение Распутина, что над Тобольской церковью в течение четверти часа можно было видеть крест.

В замешательстве, но нисколько не сомневаясь в достоверности рассказа Распутина, царица спешит сообщить в Генеральный штаб Николаю: «Бог даст, что это хороший знак. Кресты бывают редко…».

Варнава, молодой монах-аскет, еще ничего не знающий о Распутине, с радостью вступает в эту игру в интересах собственной карьеры, а Распутин полагает, что благодаря ей сможет подготовить себе на будущее надежную опору, которая ему еще пригодится в родной губернии на случай новых происков против него.

Но едва прекращаются роптания тех, кто введен в курс происходящих событий, как начинаются новые неприятности с Варнавой, новоиспеченным епископом Тобольским. Стремительный подъем сделал его самоуверенным, и, чтобы увековечить в своей епархии имя ее собственного Святого, он предлагает канонизацию мощей Иоанна Максимовича — бывшего митрополита Тобольского. Этим Варнава хочет привлечь паломников и извлечь финансовую выгоду.

На этот раз Синод не позволяет навязать себе решение Варнавы — церковное решение, которое должно быть утверждено царем. Нет ничего удивительного: после первого скандала Саблеру пришлось уйти, а его последователь Самарин — авторитетный и неподкупный ставленник Московской аристократии — не боится сделать выводы и призвать Варнаву к суду. Царь назначил Самарина вопреки сопротивлению царицы (запуганной и подавленной Распутиным), однако его действия против протеже Распутина, Варнавы укоротили пребывание Самарина на этом посту. Одно то, что Самарин действует против кого-либо (Варнава), кого защищает «святой человек», является грехом, аргументирует Александра. Когда же Самарин еще и осмеливается рекомендовать царю отправить Распутина домой в Сибирь, что государь на время и делает, его дни в качестве обер-прокурора сочтены. А Варнаве, благодаря неоднократным ходатайствам Распутина и вороху отправленных им телеграмм, разрешено сохранить занимаемое положение, но только деятельность свою он может осуществлять в ограниченных пределах, Самарин же вскоре после этого лишается поста.

Верующие из Царицына, где Распутин несколькими годами ранее праздновал величайший триумф пророка, будучи еще сторонником Илиодора, насторожились из-за происходящего в церкви, авторитет которой пошатнулся и в провинции. Они направляют письмо, под которым подписались тысяча человек, председателю Думы, обращаясь к нему, как к «представителю и защитнику совести народа».

Обеспокоенные люди хотят знать, как в действительности обстоят дела с Распутиным, «в святости которого многие из нас были убеждены, когда он приезжал, читал проповеди, лечил и раздавал подарки (…) а сейчас о нем распространяют совершенно противоположные слухи, о которых можно прочитать и в газетах…». Если это все соответствует действительности, как и то, что «Распутин пробыл четыре часа в Синоде, чтобы повлиять на его решения, и если сообщения об его распутной жизни тоже правдивы…» — вот то, к чему сводится четырехстраничное послание, — «почему Вы тогда все молчите? А если нет — почему Вы его не защищаете? Для батюшки Царя есть только одна правда. Мы просим сообщить ее нам. Мы ее признаем — но, пожалуйста, успокойте нашу совесть…»

Письмо, написанное в связи с первыми событиями, происходящими вокруг имени Варнавы и в связи с отношениями Распутина с Синодом — высшим церковным органом — дало повод, прежде всего, открывающему новое заседание Думы Гучкову в почти неприкрытой форме осудить в своем выступлении происходящие события. «Темные силы овладели той сферой, где принимаются решения на высшем уровне…»

Гучков уже выступал в одной газете, членом Наблюдательного совета которой он был, с неприкрытой критикой власти Распутина и злоупотреблений ею. На что цензура, наложенная на прессу в отношении личности царя, царицы и Распутина, высказала порицание. Гучков хочет высказать на заседании протест и вынудить принять общую резолюцию, требующую от правительства разъяснений. Но председатель Думы Родзянко отговаривает его («Это афера с ожерельем королевы») — намек на пресловуто известную историю с ожерельем Марии Антуанетты. «Это — горячее железо, которого лучше не касаться, — осторожно намекает Родзянко, — министры правительства могли бы принять меры к закрытию заседания…»

Гучков отказывается от своего плана — не в последнюю очередь потому, что не находит поддержки своему намерению: левые партии, от которых он в связи с критикой правительства ждал поддержки в этом деле, не проявив интереса, отмахнулись. Менять что-либо таким образом было не в их интересах: «Лучше Распутина никто не будет служить революции. Почему мы должны бороться с ним?»

Но дело с Варнавой оказалось прелюдией. Писательница В. А. Жуковская рассказала о гораздо более высоком назначении, свидетельницей которого стала в 1915 году на обеде у Распутина.

«Когда я около часа пришла на Гороховую, то сразу услышала в прихожей громкие голоса и пьяный смех. Я раздумывала, стоит ли мне идти туда, но тут подошел Распутин, радостный, с красным лицом. На нем была дорогая лиловая рубаха: „Душенька, ты легка на помине“, — пробормотал он и потянул меня в столовую.

Там сидели четверо мужчин — монах, священник высокого ранга, со сверкающим крестом на груди, маленький поп, какой-то господин восточной внешности[69] и болезненно выглядевший молодой человек — очевидно Осипенко, секретарь Питирима[70]. Общество было относительно пьяным. На столе стояло множество пустых бутылок, громадный поднос с осетриной, два — три торта, бесчисленное количество небрежно открытых консервных банок, содержимое которых было так же разбросано по скатерти, как куски хлеба, соленые огурцы, белый хлеб и пироги.

— Я тут к Вам привел одно сокровище, — произнес Распутин, посадил меня рядом с собой во главе стола спиной к окну, как он это всегда делал. Пододвигая бокал вина пожилому мужчине справа от себя, он крикнул:

— Ну, князек, наливай! — он протянул мне бокал с мадерой:

— Пей, душенька, это мне принес Ванька, — он показал на молодого мужчину.

— Но мне не хочется, — отклонила я бокал.

— Почему бы нет, моя девушка? — подал теперь голос монах, еле ворочая языком. — Выпивка — это ни в коей мере не грешное действие, потому что на это нам дал благословение даже наш святой отец Владимир, который высказал великую правду: „выпивка — это удовольствие России и без нее мы не можем“.

— Правильно, отец, правильно, — поддержал его тот, кого Распутин назвал „князьком“, очевидно, князь[71], — мы без вина, как рыба без воды.

— Ты прав, князь, ты прав, — бормотал Распутин и передал ему мадеру. — Пей, грех невелик. Через грех очищается душа. А потом нас очистят наши возлюбленные!

— Только они могут замолить Ваш грех? — взяла я слово.

Распутин так сильно стукнул кулаком по столу, что все чашки подпрыгнули:

— Еще бы! Ваши — может, и нет, но мои сибирские. У меня для этого есть свои люди!

— По правде, у тебя это есть, батюшка Григорий Ефимович, — лепетал абсолютно пьяный поп, которому икота помешала продолжить.

— Ты так хорошо заботился о своих земляках, дай бог тебе долгих лет здоровья… Ты открыл нам источник благосостояния, с тех пор как останки святого Иоанна Тобольского выставлены у нас как мощи — нам каждую минуту несут пожертвования…

— Пожертвования! Ты врешь, поп! — закричал на него Распутин. — Мощам не нужны никакие деньги, это все течет в ваши карманы! (…) Вы будете мыть мне ноги и пить эту воду, это верно!

— Да, мы и пьем, мы пьем! — подтвердил все более пьянеющий монах, икнув.

— Я это и Самарину сказал, а сегодня или завтра… — Распутин два раза сплюнул — давайте выдвинем еще одного заступника, говорю я вам! — Распутин вновь с усилием стукнул кулаком по столу.

— Это так, это так, твои слова всегда мудры и справедливы, Григорий Ефимович, — согласился князь, который без конца подливал вино.

— Они думали, что могут нам что-то запретить, но тогда Варнава и я открыли самого Иоанна Тобольского… Ну, теперь я царь или нет? — гордился Распутин.

— Какой Иоанн Тобольский? — хотела знать я.

Распутин оживленно повернулся ко мне:

— Варнава и я привезли его в Сибирь. Везде в России есть мощи, как сено, а у нас ничего нет. Но без мощей ведь дело не пойдет…

Трапеза продолжилась в доме Соловьева, члена Священного Синода. Здесь обсуждался вопрос о предложении Питирима на должность архиепископа и митрополита Петербургского.

— Как обстоят дела с Питиримом — ты что-нибудь уже решил, отец? — спросил хозяин дома Соловьев.

Распутин щелкнул языком.

— Решил, решил. О нем ходят плохие слухи. Ничего, я не брошу его им на растерзание. Питирим — прекрасный человек, нужно только немного подождать. Он хитрый и выпивать тоже умеет неплохо. Я уже написал царю. Этот пост должен занять только Питирим. Он наш человек.

— Ему нужно только приказать молчать, — озабоченно высказался хозяин дома.

— Зачем? — спросил Распутин.

— Чтобы его оставили в покое, — спокойно ответил Соловьев.

Но Распутин мыслями уже витал где-то:

— Давайте сюда балалайку! Давайте ее сюда! — крикнул он неожиданно.

Моментально появились два балалаечника, и было слышно, как с шумом открывались бутылки шампанского. Распутин вскочил и с первыми же звуками балалайки пустился в пляс, подбадривая музыкантов:

— Эх, вы, эх, эх! А для души вы ничего не исполнили!

Он взял бокал и протянул его старшему священнослужителю, который, казалось, уснул и теперь испуганно открыл глаза.

— Ну, если ты не хочешь, пусть он останется! — и сам осушил залпом бокал, который затем бросил на пол и пустился в пляс.

Безудержно, словно сумасшедший, он носился по комнате, сметая все, что попадалось на пути, чтобы под конец в своей лиловой рубахе с красными кистями и высоких лакированных сапогах исполнить соло как на сцене. Священнослужитель на мгновение открыл глаза, потом рот и начал громко смеяться.

Между тем, Распутин поднял меня с места и начал крутить вокруг себя. Неожиданно он остановился. Молодой человек лениво растянулся на полу, другой монах — в углу, старший священнослужитель спал. Когда Распутин захотел прижать меня к стене и приблизил свое горячее лицо к моему, подошла хозяйка дома и спросила, не хочет ли он еще выпить — мадеру или шампанское.

— Давай сюда и то, и другое! — крикнул Распутин.

Затем он отпустил меня и сел.

Хозяин дома захотел продолжить разговор о церкви, который, очевидно, пришелся ему по душе. Но Распутину этого не очень хотелось. Пока Соловьев ожидал ответа на свой вопрос, Распутин вдруг вскочил и ударил по столу кулаком:

— Ах, девочка, проклята должна быть эта церковь. Мы сделаем Питирима, сукина сына, митрополитом! Ах, моя дорогая, зачем мне теперь Синод, зачем мне нужен Самарин, я сам знаю, что я делаю…

Старый священнослужитель испуганно открыл глаза.

— А тебя, — обратился Распутин ко мне, — я больше не отпущу. Ты останешься на ночь со мной. Ах, моя девочка, дай мне руку! Зачем мне нужна церковь, я плюю на все, зачем мне теперь митрополит…

Когда он отвернулся, я воспользовалась моментом и выскользнула за дверь. Нашла в прихожей свое пальто, быстро набросила его и выбежала из дома. В ушах еще звучала дикая игра балалаек и угрожающие слова Распутина: „Ах, сударыня, дай мне руку… Питирим, хитрая лиса, сорвиголова… Митрополитом должен стать только сукин сын… Эй, Ванька, играй веселей!..“».

Вскоре после этого Питирим уже вправе называть себя митрополитом Петербургским, несмотря на то, что замешан в скандале как гомосексуалист, подозревался в злоупотреблении церковной собственностью и обвинялся в проповеди сектантских учений «хлыстов».

Назначение Питирима митрополитом Петрограда, как стал называться Петербург с начала войны 1914 года, воспринимается общественностью с безропотным смирением. Тем временем у Распутина становится одним союзником больше, который с ним — а нередко и против него — за кулисами дергает за ниточки, с помощью которых можно выдвигать и убирать с постов министров. Однако Россия в первую очередь занята войной, которая всего за несколько месяцев с момента ее начала привела народ к депрессии.

Первые военные операции были успешными для России. Прежде всего, русская армия смогла утвердиться в Галиции. 21 августа (4 сентября по западному календарю) 1914 года царь пишет в дневнике: «Получил сегодня великолепное сообщение — Лемберг и Галич взяты! Слава богу!»

Петербуржцы, которые каждый вечер стояли перед зданием редакции «Русское слово» в ожидании новостей, снимали шляпы, прочтя написанное крупными буквами сообщение: «Лемберг взят!»

— Возвращен славянам! — кричали все.

Те, кто участвовал в акциях по оказанию помощи, вновь были окрылены патриотизмом. Собирали пожертвования, подписывались на военные займы, оживлялась промышленность — все для фронта…

Но вскоре положение изменилось. Немецкое руководство, атакуемое русскими войсками, оттянуло свои подразделения с французского фронта и перебросило их на северо-восток. «Это было нашим спасением», — благодарил французский военный атташе царя и его министра иностранных дел, поскольку благодаря этому не произошло продвижения немецкой армии до Парижа. Осенью 1914 года Гинденбург стал верховным главнокомандующим Восточного фронта, и благодаря его стратегии русским был нанесен удар в Восточной Пруссии и, как следствие, они были изгнаны из Венгрии и Буковины. После победы немцев под Танненбергом — пятьсот лет спустя после разгрома германского рыцарского ордена славянами — русский генерал Самсонов покончил с собой.

Здесь сказались тактическая слабость России в ведении войны, при которой отдельные генералы, такие как Брусилов, Врангель и Иванов ничего не могли поделать и на юго-востоке: русский фронт имел протяженность в несколько тысяч километров, — ровно такую, как путь солдат к фронту — в то время, как у противника он составлял лишь небольшую часть этого расстояния. Координацию и снабжение, прежде всего боевой техникой и боеприпасами, можно было обеспечить лишь при отличной организации. К сожалению, этого не было. Не мог ничего изменить ни Верховный главнокомандующий, Великий князь Николай Николаевич, дядя Николая II, ни сам государь, который часто сам присутствовал на заседаниях Генерального штаба.

После первых тяжелых поражений, уничтоживших надежду на быстрое завершение войны, армию охватили разочарование и деморализация, когда солдаты сталкивались с беспомощностью и безответственностью начальства. Человеческая жизнь, казалось, ничего не стоит.

Когда ситуация стала ухудшаться и дальше, обнаружились громадные упущения военного министра Сухомлинова. Он нес ответственность за крупные недостатки в организации снабжения. Его сняли с поста и отдали под суд. Однако когда он находился в Петропавловской крепости, ожидая начала процесса, дело странным образом затянулось. Царица в своих письмах Николаю в Генеральный штаб неожиданно попросила о пощаде Сухомлинова. Нетрудно догадаться, откуда исходило такое прошение — конечно, от Распутина.

Друг Распутина И. Манасевич-Мануйлов позже на допросе следственной комиссии Временного правительства сообщил: «Сначала Распутин способствовал снятию с поста Сухомлинова. Личные причины играли при этом решающую роль. Но когда его арестовали, жена Сухомлинова начала посещать Распутина, и Распутин в нее влюбился. Он говорил: „Только две женщины в мире завоевали мое сердце — Вырубова и Сухомлинова“. Он точно так и сказал. Все знали, что мадам Сухомлинова поддерживает с ним тесные отношения (…) И таким образом, дело дошло до освобождения Сухомлинова…»

Но так просто осуществить освобождение, разумеется, не удалось. После того, как целый ряд личных врагов (как то первый муж госпожи Сухомлиновой и «князь», ее поклонник) дали показания против военного министра — якобы он имел счет в Берлине, или его подкупили иностранные военные концерны, — прокурору не удалось найти веских доказательств этих частично авантюрных высказываний. Прежде всего, относительно самого смелого из них, согласно которому Сухомлинов находился в контакте с действовавшим через Киев шпионом Альтшиллером, обвинителям явно не доставало доказательств. Единственное, что было предъявлено по этому поводу, — открытка Альтшиллера из Карлсбада госпоже Сухомлиновой со словами: «Часто идет дождь, улицы скверные, и длительные прогулки невозможны».

Прокурор исходил из того, что речь шла о шифрованном сообщении. Но когда его высмеял начальник охранки, юрист разбушевался: «Черт знает, что имел в виду этот человек…».

Конечно, если содержание послания и не было компрометирующим, налицо факт переписки во время войны между шпионом вражеской страны и женой военного министра.

В результате, благодаря обращению Распутина к царице, Сухомлинова не привлекают к ответственности за упущения, повлекшие за собой тяжелые последствия, а освобождают за недостатком доказательств. Вмешательство Александры в дело о дискредитации военного министра моментально находит критический отклик в прессе. Однако царица возмущена тем, что средства массовой информации «имеют смелость» критически высказываться о членах царской семьи, и далека от того, чтобы оценить политический вред, который сама благодаря своим действиям под влиянием Распутина наносит династии (не говоря уже о внутри- и внешнеполитических последствиях каждой отдельной акции).

Пост военного министра теперь занимает Поливанов. Даже этому государыня пыталась помешать: «Ты уверен, — пишет она царю, — что он заслуживает твоего доверия? Не враг ли он нашего друга (Распутина), что всегда приносит несчастье?»

Александра даже была готова посодействовать возврату Сухомлинова на пост (к нему она под постоянным воздействием Распутина очевидно, несмотря ни на что, имела больше доверия, чем к Поливанову, о котором вряд ли знала больше того, что он не был другом Распутина).

Чтобы суметь оценить Поливанова, исходя из последнего критерия, она вызывает его к себе — это стало для нее привычным в отсутствие царя и касалось всех потенциальных кандидатов.

«У меня сегодня был разговор с Поливановым, — пишет она Николаю 15 июня 1915 года, — я не знаю, но он мне не нравится. Он, конечно, умнее Сухомлинова, но я все-таки предпочитаю последнего…» Однако на этот раз царь непреклонен. Распутин уже, не стесняясь, вмешивается в военные дела (или, по меньшей мере, пытается это делать). При этом он ловко пользуется фанатичным отношением Александры Федоровны к исходящим от него мистическим посланиям, поскольку обычно докладывает такого рода щекотливые вопросы не компетентному министру, а самой царице в телеграммах или лично. Он мотивирует свои предложения Александре, якобы исходя из «опыта» или «из ночных видений», каждый раз четко разграничивая их. Подаются они также в соответствующей витиеватой форме.

Так, например, речь идет о назначении одного генерала. Распутин впервые услышал его фамилию, когда был приглашен вместе с офицерами на вечеринку, целью которой было не что иное, как повышение этого генерала (по имени Русский) в должности. Пирушка устраивалась некой личностью по фамилии Миклос, о котором даже поговаривали, будто он шпион. Все убеждают Распутина, что генерала Русского нужно назначить Верховным главнокомандующим Северного фронта. Что Распутин может иметь против него, тем более, что он его вообще не знает? Что он получит за свое вмешательство — неизвестно. И он срочно отправляет царице телеграмму, чтобы та передала ее Николаю: «Глаза всего народа устремлены на генерала Русского, и если народ на него смотрит, Ты тоже должен это сделать…»

Через несколько дней назначение и в самом деле состоялось.

Вместе с тем Распутин заметил, что царь везде, кроме Генерального штаба, где он лишен непосредственного влияния царицы, окружен советчиками, — и, прежде всего, находится под влиянием Верховного главнокомандующего, своего дяди, Николая Николаевича, — которые очень критически относятся к Распутину и пытаются отгородить царя от вмешательства сибирского мужика. Распутин это знает, и стараясь сохранить свое влияние и власть, пытается вбить клин между самым лояльным и близким советчиком Николая в Штабе, Великим князем и царем.

Благодаря психологическому таланту, Распутин использует в своих интересах собственнические чувства и ревность Александры, чтобы установить наблюдение за ее супругом. Если кто-то может соперничать с ним, с царем, в авторитете и популярности — как Великий князь — то Александра сразу усматривает в этом опасность и ослабление позиций супруга.

Нет ничего проще для Распутина, чем восстановить Александру против Николая Николаевича, тем более что Великий князь, супруга которого Анастасия десять лет назад ввела Распутина в царский Дом, к «старцу» охладел из-за его истинного характера, что, в конце концов, привело к разрыву контактов с ним. Властная позиция Великого князя, как правильно делает вывод Распутин, может привести к краху позиции сибиряка. Это нужно предотвратить. Кампания Распутина нашла поддержку у царицы.

«…Он (Распутин) опасается, что Bonheur[72] (псевдоним Николая Николаевича) и Галка (псевдоним его жены Анастасии] хотят занять трон, что это — их главная цель (…) Григорий ревностно любит тебя, и для него невыносимо, чтобы Н. играл важную роль…», — написано 20 сентября 1914 года. Но, кажется, на царя подобный абсурд не произвел впечатления.

«Наш друг требует, — настойчиво продолжает Александра на следующий день, — чтобы Царь как можно чаще показывался перед своими войсками, но без Николая Николаевича (…), чтобы не допустить роста популярности Верховного главнокомандующего за счет Царя…»

Александра Федоровна советует, чтобы государь приехал на фронт с проверкой, не предупреждая об этом Верховного главнокомандующего. Николай II, который до сих пор игнорировал ее натиск, на этот раз отвечает с раздражением: «Не буду же я обманывать собственного дядю и Верховного главнокомандующего!»

«Покажи, что Главнокомандующий — это Ты», — атакует его Александра в письме от 4 апреля 1915 года. «Н. (Николаевич) действительно занимает высокий пост, но Ты стоишь выше, чем он (…) Послушай Нашего друга, не зря нам его послал Бог…»

Но царь «не слушает» ни «нашего друга» ни жену. В начале лета, когда напряжение между правительством, то есть, министрами, и Думой впервые за время войны достигает апогея, он заменяет целый ряд консервативных членов правительства либеральными. За период работы четвертой Думы в партиях[73] уже произошел раскол, и государь для укрепления единства в решении проблем страны, появившихся в связи с войной, хочет создать более благоприятный для работы климат. Принесенные в жертву министры — это уступки, на которые пошел Николай по совету своего дяди, вызывающего такой страх у Распутина.

Александра ошеломлена, Распутин очень обеспокоен. Но его час пробил, когда участились неудачи на русском фронте — и не имеет значения, по каким причинам это происходит. «Мужчина, который не имеет божьего благословения, не может иметь успеха», — комментирует Александра события, в точности повторяя слова, которые ей подсказал Распутин, поскольку благословение Бога для нее идентично благословению Старца.

В этот раз Николай II переносит запланированное возвращение в Царское Село на две недели, чтобы избежать атаки жены, как впоследствии сообщил начальник охранной службы Генерального штаба.

Распутин всегда умело маскирует собственную заинтересованность в тех или иных ходатайствах, даже если она совершенно очевидна для любого человека, мыслящего более здраво, чем царица. Так. вторая волна мобилизации молодых солдат, которой нужно было возместить большие потери первых военных месяцев, коснулась и сына Распутина. По русскому законодательству при первой мобилизации для единственного сына в семье делалось исключение. Только в случае последующей мобилизации его могли отправить на фронт.

«Я вижу пред собой большие волнения, — так прозвучало мрачное предчувствие Распутина перед предстоящей второй мобилизацией, — …потому что тогда дома некому будет выполнять мужскую работу», — добавляет Александра в письме Николаю предостережение Распутина его же словами. Сначала Распутин скрыл от царицы, что это касается и его сына.

Поскольку Николай в своих посланиях об этом не пишет, Александра становится более настойчивой. Наконец, она заводит речь о том, что Распутин беспокоится за своего сына, даже в мыслях не допуская связи с его предупреждением относительно второй волны мобилизации — и ходатайствует о его освобождении от военной службы. Это, однако, противоречит чувству справедливости царя, ввиду того, что он сам каждый день видит, как добровольцы из чувства патриотизма просятся на фронт, и он не хочет делать исключения для «привилегированных».

Он игнорирует просьбу Александры. Тогда Распутин, желая произвести впечатление на царицу, прибегает к своим старым испытанным средствам. Он посылает ей телеграмму из Сибири:

«Во время озарения, которое снизошло от Святого Духа во время пасхального жертвоприношения, меня как громом поразило известие, что у меня заберут моего единственного сына. Так я повторю судьбу Абрама — вместо того, чтобы мой сын мог продолжать делать добрые дела на Земле…»

Получив телеграмму, царица передает текст Распутина дальше. Забытыми оказываются все утешительные слова, которые старец всегда имел наготове, когда Александра оплакивала раненых солдат, страдающих и умирающих в ее лазарете. «Не печалься, — говорил обычно Распутин, — они — горящие свечи перед алтарем божьим…»

Разве не означаю бы это то же самое и для его сына, если бы он действительно погиб? Поскольку Царица исходит из того, что каждое предупреждение Распутина, брошенное на ветер, обязательно принесет несчастье, она посылает царю посох, который Распутин получил в Афонском монастыре, а теперь передал ей для Николая «в качестве благословения…», не забыв упомянуть последние риторические выражения Распутина по продвижению его вопроса: «Он говорил так красиво, как может только русский император, действительно помазанник Божий (…) И что Ты, если не объявишь второй мобилизации, спасешь свое господство…».

Однако на Николая их ухищрения не воздействуют. Похоже, он раскусил Распутина, но хочет пощадить Александру, не признаваясь в своей догадке. На ее последнее письмо, изложенное на нескольких страницах, с неизменной просьбой спасти сына Распутина, он отвечает вежливо, но кратко: «Сердечное спасибо за милое письмо. Здесь ужасно жарко (…) Искренне всех целую, Ники».

Сына призывают в армию, но, благодаря одной поклоннице Распутина, он не попадает на фронт, а работает санитаром в лазарете, который оборудовали в столице.

Между тем Распутин озабочен переполохом, вызванным его образом жизни. В годы войны становятся достоянием гласности скандалы о масштабах его личных похождений, так как люди, приглашающие его в гости, чаще всего связывают решение своих коммерческих, а из-за военной ситуации, редко бывающих легальными, дел с тем, чтобы поддерживать жаждущего удовольствий властного мужика в хорошем настроении.

В марте 1915 года Распутин ненадолго отправляется в Москву, чтобы помолиться перед мощами святого, в чем он поклялся еще год назад на тот случай, если он оправится от ранения, полученного во время покушения на него. Однако вечер он проводит в соответствии со своими земными вкусами. День 26 марта 1915 года не забудут многие — даже те, кого при этом не было, а только слышали от других. Начальник Тайной охранной полиции, генерал Спиридович, описывает событие так:

«Вечер, организованный московским рестораном „Яр“, закончился большим скандалом. С ростом спекуляций военными поставками, Москва также стала играть определенную роль в деятельности Распутина. Многие активные московские дельцы познакомились с Распутиным и пользовались этим знакомством для своих сделок.

26 марта Распутин появился в ресторане около одиннадцати часов вечера, в сопровождении двух дам и журналиста Н. И. Соедова, который также занимался сделками. Все хорошо выпили. Они хотели обмыть сделку, которую заключили. Праздновали в отдельном кабинете, пригласили цыган, позвонили С. Д. Кугульскому, чтобы тот составил им компанию.

Пел цыганский хор, под его песни танцевали, осушили много бутылок. Распутин был пьян, танцевал и отпускал интимные замечания цыганкам.

— Этот кафтан мне справила Старуха, — пролепетал он и объяснил, что под „Старухой“ подразумевал царицу.

После нескольких танцев он подумал: „Что бы она (царица) сказала, если бы увидела меня здесь в таком виде!“».

Все пили, Распутин становился все более пьяным. Под конец его стали провоцировать, чтобы он доказал, что он, и в самом деле, Распутин. Вот сообщение об этом Московской охранки:

«Поведение Распутина совершенно не поддается описанию. В нем появились сексопатологические черты. Он обнажил свой половой орган и выставил его на всеобщее обозрение, продолжая при этом беседовать с певицами. При этом он раздавал им написанные от руки записки с такими словами, как ЛЮБЛЮ САМОЗАБВЕННО и другими подобными премудростями. Капельмейстер дал понять Распутину, что больше не может терпеть такого поведения, но Распутин ответил: „Я всегда так развлекаюсь, когда нахожусь в обществе дам!“ При этом он раздавал большие суммы денег, которые заранее занял у одной из сопровождавших его женщин. В два часа утра компания, наконец, разошлась…»

В обоих городах, Москве и Петербурге, эта скандальная история вызвала бурю негодований. Из Петербурга Распутин направил двум своим спутницам следующие телеграммы: «Счастлив обладанием тобой, грущу в ожидании, целую, моя дорогая» и «Любимое сокровище, я рядом с Тобой, целую Тебя!»

Через месяц в Петербурге состоялась другая развратная пирушка, в которой принимал участие и один банкир. На следующий день Распутин не мог прийти в себя до вечера.

В мае Распутин устроил оргию в присутствии другого банкира, Мануса. (…) Кроме банкира в ней участвовали дама из высшего общества, одна проститутка, коммерсант, делец, офицер и генерал…

Обычно в полицейских сообщениях избегают упоминания имен известных личностей, которые могли быть скомпрометированы общением с Распутиным. В этих случаях их обозначают инициалами.

В то же время царица пишет в письме царю от 11 мая 1915 года:

«Наш друг посетил (министра финансов) Барка, и они два часа очень хорошо побеседовали…»

Распутин ходатайствует перед Барком за Мануса. И. П. Манус — коммерсант, биржевой маклер, директор Общества железнодорожных заводов, Директор Российского транспортного общества, Российского страхового общества, член наблюдательного совета газеты «Гражданин», которая является консервативной и пользуется финансовой поддержкой правительства. Манус хочет основать акционерное общество для одного большого проекта — орошения Кавказских земель. Кроме того, он желает создать Зерновой банк. На то и на другое ему нужны деньги от министра финансов.

«Они хотят осушить какие-то болота, — объясняет Распутин Вырубовой, которой передает документы Мануса по проекту, чтобы та передала их царю (через царицу), — на это им нужны деньги, и мы, в конце концов, тоже хотим хорошо жить…»

В качестве посредника в этих контактах выступает сомнительный молодой человек по имени Манасевич-Мануйлов. Вначале он пришел к Распутину как журналист, чтобы взять у него интервью. После чего возник скандал, потому что Распутин откровенно рассказывал, что он действительно часто ходит с женщинами в баню: «…Некоторые издам высшего общества сказали мне, что хотят приблизиться к богу. Тогда я их пригласил поехать ко мне в Покровское. Там я вместе с ними — их было семь или восемь — пошел в баню. Они пришли в дорогих платьях и со всеми своими бриллиантами. Там я их попросил раздеться и помыть мне тело, чтобы их, так сказать, через унижение приблизить к богу…»

Но вскоре после шумихи, наделанной этим интервью, Мануйлов заканчивает со своей журналисткой деятельностью и еще больше сближается с Распутиным, становясь посредником (и выгодоприобретателем) в его контактах. Его продажность ни для кого не секрет. Перед войной он заявил, что готов взять у германского посла Пурталеса 300 000 рублей, чтобы соответствующим образом использовать их для своей газеты, но главный редактор его, разумеется, вышвырнул. Затем он работал в министерстве внутренних дел.

Позже на допросе, продолжавшемся несколько дней, Мануйлов дает показания следственной комиссии — ведь он мог сообщить об окружении Распутина слишком много подробностей. В конце он не без гордости спрашивает следователя: «Это интересно? А я знаю еще больше…»

Другой делец — Мигулин. Он хочет воспользоваться Распутиным, чтобы с его помощью получать концессии, разрешения на учреждение банков и лицензии на поставки.

Упомянутый в полицейском сообщении банкир — это Дмитрий Львович Рубинштейн, юрист, управляющий директор двух предприятий по добыче каменного угля, страхового общества, Русско- Французского Банка, биржевой маклер и т. д. Через Распутина он проводит своих кандидатов на министерские посты. Еще он оказывает влияние на прессу, поскольку в этой сфере обладает большим пакетом акций, прежде всего в «Новом времени» — консервативной ежедневной газете.

10 июля 1916 года Рубинштейна арестовывают. Его подозревают в нелегальных сделках с Германией. Среди прочего еще и обвиняют в продаже русских акций во враждебной Германии через нейтральную страну (Данию, Швецию) для Франции, затем акций русского общества «Якорь» немецким коммерсантам, а также в получении высоких комиссионных от продажи товаров, изготовленных за границей для России и т. д.

Ничего удивительного в том, что Распутин рьяно заступается за Рубинштейна, ведь он — не только основной финансист его, становящегося все более дорогим, образа жизни, но и вкладывает деньги Распутина в собственные сделки. Например, Распутин, благодаря ему, становится владельцем акций на каучук. То, что этим продуктом в нейтральном Копенгагене торгует некий Александр Парвус (он же Гельфанд), который тем самым отчасти финансирует и российское революционное движение, к тому времени никому не известно.

Рубинштейн пробыл в заключении недолго. Распутин не замедлил ходатайствовать за него перед царицей. «Выпусти его потихоньку из заключения и отправь в Сибирь», — советует государыня Николаю в письмах. Царь, однако, очень щепетилен в отношении к политическим, и особенно имеющим отношение к войне преступлениям.

Но Рубинштейн с помощью посредников везде выпускает свои «щупальца». Вырубовой он скромно отправил бриллианты. Перед этим ей кто-то отдал коробочку с комментарием: «пять карат, восемь карат…» и т. д. Кроме того, взятки раздаются и самому Распутину, и министрам.

Вот что впоследствии рассказал друг Распутина Манасевич-Мануйлов на допросе в 1917 году: «Распутин получил от Рубинштейна более 100 000 рублей за его освобождение. И его освободили. За это он позже потребовал от него сделать Добровольского министром юстиции. Распутину он не нравился, но все же тот организовал встречу Добровольского с Царицей…»

В действительности Добровольский стал министром юстиции, но только вскоре после убийства Распутина.

Непонимание царицей истинной сущности Распутина происходит не от недостатка информации, а от непоколебимой, слепой веры в него. Сообщение о скандале в московском «Яре» дошло и до государя. Он молча показал его жене. Она сразу расплакалась (как рассказал комендант дворца): «Такая клевета на Святого!» Разве он незадолго до этого в очередной раз не спас жизнь их сыну? Дал бы Бог ему такую способность, если бы было правдой все то, о чем про него теперь болтают? Это те мысли, которыми руководствуется Александра. И она не сомневается в том, что Распутин — Святой: когда у Алексея было кровотечение из носа, что особенно опасно для больных гемофилией, Распутин только подошел к его кровати, осенил его крестным знамением, и вскоре кровотечение прекратилось.

Но для царя это не аргумент. Он снова отправляет Распутина «на отдых» в Покровское. Разумеется, под тайным присмотром. Не только для того, чтобы следить за его поведением, но и, чтобы наверняка знать, что Распутин больше не выступит с речами, как бывало раньше, о необходимости заключения мира, поскольку пацифистская пропаганда царю сейчас совсем не нужна.

Однако проблемы возникли уже на пароходе. Распутин напился и затерялся в толпе солдат. Сначала потребовал, чтобы они пели для него песни, дав каждому из них деньги за это. Потом захотел пригласить всех в ресторан первого класса. Однако официант преградил ему дорогу. Распутин не ушел, пока страшно не обругал официанта и гостей и не разбил чайный сервиз. До самого утра он не сомкнул глаз, продолжая громко петь и не переставая пить. Наконец, совершенно пьяный, он упал на скамью, где и заснул, обмочившись во сне. Возмущенные пассажиры потребовали от капитана, чтобы тот запротоколировал случившееся.

В Покровском матросы высаживают пьяного Распутина на берег. Епископ Варнава забирает его. Услышав о негодовании, вызванном поведением Распутина, Варнава предлагает капитану деньги, чтобы тот никуда не отправлял составленный акт. Но он не знает, что два агента, едущие вместе с Распутиным, уже составили сообщение и отправили его генерал-майору Джунковскому, заместителю министра внутренних дел.

Тем временем губернатор Тобольска принимает решение арестовать Распутина за пьянство, приведшее к беспорядкам, и заключить его на некоторое время в тюрьму. Но Распутин узнает об этом и вновь прибегает к помощи Варнавы.

Тайные агенты, сопровождавшие Распутина, сообщили и о другой его выходке, когда пьяный Распутин после небольшой перебранки со своим отцом вытянул его во двор и там избил. Отец, тоже не совсем трезвый, не замедлил бросить ему парочку ругательств в ответ: «Ты — ничтожество! Единственное, что ты можешь, — хватать Дуню за мягкие бока!» Распутин опять набросился на него с кулаками, пока их, наконец, не разняли.

Спустя год отец умер. Распутин даже не поехал на его похороны.

Между тем, он шлет царице свои ставшие привычными философские телеграммы. Александра нуждается в утешении. Начиная с весны 1915 года, отмечено все больше выступлений антигерманской направленности, и, прежде всего, в Москве. Население, уставшее от войны, выплескивает свою ненависть на все немецкое. Немецкие магазины или заведения с немецкими названиями разрушаются, грабятся, запрещено исполнять произведения немецких композиторов. Негодование распространяется и на царицу, в адрес которой раздаются ругательства. Ее называют «немкой», не замечая, что она теперь чаще обычного подчеркивает, что чувствует себя больше англичанкой, а вообще-то уже давно стала русской.

После военных неудач, приведших к падению Варшавы, царь снимает Великого князя Николая Николаевича с поста Верховного главнокомандующего и, несмотря на предупреждения своих министров, сам занимает эту должность. Это триумф царицы, которая так не любила Верховного главнокомандующего. И радость для Распутина, которому Великий князь, в ответ на его заявление о желании приехать в Генеральный штаб, ответил: «Может приехать, но будет повешен».

Но для России — это начало конца, поскольку из-за постоянного отсутствия царя, начиная с осени 1915 года, все происходящее в столице выходит из его поля зрения и контроля, а решающая сила в принятии правительственных решений постепенно переходит в руки царицы, точнее — Распутина.

16 сентября 1915 года Распутин получает анонимное письмо: «Григорий, наше отечество скатывается в пропасть. За кулисами хотят заключить мир. Так как ты получаешь шифрованные телеграммы, ты имеешь большое влияние. Но мы, избранные в Думу, требуем от тебя, чтобы ты позаботился о том, чтобы министры отвечали перед народом и чтобы Дума собралась в конце сентября для спасения нашего отечества. Если ты этого не выполнишь, мы тебя убьем, пощады не будет. Наша рука не дрогнет, как у Гусевой, и мы достанем тебя, где бы ты ни был. Нас десять человек, и жребий пал на нас…».

Письмо может показаться загадочным, но в нем четко видны признаки негодования населения, и это позволяет предположить, что в кругах депутатов Думы формируется антиправительственная коалиция.

Однако совершенно не ясно, что происходит за кулисами: созыв Думы не входит в интересы Распутина, поскольку здесь обсуждаются все скандалы и его интриги, что представляет опасность для положения именно тех лиц, которыми управляет Распутин как марионетками в интересах его правящей клики.

Дума все-таки собирается (без участия Распутина), но уже через пару недель ее распускают. Насущные проблемы остаются. Недовольство растет.

К французскому послу Палеологу, представителю союзнической Франции (которая заинтересована в стабильной ситуации в России как предпосылке успешного ведения войны) приходит русский офицер. Он открыто говорит о том, что группа единомышленников готовит путч: царь должен отречься от престола в пользу Великого князя, царица будет сослана в монастырь за Урал, Распутин и Вырубова — в Сибирь.

В этом же 1915 году появляются две противоречащие друг другу публикации. Одна — вышедшая небольшим тиражом брошюра «Мысли и самоанализ некоего старца», которая, вероятно, должна служить реабилитации Распутина. Другая вышла из-под пера старого недруга Распутина, Илиодора, который из норвежского города Христиании распространяется о своих переживаниях и опыте, связанных с «дегенерировавшим божьим человеком» и со всем тем, что он узнал о нем из чужих рук. В этой публикации Илиодора поддержал не кто иной, как Максим Горький, рассматривающий ее «как чрезвычайно нужную и полезную». В смысле своей идеологической деятельности против буржуазного общества, что уже можно было слышать из уст представителей левых партий при сходных условиях, компрометация царского правительства посредством разоблачения ситуации с таким скандальным придворным советником, как Распутин, была им только на руку.

Позже выяснилось, что Горький за свою издательскую деятельность получает финансовую поддержку от германского правительства через российских посредников; поскольку любая информация, дискредитирующая царский режим, которую публикуют левые партии, наряду с пацифистской пропагандой, — в интересах Германии.

Так как Германия недооценила Россию как военного противника, а значит и не спрогнозировала продолжительность войны, министерство иностранных дел Германии уже с января 1915 года стало отчасти финансировать революционное российское движение, чтобы с помощью революционной пропаганды подорвать боеготовность российских войск, настроить население против правительства и, таким образом, внести свою лепту в свержение царского правительства с целью заключения принудительного при таких условиях сепаратного мира.

Германскими деньгами управляет посредник, живущий на Западе, «главный российский идеолог» и единомышленник Ленина и Троцкого, Александр Парвус (Гельфанд). Он играет ведущую роль в агитационной работе и революционном и забастовочном движении 1905–1906 годах, и работает на стороне Ленина и окружающих его революционеров, которые находятся в эмиграции в Цюрихе и ждут своего часа.

На основе детально разработанного плана переворота, который Парвус передал в начале 1915 года государственному секретарю МИДа Германии в Берлине, г-ну Циммерманну, он получает финансовые средства для осуществления этого дела. Условие: революционная группа должна прийти к власти и заключить мир на германских условиях. Парвус создает в Копенгагене «Бюро международных экономических отношений» и осуществляет (большей частью нелегально) сделки между Германией и Россией.

Финансовые средства германского министерства иностранных дел поступали в Россию через информированных лиц, которых Парвус нашел в нейтральных странах — Дании и Швеции. В этой работе также задействованы агенты, которые сами проводят в России агитационную работу в пользу революционного движения. Позже речь пойдет и об оружии и взрывчатых веществах, поступающих в Россию для осуществления актов саботажа, для подрыва мостов, железных дорог, обеспечения фронта или для снабжения городов. Тем самым создается ситуация дефицита и безысходности, которая используется агитаторами для организации забастовок и беспорядка, а на фронте ведет к парализации боеспособности армии.

Все это должно, судя по содержанию секретных записок Министерства иностранных дел, начать претворяться в жизнь уже в 1915 году, и план переворота планировалось осуществить еще в те годы. Но из-за того, что царь взял на себя Верховное командование и провел меры по обеспечению более эффективного снабжения и руководства армии, ожидаемые предпосылки для создания хаоса в стране несколько отодвинулись. Итак, почва для революционных действий еще далеко не созрела.

Для ускорения процесса подкупают и российских политиков, чтобы избежать принятия решений по стабилизации положения. Германское министерство иностранных дел постоянно находится в курсе событий благодаря непрерывным сообщениям посредников Парвуса о положении в России, при царском дворе, о подоплеке в принятии решений и о лицах, которые их принимают, а также о дискуссиях в Думе.

30 мая 1916 года приходит сообщение германского посланника в Копенгагене, находящегося в контакте с Парвусом, рейхсканцлеру Бетманну-Хольвегу: «Д-р Гельфанд, вернувшись из Стокгольма, где он проводил консультации с русскими революционерами, сообщил, что предоставленная в его распоряжение сумма в один миллион рублей была сразу отослана в Петербург и передана по назначению. (…) Доверенные лица отсоветовали ему сразу начать акцию, поскольку это было бы слишком рано. (…) Несмотря на неизменную решительность революционеров, (…) политическая ситуация изменилась (…) и увеличилось сопротивление буржуазных партий революционному восстанию. Правительство не было пассивным и приняло хитрые меры, чтобы противодействовать такому движению, передав руководителям левых партий ответственные посты. Кроме того, оно приняло меры, чтобы смягчить нехватку продуктов питания в Петербурге (…)».

Замена Николаем II консервативных членов правительства новыми людьми вызвала большое беспокойство у Александры (и Распутина). Таким образом, Распутин своими действиями непреднамеренно работает на революцию и германского противника, способствуя продвижению на ответственные посты продажных ставленников. Он не знает и не желает этого хотя бы потому, что в планы Распутина не может входить свержение царя и царицы, ведь именно от них зависят его власть и богатство.

Через Распутина и его окружение Берлинский МИД очень хорошо информирован и может использовать в своих целях полученные сведения. Вот текст телеграммы германского посланника в Берне, Ромберга, Диего фон Бергену в министерство иностранных дел в Берлине от 8 февраля 1916 года:

«Секретно. (…) Сватковский (русский агент германской миссии) передал некоторые сведения о ситуации в Петербурге. При русском Дворе большое влияние возымел авантюрист, некий кавказский принц Андронников, который раньше жил в Швейцарии. На чем основывается его влияние, не знает никто. Распутина можно подкупить. За 10 000 рублей он будет в наших руках».

В тот же день миссия в Берне отвечает, очевидно, на запрос из Берлина касательно Андронникова:

«Секретно. Советник посольства фон Брюнинг имел возможность получить сведения об упомянутом в моем отчете так называемом кавказском принце Андронникове.

В соответствии с ними Андронников, который не является принцем, должно быть пользуется в Петербурге очень дурной славой. Он, вероятно, имеет определенное влияние и всеми возможными способами старается понравиться петербургскому обществу. Его брат — офицер русских сухопутных войск и был в начале войны командиром кавалерийского полка…».

1 мая того же 1916 года начальник главного морского штаба Германии, Притер, телеграфирует государственному секретарю министерства иностранных дел:

«Секретно! Из заслуживающего доверия германо-балтийского источника, имеющего хорошие связи среди офицеров и служащих в Петербурге, стало известно: князь очень дружен с Распутиным и пользуется его полным доверием. Его можно заполучить за хорошее вознаграждение для предприятий любого рода…»

Основательный анализ положения в России и расстановки сил приведен в секретном сообщении от 20 мая 1916 года:

Политико-консультативный совет, Берлин, руководство, — Министерству иностранных дел, Берлин: «Я уже упоминал, что Григорий Распутин теперь стал самым влиятельным человеком в России. С одной стороны, он относится к людям, которых больше всех ненавидят, что не удивительно, с другой стороны, у него большой и верный круг последователей, состоящий из более чем сомнительных лиц, которые обязаны ему постами и уважением, правительственными заказами и заказами на поставки, освобождением от наказания или еще чем-то. Как придворное общество, так и политические партии, стремятся почти без исключения к тому, чтобы его убрать, но пока безуспешно. (…) Тайная полиция и ее агенты охраняют его с такой же тщательностью, как императора. Безграничная любовь императорской четы к болезненному престолонаследнику служит Распутину средством для укрепления и сохранения власти (…)

Его влияние основывается, в первую очередь, на ловко созданном им вымысле, будто он может влиять на состояние здоровья престолонаследника. Его власть распространяется на все гражданские органы управления, а на военные скорее только в экономических вопросах. Может быть, также на распределение высоких постов, но не стратегического значения. Руководящие им мотивы — это, вероятно, в первую очередь, жгучее тщеславие и желание прийти к власти, несмотря на свое невысокое происхождение (он — крестьянин из сибирской деревни). Здесь речь не идет о каких-то политических целях. (…)

Наряду с этим он ведет довольно беспутную жизнь. В последнее время очень увлекается алкоголем и женщинами. Эти развлечения стоят больших денег. Поэтому, говорят, он стал более предрасположен к денежным вознаграждениям, чем прежде. В протекции Распутина особенно нуждаются лица, рассчитывающие на большие назначения в военном министерстве, которые и платят ему.

(…) В отличие от прежних времен, за небольшие услуги, за повышение по службе или за прекращение судебных расследований он берет и мелкие денежные подарки, разумеется, не менее 1000 рублей — и не прямо, а через посредников.

Рассчитывая только на себя, он не смог бы удержаться на таком чрезвычайно высоком и завидном месте. Его главная опора — придворная дама (Вырубова), дочь Тайного советника (Государственного советника) Танеева, сестра[74] которого замужем за сыном генерал-майора фон Пистолькорса. Эта дама, очень умная и состоятельная, оказывает чрезвычайное влияние на императора.

(…) Распутин, упомянутая придворная дама, митрополит Питирим и епископ Тобольский Варнава образуют, вероятно, верхушку теневого правительства, не имеющего полномочий, о котором открыто говорят с трибуны Думы и Имперского совета. (…) Их печатный орган — это преимущественно газеты „Новое время“ и „Вечернее время“, которые раньше принадлежали Суворину, а теперь находятся в собственности Рубинштейна и стоящих за ним поручителей, в настоящее время — англичан. В последнее время Питирим пытается оттеснить Распутина. Это, вероятно, должен сделать Штюрмер (министр внутренних дел), кандидатура Питирима…»

О позиции Распутина по отношению к войне и о настроении политических партий в связи с этим вопросом в аналитической записке говорится следующее:

«…Раньше Распутин решительно выступал за скорейшее заключение мира, теперь он больше выступает за продолжение войны, так как тратит много денег на свои дорогостоящие развлечения, а дивиденды, полученные от военных поставщиков, позволяют ему продолжать вести разгульную жизнь. Редко удается дать ему взятку в руки. Чаще это происходит через его личного секретаря (Арона Симановича), недавно назначенного им. Он пытается сохранить видимость неподкупности и для подобных вымогательств использует посредников.

(…) Мне известен только один из них: князь. Упомянутый наверняка играет сомнительную роль. Сам он почти без средств, хитрый мошенник, имеет отличные связи в высших кругах и является правой рукой Распутина. Человек без моральных устоев и не чурается подкупа. Он слывет „аферистом“ опаснейшего толка. Из приличных людей его никто не любит, но каждый его боится. Известно, что у него близкие отношения с Распутиным и Ее Величеством, и что его можно подкупить, но только за крупные деньги. У него большой опыт, он хитер, очень много знает не только из внутренней политики, но и из придворных интриг и из жизни интересных личностей и с успехом использует свои обширные знания таких вещей, которые обычно не выносятся на обсуждение. Поэтому его ненавидят и боятся.

И на дипломатическом поприще он имел определенный успех, например, при достижении формального примирения между королем Болгарии и русским министром Игнатьевым[75], что было важным во время последнего визита короля в Петербург (…)

Принимая во внимание не выдерживающие критики события при дворе императора в течение всего времени продолжения войны, панслависты и монархическая партия „Истинных русских“ носились с идеей объявить правящего императора неспособным к исполнению своих обязанностей и заменить его Великим князем (…).

Левые партии желают поражения в войне, чтобы свергнуть монархию.

Монархисты ждут момента, когда они смогут заявить, что форма государственного правления останется прежней, но действующий монарх должен уступить место другому (…).

Средством республиканской (революционной) партии, которая ждет своего часа, будет не вооруженное восстание, а всеобщая стачка железнодорожников, связанная с саботажем, который из-за отсутствия запасов продуктов питания в крупных городах должен привести к голодным бунтам. (…)

Но разные партии и группировки видят, что их время еще не пришло. Тем временем каждая группа готовит свою акцию, поэтому почти для каждой из них желательно, чтобы возмущение и ожесточение всем известной бесхозяйственностью при Дворе стали еще сильнее…»

15 июля 1916 года осведомитель Адальберт Нольде телеграфирует в Берлин в МИД: «На предложенный мне вопрос о позиции Распутина имею честь ответить следующее.

Этот сибирский крестьянин имеет власть над императорским домом и сферами[76]. Император и Императрица ошибочно полагают, будто он может сохранить жизнь престолонаследнику. Когда Распутин в начале войны зашел слишком далеко и его убрали от Двора, а вскоре позвали назад, царь признался одному из моих соотечественников: „Если бы Вы видели истерические припадки императрицы, то захотели бы лучше иметь трех Распутиных, чем еще раз пережить такие припадки“.

Распутин стремится к деньгам и к личной власти».

Из секретных сообщений хорошо информированных германских агентов явно видна и щекотливая роль тех, кто входит в круг друзей Распутина:

«Германская миссия, Стокгольм, 30 сентября 1916 года.

Начальнику Генерального штаба сухопутных войск, Главному морскому штабу, Министерству иностранных дел.

Касательно: Разрешения на выезд для российского гражданина барона Эдгара Юксюолл (Икскюль).

21 сентября я услышал в Министерстве иностранных дел, что российскому гражданину Бар. Е. Юкскюлл, который выслан из России и находится в настоящее время по разрешению Генерального штаба в Берлине, якобы не разрешен обратный въезд в Швецию. В дополнение к этому позвольте сообщить следующее.

Я знал Барона Эдгара Юкскюлл еще с петербургских времен, до войны. Когда он во время войны находился в Швеции, я также был с ним в контакте и благодарен ему за ценную информацию. Он мне особенно важен для оценки личностей (российское министерство, российский флот и т. д.), поскольку знает большое количество людей, занимающих ведущие посты (…). Поэтому его можно прекрасно использовать для распространения дезинформации. Он также с долей успеха приложил усилия к тому, чтобы сделать для меня доступными другие российско-балтийские источники (…)».

Нельзя забывать, что во время войны за пределы страны обычно выдворяют граждан вражеского государства. Это происходит потому, что они становятся агентами противника, находясь на службе в стране пребывания. Из документов Министерства иностранных дел становится ясно, что Юкскюлл, следуя в Петроград, был заслан и передал деньги для российского министра внутренних дел. Отношения Юкскюлла с Распутиным: баронесса Юкскюлл считается одной из его подружек и бывает в его доме.

Но и другие связи Распутина, например, с осведомителями и получателями германских денег — или, как в случае с Рубинштейном, с теми, кто заключает сделки с германским врагом — привлекают к общению с Распутиным разных подозрительных людей. К кругу его друзей также относятся люди, сотрудничающие с врагом в области политики: единомышленники и агенты революционеров, которых финансирует Германия.

Так, например, в круг общения Распутина входит друг и агент Парвуса, «купца революции», как его стали называть позже. От него Парвус нередко получает информацию, которую Распутин, не имея представления о понятии «секретность» — из тщеславия, желая похвастаться знанием деликатных дел — с удовольствием передает дальше, по большей части в пьяном состоянии. Неудивительно, что круг устроителей подобных пиршеств постоянно растет, а к самым щедрым его спонсорам относятся хорошо оплачиваемые МИДом Германии агенты. Теперь жизнь Распутина защищена от покушений не только охранкой, но и агентами Германии.

Еще в окружении Распутина работали на германскую сторону или на революционное движение М. Бурцев — агент, который провалился еще до 1916 года и был осужден, и В. Бонч-Бруевич. Он поначалу интересовался Распутиным в аспекте его гипнотических и религиозно-сектантских дел. Бонч-Бруевич одновременно был единомышленником Ленина. Именно он позвонил в полночь Ленину, когда тот в июле 1917 года, вернувшись в Петроград для подготовки переворота, лишился своих немецких контактов и финансовой помощи врага, и советовал ему бежать, поскольку министром юстиции был выдан ордер на его арест. Таким образом, Ленину удалось уйти от этого благодаря другу Распутина.

Однако Распутин наживается, как уже было сказано раньше, не только на продолжении военных действий, но и на революционном движении, тайно финансирующемся Германией. Из коммерческих документов Парвуса видно, что он торгует российскими металлами в пользу германских военных металлургических акционерных обществ точно так же, как и каучуком. Это делается для увеличения суммы на революционную пропаганду, на что одно только германское правительство, начиная с 1915 года до середины 1918 года, в целях захвата власти и удержания ее Лениным в первое время затратило почти миллиард марок (в сегодняшнем эквиваленте).

Распутин держит в обоих торговых обществах (металлы и каучук) акции, которыми распоряжается Дмитрий Рубинштейн. Банкир и друг Распутина, Манус, регулирует с вражеской страной денежный оборот, с помощью которого в Россию поступают средства для русской революции. Но, когда арестовали Рубинштейна и Мануса (оба позже были освобождены благодаря вмешательству Распутина, а Рубинштейна отправили в Псков), вряд ли кто-то смог догадаться о действительных размерах их мошеннических операций, осуществленных частично при участии Распутина.

Секретаря Распутина, Симановича, также арестовывают, так как становятся известны его посреднические услуги при сокрытии судебных расследований и при заключении нелегальных сделок. Но, зная, что за его спиной стоит могущественный друг, он, не стесняясь, сам обращается к царю по своему делу…

Действительно, подтверждается, что Распутин пытался оказывать влияние через царицу даже на проблемы военного характера. Но теперь он старается убедить государя в своей лояльности и поддержке на случай продолжения войны, против которой он, к неудовольствию царя, поначалу так резко высказывался. В сложившейся ситуации, когда главным для Николая II стал вопрос убедить своих солдат в необходимости защиты отечества, а население — в необходимости оказания моральной поддержки, — ведь все же Россия была втянута в эту войну из-за объявления войны Германией, — Распутин не мог вести пацифистскую пропаганду.

Уже во время вынужденного отдыха в Покровском он понял, что должен остерегаться публичных заявлений на этот счет. И стал посылать царю, — еще находясь в Покровском, телеграммы следующего содержания: «Сила могущества исходит из Твоего сердца, Божья матерь охраняет Тебя и незримо помогает Твоей армии…» и: «…Милость божья снизойдет к тебе, а твоя рука — это победный меч для всех. Григорий Новый».

По указанным причинам Распутин больше не говорит ни слова о заключении мира. Кроме того, недавно царица попала под подозрение, будто она выступает заодно с немцами, из-за неловкой попытки со стороны Германии провести сепаратные мирные переговоры. Распутин теперь стал особенно осторожен, и поддерживает на словах все, что связано с военными действиями. А в предвкушении собственной выгоды на этот раз он делает это очень убедительно. В немецких документах того времени можно даже найти указание на то, что Распутин (1916) был «куплен англичанами». Не как «агент», так как Англия — союзник России, а скорее как человек, извлекающий выгоду из войны.

Теперь Распутин интересуется уже почти каждым шагом, предпринимаемым в Генеральном штабе. Царица, непоколебимая в своей вере, что в лице Распутина имеет Святого, думает, что только с его благословения война в каждой отдельной фазе закончится успехом. Письма, в которых царь сообщает ей о планах на фронте, Александра пересылает Распутину, чтобы тот, в самом прямом смысле слова, мог «благословить» эти планы. Сначала — это советы, потом заклинания и, наконец, приказы, которые формулирует Александра, передавая мысли Распутина. Разве он ей не говорил, какая она умная — «вторая Екатерина II», и что теперь, оставшись в столице в одиночестве, она должна направить весь свой талант «на благо страны»?

«Теперь, чтобы я не забыла, — пишет царица 15 ноября 1915 года, — наш друг (Распутин) требует (!) на основании своего ночного видения, чтобы ты дал приказ о наступлении под Ригой. Это необходимо. Он полагает, что это так важно именно сейчас и убедительно просит тебя начать наступление».

Многие считают, что государыня потеряла рассудок. Но все же надеются, что царь игнорирует ее указания. В Москве демонстранты открыто выходят на улицу. Они несут портреты царя и царицы, требуют сослать Александру в монастырь, свергнуть Николая и заменить его Великим князем (лучше всего Николаем Николаевичем, который пользуется авторитетом и популярностью в народе), а Распутина повесить.

Французский посол Палеолог оставил в своем дневнике запись о том, какое настроение царило в то время в Думе. Все либерально настроенные министры были заменены консервативными. Милюков, лидер конституционных демократов, провозгласил: «Мы — не оппозиция против Его Императорского величества, но мы являемся оппозицией его Императорского Величества!» Этим он хотел сказать, что только освобождение царя из-под влияния его неудачных советников и поддержка Думы в духе конституционной монархии могут спасти его власть. «А с глазу на глаз, — завершает Палеолог свои записи, — он мне сказал: „Насколько это зависит от нас, во время войны мы не допустим революции. Но уже скоро может случиться так, что от нас это больше не будет зависеть…“».

Генерал Иванов, командующий Юго-Западным фронтом, стараниями Распутина смешен с поста. Даже генерал Брусилов, который командует на этом участке фронта, не может объяснить такое решение. Известно ли ему, что оно принято на пьяной пирушке Распутина? Когда генерал немного позже прибывает в Генеральный штаб, то застает в гостях у Николая II царицу. Она просит, чтобы Брусилов зашел к ней. Генерал так вспоминает об этой странной встрече: «Она приняла меня довольно холодно и спросила, подготовился ли я к наступлению. Я возразил, потому что подготовка еще не завершена. Однако надеюсь, что мы сможем победить врага еще в этом году. После чего она поинтересовалась, когда я приступлю к планируемому наступлению. Я ответил, что это целиком и полностью зависит от обстановки и от секретной информации, которую я не держу в памяти. Затем она дала мне портрет святого Николая…»

Брусилов, один из способнейших генералов русской армии, не догадывается, почему царица его так холодно принимает. Распутин, а значит и Александра, обиделись на генерала за то, что он проигнорировал один из ее советов о прекращении наступления, переданный ему на основании «видения» Старца.

Распутин проявляет все больший интерес к военным действиям. Однажды он советует «наступать под Либавой», затем требует снова изменить стратегию, «так как враги этого ожидают, нужно их ввести в заблуждение…»

То, что Распутин оказывает на царя ощутимое влияние в этих вопросах, можно подвергнуть сомнению. Но тот факт, что царица владеет информацией, которой она ни с кем не имеет права делиться, достаточно опасен.

«…Но пожалуйста, пожалуйста не говори ни с кем об этом, — умоляет Николай жену в конце своих писем, — и даже с Нашим Другом»… Или еще более настойчиво: «Ответственность несу я, и я не хотел бы никакого вмешательства извне…»

Но может ли позволить Александра, чтобы муж предпринял хотя бы шаг, не получив благословения «Нашего Друга, которому все дано свыше»? Может ли она подозревать, что Распутин наводит справки о какой-то военной операции, потому что Манус в той или иной области спекулирует участками земли и хочет знать от Распутина, имеет ли смысл такая сделка? Но разве может Распутин сам рассудить, только ли вопрос о спекуляции земельными участками связан с ожидаемым из Генерального штаба ответом или речь идет о более важных вещах…

«Распутин, — поговаривают в Петербурге, прикрывая рот рукой, — самый ценный инструмент в руках немцев…»

Адмирал Григорович хочет поставить эксперимент, чтобы определить, действительно ли Распутин, чего все опасаются, получает от царицы закрытую информацию, которую в пьяном виде выбалтывает тем, кто с этой целью общается с ним.

Он отправляет в Царское Село дезинформацию о якобы существующих приказах о выходе в море российских крейсеров. К указанному времени мгновенно появляются морские соединения противника…

Между тем, министерская карусель вращается все быстрее. Лояльные советники Николая II в Генеральном штабе обратили его внимание на то, что в столичной Думе уже давно пришли к выводу, что страной де-факто правит не он, а царица, и это происходит по указке Распутина. Тогда государь пишет письмо подруге Александры, Анне Вырубовой, чтобы решить проблему с этой стороны: «Непозволительно, — пишет он ей по-дружески, — чтобы кругом существовало впечатление, будто царица и Распутин держат бразды правления в своих руках. Следовало бы разъяснить царице, что лучше всего было бы расстаться с Распутиным…»

Вряд ли какой-то другой поступок смог более ярко продемонстрировать бессилие государя по отношению к собственной жене, чем эта отчаянная попытка добиться с помощью ее подруги того, что ему самому достичь не удается. Словно ему не понятно, что Вырубова не меньше Александры верит в святость Распутина и вряд ли откажется от своей власти, которая как с неба свалилась на нее, сделав кукловодом в этих интригах.

Вырубова не нашла ничего лучшего, чем, получив почту, прочесть письмо Распутину. Его секретарь Лаптинская отразила этот эпизод в дневнике, который вела для Распутина. После этого, вероятно, Распутин и беседовал с Александрой…

Если споры между Думой и членами правительства и не привели к отставке последних, то это происходит под напором к