Семен Исаакович Злотников - Разговоры с Богом

Разговоры с Богом 58K, 13 с.   (скачать) - Семен Исаакович Злотников

Семен Злотников
Разговоры с Богом


От автора:

Два женских и два мужских монолога для театра, связанных общим местом действия.

Правильно их представлять в предложенной очередности Если артист хороший, он может исполнить все четыре роли.

Тут не следует изображать тетек и дядек — получится пародия.

Тут правильный путь для артиста — «Я в предлагаемых обстоятельствах».


Лотерейный билет

Появляется очень плохо одетая женщина. В руках у нее лотерейный билет. Заметно, она крайне огорчена.

— Мы жили — подумай — чего не хватало? Дети, слава Богу, большие и сами работают, и не жалуются, и

ничего не просят.

Нам нашей пенсии на двоих — как говорят, проживем.

Квартиру почти уже выкупили, никому не должны.

Никому не должны — это главное.

И даже, скажу Тебе, стали копить на заграницу.

Когда это я могла хотя бы подумать про заграницу?..

По утрам просыпаюсь — от мыслей получаю удовольствие: дети-внуки здоровы, в гости приходят, по телефону звонят, с мужем не ссоримся…

Боже, чего еще нужно?..


Вздыхает.


Вообще, моя воля, ввела бы закон: чего-то уже имеешь — сиди уже!

Не проси и не требуй чего-то еще!

Повторяй, как молитву: довольна я, Господи, очень довольна, и больше, пожалуйста, ничего не посылай!..


На мгновение, словно задумывается.


Все-таки женщина своим нутром всегда лучше мужчины почувствует, чего можно делать, а чего — да лучше бы застрелиться…

Вот: муж подарил мне на мой день рождения пушистую турецкую кофту, крепкие испанские духи и билет — ТОТО-ЛОТО…

Кофта мне душу согрела.

От духов голова закружилась, как в молодости, бывало…

Но билет… хочешь, верь, хочешь, не верь — он меня сразу как будто обжег.

Только я до него дотронулась — так сразу и уронила.

Потом подняла — он опять улетел из рук.

Куда-то за старое кресло.

Мне стало странно.

Впрочем, всего на секунду.

Махнула рукой и тут же забыла.

Наверно, решила, билет и билет, да подумаешь, сколько их было…


Молчит.


Называется, после всего — не верь самой себе…


Молчит.


Ну, конечно, сначала мы радовались: шутка ли — двадцать миллионов выиграли, пятьсот девяносто четыре тысячи, триста пятьдесят восемь рублей, шестьдесят шесть копеек!

Не украли там где-то, не потом добыли — с неба упали!

Я быстро хороший ужин сделала, пошла звонить детям.

Но муж удержал и ласково попросил никого не звать.

Мол, побудем вдвоем, как когда-то.

И обнял меня — нежно-нежно…

Давно, я подумала, так не дотрагивался…


Грустно улыбается.


Я запалила сорок свечей — столько мы прожили вместе!

Вкусно его накормила!

Потом мы гулял вокруг нашего дома!

Потом пили чай с кофейным ликером и говорили о чудесах!

И так мы до самого утра — действительно, как когда-то!

Когда засыпали, он как бы сквозь сон попросил, по-хорошему, про миллион никому не рассказывать: ни чужим, ни соседям, ни, тем более, детям…

Мол, детей у нас четверо, говорит, двадцать миллионов разделить на четыре части — останется пшик…

То есть, говорит, никому ничего не достанется…


Улыбается грустно.


И тогда, и теперь не понимаю: почему на четыре?..

Детям четыре части, и нам с мужем часть — пять?..

И потом, все-таки целых двадцать с лишком миллионов!..


Молчит.


Дни идут, я прошу его, что ни день, разделить деньги между всеми поровну и пускай каждый тратит, как хочет.

А у него свой принцип: копейки, говорит, детям не дам, пока жив, даже копейки!

Опомнись — его умоляю — они молодые, им нужно помочь…

Помогай — говорит — а потом ты их увидишь! У меня будут

денежки — говорит — они на руках меня будут до смерти носить, а у них будут денежки — говорит — они плюнут мне в душу и даже не вспомнят, что жил на свете такой хороший папа!


Всхлипывает.


Меня? за добро? — удивляюсь — мои любимые дети?

Тебя — говорит — за добро, именно за него!..


Тихо плачет.


Рассказать кому — как рассказать?..

Я терплю и молчу.

Мои близкие люди ничего не понимают — я им сказать ничего не могу.

Что тут скажешь?..

А с мужем мы только ругаемся: как нужно тратить двадцать миллионов, пятьсот девяносто четыре тысячи, триста пятьдесят восемь рублей, шестьдесят шесть копеек!

Надо же, наконец, начинать их тратить?..

Он мне говорит — мол, тратить никак не будем.

Будем держать, мол, денежки в банке, а сами жить на проценты.

Мол, этих процентов нам хватит для полного счастья, и даже еще останутся…


Всхлипывает.


Какого мне счастья еще?

Я всегда жила для детей, для мужа…


Задумчиво разглядывает лотерейный билет.


В общем, живем — как жили: на пенсию.

Ждем проценты.

Неделю ждем, месяц, четыре — пропало терпение, интересуюсь про них.

Опять же, он ласково так отвечает: растут; и тоже дают проценты.

А нам в это время что делать? — спрашиваю.

Нам нужно ждать — говорит — ждать, ждать и ждать.

А чего — спрашиваю — ждать?

Пока — говорит — они сильно вырастут — проценты!

А с нами — интересуюсь — что станется, пока они сильно вырастут?

Живи — как жила — говорит.

Как жила — так живи — говорит.

Забудь и не думай про свой капитал.

Ведь если про него не думать — тогда его как бы и нет!

То есть, фактически, он где-то там есть… но, вместе с тем, если о нем не думать — его как бы и нет…

Капитал — говорит он мне — как Фантомас!..

Он говорит, говорит, а я на него смотрю, смотрю…

И меня вдруг, внезапно — как протыкает: я ж любила его!.. Я детей от него!..

Но мы же умрем, Михаил, мы умрем! — кричу.

Все купим — кричит — и всех купим: и смерть, и бессмертье, и черта, и Господа Бога! Пускай только будут они, мои денежки — кричит — пусть только будут они со мной!


Закрывает руками уши.


Прости его, Господи, дурака, прости!

Я ему говорю, уже экономили: дочке платье латала; мальчишки донашивали друг после друга; не ехали летом на отдых; не кушали в ресторанах; в театрах за сорок лет бывала, может, три раза…

А где мои украшения?..

Молодость моя — где?..

Где моя жизнь?..


Молчит.


Отчего-то вдруг дети ходить стали реже.

Звонки от них стали короче.

Какие-то вечно дела…

Соседи, завидев, куда-то торопятся, почему-то не улыбаются, как бывало…

Муж пока любит.

Он так говорит.

Но, иногда замечаю, смотрит рассеянно: вроде, как рядом со мной, а, вроде, и — нет…


Молчит.


Все двери, какие есть в доме, поменяли на железные.

На окнах решетки из стали — густые и толстые.

Чтобы даже комар к нам не просочился…

Я уже вяло спрашиваю: зачем так стараться, деньги же все равно в банке?

Он морщится и говорит: ох, плохо ты людей знаешь, придут и отнимут последнее.

Но останется то, что в банке — кричу — столько добра!

Он только смеется в ответ.

Добра — говорит — никогда не бывает много; его — говорит — почему-то всегда только мало.


Взрывается, вдруг.


Мало ему, мало, мало… мало, мало, мало!..

Вчера подарил мне еще лотерейный билет.

Наверное, счастливый…


Разрывает билет на мелкие кусочки. Уходит.


Раздвоение личности

На Место святое является мужчина одетый, как правоверный мусульманин. Мгновение затравленно озирается по сторонам, затем с жаром молится.

О Щедрый дарователь даров,

О Мудрый, прикрывающий наши проступки,

О Вечный, недоступный нашему познанию,

О Единый, бесподобный в сущности и свойствах,

О Могучий, достойный только Бога, и Знающий

о всех вещах, О Сущий, лишенный всякого изъяна,


Только переводит дух, на глазах слезы.


Я раб Твой, о, Сущий…

Сколько рабов у Тебя — я из последних…

Все, что Ты делаешь — значит, так надо, все, что Ты скажешь — приму и не буду роптать…

О, воистину, лучше быть самым последним из верующих, чем даже первым среди всякой дряни…

А я так, действительно, думаю: дрянь, кто не верует в Тебя, самая настоящая дрянь…


Молится. Вытирает слезы; мало-помалу успокаивается.


Только Тебе — о, Великий — я могу признаться: сначала все было хорошо, а теперь моя жизнь превратилась в кошмар. Сна нет, кушать не могу. Даже мне трудно стало сосредоточиться на молитве. А это уже совсем худо. Так что, видишь, мне без Тебя не управиться. Вот как бы так… Я как бы пришел…


Озирается по сторонам.


Понимаешь… я эту женщину до сих пор сильно люблю, но и ненавижу, и уже плохо понимаю, чего больше!..


Молчит.


Вчера мы опять крепко ссорились. Я уходил из дому, отчаянно молился. Потом, когда я вернулся, она мне кричала обидные стихи: «Ты на том берегу, я — на этом, а между нами бушует река!» Ну, такие стихи! Ну, как бы понятно?.. Еще мне кричала, что она даже в страшном ее сне не могла бы представить, что мы с ней до такого доживем. Мы — с ней — до такого!.. Я тоже ответил, что я тоже не представлял. И так мы с ней оба кричали друг другу обидные слова, пока я опять не ушел из дому. Вот, видишь, хожу по городу, молюсь, голову ломаю, чего мне теперь делать?.. Она мне сейчас говорит — что река! А я вижу, всегда бушевала — и тогда, и теперь! И у нас не могло получиться по-другому, потому что: я был Степаном, сыном Тимофея, а она была — Зубейрижат, дочерью Абдумуслима, сына Абдул-Керима! Того самого, помнишь?.. Я был Колпаковым, она же носила фамилию — Аб-ду-рах-ма-нов! Из колена Аб-ду-рах-ма-новых — ты понимаешь?.. Мой дед Никита Иванович ловил в океане рыбу, а ее хороший папа Абдусалим — да пребудет он в мире! — был самым хорошим сыном имама из Кизилюрта, что в 64 километрах к Северо-Западу от Махачкалы, что на юге Терско-Сулакской равнины, что на реке Сулак! Понятно: кто был я — и кто она?.. Я, несмышленый босяк-оборванец с четырьмя незаконченными классами начальной школы, в старых отцовских штанах с заплатами, рваной тельняшке, без прошлого и будущего — и она!.. Она! Она!..


Заметно, взволнован.


Конечно, она была сильно молодая и я был молодой… А люди — Ты знаешь — в молодости делают глупости… Чего я тогда понимал? Я только глядел на нее всеми глазами и больше ничего, кроме нее, не видел. Все рядом с нею почему-то делалось маленьким и ненужным. И я забывал — про друзей, родителей, сестер… про время… Она мне была нужна. Я чувствовал, я ей был нужен. Чего бы мы ни делали — или когда мы сидели и молчали, или бродили по сопкам, или, бывало, уплывали на лодке далеко — мы всегда крепко держались за руки. Я это так помню…


У него на глазах — и слезы, и он улыбается.


Купалась в источниках голая! И меня заставляла! Как ненормальная, хохотала и силой тащила с меня штаны. Я злился, и тоже смеялся, и держался за них, как мог, двумя руками, но потом отдавал, чтобы не порвала. Она хохотала еще веселей, и прыгала, и скакала вокруг меня, чтобы поймать за письку…


Счастливо улыбается.


Мы были детьми. Ей ужасно хотелось, чтобы все у нас было, как в раю. До змея…

О, Могучий, о, Мудрый, о, Сущий, о, Вечный! Я только сейчас, вдруг, подумал: я Коран впервые узнал от нее!.. Ну, конечно, она мне читала: «И вспомни, о Пророк, начало творения, когда твой Творец — Господь миров — объявил ангелам: „Поистине, Я сотворю человека из пахучей густой глины, отлитой в форму и меняющей свой цвет. Когда придам ему совершенную форму, завершу его создание, и вдохну в него душу, которая принадлежит Мне, поклонитесь ему, почитая и приветствуя его!“


Широко и счастливо улыбается.


Мы были детьми… Эта жизнь нам казалась — раем…


Молчит. Внезапно кричит.


Не было у нас с нею рая, не было!.. Сама же вчера мне кричала, что не было!.. Ни зеленого сада, и ни синего неба, ни Адама, ни Евы — оказывается, ничего!.. А был только страшный остров Сахалин, куда их, несчастных, сослали, был наш забытый Богом рыбацкий поселок с дурацким названием — Эдемка, и были они, отец, мать и дочь Абдурахмановы, обиженные и бесправные — все!.. А вся наша с нею любовь, и вся наша дальнейшая жизнь, и пятеро наших детей — оказалось, ломаная копейка! Это просто она меня так благодарила! За то, что спасли их семью от верной гибели, пустили к себе, отогрели и дали хлеб!..


Молчит. Почему-то загадочно, вдруг, усмехается.


А с другой стороны, понимаю, каково это было Абдурахмановым родниться с необрезанным … Теперь-то, конечно, мне ясно, почему опустили глаза и молчали тетя Абидат и дядя Абдумуслим — да пребудут они в мире! — когда я пришел к ним выпрашивать Зубейрижат… Их любимое чадо, их единственная дочь ходила на пятом месяце, но они не сказали мне — „да“… Не сказали мне — „да“, не сказали мне — „нет“… Молчали, молчали, молчали!..


Горестно качает головой.


Короче, пока я не верил в Аллаха и был не пойми кем, я так думал, что все у нас, как у людей: дом, работа, дети, внуки… И с женой мы — как будто бы! — ладили, и понимали, пока я однажды… (Переводит дыхание.) Иду я по улице мимо мечети… вдруг слышу, как будто меня кто позвал… (С надеждой смотрит наверх.) Ты позвал меня, да?.. (Тишина.) Ну, позвали — вхожу… и встречает меня человек… как родного встречает… кричит со слезами: „Ассалям Алейкум! Ассалям Алейкум!“ И как тебя называть, кричит, добрый человек? Степаном, кричу, меня называть, добрый человек! А хочиш, Степан, он кричит, будиш Сиражутдином? Хочу, я кричу! Ашхаду алла илаха иллалаху, ва ашхаду анна Мухаммадан расулуллах! Свидетельствую, что нет божества, кроме Аллаха, и что Мухаммад посланник Аллаха!..


Только на мгновение переводит дух.


Ну, вот… так, короче, я сделался — Сиражутдином!.. Мой второй сын Федул — он теперь, слава Богу, Абдулгафур! — тоже послушался меня. А старший Иван — до сих пор не обрезан! И три его младших сестры живут дрянью! Но главное, что меня убивает — Зубейжират!.. Не желает покаяться, что же мне делать?.. С необрезанным жизнь прожила — страшный грех! Мерзость, грязь, истребление души! Он мог не знать — а она?.. Он — то есть, я, когда был необрезанным — он мог не знать, а она?.. Зубейрижат, дочь Абдумуслима, сына Абдул-Керима обязана знать? Не обязана?..


Перемещается в пространстве.


Я знаю, я знаю, что знала, и все понимала — и все… Все равно, несмотря на запрет нашей веры, бегала голой по острову — я это помню, как было вчера!.. И пошла, погубила себя, но пошла!.. За необрезанного пошла — ведь пошла, ведь пошла!..


Уже даже не перемещается — бегает.


О-о, да подумаешь, благодарность!.. Могла ему прямо сказать: спасибо вам, человек хороший, за то, что вы такой хороший и — до свидания!.. Знай свое место, знай!.. А не идти к нему в жены, плодиться, как будто крольчиха, губить свою вечную душу!.. Еще говорит, я ревную к нему… Степану ее, говорит, не гожусь даже в подметки… Он, говорит, был прекрасным, как Б-г, а ты, говорит — Сиражутдин!.. Старый ишак, говорит, Сиражутдин!.. Она хочет мне боли, она меня сильно злит… Она, понимаешь, она, понимаешь, она…


Заметно, обида рвет ему душу.


Я не стану жить с дрянью, не стану!.. Пока не услышит, пока не очистится — дрянь, дрянь! — я не стану!.. Не стану, не стану я, правда же, я не могу!.. Не могу-не могу, помоги мне, о, Сущий!.. Я люблю ее, о, я не стану, люблю, помоги…


Убегает.


Лялечка

Из вечной, вязкой Тишины до нас долетают робкие всхлипы и причитания. Постепенно они образуются в слова, обретают смысл.

— Я так обижена, Господи… меня так обидели, Господи…


Промокает платочком слезы.


Смотри, я в той жизни имела трех…

Ну, считались мужьями…

Я любила, ласкала и холила их, как могла…

А чего не могла…

Да, и тоже меня все бросали…

Бросали и как бы…

Ну, то есть бросали…

Но, честное слово, — я так не обижалась.

Ну, так, чтобы очень обидеться…

Ужасно обидеться…

До смерти…


Всхлипывает.


Потому что умела каким-то удивительным способом проглотить обиду и дальше идти…

Оставались какие-то силы…

Чтобы жить еще дальше зачем-то — понимаешь?..


Всхлипывает.


И я никого — можешь верить — ни разу и никого не проклинала.

Мне бывало, конечно, обидно и больно, но я себе говорила: в сущности, если подумать, никто никому ничем не обязан…

Никто не обязан — и все…

И нужно терпеть.

Терпеть, образно говоря, и терпеть…

В общем, так…


Плачет.


Вот так я и знала, что буду реветь…

Слезами ему не поможешь…

Он помирает, мне жалко…


Внезапно как будто пугается чего-то, рот прикрывает руками, подозрительно озирается по сторонам.


Ой, прости…

Я представила — вдруг, нас услышат…

Кому еще рассказать про такое — кроме Тебя?..


Тяжело вздыхает.


Значит, уже я жила не в Караганде — а в Москве.

Снимала малюсенькую, но зато совершенно отдельную однокомнатную квартиру. За МКАД…

Туда, если, образно говоря, двигаться строго по Горьковскому шоссе, в направлении Балашихи… не доезжая… жемчужины нашего Подмосковья…

Был у меня свой холодильник, телевизор 21 инч, большая и очень удобная полутораспальная кровать, ковер с тигрятами и тигрицей…

Боже, о чем я?..

Вот: я однажды встречаю — его!

Он безработный, я — безработная.

Вместе сидим в длинной очереди, ждем, когда позовут и общаемся, образно говоря: трали-вали, не знали…

В Москве, Ты подумай, в кои-то веки встретить живого мужчину и даже поговорить!..

Короче, общались, общались мы с ним, и общались, а потом он так странно и пристально так на меня посмотрел и говорит: А что, говорит, милая Лялечка, возьмите, говорит, пожалуйста, меня к себе ненадолго!

Пожалуйста, думаю я про себя, разбежалась! А сама удивленно, тем временем, тоже на него смотрю, и, опять же, про себя думаю: может, он шутит?..

По виду, однако, я вижу — не шутит.

Но, думаю, может, такая у человека манера: он, вроде, не шутит — но как бы и шутит?

Люди такие разные…

И я улыбнулась ему, как могла, по-доброму и открыто: отчего же — ему говорю! — ненадолго, можно — говорю ему! — и надолго!

И улыбаюсь ему изо всех сил, чтобы он сразу понял: с юмором у меня хорошо. Правда-правда…

Но, однако же, вдруг, замечаю на глазах у человека настоящие слезы:

Надолго, наверное — говорит! — я не смогу, потому что — говорит! — я, наверное, скоро умру.


Лялечка молчит. Как природа.


Ну, как на такое мне, Господи?..

Еще и еще пытаюсь понять: может быть, все-таки шутит?..

Но понимаю — не шутит.

Напротив, я вижу в зеленых глазах какую-то, образно выражаясь, уже нездешнюю тоску, и бледность на впалых щеках — признак благородства…


Тяжело вздыхает.


А чего я могла?

То и сделала, что я могла: жить пустила!

А как же мне было его не пустить: без родных, без знакомых,

без денег, без крыши над головой, смертельно больной…

Я пустила.

Пустила его, я пустила, пустила!..


Всхлипывает.


Короче, взяла я его за руку — и по врачам.

Как ребенка водила.

А у него — говорят — запущено все, и ужасно.

И нужна операция — говорят — и тоже — говорят — никакой гарантии.

Но я, тем не менее, все ж таки уломала его и легли мы с ним под нож.

Извелась, поседела…

Ему только хуже.

И день ото дня ему хуже, и хуже…

Я ночами не сплю, что мне делать?

Все жалеют меня и его, говорят: отпусти, говорят, хватит мучить!

Что?

Вот так человека взять — да отпустить?..

Вот так вот мужчину взять — да отпустить?..


Упрямо мотает головой.


Нашла, наконец, великого колдуна.

Из Адыгеи!

Хромого, усатого, желтоглазого.

С большими такими зубами.

Он когда так улыбался — губы у него так по сторонам разъезжались — и так возникали зубы…

Колдун!

Денег хотел.

И много.

А откуда у меня много денег?

И мало, не помню, чтобы водились — даже когда работала продавщицей в цветочном ларьке у метро…

А с другой стороны, я подумала: из-за денег мужчине помирать?

Мужчина сегодня — как Бог: не вижу, но знаю, что где-то Он есть!

Думала, думала, думала, думала: где мне взять денег?

Для спасения жизни Мужчины — где?..


Молчит.


Меня научили добрые люди — и я научу.

Как говорится, пущу хлеб по водам…

Для тех, кто не в курсе… если к Пушкину встать спиной… и пойти по бульвару прямо… и после „Макдональда“ — сразу направо… и метров четыреста — прямо… и сразу налево, в тупик… Идите в тупик — и там фирма, короче… по связям, короче… ну, Ты понимаешь?..


Смущенно улыбается.


Сколько, однако, на свете отзывчивых добрых людей, и даже среди сутенеров!

Сначала, по возрасту, мне отказали, но потом, когда я объяснила причину — во имя Мужчины! — они даже прослезились.

На стареньком, помню, пикапе „Пежо“, с раздвижными сиденьями и шторками на окнах мы — во имя Мужчины! — всю нашу Московскую область проехали — вдоль, поперек!..


Улыбается.


Боже, мой!..

Мой уже не вставал с кровати!

Сил у него не было никаких!

Я его с ложки кормила, носила за ним, обстирывала.

Он порнокнижки любил — доставала.

Просил почитать — я читала.

Под музыку, при свечах…

Все делала, Господи.

Кажется, даже и больше.

Чего не могла — это правда — смотреть эротические фильмы по ночному телевизионному каналу: так некрасиво, когда у других…


Вдруг, словно вспомнив о чем-то, всхлипнула.


Не могу передать, сколько мне доставалось: работа на фирме, пикап, плюс смертельно больной человек — сама не понимаю, как я выдерживала!..

Иногда я все-таки думаю, я вспоминаю: у меня было три как бы мужа, и все, как слоны, были крепкие и большие, все как-то живы, со всеми тремя в переписке…

Не знаю, как мне объяснить: знаешь… мне никогда еще не было так хорошо, как тогда, когда он помирал…


Всхлипывает.


Как объяснить…

Я была ему нужна…

Я была так нужна…

Я была нужна…


Плачет.


Ну, вот…

Значит, вот: адыгейский колдун только раз на него посмотрел — и сразу определил: все болезни его от проклятья.

Его хорошенечко прокляли, вот Тебе — все!..

При мне колдун плюнул ему в лицо 613 раз, я считала.

Потом — неловко сказать — помочился на него, посыпал порошком из пепла кастрированного кота — и ушел.

Да, чуть не забыла сказать: уходя, он обнял меня за плечо и тихо предупредил:

Теперь берегись ты!

Я тогда не задумалась, было не до того.

Но скоро я, скоро же я поняла, о чем говорил колдун…

Вот-вот: только он, только пошел на поправку, я еще на „Пежо“ долги возвращаю — а он ко мне в дом привел… женщину!..

То есть, в мой дом, негодяй…

Негодяй, ко мне в дом…


Горько плачет.


На фирме — на фирме по связям такого не поняли, даже сказали: ну, чмо!

Бывалые люди — такого не видели!..

Да, да, меня обижали, и много.

Обидно бывало, до самого сердца…

Но я никому — веришь, Господи? — я ни одному человеку плохого не пожелала.

Потому что я, Господи, я — потому что…

Но тут меня оскорбили — Ты понимаешь?

Тут меня так обидели — жить не могла…

И я его прокляла.

Я его прокляла — он опять помирает…

Спаси его, Господи, Боже, спаси!..

Я люблю его, Боже, спаси его, Боже, люблю я, спаси!..


Маргинал

У молельного камня появляется Мужчина. Без ноги, без руки, без уха, без глаза, без верхней губы. Садится, молчит. Наконец, разверстает уста. И речь у него странная…

— Смотри… я впервые пришел… Ты мне нужен сейчас…


Молчит. Озирает пространство окрест.


Долго не верил, что Ты — есть. Я жил в таком месте — похоже, до нас Ты не добирался. У нас говорили — мол, Тебя нет, эту сраную жизнь никто не придумывал, сама появилась. А что, думал я, действительно, такая дурацкая и подлая, уж если могла появиться — так только сама. Из пыли, из грязи, из дерьма…


Молчит.


Я не верил — и Ты не был нужен. Теперь я позвал — и Ты не явился. Вот, сам пришел…


Молчит.


Мне от рождения, сколько себя вспоминаю, ничего не нравилось. Дом, где рос, — старый, тусклый, в трещинах и паутине. Одно окно было в комнате — и то упиралось в грязную стену котельной, которая вечно чадила и воняла. Я к вони привык. Ко всему привыкаешь, когда деваться некуда. Но как бы само собой у меня на лице образовалось выражение… Ну, похоже, как после удара бывает. Хотя до удара не доходило. Но выражение — как после него… Глядеть на себя в зеркало мне было неприятно.


Молчит.


Отца я не знал. Мать — красавица, дура, неряха, многомужка. Я ее обожал. Девятнадцать мужей за шестнадцать лет! Все девятнадцать были кретины. Ни одного не полюбил. Они меня раздражали, я их не понимал: чего они от меня хотят? От матери — от нее?.. Вообще — от жизни?.. И мама — теперь я догадываюсь — тоже плохо понимала. Но то ли ей было все равно, то ли вкус был такой — на козлов. Козлы — они и есть козлы. Могла бы и догадаться, что я, младенец еще, через них знакомился с миром. К шестнадцати годам, когда я хотел сказать человечество — я говорил: девятнадцать вонючих козлов.


Молчит.


Я, конечно, родился уродом. Само получилось — х-ха!..


Смотрит наверх.


Вот-вот, сама, ослепительно прекрасная, связалась с мерзейшим из козлов. Ее собственное выражение, я ничего не придумывал. Иногда на нее находило, она мне кричала, что я, как две капли, похож на своего папашу, наимерзейшего и наикозлейшего. Но только уж он-то — в отличии от меня — был прекрасен во всем, даже в собственной мерзости. Он был пьяным ветром, кричала, грязным дождем, матерщинным ураганом. С ним нельзя было жить — а только молиться на него, и только ему поклоняться!..


Тяжело вздыхает.


Откуда и как он упал на нее, мой страшный папаша, и куда понесло его после — кто знает?.. Она-то не знала, точно, я верю. Но я, вдруг, отчетливо понял: ну, да, я возник не из гордой гармонии. И уж, конечно, не из прилива нежности и любви. Но случился, как говорят, в результате взрыва похоти. Из отравленных, острых осколков отчаяния и пустоты. Вселенские запахи потных соитий проникли в меня до костей. Ни сбежать и ни спрятаться мне от тоски — ибо куда можно укрыться от самого себя?..


Молчит.


В школу я не ходил. Мои однопородные братья и сестры терпеть меня не хотели. Я читал, так бывает: у зверей, птиц, насекомых, людей… Кого-то не любят. До ярости. До истребления. А как истребят — почему-то, вдруг, моментально успокаиваются и только плечами пожимают: чего это мы его?.. И за что это мы его?..


Молчит.


Мама, мама… Единственная женщина, удивительная женщина, которая как-то была привязана ко мне… Всегда была рядом… Хотя изменяла с козлами… Но возле нее я мог жить…


Молчит.


Мамы однажды не стало — пришлось мне искать работу. Но чего я умел и куда мог пойти? Вот для Тебя загадка… Какой-то из бывших козлов пожалел и пристроил работать в анатомический театр. Театр — анатомический — красиво!

Я мыл покойников. Приготовлял… Они терпеливо молчали, не выказывали агрессии, в них, казалось, не было зла. Я подолгу смотрел на них, мне было странно: И КУДА ЭТО — ВДРУГ — ЗЛО ИСЧЕЗАЕТ?.. И ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ — ВДРУГ — СУЩЕСТВО БЕЗ ЗЛА?.. ИЛИ СМЕРТЬ — УДИВЛЯЛСЯ — НЕ ЗЛО?.. Я разглядывал бывших людей, еще так недавно блиставших умом, глупостью, пошлостью, злобой, добром, великодушием, жестокостью, коварством — и думал: чего было злиться? Вот же и все… И чего суетиться? Вот же — и все?..


Молчит.


Из театра прогнали за странность. Так объявили… А жить было нужно. Ну, поначалу я продавал все, что продавалось: вещи, мебель, посуду, квартиру… Потом продал почку, селезенку, четыре ребра, одно легкое, правую руку по локоть, левую ногу пониже колена, правый глаз, левое ухо, верхнюю губу…


Горестно усмехается.


Что любопытно… Нюанс… Замечаю для смеха: меня целиком — целиком сотворенным — меня целиком не желали. Но грызлись, как лютые волки, в жутких очередях за всякий мой жалкий член, подкупали врачей, вожделея, стонали: желаю твой жалкий член! Желаю твой жалкий член!..


И опять усмехается.


Я уже говорил: я себя не любил. Продавал себя без сожаления. Увы, я уже видел прошлое и будущее меня не возбуждало. Я знал, что солнце уйдет и появится снова; станет холодно — потом опять жарко; что всему есть свое время — жить и лгать, умереть и заткнуться. Одного я не знал: что однажды я, вдруг, полюблю…


Молчит.


Она так похожа на маму… И тоже красивая… Тоже, похоже, неряха… Растяпа… Недавно пришила на месте искусственного уха — искусственный глаз… Заметив, что я удивлен, улыбнулась невинно, просила не обижаться, чмокнула в кончик носа…


Улыбается.


А мир — странный… Когда не осталось надежды, казалось, совсем — он мне улыбнулся. Светло, беззаботно, как будто хотел мне сказать: „Эй, не горюй! Да не все так плохо, да эй!..“


Улыбается почти счастливо.


Ее поцелуй горел и сверкал на кончике моего носа, как алмаз. Я впервые не прятал лица, мне впервые хотелось кричать этому удивительному, этому прекрасному миру, что я еще есть! Что еще не конец! И что у меня — для него! — еще много прекрасных членов! И что я… Я-я-я… Я…


Поднимается.


Я, смотри… Удаление сердца на завтра… Но, подумал, что я не продам… Я и деньги верну — не продам… И последнюю руку теперь не отдам… Руку, сердце — а?.. Руку, сердце… Руку и сердце…


И куда-то, вдруг, заспешил, унося с собой руку и сердце…


Оглавление

  • От автора:
  • Лотерейный билет
  • Раздвоение личности
  • Лялечка
  • Маргинал
  • X