Трейси Борман - Частная жизнь Тюдоров. Секреты венценосной семьи

Частная жизнь Тюдоров. Секреты венценосной семьи [The Private Lives of the Tudors [Uncovering the Secrets of Britain’s Greatest Dynasty] ru] 2M, 447 с. (пер. Жирнов)   (скачать) - Трейси Борман

Трейси Борман
ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ ТЮДОРОВ
Секреты венценосной семьи

Памяти подруги моего детства, Сьюзи Фейрхед

Tracy Borman

The Private Lives of the Tudors: Uncovering the Secrets of Britain’s Greatest Dynasty

Copyright © Tracy Borman 2016

Map © Neil Gower

© Жирнов А., перевод на русский язык, 2017

© Оформление. ООО «Издательство „Э“», 2017




Предисловие

В конце своего правления Елизавета I жестоко страдала. Ее лицо и тело были измучены временем, болезнями и токсичной косметикой. Ей приходилось все больше времени тратить на то, чтобы сохранить так называемую «маску юности». Когда она триумфально появлялась перед придворными, то вновь была Глорианой, поражающей воображение невероятными платьями, украшениями, париками и густым слоем белил на лице. И ей удавалось дурачить слепо обожающих ее подданных, внушая им, что она по-прежнему остается самой желанной женщиной Европы. Гость, посетивший английский двор в 1599 году, был поражен тем, что королева, которой было уже за шестьдесят, выглядит «очень юной внешне, и ей невозможно дать более двадцати лет»[1].

Только в своих «тайных апартаментах» во дворце Елизавета становилась самой собой. И видели ее такой немногие доверенные дамы, которым было позволено прислуживать ей. Но однажды ее приватность была нарушена самоуверенным юным «почитателем», Робертом Деверо, графом Эссексом. Он был моложе королевы — их разделяло более тридцати лет, — но ухаживал за ней, как любовник. Позер Эссекс был красив, харизматичен и невероятно самоуверен. К своей царственной возлюбленной он относился с такой фамильярностью, что ему не раз выговаривали за отсутствие уважения. Но Елизавете нравилась его энергия и дерзость. Она была так страстно влюблена в него, что впадала в ярость, если кто-то из ее дам бросал в его сторону восхищенный взгляд.

Поверив в то, что его власть над королевой безгранична и незыблема, граф стал вести себя, как ему заблагорассудится. Известен случай, когда он нарушил строгие правила доступа в личные апартаменты Елизаветы и заявился в ее спальню без приглашения. Вид старой женщины, без косметики и украшений, ее седые волосы и морщинистое лицо показались ему отвратительными. Наедине с собой королева ничем не напоминала тот царственный образ, какой она являла миру. Эссекс стремительно выбежал из спальни своей любовницы и больше не вернулся.

Эссекс не раскаялся в своем поступке. Он втайне называл свою царственную любовницу «старухой… разум которой искривлен не менее, чем ее тело»[2]. Но Елизавета этого не забыла. Говорили, что крах графа, затеявшего неудачный бунт, это ее рук дело. Она прощала фавориту многое, но не была готова простить столь наглое вторжение в свою личную жизнь.


Вступление: «„Я“ публичное и приватное»

«Я живу не в уединении. Тысячи глаз следят за всем, что я делаю». Эта красноречивая жалоба Елизаветы I ставит перед нами вопрос: а была ли вообще у Тюдоров личная жизнь? Монархов постоянно окружала целая толпа помощников, придворных, министров и искателей милостей. Даже в самые интимные моменты их сопровождал слуга, специально назначенный для выполнения этой задачи. Грум стула терпеливо ожидал, пока Генрих VIII облегчится. А когда Елизавета I отходила ко сну, одна из ее служанок спала в изножье ее постели. Неудивительно, что, отстаивая свою невиновность в каких бы то ни было сексуальных проступках, она призывала в свидетели те самые «тысячи глаз», которые постоянно за ней следили.

Но хотя Тюдоры редко оставались в одиночестве, за закрытыми дверями они вели совсем другую жизнь, не похожую на ту, что видели большинство их подданных. В личных апартаментах Хэмптон-Корта, Уайтхолла или любого другого роскошного дворца, где они проводили свои дни, проявлялись их более «человечные» характеристики и привычки. «У монарха, как минимум, два „я“ — публичное и приватное», — замечал современный историк[3]. Для короля или королевы очень важно не показать внешнему миру своей уязвимости. Любой признак слабости, болезни или даже естественного старения следует скрывать под маской неуязвимости. Если маска соскользнет, то вместе с ней может рухнуть и династия. Но ближайшие слуги и помощники знали правду. Они видели, как рыдал беспощадный Генрих VII, узнав о смерти своего сына Артура. Они знали истинную причину затянувшихся — и, как всегда, безрезультатных — беременностей «Кровавой» Марии. И они видели «искривленный скелет» Елизаветы I за пышными платьями и яркими аксессуарами, а морщины под густым слоем белил.

Исследовать личную жизнь Тюдоров мне помогли рассказы этих свидетелей, а также множество других современных источников — переписка, домовые книги, архитектурные и живописные свидетельства, отчеты послов и слова самих монархов. Многие знакомые истории переплелись между собой — например, пылкий роман Генриха VIII с «великой шлюхой» Анной Болейн и бесконечные споры о девственности их дочери Елизаветы I с менее известными эпизодами, такими, как ухаживание Генриха VIII за собственной невесткой и медленная, мучительная смерть его сына, Эдуарда VI.

Брачные (и внебрачные) отношения Тюдоров, конечно же, являются важной темой, но по иронии судьбы они были самыми «неприватными» аспектами их придворной жизни. Подданные с полным правом живо интересовались появлением на свет наследников. А вот другие аспекты жизни за закрытыми дверями вызывали не столь живой интерес, а то и вовсе оставались неизвестными. Я говорю об образовании, вопросах здоровья и гигиены, о том, что они ели, как одевались, чем увлекались, кем были их друзья. Хотя основное внимание мы уделим монархам, но и личная жизнь их придворных тоже будет играть важную роль в этом повествовании.

Любая частная жизнь подобного рода проистекала на фоне придворной жизни. Мне посчастливилось получить полный доступ в самые значимые дворцы, где жили и умирали монархи из династии Тюдоров и их придворные. Я познакомилась с помпезностью и театральностью могучей крепости — лондонского Тауэра, побывала в лабиринте коридоров и залов Хэмптон-Корта. Секс и власть, соотношение между количеством мужчин и женщин и сама архитектура дворца создали накаленную атмосферу, в которой скандалы возникали практически ежедневно. И здесь же проходила очень четкая граница между публичным и приватным миром монархов из династии Тюдоров.

Рассматривая самую знаменитую британскую династию через лупу их личной жизни, мне хотелось пролить свет на исторический период, который пользуется невероятной популярностью. Только когда мы поймем реальных людей, скрывавшихся под царственными масками — со всеми их особенностями, недостатками, вкусами и темпераментами, — мы сможем понять политические, религиозные и социальные проблемы этого потрясающего исторического периода.


Генрих VII


1
«Бесконечно подозрительный»

Тюдоры пришли к власти в 1485 году, и это стало концом суровой гражданской войны, которая продолжалась более тридцати лет. Война Алой и Белой розы, как ее стали называть впоследствии, представляла собой ряд династических конфликтов между соперничающими ветвями королевских домов — Плантагенетов, Йорков и Ланкастеров. Война не была постоянной — скорее, несколькими спорадическими эпизодами, — но длилась с 1455 года, когда Ричард, герцог Йоркский, выступил против власти Генриха VI в сражении при Сент-Олбансе, до 1487 года, когда сторонник Ланкастеров Генрих VII нанес поражение «претенденту» Ламберту Симнелу и его йоркистам в битве при Стоук-Филд.

Королевские амбиции Генриха Тюдора подстегнула смерть Эдуарда IV — король умер в 1483 году. У Эдуарда осталось два сына, но оба были еще мальчиками и находились под защитой дяди Ричарда, герцога Глостерского. Впоследствии Ричард объявил брак их родителей незаконным — на момент венчания Эдуарда IV с Элизабет Вудвилл король уже был обручен. Дети от королевского брака были объявлены бастардами и исключены из списка наследников. Ричард смог захватить трон. Двое его племянников, которых поместили в лондонский Тауэр, вскоре исчезли при таинственных обстоятельствах. Долгое время считалось, что они были убиты по приказу Ричарда.

Не желая упустить свой шанс, Генрих Тюдор летом 1485 года организовал вторжение — его армия высадилась на побережье Пемброкшира и стремительным маршем прошла через всю Англию. Удивительно, но 22 августа в битве при Босворте пестрой армии, состоявшей из заключенных и наемников, удалось нанести поражение превосходящим силам короля Ричарда. Генриха провозгласили королем. Коронация в «триумфе и славе» состоялась двумя месяцами позже, в Вестминстерском аббатстве. Леди Маргарет Бофорт, которая не видела сына четырнадцать лет, «рыдала от восторга»[4].

Хотя победа Генриха VII при Босворте считалась решающим моментом конфликта, его права на трон были весьма и весьма сомнительными. Ланкастерскую кровь он унаследовал от выдающейся матери. Маргарет Бофорт была правнучкой сына Эдуарда III, Джона Гонта, и Кэтрин Суинфорд. Проблема заключалась в том, что дед Маргарет был рожден бастардом — роман между Джоном и Кэтрин начался задолго до их брака. Отец Генриха был сыном супруги Генриха V, Екатерины Валуа, от ее уэльского пажа. То, что к 1485 году Генрих Тюдор оказался лучшим из оставшихся ланкастерских претендентов на престол, говорит нам о том, насколько безнадежным было их положение. Лишь немногие из его новых подданных могли рассчитывать на то, что он продержится на троне достаточно долго. Наверняка появятся лучшие претенденты на английский трон. Короче говоря, никто и не предполагал, что Тюдоры окажутся на троне Англии.

Генрих VII родился в 1457 году, когда его матери было всего тринадцать лет. К моменту рождения его отец был мертв уже два месяца. Генриха разлучили с матерью в очень юном возрасте. Сначала его воспитывал дядя по отцовской линии, Джаспер, граф Пеброк. А когда в 1461 году Джаспер отправился за границу, опеку над мальчиком принял Уильям, лорд Герберт, ярый сторонник Йорков. Для драгоценного ланкастерского наследника наступили опасные времена. Ему приходилось постоянно остерегаться потенциальных убийц. Большую часть детства он провел в Уэльсе. В возрасте четырнадцати лет вместе с Джаспером он бежал в Бретань, где и провел следующие четырнадцать лет — до того момента, когда смог заявить свои права на английский престол.

Победа над Ричардом в 1485 году стала началом долгой и тяжелой борьбы за преданность своих новых подданных. В их глазах Генрих был незаконным узурпатором, не имеющим никаких прав на царствование. Действия Генриха никак не способствовали росту уважения к нему. Бургундский хронист Жан Молине называл его «ярким украшением» бретонского двора. Генрих усвоил французские манеры, поклонялся бретонским святым и говорил с сильным акцентом. Ему не хватало природной харизмы и яркости, свойственных его предшественникам-йоркистам. Интроверт, параноик, «бесконечно подозрительный» король был, пожалуй, самым скрытным из всех монархов тюдоровской династии[5]. Впрочем, у него были для этого все основания — йоркистские заговорщики и претенденты были повсюду. И все же скрытность и подозрительность были свойственны Генриху от природы. Свои деньги и имущество он охранял так же бдительно, как и свои тайны. Вскоре его стали считать скрягой. Контраст между харизматичным, открытым и щедрым Эдуардом IV, память о котором была еще жива, и новым королем не мог бы быть более сильным.

Но Генрих Тюдор обладал также рядом качеств, которые делали его хорошим королем. Он был очень терпеливым и наблюдательным. Дядя научил его сохранять спокойствие и рассудительность даже в самых тяжелых обстоятельствах. Современники признавали «обширные способности» этого честного, методичного и проницательного короля.

По словам итальянского гуманиста Полидора Вергилия, который не раз встречался с королем, Генрих обладал «поразительно привлекательной внешностью, его лицо было веселым, особенно когда он говорил»[6]. Чуть выше среднего роста, Генрих обладал царственной осанкой, был человеком стройным, сильным, голубоглазым, но обладал чуть желтоватым цветом лица. У него было бельмо на левом глазу, а это означало, что «когда один глаз смотрел на тебя, другой тебя искал»[7]. Это делало взгляд короля еще более расфокусированным, что ставило в тупик тех, на кого он смотрел.

Несмотря на то, что значительную часть жизни Генрих провел среди военных, он вел довольно целомудренную жизнь и имел лишь одного бастарда. Роланд де Вельвиль был зачат во время бретонского изгнания Генриха. Леди Маргарет Бофорт отличалась колоссальным благочестием. Неудивительно, что Генрих стал «самым ревностным защитником религии и каждый день с истинным пылом принимал участие в богослужениях». Хотя благочестие пристало королю, особенно такому, которому нужно стереть с себя клеймо узурпатора, вера Генриха была истинной. Вергилий пишет: «Тем, кто, как ему было известно, были достойными священнослужителями, Генрих часто и втайне жертвовал милостыню, чтобы они могли молиться за его душу»[8].

Генрих VII долгое время пользовался репутацией человека сурового, но у него были свои чисто человеческие слабости. Домовые книги показывают, что он любил играть в карты, хотя постоянно и много проигрывал. Особенно проигрался он в июне 1492 года — ему пришлось позаимствовать из королевской казны 40 фунтов (по нынешнему курсу это почти 20 000 фунтов), чтобы расплатиться с кредитором. Отличавшийся физической силой король (неудивительно для человека, столько времени проведшего в сражениях) часто устраивал турниры и любил играть в теннис. Король обожал теннис. Современный специалист по придворному этикету называл теннис «достойным спортом, вполне подходящим для придворных… поскольку он показывает, насколько крепок человек физически, насколько он быстр и гибок в каждом своем члене»[9]. Впоследствии Генрих нанял двух профессиональных игроков, которые были его тренерами. Тюдоровский теннис (или «настоящий теннис») сильно отличался от известного нам лаун-тенниса, изобретенного во времена королевы Виктории. Король играл на закрытом корте, а мяч, перелетая через сетку, ударялся о стену. Мяч был более твердым, тяжелым и менее упругим, чем сегодня. Мячи делали из туго скатанной шерсти, обмотанной лентой, а затем покрывали еще одним плотным слоем шерсти.

У короля был шут Патч, которому «глупый герцог Ланкастер» платил за то, что тот его развлекал. Любил Генрих менестрелей, лютнистов, волынщиков, танцоров, а также детское пение. Но хотя Генрих и умел развлекаться, он никогда не забывал о том, сколько стоят разные развлечения. Все расходы тщательно записывались в книги, и король лично проверял их, ставя собственную подпись возле каждой записи[10]. Он сурово осуждал пустые расходы и, хотя сам любил играть в карты, ввел большие штрафы за азартные игры. Особо запрещалось играть в карты слугам и ученикам — единственным исключением было Рождество. Впрочем, новым законам подчинялись немногие, и азартные игры широко распространились при дворе и в аристократических домах по всему королевству. Некоторые чиновники даже отвечали за полученную прибыль.


От своих предшественников-йоркистов Генрих унаследовал множество дворцов в Лондоне и его окрестностях. Восточнее всех располагался Гринвич, построенный в 1453 году Хамфри, герцогом Глостером, четвертым сыном Генриха IV и регентом юного короля Генриха VI. Герцог потерял свое положение и жизнь после заговора, организованного женой Генриха VI, Маргаритой Анжуйской. Маргарита переименовала «Белла Корт» в «Пласентию» и во многом его усовершенствовала. Генрих VII дворец расширил, облицевал все здание красным кирпичом и сменил название на Гринвич. Гринвичский дворец всегда был одним из самых любимых у всех монархов династии.

Рядом, юго-восточнее Лондона, располагался еще один средневековый дворец, Элтем, окруженный обширным парком. Когда-то это был загородный аристократический особняк, но в начале XIV века стал королевской резиденцией, после чего его часто перестраивали и расширяли. Элтем был любимым местом Эдуарда IV. В 1480 году Эдуард построил новый Большой зал с великолепным стропильным потолком. Ко времени восшествия на престол Генриха VII Элтем был одной из самых крупных и часто посещаемых королевских резиденций Англии. Но новый король счел, что дворец больше подходит для роли охотничьего поместья или королевской детской, чем для полномасштабных придворных развлечений.

Пожалуй, самой впечатляющей и одной из самых древних королевских резиденций Лондона был Тауэр. Его после 1066 года построил сам Вильгельм Завоеватель. При строительстве крепости был использован юго-восточный угол древних римских городских стен. Гигантская норманнская башня, получившая название «Белой Башни», была видна за несколько миль. Рядом с Белой Башней позже были построены королевские апартаменты, а Генрих VII расширил их еще больше, пристроив к ним жилую башню, галерею и сад. Ко времени его восшествия на престол в Англии сложилась традиция, по которой новые монархи должны были провести в Тауэре ночь перед коронацией.

Рядом с западной стеной Сити находился замок Бейнард, выгодно расположенный над рекой — рядом с тем местом, где сейчас находится собор Святого Павла. Во время Войны Алой и Белой розы этот замок был гнездом Йорков. Крепость более подходила для обороны, чем для комфортной жизни, и в 1500 году Генрих решил превратить его из укрепленного замка в «прекрасный и просторный» дом[11]. Но места явно не хватило, и Бейнард вскоре вышел из фавора. Его использовали, скорее, как королевский склад, чем как резиденцию.

Йорк-Плейс был резиденцией архиепископа Йорка и располагался рядом с центром королевской администрации в Вестминстере. В десятилетие перед захватом трона Генрихом Тюдором его значительно расширили, и теперь это был грандиозный дворец с массивными воротами, большим залом, часовней и личными апартаментами. В 30-е годы XVI века его расширили еще больше, превратив в огромную массу строений, внутренних дворов и садов. Дворец получил новое название — Уайтхолл.

К западу от Лондона находился особняк Шин, ставший королевской резиденцией еще в начале XIV века. В 1414 году Генрих V значительно его перестроил, и особняк стал дворцом Шин. Еще западнее располагался Виндзорский замок, построенный Вильгельмом Завоевателем в XI веке. Тремя веками позже Эдуард III превратил его из крепости в готический дворец с роскошными королевскими апартаментами и потрясающе красивой новой часовней Святого Георгия. Виндзор был не только королевской резиденцией, но еще и домом ордена Подвязки. Здесь проходили посвящение новые рыцари ордена.

Дороги, соединяющие основные королевские резиденции, были лучшими в королевстве, но большинство дворцов располагалось на реках, и до них можно было легко добраться на баржах. Транспортная доступность играла важную роль, поскольку королевский двор вел кочевое существование. В течение года придворные перебирались из одной резиденции в другую в среднем раз тридцать.

Новый король из династии Тюдоров быстро завладел этими и другими королевскими резиденциями, которые теперь принадлежали ему по праву. Интроверт от природы, он предпочитал общество нескольких доверенных слуг и советников, но понимал необходимость окружать себя придворными. Его двор должен был быть столь же великолепным, как и дворы его предшественников-йоркистов. Чтобы создать впечатление преемственности и постоянства и закрепить свое право наследования, Генрих сохранил структуру унаследованного двора, персонал и традиции.

Поскольку большую часть взрослой жизни Генрих провел в изгнании в Бретани, масштабы собственного двора его пугали. Королевский двор был огромным. Он насчитывал около тысячи работников и слуг. Количество обитателей еще больше увеличивалось за счет того, что каждый придворный мог иметь собственных слуг. Герцогу, к примеру, можно было привозить с собой двенадцать слуг. Всех нужно было накормить, расселить и обеспечить необходимыми удобствами.

Театральные представления и церемонии были отличительной чертой королевской придворной жизни. Все это требовало тщательной подготовки и работы, которая велась за закрытыми дверями. Даже в самый обычный день — когда не было никаких особых мероприятий — сотни работников, помощников и слуг проделывали массу работы, чтобы двор выглядел хорошо — и не вонял.

Королевские апартаменты делились на две части. Апартаменты в верхнем этаже (Domus Magnificence) включали в себя палату (включая помещения стражи), приемную и королевские покои. Этими помещениями заведовал лорд-гофмейстер — обычно этот пост занимал доверенный и близкий друг монарха. Покои королевы были организованы примерно так же, и ими заведовала королевская гофмейстерина. Но покои королевы были меньше апартаментов короля, и обслуживали их почти исключительно женщины. Помещения на первом и подвальном этажах (Domus Providencie) были царством камергера, а конюшни — конюшего. Многочисленные другие службы — королевская сокровищница, служба церемоний, служба работ, королевская военная служба и королевская часовня — находились вне юрисдикции лорда-гофмейстера и камергера. Весь двор находился под номинальным управлением лорда обер-гофмейстера.

В Domus Magnificence работало гораздо больше слуг, чем в Domus Providencie. Здесь были лакеи (обычно семь или восемь), пажи (от четырех до четырнадцати) и дворцовые стражи (от сорока до двухсот). Роль лакеев заключалась в сопровождении короля вне дворца — например, во время охоты или верховой езды, — поэтому их одежда была одновременно и роскошной, и теплой[12]. Пажи являлись частью церемониальной свиты, когда король появлялся на публике. Они принадлежали к дворянству или аристократии. Пажи одевались лучше всех остальных и постоянно щеголяли в шелках, атласе, бархате и мехах. Дворцовую стражу должно было быть сразу видно, поскольку на их плечах лежал огромный груз ответственности — они «следили за королем»[13]. В 1514 году для них придумали алые ливреи, которые остаются их униформой и в наши дни. В Domus Magnificence были и другие слуги — королевский цирюльник, музыканты и камердинеры.

Domus Providencie, то есть нижние помещения, делились на разные службы: посудомоечная, кладовая, кухня, буфетная, винный подвал, помещение для столовой посуды и белья (работники отвечали и за стирку) и птичник (к этой службе относились также возчики и привратники). Подавляющее большинство работников здесь были мужчинами. Единственными женщинами внизу были прачки, уборщицы и посудомойки.

Лощеный вид персонала Domus Magnificence говорил о том, что монарх способен хорошо обеспечить своих слуг. Лакеи и пажи символизировали авторитет короля и его способность управлять своим двором — а следовательно, и королевством. А вот о тех, кто работал внизу, практически не заботились. Работники кухни доставляли еду в специальные помещения, где блюда забирали ливрейные лакеи Domus Magnificence[14]. Из этого правила было несколько примечательных исключений. Так, например, при дворе имелись четыре «качалки», обязанностью которых было качать колыбель королевских младенцев. Эти женщины, королевская прачка и трубочист имели право на ливреи.

На заре правления Тюдоров частная жизнь монархов строго регламентировалась этикетом, традициями и церемониалом. Эти правила отражались на структуре двора и архитектуре королевских дворцов. Личные апартаменты короля и королевы появились еще в XII веке. Но только 300 лет спустя, в царствование Эдуарда IV, этот процесс ускорился. Король приказал перестроить все королевские резиденции, чтобы обеспечить себе и своей семье личные, совершенно отдельные апартаменты, полностью отделенные от остальных помещений. Так Эдуард сознательно контролировал доступ к царственной особе и полностью сосредоточивал власть в собственных руках. Отделение короля от его подданных усиливало мистическую силу монархии и возвышало тех, кому было дозволено преодолеть архитектурный раздел и получить доступ к королевской особе.

В конце правления Эдуарда королевские апартаменты включали в себя караульное помещение — первый церемониальный зал на пути к королю. Здесь размещались личные телохранители короля. В тронном зале король обедал, принимал важных гостей и встречался со своим советом. Личные апартаменты включали в себя спальню и личные комнаты короля. Этими помещениями занимались специально назначенные слуги. Личные апартаменты были не столь личными, как можно подумать. Они включали в себя и более публичные помещения, поскольку многие аспекты личной жизни монарха были связаны с формальным церемониалом.

Примерно в 1470 году влиятельный юрист, сэр Джон Фортескью, подготовил политический трактат «Управление Англией», в котором изложил основные принципы царствования. Один из наиболее важных заключался в том, что монарх не должен ограничивать себя в красивой одежде и изысканной обстановке: «Королю необходимо иметь такие сокровища и строить новые здания, когда он этого желает, ради своего удовольствия и величия; и он может покупать себе богатую одежду, богатые меха… соответствующие его царственному положению. И часто он будет покупать богатые гобелены и другие украшения для своих дворцов… ибо, если король не делал этого или не мог делать, он жил не так, как подобает его положению, но в несчастье и в большем порабощении, чем любой обычный человек»[15].

Эдуард IV полностью принимал концепцию великолепия, считая ее синонимом власти. Гость, посетивший его двор в 1466 году, писал, что у английского короля «самый роскошный двор, какой только можно найти в христианском мире»[16]. А вот ланкастерский соперник Эдуарда, Генрих VI, отказывался от королевской роскоши — и заплатил за это высокую цену. Едкий комментатор так описывал его въезд в Лондон после временного возвращения на трон в 1471 году: «Это было больше похоже на игру, чем на въезд принца, способного завоевать сердца людей». На Генрихе была простая длинная синяя бархатная мантия, «словно у него не было во что переодеться», он отказался содержать большой двор и жил так, словно находился «в великой бедности»[17].

Сколь бы закрытым и небогатым он ни был, но Генрих Тюдор оказался более хитроумным и не повторил этой ошибки. Одежда мужчины — в еще большей степени, чем одежда женщины, — имеет огромную символическую значимость. Статут, принятый в 1483 году, четко определял цвета и ткани, которые может носить мужчина определенного положения. «Золотая ткань» и пурпурный шелк дозволялись только членам королевской семьи, бархат могли носить те, кто был рыцарем или занимал более высокое положение. Таким образом, статус человека можно было определить с первого взгляда — достаточно было оценить его одежду.

Генрих и его преемники тратили значительную часть своих богатств на создание и поддержание своего гардероба и уделяли большое внимание своей внешности. И это не было суетным и легкомысленным тщеславием. Одежда имела огромное символическое значение. Она отражала не только статус человека, но и его личный вкус, влияния, ожидания и власть. За время своего царствования Генрих потратил огромные суммы на собственные одеяния и ливреи своих слуг. Он создал личные эмблемы с тюдоровской розой и решеткой Бофортов.

В отличие от большинства своих подданных, тюдоровским монархам приходилось думать не только об одежде, в которой они появлялись на людях, но и о том, что они носили в приватной обстановке. У них не было того, что сегодня мы назвали бы домашней одеждой. Даже ночные одеяния шились из лучших тканей и украшались богатой вышивкой. Не менее роскошной была одежда для занятий спортом. Личным удобством приходилось жертвовать во имя внешнего величия.

Первым человеком, которого Генрих назначил на важнейший пост королевского портного, был Джордж Лавкин, парижанин по рождению, одевавший Эдуарда IV и Ричарда III. Тем самым король подчеркнул преемственность престолонаследия — и законное право Генриха на английский трон. Хотя Генрих был чужаком в Англии (он четырнадцать лет провел в изгнании в Бретани), его стиль одежды полностью соответствовал стилю предшественников Плантагенетов. Коронация Генриха проходила в точности так же, как и коронация Эдуарда IV. Лавкин подготовил традиционное церемониальное одеяние из алого атласа с белым мехом и мантию из пурпурного бархата[18]. Все это не ускользнуло от цепкого взгляда венецианского посла, который заметил, что король «не изменил ни одного из древних английских обычаев при своем дворе»[19]. В 1504 году Лавкин умер, и Генрих назначил королевским портным его ученика, Стивена Джаспера. Этот пост Джаспер занимал в течение всего царствования Генриха.

Рядом с портными работали вышивальщики. В начале своего царствования Генрих назначил на эту должность Уильяма Мортона и Уильяма Мора. Мор занимал эту должность все время царствования Генриха, а затем служил его преемнику. Подобные приватные должности могли занимать только самые доверенные мужчины и женщины. Должности часто передавались от одного члена семьи другому. Элизабет Лэнгтон была одной из немногих женщин, занимавшихся королевским гардеробом. По-видимому, Генрих назначил ее своей портнихой по шелку в 1502 году, поскольку она была вдовой Томаса Лэнгтона, поставлявшего королю шелка с 90-х годов XV века[20].

В первые годы правления, когда король чувствовал себя на только что завоеванном троне не совсем уверенно, он тратил огромные деньги на одежду. Спустя неделю после победы над Ричардом III при Босворте он заказал длинное одеяние из дорогой, расшитой золотом ткани, отделанное черным атласом. Второе бархатное одеяние было отделано фиолетовым атласом. Также он заказал четыре коротких одеяния из пурпурной, расшитой золотом ткани, отделанные черным атласом, дублет из черного и алого атласа и большое количество ткани для рубашек. Сумма заказа составила 336 фунтов, что по современным меркам составляет 180 тысяч фунтов. За два последующих года он потратил на одежду 5386 фунтов (около трех миллионов по нашим меркам). Впоследствии расходы короля на одежду сократились на две трети — король явно почувствовал себя более уверенно[21].

А вот мать короля, леди Маргарет Бофорт, стала выглядеть еще более благочестивой. Она пренебрегала придворной роскошью и одевалась скорее как монашка, чем как член королевской семьи. На всех дошедших до нас ее портретах она изображена в белом крахмальном наголовнике, закрывающем шею и подбородок, и в суровом черном платье. Маргарет стремилась подчеркнуть не только свое благочестие, но и самостоятельность, поскольку подобное одеяние явственно показывало, что она не обременяет себя супружескими обязанностями. В 1499 и 1503 годах она дала два обета целомудрия и с 1499 года жила одна. Это было довольно характерно для вдов, но мать короля все еще находилась в браке со своим вторым мужем, Томасом Стэнли. Леди Маргарет хотела, чтобы в ней видели мать короля — и только. Хотя она сознательно одевалась очень просто, ее простые наряды были сшиты из самых дорогих и роскошных тканей. В ее документах сохранились упоминания о платьях из черного дамаста, отделанных мехом горностая. Ее ночное одеяние было подбито двадцатью четырьмя шкурками ягнят. Она тратила огромные суммы на украшения: набор золотых колец с рубинами, золоченые пояса, украшения в виде цветов с бриллиантами и рубинами[22]. Столовое белье леди Маргарет также было высочайшего качества — например, скатерть из дамаста и полотенце, расшитое фамильными символами — розами и решетками.

Процесс производства даже относительно простых тканей вроде сукна был очень длительным, и стоили они безумно дорого. Шелка и бархат стоили так дорого, что позволить себе их могли только те, кому дозволялось носить такие ткани. Расходы на новую одежду ради посещения двора могли полностью разорить мелкого дворянина или аристократа. Одежда из бархата и расшитой золотом парчи, доступная для монарха, лишний раз подчеркивала его превосходство. С королем не могли соперничать даже большинство придворных, что уж говорить о тех, кто занимал более низкое положение. Чтобы купить ярд золотой парчи, простому рабочему пришлось бы трудиться полгода, а на накидку из такой ткани ушел бы весь его заработок за три года[23].

Одежда монарха не просто шилась из самых дорогих и качественных материалов. Она еще требовала тщательного ухода и чистки. Учитывая кочевой характер тюдоровской монархии, одежда должна была быть удобной для транспортировки — наряды постоянно приходилось упаковывать и перевозить. Этим занимались особые слуги. Они следили за тем, чтобы королевская одежда выглядела наилучшим образом после перевозки.

Дорогие ткани требовались не только для королевского гардероба. Они широко использовались для украшения дворцов, где жили монархи и их семьи. Тканевые украшения защищали обитателей дворцов от холода и сквозняков. Как и королевская одежда, подобные украшения изготавливались и для публичных помещений, и для личных покоев монарха. Генрих особенно любил роскошные гобелены. По-видимому, в этой его страсти сказались годы, проведенные во Франции, где он мог видеть грандиозный гобелен Паскье Гренье «История Троянской войны». Взойдя на трон, Генрих сразу же заказал себе такой же, и он был доставлен ему в марте 1488 года сыном Гренье. За время царствования Генриха VII Гренье получил немало других заказов.

Судя по современным документам, Генрих и его придворные обращали пристальное внимание на стоимость гобеленов — от этого зависело место их расположения. В обычных залах висели гобелены из шерсти, в приемных — из шерсти и шелка. Гобелены из золотой нити украшали только личные покои короля. Так подчеркивалась строгая придворная иерархия, которая отражалась даже в дворцовой архитектуре. Для личной часовни короля требовались самые изысканные ткани — так же, как и для одеяний и столового и постельного белья.

Бесценные гобелены, одеяния и другое имущество монарха хранились в особых помещениях королевского двора — в Большом гардеробе одеяний и постели. Так повелось со Средних веков. У двора были особые кладовые для оружия, навесов и ливрей. Первые 150 лет своего существования роль таких кладовых выполнял Тауэр, но к середине XIV века количество имущества настолько увеличилось, что пришлось искать для него новое помещение — и такой кладовой стал замок Бейнард, расположенный в западной части Сити[24]. Замок напоминал оксфордский или кембриджский колледж. Замковые постройки окружали сады и внутренний двор, где можно было загружать и разгружать повозки и вьючных лошадей. В Тауэре, Сомерсет-Плейс и Уайтхолле имелись постоянные склады для разнообразных коллекций. Кроме того, в каждом дворце имелись «временные гардеробы», куда одежда доставлялась в сундуках и ящиках, когда сюда прибывали король и придворные. Обычно такие помещения располагались под личными покоями короля и королевы, куда одежду можно было поднять по лестницам.

У супруги короля был собственный Большой гардероб, расположенный в замке Бейнард. Ответственные за наряды королевы доставляли одежду прямо во дворцы, где она была необходима. Гардероб королевы был организован точно так же, как и Большой гардероб, со стражем, слугой и пажом. Большинство слуг переходили от одной королевы к другой.

К временам Тюдоров Большой гардероб относился к личным покоям в силу глубоко личного характера его содержимого. Королевская одежда и обстановка здесь не только хранилась — здесь ее изготавливали, заказывали и здесь же за нее платили. Монарх лично подписывал все заказы и счета на одежду. Одежда в больших количествах заказывалась каждые шесть месяцев, но порой приходилось реагировать более стремительно — например, когда требовалась одежда для особых случаев вроде похорон.

Первым хранителем гардероба Генриха VII стал человек, которого выбрали и за преданность, и для того, чтобы сохранить преемственность в престолонаследии. Питера Кертиса на эту должность в апреле 1481 года назначил Эдуард IV. Двумя годами позже он готовил неудавшуюся коронацию Эдуарда V, а когда трон захватил Ричард III, должности лишился. Когда вторжение Генриха Тюдора казалось неизбежным, Кертис укрылся в Вестминстере вместе с другими сторонниками Тюдоров. После поражения Ричарда при Босворте Генрих вознаградил Кертиса, вернув ему прежнюю должность «в знак признания его добросердечия и службы. Претерпев великие казни, опасности и утраты добра, хранимого им по поручению короля, укрылся он в Вестминстере, где и пребывал долгое время в тоске, печали и страхе, ожидая прибытия короля»[25].

Кертис стал одним из множества важных звеньев, соединяющих настоящее с прошлым. И все они позволили первому Тюдору на английском престоле быстро организовать свой двор, церемониал и другие прерогативы власти. Но, несмотря на всю изысканность и пышность, новому английскому двору не хватало главного украшения: королевы.

Чтобы создать собственную династию, новому королю нужно было окончательно утвердиться на троне, избрав себе невесту безупречного происхождения. В действительности, идеальная кандидатка уже была выбрана еще до того, как Генрих взошел на трон. В 1483 году, когда Генрих ожидал подходящего момента для свержения Ричарда III, его мать, Маргарет Бофорт, заключила негласное соглашение с вдовой Эдуарда IV, Элизабет Вудвилл. Если Генриху удастся взойти на английский трон, он женится на ее старшей дочери, Элизабет. Генрих поклялся в этом в соборе Ренна в Рождество 1483 года, а в начале следующего года обратился за необходимым папским благословением.

Елизавета Йоркская в качестве потенциальной невесты обладала массой достоинств. Она была на девять лет моложе Генриха и была истинной принцессой Плантагенет: высокая и стройная, с блестящими светлыми волосами. Неудивительно, что она выросла такой красавицей: ее мать, Элизабет Вудвилл, была настолько красива, что Эдуард IV решился на грандиозный скандал ради того, чтобы жениться на женщине неподобающего происхождения. Даже те, кто не одобрял решения короля, не могли не восхищаться невестой, избранной Генрихом. Венецианский посланник называл ее «очень красивой женщиной высоких достоинств»[26].

Елизавета Йоркская привлекала Генриха не только физической красотой, но и своим происхождением. Старшая дочь Эдуарда IV была величайшим сокровищем дома Йорков — Томас Мор называл ее «королевским сокровищем в браке». Женившись на ней, Генрих положил конец жестокой войне между Йорками и его собственным домом Ланкастеров[27]. «Все считают [этот брак] благоприятным для королевства, — замечал один иностранный посол. — Судя по всему, дело идет к миру»[28]. Елизавета была настолько идеальной во всех отношениях невестой, что ее дядя, Ричард III, сам хотел жениться на ней. Когда Генрих узнал об этом, то был «уязвлен до глубины души»[29].

Генрих быстро заявил об опеке над своей предполагаемой невестой. Вскоре после прибытия в Лондон он поместил ее при дворе своей неукротимой матери, Маргарет Бофорт, в ее резиденции в Колдхарборе. Красивый средневековый особняк располагался на берегу Темзы, неподалеку от Лондонского моста. Большой зал особняка выходил прямо на реку. Когда-то здесь жила Элиса Перрерс, любовница Эдуарда III. Решив окончательно утвердиться в столице, Генрих приказал дом отремонтировать и перестроить. Это был один из множества роскошных домов на берегах Темзы, которые новый король переделал по последней бургундской моде. Дома приобрели иностранную облицовку и сверкающие купола, роскошно обставленные галереи и залы.

По-видимому, Генрих и Елизавета впервые встретились именно в Колдхарборе, но никаких сведений об этой встрече не сохранилось. Осенью 1485 года король послал своей будущей невесте десять метров алого бархата и шесть метров коричневого дамаста, а также шестьдесят четыре «тюка» (в одном тюке содержалось сорок шкурок) меха горностая. Будущая королева должна была быть одета не менее роскошно, чем сам король[30]. Чувства будущих супругов никого не волновали. Публичных демонстраций любви не было, только вежливость и почтение. Супруги, которые сходились при подобных обстоятельствах, могли надеяться лишь на гармонию и взаимное уважение. Любовь, романтика и страсть — все это оставалось для разнообразных любовниц короля.

Но были ли у Елизаветы иные ожидания? Будучи дочерью короля, она была прекрасно знакома с обычаями двора. Но ее родители были счастливым исключением — они женились по любви и между ними всегда существовала истинная страсть, которая не ослабела за девятнадцать лет брака. Возможно, их пример вдохновлял Елизавету, и она надеялась обрести такую же любовь. Но хотя на момент брака с Генрихом Тюдором ей было всего девятнадцать лет, она давно не была политической инженю. Ее детство пришлось на сложнейший период гражданской войны, корона постоянно переходила от Йорков к Ланкастерам и наоборот. Елизавета росла, рассчитывая не на семейное счастье, но на политическую целесообразность собственного брака.

Пока Елизавета наслаждалась сомнительным счастьем проживания в доме будущей свекрови, Генрих начал юридическую подготовку к браку. 7 ноября парламент официально признал законность его титула и аннулировал инструмент, с помощью которого на трон взошел Ричард III, объявивший детей Эдуарда IV бастардами. В следующем месяце спикер Палаты общин Томас Лавелл посоветовал новому королю исполнить свое обещание жениться на «прекрасной леди Елизавете, дочери короля Эдуарда IV» и тем самым проложить путь к «появлению потомства королевского рода». Это говорит о том, что сколь бы справедливы ни были права на престол, Генриху жизненно необходима была Елизавета, чтобы окончательно легитимизировать свое положение. Четырьмя днями ранее каноник собора Святого Павла Джованни де Джильи очень прозорливо писал Папе: «Можно твердо утверждать, что король женится на ней, что все считают весьма полезным для королевства»[31]. Палата лордов вторила просьбе спикера, и Генрих официально согласился жениться на принцессе Йорк. Парламент одобрил союз 10 декабря, и с этого дня к Елизавете относились как к королеве Англии.

Но сначала нужно было получить папское одобрение, поскольку Генрих и Елизавета «находились в четвертой и пятой степенях родства»[32]. Получение документов из Рима могло затянуться на несколько месяцев. Генрих ждать не хотел. Удача была на его стороне. В то время в Англии находился папский легат. Его убедили одобрить брак от лица понтифика. 16 января легат дал письменное разрешение, и через два дня в Вестминстерском аббатстве, где двадцатью годами ранее крестили невесту, состоялось бракосочетание[33].

Из аббатства Генрих и Елизавета в сопровождении лорда-гофмейстера, епископов, кардиналов, лордов, рыцарей ордена Бани, аристократов, герольдов, фанфаристов и менестрелей направились в Вестминстерский дворец. Как и аббатство, дворец был построен Эдуардом Исповедником и ныне являлся главной лондонской резиденцией монарха и центром управления страной. Именно в этом дворце родилась и провела большую часть детства новая королева.

Прибыв во дворец, король и его невеста удалились в личные покои для краткого отдыха — и чтобы сменить одежду. Наверное, это был долгожданный момент уединения — день до отказа был заполнен церемониями и зрелищами. Современник вспоминал: «Когда он [Генрих] имел удовольствие немного отдохнуть в том же дворце с теми же придворными, он вернулся в упомянутый зал, где был подготовлен королевский стол, как подобает празднеству»[34].

Сведений о том, где проходило свадебное празднество, не сохранилось, но, скорее всего, это было в огромном Большом зале. Построенный Вильгельмом II в конце XI века, этот зал был самым большим в Европе. Его длина составляла 240 футов, а площадь — 17 000 квадратных футов. Вряд ли подобное место можно было назвать самым интимным для празднования бракосочетания, но король стремился произвести самое сильное впечатление на своих новых подданных. И для этой цели Большой зал подходил идеально.

Интересно отметить, что королевские повара специально приготовили блюда, которые должны были разжечь страсть в молодоженах. Для стимуляции либидо в народной медицине издавна использовались каштаны, фисташки и кедровые орехи. Считалось, что потребление мяса усиливает потенцию мужа и способствует плодовитости жены. Между основными блюдами царственной чете могли подать «кулинарные изыски» — чудесную скульптуру из марципана или сахарной ваты, покрытую золотыми листочками. Обычно на свадьбах такая скульптура представляла юную жену на последних этапах беременности — на случай, если она не догадывается, чего от нее ожидают. Тюдоры не были ханжами и не возражали против фаллической формы продуктов (например, спаржи), которые сразу же становились предметом сексуальных шуточек[35]. Ведь свадебное празднество по сути своей было лишь прелюдией к главному событию дня: постельной церемонии.

Когда были поданы последние блюда роскошной и продолжительной трапезы, когда королевская чета наелась и напилась до отвала, молодоженов торжественно проводили в спальню. Очень публичное начало этого исключительно приватного события имело определенную цель: даже после свадебной церемонии в церкви брак не считался свершенным, пока не будет консумирован. Сексуальная неудача могла иметь для королевской четы далеко идущие последствия. Это могло привести к политическим беспорядкам и даже к бунту. Поэтому весь королевский двор должен был получить убедительные доказательства того, что акт был успешно исполнен.

Более того, чтобы обрести надежду на прочный и долгий мир, брак Генриха и Елизаветы должен был дать стране наследника — и быстро. Король знал, что его права на трон слабоваты и что его соперники из дома Йорков готовы их оспорить. Бесспорный наследник, рожденный принцессой Йорк, мог их успокоить — пусть даже на недолгий срок. За это время Генрих успел бы упрочить свое положение в новом королевстве. Хронист XVI века Эдвард Холл писал, что главная надежда этого брака была связана с тем, что от этих «двух тел может родиться один наследник»[36].

Генрих и Елизавета давно уже перешагнули тот рубеж, в каком обычно терялась невинность, — двенадцать лет для девочек и четырнадцать для мальчиков. Король должен был иметь сексуальный опыт до брака — этого от него не просто ожидали, но и всячески поощряли. Подобные связи доказывали его сексуальную силу и, потенциально, способность иметь детей, что Генрих уже доказал. А вот невеста, если только она не была замужем прежде, должна была быть бесспорно девственной. Несмотря на слухи о связи с дядей, Елизавета почти наверняка вступала в этот брак девственницей. Одним из самых мощных средств для того, чтобы стать супругой короля, всегда была добродетель невесты. Считалось, что мать будущих королей и королев просто обязана обладать высочайшей моралью и быть вне всяких подозрений. Елизавету тщательно охраняли в дни царствования ее отца — родители прекрасно сознавали ценность своей старшей дочери на международном брачном рынке.

Королевская постельная церемония подчинялась столь же строгим правилам, как и церемония бракосочетания и свадебное празднество. Примерно в восемь вечера фрейлины проводили королеву в ее покои, раздели и уложили в постель. Жених был раздет до рубашки — рубашка была длиной до середины бедра, а у Генриха еще и украшена изысканной вышивкой. В сопровождении своей свиты, музыкантов, священников и епископов он входил в спальню жены. Клирики произносили благословения, а затем новобрачным подавали приправленное специями вино. Этот напиток называли «последним бокалом» и приправляли его дорогими сладкими и острыми специями — перцем, шафраном, имбирем, гвоздикой, корицей и мускатным орехом. Считалось, что такой напиток полезен для здоровья и пищеварения, освежает дыхание, придает силу и смелость.

Участники церемонии часто не спешили уходить. Иногда они требовали, чтобы новобрачные показали им свои соприкасающиеся обнаженные ноги — в некоторых случаях это считалось признаком консумации брака. Другие свидетели хотели увидеть, как новобрачные целуются или обнимаются. Эта церемония была грубым напоминанием о том, что королевское тело — собственность государства; его функции весьма интересны для подданных. В этом отношении королю и его супруге приходилось тяжелее, чем самым бедным их подданным. Возможно, у бедняков и не было той роскоши и удобств, что у королей, но у них, по крайней мере, была роскошь личной жизни в прямом смысле слова.

Даже после того, как череда придворных, пожелав королевской чете доброй ночи, удалялась из спальни, некоторые оставались подслушивать под дверями, ловя каждый звук, подтверждающий консумацию брака. Для Генриха и Елизаветы отсутствие приватности даже в самые интимные моменты было делом привычным. Королей и королев слуги сопровождали всю ночь. Иногда раскладную кровать устанавливали у дверей королевской спальни или в передней, а порой слуги спали в одной комнате с хозяином и его женой или любовницей.

Близость слуг диктовалась соображениями практическими и соображениями безопасности. Когда слуги находились в той же комнате или поблизости, им можно было мгновенно отдать любой приказ. Кроме того, во время сна монарх находился в самом уязвимом состоянии. Учитывая ту сложную обстановку, которая сложилась в результате восшествия на престол Генриха VII, он мог настаивать на том, чтобы в течение ночи его слуги и телохранители находились поблизости. Неудивительно, что слуги часто играли главную роль в выявлении супружеской измены или распаде неудачных браков.

Королевское ложе было отделено от комнаты плотным пологом, и за супругами не подсматривали (хотя и подслушивали). Но на следующее утро явные признаки свершившегося брака иногда демонстрировались всему двору. Когда в 1469 году Изабелла Кастильская выходила замуж за Фердинанда Арагонского, окровавленные простыни были предъявлены в качестве доказательства потерянной девственности. А вот во время бракосочетания ее сводного брата-импотента простыни пришлось прятать под одеялом.

Хотя документов сохранилось немного, скорее всего, Генрих и Елизавета провели первую брачную ночь в самом роскошном помещении Вестминстерского дворца — расписной комнаты. Комната эта, как явствует из названия, была богато украшена. Росписи, выполненные по заказу Генриха III, изображали коронацию Эдуарда Исповедника. В описании XIV века говорилось, что «все воинственные библейские истории были изображены с чудесным мастерством»[37]. В комнате имелся большой камин и небольшая часовня для королевской четы. Из окна открывался прекрасный вид на реку и Ламбетский дворец, а под окном были устроены узкие садики.

В центре расписной комнаты стояло огромное, богато украшенное ложе. Возможно, это была та самая кровать, которая более ста лет спустя все еще стояла в одном из королевских дворцов их внучек. Немец, посетивший Англию в 1599 году, был поражен видом «кровати невероятно огромных размеров, богато украшенной, в шестнадцать пядей шириной и четырнадцать длиной, которая, как говорили, принадлежала королю Генриху VII. Я никогда не видел более огромного ложа»[38].

Такие пышно украшенные кровати использовались для церемониальных или государственных целей. В другое время короли обычно спали на более простых и скромных кроватях, скрытых от публичных взоров. Тюдоры изобрели кровать с балдахином на четырех столбиках. Такие кровати стали появляться в конце XV века. Раньше кровати накрывались пологами и занавесями, закрепленными на потолочных балках. Теперь же появились четыре столбика в каждом углу, на которых было удобно закреплять балдахин. Кровати нового дизайна стали символом статуса, а не местом для сна. Они защищали спящих от насекомых, которые могли упасть с потолка, а теплый шерстяной полог создавал ощущение теплоты и уюта и защищал от шума и чужих взглядов. В основании кровати были туго натянуты канаты, поверх которых лежал толстый слой свежего камыша. На камыше лежал слой соломы, переложенной ароматной лавандой (способствовала крепкому сну), а на соломе — мешок, туго набитый овечьей шерстью. И поверх всего этого великолепия укладывали еще два матраса.

Если большинство обычных людей спало на колючих, сбивающихся в комки шерстяных мешках, набитых соломой, то самые богатые члены общества наслаждались удобством перьевых матрасов. Они были не только самыми мягкими, но еще и самыми теплыми — они хорошо сберегали тепло спящих. Самые качественные матрасы набивали мелкими пуховыми перьями. Самым мягким был пух зрелых уток — хотя, поскольку это была большая редкость, такой пух приберегали для членов королевской семьи и самых знатных аристократов. Простыни обычно были из лучшего белого узорчатого льна. Для тепла использовали одеяла и расшитые покрывала.

В зимние месяцы королевская постель застилалась огромным множеством разнообразных слоев. Обычно королевская кровать представляла собой следующее: основа кровати, холст, пуховая перина и валик, фланель (плотная ткань из льна, хлопка, а иногда и из шерсти), нижняя простыня, подушки и наволочки, верхняя простыня, еще один слой фланели, стеганое одеяло, скарлат (качественная шерстяная ткань из Нидерландов, высоко ценимая за мягкость и яркий цвет), дамаст и еще одно одеяло. Учитывая, что Генрих и Елизавета сочетались браком в разгар зимы, то их постель, скорее всего, была именно такой. Известно также, что новый король любил накрываться покрывалом из меха горностая — и для тепла, и для роскоши.

Описания постели, в которой Генрих и Елизавета провели брачную ночь, не сохранилось, и до 2010 года считалось, что королевские кровати Тюдоров не дошли до наших дней. Однако в 2010 году совершенно случайно была обнаружена кровать, которая могла быть сделана для Генриха и Елизаветы в более позднее время. Дубовую кровать украшают резные изображения библейских сцен, и Генрих и Елизавета изображены в виде Адама и Евы. Каждая сторона кровати покрыта изысканной резьбой в виде ветвей с листьями, символизирующими Древо познания. Все остальные декоративные элементы не оставляют сомнений в том, что это была королевская постель. Передние столбики увенчаны львами, на изголовье и в изножье вырезаны львы и королевский герб (английские львы и французские лилии, поскольку Тюдоры претендовали и на французский престол). Балдахин украшает изображение коронации Эдуарда Исповедника. Фрагменты росписи показывают, что в свое время кровать была расписана яркими цветами[39].

Наутро после брачной ночи король подарил молодой жене «утренний подарок» — поэму Джованни де Джильи. Затем Елизавета должна была принять участие в небольшой церемонии «вставания»[40]. Проблема заключалась в том, что молодой муж настолько увлекся брачной ночью, что все последующие церемонии были скомканы. Всего через несколько дней после свадьбы «великая радость наполнила королеву»[41]. Другими словами, она забеременела. Скорее всего, Елизавета забеременела прямо в брачную ночь или сразу после нее, потому что первый ребенок родился 20 сентября — всего через восемь месяцев после свадьбы. Елизавета исполнила свое обещание — она оказалась истинной плодовитой принцессой Йорков.

Но полагался ли Генрих на случай? Тот факт, что ребенок родился на месяц раньше положенного срока, позволяет предположить, что Генрих спал с Елизаветой и до свадьбы. Вряд ли это было связано с его распущенностью или безумной привлекательностью нареченной. Генрих был «самым благоразумным» королем и никогда не действовал под влиянием импульса[42]. Как писал комментатор XVI века Фрэнсис Бэкон, Генрих считал необходимость женитьбы на дочери вражеского дома отвратительной. «Отвращение к дому Йорков было настолько сильно в нем, что проявлялось не только в его войнах и на советах, но и во дворце и постели»[43]. Если Генрих и занимался с Елизаветой сексом до брака, это было сделано для того, чтобы удостовериться в плодовитости невесты. Он мог считать, что слишком многим рискует, получив бесплодную жену. Если бы Генрих умер, не оставив наследников, то династия Тюдоров исчезла бы так же быстро, как и появилась.

То, что Генрих и Елизавета до свадьбы больше месяца были обручены, еще больше убеждает нас в том, что к моменту бракосочетания невеста уже была беременна. Вербальное обещание женитьбы или «обручение» считалось очень серьезным обязательством. Настолько серьезным, что порой было достаточным для оправдания физической близости. Генриху было легко уложить обрученную невесту в постель, поскольку жила она в доме его матери в Колдхарборе. И, скорее всего, именно для этого он ее там и поселил.

Учитывая важность появления на свет наследника, Генрих мог уложить Елизавету в постель до брака, поскольку он считал, что так она забеременеет с большей вероятностью, чем в день бракосочетания. В XV веке считалось, что для зачатия женщина должна достичь оргазма. Тогда она испустит «семя», которое соединится с семенем партнера. То же убеждение существовало и в XVII веке, когда известный травник Николас Калпепер писал, что женщина не сможет забеременеть, если она «не получит наслаждения от акта соития или это наслаждение будет слишком слабым». Другой авторитетный ученый зашел настолько далеко, что заявил: «Если жена ненавидит своего мужа, ее матка не раскроется»[44]. Нервное напряжение брачной ночи со всеми сопутствующими утомительными церемониями и формальностями вряд ли способствовало женскому наслаждению. И Генрих мог доставить невесте наслаждение в более спокойной и расслабленной обстановке еще до брачной ночи.

Впрочем, вполне возможно, что все происходило должным образом, а Елизавета просто не доносила свое первое дитя полный срок. Фрэнсис Бэкон был твердо убежден в том, что ребенок родился «в восьмой месяц», хотя и был «сильным и крепким». Другие источники говорят нам, что ребенок был слабым и в течение первого полугода нуждался в особой заботе и внимании.

После формальной постельной церемонии, которая знаменовала собой начало королевского брака, Елизавета переселилась в собственные покои, в точности напоминавшие покои короля. У нее была спальня, где король мог посещать свою жену, пожелав заняться с ней сексом. Таким событиям часто предшествовали совместные трапезы в покоях королевы. Как только стало известно, что королева беременна, ее муж стал воздерживаться от исполнения супружеского долга. Считалось, что сексуальные отношения во время беременности могут повредить здоровью ребенка. В такие периоды царственный муж мог искать наслаждений в объятиях любовницы.

Тюдоровская медицина предлагала для облегчения симптомов ранней беременности множество разных средств — по большей части весьма неприятные. Беременным предлагали порошки, приготовленные из камней, найденных в желудке ласточки или печени коршуна. Считалось, что такое средство избавляет от тошноты и головокружения. Беременным прописывали вытяжку из заячьего желудка, сок примулы или «траву с мелкими листочками». Если у будущей матери отекали ноги, ей предлагали ягоды бузины, сваренные в эле с «воробьиным жиром». Боли в животе лечили прикладыванием небольшого мешочка, наполненного полынью, мятой, уксусом, розовой водой, а главным компонентом был — внимание! — мертвый зяблик. Неудивительно, что многие так называемые лекарства приносили больше вреда, чем пользы, и на врачей и повитух, прописывающих подобные средства, многие жаловались.

На беременных со всех сторон сыпались советы, чем питаться, чтобы родить здорового ребенка. Лекарская книга Leechbook («Leech» — так в старину называли врачей), составленная лекарем Болдом в IX или Х веке, пользовалась популярностью и в тюдоровские времена. В ней говорилось, что беременные не должны есть соленое, сладкое и жирное, им следует воздерживаться от свинины, чтобы их ребенок не родился горбатым. Им нельзя есть фрукты и овощи, следует пить вино и эль, а не молоко или воду. В целом будущие матери должны были питаться пресной пищей. Единственной радостью было то, что они могли не соблюдать посты, которых в католическом календаре хватало.

Беременная женщина должна была не просто питаться неким экзотическим образом. Вся ее жизнь теперь состояла из разных ритуалов и предосторожностей, призванных обеспечить безопасность нерожденного ребенка. Считалось, что женщина питает дитя своей кровью и формирует его собственным воображением. Поэтому женщины должны были воздерживаться от определенных занятий и влияний. Например, считалось, что все занятия, связанные с мотанием или помолом, могут привести к удушению младенца в материнской утробе. Следовало избавиться от чрезмерно ласковых собак, поскольку они могут прыгнуть на мать и стать причиной уродства плода. Женщина не должна была смотреть на зайцев, потому что у ребенка может быть заячья губа. Увиденная змея приведет к тому, что у ребенка будут зеленые глаза. А если беременная будет смотреть на луну, то ее ребенок будет лунатиком и станет ходить во сне. А самое страшное — это на цыпочках ходить по майской росе! Это наверняка приведет к выкидышу.

Были и разумные рекомендации. Беременным советовали не бегать, не прыгать и не вставать резко. Им запрещали поднимать тяжести и затягивать себя в корсеты. Кроме того, следовало избегать сильной жары и холода, много спать и не волноваться. Выполнить последний совет Елизавете было сложно. Первое лето ее брака — 1486 год — стало в королевстве очень тревожным. При дворе стало известно о волнениях на севере. Слухи были настолько серьезными, что королю пришлось предпринять долгий и тяжелый военный поход, чтобы устранить угрозу для своего правления.

А королева отправилась в Винчестер ожидать родов практически в заточении. Обычно такое происходило за месяц до предполагаемых родов. Иностранный наблюдатель с неким изумлением писал: «В Англии есть древний обычай заточения принцессы: ей нужно оставаться в уединении сорок дней до родов и сорок после»[45]. Но в отсутствие средств точного определения вероятной даты родов ошибки были весьма распространены, и заточение могло начаться в любое время — от одной до семи недель — до появления ребенка на свет.

При расставании Генрих сделал супруге щедрый подарок — подарил ей роскошную одежду. Хотя она не могла продемонстрировать эти наряды при дворе, подарок был выбран очень тщательно. Генрих знал, что Елизавета любит красивую одежду. Он и раньше делал ей роскошные подарки — например, девять метров алого атласа и пару ночных туфель, подбитых мехом[46].

Выбор Винчестера для заточения Елизаветы был символичным. Древняя столица Англии была окутана королевскими легендами и традициями. На знамени Генриха при Босворте красовался красный дракон, геральдический символ короля Артура. А отец Елизаветы заказал свое генеалогическое древо, чтобы доказать свою связь с этим мифическим героем. Винчестер был самым подходящим местом для появления на свет первого ребенка короля Тюдоров.

Хотя самым очевидным выбором резиденции в Винчестере казался замок, построенный Вильгельмом Завоевателем и в XIII веке значительно расширенный, теперь он считался старомодным, неудобным и продуваемым всеми ветрами. Гораздо более удобным был дом приора в приорате Сент-Свизен. Трехэтажный каменный дом с арочным портиком был роскошной резиденцией для знатных гостей. Да и сам приорат был одним из богатейших монастырей страны. Королевские особы вполне могли здесь поселиться. Прекрасные сады, окружавшие приорат, давали свежие яблоки и цветы. Приор мог обеспечить свою царственную гостью даже апельсинами, поскольку это лакомство считалось полезным для будущих матерей.

Хозяева старались устроить Елизавету со всеми возможными удобствами. Но ее свекровь уже установила строгие правила, которым невестка должна была следовать во время заточения. Как только ребенок начал шевелиться, примерно на Пасху, Маргарет Бофорт начала составлять «Книгу королевского двора». Опираясь на многовековые рекомендации — отчасти религиозные, отчасти медицинские, — она буквально по минутам расписала поведение, способствующее успешному рождению наследника. Ряд правил сохранились и в уставе управления королевским двором, принятом в 1949 году.

Уединение было почти полным. Беременная королева должна была в одиночестве находиться в своих покоях, которые представляли собой ряд помещений, как и дворцовые покои, но с определенными изменениями. Например, в покоях следовало установить молельню, поскольку молитвы, как считалось, помогают при трудных родах. Кроме того, нужна была купель, чтобы в случае рождения больного ребенка его можно было быстро окрестить. Родильная комната должна была располагаться как можно дальше от внешнего мира, чтобы мать и ее дитя были защищены от разлагающего влияния. Никто, кроме доверенных служанок, не мог видеть королеву в неприглядном виде и слышать ее крики боли.

Шкафы должны были быть наполнены вином, едой и специями, а также золотыми и серебряными тарелками для сервировки стола. Свежие продукты следовало доставлять к дверям апартаментов, но это был единственный контакт с внешним миром. И конечно же, будущая мать никак не должна была этого видеть.

В заточении рядом с королевой находились одни только женщины. Как только беременная супруга короля покидала публичный двор, «ни один мужчина не мог войти в покои, где ей предстояло родить, и лишь женщины могли быть рядом с ней»[47]. Как диктовали правила леди Маргарет Бофорт: «Все слуги должны быть женщинами — камердинеры, горничные, швеи»[48]. Все необходимое следовало доставлять к дверям главной комнаты и передавать одной из служанок. Даже король и врачи-мужчины не могли нарушить заточение королевы. Все ежедневные церемонии и ритуалы выполняли «добрые сестры». Они целиком и полностью принимали на себя заботу о будущей матери. Рядом с Елизаветой находились также ее мать и двое сестер, Анна и Сесилия. Гораздо меньше радости ей доставляло присутствие суровой и непреклонной свекрови.

Спальня королевы — «стены, потолок, окна и все» — была завешана тяжелыми гобеленами, а «полы застланы толстыми коврами». Даже замочные скважины были закрыты тканью. Все это не просто создавало атмосферу материнской утробы, но еще и препятствовало притоку свежего воздуха и попаданию света. Считалось, что свежий воздух вреден для новорожденного, а естественный свет вредит зрению матери да еще и подвергает ее саму и ее ребенка влиянию злых духов. За несколько дней до того, как королева входила в свою комнату, в каждом камине горели жаровни. По всем помещениям были расставлены открытые флаконы с сильно пахнущими духами.

Как и следовало ожидать, в центре родильной комнаты стояла огромная кровать особой конструкции размерами восемь на десять футов. На ней предстояло родиться драгоценному младенцу. Кроме того, в комнате устанавливали две колыбели — «большую королевскую колыбель», обитую алой, золоченой тканью, с подбитым горностаем одеяльцем, напоминающим одеяло королевы. Эта колыбель предназначалась для церемоний. Другая же — более скромная, резная деревянная колыбель, расписанная серебром и золотом, с одеяльцем, подбитым горностаем, — предназначалась для сна[49]. Даже у крохотного младенца королевского происхождения уже имелись кроватки «публичная» и «личная».

Роды всегда пугали тех, кто становился матерью впервые. Смертность — и материнская, и детская — была очень высока. Даже если мать и дитя пережили роды, кто-то из них (или оба сразу) мог умереть от инфекции спустя несколько дней. Уровень смертности детей первых лет жизни также был очень высок. Медицина в те времена опиралась скорее на фольклор, чем на научные знания. Во время первого заточения Елизаветы врачи все еще руководствовались древнегреческой теорией о том, что человеческое тело состоит из четырех телесных жидкостей: крови, пота, флегмы и желчи. Большинство болезней приписывалось избытку одной из этих жидкостей. Юной королеве перед родами могли пустить кровь, чтобы устранить «дурные влияния», но подобное «лечение» всего лишь лишало ее столь необходимых сил.

Как только роды начались, «добрые сестры» занялись последними приготовлениями к рождению наследника. Они должны были убрать все соединения и застежки — кольца, браслеты, пряжки и кружева, поскольку считалось, что это может задушить ребенка. Никому из тех, кто находился рядом с королевой, не позволялось скрещивать руки, ноги или пальцы, так как это могло осложнить роды. Чтобы облегчить схватки, живот Елизаветы натирали кремами, приготовленными из бренди, настойки майорана и шафрана. Вокруг живота следовало повязать «волшебный пояс», на котором были закреплены листки бумаги с приносящими удачу и защиту словами. Королева могла надеть пояс с закрепленными на нем раковинами каури — они были похожи на вульву, и считалось, что они приносят удачу.

Поскольку обезболивающих средств в те времена не существовало, вокруг бедер женщины иногда повязывали шкуру дикого быка, а вокруг живота — пояса из змеиной или оленьей кожи. Некоторые повитухи предпочитали травяные средства, приготовленные из лилий, миндаля, роз, цикламенов и дикого тимьяна. Были и более причудливые средства — порошок из печени угря, муравьиные яйца, волосы девственницы и молоко рыжей коровы. Женщинам часто давали особые чихательные порошки — считалось, что это облегчает процесс родов.

Пока шли роды, фрейлины королевы — а возможно, и сама Елизавета — молились или читали Евангелие. Роль религии в те времена была очень велика, и подобные занятия действительно могли принести утешение. Кроме того, привычные повторяющиеся слова давали матери возможность сосредоточиться на чем-то еще, кроме выматывающей, мучительной боли. В такой ситуации использовались не только молитвы: слово «абракадабра», которое сегодня в нашем представлении связано с фокусами и магией, было частью заклинаний, используемых при родах.

Мы не знаем, кто именно помогал Елизавете при ее первых родах. Возможно, это была любимая повитуха ее матери, Марджори Кобб. Она помогала Элизабет Вудвилл во время ее последнего заточения менее шести лет назад. Повитухами обычно были зрелые женщины, уже неспособные к рождению детей и имевшие за плечами богатый опыт. Хорошая повитуха должна была обладать маленькими руками с коротко подстриженными ногтями. Она не носила ни колец, ни браслетов, обладала хорошим характером, большим терпением и была вежливой. Кроме того, повитухи были очень сдержанными и никогда не рассказывали о том, что видели и слышали при родах, если только это не являлось свидетельством морального или сексуального прегрешения.

Более опытные повитухи пользовались на удивление современными методами. Они советовали роженице ходить по комнате, пока «матрица», или матка, не раскроется. Если же воды не отходили естественным путем, повитуха могла проткнуть пузырь ногтем, острым ногтем или даже ножницами. Повитухи не советовали роженицам тужиться, пока ребенок не будет готов к рождению, поскольку до этого «любые усилия тщетны, трудись лишь, как можешь». Если роженица тратила все свои силы слишком рано, то роды могли стать «опасным делом»[50].

У повитух в запасе было немало приемов и орудий для того, чтобы ускорить затянувшиеся роды. Они не только советовали роженицам ходить по комнате или вставать в постели на колени. Некоторые приносили с собой собственный «стул стонов»: роженица садилась на него, одна повитуха давила на низ ее живота, а другая стояла на коленях, чтобы принять ребенка. Были повитухи, которые буквально выдавливали ребенка из утробы с помощью веревочного жгута. Другие предпочитали более мягкое вмешательство — массаж, горячие полотенца и травяные средства. Повитуха в любых обстоятельствах должна была оставаться спокойной, веселой и дружелюбной. Она задавала тон поведению всех остальных, чтобы роженица могла максимально расслабиться.

В одном руководстве говорилось, что на финальных этапах родов повитуха должна советовать роженице задерживать дыхание и тужиться, «словно она хочет испражниться»[51]. Когда становилось ясно, что ребенок готов родиться, повитуха поглаживала и массировала живот роженице и смазывала ее промежность маслом или жиром, пока не появлялась головка. Когда рожала королева, то физический контакт с ней был дозволен только главной повитухе.

В современных источниках не указывается, как долго Елизавета рожала первого ребенка. Единственное, о чем упоминают хронисты, это то, что в час утра 20 сентября она родила долгожданного принца. Тюдоровская династия в лице Генриха VII немного упрочила свое положение.

Когда младенец появился из материнской утробы, пуповину перерезали и помазали ладаном или алоэ, прежде чем оставить ее сохнуть. Этот процесс выполняли с большой осторожностью. Считалось, что пуповина обладает магической защитной силой. Некоторые люди носили кусочек пуповины при себе, чтобы защититься от ведьм. Затем тщательно изучали пупок младенца. Считалось, что это ключ к будущей плодовитости матери: если пупок был сморщенным, у нее еще будут дети, если гладким, то детей больше не будет.

Затем младенца обмывали смесью из вина, трав, молока, сливочного масла или ячменной водой и натирали сливочным, миндальным, розовым или желудевым маслом, чтобы вредоносные пары не проникли в поры его кожи. Потом ребенка туго запеленывали в льняную пеленку, чтобы у него были прямые ножки. В таком неудобном положении ребенок обычно проводил первые шесть месяцев жизни. Только потом его можно было одевать в «короткое платьице» длиной до щиколотки — точно такие же носили и маленькие девочки.

Первой пищей, которую получил драгоценный младенец, было не материнское молоко (королевам было запрещено кормить грудью, поскольку это задерживало следующее зачатие и мешало исполнению королевских обязанностей), а ложка вина с сахаром. Затем ребенка передавали кормилице, которая прикладывала его к груди. Эта женщина сама должна была родить сына, поскольку в те времена считалось, что пол рожденного ребенка влияет на качество грудного молока. Кормилица должна была иметь безупречную репутацию. Считалось, что «часто ребенок всасывает пороки своей кормилицы с молоком из ее груди»[52]. Царственной же матери туго перевязывали грудь, чтобы остановить выработку молока.

Исполнив свой долг, Елизавета могла немного отдохнуть. Служанки обтерли ее влажной тканью и смазали кожу травяными средствами. Но спать ей не позволили, несмотря на явную усталость. По традиции заснуть она могла лишь спустя два часа. Темнота сохранялась в ее покоях в течение не менее трех дней после родов. И только после этого ее вымыли, одели и перевели на королевскую постель. Сопровождала королеву герцогиня или графиня. Они же помогали ей садиться в постели и принимать гостей.

Но когда по всему Винчестеру звонили колокола, возвещающие о рождении наследника, у Елизаветы началась лихорадка. Весь двор затаил дыхание. Материнская смертность от послеродовых инфекций была очень высока. К величайшему облегчению всех придворных — и в первую очередь короля, — молодая королева выжила. Вскоре после родов она основала в Винчестерском соборе часовню, где окрестили ее сына. Мальчика назвали Артуром. В начале октября королева была «воцерковлена» — то есть очищена от «греха» деторождения. После этого ей было дозволено вернуться в общество.

По традиции у королевского младенца хотя бы до трех месяцев должен был иметься собственный двор, отдельный от двора родителей. И Артура отправили в Фарнэм в графстве Саррей, где он был окружен целой армией надежных слуг. У маленького принца была кормилица, няня, стражи и слуги, которыми руководила леди-гувернантка. Короля терзали подозрения. Он не доверял даже самым близким придворным и советникам. Генрих решил, что заботиться о его драгоценном сыне могут только самые проверенные люди. И главным среди них был его кузен, сэр Ричард Поул, гофмейстер двора. На содержание двора Артура были выделены весьма солидные средства — 1000 марок (около 300 тысяч фунтов стерлингов по нынешним меркам).

Генрих и Елизавета стремились дать сыну лучшее образование, в котором классическая программа сочеталась с физической подготовкой и обучением навыкам, которые понадобились бы Артуру, когда он станет королем. У королевы был более богатый опыт придворного образования, чем у ее мужа, поэтому обучение Артура зависело, главным образом, от нее. Его учили почти тому же, что изучали несчастные братья Елизаветы, Эдуард и Ричард. Наставником принца стал трезвомыслящий, достойный и надежный Джон Рид, бывший глава Винчестерского колледжа.

Хотя Елизавета занималась составлением программы воспитания сына, виделись и общались они нечасто. Таковы были суровые реалии традиционного королевского материнства: другие женщины кормили, одевали, заботились и играли с ее детьми. Родители принцев и принцесс были некими далекими фигурами, к которым следовало относиться с величайшим уважением и почтением. Когда юный принц смотрел на женщину, давшую ему жизнь, то испытывал он самые разнообразные эмоции, и любовь могла даже не входить в их число.

А Елизавета, будучи супругой короля, прекрасно понимала, что ее тело — это собственность государства. И государство уже с нетерпением ожидало появления на свет другого наследника.


2
«Не терпел никакого приближения, ни к своему трону, ни к своим тайнам»

25 ноября 1487 года, через четырнадцать месяцев после рождения принца Артура, Елизавету Йорк, наконец-то, короновали. Словно рождение здорового сына подтвердило, что из нее выйдет хорошая королева. И она была вознаграждена всеми церемониями и зрелищами коронации. Известный своей скупостью муж Елизаветы не поскупился на пышные церемонии. Торжества и развлечения продолжались целых два дня. И это был настоящий триумф в отношении «паблик рилейшнз». Англия получила красивую, плодовитую и, самое главное, законную королеву. У них с Генрихом имелся здоровый сын, а за ним, несомненно, скоро последуют и другие дети. После Босворта прошло всего два года, и Тюдоры окончательно утвердились на троне.

Но не все было так гладко. Для начала, хотя Елизавета зачала ребенка до свадьбы или через несколько дней после церемонии, другого наследника все еще не предвиделось. И это при том, что королевская чета была довольно молода и регулярно делила брачное ложе. Если изучить перемещения Генриха и Елизаветы в течение года после коронации королевы, то становится очевидно, что они почти постоянно были вместе. Рождество 1487 года они отмечали в Гринвиче, Пасху праздновали в Виндзоре, лето провели в Вудстоке, а осенью вернулись в Вестминстер. Генрих даже пригласил свою «дражайшую супругу» в Кенилворт, чтобы она проводила его на бой летом 1488 года. Подданные начали уже беспокоиться, что с королевой что-то не так.

Возможно, это беспокойство и послужило причиной для многочисленных заговоров и восстаний, которые не прекращались со времени восхождения Генриха на трон. А может быть, виной всему было то, что Елизавета недостаточно быстро забеременела после рождения Артура. Сохранились упоминания о принце Эдуарде, который прожил недолго, но дата его рождения неизвестна[53].

Никаких физических проблем после рождения Артура у Елизаветы зафиксировано не было. Женщины, которые выходили замуж в юном возрасте, обычно быстро рожали несколько детей в первые годы брака. В дальнейшем разрывы между рождением детей удлинялись. Последняя беременность обычно приходилась лет на тридцать пять, а вскоре после этого начиналась менопауза. В первой половине брака мать Елизаветы рожала Эдуарду IV детей практически каждый год.

Елизавета должна была внимательно следить за признаками возможной беременности. Поскольку у нее уже был ребенок, эти симптомы были ей уже знакомы. В отсутствие современных тестов, тюдоровским женщинам приходилось наблюдать за очевидными физическими симптомами: прекращение менструаций, набухание груди, тошнота и «странные желания». В различных руководствах того времени давались менее надежные советы. Там утверждалось, что о зачатии первым узнает мужчина, поскольку он чувствует «необычное довольство» или «особое посасывание в своем жезле» — жезл этот в вынутом состоянии не должен быть «слишком влажным». Женщина же должна была испытывать «зевание или растягивание» утробы или «вздрагивание и сотрясание» при нахождении рядом с водой[54]. Тюдоровский тест на беременность заключался в смешивании мочи женщины с вином. Женщинам предлагали пить дождевую воду ночью или есть мед с анисовым семенем — все это у беременных должно было вызывать боль в животе.

Рождество 1488 года король и королева вместе провели во дворце Шин. Несмотря на беспокойство по поводу затягивающегося появления нового наследника, любовь между супругами укреплялась с каждым днем. Зная о любви Елизаветы к чтению, Генрих подарил ей несколько прекрасно иллюминированных книг, в том числе и Miroir des Dames — моральное наставление королевам и другим дамам высокого происхождения. Елизавета тоже иногда делала мужу подарки. Она прекрасно вышивала — типичное для царственной дамы достижение — и много времени тратила на создание знаков своей супружеской преданности. Так, она подарила мужу мантию ордена Подвязки, затканную венецианским золотом.

Примерно через месяц после празднеств Двенадцатой ночи Елизавета почувствовала себя беременной. К апрелю 1489 года и она сама, и ее супруг точно знали о ее состоянии. В День святого Георгия Генрих подарил супруге множество подарков, и почти все они были направлены на ее удобство. Среди подарков были черный бархат, беличий мех, пуховые перины и простыни из голландского полотна для королевской постели.

Больше всего Елизавете понравился бархат. Будучи дочерью короля, она привыкла носить платья из самых дорогих материалов и всегда отдавала предпочтение черному цвету. Впрочем, у нее были платья также малинового, пурпурного и золотого цветов[55]. Многие платья королевы были шерстяными, поскольку в королевских дворцах всегда царил промозглый холод. Но они всегда были очень красиво отделаны и имели богатую кайму на юбках. Кроме того, у королевы было множество льняных сорочек и скарлатовых нижних юбок.

В отличие от мужа, который шел на большие траты только в случае необходимости, Елизавета любила красивую одежду — и эта любовь сохранилась в течение всего брака. Супруга короля должна была сама оплачивать собственный гардероб и делала это из средств, поступающих от земель, подаренных ей королем. Хотя чаще всего королева расплачивалась из собственного кошелька и не позволяла себе особой экстравагантности, ее расходы явно были больше той суммы, на которую рассчитывал ее супруг. Она часто была в долгах, и Генриху приходилось расплачиваться с ее кредиторами за одежду и другие принадлежности. Все это должно было раздражать короля, который предпочел бы держать королевскую казну закрытой.

И все же король искренне любил Елизавету. По мере развития беременности ей нужно было больше отдыхать, но она по-прежнему находилась в окружении своих многочисленных фрейлин и служанок. У ее матери было всего пять фрейлин, а вот что писал о Елизавете испанский посол Родриго де Пуэбла: «У королевы тридцать две фрейлины, очень красивые и роскошно одетые». Они сопровождали королеву и в личных покоях, и при дворе — то есть в личных покоях королевы было довольно многолюдно. Придворный мир был очень тесен, и многие фрейлины являлись женами собственных слуг и советников Генриха, которые тоже частенько бывали в личных апартаментах королевы, — доставляли сообщения и подарки от своего царственного хозяина. У дворов короля и королевы были общие музыканты и актеры. Особой популярностью пользовался главный менестрель Генри Глазбери. Он обладал талантом сочинять нескладные стишки с намеренно нарушенным ритмом и рифмами для достижения комического эффекта.

Двор Елизаветы был живым, веселым и открытым — как и характер самой королевы. Томас Мор замечал, что королева «в полной мере наслаждалась всеми приятными вещами»[56]. Среди придворных королевы был и ее незаконный сводный брат, Артур Плантагенет, которого она сделала своим виночерпием. Характерно рыжий, хорошо сложенный, веселый и общительный отпрыск дома Йорков, Артур участвовал во всех придворных развлечениях и особенно любил турниры и хорошее вино. Он был настолько располагающим к себе и общительным, что один из друзей назвал его «приятнейшим в мире человеком»[57].

Разительный контраст с двором Елизаветы являл собой двор ее суровой свекрови. Обстановка здесь была такой же строгой и благочестивой, как и сама леди Маргарет. Она правила своими придворными и слугами железной рукой. Даже ее исповедник, Джон Фишер, признавал, что она любила повторять одни и те же морализаторские истории «множество раз»[58]. От природы склонная к доминированию и твердо осознающая свой статус матери короля, леди Маргарет участвовала в жизни сына и невестки гораздо активнее, чем это было принято. Она считала себя истинной королевой и требовала такого же церемониального почитания себя, как и Елизаветы. Порой ее требования были еще больше. На больших придворных и государственных мероприятиях она шла всего на полшага позади Елизаветы — превосходство, которым молодая королева обладала по праву, страшно раздражало ее свекровь.

Генри во всем потакал матери. Ее покои располагались рядом с его апартаментами во всех дворцах, где жила королевская семья. В оксфордширском особняке Вудсток, к примеру, их гостиные были смежными, и они чуть ли не каждый вечер встречались, чтобы обсудить события дня и поиграть в карты. Острый черный глаз леди Маргарет замечал все, что происходит при дворе. Она даже добилась, чтобы одного из ее слуг, сэра Рейнольда Брея, перевели в придворные короля. Брей информировал ее обо всем происходящем — даже за закрытыми дверями.

Леди Маргарет пристально следила и за невесткой — неудивительно, что она с подозрением относилась к принцессе Йорков и ее предателям-родственникам. Испанский посланник замечал, что она держала Елизавету «в подчинении». Другой иностранец, побывавший при дворе, утверждал, что она была «привратницей» королевы, и жаловался на то, что он мог бы больше общаться с Елизаветой, «если бы не эта сильная сука, мать-короля»[59].

Все это должно было страшно раздражать Елизавету, которую при дворе Йорков воспитывали, как принцессу. Елизавета прекрасно осознавала свой статус и полагающиеся ей по этому статусу почести. Она не была наивной в политическом отношении и вовсе не стремилась целиком и полностью подчиниться властной свекрови. Но она была достаточно мудра, чтобы скрыть личные обиды и демонстрировать всему миру поразительное семейное единство. Елизавета не восставала против власти леди Маргарет. Она понимала, что лучший способ борьбы — подражать свекрови. Основной чертой характера леди Маргарет было ее благочестие, и она неустанно демонстрировала свою духовность двору и королевству. Не желая уступать, Елизавета стала тщательно соблюдать ежедневные обряды, благочестиво молилась и регулярно делала щедрые пожертвования в пользу Церкви. Единство между женой и матерью было настолько приятно для короля, что Генрих часто упоминал их совместно.

Неудивительно, что леди Маргарет сопровождала свою невестку в очередном «заточении». Процесс начался в конце октября 1489 года, когда королева вошла в отведенные ей покои в Вестминстерском дворце, где родилась она сама. Ее спальня примыкала к часовне. Из окон открывался вид на реку — впрочем, окна почти постоянно были закрыты занавесями и гардинами из голубой ткани, расшитой золотыми французскими лилиями. Кровать и колыбельку младенца накрывали многоцветные бархатные пологи, расшитые золотом, украшенные алыми розами Ланкастеров. Возможно, Елизавете все же удалось очаровать свою свекровь и добиться смягчения строгих правил «заточения». Леди Маргарет даже позволила кузену Элизабет Вудвилл, Франсуа Люксембургскому, прибывшему в Лондон с французским посольством, навестить Елизавету.

Вечером 28 ноября, проведя в «заточении» почти месяц, Елизавета родила дочь. Это должно было разочаровать короля, который мечтал получить для своего трона еще одного наследника. Лондонский хронист-францисканец не стал об этом даже писать. Но юная принцесса тоже могла быть полезна — она могла обеспечить союз с другим государством посредством брака. Через два дня ее окрестили именем Маргарет в честь бабушки по отцу. Двор оставался в Вестминстере вплоть до Рождества. «Воцерковление» Елизаветы отложили до 27 декабря из-за вспышки кори, которая, как сообщалось, унесла жизни нескольких ее фрейлин.

После родов Елизавета быстро оправилась и вскоре приступила к исполнению королевских обязанностей, в том числе и к руководству воспитанием дочери. Традиции требовали, чтобы наследника готовили к будущему царствованию специально подобранные наставники и учителя. Остальными же королевскими детьми занималась сама мать. Елизавету и саму воспитывали таким образом, и она отлично знала, что от нее требуется.

Вернувшись ко двору, королева вернулась и к исполнению супружеского долга. На сей раз очередного наследника ждать долго не пришлось — она забеременела еще до конца года. Для третьего «заточения» королевы избрали дворец Плацентия в Гринвиче. Он был меньше первых двух дворцов и не имел такого символического значения. Возможно, Елизавета избрала его сама, потому что этот дворец считался ее любимым домом. Здесь было гораздо спокойнее и тише, чем в Вестминстере. Кроме того, он располагался вдали от жары и суеты центра Лондона, и это было важно — ведь королеве впервые предстояло рожать летом.

По-видимому, королева прибыла в Гринвич в начале июня. Все было подготовлено обычным образом. 28 июня Елизавета благополучно родила сына, Генриха. Король и королева были счастливы тем, что в детской появился еще один наследник. Но маленький Генрих был всего лишь запасным вариантом, поэтому на его рождение не обратили особого внимания — по крайней мере, в сравнении с рождением старшего брата Артура. Все внимание было приковано к старшему, которому было уже почти пять лет. Артур рос чудесным мальчиком, все хвалили и его интеллект, и физическую крепость.

Вскоре после крещения принца Генриха отправили к сестре Маргарет во дворец Элтем. Когда Генрих начал осознавать окружающий мир, ему постоянно напоминали о его йоркских предках — над входом в величественный Большой зал был вырезан герб деда, Эдуарда IV, rose en soleil (роза и солнце). Генриха и его сестру Маргарет воспитывали в основном женщины под руководством матери, которая души не чаяла в младшем сыне. И принц был столь же сильно привязан к ней — похоже, что намного сильнее, чем к отцу. Анализ детских записок Генриха показывает, что почерк у него был похож на почерк Елизаветы — судя по всему, писать его учила мать.

Двор королевы был самым тесным образом связан с двором ее детей в Элтеме. Когда Генриху было три года, Елизавета назначила главой детской свою приближенную Элизабет Дентон. «Леди-хозяйка» Дентон не ограничивалась одним лишь служением королеве, поскольку продолжала получать жалованье при дворе. Так она могла одновременно исполнять обе роли, так как Елизавета много времени проводила с детьми в Элтеме.

Королева познакомила своих детей с родственниками по линии Йорка. Среди них был и Артур Плантагенет, который, как надеялась Елизавета, мог бы стать хорошим образцом для подражания для энергичного младшего сына. И она оказалась права: характер Генриха был больше похож на жизнерадостных Йорков, чем на сурового и трезвого отца. Король был слишком озабочен государственными заботами, чтобы уделять время спорту и развлечениям, а маленький Генрих их просто обожал. Позже молодой принц вспоминал, что дядя Артур был «добрейшей душой из живущих»[60]. А вот об отце он отзывался сдержанно, хотя и весьма уважительно.

Хотя более всего Елизавету заботило воспитание младшего сына и Маргарет, она знала, что от нее ожидают появления на свет новых наследников. Через три месяца после рождения Генриха она снова забеременела. В соответствии с обычаем для «заточения» она выбрала новое место: дворец Шин. Эти роды стали первыми, на которых отказалась присутствовать ее мать, Элизабет Вудвилл. Элизабет тяжело заболела и не выезжала из аббатства Бермондси, где провела уже пять лет. Мы не знаем, что чувствовала королева, лишенная в этот сложный период общества и любви матери. Но впереди ее ждало еще более тяжкое испытание: 8 июня 1492 года Элизабет скончалась.

2 июля королева родила девочку и назвала ее Элизабет в честь умершей. Принцессу отправили к старшей сестре и брату во дворец Элтем, но прожила она недолго и умерла от атрофии. Это тяжелое заболевание обычно связано с генетическим дефектом, плохим питанием или отсутствием физических упражнений. Поскольку за принцессой хорошо ухаживали, то, скорее всего, заболевание было врожденным.

Принцесса Элизабет стала первым ребенком королевской четы, умершим в детстве. Известие о ее смерти в возрасте трех лет повергло родителей в глубокую скорбь. Девочка умерла 14 сентября 1495 года. Ее тело доставили из Элтема и с королевскими почестями похоронили в северной части храма Святого Эдуарда Исповедника в Вестминстерском аббатстве. Похороны принцессы обошлись казне в 318 фунтов (примерно 155 тысяч фунтов по сегодняшним меркам). Король заказал для своей дочери роскошное надгробие. Вырезанный из пурбекского и черного мрамора саркофаг венчала отполированная плита из черного лидита, на которой была помещена надпись золотом: имя умершей принцессы и ее портрет — к сожалению, эти изображения не сохранились.

Детская смертность в тюдоровские времена была очень высокой — в сравнении с нашими днями. Некоторые семьи теряли половину своих детей — виной тому были болезни, мертворождение и внезапная смерть в колыбели. Плохие гигиенические условия, недоедание, послеродовые осложнения и несчастные случаи уносили тысячи жизней. Чаще всего умирали дети бедняков, но неожиданная и непредсказуемая младенческая смертность брала свое со всех. И такое несчастье посещало и аристократические, и королевские семьи.

Утешением для короля и королевы могло быть то, что к моменту смерти дочери Елизавета вновь была беременна. 17 марта 1496 года в Шине она родила еще одну принцессу, Мэри. Мэри стала последним королевским ребенком, рожденным в этом дворце, — в следующем году дворец сгорел дотла.

Хотя династия Генриха достаточно упрочилась, он не мог чувствовать себя спокойно. До него постоянно доходили слухи о заговорах и восстаниях Йорков, и слухи эти еще больше усугубляли его природную подозрительность и паранойю. Признаки беспокойства появились даже в бухгалтерских книгах. В конце 1493 года есть запись о выплате денег некоему Корнишу за «пророчество»[61]. Генриха особо беспокоил самый опасный «претендент» на трон. Перкин Уорбек утверждал, что он — Ричард, герцог Йоркский, младший из братьев королевы, которых, по слухам, убил их дядя, Ричард III. Красивый молодой человек с царственными манерами уже приобрел значительную поддержку среди иностранных соперников Генриха. Его поддерживала также его «тетя», Маргарита Бургундская. В 1490 году она официально признала его права на английский престол. Яков IV Шотландский, который никогда не упускал возможности навредить английскому королю, также признал «претендента».

Признаком беспокойства Генриха может служить тот факт, что в 1490–1492 годах, когда угроза со стороны Уорбека стала реальной, расходы короля на одежду достигли заоблачных уровней первых лет правления. В каждый из этих трех лет он тратил на свою одежду и одежду своей семьи 3533 фунта (1,7 миллиона по современным меркам)[62]. По-видимому, он снова пытался скрыть свою усиливающуюся неуверенность под маской внешнего великолепия.

Еще более красноречивыми являются указы об управлении королевским двором, принятые в декабре 1494 года. Они серьезно меняли состав допущенных в личные покои короля. Опасаясь, что заговорщики могут оказаться при дворе, король не хотел и далее придерживаться тщательно расписанных протоколов придворной жизни. Они позволяли слугам перемещаться между частным и публичным мирами: из кухни и прачечной в гостиные и личные покои. С этого момента личные покои Генриха стали по-настоящему личными и находились под строгой охраной. Жизнь этой части дворца не подчинялась обычным придворным правилам. Обычно дверь помещения, где находился король, охранял страж-дворянин. Теперь же страж-дворянин мог возложить ответственность «на того, кто, по его разумению, будет наилучшим образом отвечать желаниям короля и соответствовать этому поручению»[63].

Личные, или «тайные», покои стали полностью изолированными от остального двора и сразу же превратились в самые роскошные залы, где король мог удовлетворять любые свои прихоти и желания. Первым залом была личная приемная — обычно комната среднего размера, украшенная гобеленами и коврами. Здесь же стоял трон короля. За приемной тянулись внутренние помещения — в каждом дворце количество таких помещений и их размеры были разными. Здесь имелась хотя бы одна спальня с примыкающим к ней гардеробом, ванная комната, гостиная, комната для облачения, небольшая часовня для личной молитвы короля и кабинет или библиотека с самыми драгоценными и дорогими книгами. Комнаты часто были отделаны деревянными панелями с «льняными вставками»*. (Прим.* Декоративные филенки, представляющие собой небольшие деревянные рамки с укрепленными в них кусками льняной ткани. Впервые появились во фламандских интерьерах XV–XVI веков, а позже активно использовались в английском стиле Тюдор при убранстве интерьеров и в изготовлении мебели.) Такие панели придавали комнатам довольно мрачный вид и усиливали ощущение одиночества. Обычно личные покои соединялись с публичными залами коротким коридором или галереей. Еще одна галерея или личная лестница соединяла покои короля с апартаментами королевы[64]. Галереи были местами спокойными и красивыми, обычно с них открывались прекрасные виды. Здесь король и его приближенные могли прогуливаться и беседовать спокойно и уверенно. Они были защищены и от непогоды, и от публичного придворного мира.

Новая структура была создана по образцу французского двора. Непосредственный доступ к королю имели лишь немногие из сотен королевских слуг и придворных. И это окутывало монарха новой мистической атмосферой, еще более отдаляя его от придворных и окружая новыми пышными церемониями. Как писал один историк, новшества «создали Тайную палату, которая официально закрепила отдаление короля от подданных»[65]. Первый биограф Генриха, Фрэнсис Бэкон, описывает, как король стремился к «сохранению дистанции… и не терпел никакого приближения ни к своему трону, ни к своим тайнам»[66]. Все это сделало монарха менее доступным, а его появление на людях сопровождалось пышным церемониалом. В результате придворные стали яростно соперничать друг с другом за внимание короля — гораздо сильнее, чем это было раньше.

Не менее ожесточенной была борьба за те немногие места, которые имелись в новом внутреннем святилище. Если при дворе работали сотни людей, то персонал личных покоев состоял из шести придворных во главе с грумом королевского стула. Выбирая их, Генрих руководствовался не рангом или статусом, но тем, будут ли они «наилучшим образом соответствовать требованиям короля». Главным среди них был хранитель королевского стула Хью Денис, дворянин из Глостершира, женатый на представительнице влиятельного семейства Рос (или Роос), которое имело самые тесные связи с Ланкастерами. Денис родился примерно в 1440 году и являлся одним из самых зрелых членов свиты Генриха. Он не раз убедительно доказывал свою верность и преданность.

Самые ранние упоминания об этой должности мы находим в распоряжении по Большому гардеробу от 15 ноября 1497 года. В нем хранителю предписывалось выдать «Хью Денису, хранителю Нашего стула… во-первых, деревянный стул, обитый черным бархатом и отделанный шелком», а также «две оловянных чаши и четыре широких ярда коричневой ткани»[67]. Денис руководил постройкой королевского туалета, отвечал за его поддержание и транспортировку в другие дворцы при необходимости. И, самое главное, он всегда присутствовал, когда король использовал это важное приспособление.

Основные обязанности хранителя королевского стула были изложены в «Книге воспитания» Джона Расселла (ок. 1452), где давались такие инструкции тому, кто будет занимать эту должность:

«Следить за тем, чтобы помещение для облегчения было просторным, ароматным и чистым;

И что доски будут накрыты тканью плотной и зеленой;

И само отверстие тоже, чтобы доски не были видны;

И должна быть мягкая подушка, чтобы испражнения не раздражали короля.

Следить за одеялом, тканью хлопковой или льняной для вытирания нижних частей.

И когда его вызовут, являться быстро и ожидать с готовностью,

Имея при себе чашу и кувшин с водой, а на плече полотенце»[68].

Современному человеку может показаться странным, что подобная неприглядная должность являлась предметом желаний многих придворных. Но хранитель королевского стула выполнял и ряд других административных обязанностей. Он отвечал за королевские драгоценности и посуду, которой пользовались ежедневно, следил за постельным и обеденным бельем, за мебелью и обстановкой личных покоев короля. Кроме того, он являлся официальным хранителем казны личных покоев, то есть распоряжался финансами королевского двора, и выполнял ряд важных секретарских заданий. Также он исполнял любые обязанности, которые возлагал на него король.

А главное достоинство подобной должности заключалось в том, что он проводил наедине с монархом времени больше, чем любой из придворных. Если он доказывал свою преданность и полезность, то мог стать самым доверенным лицом короля — с ним монарх делился самыми сокровенными своими мыслями. И благодаря этому он обладал сильнейшим влиянием на короля — его влияние было больше, чем у самых высокопоставленных членов королевского совета. То, что он управлял доступом к королю, также наделяло его огромной властью. Он мог помешать своим соперникам или врагам получить аудиенцию, а друзьям и союзникам обеспечивал беспрепятственный доступ, используя время, проведенное наедине с Генрихом, для того, чтобы рекомендовать их наилучшим образом.

Официальные обязанности других грумов личных покоев были связаны с телом короля. Они его одевали и раздевали, мыли, пробовали еду на наличие ядов, прислуживали ему за столом, приносили ему напитки в постель и охраняли сон своего хозяина — спали на матрасах прямо на полу личных покоев. Они были своего рода личными телохранителями, бдительными и неусыпными. Грумы исполняли и более черную работу — мыли, убирали, поддерживали огонь в каминах, посыпали полы свежим камышом, следили за состоянием кроватей. В то же время они должны были уметь играть в карты, петь, играть на музыкальных инструментах, поддерживать живую беседу и всячески развлекать короля. Короче говоря, как указывал один историк: «Из всех приближенных короля они более всего напоминали его друзей»[69].

Шесть грумов и хранитель королевского стула были единственными, кому было дозволено касаться своего царственного хозяина. Поскольку при коронации король был помазан и тем самым освящен, считалось, что королевская власть и харизма может — в буквальном смысле слова — перейти на его личных слуг. И это поднимало их на недосягаемую высоту и позволяло пользоваться высочайшим уважением при дворе.

Среди новых распоряжений выделяется поразительно детальный список инструкций, которые личные слуги короля должны исполнять, чтобы обеспечить монарху спокойный ночной сон. Обычная задача ежевечерней подготовки королевской постели превращалась в настоящий ритуал на несколько часов.

Стремление Генриха VII к уединению наложило реальный отпечаток на распорядок жизни, функции и персонал двора, а престиж службы в личных покоях за время правления Тюдоров поднялся до заоблачных высот. Но как бы Генриху ни нравилось проводить время в уединении, он понимал, что ему нужно поддерживать впечатляющий фасад двора и всего королевства. Династия Тюдоров должна была выглядеть непоколебимой, даже если в действительности положение ее было опасным и хрупким.

В сентябре 1497 года после нескольких неудачных попыток вторжения Уорбек все же высадился на побережье Корнуолла. В Бодмин-Муре он провозгласил себя «Ричардом IV» и с шеститысячной армией двинулся на Эксетер. Взяв город, он двинулся дальше на Тонтен. Генрих послал армию сразиться с корнуольцами. Когда Уорбек узнал, что разведчики короля уже в Гластонбери, он впал в панику и бросил собственную армию. Позже его схватили в аббатстве Болье в Хэмпшире. Хотя Генрих проявил милосердие и, когда Уорбек публично признал себя самозванцем, он даже был принят при дворе, но все равно он оставался для короля неприятным напоминанием о нестабильности своего положения. Когда король-параноик узнал о том, что претендент общался с Эдвардом Плантагенетом во время заключения в Тауэре, он обвинил Уорбека в предательстве и повесил его.

По-видимому, заговор Перкина Уорбека заставил Генриха озаботиться публичной демонстрацией своих царственных качеств. Официальные придворные церемонии и регулярное исцеление золотушных подданных должны были укрепить его величие. А тем временем на зданиях, каретах и ливреях королевских слуг стали появляться династические гербы, утверждающие законность наследования престола.

В октябре 1497-го приехали два итальянских посла в Вудсток в Оксфордшире, где в то время жил король Генрих со свитой. Одним из послов был Лудовико Сфорца, герцог Миланский, а другим — посланник по особым поручениям из Венеции. Увиденное произвело на них глубокое впечатление. Английский король принял их «в небольшом зале, украшенном очень красивыми гобеленами. Король сидел в высоком позолоченном кресле, накрытом золотой парчой». На Генрихе была «богатая мантия фиолетового цвета, расшитая золотой нитью. Воротник украшали драгоценные камни. На шляпе короля красовался крупный бриллиант и прекраснейшая жемчужина».

После личной аудиенции у короля послы сочли английского монарха «милостивым, серьезным и очень достойным человеком». Их представили королеве, «одетой в золотую парчу». Рядом с королевой сидели мать короля и шестилетний сын Генрих. Елизавете уже исполнилось тридцать три года, но она, по мнению итальянцев, все еще оставалась «очень красивой женщиной».

Но даже самая яркая демонстрация величия не могла скрыть напряжения, которое Генрих испытывал в последние годы. Послы заметили его худобу, выступающие скулы и седеющие волосы на висках. Чем ближе они узнавали короля и его двор, тем сильнее становилось ощущение, что все не так, как кажется. Миланский посланник Раймондо да Сончино писал, что хотя Генрих был «мудрейшим из мудрых», но «подозревал всех окружающих». Сончино добавлял: «У него нет никого, кому он может доверять, кроме солдат, которым он платит»[70].

Все более одинокий и отдаляющийся ото всех король часто уединялся в своих личных покоях. Здесь вместо того, чтобы как-то отвлечься от государственных забот, он долгими часами «собственноручно записывал свои расходы». Он стал буквально одержим деньгами — эта одержимость, по иронии судьбы, подталкивала к неверности его собственных людей, а не помогала бороться с заговорами и бунтами, которые возникали практически постоянно. Испанский посланник Педро де Айала едко замечал, что хотя английскому королю нравилось считать себя «великим человеком», никто его таковым не считал, потому что «слишком уж велика» была его любовь к деньгам[71].

Королева с печалью замечала, что члены ее собственной семьи постоянно устраивают заговоры против ее мужа. Дав ему второго наследника, она убедительно подтвердила свою преданность. Но вполне возможно, что более двух лет она не могла забеременеть из-за волнений, связанных с появлением первого претендента на престол, Ламберта Симнела. То же действие на нее оказало и вторжение Уорбека. Теперь же, когда претендент был устранен окончательно, Елизавета снова забеременела. Дата зачатия нам неизвестна, но в мае 1498 года она была уже беременна. В счетах ее мужа сохранились записи о выплатах ее врачу, мастеру Льюису и хирургу Роберту Тейлору. Все это говорит о том, что последняя беременность королевы вызывала определенные опасения.

Ребенок родился в феврале 1499 года. К этому времени королева, которой было уже тридцать три года, считалась довольно старой для деторождения. Более того, хотя ребенок — еще один сын, Эдмунд — казался здоровым, испанский посол сообщал, что во время родов возникли «серьезные страхи за ее жизнь». Возможно, что трудные роды создали проблемы и для ребенка — 19 июня Эдмунд в возрасте всего пятнадцати месяцев умер. Его похоронили в Вестминстерском аббатстве, рядом с сестрой, Элизабет.

Смерть Эдмунда стала тяжелым ударом для королевы. Утешение она находила, проводя все больше времени в Элтеме, где росли ее дети — Генрих, Маргарет и Мэри. Особое внимание Елизавета уделяла образованию любимого сына. С помощью свекрови она выбрала наставников и компаньонов, которые могли благотворно повлиять на характер и воспитание Генриха. Среди них был ее виночерпий Генри Гилдфорд, сын фрейлины королевы, Джоан, и верного советника короля, сэра Ричарда Гилдфорда. Генри был почти ровесником Генриха и отличался живым нравом, остроумием и энергичностью. С принцем они мгновенно нашли общий язык. Оба любили турниры и спорт. Гилдфорд служил своему царственному другу до конца жизни.

Но самым влиятельным из тех, кто служил принцу Генриху, был его наставник, Джон Скелтон, который присоединился к элтемскому двору в конце 90-х годов XV века. Этот преданный и энергичный человек был полон разнообразных идей, обладал прекрасным чувством юмора, знал несколько языков, писал стихи и обладал поразительной самоуверенностью. Это качество делало его довольно неудобной и даже рискованной кандидатурой на должность наставника принца, но мать Генриха разумно решила, что такой человек сможет увлечь младшего сына учебой, чем более традиционный и суровый наставник его старшего брата. У Скелтона были впечатляющие рекомендации. Впервые он встретился с королем, когда тот в 1488 году посещал Оксфордский университет. Генрих наградил Скелтона за успехи в классической латинской риторике. Подобные награды в Англии еще не вручались, и это делает Скелтона первым английским поэтом-лауреатом. Примеру Оксфорда последовал Кембридж, и пять лет спустя он стал и кембриджским лауреатом тоже. Это привлекло к нему внимание матери короля, леди Маргарет Бофорт.

Скелтон долгое время работал помощником Елизаветы, графини Саррейской, супруги влиятельного придворного Томаса Говарда. Он прекрасно чувствовал себя в женском обществе, и это делало его идеальным кандидатом для работы в Элтеме. В 1495 году, когда сын графини, Томас, женился на сестре королевы, Анне, положение Скелтона еще более упрочилось. Его назначили «наставником» Генриха примерно в 1496 году, а два года спустя он стал его духовником, приняв обет святого ордена. Это означало, что Скелтон отвечает и за разум принца, и за его душу. Хотя назначение было не самым традиционным, его одобряли самые известные интеллектуалы того времени. В письме к Генриху известный голландский ученый Дезидерий Эразм в 1499 году называл Скелтона «светочем и славой английской литературы»[72].

Скелтон быстро понял возможности своего положения и стал учить Генриха не только классической программе, включающей в себя грамматику, латынь и религиозные предметы, но еще и манерам, этикету и науке управления. Он составил для принца обширный список чтения, включив в него в том числе и собственный труд Speculum Principis («Зеркало принцев»). Это наставление по поведению он предложил принцу в 1501 году. Текст в большей степени отражает самоуверенность Скелтона, чем его педагогические способности. Он знакомил Генриха с «поэтами любви», говоря: «Спортсменов в нашем мире пруд пруди, но истинные ценители искусства редки». Он предостерегал Генриха от «суетной гордости богатством» и настоятельно рекомендовал «славу добродетели»[73].

Хотя Скелтон долго добивался места при дворе, строгости этикета скоро стали его раздражать. Он стал пренебрегать тем, что могут подумать о нем его царственные покровители, и написал множество весьма противоречивых сатирических текстов о сексе, обществе и природе придворной жизни. В самом известном своем произведении, «Придворный паек», он называет себя «Дредом», добродетельным человеком, окруженным ворами, игроками, сутенерами и потенциальными убийцами, которые постоянно льстят друг другу и строят интриги.

Впрочем, влияние Скелтона при дворе было не самым сильным. Его превзошел другой наставник или «компаньон по обучению»: Уильям Блаунт, лорд Маунтджой. Мать Генриха выбрала его за массу достоинств. Лорд был образованным, культурным, светским человеком. Елизавета хотела дать Генриху положительный образец для подражания, который помог бы ему стать, принцем достойным своих рыцарственных предков Йорков. Маунтджой идеально подходил для такой задачи. Его дед был приближенным Эдуарда IV и семьи Вудвилл, а сам лорд был пасынком графа Ормонда, камергера королевы.

Маунтджой появился при Элтемском дворе примерно в 1499 году, когда ему было слегка за двадцать. За его плечами был безупречный послужной список. Свою преданность Генриху VII он доказал в сражениях против повстанцев. Впоследствии он уехал в Париж, чтобы получить классическое образование. Во Франции он познакомился с Эразмом. Молодой человек произвел такое глубокое впечатление на великого ученого, что тот поклялся следовать за Маунтджоем даже «в преисподнюю». Маунтджой обещания не забыл. Отбывая в Англию в 1499 году, он пригласил Эразма с собой. В Англии он помог Эразму и его другу Томасу Мору побывать в Элтеме у юных принцев. Великие ученые произвели глубокое впечатление на восьмилетнего мальчика, который был увлечен учебой и стремился к достижениям, но все же оставался очень избалованным.

Позже Эразм вспоминал этот визит. Троих королевских отпрысков собрали в Большом зале. Генрих находился в центре — с его присутствием уже следовало считаться. Голландский ученый писал свои воспоминания, когда Генрих уже стал королем. Неудивительно, что он утверждал, что молодой принц выглядел, «как настоящий король, обладающий благородным духом и безукоризненными манерами»[74]. Принц произвел на Эразма глубокое впечатление. Ученый был очень смущен тем, что не принес мальчику никакого подарка. Этот промах стал еще более очевидным, когда его спутник преподнес Генриху набор для письма. Во время совместного обеда не по годам развитой юный принц попросил Эразма написать ему что-нибудь. Желая исправить свою промашку, ученый написал оду Англии на десяти страницах. Оду Prosopopoeia Britanniae Maioris он посвятил принцу Генриху и его семье. Если он надеялся тем самым получить место при дворе, то его ожидало глубокое разочарование. Через несколько месяцев он покинул Англию, раздраженно ворча что-то об «этих гнусных придворных»[75].


Королеве было комфортно в обществе детей, король же становился все более далекой фигурой — и для своей семьи, и для своего двора. Но был один человек, которому он доверял безгранично и с которым был по-настоящему близок. В июле 1501 года он впервые за много месяцев написал матери. Он признался, что тревоги и скорби последних лет начали оказывать влияние на его здоровье. «Воистину, мадам, мое зрение уже не столь совершенно, как было прежде, но полагаю, что вы не будете огорчены. Я не так часто пишу собственноручно, но по вере моей я провел здесь три дня и смог завершить это письмо»[76]. Ухудшающееся зрение очень мучило короля, который активно интересовался всеми счетами и государственными документами. Он изо всех сил старался замедлить этот процесс. «Чтобы вернуть ясность зрения», он использовал различные средства, промывал глаза фенхелевой водой, розовой водой и отваром чистотела, но безуспешно[77].

Печальное событие — смерть маленького сына — в очередной раз усилило его страх за судьбу трона. Генрих почувствовал себя очень уязвимым. Возможно, поэтому он неожиданно решил написать женщине, которая была предана ему сильнее, чем кто-либо другой. Генрих, обычно очень сдержанный и закрытый человек, выразил свою сыновнюю любовь с необычной чувствительностью и нежностью: «Я буду счастлив порадовать вас так, как только может желать Ваше сердце. И я, более других, живущих на земле, должен сделать это во имя самой высокой любви — любви матери к сыну». В заключение он пишет: «И где бы ни были Вы, единственная возлюбленная матушка, сердце мое горячо благодарит Вас за то, что глазами коснетесь строк этих»[78].

Через несколько месяцев после этого письма Генрих, наконец-то, получил повод для радости — на международном брачном рынке он сумел заполучить для своего сына и наследника одну из самых престижных невест. Идея поженить принца Артура и дочь Фердинанда и Изабеллы Испанских Екатерину возникла еще в марте 1489 года, но детали брачного союза были согласованы лишь в 1497 году. За невестой давали солидное приданое (200 000 крон), что для будущего свекра было не менее важно, чем ее происхождение.

Екатерина прибыла в Плимут в октябре 1501 года. Оттуда она направилась в Хэмпшир на встречу с женихом. Несмотря на то, что обрученные не понимали языка друг друга, их первая встреча 4 ноября прошла достаточно хорошо. Артур написал родителям невесты, что был безмерно счастлив увидеть «лицо своей прекрасной невесты» и обещает быть «преданным и любящим мужем». Екатерине только что исполнилось шестнадцать, и она была настоящей красавицей со светло-рыжеватыми волосами и тонкими чертами лица. Ее одежда резко контрастировала с нарядами придворных дам, но им очень скоро пришлось перейти на испанскую моду, столь любимую Екатериной. Пятнадцатилетний жених превратился в высокого, стройного юношу, довольно серьезного, как и его отец. На нескольких сохранившихся портретах принца он предстает перед нами в темной одежде, которую так любил король.

Бракосочетание состоялось 14 ноября в соборе Святого Павла. Тысячи людей вышли на улицы, чтобы хоть одним глазком увидеть иностранную принцессу. В «дорогом наряде с золотыми украшениями и вышивкой, в драгоценностях [и] тяжелых золотых цепях» принцесса ехала на коне, сбруя которого была украшена сверкающими золотыми колокольчиками и бляшками[79]. Екатерина и ее жених были одеты в белое — весьма необычно для того времени. В церковь невесту ввел ее будущий деверь, десятилетний принц Генрих. Юный Генрих уже обладал харизмой и обаянием, чего были напрочь лишены его старший брат и отец.

После церемонии новобрачные, король, королева и их гости отправились в епископский дворец на свадебное торжество. Артур и Екатерина явно нравились друг другу. Присутствовавшие заметили, что они были «красивы и влюблены друг в друга»[80]. Ужин закончился в пять вечера. Король послал лорда-камергера, чтобы тот отправил высокопоставленных дам приготовить для его сына и невестки спальню в расположенном неподалеку замке Бейнард. Этот процесс занял три часа, что, несомненно, еще более усилило напряжение и нервозность молодоженов. После ужина их проводили в замок, где началась официальная постельная церемония.

Священники и епископы благословили кровать и спальню. Артур лег в постель рядом с женой, и присутствующие прелаты благословили их и помолились о том, чтобы юные супруги были защищены от «фантазий и иллюзий дьявола». Гостям подали вино со специями, и они вышли из спальни, чтобы принц и его юная жена могли «завершить и осуществить» свой брак[81]. То, что произошло затем, стало самой противоречивой брачной ночью в истории. Хотя юные супруги этого не знали, но вопрос о том, осуществил ли Артур Тюдор супружеские обязанности по отношению к Екатерине Арагонской в ту ночь или в течение последующих четырех с половиной месяцев, имел далеко идущие последствия для политической и религиозной жизни Англии.

В источниках того времени о произошедшем после того, как гости покинули спальню, говорится очень мало. Только когда в 20-е и 30-е годы XVI века этот вопрос приобрел особое значение, свидетели бракосочетания дали свои показания. И показания эти оказались крайне противоречивыми. Некоторые (включая и саму Екатерину) утверждали, что между юными супругами не было ничего, кроме целомудренных объятий. Оба считали, что у них будет достаточно времени для осуществления брачных обязанностей, когда они достигнут зрелости. Другие заявляли, что сила и регулярность сексуальных отношений фатальным образом сказались на здоровье и без того слабого жениха. Такая же судьба четырьмя годами ранее постигла брата Екатерины, Хуана, который лишился жизненных сил, удовлетворяя свою «чрезмерно страстную» супругу Маргариту.

Хронист Эдвард Холл не сомневался в том, что брак был консумирован. Он записал, что «влюбленный принц и его прекрасная невеста были обнаженными оставлены в одной постели, где между ними произошел акт, коий для исполнения и полного подтверждения брака наиболее необходим и полезен»[82]. Но он писал в начале 40-х годов XVI века, когда политические (по крайней мере) интересы требовали заявлений о том, что Екатерина потеряла девственность с Артуром. А вот врач Екатерины, доктор Алькарас, позже подтвердил, что молодой муж не смог исполнить супружеский долг: «Принц был лишен силы, необходимой, чтобы познать женщину, словно он был холодным камнем, поскольку страдал чахоткой в последней стадии». Доктор утверждал, что у Артура была слабость в конечностях: «Я никогда не видел человека, у которого ноги и другие части тела были бы столь тонкими»[83].

После брачной ночи Екатерина заметила крайнюю осторожность придворных. На следующий день, в понедельник 15 ноября, в замке Бейнард царила «полная тишина». Невесту в ее покои провожали только ее дамы. «Никому не было дозволено» входить в замок. Единственным гостем, допущенным в ее покои, был граф Оксфорд, который прибыл, чтобы доставить любезное письмо от нового свекра Екатерины[84].

В отличие от невесты, Артур поднялся с постели «в хорошем и полнокровном состоянии» и явно горел желанием продолжения. Одному из своих приближенных, Энтони Уиллоуби, он приказал принести ему чашу эля, «ибо эту ночь я провел в центре Испании»[85]. На следующий день в сопровождении отца и младшего брата, а также пятисот придворных из свиты короля и королевы он прибыл в собор Святого Павла на благодарственную службу. Молодая его жена все еще скрывалась под покрывалами. Ее «тайно доставили» на верхнюю галерею собора, откуда она могла наблюдать за происходящей церемонией[86].

Затем в Вестминстере начались празднества, которые длились целую неделю. Проходили турниры, яркие представления, танцы. Четырнадцатилетняя сестра Артура, Маргарет, с удовольствием танцевала с младшим братом Генрихом. Они протанцевали два медленных танца, а потом раздраженный формальностями юный принц «неожиданно сбросил мантию и танцевал в одной лишь куртке». Собравшиеся аристократы отнеслись к такому яркому жесту с симпатией, да и родители выказывали «великое и необычное удовольствие»[87].

Финал торжеств происходил в десяти милях к западу от Лондона, в величественном новом королевском дворце Ричмонд — король приказал спешно завершить работы для приема новобрачных. Дворец был построен на месте сгоревшего в 1497 году особняка Шин. Он должен был произвести впечатление не только на юную испанскую принцессу, но и на все королевство. Ричмонд был величественным, самоуверенным символом новой династии Тюдоров.

От реки открывался вид на сказочный дворец со множеством увенчанных куполами башен и башенок за высокой крепостной стеной. Дворец был окружен одним из самых прекрасных садов Англии. Здесь росли душистые цветы и травы, содержались экзотические птицы, а фруктовые сады обеспечивали королевскую кухню яблоками, грушами, персиками и черносливом. В саду были устроены аллеи для игры в кегли, установлены мишени для лучников, построены теннисные корты и организованы «другие красивые и приятные развлечения, каких только может пожелать и выбрать каждый человек».

Личные покои в Ричмонде украшали четырнадцать башенок и огромное множество окон. В королевские апартаменты была проведена вода, а поразительно современная система отопления обеспечивала обитателям замка полный комфорт даже в разгар зимы. Во дворце имелась целая сеть крытых переходов, соединяющих разных здания, то есть можно было переходить из одной части дворца в другую, не выходя на грязный открытый двор.

Но когда празднества закончились, Екатерине пришлось столкнуться с холодными реалиями английской жизни. Вместе с молодым мужем они отправились в замок Ладлоу, традиционную резиденцию принца Уэльского. За толстыми каменными стенами этого крепостного пограничного замка, построенного для обороны, а не для комфорта обитателей, холодная, сырая зима брала свое. Начавшаяся весна принесла не облегчение, а новую опасность: «великую болезнь», которая разразилась в окрестностях замка. Предполагалось, что это была потница или даже чума, но в источниках того времени точного названия болезни мы не встречаем. Скорее всего, это была сильнейшая вспышка гриппа.

Некоторые историки полагают, что Артур и его супруга стали жертвами болезни. Если это и так, то Екатерина вскоре поправилась. Но принц, который и ранее отличался слабым здоровьем, совсем зачах. С начала февраля его здоровье ухудшалось на глазах. Скорее всего, он действительно страдал туберкулезом. Эта болезнь была смертельной сама по себе. Она ослабила его иммунную систему, и принц не смог сопротивляться болезни, охватившей окрестности. Современники писали, что «печальная болезнь и нездоровье» одолели принца, и «смертоносное гниение охватило его тело и распространилось в крови»[88]. Артур умер 2 апреля, а Екатерина осталась вдовой, проведя в браке всего четыре с половиной месяца. Тело принца было забальзамировано и обернуто в провощенную ткань, а затем помещено в открытый гроб, который установили в его покоях в замке Ладлоу. Здесь тело оставалось еще три недели.

То, что наследник престола умер в столь раннем возрасте и вскоре после брака с дочерью одного из могущественнейших королевских домов Европы, стало настоящей катастрофой. Камергер принца, сэр Ричард Поул, написал о случившемся королю и совету в Гринвич. Письмо доставили вечером 4 апреля. Сообщить королю было необходимо. Совет решил поручить эту задачу личному духовнику Генриха. На следующее утро короля разбудил стук в дверь спальни. Увидев духовника в неурочный час, Генрих удивился, но сразу же впустил его. Духовник попросил всех приближенных короля выйти, чтобы сообщить монарху печальные известия наедине.

Неизвестный источник так описывает то, что произошло далее: «Когда его величество понял смысл прискорбного печального известия, он послал за королевой, сказав, что они с королевой должны пережить эту скорбь вместе». Когда Елизавете сообщили о смерти старшего сына, она повела себя, как истинная королева, а не как любящая мать. «Она спокойными и утешительными словами облегчила скорбь его величества, сказав, что он является первым после Бога и должен заботиться о своей королевской персоне, о благе королевства и о ней». Затем она напомнила Генриху, что у его собственной матери «никогда не будет детей, кроме него, и что Бог милостью Своей сохранил его и сделал его тем, кто он есть». А кроме того, у них есть «прекрасный принц, две прекрасные принцессы», и «они оба достаточно молоды», чтобы иметь еще детей. Генрих поблагодарил жену за «слова утешения», и она ушла.

Но когда Елизавета оказалась в собственных покоях, силы ей изменили. Ее охватили «естественные материнские воспоминания». «Чувство глубокой утраты поразило ее в самое сердце», и она разрыдалась так, что ее невозможно было успокоить. Слуги и фрейлины хотели облегчить ее страдания, но, чувствуя себя не в силах, послали за королем. Генрих пришел сразу же: «Во имя истинной нежной и преданной любви он быстро пришел и утешил ее и сказал ей, какой мудрый совет она дала ему только что, а он со своей стороны возблагодарил Бога за своего сына, и теперь ей следует поступить так же»[89]. Все это говорит о том, насколько близки были царственные супруги, как нежно и тепло поддерживали они друг друга в момент величайшей трагедии их царствования. Они смогли пренебречь традиционными формальностями королевского брака и нашли утешение в объятиях друг друга.

Сколь бы ни было сильным горе Елизаветы, она позаботилась о своей только что овдовевшей невестке и отправила ей паланкин, обитый черным бархатом, чтобы она смогла вернуться в Лондон. Но, учитывая слабость принцессы, кортеж продвигался очень медленно. Королева, несомненно, беспокоилась о здоровье Екатерины, но обеспечила она ее транспортом не только по этой причине. Она полагала, что Екатерина вполне могла быть беременной.

Вскоре стало очевидно, что принцесса не подарит английскому трону будущего наследника. Но всего через месяц после смерти Артура забеременела сама Елизавета. Недаром она напоминала Генриху, что они оба еще достаточно молоды, чтобы произвести на свет еще одного наследника.


3
«Запертый, словно девушка»

Пока вдова Артура, утешаемая свекровью, пыталась приспособиться к своему изменившемуся положению, его брат Генрих — теперь «милорд принц» — неожиданно оказался в центре всеобщего внимания. И это самым кардинальным образом изменило жизнь двора в Элтеме. «Леди-хозяйку» Элизабет Дентон отправили ко двору леди Маргарет Бофорт, а на ее место король назначил нескольких новых придворных-мужчин. Хотя всем этим мужчинам было около двадцати, они уже успели доказать свою преданность короне. Среди них был преданный уроженец Уэльса Уильям Томас, который ранее служил брату Генриха, Артуру. Ральф Падзи был грумом личных покоев короля, а теперь стал швецом принца и хранителем его драгоценностей. При дворе появился также Уильям Комптон, сын землевладельца из Уорикшира. Он занимался распределением повседневной работы королевских слуг. Несгибаемый и очень честолюбивый советник короля, сэр Генри Марни принял на себя общее руководство двором принца.

Когда Элтем перестал быть женским царством, мать принца стала бывать здесь редко. И не потому, что ей не было дела до детей. Она все еще оплакивала смерть старшего сына. Но у нее были и личные проблемы. Последняя беременность развивалась неблагополучно. В июле 1502 года в Вудстоке она заболела. В сентябре аптекарь получил деньги за доставку «определенных средств для королевы». 14 ноября Елизавету в Вестминстере посетила мистрис Харкорт, а через двенадцать дней еще одна французская сиделка приходила к ней в замок Бейнард. Все это могло быть частью подготовки к «заточению», но во время прежних беременностей ничего подобного не случалось.

Хотя до родов оставалось еще семь недель, Елизавете в середине декабря доставили пояс Богоматери Вестминстерской. Все это выдавало тревогу, связанную со сложной беременностью. Но во время традиционных рождественских празднеств и увеселений в Ричмонде королева, как всегда, держалась с достоинством. Возможно, чтобы отвлечься от тревоги по поводу ребенка, которого она носила под сердцем, Елизавета часами играла в карты и проиграла солидную сумму в сто шиллингов. Среди подарков, полученных королевской четой на Новый год, был гороскоп, составленный знаменитым итальянским астрологом Уильямом Парроном. Среди предсказаний, сделанных им в «Книге превосходной удачи Генриха, герцога Йоркского, и его родителей», были и заверения в том, что королева доживет до восьмидесяти лет. Неточность этого предсказания стала явной слишком быстро.

В конце января королева отправилась из Ричмонда в Тауэр, чтобы провести Сретение с мужем, прежде чем отправиться в «заточение». Королева возлежала на коврах и подушках на барже. Ее согревали пылающие жаровни. В воздухе витал аромат сладких трав. Баржа скользила по замерзшей Темзе с огромной осторожностью. В Тауэре королева присутствовала на церемониальной мессе в часовне Святого Иоанна Евангелиста, а затем ей подали вино и засахаренные фрукты. После этого королева в сопровождении своих фрейлин и свекрови, леди Маргарет Бофорт, отправилась в отведенные ей покои в средневековом крыле замка.

Но то ли королевские врачи неправильно определили дату зачатия, то ли ребенок родился преждевременно, но через несколько дней, 2 февраля 1503 года, королева «неожиданно» родила девочку. Эти роды были совершенно не похожи на предыдущие, что лишний раз подтверждает теорию о ее нездоровье. Хотя при родах присутствовала любимая повитуха королевы, Алиса Мэсси, роды прошли неудачно.

Девочку назвали Катериной — по-видимому, в качестве комплимента вдовствующей невестке. Но мать и ребенок чувствовали себя плохо. Вскоре после родов в Кент на поиски доктора по имени Айлсворт или Эллисворт был послан гонец. Симптомы королевы неясны, но, возможно, у нее возникла послеродовая инфекция — родильная горячка. Не исключено, что она страдала последствиями железодефицитной анемии. Чем больше у женщины детей, тем выше риск болезни или смерти в дальнейшем. Это связано с огромной физической нагрузкой на организм. А королева к тому же была уже немолода. Заболела и маленькая принцесса. 10 февраля она умерла. Елизавета сошла в могилу следом за ней, на следующий день. В этот день ей исполнилось тридцать семь лет.

Генрих был убит горем. В одном из источников говорится, что он «в одиночестве удалился в уединенное место, чтобы никто не мог его побеспокоить»[90]. Перед тем как уединиться в личных покоях Ричмондского дворца, он отправил сэра Ричарда Гилдфорда и сэра Чарльза Сомерсета ко двору умершей жены через день после трагического события. Они должны были сообщить придворным, что король о них позаботится и найдет им места.

Посетить горюющего короля смогла только леди Маргарет Бофорт, но даже ей не удалось его утешить. Подавленный утратой жены, которую он любил всем сердцем, Генрих тяжело заболел. Закрытый и сдержанный король никогда не проявлял слабости или эмоций, поэтому изменившееся его поведение встревожило свиту.

Король горевал не один. Для детей Елизавета всегда была кумиром — особенно для любимого сына Генриха. Семейное горе ярко отражено в иллюминированном манускрипте, некогда принадлежавшем Генриху VII и недавно обнаруженном в Национальной библиотеке Уэльса. Король изображен в траурном одеянии, со скорбным лицом. На заднем плане за спиной отца изображены дочери королевы, Мэри и Маргарет, обе в черных вуалях. Одиннадцатилетний Генрих, «любимый сын» Елизаветы, рыдает на пустой материнской кровати[91]. Он закрыл лицо руками, но его легко узнать по рыжим волосам. Когда Генрих стал королем, этот манускрипт хранился в его библиотеке.

По-видимому, о смерти матери Генриху сообщил не король, а Гилдфорд или Сомерсет. Очень типично для человека, который всегда был отстраненным и довольно холодным отцом и совершенно не походил на добрую и любящую мать. Наверное, Генрих обижался на отца. Боль утраты он ощущал и четыре года спустя, когда писал Эразму в связи со смертью Филиппа Красивого, короля Кастилии: «Никогда со смерти моей дражайшей матери не получал я более ужасного известия». Он продолжает укорять ученого за то, что тот сообщил ему о смерти Филиппа, «потому что это известие вновь открыло рану, которую время успело залечить»[92].

А тем временем охваченный горем отец Генриха вышел из своего уединения только для того, чтобы организовать погребение жены. Умершая принцесса Катерина упокоилась под сводами Вестминстерского аббатства рядом с Элизабет и Эдмундом. Но похороны Елизаветы должны были пройти со всеми подобающими почестями. Томас Мор написал «Печальный Плач на смерть королевы Елизаветы». Текст был написан на доске и вывешен рядом с гробницей королевы. Мор написал свой «Плач» в форме прощания Елизаветы со своей охваченной горем семьей, и самые теплые слова в нем адресованы «моему дорогому супругу, моему достойному лорду». Елизавета предостерегает его:


Ты им отец, а отныне ты должен исполнять

Также и роль матери, ибо теперь покоюсь я здесь.


Мор, влияние которого на принца Генриха стремительно росло, писал эти слова, думая о себе. Он отлично знал, как сильно принц любил и почитал свою мать. То, что Мор счел необходимым обратиться к королю с просьбой занять ее место, говорит о глубоком понимании отцовской холодности Генриха VII.

Но, судя по всему, король не внял этому совету. Шесть долгих недель он находился вдали от двора. Единственными, кто видел его в эти дни, были слуги и приближенные личных покоев. Не сохранилось сведений о том, как он провел долгие часы уединения, но всем его обычным занятиям для отдыха — карточным играм или чтению — конец положила серьезная болезнь. Смерть супруги стала для короля большим потрясением. Организм его ослабел, и у Генриха развился туберкулез, который уже донимал его в прошлые зимы. Кроме того, у него возникла ангина, осложненная острым пустулезным тонзиллитом. Легкие короля сильно пострадали, ему было трудно дышать. Он не мог глотать и даже открыть рот. В таком состоянии он пролежал несколько дней, и приближенные начали опасаться за его жизнь. Совсем недавно умер старший сын короля, Артур, только что похоронили королеву. Если бы известия о болезни монарха распространились среди придворных и народа, это стало бы настоящей катастрофой для молодой династии Тюдоров, которая и без того подвергалась постоянным нападкам со стороны претендентов на престол.

Преданный и надежный хранитель королевского стула Хью Денис бдительно охранял своего царственного хозяина. Доступ к нему имели только самые близкие слуги — Пирс Барбур, Джеймс Брейброк, Фрэнсис Марзен (он был слугой Генриха еще в Бретани), Уильям Смит (паж гардероба) и Ричард Уэстон. Конечно же, рядом с сыном находилась мать короля, которая поселилась в Ричмонде. Охваченные тревогой слуги, знавшие тайну короля, были рады присутствию этой властной женщины. Она взяла на себя всю заботу о сыне, заказывала лекарства и припасы — в том числе и немалое количество сладкого вина для себя самой.

Единственным посторонним посетителем спальни больного короля был сводный брат его жены, Артур Плантагенет. Его присутствие было глотком свежего воздуха в мрачной атмосфере личных покоев. Кроме того, он мог доставить конфиденциальные сообщения своему юному царственному хозяину в Элтем — принц Генрих, несомненно, тревожился о здоровье отца.

Дни превращались в недели, а состояние короля не улучшалось. Он то приходил в себя, то впадал в бред. Только в конце марта 1503 года, когда дни стали длиннее, а леденящий зимний холод сменился теплым дыханием весны, король начал поправляться. Но в тайной беседе, которая стала известна властям, казначей Кале, сэр Хью Конвей, говорил о короле так: «Слабый и больной человек, который вряд ли проживет долго»[93].

Когда Генрих, наконец-то, вернулся ко двору, все заметили, как он постарел. Волосы его поседели, а лицо покрылось морщинами горя. Он по-прежнему носил траур. В балладе XVII века о смерти Елизаветы говорилось, что король «был охвачен горем» и провел «много месяцев в скорби»[94].

В короле, который весной вновь появился перед подданными, произошла и другая перемена. Он всегда был холодным и отстраненным человеком. Теперь же Генрих стал абсолютно безжалостным. Он остался без благотворного влияния жены. Он понимал, что будущее его династии обеспечивает единственный наследник. Неудивительно, что король превратился в настоящего подозрительного параноика. В результате, как точно подметил современный историк: «После этого лишь немногие из его окружения, включая самых приближенных и доверенных его советников, видели или слышали живого человека»[95].

Сколь бы сильным ни было горе Генриха после смерти любимой супруги, уже через два месяца после трагического события он начал искать новую невесту. «Все суверены, будучи женаты однажды, не могут оставаться в одиночестве», — заметил по этому поводу Филипп Справедливый, зять Екатерины Арагонской[96]. И в этом не было ничего необычного или аморального: каждому королю нужна супруга, а каждому двору — королева. Более того, продолжительность жизни в тюдоровские времена была столь невелика, что первый брак редко длился до конца жизни обоих партнеров.

Но если известие о повторном браке Генриха было всем понятно — и даже ожидаемо, то выбранная им невеста многих удивила. Сорокашестилетний король в тюдоровские времена считался старым человеком. Горе и стрессы еще больше состарили его. Он потерял большую часть зубов, а оставшиеся «почернели»[97]. А будущей невесте было всего семнадцать. Она находилась в расцвете юности. Многие мужчины до Генриха брали в жены тех, кто был намного моложе их. Но шокирующим выбор Генриха сделало то, что его взгляд остановился на собственной невестке.

В апреле 1503 года об этом узнала мать Екатерины. Она пришла в ужас и написала Генриху письмо, упрекая его в том, что он задумал «очень злое дело, невиданное и неслыханное… оскорбляющее слух». Она потребовала, чтобы английский король немедленно отправил ее дочь домой и ей не пришлось уступать похотливым замыслам. Но лукавого Генриха влекла не только юная красота Екатерины. Преждевременная смерть Артура разожгла между двумя странами дипломатический конфликт по поводу выплаты оставшейся части приданого Екатерины[98]. Славившийся своей скупостью Генрих был вынужден содержать овдовевшую принцессу и ее двор подобающим ее статусу образом.

Екатерина, естественно, сообщила своим испанским родственникам о том, что перспектива брака со старым свекром ее не радует. Изабелла решила действовать. Она попыталась обратить внимание Генриха на другую потенциальную невесту, Иоанну, королеву Неаполя. Иоанне было двадцать шесть лет, и все считали ее красавицей. В семнадцать лет, всего через несколько месяцев после брака со своим племянником Фердинандом, она овдовела и больше не вышла замуж. Генрих наживку проглотил. Через два года венецианский посол Виченцо Квирини сообщал, что получил «абсолютно точные сведения о том, что король Англии решил заключить брак с юной королевой Неаполя, племянницей короля Испании; и что он уже послал к ней в Валентию своих посланников; сомнение вызывает лишь то, примет ли она предложение»[99].

Поразительно подробные инструкции, которые Генрих дал своим послам, были опубликованы спустя 250 лет. По ним становится ясно, что эта идея для стареющего короля была не просто дипломатическим предприятием. Генрих велел своим послам подробнейшим образом описать ему внешность Иоанны: цвет ее волос, состояние зубов, размер и форму носа, гладкость кожи. Его интересовало даже то, нет ли у нее волосков на верхней губе. Послы должны были обратить особое внимание на «ее груди… велики они или малы». Покорные желанию монарха послы сообщили Генриху, что груди Иоанны «велики и полны; и поскольку они подняты довольно высоко по обычаю этой страны, ее величество выглядит значительно более полной, а шея ее кажется короткой»[100].

Полученные ответы вполне удовлетворили Генриха, но ему так и не удалось заполучить пышногрудую невесту. Брачные переговоры провалились по причинам политическим и финансовым. Но к тому времени у Генриха появились другие интересы. Перспективной невестой ему стала казаться Маргарита Савойская, дочь влиятельного императора Священной Римской империи Максимилиана I. Она была ровесницей Иоанны и уже дважды вдовела. Маргарита поклялась никогда больше не выходить замуж. В декабре 1505 года венецианский посол сообщал, что она «весьма противится» идее брака с английским королем[101].

Нежелание невесты Генриха не остановило. Он заказал портрет и отправил его Маргарите. Этот портрет стал самым известным портретом стареющего короля, которому в тот момент было сорок восемь лет. Художник польстил королю, изобразив его в богатых шелках и мехах, с холодным, царственным взором. Но вряд ли подобное изображение могло соблазнить потенциальную невесту. В волосах короля отчетливо видна седина, а заострившиеся скулы выдают тревогу и нездоровье, мучившее его много лет. На тонких, плотно сжатых губах играет лишь призрак улыбки. К тому времени у короля осталось лишь несколько зубов, но благодаря выбранному ракурсу об этом нельзя догадаться[102].

Несмотря на то, что у Генриха было много потенциальных невест, он так и не женился. Болезни преследовали его, и он в конце концов избрал для себя жизнь вдовца. Вдову брата выпало утешать младшему сыну короля, Генриху, и это имело весьма драматические последствия. Как писал специалист по матримониальному законодательству Николас Фокс, который присутствовал при встрече короля с сыном, вызванным для этой цели из Элтема, король высказался откровенно: «Сын мой, Генрих, я достиг соглашения с королем Арагона о том, что ты женишься на вдове твоего брата, Екатерине, чтобы мир между нашими государствами сохранился». Затем он поинтересовался, согласен ли принц. Понимая, какого ответа от него ждут, принц согласился, почтительно и послушно — по крайней мере в тот момент. Помолвка была согласована, но предстояли еще долгие месяцы дипломатических переговоров.

Будущее принцессы постепенно определялось, но здоровье ее ухудшалось. Приступы нездоровья случались все чаще. Будучи истинной католичкой, Екатерина следовала всем строгим требованиям своей веры, включая и регулярные посты. Стрессы, недоедание или сочетание этих двух факторов привели к тому, что в августе 1504 года у принцессы возникла «лихорадка и расстройство желудка»[103]. В Гринвич вызвали врача, который дважды пускал ей кровь. Из этого можно сделать вывод, что один из симптомов заключался в прекращении менструаций. Считалось, что если у женщины нет менструаций, значит, ее матка «забита» избыточной кровью и нужно пустить кровь из какой-нибудь другой части тела. В действительности подобное лечение лишь усугубляло проблемы. Попытка кровопускания не удалась, и врач с некоторой тревогой сообщил, что «крови не вытекло»[104]. Он решил, что нездоровье Екатерины связано с недостатком секса. Лекарством от множества болезней юных женщин с «холодной, влажной» маткой в те времена считалось «горячее и сухое» мужское семя. У Екатерины осталась единственная надежда на выздоровление — скорейший брак.


23 февраля 1504 года Генрих официально стал считаться принцем Уэльским — спустя почти два года после смерти его брата Артура. В июне, за четыре дня до тринадцатого дня рождения принца, он покинул Элтем, чтобы присоединиться к королевскому двору. Время было выбрано не случайно: тринадцатилетие считалось временем превращения мальчика во взрослого мужчину. В Ричмонд Генрих прибыл теплым летним вечером, но перспектива жизни рядом с отцом, которого принц почти не знал, казалась ему пугающей.

По прибытии придворные и советники принца влились в королевский двор. Принцу было приятно узнать, что его дяде Артуру Плантагенету позволили остаться с ним вместе с другим придворным, сэром Генри Марни, и другими слугами. Король позаботился о том, чтобы сыну и наследнику служили доверенные придворные (а точнее, следили за ним). И среди этих доверенных лиц оказался сэр Ричард Эмпсон, восходящая звезда при дворе. Эмпсон вошел в совет принца.

Генрих и сам пристально следил за сыном. Теперь он проявлял к его воспитанию и обучению гораздо больше внимания, чем раньше. «Ничто не ускользало от его внимания», — замечал один наблюдатель[105]. Хотя совершенно понятно, что неуверенный король-параноик захотел держать единственного сына поближе к себе, но королевскому наследнику требовалось совершенно другое. Король не поощрял независимости, а всячески сдерживал и ограничивал принца, вникая в каждую мелочь процесса воспитания. Попасть в покои принца можно было только через королевские. Когда принц хотел покинуть дворец — ради охоты или турнира, придворные, назначенные отцом, выводили его через боковую дверь в личный парк и постоянно находились при нем.

«Поразительно, насколько король любит принца Уэльского, — писал испанский посол. — Разумеется, в мире нет лучшей школы, чем общество такого отца, как Генрих VII»[106]. Принц посольского восторга не разделял. Хотя внешне он вел себя по отношению к отцу в высшей мере почтительно, близким друзьям он жаловался на удушающую заботу. Было ясно, что долго он такого не вытерпит. Принц Генрих превратился в красивого, атлетически сложенного юношу. Он вызывал всеобщее восхищение. Его огненно-рыжие волосы, хорошая фигура и чувственные пухлые губы идеально сочетались с огромной физической силой, доведенной до совершенства на турнирной арене. Особенно могучим принц выглядел рядом с изможденным, худым отцом. Испанский посол называл его «гигантом» и клялся, что «в мире нет более достойного молодого человека»[107]. Физическая сила Генриха была велика даже в юном возрасте. Один из его противников, граф Ричард Кентский, «сражаясь с принцем» во время тренировки, ушел с поля со сломанной рукой[108].

Принц Генрих собрал вокруг себя группу молодых единомышленников, разделявших его страсть к турнирам. Среди них были Уильям Хасси, Джайлз Капел, Томас Кайвет и Чарльз Брэндон. Брэндон быстро стал любимчиком королевского сына. Он был на семь лет старше Генриха, но во многом на него походил — настолько, что некоторые считали его «незаконнорожденным братом» принца[109]. Семья Брэндонов давно доказала преданность короне, и Чарльз вырос при королевском дворе. В семнадцать лет он был уже истинным придворным и в день бракосочетания Артура и Екатерины сражался на турнире.

Но личная жизнь Брэндона была не столь безупречной, как его придворная репутация. В 1503 году он влюбился в одну из камеристок королевы, Анну Браун. Вскоре Анна забеременела. Когда разразился скандал, покровитель Брэндона, граф Эссекс, потребовал, чтобы Чарльз женился. Брэндон согласился, но нарушил данное обещание и женился на тетке Анны, Маргарет Мортимер, которая была на двадцать лет его старше. От потрясения у Анны случился выкидыш. Истинные мотивы Брэндона стали ясны очень скоро — он продал собственность жены и на полученные деньги стал вести экстравагантную жизнь при дворе. Вскоре после этого он добился аннулирования своего брака на основе слишком близкого родства и уехал в Эссекс, где в печальном уединении жила Анна. Чарльз увез ее в церковь в Степни и женился на ней. Свидетелями были несколько его близких друзей.

Поощряемый Брэндоном и другими молодыми придворными, принц Генри активно занимался спортом и музыкой, пил и развлекался с женщинами. Вместе со своей свитой и группой дам принц танцевал до поздней ночи. В свое время он скинул мантию, танцуя на свадьбе своего брата, а теперь производил фурор, танцуя «в одной рубашке и без туфель»[110].

Подобное поведение встревожило короля и его советников. Было решено, что следует «подавить» увлечение чрезмерно активными видами спорта и аморальное поведение наследника престола. Возможно, это было вполне разумное решение, но если они рассчитывали, что юный Генрих немедленно подчинится, то серьезно недооценили силу характера принца. В последние годы правления Генриха VII его сын твердо и уверенно отстаивал собственную независимость. Он был очень похож на деда по материнской линии, Эдуарда IV, и являл собой разительный контраст с унылым, больным, старым королем. Всеми ненавидимые советники короля, Ричард Эмпсон и Эдмунд Дадли, делали монарха еще более непопулярным.

А тем временем переговоры о свадьбе сына короля с Екатериной Арагонской продолжались. Король приказал, чтобы принцессу не допускали к принцу, хотя большую часть времени они жили в одном и том же дворце. Если так король хотел заставить испанскую принцессу еще сильнее желать брака с принцем, его план удался. В письме к отцу принцесса призналась, что «лучше умрет в Англии», чем откажется от плана выйти замуж за брата своего умершего мужа[111].

Да и принц, которому редко позволяли общаться с Екатериной, был явно влюблен в нее — по крайней мере, его привлекала рыцарская идея «спасти» несчастную испанскую принцессу. Возможно, он влюбился в нее еще мальчиком, когда в возрасте десяти лет сопровождал ее к старшему брату. Однажды он признался отцу, что считает ее «прекрасным созданием». В одну из редких встреч, в Новый год 1508 года, принц подарил Екатерине подарок одновременно романтический и патриотический: «прекрасную рубиновую розу, закрепленную в розе из белого и зеленого»[112].

В деликатной и сложной игре международной дипломатии королю приходилось играть против времени. Его здоровье в течение нескольких месяцев ухудшалось. Каждую весну его преследовал хронический кашель — теперь же кашель стал постоянным. Король страшно похудел. Придворные счета показывают, что, когда он отправлялся в свои охотничьи угодья, свите приходилось по несколько недель жить в каждом месте. Хотя причина этого не называется, но, скорее всего, король был слишком слаб, чтобы переезжать куда-то без длительного отдыха.

В феврале 1507 года у Генриха случился первый серьезный приступ тонзиллита, который поразил его после смерти Елизаветы. В следующем месяце симптомы стали настолько серьезными, что придворные стали опасаться за жизнь монарха. Скорее всего, у Генриха был туберкулез, осложненный астмой. Он остался в Ричмонде под присмотром решительной матери, которая стала ему еще ближе, чем в прошлые годы. Генрих слабел на глазах. Он не мог глотать ни пищу, ни воду. Он с трудом дышал. К середине марта король почти умирал. Леди Маргарет отобрала нескольких доверенных слуг, которым было позволено посещать ее сына в личных покоях. Она сама была настолько уверена в скорой смерти сына, что заплатила герольду Подвязки, Томасу Райотсли, двадцать шиллингов, чтобы тот «сделал книгу траурных одежд», и 57 фунтов 6 шиллингов и 8 пенсов за значительное количество «черной материи». Духовникам короля было приказано служить мессы за его душу, а исповедник леди Маргарет, Джон Фишер, получил распоряжение находиться поблизости. Но, несмотря ни на что, к концу месяца Генрих поправился. 31 марта испанский посол де Пуэбла был призван в личные покои и нашел короля выздоравливающим. Кризис миновал — на сей раз.

Тем летом Генрих посетил Восточную Англию и Оксфордшир. Здоровье его казалось крепче, чем раньше. Один из наблюдателей заметил даже, что он «набрал жир». Королю более не требовались частые и продолжительные остановки для отдыха. Он был полон сил и «переезжал из одного охотничьего поместья в другое»[113]. Все были поражены его выздоровлением, но короля по-прежнему терзали старые страхи. Доступ к нему был строго ограничен. В замкнутом мирке личных покоев росли слухи и подозрения.

Одним из ближайших придворных короля был поэт Стивен Хоуз, который поступил на королевскую службу в 1503 году. В своей поэме «Утешение влюбленных» он описывал напряженную атмосферу королевского двора, где придворные «в глубокой тайне» пытались переиграть друг друга «умением и хитростью». Будучи допущенным в личные покои, Хоуз стал свидетелем множества опасных разговоров. Одна такая беседа глубоко его потрясла, потому что собеседники явно «не испытывали любви» к своему королю. Хоуз был обязан докладывать о таких предательских разговорах. Но вместо того, чтобы тайно передать содержание беседы своему царственному хозяину или его советникам, он публично обличил злодеев в стихах, которые распространил при дворе. В результате его самого сочли предателем. Группа придворных, оставшихся неизвестными, так сильно его избила, что он находился «на грани смерти». Впоследствии Хоуза устранили от королевского двора.

В феврале 1508 года у Генриха случился новый приступ туберкулеза. В конце месяца он снова отправился в Ричмондский дворец и заперся в своих личных покоях. Несмотря на то, что личные слуги свято хранили тайну, пошли слухи, что королю трудно дышать, что он не может принимать пищу, что он слабеет и худеет с каждым днем. Одно то, что ему пришлось послать вместо себя посланника в традиционное паломничество в Вестминстер в память о любимой жене, говорит о многом.

И снова мать короля отправилась в Ричмонд, чтобы ухаживать за сыном. С собой она привезла свой двор и заняла специально построенные для нее покои. Тревожась о состоянии сына и мучаясь тем, что она ничем не может ему помочь, леди Маргарет сосредоточилась на хозяйственных заботах. Она заказала для сына новые кровати и отправила слугу в Лондон купить бочку сладкого мускателя.

В марте Генрих немного окреп и смог принять посла Фердинанда Арагонского, дона Гутиерре Гомес де Фуэнсалида. Посла сопровождал представитель арагонского филиала банка Гримальди, который привез с собой документы на последнюю часть приданого Екатерины. Испанский король справедливо рассудил, что единственный способ заставить Генриха женить своего сына на его дочери — это показать ему деньги. Поднявшись на ожидавшую его баржу, Генрих отправился в Гринвич. От холодного мартовского ветра его защищали толстые ковры и подушки. Он ненадолго появился перед собравшимися придворными, а затем удалился в личные покои вместе с послом, чтобы провести переговоры.

Через два дня король появился на турнире в честь посольства императора Максимилиана. На турнире присутствовал и его сын, с завистью посматривавший на своих друзей, вошедших в число участников. Хотя Генрих и хотел сделать своего полного сил юного наследника лицом династии Тюдоров, но держал он его на более коротком поводке, чем раньше. По словам посла Фуэнсалиды, король запирал принца, «словно девушку». Посол заметил, что молодой Генрих был «очень замкнутым… он не произносил ни слова, только отвечал, когда король обращался к нему»[114]. Но в тот день болезнь короля заставила его оставить принца на попечение свиты. Сам он удалился в личные покои — необходимость долго притворяться здоровым его сильно утомила. И принц Генрих воспользовался представившейся ему возможностью. Все присутствовавшие были восхищены его грацией и царственными манерами, которых так недоставало его отцу. Один из наблюдателей даже заметил, что Генрих сел «на место короля»[115].

К апрелю врачи короля сообщили, что у него замечены признаки выздоровления. Но он по-прежнему оставался в уединении. Король был очень слаб, худ и изможден долгими неделями болезни. Биограф того времени, Бернар Андре, называл его «подавленным». Духовник его матери, епископ Фишер, замечал, что «испорченный мир» доставляет королю «большое неудовольствие и скорбь»[116]. Он все больше времени уделял контролю расходов — лично проверял бухгалтерские книги и ставил свои инициалы возле каждой записи. В этих книгах есть записи о выплатах менестрелям, которых приглашали, чтобы они развлекли короля, а также оплата новых шахмат, игральных костей и деликатесов, приготовленных французским кондитером, чтобы разжечь аппетит короля.

Летом 1508 года, когда король и его двор отправились в поездку, в Лондоне разразилась эпидемия потницы. Симптомы этой очень заразной болезни, которую в 1485 году в Англию завезли узники и наемники Генриха VII, проявлялись очень быстро. Болезнь развивалась стремительно, и смерть часто наступала буквально через несколько часов. Болезнь преследовала Генриха и его свиту везде, куда бы они ни направились. Она поразила даже двор принца — умерли трое его верных слуг. Страну охватил ужас. Король все еще был болен, а его единственный сын находился на грани заражения болезнью, «от которой умереть было легче легкого». Положение тюдоровской династии неожиданно стало очень шатким[117].

Генрих и его свита предпринимали все меры предосторожности. Было категорически запрещено употреблять в пищу острые специи, лук-порей, чеснок и вино, поскольку считалось, что они повышают температуру тела и, следовательно, риск инфекции. Но все было тщетно. Поскольку дворы принца и короля были самым тесным образом связаны между собой, болезнь вскоре распространилась и на королевский двор, поразив его в самое сердце. Заболели Хью Денис, самый близкий слуга короля, королевский духовник и епископ Винчестерский, Ричард Фокс, и еще один приближенный, Чарльз Сомерсет, лорд Герберт. Но болезнь лишь слегка затронула королевский двор и неожиданно отступила. Все трое королевских слуг поправились. Вскоре стало ясно, что Генрих и наследник престола также избежали заражения.

Хотя королю и удалось избежать самой страшной болезни, приближенным было ясно, что проживет он недолго. В январе 1509 года Генрих и леди Маргарет Бофорт переехали из Ричмонда в соседний Хэнворт. Леди Маргарет собрала группу аптекарей и, что интересно, троих своих уцелевших внуков. Почувствовав, что на этот раз туберкулез и тонзиллит, которые мучили его в последние годы, одержат над ним верх, король отправился в бенедиктинское аббатство Чертси в Саррее, чтобы там молились за его душу[118]. На обратном пути король нанес личный визит Ричарду Фоксу в Эшере. Епископ был верным другом и советником короля более двадцати пяти лет. По-видимому, при встрече они обсуждали подготовку почвы для мирного престолонаследия.

В конце февраля Генрих вернулся в свой любимый замок Ричмонд. Слуги, как всегда, обеспечили ему полное уединение в личных апартаментах. Арагонский посол, который все еще продолжал работать над соглашением о браке принца и Екатерины, с раздражением замечал, что король «не позволяет себя видеть»[119]. Но матери Генрих всегда был рад. Леди Маргарет прибыла в Ричмонд со своей свитой в конце марта. Она явно приготовилась к долгому пребыванию здесь — захватила с собой любимую постель и массу «кухонной утвари». Но к этому времени сын ее совсем не мог есть, и каждый вдох причинял ему страдания.

Вечером 20 апреля епископ Фишер заметил изменения в дыхании короля. Хотя королю уже несколько недель было трудно дышать, теперь его дыхание стало прерывистым и резким, словно Генрих боролся с «острыми уколами смерти». Так продолжалось до вечера следующего дня. В одиннадцать вечера король скончался. Его исповедник провел подобающие обряды и вложил свечу в безжизненные руки короля — свеча должна была осветить отлетевшей душе путь на небеса. Один из слуг выступил вперед и закрыл королю глаза. Голубые глаза короля закрылись навсегда.

Как рассказывал немецкий гость, посетивший дворец Ричмонд в 1599 году, Генрих оставил инструкции относительно своего погребения. Его внутренности следовало удалить и «развесить их, полные крови, на стенах дворцовой палаты в знак того, что он завоевал королевство силой, поразив узурпатора Ричарда III в бою». Он утверждал, что «в одном зале мы видели множество следов крови»[120]. Этот ужасающий рассказ ничем не подтвержден, но вполне согласуется с неустанными стараниями Генриха утвердить свои права на трон.

Первый король Англии из династии Тюдоров умер в личных покоях, где ему всегда было максимально комфортно. О его смерти знали лишь самые близкие слуги, епископ Фокс и группа советников, находившихся при его смертном одре. Все они стремились обеспечить стабильность в королевстве и, зная, что смерть монарха — даже имевшего живого и популярного наследника — может стать источником серьезных проблем, приказали хранить известие в тайне[121]. О смерти короля объявили только через два дня, когда аристократы собрались при дворе на праздник ордена Подвязки.

Леди Маргарет оплакала смерть любимого сына и направила все свои силы на упрочение положения своего внука. Она занималась организацией похорон короля, которые состоялись 11 мая в Вестминстерском аббатстве. Как и желал ее сын, он был погребен рядом с «нашей дражайшей супругой королевой». У леди Маргарет не было времени для страданий — она целиком и полностью сосредоточилась на грандиозной коронации внука. Генриха VIII короновали 24 июня. Увидев триумфальное восшествие на английский престол нового короля из династии Тюдоров, эта выдающаяся женщина смогла вздохнуть с облегчением. Спустя пять дней она скончалась.


Генрих VIII


4
«Их дело — многие тайны»

В апреле 1509 года на английский престол взошел Генрих VIII, и это событие знаменовало собой начало светлого нового будущего для королевства. Ушел в прошлое старый, больной король, последние годы правления которого были омрачены подозрительностью и паранойей. Его место занял молодой — семнадцатилетний юноша, полный энергии и сил. Придворные и дипломаты безудержно льстили новому королю. Сравнения с предшественником, естественно, были в пользу молодости и силы. «Небеса улыбаются, земля ликует… Алчность изгнана из Англии, грабеж позабыт, великодушие щедрой рукой рассыпает богатства. Наш король желает не злата, жемчугов или драгоценностей, но добродетели, славы, бессмертия, — восторгался лорд Маунтджой. — Почувствовав, как весь мир радуется обретению столь великого принца, как его жизнь является исполнением всеобщих желаний, невозможно сдержать слез чистой радости»[122].

Генрих VIII — в буквальном смысле слова — на голову возвышался над большинством своих придворных. Его рост составлял 6 футов 2 дюйма (188 см), объем груди — 42 дюйма (106,7 см), объем талии — 31 дюйм (79 см). Он обладал красивой, спортивной фигурой[123]. От своих предков Йорков он унаследовал красоту. Генрих VIII был очень похож на деда по материнской линии, Эдуарда IV. Он всегда был чисто выбрит, а волосы его были короткими и аккуратно подстриженными. Венецианский дипломат, посетивший английский двор в 1515 году, с восторгом отзывался о молодом короле: «Это самый красивый монарх, какого мне только доводилось видеть; выше обычного роста, он обладает исключительно красивыми икрами, телосложение его отличается красотой и яркостью, прямые рыжие волосы коротко подстрижены по французской моде, а округлое лицо настолько красиво, что могло бы принадлежать прекрасной женщине». Томас Мор, который вскоре добился высокого положения при дворе Генриха, отзывался о нем не менее восторженно:

Он в благородном величье средь тысячи спутников виден,
И августейшая стать силой такой же полна…
Пылкая сила в глазах, обаятелен облик, а щеки
Цвета такого, какой видим мы разве у роз[124].
(пер. Ю. Ф. Шульца)

Генрих был истинным спортсменом, находившим удовольствие в демонстрации своей силы и ловкости на турнирной арене. Будучи истинным принцем эпохи Ренессанса, он достиг больших успехов в музыке, стихосложении и языках. Личным наслаждениям он предавался с той же безграничной энергией и упорством, с какими его отец занимался политикой. Генрих унаследовал знаменитое обаяние и харизму семьи своей матери. Обаятельный, остроумный, очень щедрый, он был, по словам Эразма, «человеком большого сердца». Томас Мор писал так: «Король умеет заставить каждого человека почувствовать, что его общество доставляет ему истинное наслаждение». Венецианский посол так оценил Генриха: «Рассудительный, разумный и лишенный каких-либо пороков»[125].

Но у натуры нового короля была и другая, более темная сторона. Избалованный в детстве, он вырос очень вспыльчивым, импульсивным и тщеславным юношей, обладающим непредсказуемым характером. Приближенные быстро почувствовали, как легко и быстро можно потерять его благосклонность. Всего через несколько дней после восхождения на трон Генриха VIII самые непопулярные придворные его отца, Эмпсон и Дадли, оказались в Тауэре по сфабрикованным обвинениям в предательстве, а в следующем году были казнены.

Генрих стремился избавиться от всего, что напоминало о правлении отца, но при этом не забыл тех, кому был обязан троном. Он свято хранил одеяния ордена Подвязки, принадлежавшие его умершему брату Артуру. Хотя Генрих не отличался сентиментальностью и с радостью избавлялся от одежды и вещей бывших фаворитов, эти одеяния он тщательно хранил в личном гардеробе до конца своей жизни — возможно, в знак признания того, что именно смерть брата сделала его королем.

Одним из первых шагов Генриха на престоле стало завершение дипломатических переговоров касательно его обручения с Екатериной Арагонской. Теперь он мог взять ее в жены. Бракосочетание состоялось 11 июня, незадолго до восемнадцатилетия жениха. Екатерина мгновенно превратилась из предмета жалости в предмет зависти. Она долго вела жалкое существование на скромные деньги, выделяемые скупым свекром. Теперь же эти годы превратились в далекое воспоминание. Рядом с ней был красивый и обаятельный муж, а ее двор был полон немыслимой роскоши.

При всей любви Генриха к роскоши и показному великолепию, свадебная церемония прошла довольно скромно, в личных покоях королевы в Гринвичском дворце. Она была окружена такой завесой тайны, что нам неизвестны никакие детали. Единственная запись — это слова, произнесенные женихом и невестой, заранее подготовленные архиепископом Кентерберийским Уильямом Уорэмом.

Брачную ночь супруги провели в пятиэтажном корпусе, где располагались королевские покои. Окна выходили на газоны, сады и реку. Выбор места был очень важен для Генриха. Его мать обожала Гринвич. Незадолго до смерти Елизавета отдала распоряжения относительно улучшений дворца — были разбиты новые сады, перестроена кухня и башня, изменено оформление залов.

Екатерина получила огромный новый двор, состоявший из тридцати трех фрейлин высокого происхождения. Рядом с ней находились графини, баронессы, супруги рыцарей и дворянки. Среди них была и Элизабет Болейн — юная дочь этой дамы станет проклятием жизни Екатерины. Дамы подготовили Екатерину к брачной ночи. Информации о том, демонстрировали ли на следующее утро придворным запятнанные кровью простыни брачной постели, не сохранилось. Этот обычай начал отмирать.

Судя по всему, новобрачные искренне любили друг друга. Екатерине было двадцать три года, она находилась в расцвете юности. Генриху, как истинному рыцарю, нравилась романтическая сторона брака: принц-рыцарь спасает несчастную, но прекрасную испанскую принцессу. Екатерина не могла не полюбить красивого и энергичного молодого мужа, который избавил ее от неопределенности и страданий.

На этот раз никто не сомневался в консумации брака. Судя по всему, ко времени коронации, которая состоялась менее чем через две недели, Екатерина уже была беременна. О ее состоянии было объявлено в ноябре 1509 года. Генрих написал своему тестю, Фердинанду Арагонскому, радостное письмо. Он сообщал, что Екатерина «понесла в своей утробе живое дитя, и тяжела им»[126]. Придворные торжествовали при известии о плодовитости новобрачных. Все были уверены, что в королевской детской скоро появятся многочисленные отпрыски. Супруги были молоды, влюблены и происходили из весьма плодовитых семей.

Беременность развивалась нормально. Шли должные приготовления к родам. Заказали родильный стул, позолоченную медную чашу для сбора крови и плаценты. Из Кентерберийского собора доставили ту же серебряную купель, в которой крестили Генриха.

Но в конце января случилась катастрофа. Всего на седьмом месяце у Екатерины начались роды, причем она испытывала «лишь слабую боль в колене»[127]. 31 января она родила мертвую девочку. Впрочем, надежда еще оставалась. Живот Екатерины оставался выпуклым, и ее врачи решили, что она беременна двойней — следовательно, в утробе еще остается живой плод. Приготовления к родам продолжались. В середине марта 1510 года она покинула мужа и двор и удалилась в «заточение» в Гринвич.

Шли недели, и живот Екатерины стал опадать. Стало очевидно, что никакого ребенка не будет. Король и королева были настолько смущены, что поначалу решили сохранить это в тайне. Но любопытные придворные и дипломаты недолго оставались в неведении. Новости стали известны. В мае Екатерина написала своему отцу Фердинанду и призналась в выкидыше. В уединении она оставалась до конца месяца — прошло десять недель с того дня, когда она впервые переступила порог покоев «заточения».

Известия вызвали в королевстве и за границей различные слухи. Испанский посол Луис Карос винил во всем нерегулярный менструальный цикл Екатерины. Об этом постоянно сообщали ее врачи, которые даже не пытались это скрывать: в конце концов, плодовитость супруги короля вызывала естественный интерес общества. Карос советовал молодой королеве изменить диету. Другие опасались, что неспособность королевы выносить здорового ребенка — это признак более серьезной проблемы.

Как бы то ни было, но к моменту возвращения в общество Екатерина уже была беременна повторно. Это означает, что ребенок был зачат в период «заточения», — строго говоря, она нарушила все правила, установленные суровой бабушкой мужа, леди Маргарет Бофорт. Согласно этим правилам, возобновлять сексуальные отношения с супругом королеве дозволялось только после «воцерковления», то есть спустя несколько недель. Но Екатерина и Генрих решили, что, поскольку в «заточении» королева беременна не была, то обычные правила к этой ситуации неприменимы. Кроме того, им наверняка хотелось поскорее избавиться от неловкости ложной беременности и убедиться в том, что наступила настоящая.

У Екатерины были и другие мотивы для того, чтобы поскорее вернуть супруга в свою постель. Ложная беременность сама по себе была серьезным стрессом. Кроме того, в печальном «заточении» королева узнала, что у Генриха начался роман с Анной Гастингс, замужней младшей сестрой герцога Бекингэма. Хранитель королевского стула сэр Уильям Комптон стал посредником между своим царственным хозяином и леди Гастингс. Жена королевского ювелира, Элизабет Амадас, позже утверждала, что Комптон устраивал королю тайные встречи с любовницей в собственном доме на Темз-стрит. Она же обвинила Комптона в том, что он и ее уговаривал встречаться там с королем. Впрочем, скоро пошли слухи о том, что у Комптона начался роман с леди Стаффорд, которые еще более усилились, когда брат дамы застал его у нее в комнате. Комптон все отрицал, но был вынужден принять монашеский обет. Разгневанный муж Анны отослал ее в монастырь за шестьдесят миль от двора[128].

Генрих был весьма скрытным, но королева скоро обо всем узнала — возможно, потому, что Генрих приказал ей отослать сестру Анны, Элизабет Фитцуотер, хотя та была ее любимой фрейлиной. Почуяв неладное, Екатерина устроила допрос неверному мужу, и они впервые поссорились. Генрих считал, что это дело не стоит внимания: он без труда удовлетворял все свои желания в юности и не видел причин, по которым брак мог бы ему в этом помешать. Королева была хорошо знакома с этикетом королевского брака, но она была влюблена в мужа, и его неверность уязвила ее в самое сердце. Холодность супругов по отношению друг к другу стала заметна для окружающих.

Впрочем, новая беременность Екатерины ситуацию немного сгладила. Екатерина и Генрих не хотели снова оказаться в неловком положении и хранили известие в тайне, пока не исчезли последние сомнения. Екатерина тщательно заботилась о своем здоровье. Большую часть лета она провела в Элтеме, где прошли детские годы ее мужа. Она не стала сопровождать Генриха в летних разъездах. Вняв совету испанского посла, она заказывала для себя самую лучшую пищу. Наверняка ей подавали шпинат со сливочным маслом, поскольку эта еда считалась лучшим средством от запора — весьма неприятного побочного эффекта беременности. Если бы это не помогло, беременной королеве могли бы прописать «свечи» из меда и яичного желтка или «венецианское мыло» — отвар с листьями сенны[129].

В декабре 1510 года Екатерина во второй раз удалилась в «заточение». На сей раз она предпочла комфортный Ричмонд. Ей отвели покои на первом этаже с видом на сады и реку. Одно окно оставили незакрытым, и королева могла любоваться прекрасным садом, за которым несла свои воды Темза.

Учитывая благочестие Екатерины, наложение креста на живот с началом схваток действительно могло принести ей облегчение. На сей раз королева разрешилась благополучно. Рано утром 1 января 1511 года Екатерина родила мальчика. Она исполнила главный долг супруги короля: родила ему сына и наследника.

Принца назвали Генрихом. По всему Лондону объявляли о рождении наследника престола. Начались всенародные празднества. Повсюду жгли костры, звонили в колокола, а в Тауэре стреляли из пушек. Король был счастлив. Не прошло и двух лет с момента его восшествия на престол, а династия уже укрепилась. Екатерина была в таком же восторге — особенно учитывая все унижения первой попытки. В уединении она оставалась еще три недели после родов, как этого требовали традиции. Она не присутствовала на крещении сына. Церемония была очень пышной и помпезной. А вот великолепные турниры, представления и празднества, проходившие 12 и 13 февраля в Вестминстере в честь рождения наследника, королева уже посетила. Это были самые пышные и дорогие празднества за время правления Генриха. Закутанная в роскошные меха, чтобы не простудиться, Екатерина с фрейлинами наблюдала за турниром с галереи, а король исполнял роль истинного рыцаря своей супруги — он надел костюм, расшитый ее инициалами.

Вскоре у принца Генриха появился собственный двор, отделенный от двора родителей. У него было не менее сорока четырех придворных мужчин, а также бесчисленное множество нянь, женщин, качавших колыбельку, и других служанок. Главной няней драгоценного младенца назначили Элизабет Пойнц. А Генрих отправился в паломничество в Вулсингэм в Норфолке. Этот храм пользовался самой большой популярностью в королевстве. Верующие приходили сюда, чтобы возблагодарить Деву Марию.

Но благодарность Генриха оказалась преждевременной. Через два месяца после рождения маленький принц умер. Фейерверки и знамена, вывешенные в честь его рождения, сменились траурными лентами. Торжественная процессия доставила маленький гроб из Ричмонда в Вестминстер. Генрих и Екатерина были настолько охвачены горем, что никому не было позволено высказывать им свои соболезнования, чтобы не вызвать очередного потока слез. Хронист Эдвард Холл описывал, как королева «заливалась слезами». Супруг пытался утешить ее, взывая к ее благочестию и указывая, что на все воля Божья. И чем чаще он об этом говорил, тем яснее становилось, что Бог за что-то разгневался. Слуг принца ни в чем не упрекали. Элизабет Пойнц была вознаграждена за службу — она получила 20 фунтов (6000 по сегодняшним меркам)[130].

Смерть принца Генриха сблизила супругов. Горе их объединило. К сентябрю пошли слухи о том, что королева вновь беременна. В действительности, оснований для этого не было — по-видимому, во всем были виноваты фрейлины, проболтавшиеся о том, что у королевы не было менструаций. Судя по всему, это было связано не с беременностью, а с нерегулярностью цикла от природы или со стрессом из-за смерти сына. Новая надежда зародилась лишь спустя два года.

Екатерина забеременела весной 1513 года. В отличие от предыдущих беременностей, на этот раз отдыхать в уединении ей не пришлось. Вскоре после получения радостных известий ее супруг отправился на войну во Францию. В сентябре Екатерине пришлось отражать вторжение шотландцев. Договор о вечном мире не оправдал своего названия. Король Яков, несмотря на протесты супруги Маргариты, требовавшей соблюдения обязательств по отношению к своему брату, решил исполнить договор о «Старом Союзе» между Шотландией и Францией. Екатерина оказалась достойной дочерью своей воинственной матери. В полном облачении она помчалась на север, чтобы воодушевить армию. И беременность ей в этом не помешала. Англичане одержали полную победу на Флодденском поле, сокрушив шотландскую армию. Вдохновленная триумфом, Екатерина отправила супругу во Францию сообщение, приложив к письму обрывок окровавленной мантии Якова IV, погибшего в сражении, и Генрих использовал его в качестве знамени при осаде Турне.

Отпраздновав победу, Екатерина отправилась в Вулсингэм помолиться за благополучные роды. Но тяжелое путешествие и военные действия с Шотландией привели к преждевременным родам. 17 сентября королева родила сына, который вскоре умер. Генрих прибыл домой в следующем месяце и снова вместе с женой стал оплакивать потерянного ребенка. Придворные видели, как супруги любят друг друга, и радовались явной гармонии, царящей в их отношениях.

Через шесть месяцев королева вновь забеременела. К августу 1514 года ее живот настолько вырос, что беременность стала очевидна всем, кто ее видел. Венецианский посол сообщал, что королева «беременна и облачена в пепельный атлас, она носит золотые цепи и драгоценности, а ее голову украшает золотой чепец». Это была четвертая беременность королевы, но у нее до сих пор не было ребенка. В этом не было ничего необычного. В эпоху, когда акушерство находилось в зачаточном состоянии, а питание и гигиена оставляли желать лучшего, материнская и детская смертность была очень высока. Каждый пятый новорожденный не выживал. Долгие, трудные роды были основной причиной смертности. Конечно, были опытные и способные повитухи, но многие использовали методы, имевшие фатальные последствия, — иногда детей пытались вытянуть, накинув крюк на головку. Послеродовые инфекции были обычным делом, поскольку ни гигиены, ни реальной медицины попросту не существовало.

Но даже в таких условиях потеря всех троих детей была исключительным несчастьем и могла свидетельствовать о наличии проблем либо у Екатерины, либо у ее мужа. Считается, что Генрих страдал сифилисом. Эта гипотеза основывается на том, что король был неразборчив в связях и имел множество любовниц (а затем и жен). Это предположение опирается на ряд симптомов — сыпь, язвы, перепады настроения. Но неразборчивость Генриха сильно преувеличена. Документальных доказательств того, что у него были сексуальные связи с множеством женщин, кроме жен, нет. Нет и свидетельств того, что его дети страдали врожденным сифилисом.

Вполне возможно, что проблема заключалась в Екатерине. Одна из гипотез заключается в том, что у нее был отрицательный резус-фактор и это приводило к отторжению плода. Но такое отторжение обычно случается в первом триместре, а выкидыши Екатерины происходили примерно в семь месяцев беременности. Некоторые историки полагают, что в условиях плохой гигиены, некачественной пищи и воды она могла заразиться листериозом. Эта бактерия вызывает выкидыши, приводит к мертворождению и серьезным заболеваниям новорожденных. Кроме того, причиной ее несчастий могла стать токсемия (преэклампсия), да и строгое соблюдение постов не идет на пользу беременным.

Последней беременности Екатерины также не было суждено завершиться благополучно. В ноябре 1514 года она родила мертвого младенца, который появился на свет на месяц раньше срока. Екатерине было уже тридцать, несмотря на множество беременностей, у нее не было детей. Королева была близка к отчаянию. Еще хуже было то, что она отлично знала о развлечениях своего мужа с придворными дамами, в том числе с ее французской фрейлиной, Джейн Попинкур. Джейн ранее служила при дворе Людовика XII и была назначена ко двору Екатерины после восшествия Генриха на престол. У нее был роман с герцогом Лонгвилем — Генрих взял его в плен в «Битве шпор» в 1513 году и привез в Англию. Хотя свидетельств романа Попинкур с английским королем нет, Генрих позже щедро вознаградил ее, выплатив сто фунтов. К тому времени у Джейн уже была настолько плохая репутация, что, когда было предложено вернуть ее во Францию, чтобы служить при дворе новой жены Людовика, сестре Генриха, Марии, французский король с возмущением отклонил эту идею из-за ее аморального поведения.

Но тут у Екатерины появилась более серьезная соперница. Новый, 1515 год королевский двор отмечал в Гринвиче. Екатерина недавно потеряла недоношенного сына. В центре внимания оказалась одна из юных фрейлин королевы, Элизабет Блаунт. Светловолосая и голубоглазая Элизабет (Бесси) была известна своими способностями в музыке и танцах. Она часто была при короле во время его пирушек. В Новый год Элизабет в голубом бархатном платье, золотом чепце и маске была просто неотразима. Ни о чем не догадывавшаяся Екатерина получила такое удовольствие от танцев, что даже пригласила мужа и фрейлину в личные покои, чтобы они повторили свой танец для нее.

Генрих не устоял перед очарованием Бесси, а той явно льстило внимание монарха. Хотя король был на девять лет ее старше, в двадцать три года Генрих находился на пике физической и сексуальной формы. В дипломатических сообщениях постоянно говорилось о том, что он страстный и умелый любовник — хотя и довольно консервативный. Королевский статус делал его абсолютно неотразимым для юных фрейлин двора королевы. А современники считали, что король вправе искать сексуальных удовольствий, поскольку жена его постоянно беременна. Возможно, он просто играл роль заботливого и преданного мужа.

Но отношение Тюдоров к внебрачному сексу — да и просто к сексу — было гораздо сложнее. Общество делилось на тех, кто считал идеальным состоянием целибат, поскольку воздержание приближает человека к Богу, и тех, кто верил в священный институт брака. Первые опирались на учение древних греков и в некоторой степени на Библию. Святой Павел учил, что целибат нужен для мира духовного, а брак — для мира светского. Эта идея подтверждалась (по крайней мере, теоретически) 500-летним наследием целибата, существующего в сотнях английских монастырей.

В то же время в Библии превозносились ценности семейной жизни. Христос сам присутствовал на свадьбах. Судя по его словам о сексе и браке, совершенно ясно, что он поддерживал духовный и телесный союз мужчины и женщины. С практической точки зрения многие считали, что секс необходим для здоровья. Даже греки, проповедовавшие преимущества целибата, полагали, что регулярный (хороший) секс оказывает положительное влияние на аппетит и пищеварение, делает тело легким и гибким, раскрывает поры и очищает флегму. Секс также способствует хорошему психическому здоровью, прогоняя прочь меланхолию и безумие. «Дурной» же секс, с другой стороны, ослабляет тело и разум и низводит человека до животного уровня. Большинство специалистов сходились в одном: избыток секса любого рода пагубно сказывается на здоровье. Существовала распространенная теория о том, что каждый половой акт сокращает жизнь мужчины на один день. Неудивительно, что количество таких актов рекомендовалось ограничить одним разом в неделю и полностью воздерживаться от секса в дни менструации у женщин.

Хотя романы Генриха оправдывались потребностью в сексе, которую невозможно было удовлетворить в период беременности королевы, католическая церковь подобного поведения не одобряла. До Реформации было еще далеко, и Генрих считал себя истинным и преданным католиком. Но его не устраивала твердая точка зрения церкви касательно супружеской измены. Церковь считала такое поведение нарушением законов Божиих. Многие полагали, что даже в браке секс допустим только ради деторождения. Наслаждение было целью вторичной.

«Пустая трата семени» — мастурбация или оральный секс — долгое время считалась занятием порочным и греховным. В XII веке святой Хильдегард Бингенский заявил, что «мужчины, которые касаются своего детородного органа и испускают семя, серьезно вредят душе». В следующем веке эту тему подхватил и развил юрист и теолог Уильям Пагула. Он учил приходских священников: «Если кто-то сознательно и злонамеренно испускает семя соития каким-то иным способом, а не естественным с собственной женой, он совершает смертный грех». Еще один теолог заявлял, что испускание спермы вредит организму мужчины «больше, чем если бы он потерял в сорок раз больше крови»[131]. В 1533 году был принят новый закон, согласно которому все «неестественные» половые акты, включая анальный секс и зоофилию, считались «противными воле человека и Господа» и наказывались смертью. Дети, рожденные вне брака, считались незаконнорожденными, а их родители подвергались жестокому телесному наказанию и штрафу.

Все это было хорошо, но в эпоху, когда подавляющее большинство королевских и аристократических браков заключалось из соображений династических, политических и финансовых, мужчины неизбежно искали сексуального удовлетворения на стороне. Мужья не стесняясь посещали проституток или заводили романы с женщинами низкого происхождения. А вот к женам, которые тоже могли бы заняться внебрачным сексом, подобной снисходительности никто не проявлял. Женщины должны были исполнять свой долг и терпеть брак, даже если он не приносил им удовлетворения. И, естественно, они должны были производить на свет необходимых наследников. Тем не менее существовало убеждение в том, что женщины от природы более сексуально распущенны и порочны, чем мужчины. Поскольку в них преобладают холодные и влажные гуморы, то они испытывают неконтролируемую страсть к горячей мужской сути. И если мужчина обладает силой разума, способной контролировать свои аппетиты, женщины для такого слишком слабы. Отсюда и их природная испорченность, которая уходит своими корнями еще к первородному греху Евы. Считалось, что женщина, которая неумеренно предается плотским радостям, становится бесплодной, поскольку ее матка делается слишком влажной и скользкой, чтобы удержать мужское семя.

Медики имели весьма туманное и противоречивое представление о половых органах человека — если не сказать больше. Некоторые врачи полагали, что ребенок формируется целиком и полностью из мужского семени, а матка — это всего лишь место для его развития. Другие считали, что существует семя женское и мужское и для зачатия необходимы оба. Сторонники такой теории считали, что женские гениталии имеют ту же форму, что и мужские, а два яичка располагаются в верхней части влагалища, близ устья матки. В 70-е годы XVI века Томас Викери писал, что женские репродуктивные органы «ничем не отличаются от мужских, только направлены внутрь»[132]. Считалось, что женское семя является более жидким, холодным и слабым, чем мужское.

В запутанном и противоречивом мире внебрачного секса совершенно неудивительно, что Генрих VIII всегда старался сохранить тайну своих романов. И это делает весьма затруднительным (а то и невозможным) определение их точного начала и завершения. Мы не можем даже точно сказать, с кем именно у него были романы. Нет никаких убедительных доказательств того, что с Бесси Блаунт в январе 1515 года в Гринвиче Генрих зашел дальше танцев. Даже если у них и возникла связь, Генрих продолжал быть на брачном ложе — ему отчаянно был необходим законный наследник. К маю Екатерина снова забеременела. Официально об этом стало известно в октябре или ноябре. Когда в январе 1516 года королева удалилась в «заточение» во дворец Плацентия в Гринвиче, весь двор затаил дыхание. Вскоре после этого было получено известие о смерти отца Екатерины, Фердинанда. Будущей матери об этом решили не сообщать, чтобы не вызвать очередного выкидыша или рождения мертвого ребенка.

Роды у королевы начались 17 февраля. Были проведены все традиционные ритуалы и предприняты меры предосторожности. На этот раз было допущено серьезное изменение: Екатерина прибегла к помощи доктора-мужчины. В книгах сохранилась запись о выплате вознаграждения доктору Витториа за услуги при рождении ребенка. Неясно, допустили ли врача в родильную спальню королевы или он консультировал повитух на расстоянии. Судя по всему, его помощь понадобилась, потому что роды были особенно трудными. Екатерина, которая рожала в пятый раз, могла и не выжить.

В четыре часа утра 18 февраля королева родила дочь, Марию. Конечно, это был не сын, о котором так страстно мечтал Генрих, но девочка хотя бы была здоровой. Учитывая опыт Екатерины, за одно это можно было быть благодарным. Пышная церемония крещения состоялась через три дня в церкви францисканцев. На церемонии присутствовали придворные самого высокого ранга, включая и Томаса Вулси, главного советника короля.

Королеву же тем временем лечили традиционными средствами. К животу ей прикладывали порошки алоэ и ладана. Такие трудные роды, как были у Екатерины, могли привести к разрывам влагалища. Такие травмы не лечили, давая им зажить естественным образом. Однако в условиях антисанитарии разрывы часто инфицировались, что приводило к печальным результатам. Чтобы успокоить и согреть те части тела, которые подверглись растяжению, женщин часто заворачивали в только что состриженную овечью шерсть.

Екатерина поправлялась после родов, а Марию поручили заботе кормилицы, Катерины Поул, жены одного из приближенных слуг короля. Катерина кормила Марию первые два года жизни. Колыбельку принцессы качали четыре няни. Еще у нее была более востребованная служанка — прачка. Сразу же после рождения Марии был назначен казначей, который распоряжался финансами ее двора. Ей также назначили духовника и фрейлину. У крохотной принцессы был собственный миниатюрный двор. Эти люди стали ее семьей — они были ей куда ближе, чем родители. Удивительно, но у нас нет никаких сведений о том, что Мария воспитывалась вместе с детьми знатных аристократов, которые могли бы играть с ней в детской, а потом и вместе учиться.

Главной няней Марии была Элизабет Дентон. Эта опытная матрона руководила еще детской ее отца. Но ко времени рождения Марии Элизабет была уже стара, и в 1518 году ее заменили энергичной и способной леди Маргарет Брайан. Наибольшее влияние на принцессу оказывала ее главная гувернантка, Маргарет Поул, графиня Солсбери. На ее назначении настояла королева, которая была дружна с Маргарет. В жилах дочери несчастного герцога Кларенса, брата Эдуарда IV, текла королевская кровь, и она считалась одной из знатнейших дам королевства.

Новорожденную Марию пеленали в традиционный свивальник. Но, как только она стала более подвижной — примерно в год, — ее стали одевать в платьица длиной до щиколотки. Маленьким девочкам обычно шили миниатюрный вариант взрослой женской одежды, хотя до возраста двух-трех лет они не носили корсетов (и даже позже корсеты для девочек были не столь жесткими). Детские платьица застегивались на спине и не имели шнуровки впереди[133].

Как ни рад был король обретенной дочери, ему все же нужен был наследник. И он продолжал регулярно посещать постель Екатерины, несомненно сознавая, что ее плодовитость стремительно угасает. Два года прошли бесплодно, но весной 1518 года у королевы появились основания надеяться на новую беременность. Генрих сообщил новости Вулси в апреле. Вскоре после этого он вместе с женой уехал из Лондона, чтобы не заразиться потницей. Вместе с небольшим количеством придворных королевская чета провела лето в различных загородных домах, гостя у своих придворных. Беременность Екатерины развивалась, у короля зародилась «великая надежда». Шли приготовления к ее «заточению» в Гринвиче.

Взгляды всего мира вновь устремились на Англию. Венецианский посол в Лондоне, Себастьян Джустиниан, писал Папе Римскому в конце октября о том, что роды королевы приближаются и что он надеется, что ребенок будет мальчиком, чтобы «король мог свободно заняться любым великим предприятием». Рождение наследника было величайшей мечтой Генриха, но надеждам этим не суждено было сбыться. В следующем месяце Екатерина родила девочку и снова на месяц раньше срока. Джустиниан сообщал о «разочаровании» подданных Генриха, которые «ожидали принца»[134]. Через семь дней девочка умерла. Пять из шести беременностей Екатерины завершились либо мертворождением, либо смертью младенцев.

Екатерине исполнялось тридцать три года. Ее надежды родить мальчика стремительно таяли. Возрастная пропасть между ней и Генрихом становилась непреодолимо широкой. Фертильный возраст королевы истекал, а супруг ее находился в полном расцвете сил. И, словно чтобы доказать это, во время последней беременности Екатерины Генрих начал (или продолжил) роман с Бесси Блаунт. Ко времени рождения девочки любовница короля уже носила его ребенка. Если королева не могла дать ему сына, может быть, это сделает другая женщина?

В начале 1519 года Генрих обсудил этот деликатный вопрос со своим главным министром, Томасом Вулси. Бесси Блаунт явно была беременна, и ее отослали от двора, чтобы сохранить тайну. Генрих просил, чтобы Вулси обеспечил Бесси благополучные роды. Конечно, ни о каком «заточении», подобном королевскому, речи не шло, но Генрих беспокоился о здоровье своего незаконнорожденного ребенка и стремился устроить Бесси с максимально возможным комфортом.

Знала ли Екатерина о рождении королевского бастарда, нам неизвестно. Генрих спрятал свою любовницу в августинском приорате Святого Лаврентия в Блэкморе, графство Эссекс. Вполне возможно, что он отправил ее так далеко, чтобы уберечь достоинство королевы, а не чтобы держать ее в неведении. И королю это удалось. Мы можем только предполагать, что Бесси родила ребенка в июне 1519 года.

Генриху нелегко было удержаться от искушения устроить пышное празднество при дворе. У него были все основания ликовать. Бесси дала ему то, чего он так жаждал более десяти лет: здорового сына. Невозможно было найти для этого лучшего времени. Так считали все, кроме Екатерины. Последняя неудача, после которой новая беременность никак не наступала, стала доказательством того, что проблема кроется не в короле, у которого появился здоровый сын, но в его жене.

Хотя придворных празднеств и не было, но Генрих твердо дал понять миру, что Бесси родила его ребенка. И все же крещение было таким же тайным, как и роды. Крестным отцом мальчика стал главный министр Вулси. Отцовство Генриха стало еще более очевидным, когда ребенку дали имя Генри Фитцрой. Рождение сына стало кульминацией романа Генриха и Бесси Блаунт, но одновременно и его концом. Через несколько недель король выдал ее замуж за Гилберта Тейлбойза, наследника Джорджа, лорда Тейлбойза из Кайма в Линкольншире[135].

А тем временем, поскольку супруга никак не могла дать королю сына и наследника, Генрих задумался о способах укрепления собственной династии другими путями. В первые годы своего правления, желая сделать свой двор самым блестящим в мире, он много средств потратил на создание центра культуры, искусства, роскоши и блеска. Не удовлетворившись множеством унаследованных им королевских дворцов, он решил построить новые. Генрих был самым страстным строителем среди Тюдоров. За время его правления количество королевских дворцов выросло с двенадцати до пятидесяти пяти. Большинство замков было построено в бургундском стиле. В их облике ощущалось влияние итальянского Ренессанса — «античные» орнаментальные мотивы.

Одним из самых ярких дворцов Генриха стал Нонсач в Саррее. Дворец должен был прославлять величие династии Тюдоров — отсюда и его название: в мире нет другого такого дворца. Дворец имел ряд внутренних дворов и высокие восьмиугольные башни по бокам. Все стены были украшены стукко. Неподалеку, в Уолтоне в Саррее, Генрих приобрел величественный особняк Оутлендс и превратил его в настоящий роскошный дворец. В центре Лондона Генрих «скупил все поля близ Сент-Джеймса и построил красивый особняк с парком и множество дорогих и просторных домов для великого наслаждения»[136].

Король также перестроил и украсил унаследованные дворцы. В самом древнем Виндзорском замке он переделал часовню Святого Георгия. Но Виндзор всегда казался Генриху мрачным, и бывал он здесь крайне редко. «Мне кажется, что я в тюрьме, — однажды пожаловался он. — Здесь нет галерей и садов, где можно гулять»[137]. Гораздо больше ему нравился Хэмптон-Корт. Дворец был построен Вулси, а затем передан Генриху, который активно занимался его перестройкой и расширением. Он построил величественный Большой зал, новые королевские покои, большую площадку для турниров, крытый теннисный корт и другие спортивные площадки. Он хотел иметь идеальный дворец для наслаждений и личного отдыха. Ко времени завершения работ в Хэмптон-Корте насчитывалось не менее восьмисот залов, украшенных гобеленами и обставленных изысканной мебелью. Этот дворец был создан для того, чтобы вызывать восторг.

Генрих заботился о том, чтобы все его дворцы были обставлены прекрасной мебелью и отделаны дорогими тканями. Король особенно любил гобелены. К концу его правления в королевской коллекции насчитывалось более 2000 гобеленов[138]. В одном лишь Хэмптон-Корте висело 430 гобеленов. Один цикл («История Авраама») оценивался в колоссальную сумму 8000 фунтов и по стоимости уступал лишь сокровищам короны[139]. Сотканные из шелковых нитей золотого, серебряного, красного, синего, зеленого и других ярких цветов, гобелены поражали воображение гостей и придворных — особенно в свете свечей.

Гобеленами и шпалерами, украшавшими королевские дворцы, занималась целая команда опытных мастеров. В нее входили двадцать шесть ливрейных портных и десять мастеров гобеленов. В отличие от тех, кто занимался королевской одеждой, эти люди работали лишь с июня по сентябрь. Их задачей было сохранение драгоценных гобеленов от жары и света. Это был редкий пример бережливости Генриха, который тратил деньги на свой гардероб, не считая.

В конце правления Генриха VIII была сделана опись его имущества. В ней числится 800 ковров, из которых сто являлись «великими коврами». То есть имели размеры 4,5 на 10,5 метра. Эти ковры использовались не только для полов, но и для столов. Многие были украшены тюдоровскими розами, античными фигурами и другими символическими мотивами. Один особо роскошный ковер был сплошь заткан золотыми и серебряными нитями. Центральная розетка и кайма из зеленого бархата были расшиты золотом и жемчугом, а в розетках из малинового атласа красовались белые и красные розы. Большинство окон в королевских дворцах имело ставни, но окна «тайных покоев» короля закрывались занавесями из драгоценных тканей.

Генрих много денег тратил на меха. Больше всего он любил роскошных соболей, которых ему доставляли из России. За время своего правления Генрих приобрел не менее 844 соболиных шкурок, многие из которых хранились в двух железных сундуках в старой сокровищнице дворца Уайтхолл. Многие шкурки были отделаны драгоценными камнями и другими украшениями. Одна из них, по описи, имела голову животного, выполненную из золота, с жемчугами в ушах и рубинами в глазах, и воротник из золота с четырьмя алмазами и четырьмя рубинами. На голове зверя были закреплены часы. Ноги соболя также были выполнены из золота с сапфировыми коготками[140].

В личных покоях короля царила безумная роскошь. Кровать, которая была заказана для его «темной спальни» во дворце Уайтхолл, дает представление о том великолепии, которым король окружал себя в часы уединения[141]. Полог и балдахин были выполнены из золотой и серебряной ткани, окаймленной пурпурной бархатной лентой и расшитой тюдоровскими розами, французскими лилиями и английскими королевскими гербами. Занавеси были сшиты из пурпурной и белой тафты, а вдоль швов была пропущена золотая лента. На туго натянутой основе лежало целых восемь мягких матрасов.

До наших дней сохранился прекрасный письменный стол Генриха, который, по-видимому, стоял в его кабинете. Стол из темного каштана и позолоченной кожи расписывал Лукас Хоренбоут, фламандский мастер миниатюры. Он изобразил герб короля и королевы, поддерживаемый путти, а также фигуры Марса и Венеры в окружении множества труб, медальонов, античных мотивов. Повсюду мы видим фигуры святого Георгия и головы Христа, Париса и Елены. Стол отделан красным бархатом и имеет множество ящиков и потайных отделений[142]. В придворной описи числится множество других личных вещей короля: футляры для гребней, полотенца для бритья, носовые платки и обложки молитвенников. Все они были выполнены из лучших материалов, но, к сожалению, ничего из этой роскоши не сохранилось.

Генрих любил жить напоказ. Его двор был великолепным театром, функционирование которого обеспечивали тысячи «рабочих сцены». Эти мужчины и женщины работали целыми днями (а зачастую и ночами), чтобы король и его придворные всегда блистали и поражали воображение.

В личных покоях Генриха работало огромное множество людей. Если его отец окружал себя лишь несколькими приближенными, то у его сына количество помощников достигло пятидесяти. Личные покои Генриха VII были центром его деловой и личной жизни, сын же заполнил их друзьями и приближенными. Здесь происходила вся его социальная жизнь.

Главным лицом в личных покоях был хранитель королевского стула, которому Генрих безгранично доверял. Положение этого человека стало еще выше, чем было при его отце. Для этой роли Генрих выбирал людей все более высокого положения, личных фаворитов. Первым хранителем стал сэр Уильям Комптон, которого Генрих знал с младенчества. Когда отец Комптона в 1493 году умер, Генрих VII стал его опекуном и сделал его пажом своего младшего сына. Хотя Комптон был на девять лет старше принца, они сдружились. Став королем, Генрих VIII назначил своего друга на пост хранителя королевского стула. Через год испанский посол называл Комптона «privado», то есть фаворитом короля, а в 1511 году французский посол утверждал, что Комптон пользуется у Генриха большим доверием, чем любой из придворных[143].

Опытный придворный, Комптон был еще и превосходным солдатом. Он служил королю во многих кампаниях. Как хранитель королевского стула, он должен был находиться при своем царственном хозяине, куда бы тот ни отправился. Так, когда Генрих в начале своего правления сражался на турнире, Комптон был его единственным компаньоном. Он имел доступ к королю в любое время дня и ночи, и его апартаменты располагались в каждом дворце прямо под спальней короля и были соединены с ней тайной лестницей.

Хотя главной обязанностью Комптона было присутствие при королевском туалете, этим его обязанности не ограничивались. Он был самым конфиденциальным посланником короля и выполнял очень ответственную и деликатную работу: передавал послания короля королеве и его любовницам — доказательством этому стал роман с Анной Гастингс. Еще более важной обязанностью был контроль доступа к королю, что значительно усиливало влияние Комптона.

В рамках расширения личной свиты, Генрих в 1518 году создал особую группу высокопоставленных придворных, джентльменов личных покоев. В группу входили двенадцать человек (включая хранителя королевского стула). Единовременно службу несли шестеро из них. Они носили характерные черные мантии из дамаста и дублеты. Эти люди занимали очень привилегированное и влиятельное положение. Они могли давать королю советы и даже манипулировать им, а также контролировать доступ к нему. Хотя многие их обязанности — выполнение мелких поручений, одевание, раздевание и т. п. — могли считаться унизительными для людей высокого статуса, но они выполняли их для короля, «не… для человека, но… более превосходного и божественного создания», и это делало их положение чрезвычайно почетным[144].

Джентльмены личных покоев выполняли не только формальные обязанности, но были еще компаньонами короля по спорту и отдыху. Они вместе с ним охотились, участвовали в турнирах и маскарадах, играли в теннис, карты и другие игры. Они должны были обладать должными личными качествами и образованием, чтобы отвечать вкусам и интеллекту Генриха. Он хотел иметь возможность беседовать с ними на любые темы. Генрих выбирал тех, кому мог полностью доверять и кто мог быть ему истинным другом. Эти люди должны были «бдительно и почтительно следить за их величеством, чтобы по его виду и настроению понимать, чего ему не хватает или что нужно сделать для его удовольствия»[145]. Многие из тех, кого выбрал Генрих, служили ему еще в бытность его принцем Уэльским. Выбор этот был скорее личным, чем политическим. Герцог Бекингэмский ворчал (и довольно справедливо), что король «дарует свои деньги, должности и награды мальчишкам, а не благородным людям»[146].

Джентльмены отличались буйным и несдержанным поведением, а царственный их хозяин это с удовольствием поощрял. Самым несдержанным был Фрэнсис Брайан, сын женщины, которая руководила воспитанием принцессы Марии. Он оказался при дворе в очень юном возрасте и разделял страсть Генриха к турнирам, картам и теннису. Как и король, он смело рисковал в спорте и в 1526 году потерял глаз на турнире, из-за чего ему впоследствии пришлось носить черную повязку. Он был опытным солдатом, дипломатом и образованным человеком, обладавшим порочным остроумием и безграничным обаянием. Брайан отличался сексуальной распущенностью. Прибыв в Кале, он сразу же потребовал себе «мягкую постель и крепкую шлюху». Природная непочтительность позволяла ему вести себя с королем слишком уж, на взгляд других придворных, фамильярно. Он всегда подшучивал над ним и говорил то, что думал, но Генриху это нравилось, и Брайан оставался в фаворе все время его правления.

Кроме него в личных покоях служили четыре эсквайра тела. Тренированные рыцари, они постоянно следили за королем, помогали ему одеваться и сообщали лорду-камергеру, «чего не хватает для его персоны или удовольствия». Как и джентльмены, они были доверенными лицами короля: «Их дело — во многих тайнах», — замечал кто-то из современников[147]. Среди них были Эдвард Невилл и сэр Томас Болейн. Невилл был дальним кузеном короля и был настолько похож на него, что их часто принимали за братьев. Болейн же начал службу при дворе еще при отце Генриха, в 1501 году. Ради карьеры он не брезговал ничем. Он удачно женился на Элизабет Говард, дочери графа Саррея, и получил прекрасный замок Хивер в Кенте. Образованный и амбициозный, он говорил на латыни и французском лучше всех при дворе. Генрих поручал ему ответственные дипломатические задания.

Еще два эсквайра служили Генриху с юности. Генри Гилдфорд был «привлекательным юношей, весьма любимым королем». Он всегда был в центре придворных развлечений — например, участвовал в представлении о Робин Гуде и его друзьях, показанном в январе 1510 года в честь королевы. Уильям Фитцуильям разделял любовь короля к охоте и был одним из ближайших его компаньонов. Говорили, что он «понимал натуру и характер короля лучше, чем любой другой человек в Англии»[148]. В отличие от других придворных, Фитцуильям был искренне предан королю, больше, чем себе самому. Он всегда держался в стороне от фракционной борьбы.

Еще четыре джентльмена выполняли роль церемониймейстеров и, следовательно, должны были в точности знать «все обычаи и церемонии, связанные с королем». Они охраняли двери в его покои, провожали к нему посетителей и следили за его ценными вещами. Поскольку они были самыми публичными фигурами, то должны были быть «вежливы и с радостью понимать, учить и направлять каждого человека»[149]. Они также руководили младшими слугами. Йомены покоев готовили королевскую постель и освещали королю путь факелами. Они поддерживали коридоры, ведущие к личным покоям, в чистоте и следили, чтобы там не было «мошенников, мальчишек и прочих», кто мог как-то нарушить покой короля[150].

Как и отец, Генрих держал при себе много слуг. Им помогали четыре пажа или оруженосца. Они ждали своих хозяев в личных покоях, а во время публичных процессий шли рядом с королевским конем. Пажи носили туники яркого цвета и золотые цепи на плечах. В торжественных случаях они несли полосатые зелено-белые жезлы. Вместе с грумами они спали в приемной или в комнате пажей, если такая имелась.

В личных покоях работали также шесть лакеев, три виночерпия, три резчика, два управляющих и три швеца. Членами личного двора являлись также королевский цирюльник, личные врачи, хирурги и секретари.

Каждый член личной команды короля был жизненно важен для создания иллюзии роскоши и величия его двора. Но личные обязанности, которые они исполняли, были столь же церемониальными, как и официальные государственные мероприятия и представления, в которых принимали участие остальные придворные. Жесткая структура и порядок процесса подготовки короля к аудиенции укрепляли придворную иерархию: от скромной прачки, которая доставляла его выстиранную одежду, до джентльменов личных покоев, которые исполняли церемонию одевания. За закрытыми дверями королевское величие было столь же впечатляющим, как и на публике.


5
«Касаться руками его королевского величества»

В начале своего правления, когда Генрих находился на пике юности и силы, он поднимался на рассвете и на несколько часов отправлялся на охоту — порой охота затягивалась до заката. Придворный и дипломат Ричард Пейс сообщал кардиналу Вулси, что в течение лета «король каждый день, за исключением святых дней, поднимается в четыре или пять [утра] и охотится до девяти или до ночи»[151]. В холодные месяцы Генрих поднимался позже, обычно около восьми. Поначалу во время охоты его всегда сопровождала большая свита. Но их шумное веселье, «докучливое и излишнее», так ему мешало, что со временем он ограничил количество спутников до нескольких самых приближенных — и среди них часто была его супруга, Екатерина, прекрасная наездница[152].

Чтобы помочь королю подготовиться к охоте и другим придворным развлечениям, слугам личных покоев приходилось подниматься еще раньше монарха. Придворные правила требовали, чтобы грумы личных покоев поднимались в шесть утра. Они должны были убрать и привести в порядок комнаты короля до его пробуждения. Но когда Генрих отправлялся на охоту, им приходилось подниматься намного раньше. Хотя Тюдоры и не знали о существовании бактерий, связь между грязью и болезнями была им очевидна, поэтому королевские покои должны были быть чисты «от всех видов грязи»[153]. В каждой королевской резиденции имелся постоянный персонал для полной и тщательной уборки на случай, если король и его свита надумают приехать. Эти люди мыли и чистили каждый уголок дворца — каждый дюйм пола, стен и даже потолков.

Убравшись в королевских покоях, грумы будили эсквайров, которые спали в комнате, примыкающей к королевской спальне. Это им удавалось не всегда. Генрих не раз жаловался, что эсквайры продолжают храпеть, когда сам он уже поднялся и оделся. Когда эсквайры все же вылезали из постелей, они входили в спальню своего царственного хозяина, чтобы «приготовить его и одеть его в его белье». Белье короля хранилось в спальне в одном из двух сундуков. Обычно белье перекладывали свежими травами, чтобы придать ему приятный запах. В другой сундук складывали грязное белье, предназначенное для стирки в королевской прачечной. Если эсквайрам требовалась какая-то дополнительная одежда для конкретного дня, то эти предметы им вручали грумы в дверях спальни, а тем их, в свою очередь, «честно и чисто», подавал йомен гардероба одеяний[154]. Хотя йоменам было запрещено входить в королевскую спальню, они носили такие же ливреи, как и слуги личных покоев, что отличало их от других йоменов двора.

Йомен не только приносил одежду короля к дверям спальни, но еще и, вместе с грумом и пажом, отвечал за поддержание одежды в хорошем состоянии. Йомены, грумы и пажи чистили одежду щетками, следили за приятным запахом и вели подробные списки всего, за что они отвечали. Когда монарх и придворные собирались перебраться в другой дворец, эти слуги подбирали необходимую одежду и упаковывали ее. Еще одной обязанностью йомена гардероба было предоставление королевской одежды и украшений художникам-портретистам — например, знаменитому Гансу Гольбейну. Так художники могли работать над деталями портретов, не отнимая времени у короля[155]. Парадные портреты Тюдоров поражают проработкой деталей. Король и его придворные изображены в роскошных одеяниях с изысканными украшениями. Успехом эти портреты обязаны не только мастерству художников, но еще и работе йоменов, которые обеспечили мастеров необходимыми предметами одежды.

Когда Тюдоры находили слуг, способных и заслуживающих доверия, они не только вознаграждали их по достоинству, но еще и передавали их должности по наследству. Порой несколько поколений одной и той же семьи занимали одну и ту же должность при разных монархах. Иногда внутри личных покоев происходило и продвижение по служебной лестнице. Например, некий Ричард Сесил был одним из йоменов Генриха VIII. Он не только одевал короля, но еще и отвечал за аксессуары, оружие и охотничье снаряжение. Сесил поднялся из пажей до грумов. Его сын, Уильям Сесил, впоследствии стал главным советником, государственным секретарем и лордом-казначеем у Елизаветы I.

Надев белье с помощью эсквайров, Генрих выходил из спальни, и шесть джентльменов завершали церемонию одевания — надевали на него ту одежду, которую король выбрал на конкретный день. Вулси требовал, чтобы джентльмены короля были готовы к семи утра облачить и одеть его величество, надев на него одежду почтительно, осторожно и спокойно… и что ни один из указанных грумов или слуг не должен приближаться или отступать (если только его величество не приказал или не допустил иного), касаться руками его королевского величества, мешкать с приготовлением или одеванием, поскольку это дозволено только указанным шести джентльменам: исключение делается для теплой одежды или для принесения указанным джентльменам таких предметов, которые необходимы для облачения и одевания короля[156].


Столь элегантный король, как Генрих VIII, несомненно, очень точно знал, как хочет одеться в каждый конкретный день. Другие же могли в этом вопросе полагаться на своих слуг. Одежда всегда очень занимала молодого короля — гораздо больше, чем его отца, который роскошно одевался только из соображений политической необходимости, а не в соответствии с личными вкусами. Когда Генрих VII взошел на трон, европейские аристократы весьма пренебрежительно относились к английской моде. Бальдассаре Кастильоне в известной книге «Придворный», написанной в 1508 году, превозносил манеру одеваться других наций, но ни словом не обмолвился об английском стиле. Всего через десять лет Генрих VIII все изменил. В дипломатическом отчете венецианский посол Себастьян Джустиниан в 1519 году называл Генриха «самым хорошо одетым монархом мира»[157].

Первый парламентский акт Генриха содержал подробные законы о роскоши, ограничивающие использование определенных тканей и цветов, которые были позволительны только королевской семье. «Акт против ношения дорогих облачений» сопровождался еще тремя актами облачений. Согласно им, пурпур могли носить только члены королевской семьи. Герцоги и маркизы могли носить одежду с рукавами из золотых шелков. Графам дозволительно было носить соболей. Бароны могли надеть мантию из качественной нидерландской ткани, отделанную малиновым или голубым бархатом. Рыцарям дозволялись рубашки из дамаста и воротники из ткани, сотканной с золотой нитью.

Генрих любил подчеркивать достоинства своей атлетической фигуры (и свое богатство) с помощью качества и количества одежды, из которой состояли его одеяния. Ширину плеч подчеркивали пышные, расшитые рукава с подплечниками. Мощные мышцы икр играли под белыми шелковыми чулками. А невероятных размеров гульфик символизировал его мужественность и силу. Дублеты Генриха были раскрыты у горловины, чтобы виднелись изысканные рубашки из дорогих тканей. Рубашки подчеркивали богатство монарха (чистое белое белье показывало, что человеку не приходится заниматься ручным трудом). Кроме того, такая манера одеваться была откровенным эксгибиционизмом — ведь рубашки считались не одеждой, а бельем. Обувь Генриха также была гораздо более яркой и гипертрофированной, чем у его отца. Он ввел в моду высокие ботинки с квадратным носком, длина которого могла достигать семнадцати сантиметров. Королевскую обувь шили из кожи, обычно из сафьяна, а верх иногда делали из дорогой ткани.

Все слои костюма Генриха — рубашка, дублет, колет, камзол и мантия — создавали довольно объемный силуэт. Это делалось намеренно. Генрих был хорошо сложен. Придворные, не имевшие столь развитой мускулатуры, пытались подражать его телосложению, делая свою одежду многослойной. Некоторые даже подбивали свои дублеты, чтобы казаться массивнее. Впрочем, большинству придворных Генриха не приходилось прибегать к подобному обману: даже традиционных слоев одежды было достаточно для объема, а обильные придворные трапезы обеспечивали остальное.

Учитывая любовь короля к одежде и охоте, неудивительно, что у него было множество специальных костюмов для верховой езды и охоты. Королевские портные шили такие костюмы за большие деньги. У короля имелась также одежда для соколиной охоты. Он приглашал специальных мастеров, которые из дорогого шелка и металлических нитей готовили снаряжение для королевских соколов и гончих. Судя по описи королевского гардероба, у Генриха имелась обширная коллекция охотничьего снаряжения — в том числе не менее 450 колпачков для соколов и 158 собачьих ошейников. Все это имело такую ценность, что хранилось в шкафах и кабинетах личных покоев короля в Гринвиче и Уайтхолле, а также в личной сокровищнице в Хэмптон-Корте. Поскольку лошади были главным средством передвижения короля и его имущества, а также участвовали в турнирах, охоте и церемониальных мероприятиях, неудивительно, что в бухгалтерских книгах постоянно встречаются записи об оплате седел, упряжи, поводьев, пряжек и других предметов, связанных с верховой ездой. Все это было таким же роскошным, как и личная одежда Генриха. У короля было седло из пурпурного бархата, украшенное золотыми лилиями, и итальянская упряжь, украшенная косичками из черного шелка, а также пряжками и кисточками из черного шелка и золота на поводьях.

Особое снаряжение королевских лошадей и гончих было не только декоративным, но и полезным. Генрих очень любил собак и держал большое их количество. Спаниель Кат и еще одна собака, Болл, часто терялись. Король страшно переживал, когда такое случалось, и предлагал солидное вознаграждение за их возвращение. Кат потерялся в мае 1530 года, а потом еще и в феврале 1531 года. Качественный ошейник мог помочь в поисках собаки. В описи гардероба числятся роскошные ошейники из бархата и золотой парчи, украшенные декоративными раковинами, розами и гранатами, а также королевскими инициалами. Поводки иногда делали из шелка или серебра — шелковые обычно красили в любимые цвета Тюдоров, зеленый и белый. Человек, нашедший королевскую собаку, мог с легкостью определить хозяина.

Детали одежды Генриха были проработаны еще более тщательно — и стоили еще дороже. Его дублеты застегивались на сорок золотых, серебряных и алмазных пуговиц. Рукава были украшены пуговицами до самого запястья. Еще больше драгоценных пуговиц красовалось на жестких воротниках дублетов. В первой половине тюдоровского периода пуговицы считались исключительно мужским аксессуаром. В те времена мужская одежда была гораздо более яркой и роскошной, чем одежда придворных дам.

Королевский гардероб поражал воображение буйством цвета: золотая парча, яркий красный, глубокий синий, сочный зеленый и угольно-черный. Все эти ткани были не только красивы, но и весьма дороги. Чем ярче была одежда, тем дороже она стоила. А это означало, что король и его приближенные, в буквальном смысле слова, выделялись из толпы. Большинство придворных могли позволить себе только одежду приглушенных тонов — бледно-голубого, оранжевато-розового и горчично-желтого. Придворные низшего ранга носили одежду из некрашеной ткани.

В создании королевской одежды участвовало огромное множество мужчин и женщин. Портной, вышивальщица, чулочник и скорняк (поставщик мехов) шили одежду. Сапожник, ножовщик, шляпник и шелковщица отвечали за аксессуары. Сначала Генрих пользовался услугами отцовского портного, Стивена Джаспера, но через два года заменил его Уильямом Хилтоном — ему хотелось избавиться от стиля отца и создать собственный. Хилтон занимал эту должность до самой смерти. В 1519 году королевским портным стал француз Джон де Пари. Он отлично понимал желание короля следовать последним веяниям моды страны своего главного соперника, Франциска I[158].

Королевские портные не пользовались современными манускриптами или книгами. Первые манускрипты по дизайну одежды появились гораздо позже, в XVI веке, но даже тогда они были большой редкостью[159]. Модные новости передавались с континента с помощью писем. Портные изучали одежду, привезенную из-за моря. А затем портные Генриха создавали собственные модели. Один из гостей Уайтхолла заметил, что в маленьком кабинете рядом с королевской спальней хранились «одеяния разных фасонов»[160].

Среди ролей, отведенных в королевском гардеробе женщинам, выделялась роль шелковщицы. Она могла работать самостоятельно и иметь учениц. Работа ее заключалась в изготовлении лент, позументов и шелковой отделки. Кроме того, она занималась чисто женской работой — стиркой и крахмалением, починкой рукавов, воротников и вуалей. Первой шелковщицей Генриха VIII была Летиция Уорсоп, затем ее сменила Анна Каупер.

Был один предмет одежды, которым не занимались работники королевского гардероба. Королевскими рубашками занимался самый приближенный слуга — хранитель королевского стула. Поскольку рубашки были ближе всего к королевскому телу, то и заботиться о них должен был самый доверенный слуга. Мы мало что знаем о рубашках Генриха — только об их отделке. Его рубашки шили из черного и белого шелка, «с серебряными и золотыми лентами и рюшами» и с «рюшами из шелка разных сортов»[161].

Генрих довольно быстро собрал впечатляющую и роскошную коллекцию одежды, тканей, вышивок, кружева и драгоценностей. Джустиниан утверждал, что за первые десять лет своего правления английский король потратил на свой гардероб 16 000 дукатов, что по нынешним меркам составляет 1,6 миллиона фунтов. И это еще явная недооценка. Опись гардероба Генриха, составленная в 1521 году, показывает стоимость в 10 380 фунтов, то есть около четырех миллионов по нынешним меркам[162]. Высокая стоимость предметов Большого гардероба значительно повышала статус этого отдела королевского двора. Сколь бы расточительным ни был Генрих, но барахольщиком его назвать было нельзя. Стремясь одеваться по последней моде, он регулярно чистил свой гардероб и дарил одежду своим придворным. Его преемники поступали так же. Судя по описям, короли династии Тюдоров каждый год раздавали сотни предметов одежды в качестве подарков.

Благодаря усердию Николаса Бристоу, работавшего в гардеробе одеяний и постели, сохранился и недавно был обнаружен редкий предмет из личного гардероба Генриха VIII. В 2014 году в Общество исторических королевских дворцов пришел прямой потомок Бристоу, у которого сохранилась потрясающая шляпа, которая, как считалось в семье, принадлежала королю. История гласит, что после падения Булони в результате долгой осады 1544 года радостный Генрих подбросил шляпу в воздух. Ее поймал Бристоу, сопровождавший своего хозяина в этой кампании. Шляпа действительно была достаточно богата, чтобы принадлежать королю. Она была сделана из малинового шелка, украшена страусовым пером и, по-видимому, ранее была отделана драгоценными камнями. Научный анализ показал, что шляпа относится к позднему Средневековью или началу тюдоровского периода, так что мы вполне можем считать, что это была шляпа Генриха VIII[163].

Когда короля одевали, он обычно сидел на высоком стуле с подножкой, а на его плечах лежал платок. Цирюльник Пенни выступал вперед и начинал брить своего царственного хозяина и укладывать его волосы. В первые годы правления Генрих чисто брился, но вскоре отрастил бороду, и цирюльнику приходилось аккуратно ее подстригать. Такой моде вскоре последовали все придворные аристократы.

Королевский цирюльник должен был обладать безупречным характером и пользоваться абсолютным доверием — ведь он работал острым лезвием прямо у горла короля. Судя по придворным документам, совершенно ясно, что «указанный цирюльник особо тщательно следит за собственной чистотой… воздерживается от общества порочных персон… [и] избегает опасностей и тревог, чтобы хорошо работать для его величества короля». Он должен был иметь все необходимые для эффективной работы инструменты и содержать их в идеальной форме. Ему нужны были «вода, полотенца, ножи, гребни, ножницы и другие предметы… для подстригания и ухода за волосами и бородой Короля»[164].

Прически и бритье короля были роскошью — как и любая другая личная церемония. В описи имущества числятся серебряные чаши для бритья, которые хранились в Тауэре и Хэмптон-Корте. Кроме того, у короля имелись специальные полотенца, отделанные черным шелком. У короля был гребень, «отделанный золотом… каменьями и жемчугом», золотая зубочистка и «серебряная палочка для ушей»[165].

Когда цирюльник завершал свою работу, короля осматривал один из четырех врачей, которые посещали короля по очереди. Врачей можно было сразу отличить по длинным, подбитым мехом мантиям и черным бархатным шапочкам. Они часто носили с собой сосуды в форме мочевого пузыря для анализа королевской мочи. Они же изучали и его стул. Генриха регулярно посещали королевские аптекари и, когда возникала необходимость, личные хирурги.

Регулярно подвергаться медицинским осмотрам требовал королевский протокол. Здоровье монарха имело огромное значение для государства, поэтому следовало сразу же выявлять любые признаки болезни и подавлять ее в зародыше. Но Генрих всегда был подвержен ипохондрии и впадал в панику, как только при дворе возникали какие-то болезни. То, что его брат умер в возрасте пятнадцати лет, не оставив наследников, вызвало у Генриха настоящую паранойю. Французский посол называл его «самым запуганным человеком в этом отношении, какого только можно себе представить»[166].

Впрочем, страх Генриха перед болезнями не был совсем уж безосновательным. При дворе всегда находилось огромное множество людей, и любая болезнь могла стремительно распространиться — особенно летом, когда наступала жара, а течение реки замедлялось. Генрих и сам перенес ряд серьезных болезней. В 1514 году он болел оспой, а в 1521 году у него случился первый приступ малярии — но не последний. Любовь к активным видам спорта делала короля подверженным травмам. Самые серьезные травмы случались на турнирах, но однажды король повредил ногу и на теннисном корте. Боль была такой острой и длительной, что ему пришлось целый месяц носить туфлю из черного бархата.

Генрих всегда был хозяином собственной судьбы. Он твердо решил защититься от болезней, и поэтому живо интересовался состоянием современной медицины. В 1518 году он создал в Лондоне Королевский медицинский колледж, а позже — Компанию цирюльников и хирургов[167]. За время его правления было принято не менее семи парламентских актов, которые регулировали и лицензировали медицинскую практику — эти законы оставались неизменными в течение 300 лет. Генрих также создал королевские кафедры медицины в Оксфорде и Кембридже.

Не ограничиваясь диагнозами окружавших его профессионалов, Генрих имел собственную аптечку и регулярно принимал лекарства по собственному усмотрению. Он любил делиться рецептами с членами семьи и близкими друзьями. Однажды он послал лекарство от чумы лорд-мэру Лондона, чтобы тот распространил его среди народа. Это средство состояло из трав, листьев вяза и вереска, имбиря и белого вина. Король советовал принимать такой настой в течение девяти дней. Мы не знаем, распространил ли лорд-мэр это тщательно продуманное, но совершенно неэффективное средство.

Генрих и его врачи твердо верили в то, что на здоровье, благополучие и характер человека оказывают влияние планеты. Рожденный под знаком Рака король считал, что им управляет стихия воды и материнские циклы Луны. Это объясняет его живой интерес к таким чисто женским вопросам, как деторождение, секс и любовь. Судя по гороскопу, составленному при рождении, он должен был быть живым, веселым и романтичным ребенком, а затем стать деятельным мужчиной. Но в то же время в гороскопе говорилось о вспыльчивости, беспокойстве и полном неприятии критики. Из физических особенностей в гороскопе отмечалась бессонница, повышенная сексуальность, сильные ночные поллюции, подверженность головным болям и запорам. Это предсказание оказалось на удивление точным.

Король был настолько одержим движением планет, что позже установил в Хэмптон-Корте астрономические часы. Это достижение тюдоровской технологии показывало не только время, но еще и месяц, дату и количество дней с начала года. Часы показывали также фазы Луны, движение созвездий зодиака и, что имело более практическое значение для Генриха и его придворных, время подъема воды у Лондонского моста.

Исполняя свои обязанности, королевские врачи использовали множество испытанных травяных средств. Они имели доступ к разнообразным травам и растениям из дворцовых садов и огородов. Эффективность таких средств была различной. Синеголовник приморский, или эрингиум, считался афродизиаком. Камфара применялась для облегчения болей в спине, вызванных «неумеренным употреблением женщин». Настой коры ивы использовали для лечения головной боли — весьма эффективное средство, поскольку в коре содержится аспирин. Маргаритками лечили отеки и синяки, а манжетку, белену, лойник и зверобой применяли при лечении ран и язвы. Это было весьма актуально для короля, поэтому его врачи составили для него особую пасту из розового масла, семян мирта и «половины унции длинных червей, которых нарезали и промывали в белом вине в течение двух часов». Алкоголь в белом вине эффективно очищал рану. Для той же цели использовали живых личинок, но мертвые черви в такой пасте вряд ли оказывали какое-то благотворное действие. Королевские врачи придумали средство и от другой болезни короля. «Мазь королевской милости» составлялась на основе желтого донника и использовалась для лечения «воспаленного члена»[168].

Позже среди королевских медиков появились цирюльники-хирурги. За время правления Генриха эта профессия получила серьезное развитие. Такие специалисты выполняли и медицинские, и парикмахерские функции. И тому были основания: цирюльник-хирург мог точно оценить здоровье своего клиента по состоянию его кожи, волос, дыханию и запаху тела. Цирюльники-хирурги пускали кровь, удаляли и чистили зубы, подстригали ногти, промывали уши, удаляли червей и «мелких тварей», а также удаляли с кожи пятна и отметины.

Тюдоровскую медицину совершенно несправедливо считают варварской и совершенно неэффективной. Хотя кровопускания, слабительные и даже ампутации конечностей имели место, современная медицина исповедовала холистический подход к благополучию пациента. Врачам советовали обращать внимание на психическое состояние, повседневные привычки и питание пациентов, воспринимать тело в целом, не сосредоточиваясь лишь на той части, которая вызывала боль или затруднения. Тюдоровские врачи полагали, что характер пациента определяется тем, какой из четырех гуморов преобладает в его организме. Например, человек с избытком желчи будет сварливым и раздражительным, а тот, в ком преобладает флегма, станет вести себя вяло и апатично.

Чтобы изменить баланс гуморов и достичь оптимального здоровья, врачи рекомендовали своим пациентам regimen sanitatis, то есть здоровый образ жизни. Он включал в себя определенное питание, отдых, отсутствие стрессов, хорошие отношения с коллегами и компаньонами. В «Первой книге введения в знания», опубликованной в 1542 году, Эндрю Борд описал именно такой подход. Он говорил своим читателям, что, «отдыхая и возвеселяя дух», они должны «воздерживаться от греха и следовать христианскому учению». Борд писал: «Ничто, после Бога, не приносит такого утешения сердцу, как доброе веселье и хорошая компания». Другими словами, смех — лучшее лекарство. Неудивительно, что этого доктора прозвали Веселым Эндрю. Вполне разумные советы он давал относительно питания. Он рекомендовал употреблять в пищу то, что сегодня называют «суперпродуктами»: имбирь, яйца-пашот и плоды цитрусовых[169].

Все шло очень хорошо, пока пациент находился в относительно хорошем состоянии здоровья, но в периоды болезни врачам приходилось прибегать к более серьезным методам. Особой популярностью пользовалось кровопускание. В сохранившихся медицинских текстах эта процедура описана очень подробно — какие вены следует открывать в зависимости от заболевания. Например, вена между указательным и большим пальцем руки могла облегчить мигрень, болезни мочевого пузыря лечили, открывая вену над щиколоткой, а от меланхолии помогало кровопускание из вены на спине. Широко использовались слабительные, рвотные и средства, стимулирующие менструации. Генрих живо интересовался работой своих врачей и долгими часами обсуждал с ними наилучшие для себя средства.

Умытый, причесанный, осмотренный и одетый король был готов появиться перед придворными. Как и остальные придворные, король садился за первую трапезу не раньше 10.30–11.00, хотя иногда это было и в полдень[170]. Трапезу называли обедом, и она была самой плотной. Учитывая, что Генрих часто уезжал на охоту прямо с рассветом, он порой брал еду с собой. В первой половине тюдоровского периода завтракать при дворе было не принято. Исключение делалось для рожениц, маленьких детей, беременных или кормящих женщин и для больных. Все остальные должны были заработать свою еду трудом (низшие классы) или какими-то придворными занятиями — делами, охотой или развлечениями (высшие классы).

Королевская трапеза, естественно, сопровождалась пышной церемонией, но тут все зависело от конкретной трапезы и степени приватности. Группа высокопоставленных придворных руководила слугами, подготавливающими столовую и накрывающими столы. Хотя при этом процессе король не присутствовал, все джентльмены должны были кланяться его пустующему месту и почтительно целовать салфетки и скатерти. Хранитель королевского стула следил за доставкой столового белья, а после использования возвращал его в кладовую и затем отправлял в стирку.

Одним из самых роскошных предметов столового белья была красиво расшитая салфетка три-четыре фута длиной. Ею покрывали королевские столовые приборы — доску, нож, ложку и вилку (у Генриха были особые приборы — с одной стороны это была ложка, а с другой двузубая вилка), соль и хлеб. Когда еда была уже на столе, эту скатерть убирали[171]. В описи имущества Генриха VIII, составленной в конце его правления, числится набор таких салфеток, «расшитых золотом и шелком» и относящихся к эпохе правления Эдуарда IV или даже более раннему периоду[172]. Остальные придворные должны были приносить к столу собственные нож и ложку. Специальная льняная салфетка или длинный кусок ткани использовали все сидящие за одним столом.

Мы привыкли считать, что Генрих VIII поедал огромное множество куриных ножек и швырял кости через плечо. Но все было не так. Король и его придворные вели себя за столом самым изысканным образом. Сначала король принимал участие в длительной церемонии омывания рук. Когда он садился за стол, край скатерти поднимали и клали ему на колени. Если в процессе трапезы ему требовалась салфетка, ее подавал ему особый слуга, который затем складывал ее и перекидывал через руку. В руководстве по этикету Эразм писал: «Облизывать грязные пальцы или вытирать их о свою одежду невежливо. Лучше использовать скатерть или салфетку»[173].

Представление о тюдоровских трапезах, как о грандиозных и буйных пирах с королем, сидящим за главным столом, не соответствует действительности. Грандиозные трапезы устраивались только тогда, когда нужно было развлечь послов или других знатных гостей. Обычно такие обеды проходили в приемном зале. И обычно здесь обедали самые высокопоставленные придворные. Рядом с приемным залом находилась личная столовая короля. Попасть туда можно было через галерею и кабинет. Именно здесь чаще всего и обедал король. Прислуживали ему личные слуги.

Личная кухня располагалась под личными покоями короля, поэтому еда готовилась поблизости и поступала на королевский стол горячей. Это позволяло личным поварам Генриха готовить самые изысканные блюда — им не приходилось готовить большие количества еды, как на главной кухне дворца. Больше всего Генрих VIII любил белый бульон с миндалем, рулетики из говядины, баранью ногу с лимоном, пирог с дичью и апельсинами, тушеных каплунов, фазанов, запеченную оленину, свиную печень и лосося, запеченного в соусе.

Одним из любимых поваров короля был француз Пьеро ле Ду. Генрих так ценил его кулинарные таланты, что часто дарил ему роскошную одежду, в том числе и мантию из коричневой ткани, подбитую 123 шкурками черного ягнячьего меха, черный бархатный дублет и черный камлотовый камзол, подбитый белой овчиной[174]. На кухне Генриха VIII работала единственная женщина, миссис Корнуоллис. Она работала в кондитерской и в домовых книгах числилась как «жена того, кто готовит королевские пудинги»[175]. Король так любил ее сладости (особенно заварной крем, пончики, торты, желе, миндальный крем и мармелад из айвы, настолько густой, что его можно было резать ножом), что даже подарил ей отличный дом в Олдгейте [176].

Собственная кухня избавляла короля от риска отравления. Доступ на королевскую кухню имели лишь немногие из тех, кто работал на главной кухне. Кроме того, личная кухня позволяла королю обедать в любое время, не сковывая себя расписанием, которому подчинялись остальные придворные. Это было полезно, поскольку, как это часто случалось, король «далеко уходил на прогулки, охоты, соколиные охоты или занимался другими занятиями»[177]. Генрих постоянно требовал себе закусок поздно вечером. Больше всего он любил особый хлебный пудинг, приправленный элем.

На более официальных трапезах перед королем и теми, кто сидел за его столом, ставили множество разных блюд на выбор — до тридцати пяти на каждую перемену. Остальным придворным подавали строго определенное количество блюд в соответствии с их статусом. Законы о роскоши, принятые в мае 1517 года, определяли не только цвет и стиль одежды при дворе, но и качество питания. Так, например, во время одной трапезы кардиналу могли подать до девяти блюд, герцогу, архиепископу, маркизу, графу или епископу — до семи, лордам, рыцарям ордена Подвязки, мэрам города Лондон и аббатам — до шести, а придворным низшего ранга приходилось ограничиваться тремя. Но не торопитесь им сочувствовать: «блюдо» могло состоять из целого лебедя, павлина или «дичи сходной величины»; четырех ржанок, куропатки или тетерева; восьми перепелок; или двенадцати мелких птиц вроде жаворонков[178]. Кроме того, законы о роскоши относились лишь к определенным продуктам. Другие — например, похлебки, блюда из требухи или устрицы (они стоили дешево и были доступны) — подавались всем присутствующим в изобилии[179].

Обед был достаточно плотным, чтобы король и придворные благополучно занимались своими делами до ужина. Ужин подавали между тремя и четырьмя часами. Иногда в восемь-девять часов подавали вечернюю трапезу[180]. Тем, кому везло ужинать при дворе, ужин мог быть полным повторением обеда. Королевской семье подавали такое же безумное количество разных блюд — супы, похлебки, запеченное мясо, торты, заварные кремы, фрукты, орехи и сыры. Тюдоры любили и умели пировать. В поваренных книгах того времени содержатся подробные инструкции по приготовлению блюд самой разной формы для достижения драматического эффекта. Например, свиной желудок следовало начинять свиным фаршем со специями, а сверху покрывать бланшированным миндалем, чтобы он напоминал ежа. Повара могли создать и мифического василиска — для этого нужно было сшить переднюю часть каплуна с задней частью свиньи. Для достижения максимального эффекта такие блюда проносили по всему залу и лишь потом подавали.

Тюдоры считали желудок подобным котлу, согреваемому всем остальным телом. Хорошее пищеварение было залогом крепкого здоровья — а также плодовитости, что было особо важно для короля. Если мужчина съедал полезную пищу в правильном порядке, то в процессе пищеварения у него образовывалась сперма. Женщины же получали возможность вырабатывать достаточно крови, чтобы питать утробу и семя, посаженное в ней. Ветрогонные продукты, например бобовые, могли раздуть мужской пенис в самый необходимый момент. Кроме того, самые питательные продукты — красное мясо, сахар и вино — считались эффективным средством возбуждения сексуального аппетита.

Теория пищеварения оказывала прямое влияние на порядок подачи блюд во время придворных трапез. Порядок этот сохраняется и по сей день. Врачи Генриха рекомендовали начинать трапезу с продуктов, нуждающихся в максимальном расщеплении, то есть с говядины, гороха и овсянки, — все эти продукты были основой супов. Супы считались идеальным блюдом для формирования «сока» на дне котла, в котором будут «вариться» все остальные продукты. Хлеб был хорошим вторым блюдом, поскольку он обладал силой и подготавливал желудок к восприятию следующих блюд.

Затем подавали мясное блюдо, причем мясо отварное подавалось перед запеченным, поскольку его было сложнее переварить. Тюдоры потребляли мяса больше, чем мы с вами сегодня, а короли получали его еще больше. Во время одной трапезы король и его свита съели 720 жаворонков, 240 голубей, по 192 куропатки, ржанки и чирка, 132 каплуна, 84 курицы, 56 цапель, 40 овец, 34 фазана, 24 павлина, 20 аистов, 12 свиней, 8 телят, 7 лебедей и 7 быков. Генрих лично устраивал «мясной день» каждую неделю «с Пасхи до дня святого Михаила [29 сентября]», когда все его придворные должны были есть мясо[181]. Преобладание мяса в питании Генриха и многих его придворных приводило к тому, что они регулярно получали от 4500 до 5000 калорий в день — гораздо больше, чем считается здоровым и полезным сегодня.

После мясного блюда устраивалась пауза. Обедающие пили эль или вино. Тем самым они заливали котел, заполненный плотной пищей. Тюдоровский эль был гораздо слаще и гуще, чем современное пиво, и содержание алкоголя в нем было ниже. Король и его гости пили вино, которое иногда разводили водой. Чистую воду пили редко, поскольку она часто не отличалась чистотой и могла вызвать болезни. Трезвенникам при тюдоровском дворе делать было нечего.

Затем подавали салат, фрукты или холодные блюда. Тюдоры потребляли меньше фруктов, чем мы сегодня, потому что были ограничены временами года. Так, клубника и вишня были доступны для всех слоев общества — но лишь несколько недель в году. Завозить фрукты могли позволить себе только король и самые богатые аристократы. Перевозка занимала много времени, так что единственными фруктами, доступными для импорта, были апельсины и лимоны. Большую часть сезонных фруктов заготавливали для употребления в другие времена года. Но Генрих VIII всячески способствовал выращиванию более экзотических растений в Англии. Королевский садовник Ричард Харрис отправился в Нидерланды и Францию, чтобы привезти оттуда саженцы разных фруктовых деревьев, которые он пытался культивировать в специальном плодовом питомнике в Кенте. Благодаря этому «дорогостоящему и редкому предприятию» Генрих и его придворные могли наслаждаться самыми сладкими вишнями, самыми сочными яблоками и самыми соблазнительными персиками и абрикосами[182].

Овощи подавали в виде «салатов». В них соединяли овощи отварные и свежие — лук, лук-шалот, редис, отварную морковь, пастернак, турнепс, капусту, латук и огурцы. Для цвета и вкуса в салаты добавляли травы и цветы — например, фиалки и примулы. Приправляли салаты уксусом, маслом и сахаром. Как и многие другие блюда, салаты были очень декоративны. Овощам придавали разную форму и добавляли чисто декоративные компоненты. Такие советы мы находим в поваренной книге начала XVII века[183].

В заключение трапезы подавались сыры. Считалось, что сыр закрывает желудок и запечатывает в нем все остальные продукты. Учитывая огромное множество разнообразных блюд, поданных королю и его семье, неудивительно, что многие покидали стол нетронутыми. «Нетронутое мясо» отдавали личным слугам. Все остатки разбирались соответственно иерархии. Продукты, которых не пожелал никто, отдавали беднякам, которые вечно толпились у ворот дворца. Кроме остатков от трапез, те, кто работал при дворе, получали множество «льгот» в дополнение к своему жалованью. Например, мужчины, работавшие в варочном отделении кухни, могли получить обрезки от запеченного мяса и корейки, а также жир, остающийся на дне котлов после варки говядины[184].

Король и самые высокопоставленные придворные тратили огромные деньги на еду. Мирные переговоры между Генрихом VIII и его французским соперником, Франциском I, в 1520 году получили название «Поля золотой парчи». Переговоры продолжались восемнадцать дней, и все это время устраивались пиры и увеселения. За это время на питание английского короля, королевы и их свиты была потрачена астрономическая сумма 7409 фунтов (2,8 миллиона по сегодняшним меркам). Из них 440 фунтов (167 тысяч) было потрачено на одни лишь специи. Поставщик морской рыбы получил деньги за 9100 камбал, 7836 мерлуз, 5554 палтуса, 2800 лангустов, 1890 макрелей, 700 угрей, 388 трески, 300 лещей, 48 кефалей, 30 тюрбо, 21 окуня, 11 пикш, 5 солнечников, 4 форели, 3 крабов, 2 лососей, 1 осетра, 1 лобстера и 1 дельфина. В обычные дни, когда кухня обслуживала полный двор, количество могло быть намного больше. В среднем, питание двора обходилось более чем в шесть миллионов фунтов[185].

Даже в обычный день готовка для короля и его двора превращалась в поистине гаргантюанское предприятие. Поварам нужно было приготовить не менее шестисот порций два раза в день. Неудивительно, что в Хэмптон-Корте кухни занимали третью часть площадей дворцового комплекса. Они сохранились и по сей день и являются лучшим образцом тюдоровских кухонь в мире. На кухнях Генриха VIII работало около двухсот человек, и каждый из них целыми днями чистил, резал, разделывал, варил, запекал и украшал многочисленные блюда, которые подавали королю и его придворным каждый день.

Главным на королевской кухне был королевский хранитель. Образованный и надежный человек хранил ключи от кладовых и отвечал за выдачу продуктов на кухню. Он внимательно следил за каждым компонентом — от драгоценных специй до скромного лука — и тщательно записывал расход в особые книги. Затем он представлял эти книги Гофмаршальской конторе — группе людей, отвечавших за повседневное функционирование королевского двора.

Следующим в кухонной иерархии был главный повар. Как и современный шеф, он руководил приготовлением блюд, но сам готовил только самые сложные и эффектные. Черной работой — очисткой и нарезкой овощей и приготовлением мяса — занимались молодые повара. При тюдоровском дворе было три главных повара: один руководил кухней главного двора, а два других занимались кухнями короля и королевы.

Одной из самых тяжелых работ на королевской кухне было вращение вертелов. Этим людям приходилось часами вращать тяжелые вертела с огромными кусками мяса над гигантскими очагами. Из дымоходов тянуло холодом, от очагов шел жар, и те, кто вращал вертела, страдали одновременно и от жары, и от холода. Эта работа была настолько тяжелой, что ее механизировали одной из первых. Уже в 1536 году мы встречаем упоминание о вертельной собаке на кухне. Этих собак обучали бегать внутри небольшого колеса, которое через систему блоков вращало вертел.

Хранение припасов и свежих продуктов до появления холодильников и морозильников было непростой задачей. В бочках хранили не только вино и пиво, но и продукты — соленую рыбу, оливки и сухофрукты. Более дорогую еду, например конфеты и сладости, хранили в деревянных ящиках. Есть упоминания о том, что в таких ящиках хранили и мармелад. Фрукты и овощи лежали в плетеных корзинах, в которых их доставляли на кухню. Скоропортящиеся продукты, например джемы и пресервы, хранили в плотно закрытых керамических горшках — галипотах. Большие керамические горшки использовали для хранения сливочного масла. Одним из самых эффективных методов сохранения свежести мяса был следующий: мясо заворачивали в толстый слой теста и запекали. Так свежими и влажными в течение нескольких дней сохранялись оленина, кабанина, бекон, мясо лебедя и дельфина. Другое мясо коптили, а затем подвешивали на балках, чтобы до него не могли добраться собаки, кошки и черви. Морскую рыбу заворачивали в водоросли, а других рыб держали живыми до самой последней минуты. В большинстве королевских дворцов для этой цели имелись специальные водоемы.

В Хэмптон-Корте имелась разветвленная сеть кладовок для сухих, влажных и мясных продуктов. Все кладовки выходили на внутренний двор, и попасть в них можно было через единственную дверь. Дверь всегда была заперта во избежание воровства. Во дворце имелось три подвала — два под Большим залом и один под караульным помещением. В винном погребе имелся «дом пития», где напитки дегустировали перед подачей на стол. Генрих и его двор за год выпивали до 300 бочек вина, и большая его часть хранилась в Хэмптон-Корте. В большом подвале хранились сотни бочек эля — самого популярного при дворе напитка. Каждый год двор потреблял около 600 тысяч галлонов эля. Лучшие вина и эль, естественно, предназначались для короля и королевы и хранились в личном подвале.

Хотя свежая вода во многих домах была редкостью, при королевском дворе существовала сложная система водопровода. В Хэмптон-Корте, к примеру, свежую воду перекачивали по разным акведукам в Кумбе-Хилл, находившийся в четырех милях от дворца, а оттуда — по акведукам, построенным прямо на Темзе. Система была впечатляющей, но небезопасной, поскольку воду легче было отравить по дороге. Чтобы этого не произошло, резервуары делали очень надежными, с толстыми стенами и двойными дверями с надежными запорами. Вокруг резервуаров высаживали настоящие заросли терна и чертополоха[186]. Земли, на которых располагались резервуары, принадлежали королю.

Воду поставляли не только на кухни, но и в королевские ванные, покои придворных и другие службы. Вода из хранилищ питала фонтаны, заполняла рвы и рыбные пруды, а также использовалась для смыва отходов «Большого дома облегчений». Чтобы эта замечательная система работала эффективно, Генрих нанял человека, который периодически чистил все раковины и трубы в королевских дворцах. Другие работники занимались очисткой рвов.

На кухне Генриха VIII старались поддерживать высокие гигиенические стандарты. После каждой трапезы все кастрюли, сковородки, тарелки, стаканы и вертела тщательно мыли и чистили для повторного использования. Большие чайники наполняли водой и ставили на огонь. В воду добавляли щелок, получаемый из древесной золы. Особо стойкие пятна оттирали тонким песком, доставляемым из Кале.

Один из ведущих кулинаров того времени, Эндрю Борд, советовал: «Самое главное — сохранять в чистоте маслодельню, погреб, кухню, кладовые и все остальные помещения»[187]. Когда кардинал Вулси узнал, что некоторые посудомойки исполняют свои обязанности «обнаженными или в неподобающей одежде» (по-видимому, это было связано с сильной жарой и духотой, царящей на кухне), он пришел в ужас. Хранителю кухни немедленно были выданы деньги для покупки «достойной и целой одежды» для этих работников, чтобы «избежать в доме короля разложения и нечистоты, которые и увеличивают опасность заражения и очень неприятны и отвратительны». Кроме того, строго запрещалось «писать» в кухонные очаги[188].

Но несмотря на все усилия Вулси и его помощников, королевские кухни нельзя было считать образцом чистоты и порядка. Удушающий жар от печей и очагов и постоянные соприкосновения тел делали атмосферу тяжелой и грязной. Один из инспекторов отмечал, что те, кто вращают вертела, никак не могут «не пользоваться собственным жиром, чтобы защититься от брызг и искр»[189]. На кухне всегда было полно собак, кошек и крыс, которых не пугали специальные свистки и колокольчики.

Монах Александр Барклай, который побывал при дворе в начале правления Генриха, был поражен свободой нравов, царящей на нижних этажах. Проведя некоторое время среди королевских слуг, он счел их ленивыми и распущенными. Когда ему пришлось ночевать рядом с ними, он пришел в ужас:

Великая скорбь терпеть их крики,
Одни пердят, другие веселятся, а третьи храпят и ревут;
Одни кричат, другие бормочут, а третьи валятся спать мертвецки пьяными,
Одни бранятся, другие скандалят, наевшись до отвала;
Кто-то плюется, кто-то писает, и никто не сидит спокойно.
И не успокаиваются они до полуночи,
А потом начинаются ссоры за постель[190].

Хотя Генрих любил хорошо поесть, он не стремился к перееданию, особенно в начале своего правления, когда ему больше хотелось охотиться, сражаться на турнирах, играть в теннис или заниматься другими активными видами отдыха. Когда король обедал в личных покоях, на это уходило намного меньше времени, чем на формальные придворные пиры, которые могли длиться несколько часов. Описывая свою первую (краткую) аудиенцию у короля за обедом в сентябре 1529 года, посол Священной Римской империи Юстас Шапуи замечал, что Генрих торопился закончить трапезу, чтобы побыстрее вернуться к соколиной охоте.

Несмотря на всю свою юную силу, Генрих в часы уединения любил и более спокойные занятия. Известный своим благочестием, он проводил много времени за молитвой. Венецианский посол Себастьян Джустиниан посетил двор в 1519 году. Он сообщал, что молодой английский король был «очень религиозным»: «он посещает три мессы каждый день, когда охотится, и пять во все другие дни»[191]. Благочестие объединяло Генриха с его супругой, Екатериной. Две мессы он каждый день посещал в ее личной часовне.

В личных покоях короля имелась собственная молельня, где он мог молиться в любое время. Это помещение располагалось между спальней и приемным залом. Король мог преклонить колени перед «столом» или кафедрой. За перегородкой находилось чуть большее помещение, где располагался алтарь и мог стоять духовник. Личные часовни были гораздо меньше и скромнее, чем «праздничные» или «большие», где королевская семья была отделена от остальных молящихся придворных. В таких часовнях король и королева могли прослушать мессу, иногда в сопровождении важных гостей, например, прибывших ко двору послов. Большие капеллы были богато отделаны, с красивыми полами и потолками, роскошной обстановкой и витражами с изображениями королевских гербов и эмблем. Такие капеллы обеспечивали относительную приватность, что позволяло спокойно обсуждать там конфиденциальные вопросы прямо во время службы.

Король чаще молился в уединении, чем публично, но по воскресеньям он присутствовал на мессе в главной капелле. Также он появлялся там в дни больших религиозных праздников — в Рождество, на Пасху или Сретение. В самые важные дни король одевался в пурпур. Крещение считалось настолько значительным праздником, что в этот день король появлялся в короне. Хотя позже Генрих провел радикальную реформу религиозных обрядов в своем королевстве, он был довольно консервативным и продолжал следовать строгому порядку церемоний всех основных служб. Например, на Пасху он проползал по капелле на коленях, чтобы поклониться кресту. Он сохранил традицию исцеления золотухи и благословлял припадочных. Считалось, что королевское прикосновение исцеляет эпилепсию и избавляет от болей в мышцах. Обе церемонии должны были ощутимо доказывать божественную природу королевской власти.

Генрих с юности любил учиться. Ко времени восшествия на престол он уже был очень начитанным человеком. В его личной библиотеке хранились античные и теологические тексты со всего мира. Он всегда брал книги с собой, переезжая из дворца во дворец. Однажды в его багаже лежало четыре книги на французском языке, три на английском, религиозный трактат, «Библия, снабженная рисунками» и «одно изображение распятия в футляре». Генрих очень интересовался топографией. В описи его личного имущества числится «карта мира на пергаменте». Кроме того, там встречается такая запись: «вышитый мешочек с настольными фигурками из кости» — возможно, это миниатюрные шахматы[192].

Король часто принимал ванну в личных покоях. Трудно определить, насколько часто это случалось, но ведущие врачи того времени не советовали регулярно мыться в горячей воде, поскольку она открывает поры и способствует возникновению смертельных болезней, таких как чума, потница и оспа. В трактате «Это зеркало, или Стекло здоровья» Томас Мультон давал такой совет: «Не пользуйся ваннами или печами; не потей чрезмерно, ибо это открывает поры тела мужчины и впускает ядовитый воздух, который заражает кровь»[193]. Для утреннего умывания рук и лица следовало пользоваться холодной водой. Точно так же следовало мыть руки перед трапезой и после нее, чтобы смыть всю грязь.

Даже если Генрих мылся нечасто, ванны его были, естественно, роскошными. В Ричмонде и Уайтхолле у Генриха были парные бани. Фрагменты этих бань все еще сохранились в археологических отделах Хэмптон-Корта. Ванны были прямоугольными и заглубленными в пол. Придворным приходилось пользоваться переносными ваннами, которые приносили прямо в их комнаты и устанавливали перед каминами.

В процессе омовения королю помогали его джентльмены. Он погружался в воду не обнаженным, но в льняной рубашке или сорочке. В книгах королевского двора отмечено, что у него имелась специальная одежда для ванны, в том числе свободные халаты и шапочки[194].

Иногда под льняные простыни, выстилавшие королевскую ванну, подкладывали горячие камни с добавлением корицы, кумина, мяты или лакрицы, что делало пар ароматным. Травы были очень важны, поскольку считалось, что сквозь поры может проникнуть как неблагоприятный, так и благоприятный воздух. Считалось, что розмарин стимулирует мозг и улучшает память. Вот почему Томас Мор сажал розмарин под окном своего кабинета. Розмарин использовался во всех важных церковных службах: во время бракосочетания он напоминал невесте о ее обетах, во время крещения служил гарантией того, что крестные родители сдержат обещания, данные крестнику, на похоронных службах помогал людям вспомнить умершего. Лаванда оказывала успокаивающее и охлаждающее действие. Пучки лаванды часто подвешивали над постелью или перекладывали постельное белье мешочками с сухой травой. Днем большой популярностью пользовался майоран — считалось, что он способствует «веселому» состоянию духа.

Королевские особы и придворные предпочитали мыться водой с цветочным ароматом, а не мылом. Мыло делали из сала или китового жира и поташа. Такое мыло было слишком грубым и обладало неприятным запахом, поэтому им пользовались преимущественно низшие классы. Но запах тела нужно было чем-то отбивать, поэтому большой популярностью пользовались духи. В трактате о здоровье и гигиене того времени давался такой совет: «Полезно давить и натирать кожу лепестками роз»[195]. Духи готовили из эфирных масел, и ими пользовались, чтобы придать телу и помещению максимально приятный запах. В начале тюдоровского периода такую роскошь могли позволить себе только представители высшей элиты. Генрих VIII и его придворные регулярно пользовались розовым маслом — во-первых, для аромата, а во-вторых, потому что роза была символом династии Тюдоров. Розовое масло, нанесенное прямо на кожу, издавало такой сильный аромат, что его считали афродизиаком. Еще одним популярным средством избавления от неприятных запахов являлся помандер — небольшой декоративный контейнер с отверстиями, куда помещали душистые травы, ароматизированные шарики и пряности. Такими контейнерами пользовались и мужчины и женщины. После ванны короля растирали льняной тканью и смазывали ароматизированными маслами.

Существует много мифов, связанных с личной гигиеной в тюдоровские времена. Считается, что подавляющее большинство людей — от короля до самого бедного его подданного — мылись настолько редко, что от них исходила ужасная вонь. Это справедливо лишь отчасти. Личная гигиена и чистота были очень важны для монархов из династии Тюдоров и их придворных. Чтобы поддерживать свою репутацию, человек должен был пахнуть приятно, а это означало, что с запахом тела нужно было бороться. Не обращать на него внимания было нельзя. Это не только отличало аристократов от бедных классов, но еще и делало придворную жизнь более приятной — ведь там собирались сотни людей. Кроме того, приятные запахи производили хорошее впечатление на гостей, особенно на тех, кто прибывал из государств-соперников.

Из-за опасностей мытья люди больше внимания уделяли чистоте своей одежды, чем чистоте тела. Нижнее белье регулярно меняли и стирали, поскольку это считалось полезным для здоровья. Из шерсти, шелка и кожи шили верхнюю одежду, поскольку стирать их было сложно. Одежду, которая непосредственно контактировала с кожей, старались шить из льна, обладавшего хорошей впитывающей способностью. Лен впитывал пот, жир и грязь тела. Из льна шили рубашки, сорочки, панталоны, чулки, воротники, манжеты, чепцы и шапочки. Королевские слуги регулярно меняли эти предметы одежды, а использованные отправляли в стирку. То, что белье впитывало запах тела, подтверждается Шекспиром в пьесе «Виндзорские насмешницы». Фальстаф прячется в корзине для стирки: «Они обложили меня грязными рубашками и юбками, носками, чулками, засаленными салфетками… никогда еще ноздрей благородного джентльмена не оскорбляло такое ужасное сочетание невыносимых запахов!»[196] Чем богаче был человек, тем чаще он менял нижнее белье в течение дня. Считалось, что это очень благотворно влияет на здоровье.

У обычных людей было два-три комплекта льняного белья, но у членов королевской семьи рубашки насчитывались десятками, и они меняли их по несколько раз в день. У самых высокопоставленных придворных также имелся солидный запас белья, и они меняли его хотя бы раз в день. В среднем каждый придворный имел с собой запас белья на неделю.

Верхнюю одежду придворных никогда не стирали, поскольку она была сделана из натуральных тканей с использованием натуральных красителей. Кроме того, пышные украшения не выдержали бы погружения в воду и энергичной стирки. Запах, чистота и насекомые являли собой серьезную проблему — особенно для одежды из тяжелых материалов, шерсти и меха. Меха были очень популярны — и из практических, и из эстетических соображений. Они хорошо согревали в холодных королевских дворцах. Закон о роскоши, принятый в 1532 году, постановлял, что соболей носить могут только члены королевской семьи, но и они, и высокопоставленные придворные с удовольствием носили мех горностая и кролика. Использовали также мех белок, ягнят и даже волчьи шкуры. Генрих VIII всегда носил на коже кусочек меха, чтобы отпугивать паразитов[197].

Тюдоры поддерживали верхнюю одежду в чистоте разными способами. В гардеробе, где хранилась одежда, развешивали шелковые мешочки с сухими душистыми растениями и травами — например, розовыми лепестками или лавандой. Духи придавали верхней одежде приятный запах. Королевский аптекарь снабжал гардероб нужными ароматами, «чтобы мантии, дублеты, простыни и рубашки короля имели приятный запах»[198]. Слуги гардероба должны были регулярно проверять королевские одеяния, чтобы они не отсырели, не заплесневели, чтобы их не повредили мыши и моль. Йомен одеяний регулярно топил в кладовых камин, чтобы просушить одежду и предотвратить развитие плесени.

Единственным способом чистки верхней одежды были щетки, но удалить пятна с их помощью было невозможно. Опытные королевские прачки выводили пятна специальными средствами. Они пользовались щелоком и кислым лимонным соком, бычьей желчью, абсорбирующей фуллеровой глиной, спиртом и яичным белком[199]. Когда мантии, дублеты и другая верхняя одежда приобретала слишком уж неприятный запах и покрывалась пятнами, королевский портной менял подкладку. Это называлось «освежением».

Поддерживать чистоту аксессуаров было ничуть не легче. Кожаные перчатки защищали руки от грязи во время верховой езды и других занятий на природе. Но если они пачкались (а такое неизбежно случалось), то отчистить их было очень трудно. Перчатки короля и высокопоставленных придворных шили из лайки и украшали вышивкой или драгоценностями. В руководствах того времени описывалась сложнейшая процедура поддержания перчаток в достойном состоянии. Их следовало смазывать жасминовым маслом и серой амброй (воском), а затем чистить с небольшим количеством мальвазии и натирать кипарисовым маслом, помадой или кедровым маслом. Затем перчатки ароматизировали шариками корицы, гвоздики, мускатного ореха, лимонного масла и цибетина или водой с цветками апельсина и мускусной розы[200]. Столь высоко ценимые предметы одежды подчеркивали статус человека, поскольку только самые богатые члены общества могли позволить себе поддерживать их в должном состоянии.

Короля и его свиту постоянно сопровождали целые легионы прачек и швей, которые стирали, разбирали и чинили белье королевского двора. Когда страной правил король, роль женщин при дворе была весьма ограниченной. Королевские прачки были единственными постоянными членами королевского двора. Учитывая, что они непосредственно занимались нижним бельем монарха, прачками становились только самые достойные и заслуживающие доверия женщины.

История сохранила имена лишь нескольких из них. Чаще всего упоминается прачка Генриха VIII Анна Харрис. В ряде придворных правил ее обязанности описаны очень точно: «Упомянутая Анна [Харрис] каждую неделю должна стирать 7 длинных одежд для завтрака, 7 коротких, 8 полотенец, 3 дюжины салфеток и все, что потребуется; и она должна доставлять такое количество… какое потребуется его королевскому величеству». Анна должна была также «обеспечивать столько душистого порошка, душистых трав и других душистых вещей, сколько потребуется для ароматизации указанного белья»[201].

Чаще всего королевские прачки передвигались по двору, стараясь быть как можно более незаметными. Аккуратно сложенные стопки белья они передавали помощникам короля и высокопоставленных придворных. Тщательность их работы поразительна. Все белое белье кипятили, чтобы оно было абсолютно белым. Выстиранное белье гладили небольшими утюгами, которые позволяли аккуратно разгладить все складки. Прачки имели также «фартуки», мешочек для золы и оловянную емкость, в которой крахмалили белье.

Чаще всего стирка проходила на улице, где было достаточно воды и места, чтобы разложить белье для просушки. Летом солнце естественным образом отбеливало белье. Зимой белье развешивали над жаровнями. В результате практически никаких археологических свидетельств не сохранилось, а это означает, что во дворце подобной работой не занимались. Хотя стирка белья придворных происходила вдали от дворца, но на небольшом отдалении, поскольку белье приходилось носить из дворца и обратно в корзинах. Королевское белье и белье высокопоставленных придворных стирали и гладили отдельно — возможно, даже в самом дворце. Это делалось из соображений безопасности. В книгах двора сохранились расписки, полученные за деревянные ванны, «установленные а галерее [дворца Уайтхолл], чтобы стирать в них одежду короля»[202].

Показателем масштабов стирки в королевском дворце является норма выработки одной из прачек, стиравшей столовое белье. Она отвечала за четыре скатерти, пятьдесят шесть салфеток для завтрака, двадцать восемь полотенец для рук и двенадцать дюжин салфеток, и каждую неделю ей приходилось стирать четверть этого количества. Она доставляла белье «сержанту или йомену королевской стражи», чтобы король постоянно был обеспечен достаточным количеством чистого столового белья. Та же прачка стирала и нижнее белье короля, хотя детали этой работы в книгах не отражены[203].

Как это ни странно, но практика стирки одежды вместо мытья была достаточно эффективной. Лен прекрасно очищал кожу, и при условии, что белье стиралось регулярно, люди не страдали от неприятного запаха[204]. Лен был настолько эффективен для гигиены и здоровья, что люди часто просто обтирались этой тканью каждое утро. Уважаемый ученый и дипломат сэр Томас Элиот советовал своим читателям «обтирать тело грубой льняной тканью, сначала осторожно и легко, а потом все сильнее и сильнее, пока плоть не покраснеет и не набухнет»[205]. Такой ритуал (предшественник отшелушивания) считался полезным для выведения вредных веществ из тела. Вредные вещества впитывались в ткань, которую затем тщательно стирали для последующего обтирания.

Большинству придворных приходилось пользоваться общими туалетами — например, «Большим домом облегчения» в Хэмптон-Корте, где насчитывалось двадцать восемь сидений. У Генриха в каждом дворце имелся собственный стул для туалета. «Палаты стула» в Гринвиче и Хэмптон-Корте были украшены картинами и книжными полками, чтобы король не скучал в те долгие часы, которые проводил здесь.

Чтобы обеспечить королю комфорт и подчеркнуть его величие даже в самом приватном помещении, для Генриха было сделано несколько роскошных туалетов. Выполненные из олова, они были украшены вышитым бархатом, набиты лебединым пухом и обиты золочеными гвоздями. Когда Генрих переезжал из дворца во дворец, столь же роскошные туалеты устраивались в каждом доме, где он останавливался. Ими пользовался только король. Это подчеркивало его статус и обеспечивало абсолютную приватность деликатного процесса. Это подчеркивало и статус хранителя королевского стула, поскольку он был единственным, кому было дозволено присутствовать при столь интимном процессе.

Когда король покидал личные покои — после ванны, стула, сна или отдыха — помощники всегда оставались на страже. Король часто отсутствовал целый день, особенно в молодости, когда его увлекала охота. Слуги личных покоев коротали время, играя в карты и кости, но даже такое время «отдыха» подчинялось строгим придворным правилам. Эти люди должны были «находиться вместе и не болтать о таких вещах, которые могли быть сделаны или сказаны, когда король находился в покоях». Им не позволялось сплетничать о том, чем занимался их царственный хозяин. «Они не должны любопытствовать, где находится король или куда он идет, не говорить о занятиях короля, рано или поздно он ложится спать и обо всем, что делает его величество»[206].

С приближением вечера слуги начинали готовиться к церемонии отхода короля ко сну. Эта процедура была не менее сложной, чем утренняя. Когда король поднимался, его кровать разбирали и проветривали целый день. Готовили ее ко сну не менее десяти слуг личных покоев. Грум доставал чистое белье, подушки и одеяла из гардероба постели. Затем он вставал в изножье постели, держа факел, а восемь йоменов личных покоев и гардероба застилали постель, стоя по четверо с каждой стороны. Один из джентльменов проверял постель, не скрылся ли в ней убийца: он наблюдал, как йомен протыкает кинжалом нижний соломенный матрас. Нужно было убедиться в том, что меч короля подвешен так, что до него можно дотянуться с постели. Под рукой у короля должна была находиться и секира на случай ночного нападения.

Затем матрас накрывали холщовым покрывалом, а поверх клали пуховую перину. Йомен должен был «поднять и перевернуть ее», чтобы убедиться, что внутри не спрятано никакого оружия. Только затем постель застилали тонкими льняными простынями, раскладывали одеяла, валики и подушки. С великим почтением каждый йомен творил знак креста над постелью, целовал те места, где он ее касался, и сбрызгивал их святой водой[207]. После этого кровать завешивали занавесями, а рядом укладывали мантию из малинового бархата, подбитую горностаем, чтобы король мог надеть ее, поднявшись утром. «Ночной стул и писсуар» (нечто вроде ночного горшка) устанавливали поблизости на случай, если король захочет воспользоваться ими ночью.

Все помощники уходили, но грум оставался возле постели на коленях — он охранял королевскую постель до прихода короля, а это могло случиться спустя несколько часов. Генрих редко ложился раньше полуночи, «это было его привычное время отхода ко сну»[208]. Сложная церемония раздевания начиналась, как только он вступал в спальню. Джентльмены и эсквайры осторожно развязывали, расстегивали и снимали с короля все одежды, а затем облачали его в ночную рубашку из белого льна или шелка. Еще один помощник приносил чашу с водой и ткань, чтобы король мог умыть лицо и почистить зубы. Затем слуги расчесывали его волосы и надевали «ночной чепец» из малинового или черного бархата с вышивкой. Королю помогали лечь в постель и зажигали рядом свечу.

Работа была завершена. Они низко кланялись и, пятясь, выходили из комнаты, оставляя короля отдыхать. С королем оставался один из джентльменов, который спал на тюфяке в изножье кровати, а то и в самой королевской кровати. Два йомена спали на тюфяках у дверей спальни, а два эсквайра — в соседнем помещении. За этими сугубо личными помещениями несли ночной караул йомены стражи. Они находились в приемном зале и не спали всю ночь, охраняя короля не только от нежелательных гостей, но и от пожара — такая опасность была весьма реальна.

Такая церемония повторялась каждый вечер в мельчайших деталях. Исключением были те вечера, когда Генрих отправлялся к жене. В таких случаях он вызывал своих грумов, которые облачали его в ночное одеяние и с зажженными факелами сопровождали к дверям спальни королевы. Король редко проводил там всю ночь. Грумы дожидались у дверей, когда король пожелает вернуться к себе. Подобные церемонии и полное отсутствие приватности в личной жизни вряд ли способствовали возникновению спонтанной страсти. Но для королевской четы и придворных это было совершенно нормальным. В конце концов, общество живо интересовалось появлением на свет наследников — и королева знала об этом слишком хорошо.


6
«Она превосходила их всех»

В 1523 году тридцатисемилетняя королева была объявлена «сошедшей с женского пути». Под этим эвфемизмом скрывалась менопауза. Она не смогла дать Генриху сына, о котором он так страстно мечтал, и это причиняло ей острую боль, которая усугублялась тем, что супруг благополучно делал детей своим любовницам.

Уже в 1520 году старшая из двух дочерей Томаса Болейна стала любовницей короля. Хитроумие, политическое чутье и выгодные браки позволили семейству Болейн из скромных фермеров превратиться в титулованных дворян и укрепить свое положение при дворе. Томас женился на Элизабет, дочери второго герцога Норфолка, что самым благотворным образом сказалось на его положении — и политическом, и династическом. Элизабет родила ему сына Джорджа, который мог продолжить династию, и двух дочерей, Марию и Анну, весьма полезных на брачном рынке.

Мария родилась в 1499 году. Как и ее сестра Анна, она служила при дворе сестры короля, Марии, во время ее краткосрочного брака с королем Франции Людовиком XII. Затем Мария служила при дворе Клод, супруги нового короля, Франциска I. До своего возвращения в Лондон в 1519 году она успела завоевать сомнительную репутацию. Мы почти наверняка можем утверждать, что какое-то время она была любовницей французского короля. По-видимому, Томас Болейн вызвал дочь в Лондон, чтобы спасти ее репутацию. Он нашел ей место при дворе Екатерины Арагонской. В феврале 1520 года Мария вышла замуж за Уильяма Кэри, джентльмена личных покоев короля. Генрих VIII был главным гостем на свадьбе и предоставил новобрачным комнаты во дворце по соседству с собственными.

По-видимому, Мария сопровождала двор во Францию на «Поле золотой парчи» — переговоры между Генрихом VIII и его главным соперником, Франциском I, которые проходили в июне 1520 года в пышной и роскошной обстановке. Но свидетельств тому, что она уже была любовницей Генриха, у нас нет. Судя по всему, их связь началась с ряда королевских подарков, сделанных ее мужу, в начале 1522 года. Говорили, что именно в честь Марии Генрих сражался на турнире, устроенном для послов Священной Римской империи 2 марта 1522 года. Король скакал на лошади, покрытой серебряной попоной, на которой было вышито разбитое сердце и девиз «Elle mon coeur a navera» («Она ранила мое сердце»). Через несколько дней Мария приняла участие в маскараде в «Зеленом замке». Дамы на маскараде были в белых атласных платьях и золотых шляпках, украшенных драгоценностями. На шляпках были вышиты их имена. Мария представляла «доброту», а ее сестра Анна, которая только что вернулась из Франции, предстала в образе Упорства (вполне соответственно).

Роман Генриха с Марией к этому времени развивался вполне успешно. Примерно в 1523 году она родила первого ребенка, Кэтрин. Все считали, что это дочь короля, а не ее мужа. В последующие два года муж получил немало королевских милостей, которые явно были своего рода компенсацией. То, что отцом второго ребенка Марии тоже был Генрих, более сомнительно. Мальчик родился в марте 1526 года. К этому времени роман его матери с королем почти наверняка закончился. Тем не менее тут же пошли слухи о том, что у Генриха появился еще один незаконнорожденный сын. Впрочем, через несколько лет они утихли.

Не обращая внимания на романы мужа с королевскими фрейлинами, Екатерина сосредоточила все свое внимание на дочери, Марии. Мария на глазах становилась замечательной юной принцессой. Хотя она воспитывалась в преимущественно женском окружении, у нее были учителя-мужчины, и она получила образование, достойное эпохи Ренессанса. Екатерина выписала из Испании гуманиста Хуана Луиса Вивеса, который по ее заказу написал трактат «Воспитание христианки». «Дочерей, — писал он, — следует воспитывать, не балуя их. Баловство портит сыновей, но совершенно губительно для дочерей»[209]. Вивес считал, что целью женского образования является создание из них достойных компаньонов будущих мужей, что жизненно важно для государства. Подобный подход вряд ли развивал в юной принцессе независимость и уверенность в себе, но именно такой путь избрала для нее ее мать.

Мария изучала языки, религию и античную литературу, занималась музыкой и танцами, в чем особенно преуспела. В два года она посетила двор, где услышала игру венецианского органиста Дионисия Мемо, игравшего для гостей ее отца. Девочка пришла в такой восторг, что подбежала к музыканту и стала просить его сыграть еще. В четыре года она уже играла на верджинале, а позднее освоила лютню и регаль (разновидность органа).

Тюдоры придавали большое значение физическим упражнениям в воспитании детей, они считали, что это полезно для здоровья и помогает предотвращать болезни. Считалось, что «в подобающем возрасте [Мария] должна заниматься умеренными упражнениями на открытом воздухе в садах, красивых и достойных местах и прогуливаться, что может благотворно сказаться на ее здоровье, покое и удобстве»[210]. Девочку с детства учили верховой езде, у нее была собственная свора гончих, и она очень любила соколиную охоту.

В возрасте девяти лет Марию отправили в Уэльс для продолжения образования. Ее сопровождал учитель, доктор Ричард Фезерстоун, и духовник, Генри Роул. Она поселилась в замке Ладлоу со своим двором, который насчитывал 300 человек. К этому времени она уже умела писать на латыни, чему, скорее всего, ее обучил известный оксфордский ученый-гуманист Томас Линакер. В Уэльсе Мария не только училась. Отец поручил ей возглавить Совет Уэльса и Марше. Такое назначение было чисто символическим — вряд ли можно было ожидать от девятилетней девочки реального исполнения подобных обязанностей, — но тот факт, что ей были поручены многие королевские прерогативы, обычно поручаемые принцу Уэльскому, говорит о том, что ее отец начал смиряться с мыслью о том, что она может оказаться его единственной законной наследницей.

В то же время король всячески привечал своего незаконнорожденного сына — настолько, что пошли слухи о том, что он намеревается сделать его своим наследником. В июне 1525 года Генрих сделал шестилетнего мальчика пэром, «высокородным и благородным принцем Генри, герцогом Ричмонда и Сомерсета». Позже он устраивал в честь него праздники при дворе, сопровождаемые различными развлечениями и пирами. Судя по книгам королевской кухни, новый герцог питался исключительно хорошо. Во время одной трапезы в качестве первого блюда ему подали похлебку, отварное мясо, говядину и баранину, четырех зеленых гусей, трех жареных каплунов, четверть запеченного оленя и заварной крем. Вторым блюдом была половина ягненка, шесть кроликов, четырнадцать голубей, одна дикая утка, пирог с ягодами, сладости, четыре галлона эля, два кувшина вина и разнообразные фрукты. Несмотря на всю эту роскошь, король отлично понимал, что его подданные никогда не примут Фитцроя в качестве законного наследника. Даже его дочь Мария на английском престоле была предпочтительнее бастарда.

Подавленный, казалось бы, неразрешимыми династическими проблемами, Генрих все больше погружался в придворные развлечения, чтобы забыть о них. Ему было уже за тридцать, он по-прежнему находился в расцвете сил и молодости. Он по несколько часов в день охотился, стрелял и занимался спортом. Сэр Уильям Кингстон, регулярно бывавший при дворе Генриха, замечал, что даже после двадцати лет на троне «Король каждый день занимается соколиной охотой с ястребами и другими птицами… и до полудня, и после»[211]. Постоянным спутником Генриха на турнирах был Чарльз Брэндон, герцог Саффолк. Хотя они были друзьями, но постоянно соперничали друг с другом. В 1524 году, к примеру, Генрих вышел на турнир с поднятым забралом. Герцог же не предупредил его, а бросился на него на полной скорости и поразил соперника в правую бровь. Если бы удар пришелся чуть ниже, Генрих мог бы потерять глаз. Впрочем, король, который прекрасно понимал опасность подобных занятий, не осудил своего друга.

Брэндон был не просто самым близким другом короля, но еще и его зятем. Он женился на очаровательной юной сестре Генриха, Марии, не испросив позволения. Благосклонность короля была настолько велика, что Брэндон вышел из этой неприятной ситуации без последствий. Король быстро простил его. Крепкий физически Брэндон с окладистой бородой стал еще больше похож на Генриха. В Рождество 1524 года король со своим другом появились на празднике в одинаковой одежде — поразительная честь для Брэндона.

Большой популярностью в то время пользовались кегли. Кеглями и стрельбой из лука занимались по всему королевству люди, принадлежавшие ко всем классам общества. Аллеи для игры в кегли вошли в моду и появились во дворцах и аристократических поместьях. Когда Генрих VIII купил роскошный дворец кардинала Вулси Хэмптон-Корт, он сразу же приказал устроить в парке спортивные площадки — в том числе и аллею для игры в кегли.

Генрих унаследовал от отца любовь к теннису и играл в эту игру чуть ли не каждый день. В детстве его тренировали специально подобранные тренеры, и он добился впечатляющих успехов. Венецианский посол был поражен его способностями. Он писал: «Смотреть, как он играет — приятнейшее в мире занятие. Его чистая кожа сияет через рубашку тончайшего полотна»[212]. Король очень гордился умением одеваться соответственно случаю — будь то теннисный матч или прием иностранных послов. В описи королевского гардероба, составленной в 1517 году, числится облегающий костюм из черного и синего бархата, предназначенный специально для тенниса. В 20-е годы король забросил свои теннисные костюмы, отдав предпочтение дублетам из малинового атласа, в которых находиться при дворе было удобнее. У Генриха были и специальные теннисные туфли.

Настоящие теннисные корты были только у богатых людей, что делало этот спорт довольно элитарным. Большей популярностью у низших классов пользовался футбол, или кемпинг, как его иногда называли. В отличие от тенниса, в раннем футболе правил не существовало. На поле часто возникали драки. Томас Элиот считал этот вид спорта совершенно неподходящим для джентльменов: «В нем нет ничего, кроме животной ярости и огромного насилия, приводящего к повреждениям»[213]. Тем не менее король был не прочь иногда поиграть и в футбол тоже. У него была пара футбольных туфель, хотя играл он слишком редко, чтобы оправдать подобные расходы.

Спорт сильно влиял на имущество Генриха. В его сокровищнице в Хэмптон-Корте хранился набор оловянных отягощений «для развития рук мужчины». В том же дворце личный кабинет короля, расположенный рядом с его спальней, был украшен охотничьими трофеями (головами и клыками). Там же находилась коллекция колпачков для соколов. В кабинете в Гринвиче хранились теннисные ракетки короля[214].

Генрих развлекался не только с неотразимыми юными фаворитками, но и не отказывал себе в самых разнообразных удовольствиях. Однажды король устроил настоящую битву снежками! Король и его приближенные обожали наблюдать за петушиными боями. Во дворце Уайтхолл для этой цели построили специальный ринг, чтобы король мог насладиться любимым кровавым зрелищем в любое время. Бои проходили один за другим, и зрители ставили большие суммы на победителей. В тюдоровские времена большой популярностью пользовались травли медведей и быков, и Генрих в этом отношении не был исключением.

На таких кровавых зрелищах можно было выиграть и проиграть огромные суммы. Все Тюдоры любили азартные игры. Он не только делал ставки на боях, но еще и обожал карты и настольные игры — например домино. В книге личных расходов за январь 1530 года числится огромная сумма в 450 фунтов (по нынешним меркам 145 тысяч фунтов), которую король проиграл в домино! Хотя для победы над Генрихом требовалась немалая смелость, в книге сохранилась запись о 100 фунтах, проигранных в карты джентльменам личных покоев. Через два года удача стала к Генриху более благосклонной, но он все равно проиграл 45 фунтов в шаффлборд (в этой игре мелкие монетки передвигали по столу в направлении цели, выбивая при этом монетки противников). Интересно, что при Генрихе эта игра была объявлена вне закона, поскольку вызывала такой азарт, что мужчины забывали о стрельбе из луков.

Интересно, что играть в карты с королем могли не только аристократы. Сержант погреба Ричард Хилл был постоянным партнером Генриха по карточным играм с 1527 по 1539 год. У монархов династии Тюдор отношения со слугами низшего положения складывались не так, как в Викторианскую эпоху. Слуги не стремились быть незаметными тенями. Король и члены его семьи могли затеять с ними разговор, пригласить принять участие в играх или других увеселениях. Слуги часто получали подарки и другие знаки милости.

Работа при королевском дворе обеспечивала надежный и долговременный доход. Хотя монархи Тюдоры порой оставались без денег, они всегда стремились поддерживать внешнее великолепие своего двора, поэтому количество слуг никогда не уменьшалось. Если слуга работал хорошо, он мог находиться при королевском дворе пожизненно и обеспечить работой собственных детей и членов семьи. Когда слуги заболевали, им продолжали платить жалованье. Их поддерживали во время длительных болезней и в старости. Те, кто доказывал свои умения, могли рассчитывать на повышение. Сэр Джон Гейдж, к примеру, занимал должности эсквайра тела, инспектора, вице-камергера и лорда-камергера при Генрихе VII и Генрихе VIII. Хотя его сын начал работать при дворе всего лишь грумом Генриха VIII, ко времени коронования его преемника он уже руководил королевским двором.

Генрих VIII любил танцевать и делал это превосходно — так же, как играл в теннис или охотился. Высокомерный испанский посол называл его танцы «гарцеванием», но все, кто видел короля танцующим, всегда восхищались его талантами. Венецианский посол замечал, что Генрих «танцует божественно», а миланский посланник был поражен тем фактом, что «он творит чудеса и прыгает, как олень»[215]. Генрих умел танцевать даже турдион — танец, который состоит из четырех высоких прыжков и каденции, когда танцор приземляется на обе ноги. Между прыжками нет паузы, поэтому такой танец требует хорошей физической формы. Чтобы восстановить дыхание после столь энергичного танца, его чередовали с более спокойным basse danse, в котором партнеры двигались плавно и грациозно, скользя или двигаясь по полу, не отрывая ног.

В первые годы своего правления партнершей Генриха по танцам была его любимая сестра Мария, чье «умение в танцах настолько приятно, насколько только можно желать»[216]. Супруга короля, Екатерина, была более стеснительной и предпочитала изучать танцевальные шаги в личных покоях, где ее видели лишь несколько придворных дам. Частые беременности извиняли ее нежелание принимать участие в танцах. Но тем самым она открывала дорогу грациозным и уверенным в себе придворным красоткам, которые получали возможность продемонстрировать свою красоту и способности — и привлечь внимание ее мужа.

Как и отец, Генрих любил театр. В начале его правления большой популярностью пользовались мистерии, но когда на континенте стали распространяться идеи Реформации, эти морализаторские религиозные истории отошли в тень, уступив место сюжетам светским. Король так любил театр, что при его дворе регулярно устраивались представления. Генрих даже нанял четырех профессиональных актеров и мальчика-ученика, дав им должности при своем дворе.

Помимо актеров короля развлекал шут. Шуты были при дворе Генриха с того момента, как ему исполнилось десять. В книгах того времени числятся выплаты некоему «Джону Гузу, шуту милорда Йорка»[217]. Когда Генрих стал королем, ему, естественно, захотелось сохранить такого человека для собственного развлечения. Веселье и смех считались полезными для благополучия и здоровья, что было очень важно для короля, заботившегося о себе.

Самым известным из шутов Генриха был Уильям (Уилл) Сомер[218]. В отличие от искусных актеров, которые просто дурачились, чтобы вызвать смех, в раннем тюдоровском периоде шутами были «естественные дураки», то есть люди с задержкой умственного развития. Именно таким и был Уилл. К нему был приставлен человек, чтобы присматривать за ним. Природные дурачки считались существами, «лишенными остроумия, над которыми более властна природа, чем разум», неспособными осознавать свои действия[219]. У Тюдоров было двойственное отношение к умственно неполноценным людям. Такие люди обычно вызывали страх и насмешки, их особенности считались признаком греховности. Поэтому относились к ним плохо и жестоко, но в «Похвале глупости» (1511) Эразм предложил совершенно иной взгляд. Опираясь на слова святого Павла о том, что «все люди глупцы перед Господом, и глупость Господа мудрее человеческой мудрости», он утверждал, что глупцы обладают добротой и простотой, а это означает, что они неспособны к греху и находятся ближе к Богу. Труд Эразма оказал большое влияние на тюдоровский двор. Наверное, поэтому к «шутам» здесь относились весьма благожелательно, одевали их в дорогие одежды и позволяли много времени проводить рядом с королем.

Дата рождения Сомера неизвестна, поскольку неизвестно и его происхождение. По-видимому, он был младше своего суверена. Первое упоминание о его службе Генриху относится к 28 июня 1535 года. Образ остроумного советчика, который постоянно осуждал излишества, допускаемые царственным хозяином, возник в пьесах, написанных уже после его смерти, — например, в пьесе Томаса Нэша «Завещание Сомера» (1592). Если он не был традиционным шутом, то привлекал Генриха чем-то другим. Сомер быстро стал одним из самых доверенных и приближенных к королю придворных. Он проводил рядом с королем времени больше, чем самые высокопоставленные придворные. Он играл важную роль в развлечениях королевского двора, и чаще всего его упоминают вместе с группой королевских музыкантов. Сохранились записи о подаренной Сомеру одежде — особенно для торжественных случаев и маскарадов. Он носил королевскую ливрею при дворе, а в других случаях одевался довольно роскошно.

Королевским шутам позволялось обращаться с королем и его министрами более фамильярно, чем другим придворным. «От них не только правда, но явные даже укоры выслушиваются с приятностью, — замечал Эразм. — Пусть обронит неосторожное слово мудрец — головой своей он заплатит за это, а в устах у глупого шута те же самые речи вызывают бурю восторга»[220]. Чем дольше правил Генрих, тем тяжелее становились государственные проблемы. И Уилл Сомер давал королю столь необходимое ему облегчение.

Портрет королевской семьи, написанный спустя десять лет после первого появления Сомера при дворе, отражает его положение любимого королевского шута. Кроме королевской семьи, на портрете изображены всего два человека. Сомера художник нарисовал в арке в крайнем правом углу картины. На его плече устроилась обезьянка — один из любимых аксессуаров придворных шутов. Еще более живое изображение Сомера мы находим в Псалтири, подаренной Генриху в 1540 году. Иллюстрация снабжена подписью из 52 псалма: «Dixit insipiens in corde cuo non est Deus’» («Сказал безумец в сердце своем: „нет Бога“»). Генрих здесь изображен в виде псалмопевца Давида, а Сомер — в виде плотного человека в зеленом одеянии до колен с кошельком у пояса. Волосы его коротко подстрижены или побриты, как у большинства шутов, руки сложены впереди, а глаза смотрят довольно тревожно. Плечи его подняты и, кажется, слегка деформированы.

Во многих аристократических домах того времени также держали шутов для развлечения. Одним из самых известных был человек по имени Секстон, или Патч. Он прославился своими остроумными и веселыми шутками. Секстон служил главному министру короля, Вулси, и наверняка развлекал Генриха, когда тот посещал дворцы кардинала. Когда Вулси впал в немилость, он подарил Патча королю, надеясь вернуть его благосклонность.

Все эти развлечения занимали короля в 20-е годы, но к середине десятилетия он нашел себе новую забаву. Рождение женщины, которой суждено было стать причиной величайшего скандала в христианском мире, настолько никого не интересовало, что дата даже не была зафиксирована. Сегодня считается, что она появилась на свет в 1500 или 1501 году[221]. Вторая дочь Томаса Болейна, Анна, вскоре проявила свой недюжинный ум. Отец отмечал, что она исключительно «сосредоточенна» и преисполнена решимости «всеми доступными средствами получить хорошее образование». Ее образование включало в себя гораздо больше, чем те начатки знаний, которые обычно давали девочкам дворянского происхождения. Ей было не больше одиннадцати лет, когда она покинула Англию, чтобы оказаться при самом изысканном дворе Европы — при дворе Маргариты Австрийской, регента Нидерландов. В эту страну Томас Болейн отправился послом. Судя по всему, Маргарита была очень довольна Анной. Она писала, что в столь юном возрасте девочка отличается «блестящим умом и приятным обхождением».

Но пика своего придворное образование Анны достигло во Франции. Ее жизнь там оказала огромное влияние на ее характер и поведение. Как и ее сестра Мария, она была приписана ко двору сестры Генриха VIII, вышедшей замуж за короля Франции. Затем Анна осталась при дворе новой королевы Клод. В отличие от сестры, Анна предпочитала развлечения культурные и интеллектуальные и заслужила репутацию одной из самых достойных и благородных дам двора королевы.

Анна настолько хорошо усвоила французские манеры, язык и обычаи, что придворный поэт, Ланселот де Карль, писал: «Она стала настолько грациозной, что ее невозможно принять за англичанку, но лишь как за истинную француженку»[222]. Все восхищались изысканным вкусом Анны и элегантностью ее нарядов. Она заслужила похвалу искушенного придворного Пьера де Брантома, который замечал, что все модные придворные дамы пытались подражать ее стилю, но лишь она обладала «грациозностью, которая могла соперничать с Венерой». Брантом называл Анну «красивейшей и очаровательнейшей из всех прелестных дам французского двора»[223].

К моменту возвращения в Англию в 1522 году Анна превратилась в красивую молодую женщину. Ее стройная, миниатюрная фигурка делала девушку очень хрупкой. Она обладала очень длинными, блестящими темно-русыми волосами. Но внимание сразу же приковывали ее глаза, очень темные и соблазнительные, «манящие к разговору».

Но Анну нельзя было назвать красавицей в традиционном смысле слова. «Мадам Анна не является одной из самых красивых женщин мира, — писал венецианский посол, который явно не понимал, почему мужчины находят ее столь привлекательной. — Она среднего телосложения, смуглая, у нее длинная шея, широкий рот, не слишком пышная грудь. В ней нет ничего, что могло бы объяснить великий аппетит английского короля. Глаза ее черны и прекрасны и оказывают сильнейшее действие на тех, кто служил королеве, когда она была на троне»[224]. Хотя Анну считали довольно плоскогрудой, упоминание о недостаточной пышности ее груди связано скорее с модой того времени. Идеальная тюдоровская женщина носила мягкое декольте, как на гольбейновских портретах известных придворных дам. Косточки корсета заканчивались ниже линии бюста, чтобы подавлять, а не подчеркивать ложбинку. Застежки располагались сзади или по бокам, что опускало, а не поднимало грудь[225]. У Анны был большой кадык, «как у мужчины», а самой известной ее особенностью был шестой палец на одной руке[226].

Главным достоинством Анны было личное обаяние, стиль и грация, а не физическая красота. Среди множества ее почитателей был (женатый) поэт Томас Уайетт, который замечал, что Анна выглядит «намного более превосходно благодаря своей приветливости и веселости; и… впечатление это еще более усиливается ее благородной фигурой и красотой, в которой умеренность и величие сочетаются так невыразимо прекрасно»[227]. Обаяние, доведенное до совершенства при одном из самых изысканных дворов мира, сразу же выделило ее среди фрейлин королевы — Анна стала фрейлиной в 1522 году. «По поведению, манерам, внешности и остроумию она превосходила их всех», — писал в XVI веке биограф Анны Джордж Уайетт[228]. Если Томас Болейн приставил Анну ко двору, чтобы найти ей хорошего мужа, то его намерения оправдались очень быстро. Сразу же по прибытии Анна привлекла внимание Генри Перси, в будущем шестого графа Нортумберленда. Перси сразу же влюбился в Анну и даже попытался разорвать уже имевшуюся у него помолвку, чтобы жениться на ней. Анна вроде бы отвечала ему взаимностью. Они тайно обручились, по-видимому, весной 1523 года, когда сестра Анны, Мария, была беременна от короля.

Перси был пажом при дворе Вулси. Когда кардинал узнал о его поведении, то сделал ему строгий выговор, поскольку разрешения на брак не дал ни его отец, ни король. Вполне возможно, что король уже и сам заинтересовался Анной и тайно отдал приказ Вулси расстроить обручение. Впрочем, убедительных доказательств этому нет. Лишь в 1526 году Генрих VIII стал уделять Анне серьезное внимание. Получил ли Вулси приказ от короля или нет, но этот поступок сделал его злейшим врагом новой любовницы короля.

В том году, когда при дворе взошла звезда Анны Болейн, Вулси принял ряд подробно прописанных правил по управлению королевским двором. Они получили название «Элтемских ордонансов». Отчасти эти правила были продиктованы желанием кардинала упрочить свое влияние на короля и противостоять растущему влиянию Болейнов.

Главной целью реформ Вулси были личные покои, в которых становилось все больше людей, враждебно относящихся к влиянию кардинала. Среди них был и сэр Уильям Комптон, хранитель королевского стула. Тремя годами ранее Вулси пытался ослабить влияние Комптона на короля, при котором тот находился неотлучно. В 1523 году Вулси отправил Комптона служить на шотландскую границу. Это было самым долгим расставанием Комптона со своим царственным хозяином. Но по возвращении оказалось, что его влияние на короля ничуть не уменьшилось — к вящему раздражению Вулси. В рамках реформ 1526 года Вулси сумел сместить Комптона с завидного поста и заменил его сэром Генри Норрисом, с которым у него сложились более дружеские отношения[229].

Теперь, имея ценного союзника в личных покоях, Вулси еще больше укрепил свой престиж. Элтемские законы делали хранителя королевского стула единственным слугой королевской «спальни и других личных покоев, предназначенных для королевского удовольствия». Чтобы сомнений не оставалось, далее говорилось, что ни один из слуг личных покоев не должен «входить или следовать за его величеством» в этих покоях без конкретного указания монарха[230]. Правила подчеркивали значимость джентльменов личных покоев, указывая, что они — единственные, кому дозволено касаться короля. А вот грумам и слугам не позволялось «приближаться или позволять себе… касаться руками королевской персоны»[231].

Самым радикальным изменением согласно Элтемским правилам было сокращение количества слуг личных покоев с пятидесяти до всего пятнадцати. Вулси утверждал, что это обеспечит приватность короля и избавит его от претензий амбициозных искателей мест. Но всем было ясно, что это всего лишь попытка упрочить собственный контроль над королем. В правилах также поименно перечислялись люди (по большей части приближенные кардинала), которые «будут преданно следовать за его величеством в указанных личных покоях; при этом действовать скромно, почтительно, тайно и сдержанно». Кардинал также приказывал, чтобы эти приближенные не «приближались к его величеству, не предлагали услуг, кроме тех, что его величество захочет им поручить; или, находясь в покоях, не вмешивались в дела, какими бы они ни были». Вулси добавлял, что те, кому посчастливилось служить в этом внутреннем святилище, всегда должны помнить, что «чем выше поднимает их его величество, тем более смиренными, почтительными, благоразумными и услужливыми должны они быть в своих действиях, поведении и разговоре»[232].

Реформы Вулси еще больше подчеркнули значимость личных покоев короля — места, где монарх мог укрыться от шума и суеты двора и восстановить свои силы в покое и расслаблении. И работа здесь стала еще более почетной, поскольку сводилась к «поддержанию личных покоев короля в чистоте и порядке, дабы его величество мог отдыхать здесь телом и душой и поддерживать свое здоровье». Кардинал писал, что если уж обычные люди могут наслаждаться приватностью и покоем, то уж королю это жизненно необходимо:

«Когда даже самые обычные люди или люди более высокого происхождения удаляются прочь и уединяются в сладости и тишине своих покоев, следует воздерживаться от великого или частого посещения их. Еще важнее, что его величество король имеет личные покои и внутренние помещения, предназначенные для удовольствия его величества, где не должно быть великого множества людей; таким образом, повелевается, что ни один человек любого происхождения… с этого времени не должен осмеливаться, пытаться или иным каким образом входить или проникать в личные покои короля, иначе как только по личному соизволению его величества»[233].

Намерения достойные, но Вулси лучше многих других знал, что личная жизнь короля подчиняется массе ограничений и условностей и сравнивать ее с жизнью его подданных просто невозможно.

«Элтемские ордонансы» внесли определенный порядок в функционирование королевского двора и более точно определили роли отдельных придворных. Но обеспечить положение Вулси они не смогли. К тому времени, когда они стали исполняться, женщина, которая стремительно стала его главным врагом, уже обеспечила себе власть над королем. И казалось, что никто не сможет ее поколебать.

Отношения между Генрихом и Анной Болейн развивались постепенно. Сначала это была обычная придворная любовь. К концу 1526 года весь двор знал, что Анна стала любовницей короля. Но эти отношения кардинально отличались от прежних супружеских измен Генриха. Анна оказалась самой неподатливой из любовниц монарха. Пример сестры ее многому научил. Она чувствовала, что стоит ей уступить желаниям короля, и Генрих тут же потеряет к ней интерес. Она же стремилась заполучить более крупный приз. Ей на руку было то, что после почти двадцати лет брака у короля все еще не было наследника, а его жена уже вряд ли могла иметь еще детей. Анне же было слегка за двадцать, и происходила она из весьма плодовитой семьи. Ее мать беременела не менее семи раз, а бабушка по линии отца родила десятерых детей, восемь из которых пережили младенческий возраст.

Генрих написал Анне множество весьма страстных писем. В одном он писал: «Уже ровно год, как меня поразила стрела любви, моя дорогая, поэтому мне необходимо получить от Вас скорейший ответ, ведь я не уверен, что смогу найти место в Вашем сердце и обрести с Вами любовь». Он умолял Анну стать «преданной моему сердцу девушкой и другом, чтобы ваше тело и сердце принадлежали мне» и давал слово, что «Вы станете моей единственной возлюбленной, и только Вами будут заполнены мои мысли и разум» — подобных обещаний король никому еще не давал[234]. Но Анна была твердо намерена не уступать. Она отвечала: «Я, скорее, потеряю собственную жизнь, чем мою честь… Я не стану вашей любовницей». Анна Болейн умело и искусно играла королем. Правилам этой игры она обучилась еще при французском дворе — она поощряла короля, чтобы сохранить его интерес, но как только он пытался переступить черту, тут же его осаживала. Совершенно ясно, что она позволяла Генриху некоторые сексуальные вольности, не соглашаясь на окончательную уступку. В одном письме Генрих с радостным предвосхищением пишет о том, как будет целовать «прелестные груди» Анны, а в следующем жалуется на то, как далек он от «солнца», и шутливо добавляет, «но тем сильнее его жар»[235].

Счета личной казны Генриха показывают, что среди подарков, отправленных им Анне в надежде соблазнить ее, было ночное одеяние из черного атласа[236] — весьма интимный подарок. В ночном одеянии можно было показаться только в присутствии членов семьи или очень близких друзей и приближенных. Такое одеяние резко контрастировало с многослойной верхней одеждой, но часто само по себе было очень роскошным. За время правления Генриха ночные сорочки стали весьма изысканным предметом туалета. Самые роскошные ночные одеяния шили из бархата, а для тепла подбивали мехом — именно такое Генрих и выбрал для Анны. Если ему не позволялось делить с ней постель, то он был твердо намерен хотя бы наслаждаться видом своей избранницы в этом новом ночном одеянии так часто, как он желал. Он заказал Гольбейну портрет Анны. На рисунке Гольбейна Анна предстает перед нами в ночном одеянии, из-под которого видна типичная расшитая льняная рубашка с высоким воротником. На голове у нее льняной чепец с налобной повязкой. Рисунок очень интимный, но далеко не самый лестный для возлюбленной Генриха. Взгляд Анны устремлен вниз, мы видим явно выраженный второй подбородок, да и в целом девушка выглядит очень просто[237]. Этот рисунок совсем не похож на более знаменитый портрет темноволосой красавицы Генриха — настолько, что возникают сомнения, действительно ли это Анна, хотя современная надпись на рисунке утверждает именно это.

Зная, что Анна разделяет его любовь к красивой одежде, Генрих осыпал ее множеством подарков. Он дарил ей бесценный малиновый атлас, золотую парчу и драгоценности. Один из придворных заметил, что вскоре после того, как леди Анна стала фавориткой короля, она «начала смотреть очень высокомерно и гордо, будучи украшена всевозможными драгоценностями, а ее одежда была лучшей, какую только можно купить за деньги»[238].

Личная привлекательность была самым мощным оружием в публичной борьбе между Анной Болейн и Екатериной Арагонской. Когда в июне 1527 года Генрих сказал супруге, что начинает сомневаться в законности их брака, Екатерина сразу же стала одеваться более богато, чем раньше. Вознамерившись продемонстрировать свое превосходство над Анной, она вдвое увеличила расходы на одежду, свидетельством чему являются счета ее гардероба[239]. Она всегда любила глубокие, темные цвета — черный и пурпурный. Цвета эти были царственными, но слишком уж благочестивыми. Екатерина демонстрировала свою религиозность и другими способами — под одеждой она носила францисканский хабит (одеяние), а в личных покоях одевалась очень скромно. Но теперь она стала появляться при дворе в одежде из роскошных тканей глубоких цветов — Екатерина решила визуально подчеркнуть свой королевский статус. Возможно, она надеялась показаться более привлекательной для мужа и вернуть его внимание.

Но в такой битве Анна, обладавшая природным чувством стиля (не говоря уже о многочисленных подаренных ей королем нарядах и дорогих тканях), просто не могла не одержать победы. Она наилучшим образом подчеркивала свою стройную фигуру и добивалась от портных настолько ярких и все более царственных платьев, что рядом с ней королева выглядела унылой и старомодной. Чтобы подчеркнуть свое преимущество, Анна приказала вышить на ливреях своих слуг девиз «Ainsi sera, groigne qui groigne» («Так и должно быть, как бы ни ворчали люди»)[240].

Страсть Генриха к супруге ослабевала прямо пропорционально его тяге к Анне. Он потребовал от Вулси найти способ аннулировать свой брак. Известие было шокирующим и весьма непопулярным у подданных. Хотя реальные мотивы короля были очевидны, он утверждал, что действует по совести, поскольку стал понимать: Бог недоволен тем, что он женился на жене брата. В своих утверждениях король опирался на Книгу Левит: «Если кто возьмет жену брата своего: это гнусно; он открыл наготу брата своего, бездетны будут они»[241]. То, что у Генриха и Екатерины имелась дочь, роли не играло. Неважно было и то, что Папа одобрил их брак, поскольку Екатерина всегда утверждала, что ее брак с Артуром не был консумирован.

В 1528 году Генрих сообщил папскому легату, кардиналу Кампджо, что он не исполнял супружеского долга по отношению к Екатерине уже два года, хотя они продолжали регулярно делить ложе из соображений приличий. Если Генрих не спал ни с женой, ни с любовницей, то неужели он хранил целибат? Возможно, что, как говорил он сам, король был настолько влюблен в Анну, что просто не видел ни одной другой женщины. Но, учитывая его здоровый сексуальный аппетит, доказываемый частыми беременностями Екатерины и множеством внебрачных связей на протяжении их брака, полное воздержание кажется маловероятным. Скорее всего, Генрих снимал сексуальное напряжение с другими женщинами — возможно, из низших классов, а не с придворными дамами, чтобы Анна об этом не узнала.

Как бы то ни было, мучительные переговоры об аннулировании брака с Екатериной продолжались, но шансы на успех были невелики. Тот факт, что племянник королевы, Карл V, был самым влиятельным монархом Европы и держал в своих руках даже самого Папу, являлся серьезным препятствием на пути амбиций Генриха. Даже опытнейший министр Вулси не смог добиться результата и был отстранен от власти, уступив место своему хитроумному и талантливому протеже Томасу Кромвелю, который быстро вошел в фавор у короля.

Чем дольше Анна удерживала Генриха на коротком поводке, тем сильнее упрочивалось ее положение при дворе. Она стала постоянной гостьей в личных покоях короля, сопровождала его на охоте, танцевала и молилась с ним. Она только не спала с ним. Генрих все чаще стал обедать с Анной в уединении своих «тайных покоев». В 1528 году, к примеру, он обедал в Хансдоне в «палате в башне, где его величество иногда ужинал в одиночестве»[242].

С ростом статуса Анны росли и ее гордость и высокомерие. Она стала непочтительно относиться к своей королеве. Однажды она публично заявила, что хотела бы видеть всех испанцев на дне моря. Иностранный гость при дворе был неприятно поражен Анной. О ней он писал, что это молодая женщина «с дурным характером, чье слово — закон для него [короля]»[243].

Екатерина же, со своей стороны, хранила достойное спокойствие и настаивала на том, что единственной законной супругой короля является она. Словно чтобы доказать, что ничего в ее жизни не изменилось, она продолжала исполнять обязанность жены — шила мужу рубашки. Королева всегда любила шить и большую часть свободного времени проводила за этим занятием. В книгах двора сохранились записи о ее рукоделии: «скатерть из узорчатого полотна с полотенцем и салфетками, расшитыми красным испанским швом»[244]. Но рубашки мужу Екатерина шила не только из любви к шитью. Рубашки были самым интимным предметом королевской одежды, поэтому жест Екатерины был глубоко символическим — и Анна это прекрасно понимала. Узнав об этом, она тут же положила конец такой практике. В дальнейшем она сама шила Генриху рубашки — хотя нанимала для этой цели портного, а не делала это собственноручно. Генрих должен был отметить: любовница не собиралась исполнять домашние обязанности так же, как и жена.

Стоицизм Екатерины пропал втуне. В 1531 году ее отлучили от двора, и Анна стала королевой во всем — кроме титула. Ситуация развивалась стремительно — в пользу Анны. Совместные усилия Томаса Кромвеля и еще одного ее сторонника, Томаса Кранмера (в октябре 1532 года он стал архиепископом Кентерберийским), приблизили аннулирование брака. Если Папа не одобрит развода, то придется обойтись без него. Для этого нужно сделать короля главой английской церкви. Концепция была шокирующе радикальной, но к этому времени Генрих уже был готов ее принять.

В долгие годы переговоров об аннулировании брака Генрих все более отдалялся от придворной жизни. Он был занят решением сложных проблем и уже не столь молод, как прежде. Большую часть времени король проводил в личных покоях. Поэтому количество развлечений при дворе значительно сократилось, и придворным приходилось бороться со скукой ожидания появления короля с помощью тех возможностей для отдыха, какие имелись во дворцах. Судя по всему, король это понимал. После 1530 года он приказал построить новые спортивные площадки в Гринвиче, Хэмптон-Корте и Уайтхолле. Были построены теннисные корты, аллеи для игры в кегли и площадки для турниров. Особенно хороши такие площадки были в Хэмптон-Корте. Вокруг них возвели смотровые башни, которые одновременно могли использоваться и для пиров[245].

Хотя Генрих не утратил интереса к спорту, характер его сильно изменился. Король стал более подозрительным к окружающим, напоминая отца, на которого ранее он был совершенно не похож. «Он не доверяет никому из живущих», — замечал один из придворных[246]. Доверял он только тем, кто был допущен в его личное святилище. И этими людьми все чаще становились те, кто был близок Анне Болейн.

Фрэнсис Уэстон, который в 1532 году был джентльменом личных покоев, часто становился партнером короля по теннису, а Анны — за карточным столом. Фаворитом стал Уильям Бреретон. Он с 1524 года служил пажом и сопровождал Генриха и Анну на охоту. Но в наибольшем фаворе оказался Генри Норрис, который стал хранителем королевского стула в том же году, когда Анна впервые обратила на себя внимание короля. Как и Комптон, к моменту занятия столь важного поста Норрис знал Генриха много лет. Он служил джентльменом спальни и не раз получал подарки из рук своего царственного хозяина. Французский посол говорил о нем так: «du roy le mieulx aime» («возлюбленнейший короля»)[247].

Норрис быстро осознал потенциальные возможности своего положения в плане контроля доступа к королю. В 1530 году, к примеру, вице-канцлер Оксфордского университета с делегацией прибыл ко двору, чтобы добиться продолжения строительства Кардинальского колледжа, — после падения Томаса Вулси этот проект оказался под угрозой. Но, поскольку у этих людей не было «друзей», которые могли бы их рекомендовать, им пришлось дожидаться одиннадцать дней — король якобы был занят «важными делами». Со временем Норрис сжалился над ними, и они через несколько часов оказались в приемном зале короля[248]. Норрис оказался весьма искусен и в традиционной роли хранителя королевского стула. Он ловко устраивал встречи короля с любовницами. Когда в 1532 году Элизабет Амадас арестовали по обвинению в измене, она дала показания о том, что Норрис завел интрижку с Анной Болейн по поручению короля[249]. Норрису помогал Томас Хенидж, помощник Кромвеля. Хенидж очень гордился своей деликатной службой королю. Однажды он сказал: «Нет никого, кроме мастера Норриса и меня, кто имеет доступ к его королевскому величеству, когда он мочится в своей спальне»[250].

В ноябре 1532 года Генрих взял Анну с собой в Кале в качестве своей официальной супруги. Там ему предстояло встретиться со своим главным соперником, Франциском I. Прекрасно осознавая, что означает этот визит, Анна твердо решила идеально исполнить свою роль. Посол Священной Римской империи Юстас Шапуи неодобрительно замечал, что «леди занята покупкой дорогих платьев; а король, не ограничиваясь вручением ей своих драгоценностей, послал герцога Норфолка, чтобы он доставил ей драгоценности королевы». То, что муж потребовал ее драгоценности для своей «наложницы», переполнило чашу терпения Екатерины. Она раздраженно ответила, что совесть не позволяет ей отдать свои драгоценности «для украшения персоны, которая стала позором всего христианского мира»[251]. Но когда король отдал прямой приказ, она уже ничего не могла сделать. Прекрасно осознавая смысл этого поступка, Екатерина отдала все свои драгоценности.

Для Анны визит в Кале стал настоящим триумфом во всех отношениях. Она не только исполняла роль супруги короля и носила украшения его жены. Сам Франциск I пообещал ей свою поддержку. По-видимому, это окончательно убедило Анну уступить желаниям Генриха — но этому предшествовала тайная церемония обручения перед отправкой в Кале. Любовники должны были тщательно скрывать свои сексуальные отношения, учитывая ту критическую стадию, которой достигли переговоры по аннулированию брака. Но придворные сразу же заметили, что в их отношениях что-то изменилось. Генрих, по крайней мере сначала, был еще более очарован Анной, чем раньше. «Король не может оставить ее даже на час», — с нескрываемым отвращением писал Шапуи.

Тюдоры считали, что на пол будущего ребенка можно повлиять с помощью разных ритуалов. Например, рекомендовалось повязывать ленту на левое яичко мужчины, где, как считалось, хранится женское семя. Для зачатия мальчика рекомендовались также определенные позиции. Считалось, что мужское семя находится в правом яичке мужчины, поэтому более восприимчивой к нему является правая сторона женской утробы. Многие пары предпочитали позиции, которые позволяли семени стекать на правую сторону матки. Судя по всему, Анна именно по этой причине отказывалась от традиционной миссионерской позиции, столь любимой Генрихом. Впоследствии Генрих говорил о том, что сексуальные познания Анны его шокировали.

К декабрю Анна забеременела. Как только она уверилась в своем положении, царственный любовник решил действовать быстро, чтобы ребенок родился в законном браке. Генрих пренебрег бесконечными прениями с Церковью и тайно женился на Анне — по-видимому, 25 января 1533 года. Бракосочетание происходило в его личной часовне в Вестминстере. Тайну удалось соблюсти настолько хорошо, что даже сейчас мы не знаем точной даты и места этой церемонии. Но придворные быстро заметили изменение статуса Анны по ее одежде. Шапуи писал Карлу V: «В субботу… дама Анна пришла к мессе в королевском облачении, с множеством украшений, в платье из золотой парчи… Ее провели в церковь и вывели из церкви с церемониями, которые ранее подобали только королеве»[252].

Прошло еще четыре месяца, прежде чем брак Генриха и Екатерины был аннулирован. К этому времени положение Анны стало очевидно для всех. Учитывая плодовитость семейства Болейн, в благополучном течении беременности сомневаться не приходилось — как и в том, что эта беременность станет первой из многих. Анна была вполне здорова и, как заметил один из придворных, «была сложена достаточно хорошо, чтобы вынашивать детей». Более того, она забеременела практически сразу же, как только стала любовницей Генриха, а это считалось хорошим предзнаменованием — и для этой беременности, и для всех будущих зачатий.

Тем не менее Анна зачала первого ребенка значительно позже остальных женщин своей семьи — ведь ее муж семь лет пытался избавиться от своей первой жены. Когда Генрих только начинал ухаживать за Анной, ей было около двадцати пяти лет и она находилась на пике плодовитости. Теперь же ей было уже тридцать два и фертильный возраст подходил к концу. Ее супругу был сорок один год. По тюдоровским стандартам они считались довольно старыми для создания семьи.

Впрочем, беременность Анны протекала благополучно, и ей даже нравилось свое положение. Однажды она громко заявила, что желает яблок. Известие о женитьбе английского короля на «наложнице» быстро распространилось по континенту и породило немало сплетен. Несмотря на всю радость, новая королева втайне тревожилась, что беременность может плохо сказаться на ее стройной фигуре, которой она так гордилась. Она, несомненно, боялась, что, если ее красота поблекнет, король начнет искать развлечений на стороне, — тем более что им пришлось воздерживаться от секса до рождения ребенка. Хотя фрейлины ослабляли шнуровку корсетов, Анна продолжала одеваться столь же роскошно, как и прежде.

Анна быстро освоилась в личных покоях, покинутых бывшей супругой ее мужа. Судя по счетам, она заказывала роскошную обстановку и ткани. Многие вещи были украшены личным гербом Анны и сплетенными инициалами «НА»[253]. Она приобрела несколько бесценных ковров для полов в своих личных покоях. Один был сделан из золотой и серебряной парчи и шелка. Украшали его монограммы новой королевы, красные и белые розы и кайма из жимолости, желудей и букв Н и А. Жимолость символизировала любовь и преданность, а желудь считался символом плодовитости, роста и новой жизни. Еще один ковер украшали королевский герб и белый сокол из герба Анны. Анна переделала и все публичные залы — она хотела показать всем, что у Англии теперь новая королева. Например, в Большом зале Хэмптон-Корта королевские ковровщики заменили все инициалы Екатерины на знакомую монограмму из сплетенных букв Н и А.[254]

В августе 1533 года, когда Анна готовилась к своему «заточению», при дворе пошли слухи о тайной связи между королем и «очень красивой» женщиной. Враги новой королевы сознательно подталкивали короля к этой связи. Зоркий Шапуи замечал: «Страсть короля к ней [Анне] стала меньше, чем была. Теперь он влюблен в другую даму, и многие придворные помогают ему в этой связи». Когда Анна узнала об этом, история обросла подробностями: Генрих спал по меньшей мере с одной женщиной, а возможно, и с несколькими. Новая королева не собиралась, как ее предшественница, закрывать глаза на супружескую неверность мужа. Шапуи с удовлетворением замечал, что она «очень ревнует короля, и не без законных оснований»[255]. От такого унижения Анна пришла в ярость и набросилась на Генриха с упреками. К ее разочарованию, король не стал извиняться и заверять ее в своей любви. Он ответил так резко, что Анне пришлось «закрыть глаза и стерпеть», как это делали более «достойные» дамы. Став женой, Анна потеряла свою привлекательность для мужчины, который более всего на свете любил охоту. «Она должна знать, что в его власти мгновенно унизить ее куда сильнее, чем раньше он ее возносил», — едко замечал Шапуи[256].

Ссора продлилась несколько дней. Но к тому времени, когда Анна отправилась в «заточение» в Гринвич, разногласия между ней и Генрихом, казалось бы, были исчерпаны. Король уверенно ожидал рождения наследника, и ему не хотелось, чтобы королева отправилась в уединение в гневе и с подозрениями. Анна тоже была уверена, что у нее родится мальчик. По ее приказу извещения о рождении составили заранее. В них королева благодарила Бога за то, что он послал ей «быстроту в рождении и воспитании принца»[257]. Король же тем временем решил, что мальчика назовут Генрихом или Эдуардом. Он уже планировал грандиозный турнир в честь благополучного рождения сына. Кто-то из придворных заметил, что никогда еще не видел его величество настолько «веселым». За исключением одного, все ведущие астрологи и предсказатели Англии были уверены, что Анна носит мальчика. Только знаменитый «провидец» Уильям Гловер был с этим не согласен. Он сообщил королеве Анне, что ему было видение о том, что она носит «ребенка женского пола». Но такое предсказание королеву не порадовало.

26 августа Анна прослушала мессу в дворцовой часовне, а затем устроила пир для всех придворных в своем Большом зале, богато украшенном по такому случаю. «Специи и вино» подавали королеве и ее гостям. Вскоре после бала две фрейлины с великими церемониями проводили королеву к дверям ее спальни. Формально удалившись не только от короля, но и от всех придворных мужского пола, чиновников и слуг, королева вступила в чисто женский мир своего «заточения».

Хотя Анна была исполнена решимости следовать строгим правилам королевских родов, она решила, что одного этого будет недостаточно, чтобы убедить мир в том, что она является королевой по праву, а ее ребенок — законным наследником. Она заказала множество украшений, исполненных символического значения. Например, гобелены, висевшие в ее спальне, изображали историю святой Урсулы и ее одиннадцати тысяч девственниц — подобная тема казалась весьма подходящей.

В центре родильной спальни была установлена «одна из самых богатых и славных кроватей» короля[258]. По сегодняшним меркам она стоила около полумиллиона фунтов и являлась частью выкупа французского герцога, захваченного в плен при Вернейе в 1424 году. Если это действительно так, то этот факт мог напоминать королеве о ее служении при французском королевском дворе в юности. Кровать была покрыта роскошным покрывалом «из богато расшитого малинового бархата», подбитого горностаем и окаймленного золотой парчой. Полог из малинового атласа и занавеси, расшитые золотыми коронами, завершали отделку. Все это лишний раз подтверждало законность происхождения королевы — и ее право на трон.

Но прежде чем удостовериться в том, что все готово для рождения ее ребенка, Анна выдвинула последнее, очень жестокое требование. Она попросила короля забрать у бывшей жены «роскошное триумфальное одеяние», которое Екатерина привезла с собой из Испании для крещения своих будущих детей. Это был не просто плевок. Одеяние было символом законной, королевской крови, и Анна страстно желала обеспечить этот символ своему нерожденному ребенку. Но для Екатерины это было печальным напоминанием о всех ее детях, родившихся мертвыми или умершими вскоре после рождения. Узнав о просьбе, бывшая королева пришла в ярость и категорически отказалась отдавать одеяние. Сколь бы ни был внимателен к беременной супруге Генрих, но он не стал настаивать. Бесчувственность и жестокость жены поразили даже его. Впоследствии Анне пришлось смягчиться и сделать вид, что ничего не было.

7 сентября, накануне Рождества Пресвятой Богородицы, у Анны начались роды. Прошло всего двенадцать дней с момента начала ее «заточения» — то есть то ли ребенок был недоношенным, то ли повитухи ошиблись в вычислениях. Возможно, что Анна сознательно назвала более позднюю дату зачатия, чтобы не пошли слухи о том, что ребенок зачат вне брачной постели. Анна знала, что законность этого ребенка уже вызывает сомнения, поэтому хотела сохранить свои тайны при себе.

Роды прошли благополучно, хотя были «особо болезненными». В три часа дня она родила здорового ребенка[259]. Но Анне повезло не больше, чем ее предшественнице: она родила девочку. По-видимому, она была в панике от того, что не смогла дать Генриху сына после всех усилий, которые он приложил для их брака. Но она отмахнулась от этих волнений. «У нас будут основания назвать эту комнату Комнатой Девственниц, — сказала она присутствовавшим дамам, — ибо это благой знак — рождение девы в день, когда Церковь отмечает Рождество нашей благословенной Девы Марии»[260]. Увидев новорожденную дочь в первый раз, Генрих постарался скрыть горькое разочарование. «Мы с тобой оба молоды, — сказал он Анне, — и милостью Божьей, у нас еще будут мальчики»[261]. Это прозвучало скорее требованием, чем утешением.


7
«Худая, старая, злобная кляча»

Хотя у королевы были все основания злиться на дочь, Анна хорошо о ней заботилась. К великому удивлению придворных, она положила рядом с собой на троне бархатную подушку, чтобы девочка, которой при крещении дали имя Елизаветы, могла находиться рядом с ней во время исполнения королевских обязанностей. Для королевы было очень необычно держать ребенка при себе, а не отослать его в королевскую детскую. Анна пошла дальше — она заявила, что собирается кормить Елизавету грудью. Это было настолько удивительно, что возникли вопросы, а может ли Анна быть королевой. Узнав об этом, король пришел в ярость и настоял на том, чтобы Анна пригласила кормилицу, как это делали все ее предшественницы. На эту роль была избрана миссис Пендред. Через три месяца Елизавету со значительной свитой отправили в Хэтфилд-Хаус, где она воспитывалась вдали от родителей и двора, как этого требовали королевские традиции.

У Анны не было времени оплакивать расставание с дочерью. Она знала, что должна как можно быстрее забеременеть вновь, чтобы упрочить свое положение королевы. И в этом она преуспела. На Рождество 1533 года она подарила мужу символ плодородия: золотой фонтан с тремя обнаженными женщинами, из сосков которых изливалась вода. Это породило слухи о новой беременности, и они подтвердились в следующем апреле, когда королевскому золотых дел мастеру заказали серебряную колыбельку, украшенную тюдоровскими розами и драгоценными камнями. Одновременно с этим королевские швеи начали шить детскую одежду из золотой парчи.

27 апреля из Гринвича сообщили, что у королевы «вырос живот, и мы молимся Господу о даровании принца». Поездка в Кале была отложена до рождения ребенка, поскольку королева Анна «уже весьма тяжела»[262]. Она участвовала в придворных развлечениях в Хэмптон-Корте 26 июня. К этому времени она должна была находиться на большом сроке (если, конечно, слухи были верны). Но не случилось ни «заточения», ни рождения ребенка. К сентябрю одни придворные утверждали, что она родила недоношенного мальчика в конце июня, а другие заявляли, что она вообще не была беременна. Возможно, Анна, страстно желая подарить Генриху сына, пережила ложную беременность — когда разум женщины убеждает ее тело в том, что она ждет ребенка, и это приводит к появлению ряда симптомов такого состояния. Отсюда и увеличившийся живот, о котором говорили придворные, и ряд других физических симптомов реальной беременности. То, что это была ошибка, а не выкидыш, подтверждается письмом Шапуи. В сентябре он писал, что «у наложницы вовсе не было ребенка»[263].

Анна была буквально одержима мыслью о рождении королю сына, но не забывала и о своей дочери. Когда позволяли дела, она навещала Елизавету в Хэтфилде. Принцессу иногда привозили ко двору — например, весной 1535 года. Но такие визиты были слишком робкими. Анна утешалась перепиской с гувернанткой дочери, леди Маргарет Брайан. Ей хотелось знать, что у Елизаветы есть все необходимое для достойного воспитания. Она посылала маленькой принцессе большое количество льна для пеленок и подгузников.

Осенью 1535 года, когда принцессе исполнилось два года, Анна и леди Брайан поспорили из-за ее отлучения от груди. Гувернантка считала, что девочка достаточно взрослая, чтобы пить из чашки, и ей больше не нужна кормилица. Даже такие интимные вопросы должны были решаться с участием короля и совета, которые и решили, что «миледи принцесса» должна быть отлучена «со всей подобающей заботой»[264]. Задачу поручили леди Брайан, но Анна написала ей личное письмо — по-видимому, с материнскими инструкциями относительно того, как это должно быть сделано. В то время повсеместно считалось, что после двух лет дети должны быть полностью отлучены от груди. Их продолжали кормить молоком, но постепенно вводили в рацион птицу и другое белое мясо. Жирные продукты считались неподходящими даже для королевских отпрысков, так что первая твердая пища Елизаветы была довольно простой.

Примерно в то же время, когда девочку отлучали от груди, Анна снова забеременела. В предыдущие полтора года у нее случился один, а возможно, и два выкидыша. Это не улучшило ее отношений с Генрихом, которые после рождения Елизаветы стремительно ухудшались. Король все больше искал утешения у других придворных дам. В феврале 1535 года бдительный Шапуи писал, что кузина и фрейлина королевы, Мэри Шелтон, стала явной фавориткой короля. К тому времени она почти наверняка была его любовницей, и их роман продлился около полугода.

Летом 1535 года король и его двор отправились в Уилтшир и Сомерсет. Выбор места был неслучайным — король хотел посетить Вулф-Холл, резиденцию семейства Сеймуров, расположенную в центре Савернакского леса. Сеймуры были древней семьей, но их нельзя было назвать аристократами. Тем не менее сыновья сэра Джона Сеймура, Эдвард и Томас, добились высокого положения при дворе Генриха, поэтому визит был вполне подобающим. Но король стремился увидеть вовсе не своих придворных, а их сестру Джейн.

Джейн Сеймур была одной из фрейлин королевы, но ранее служила ее предшественнице, Екатерине Арагонской, которой всегда восхищалась. При дворе ее не замечали, держалась она просто и скромно. Светловолосая и белокожая Джейн была пышечкой с двойным подбородком. Маленькие глазки-бусинки и тонкие губы не делали ее красавицей. Один из придворных отозвался о ней так — девушка «среднего сложения и далеко не красавица»[265]. Джейн не блистала ни остроумием, ни интеллектом — она вообще была малообразованной.

К вящему изумлению придворных, в конце 1534 года король начал оказывать Джейн явные знаки внимания. В то время девушке было около двадцати пяти лет — она была на семь-восемь лет моложе Анны. Генрих, как обычно, начал ухаживать за ней тайно. Первые намеки на их отношения мы находим в письме Шапуи, который в октябре писал, что Генрих «ухаживает за молодой дамой» из придворных[266]. Хотя послу и нравилось, что «наложница» теряет влияние на короля, он никак не мог объяснить, что же Генрих нашел в ее фрейлине. Он писал, что это настоящая «загадка», «тайна» или «секрет» — в тюдоровские времена так называли женские гениталии[267].

Судя по всему, Джейн приглянулась королю не своей внешностью, но поведением. Бурная, страстная натура Анны долгие годы ухаживания питала страсть короля, но супруга монарха должна была обладать совсем другими качествами. Джейн же казалась кроткой, послушной и скромной. Анна сеяла при дворе раздоры и интриги, Джейн все считали миротворицей. Генрих ставил это качество превыше всех остальных. Он говорил, что Джейн — девушка «нежная и склонная к миру»[268]. Анну все считали «наложницей». Она любила флиртовать со множеством своих почитателей. Джейн, бесспорно, была целомудренна. Томас Кромвель называл ее «самой добродетельной дамой и достойнейшей женщиной из живущих»[269]. Шапуи писал о том, что перспективу замены Анны Джейн «многие сравнивают с радостью и удовольствием, какие человек испытывает, избавившись от худой, старой и злобной клячи и надеясь вскоре получить хорошую верховую лошадь»[270].

Анна и ее супруг прибыли в Вулф-Холл в конце лета 1535 года. К этому времени Анна уже прекрасно знала об увлеченности мужа ее унылой фрейлиной. Но она не стала жаловаться, как делала это прежде. Анна решила действовать. Она знала, что, как бы ни был Генрих увлечен новой фавориткой, но если ей удастся родить ему сына, ее королевское положение мгновенно упрочится. И она пустила в действие все, что осталось от ее некогда легендарного обаяния, и вернула Генриха в свою постель.

Казалось, план принес плоды: Анна снова забеременела. Хотя положение супруги радовало короля и он старался удовлетворить каждое ее желание, Генрих не забыл неприязнь, которую начал к ней испытывать. Придворные заметили, что он «уклоняется от нее»[271]. Раньше Анна не обратила бы на это внимания, будучи абсолютно уверенной в его любви. Но неопределенность и предательства последних двух лет зародили в ее душе неуверенность и страх.

Впрочем, в начале 1536 года ситуация складывалась в ее пользу. 8 января в замке Кимболтон умерла Екатерина Арагонская, женщина, которую многие англичане продолжали считать законной королевой. Анна и Генрих были так счастливы, что появились на придворном празднике «с ног до головы одетые в желтое»[272]. Их радость была преждевременной. Всего через три недели, в тот самый день, когда королева упокоилась в соборе Петерборо, у Анны случился выкидыш. Она находилась на пятнадцатой неделе беременности, и уже можно было определить, что ребенок был мальчиком. Шапуи мгновенно сообщил новость Карлу V. С плохо скрываемой радостью он писал: «У наложницы случился выкидыш. Ребенок был мальчиком, и она не доносила его три с половиной месяца. Король проявляет явное неудовольствие». Вывод был жестоким, но точным: «Она выкинула своего спасителя»[273].

Стремясь доказать, что виной всему была не она, Анна связала выкидыш с потрясением при получении от своего дяди, Норфолка, известия о том, что король пострадал на турнире. Травма короля действительно была самой серьезной из всех, что он получил на турнирном ристалище. Во время турнира в Гринвиче король упал с коня. Слухи о том, что он лежал без сознания два часа, ничем не подтверждаются, но ногу он повредил очень серьезно. На ноге появилась язва, которая причиняла королю сильную боль. Через три месяца после происшествия один из придворных сообщал: «Король редко отправляется за границу, потому что у него часто болит нога»[274]. Этот момент стал поворотным в жизни до того весьма спортивного короля. Он больше не мог так же регулярно и энергично заниматься спортом, начал быстро набирать вес и стал все более раздражительным.

Анна все еще пыталась найти виноватых, но королю не требовалось доказательств того, что его брак с Анной проклят. Он поручил своему главному министру Томасу Кромвелю придумать способ, как избавиться от этой обузы. Анну он стал избегать и целиком переключился на новую любовницу, осыпая ее «великими подарками». Джейн использовала ту же тактику, какой на ее глазах с большим успехом пользовалась Анна. В конце концов, любовница уже однажды стала королевой. Как и Анна, Джейн отказывалась спать с королем и осторожно отвергала его ухаживания, демонстрируя девичью скромность. Когда в апреле 1536 года он прислал ей кошелек с деньгами и любовным письмом, Джейн почтительно поцеловала письмо и отослала его назад нераспечатанным со словами: «В мире нет сокровища, которое я ценила бы превыше своей чести, и я не расстанусь с ней ни при каких обстоятельствах, даже если бы мне грозили тысячи казней». Джейн хитроумно добавила, что, если король пожелает сделать ей такой подарок в будущем, ему придется дождаться «такого времени, когда Господь милостиво пошлет ей достойный брак»[275].

Пока Генри и Джейн играли в довольно предсказуемую любовную игру, Кромвель спокойно собирал доказательства, которые позволили бы королю избавиться от второй жены. Аннулирование брака на этот раз не подходило — никто не хотел вспоминать о сложностях и неприятностях, с которыми было связано расторжение первого брака монарха. Кроме того, у Кромвеля были собственные причины для того, чтобы избавиться от Анны раз и навсегда. К 1536 году они стали заклятыми врагами: королева не делала тайны из своего желания видеть, как голова главного министра слетит с плеч. Кромвель же разработал настоящий заговор и использовал любовь Анны к флирту с группой придворных, которые часто бывали в ее приемном зале. Среди этих людей были Генрих Норрис, Уильям Бреретон, придворный музыкант Марк Смитон и даже собственный брат королевы, Джордж Болейн. Все эти люди были вхожи в личные покои короля, что, как разумно рассудил Кромвель, делало ситуацию еще более скандальной.

То, что отношения Анны с этими мужчинами не заходили дальше невинного флирта, было убедительно доказано[276]. Но Кромвель собирал все сведения, которые можно было обратить против королевы, и не жалел времени на сбор сплетен ее придворных дам. Когда он тайно представил эту информацию королю, тот не стал мешкать. Король настолько страстно мечтал избавиться от второй жены, что даже согласился сыграть роль рогоносца. Общество весьма неприязненно относилось к мужчинам, которым изменяли жены. К ним не испытывали жалости, поскольку считали слабыми и безвольными, неспособными удовлетворить жен на брачном ложе. Для короля, который всегда гордился своей сексуальной силой, это было особо унизительно. Но Кромвель сумел представить поведение Анны настолько отвратительным, извращенным и злонамеренным, что никому и в голову не пришло обвинить ее мужа хоть в чем-то.

Турнир Майского дня, как обычно, проводился в Гринвиче. Но хронист того времени отметил, что «неожиданно для сражавшихся король покинул турнир, взяв с собой не более шести человек… Этот неожиданный уход изумил многих, но более всего королеву»[277]. Вскоре королеву ждал еще более неприятный сюрприз. 2 мая Анну без предупреждения арестовали и поместили в Тауэр. Суд состоялся спустя две недели. Королеве предъявили массу страшных и скандальных обвинений. Ее обвинили не только в супружеской измене, но в инцесте и извращениях. Свидетельствовали против королевы ее фрейлины, а также ряд мужчин, с которыми она якобы имела незаконную связь. Все показания были скандальными и недвусмысленными. Под влиянием своей «болезненной и животной похоти» она целовала своего брата, «вводя свой язык в его рот, а он вводил свой в ее». Она подталкивала придворных из своей свиты уступать ее «низким побуждениям»[278]. Сексуальный аппетит королевы был настолько неутолим, что она призвала в свою постель Генри Норриса всего через шесть недель после рождения Елизаветы.

Одно из малоизвестных обвинений против Анны современному человеку может показаться тривиальным, но в глазах современников оно было ужасающим. Утверждали, что она вместе с братом смеялась над одеждой короля[279]. То, что несмотря на наличие серьезных обвинений, достаточных для вынесения приговора, эти показания тоже были приняты, говорит о том, насколько важна была одежда для Генриха и его придворных. Одежда считалась продолжением человека, и насмешки над одеждой короля означали осмеяние самого монарха — шокирующее и непростительное поведение.

Анна красноречиво защищалась. Она спокойно настаивала на полной своей невиновности. Хотя у нее были возможности изменить супругу, поскольку у короля и королевы были собственные личные покои, Анна утверждала, что ни один из обвиняемых мужчин не имел доступа в ее спальню. Лишь один раз, в Винчестере, она позволила Марку Смитону прийти в ее покои, чтобы поиграть ей на верджинале. Но, как она сразу же указала, «там мои покои находились над покоями короля»[280].

Впрочем, сколь бы шаткими ни были доказательства против Анны, вердикт мог быть только один. Супруг королевы уже послал в Кале за опытным палачом — суд не успел еще начаться. Падшую королеву обвинили в супружеской измене, что для супруги короля равнялось измене государственной, и приговорили к казни. Брак ее с королем был аннулирован, и принцесса Елизавета в мгновение ока превратилась в бастарда.

19 мая 1536 года Анну вывели из ее апартаментов в Тауэре к месту казни. Элегантной она была до последней минуты. Поверх свободного платья из темно-серого дамаста, отделанного мехом, с малиновой нижней юбкой она накинула горностаевую мантию. Возможно, она сделала это, чтобы согреться (считалось, что красный цвет согревает), но это был цвет мученичества. Анна взошла на эшафот. Фрейлины сняли с нее головной убор, под которым скрывался белый чепец, покрывавший ее волосы. После этого она произнесла последнее слово. Придворные завязали ей глаза, чтобы она не видела палача. Палач одним ударом отсек ей голову. Толпа с ужасом смотрела, как продолжают моргать глаза Анны и шевелиться губы — казалось, что отсеченная голова произносит последнюю молитву. Рыдающие дамы тщетно искали гроб, чтобы положить в него тело своей госпожи. Анну ожидало последнее бесчестие. Тело ее положили в старый ящик для стрел. Именно в нем вторая королева Генриха VIII была похоронена в Тауэре, в часовне Святого Петра в оковах.

На следующее утро Джейн Сеймур тайно прибыла на барже в покои короля в Хэмптон-Корте, где они обручились. Перед этим король подарил ей много одежды и ценных вещей. Это были не просто знаки королевского внимания: Генрих обеспечил новую даму сердца всем, что было необходимо, чтобы повысить ее статус из фрейлины до королевы. Возможно, некоторые платья Джейн получила прямо из гардероба Анны Болейн. В этом отношении Генрих не был особо разборчив. Он смело передаривал одежду и драгоценности своих жен и придворных. Иногда на вещах, переданных новым хозяевам, даже сохранялись монограммы и гербы бывших владельцев.

Генрих и Джейн поженились 30 мая 1536 года в покоях королевы в Уайтхолле. На церемонию король явился весь в белом — символ чистоты и возрождения. Он хотел показать, что начинает жизнь с чистого листа. Джейн была его первой законной и истинной женой. Хотя главным мотивом этого союза было получение наследника, в сорок пять лет король миновал пик своей сексуальной силы. Ходили даже слухи, что он утратил мощь своей юности. Говорили, что Анна Болейн заявила, что у короля не было «ни силы, ни добродетели» любовника. Шапуи замечал, что «он мог поставить условием брака [с Джейн Сеймур] ее девственность, чтобы, когда захочет развестись с ней, можно было найти достаточно свидетелей».

Генрих признавался Шапуи в том, что боится не иметь детей от Джейн. Травма, полученная во время турнира в начале года, не позволяла ему столь же энергично заниматься спортом. С этого времени король стал очень тучным. Даже на следующее лето он жаловался на острую боль в поврежденной ноге. Но он не хотел проявлять свою слабость публично. Ему было отлично известно, что монарх в глазах подданных должен быть сильным и несокрушимым. В письме к герцогу Норфолку, написанном в июне 1537 года, Генрих сообщает официальную причину, по которой он отменил запланированную поездку, но при этом добавляет: «Буду с вами честным, но вы не должны рассказывать об этом никому. Наши ноги наполнились гумором, и наши врачи советуют нам не совершать дальних поездок в летнюю жару, только по этой причине»[281]. Состояние ноги Генриха не улучшалось. Эта травма преследовала его всю жизнь.

Возможно, Джейн не хватало красоты и обаяния истинной королевской супруги, но Генрих был уверен, что она хотя бы одеваться будет достойно. В качестве королевы она впервые появилась 4 июня. Генрих заказал для ее одежды не менее 560 жемчужин. В описи одежды Джейн в Уайтхолле числятся двадцать семь платьев, тридцать манишек, шестьдесят четыре пары рукавов, пятнадцать верхних юбок и тринадцать корсажей. В той же описи числится множество чепцов, шляп, мехов и перчаток. Кроме того, в ней же есть несколько «младенцев» — модных кукол. На них королеве показывали в миниатюре платья, предлагаемые ей королевскими портными, чтобы она могла выбрать фасон себе по душе.

Хотя быть королевой Джейн нравилось, она была твердо намерена не походить на свою предшественницу и выбирала скромную, очень английскую одежду. Многие ее платья были расшиты природными мотивами — например, листьями земляники — очень английский мотив. Новая королева запретила своим дамам носить элегантные французские платья, которые напоминали об Анне Болейн. Под запретом оказалось все, что было связано с французским двором. Джейн потребовала, чтобы платья ее дам были закрытыми — никаких глубоких вырезов.

Прошло три месяца после свадьбы. Королева не проявляла никаких признаков беременности, а ее муж в приватных беседах намекал на то, что сожалеет о спешно сделанном выборе. Простота и скромность Джейн нравились Генриху, когда Анна Болейн была жива. Но теперь, когда она более не являла собой приятный глазу контраст с супругой, от которой хотелось избавиться, оказалось, что ей не хватает пикантности, чтобы сохранить заинтересованность короля. В августе король признался Шапуи, что ему хотелось бы раньше заметить двух очаровательных дам, прибывших ко двору вскоре после свадьбы.

Тем не менее Генрих как никогда остро чувствовал, что ему нужен наследник. Незаконный его сын, Генри Фитцрой, умер в июле. Это подстегивало Генриха к тщательному исполнению супружеского долга. Один из придворных видел, как король положил руку на живот своей новой жены со словами: «Эдуард, Эдуард»[282]. Но прошло еще четыре месяца, прежде чем Джейн забеременела. Это произошло в конце 1536 года. Официально о ее состоянии объявили в феврале, положив конец пересудам придворных, которые внимательно искали у королевы признаки беременности. Когда тайна была раскрыта, Джейн смогла насладиться всеми прелестями своего состояния. Ей страшно хотелось огурцов — и падчерица Мария исправно снабжала ее ими.

А другая падчерица, Елизавета, оказалась совершенно забыта. Позорное падение матери мгновенно низвело Елизавету из ранга принцессы до простой «леди». Когда она была наследницей престола, ей служили почтительно и верно. Двор в Хэтфилде был велик и богат. Но после казни Анны Болейн гувернантка Елизаветы с тревогой писала Томасу Кромвелю о печальном состоянии, в каком пребывает ее двор.

До этого трапезы девочке подавали в ее личных покоях, теперь же ей позволили «обедать и ужинать» с взрослыми придворными. Когда ее мать была жива, Елизавете подавали простую пищу, подходящую для детей, отлученных от груди. Теперь же девочка могла есть все, что попадалось ей на глаза. Леди Брайан была расстроена. «Не подобает ребенку ее возраста вести такой образ жизни, — писала она Кромвелю. — Если так будет продолжаться, я не смогу отвечать за здоровье ее высочества. Когда она увидит разнообразное мясо, фрукты и вино, мне будет трудно удержать ее от такой пищи». Леди Брайан просила министра приказать сэру Джону Шелтону, управлявшему двором Елизаветы, обеспечить девочке питание в личных покоях, вдали от соблазнов взрослого стола.

Это было трудное время для младшей дочери Генриха VIII. Мало того, что ее снова отлучили от вкусных блюд, которые она только что распробовала, так у нее еще начали резаться зубы. «Бог послал миледи сильную боль в ее больших зубах [молярах], ибо режутся они очень медленно», — писала леди Брайан Кромвелю. Несмотря на всю свою строгость, она очень сожалела о том дискомфорте, какой ее руководство причиняет бедной девочке: «Я сильно страдаю от того, что заставляю ее высочество подчиняться мне в большей степени, чем следовало бы». Она явно очень любила осиротевшую девочку и писала Кромвелю: «Она — самый славный и добрый ребенок, какого я видела за всю свою жизнь»[283].

В честь знаменательного события и для того, чтобы подчеркнуть королевский статус Джейн, король заказал ее портрет величайшему художнику того времени, Гансу Гольбейну. Художник изобразил королеву в богатом платье из темно-красного бархата. Этот цвет превращал скромную, тихую жену в истинную королеву. Очень скоро он стал любимым цветом Джейн. В описи ее одежды во дворце Уайтхолл есть несколько платьев из «малинового бархата», дополненных рукавами и декоративными деталями из золотой парчи.

Портрет вышел роскошным. Гольбейн всегда был мастером деталей, и детали эти выдают личную сторону этого очень публичного заявления. В глаза сразу бросается «манишка» — кусок ткани, закрепленный под кружевным лифом платья или на корсаже. Манишки часто закрепляли крахмалом, тростником или китовым усом, чтобы на них можно было разместить украшения, а также чтобы сформировать и сжать живот и грудь, придав телу женщины изящество[284]. Крохотные булавочные головки, изображенные художником, показывают нам, как крепилась манишка. То, что она надета поверх корсажа, говорит о беременности женщины в момент написания портрета. Так манишки обычно носили беременные — под ними можно было не утягивать живот.

По-видимому, Гольбейн решил изобразить булавочные головки на манишке Джейн сознательно. Самые наблюдательные придворные Генриха сразу поняли, что они символизируют счастливое состояние королевы. Беременных редко изображали на портретах, но Генрих был так счастлив состоянием жены, что одобрил выбор художника.

Вскоре весь двор узнал, что «ее величество королева носит ребенка и будет носить одежду без шнуровки с корсажем»[285]. Такая одежда не только была удобна, но еще и показывала, что ребенок скоро родится. Эта перемена в облике Джейн произошла в начале мая 1537 года, когда она отправилась в Хэмптон-Корт, чтобы провести лето в комфорте и относительном уединении. Генрих унаследовал этот дворец у кардинала Вулси в конце 20-х годов и сразу же начал перестраивать его в самом роскошном стиле. Эта перестройка знаменовала собой серьезное изменение в отношениях между частной и публичной жизнью королевской семьи. Во дворце Вулси имелось множество королевских апартаментов, расположенных на нескольких этажах. Король отказался от них, отдав предпочтение паре сходных личных покоев для себя и для королевы, — в момент начала работ королевой была Анна Болейн. Личные покои располагались на одном и том же этаже, и к ним вела красивая лестница прямо из личного сада.

В то же время Генрих повысил статус тех, кому было дозволено бывать в его личных покоях. Хранитель королевского стула получил в подчинение группу джентльменов личных покоев. В 1537 году бароны казначейства объявили, что джентльмены личных покоев служат «не просто естественному телу» принца, «но величию тела политического… которое включает в себя тело естественное»[286]. Это отделяло персонал личных покоев от других личных слуг короля — например, врачей и хирургов. Благодаря такому изменению личные покои по значимости при дворе уступали только Тайному совету.

Важность персонала личных покоев была продемонстрирована тут же. В том же году один из джентльменов, Ральф Садлер, протеже Томаса Кромвеля, отправился послом в Шотландию. Полученные им инструкции гласили, что он:

«должен подтвердить королю шотландцев, что, поскольку он входит в личные покои его дяди [т. е. Генриха VIII] и давно знаком с их устройством, то знает истинные мысли его величества короля и его деяния и служит ему с такой преданностью, истинностью и невинностью, что всему миру известны его достоинства»[287].

Таким образом, Ральф был воплощением короля и был уполномочен действовать от его лица.

А тем временем делались приготовления к королевскому «заточению». До приезда Джейн в Хэмптон-Корт над ее личными садами, выходящими к Темзе, была построена новая личная галерея. Галерея соединяла ее покои с королевской детской. Джейн все лето провела во дворце, чтобы уберечься от чумы, свирепствовавшей в Лондоне. Супруг ее жил поблизости, в Эшере. Он не хотел подвергать Джейн никакому риску. Ее регулярно навещали королевские врачи, которые в середине июля отметили, что ее живот «велик».

16 сентября Джейн официально удалилась в свои покои и начала «заточение». Комната, в которой ей предстояло родить, была обставлена со всей возможной роскошью. На стенах висели гобелены, рассказывающие историю Помпея. В соседней комнате гобелены изображали «историю Товия и были расшиты золотой нитью»[288].

Через три недели у Джейн начались схватки. Генрих был настолько уверен, что она родит ему сына, что приказал помогать королеве своему самому доверенному врачу, сэру Уильяму Баттсу. Присутствие мужчины в королевской родильной комнате было очень необычным, но Джейн действительно требовались знания и опыт Баттса. Хотя беременность протекала нормально, роды оказались тяжелыми. Они длились два дня и три ночи. Лишь в два часа ночи 12 октября она родила здорового сына — «самого прекрасного мальчика, какого только видела земля»[289]. При крещении мальчику дали имя Эдуард, поскольку он родился накануне дня Эдуарда Исповедника.

Позже говорили, что драгоценный принц родился с помощью кесарева сечения, а Генриху пришлось выбирать между матерью и ребенком (в пользу последнего). Но у этих слухов нет основания. Подобная операция стала выполняться в Англии значительно позже. Лишь в тех случаях, когда мать умерла или умирала, врачи могли вырезать из нее живой плод. Акушерские знания XVI века делали шансы матери на выживание в такой ситуации практически нулевыми, а Джейн после родов поправлялась совершенно нормально.

Счастливый король прискакал в Хэмптон-Корт, чтобы увидеть своего наследника, спасителя династии. Во все концы королевства были разосланы гонцы с радостным известием. О том же известили и королевские дворы Европы. Пушки лондонского Тауэра сделали две тысячи выстрелов. Во всех городах и деревнях Англии устраивались празднества и пиры.

Торжественная церемония крещения состоялась спустя три дня в часовне Хэмптон-Корта, под ослепительно-синими потолочными балками, украшенными ангелами и золотыми звездами. В жаровне пылали ароматизированные угли. Для крещения драгоценного младенца подготовили специальную купель. В центре часовни построили огромную восьмиугольную платформу, на которой установили купель, чтобы многочисленные гости могли видеть тот момент, когда архиепископ Кранмер совершит помазание маленького принца. Крещение проводилось вечером, и длинную процессию сопровождали факелоносцы. Присутствовали обе сводные сестры Эдуарда — четырехлетняя Елизавета и Мария, которой исполнился двадцать один год. Шесть джентльменов личных покоев держали над мальчиком богато украшенный полог. После церемонии гостям подали вино и специально приготовленные вафли.

Затем Эдуарда передали родителям для благословения. Торжествующая мать сидела в постели в красном бархатном одеянии, отделанном мехом горностая. Она выглядела хорошо, и уже строились планы ее воцерковления. Но тут случилась катастрофа. Неожиданно королева почувствовала себя плохо. Ее тошнило, у нее поднялась температура. Приближенные закутали ее в меха и предлагали ей любую еду, какую она просила. Но состояние королевы стремительно ухудшалось. К ее постели созвали множество докторов — в том числе и Баттса. Они сообщали: «Всю ночь королева была очень больна»[290]. 24 октября граф Ратленд сообщил Кромвелю, что у Джейн началось сильное кровотечение. Ее альмонарий (ведающий раздачей милостыни) Роберт Олдрич в тот же день провел соборование и сообщил королю об опасном состоянии его супруги. Еще до полуночи Джейн скончалась.

Всегда считалось, Джейн умерла от родильной горячки. Эта бактериальная инфекция могла развиться из-за антисанитарных условий в родильной комнате. В то время не придавали значения чистоте, и повитухи и все присутствовавшие при родах даже не мыли рук. Вероятность передачи инфекции была очень высока. Сегодня мы можем предположить, что у Джейн не полностью отошла плацента. Симптомы умирающей королевы весьма сходны с симптомами этого состояния. Отсюда и кровотечение, и лихорадка. В то время о подобном состоянии не знали. После смерти Джейн придворные Генриха стали винить в несчастье всех вокруг. Кромвель, к примеру, считал, что это была «вина тех, кто был рядом с ней, подверг ее великому холоду и давал есть то, чего требовала ее больная фантазия»[291].

«Божественное провидение соединило мою радость с горечью смерти той, кто даровал мне это счастье», — писал Генрих своему французскому сопернику, Франциску I[292]. Мы не можем сказать точно, был ли он рядом со своей третьей женой в час ее смерти. Сообщение Олдрича застало его в Эшере, но сразу же в Хэмптон-Корт он не отправился. Он всегда боялся болезней и использовал лондонскую чуму в качестве оправдания своего отсутствия.

Джейн Сеймур вошла в историю как единственная жена Генриха VIII, которую он по-настоящему любил. Он свято чтил ее память — ведь только она смогла дать ему желанного сына. Был объявлен период траура. Придворные и слуги облачились в черное. Король и его ближайшие родственники носили традиционный королевский траур — темно-синий. Принцессе Марии спустя пять месяцев пришлось писать Томасу Кромвелю письмо с вопросом, следует ли ей даже на Пасху носить траур[293]. Из всех жен Генрих сохранил только одежду Джейн — ее платья тщательно хранились во дворце Уайтхолл. Только ее портрет сохранился в его коллекции к моменту смерти короля. Но это не означает, что их чувства были истинной любовью. Скорее всего, Джейн заняла столь особое место в памяти Генриха, потому что только она дала ему то, чего он желал больше всего.

Спустя несколько дней после смерти Джейн дипломат сэр Джон Уоллоп писал, что «король пребывает в добром здравии и весел, насколько это возможно для вдовца»[294]. Генрих организовал достойные похороны супруги 13 ноября, а затем удалился в «уединенное место, чтобы предаться скорби»[295]. Подготовка тела короля или королевы к похоронам представляла собой сложный ритуал. Нужно было обмыть тело, удалить внутренности и набальзамировать специями, а затем завернуть в саван. Тело Джейн было помещено в свинцовый и деревянный гроб и выставлено в приемном зале дворца Хэмптон-Корт до 31 октября. Все это время дамы и джентльмены ее двора несли торжественный караул.

Все сожаления по поводу смерти супруги быстро развеялись при мысли о том, что маленький сын чувствует себя прекрасно. Хотя его часто изображали болезненным ребенком, Эдуард был бойким маленьким мальчиком. Кромвель замечал, что он «сосет, как подобает ребенку его происхождения»[296]. Но Генрих решил не полагаться на случай. Он приказал, чтобы его сына, которого он именовал не иначе, как «величайшую драгоценность всего королевства», оставили в Хэмптон-Корте, вдали от болезней, кишевших в столице [297]. Король лучше своих современников понимал значимость гигиены. Он приказал устроить во дворце новую баню и велел по несколько раз в день мыть стены, полы и потолки в апартаментах Эдуарда. Все, что предназначалось для принца, следовало сначала вымыть. К принцу допускались только те, кто имел ранг рыцаря или более высокий. И все они должны были быть абсолютно чистыми, прежде чем прикоснуться к нему, и, конечно же, здоровыми. Им не позволялось общаться с теми, кто мог находиться в контакте с больными. Всем было категорически запрещено летом посещать Лондон — именно летом чаще всего случались вспышки болезней. Любой заболевший слуга немедленно удалялся от двора. При дворе не осталось мальчиков-слуг и собак, поскольку они считались наиболее подверженными болезням.

Апартаменты Эдуарда располагались в северной части Чэпел-Корт и были устроены так же, как личные покои короля. Великолепная колыбель находилась в приемном зале, куда допускали особо важных гостей, которые хотели посмотреть на драгоценного принца. В зал можно было попасть по специальной лестнице и далее через тщательно охраняемую палату. Личные покои Эдуарда были настоящим детским садом. Он спал в спальне или в «качальной комнате» в колыбельке под пологом, защищавшим малыша от солнечных лучей. Рядом находилась ванная комната и гардероб, которые сохранились и по сей день.

Генрих также распорядился устроить в Хэмптон-Корте личную кухню для сына. Он не хотел, чтобы пищу ему готовили на общей кухне, где легко было подхватить заразу. Когда принца отлучили от груди, его пищу сначала пробовал специальный слуга. Всю его одежду тщательно стирали, чистили и проверяли. Даже новую одежду стирали, сушили над огнем и опрыскивали духами — только после этого принц мог ее надеть. Король не упускал ни единой детали. Один из придворных, видевших спальню принца в Хэмптон-Корте, писал, что «над кроватью принца была установлена особая рама с пологом, которая защищала его от солнечного жара»[298]. Точно так же были устроены и другие резиденции, где останавливался Эдуард со своим обширным двором, в частности дворцы Ричмонд, Хэверинг-атти-Бауэр и Хансдон.

Но о принце король заботился на расстоянии: Генрих следовал королевской традиции и для Эдуарда был столь же далеким отцом, как и для Марии и Елизаветы. Редкая встреча отца и сына была зафиксирована в мае 1538 года, когда он провел с Эдуардом целый день, «держа его на руках долгое время, и подходил с принцем к окну на радость всем людям»[299].

А вот старшая сводная сестра Эдуарда, Мария, была частой гостьей в детской. К моменту его рождения ей был уже двадцать один год. Она обладала сильным материнским инстинктом и очень нежно относилась к осиротевшему брату. Она делала ему разные подарки — гораздо более личные (и, несомненно, приятные), чем те, что он получал от отца. В 1539 году она подарила ему на Новый год сшитый по мерке плащ из малинового атласа, расшитый золотом и жемчугом, с парчовыми рукавами. Король же подарил мальчику роскошную золотую чашу — такой же подарок он мог сделать любому взрослому придворному. В детстве, до того как их отношения были омрачены различиями в религиозных воззрениях, Эдуард нежно любил старшую сестру. Он «находил особую радость» в ее обществе и однажды написал ей, что, несмотря на то, что пишет редко, он «любит ее больше всех на свете»[300]. Эдуард любил и другую сводную сестру, Елизавету, которая была ему гораздо ближе по возрасту. В шесть лет Елизавета научилась шить и сшила младшему брату рубашку из кембрика — белого льняного батиста. Расписывая новое перо, она написала аккуратным детским почерком посреди листа: «Эдуардус».

Первые годы жизни Эдуард провел «среди женщин», как позднее записал в своем дневнике[301]. Они обучали юного принца основам этикета, а также заботились обо всех его потребностях. Рядом с ним находились няня, «матушка Джек» и Сибил Пенн, которая появилась при дворе в октябре 1538 года и оставалась при принце до 1544 года[302]. Эдуард обожал Сибил. Однажды, когда она принесла его, чтобы представить иностранным гостям, маленький мальчик застеснялся и отказался посмотреть на них. Вместо этого он вцепился в няню и уткнулся лицом в ее шею. Зять Сибил, Уильям Сидни, джентльмен личных покоев короля, был назначен камергером принца. При Эдуарде находилось множество придворных. В первый год его жизни двор принца обошелся казне в 6500 фунтов (около двух миллионов по сегодняшним меркам).

Главной при дворе Эдуарда была опытная леди Маргарет Брайан, которая доказала свои способности и заслужила доверие, заботясь об обеих дочерях короля, Марии и Елизавете. Способная и энергичная, она была суровой гувернанткой для девочек, но питала слабость к их маленькому братцу. В марте 1539 года она писала о развитии семнадцатимесячного принца Томасу Кромвелю: «Милорд принц пребывает в добром здравии и веселье. Хотела бы я, чтобы его величество король и вы, ваша светлость, видели его прошлым вечером. Менестрели играли, а его высочество танцевал и играл так весело, что не останавливался ни на минуту»[303].

Труппа менестрелей, о которой писала леди Брайан, была нанята для принца его отцом. Генрих твердо решил, что его драгоценный сын будет иметь все, чего только пожелает его юное сердце. Неудивительно, что те немногие гости, которым было дозволено попасть в его покои, описывали его как избалованного ребенка. Эдуард был сильным мальчиком. В августе 1539 года лорд-канцлер Одли навестил детскую принца. Он писал Кромвелю, что Эдуард «растет твердым и сильным». Он уже мог стоять самостоятельно и даже ходить, если няни ему позволяли[304].

Хотя самое большое внимание Генрих, несомненно, уделял своему драгоценному сыну и наследнику, он все же был любящим (хотя и далеким) отцом для всех своих детей. Среди личных вещей Генриха в Уайтхолле хранилась коллекция предметов из их детства. В дворцовой описи числится «маленький сундук из расшитого малинового атласа, где хранятся рубашки и другие вещи маленьких детей»[305]. Были ли это вещи Эдуарда, Марии и Елизаветы или то, что предназначалось для детей Екатерины Арагонской и Анны Болейн, сказать с уверенностью мы не можем.


8
«Истинно плотский акт»

После смерти Джейн Сеймур Генрих оставался холостяком два года. Это был самый продолжительный с начала его правления период, когда у Англии не было королевы, и это имело самые серьезные последствия для структуры двора. В отсутствие королевы не было необходимости во множестве дам, служивших при ее дворе. Это серьезно повлияло на сексуальную динамику придворной жизни, а король и придворные лишились самых приятных развлечений, возможных при дворе. Учитывая, что Генрих обычно находил себе жен среди этих дам, нужны были решительные действия. Сына он, в конце концов, получил, но его собственное детство доказывало, что нужен и запасной наследник.

Сложная и противоречивая семейная история Генриха заставляла его выбирать следующую невесту, скорее, из политических, чем из романтических соображений. Вот почему Генрих был готов удовольствоваться супругой, далекой от идеала. На момент смерти Джейн ему было сорок шесть лет, и по меркам того времени он считался стариком. Несчастный случай на турнире в 1536 году привел ко все чаще повторяющимся (и болезненным) приступам нездоровья. Самый серьезный приступ произошел в 1538 году. Кожа на его покрытой язвами ноге закрылась, и гной язв проник внутрь тела. Французский посол Кастильон писал: «У короля закрылась одна из фистул на ноге, и 10–12 дней гуморы, не имевшие выхода, отравляли его. Он не мог говорить, лицо его почернело, и был он в большой опасности»[306]. Король был болен так серьезно, что придворные опасались за его жизнь. Уже делались срочные приготовления к престолонаследию. Судя по всему, Генрих страдал от остеомиелита — септической инфекции костей, возникшей в результате травмы. Возможно, кость у него расщепилась и острые обломки раздражали ногу и вызывали отеки и сильную боль. Облегчение королю приносили только хирургические операции — врачи выпускали гной и удаляли обломки костей[307]. Другие историки полагают, что Генрих страдал тромбозом глубоких вен, развившимся либо в результате травмы, либо из-за его привычки носить под коленом тугую подвязку. Малоподвижность и тучность усугубляли его состояние настолько, что на ноге образовались язвы[308]. Какова бы ни была причина болезненной (и зловонной) язвы, с этого времени королевские врачи старались держать рану постоянно открытой.

От этой болезни Генрих оправился, но иммунная система короля серьезно пострадала. Вскоре он снова заболел — на этот раз простудным заболеванием. Врачи решили лечить его слабительными средствами и клизмой. Унижение от подобного лечения лишний раз напомнило Генриху, что он уже не тот энергичный, спортивный молодой человек, каким был в первые годы царствования, когда ему завидовал весь мир. В 1537 году он сделал едкое замечание, которое точно показывало, что он прекрасно осознает этот факт. Парижский ювелир Жан Ланг подарил английскому королю ряд элегантных украшений, в том числе вышитую мантию и чулки. Впоследствии он рассказывал своему соотечественнику: «Король был очень рад, увидев эти богатства. Я сказал ему, что сделал их для него. А он ответил, что слишком стар, чтобы носить подобные вещи, но заплатил мне 4000 крон»[309].

Приближение старости ощущалось и в другом: английский король больше не котировался на международном брачном рынке. Среди различных дам, которых он рассматривал в качестве четвертой жены, была очаровательная герцогиня Миланская Кристина. Ей было девятнадцать лет, и она была на тридцать лет моложе потенциального жениха. Кристина не делала секрета из того, что подобная идея ей не нравится. Она едко ответила, что если бы у нее было две головы, то одну она могла бы предложить Генриху.

После столь резкого отказа английский король утешился с Анной, сестрой герцога Вильгельма Клевского. Английский посол утверждал, что Анна во всем превосходит Кристину Миланскую, как Солнце превосходит Луну. Впервые Анну в качестве потенциальной невесты рассматривали в конце 1537 года, вскоре после смерти Джейн Сеймур. Тогда ей было двадцать два года, и в 1527 году она уже обручилась с Франсуа, наследником герцогства Лотарингского. Помолвка к браку не привела, и Анне пришлось искать другого жениха. Главный министр Генриха, Кромвель, был ярым сторонником этого брака, поскольку герцогство Клевское, как и Англия, отвергло власть Папы. Если бы брак состоялся, то это дало бы толчок к осуществлению столь необходимых религиозных реформ.

Сначала Генрих возражал против этого брака, поскольку не представлял, насколько красива Анна. Но к 1539 году новые союзники стали ему жизненно необходимы, и он согласился пересмотреть свое решение. В марте он согласился на начало переговоров, но настоял на том, чтобы мастер Гольбейн отправился в герцогство Клевское, чтобы написать портрет невесты. Скорее всего, Кромвель тайно побеседовал с Гольбейном перед его отъездом. Художник славился поразительной точностью и не стремился льстить дамам. Министру удалось уговорить его написать Анну максимально красивой и привлекательной. Увидев портрет, король пришел в восторг. Ему понравилось кукольное личико Анны, ее блестящие волосы, темные глаза, нежный рот и подбородок, а больше всего — скромное, девичье выражение лица. Генрих с гораздо большим энтузиазмом велел Кромвелю побыстрее заканчивать переговоры. Подгонять министра не стоило: брачный договор был мгновенно составлен, и обе стороны подписали его 4 октября.

Анна со всеми подобающими церемониями и торжествами отправилась на встречу с новым супругом. А Генрих радостно готовился к свадьбе. Погруженный в мечты о брачной ночи, он заказал роскошное изголовье кровати, вырезанное из дуба и украшенное расписной резьбой. Естественно, что основной темой были брачные радости и плодородие. С одной стороны изображен мужчина с весьма впечатляющим гульфиком, а с другой женщина, скромно потупившая глаза. В руках женщина держит меч и змею — явные фаллические символы. Король надеялся, что этот союз даст ему новых наследников, и над головами пары резчик изобразил пухлых херувимов.

Объект страсти Генриха прибыл в Англию в самом конце 1539 года. Анна присутствовала на новогодних празднествах в замке Рочестер. На следующий день, желая встретить свою очаровательную новую невесту, Генрих со своими приближенными выехал на юг. По обычаю монархов эпохи Ренессанса, которые обручались с иностранными невестами, ни разу не встречаясь с ними, Генрих спешил на встречу к невесте замаскированным. Считалось, что дама должна сразу же узнать свою истинную любовь, несмотря на всю маскировку. К сожалению, все вышло не так. Когда Генрих и его свита прибыли в замок, Анна наблюдала за боем быков. Она полагала, что будущего мужа увидит только через два дня, поэтому не надела лучшую одежду и никак не подготовилась. И вдруг в комнату ворвалась группа мужчин в масках. Не успела Анна оправиться от шока, как один из них схватил ее и попытался поцеловать. Она дала ему резкий отпор, ругаясь по-немецки.

Анна не только не узнала свою «истинную любовь», но еще и продемонстрировала полное невежество в придворных играх, которые Генрих так любил. Жребий был брошен. Анна не обладала придворной изысканностью, на которую он рассчитывал. Она была одета в «чудовищное платье», а на голове красовался головной убор «по моде ее страны». Французский посол сообщал, что одежда Анны «многим показалась странной», а ее дамы «были одеты в такие тяжелые и бесформенные платья, что показались бы почти уродливыми, даже если бы были прекрасны»[310].

В Анне не было ничего из того, что так привлекало Генриха в женщинах. Первые три его жены были женщинами миниатюрными, Анна же оказалась высокой и крупнокостной. У нее был большой нос, который Гольбейн на портрете хитроумно замаскировал поворотом головы. Нехороша была и кожа, покрытая оспинами. Запах тела был настолько силен, что о нем упоминали многие придворные.

Когда встреча закончилась, король набросился на Кромвеля с криками: «Она мне не нравится! Она мне не нравится!» Он приказал министру немедленно избавить его от перспективы подобного союза. Несчастный Кромвель был вынужден сказать, что контракт уже заключен и у короля нет другого выхода, кроме как жениться. Вновь Генрих и Анна встретились 3 января. Такой должна была быть первая встреча. Если бы это так и случилось, то все могло сложиться иначе. На сей раз Анна прекрасно подготовилась. Для встречи она выбрала великолепное платье из золотой парчи и головной убор, украшенный восточными жемчужинами, черный бархатный венец и ожерелье из сверкающих камней. Она была «дружелюбной и очень женственной». Генрих постарался выглядеть достойным женихом, он сиял «самой радостной улыбкой и вел себя, достойно монарха»[311]. Но всех ему одурачить не удалось. «Многие заметили, что король был с ней, но на лице его было написано разочарование, — писал автор „Испанской хроники“. — Все заметили, что с этого дня король стал не так весел, как обычно»[312].

В действительности же больше оснований для разочарования было у Анны, чем у короля. В прошлом Генрих был очень спортивным человеком и регулярно занимался активными видами спорта. Но полученная на турнире травма, которая мучила его почти четыре года, теперь заставляла больше времени проводить в покое. Король быстро набрал вес и часто жаловался на нездоровье. Французский посол Марийяк был поражен «удивительным избытком» в питании короля[313]. Увеличившийся объем талии очевиден по его одежде и доспехам. За период с 1514 по 1536 год Генрих прибавил всего два дюйма, но к 1541 году его талия увеличилась на целых семнадцать дюймов и теперь составляла пятьдесят дюймов. Грудь его увеличилась до пятидесяти семи дюймов — то есть на двенадцать дюймов. Не стоит и удивляться, что мастер доспехов называл своего суверена «очень плотным»[314].

На наброске, сделанном художником из Антверпена Корнелиусом Массейсом четырьмя годами позже, король выглядит гротескно. Маленькие глазки и тонкие сжатые губы тонут в складках плоти. Шеи совершенно не видно, а широкие плечи уходят за края рисунка. «Король был настолько плотным, что такого человека еще не видел свет, — писал один из современников. — В его дублете поместились бы три самых крупных человека»[315].

Это же подтверждает и портрет, написанный примерно в 1542 году, на котором король изображен в колоссальной просторной мантии, надетой поверх нескольких слоев одежды, в попытке замаскировать свою полноту. В левой руке он сжимает золотой посох, на который ему приходилось опираться даже при коротких переходах по дворцу. По мере того как малоподвижность Генриха возрастала, его посохи становились все более роскошными. Некоторые были дополнены рядом аксессуаров — коробочка для ароматического шарика, чернильница, перо, золотые счеты. Желая польстить монарху, придворные стали подражать ему. Одежда стала еще более многослойной, а многие еще и использовали специальные подкладки. Придворные стали носить шляпы, которые вошли в моду, когда Генрих стал носить их, чтобы скрыть редеющие волосы.

Питание короля и особенно его любовь к красному мясу породили множество проблем со здоровьем. Когда король приблизился к среднему возрасту и метаболизм его замедлился, он стал страдать жестокими запорами, из-за чего ему приходилось долгое время проводить на королевском стуле, причем он испытывал жестокие боли. Генрих пил много красного вина, и ему приходилось часто мочиться, что приводило к обезвоживанию. Говорили, что его жажда «неутолима», а это еще более усугубляло ситуацию с запорами.

В 1539 году хранитель королевского стула Томас Хенидж сообщил об особо жестоком приступе запора своему покровителю, Томасу Кромвелю. Первый министр всегда живо интересовался всеми деталями жизни короля. Чтобы облегчить состояние монарха, врачи прописали ему пилюли и клизму. Клизма представляла собой свиной мочевой пузырь со смазанной жиром металлической трубкой, которую вводили в задний проход. Пузырь содержал более пинты слабого раствора соли и отвара трав. Раствор этот оставался в кишечнике один-два часа. Проведя это неприятное лечение, врачи посоветовали королю лечь спать пораньше — впрочем, трудно представить, чтобы король решил заняться чем-то другим. Хенидж отметил, что король «спал до двух часов ночи, а затем его величество поднялся и пошел на стул, где под влиянием пилюль и клистира [клизмы], принятых его величеством ранее, сильно облегчился, чего и ожидали доктора; несомненно, худшее осталось позади, благодаря их упорному стремлению, чтобы никакой опасности более в нем не осталось». И все же, по словам Хениджа, король испытывал «некую болезненность во всем теле»[316]. Неудивительно, что от таких запоров у Генриха развился геморрой. Эту болезнь лечили ревенем, который приносил определенное облегчение, но полностью проблему решить не мог. Несмотря на все неудобства, Генрих не собирался менять рацион питания. Напротив, чем дольше он царствовал, тем больше мяса и вина потреблял.

Союз Анны и Генриха вряд ли можно было назвать заключенным на небесах, но у них не было выбора. Пришлось постараться, чтобы сделать его гармоничным, насколько это возможно. Король ворчал, что ему пришлось «сунуть шею в ярмо», и рычал на Кромвеля: «Милорд, не пожелай я угодить миру и моему королевству, ни за какие земные блага не согласился бы я сделать того, что сегодня сделаю»[317]. Они с Анной, как и положено, отправились в Гринвич, где были запланированы продолжительные свадебные торжества. Современный хронист Эдвард Холл описывал роскошные украшения соседнего Блэкхита: «из богатой золотой парчи были устроены навесы и павильоны, в которых развели костры и курили благовония для нее [Анны] и тех дам, которые сопровождали ее величество»[318]. Похоже, терпкий запах благовоний под навесами и в павильонах должен был скрыть едкий запах тела невесты. Дамы украсили шапочку Анны веточками розмарина.

Генрих старался не показать того, что он недоволен перспективой женитьбы на Анне. Он тщательно оделся для церемонии — костюм из золотой парчи «был расшит золотом, украшен множеством жемчужин, а пряжки и подвески были из чистого золота». Чтобы не замерзнуть на холодном зимнем ветру, король надел мантию из пурпурного бархата. Застежки на груди и рукавах представляли собой «большие пуговицы из алмазов, рубинов и восточного жемчуга». Дополняла наряд шляпа «с таким обилием драгоценных камней, что немногие смогли бы не оценить их»[319].

А тем временем дамы Анны завершали украшение ее свадебного наряда. Результат оказался не менее впечатляющим, чем платье для обручения. Услышав, что король приближается, Анна вышла из своего павильона в богатом платье из золотой парчи. Как и Генрих, она надела шапочку, украшенную жемчугом, а на шее ее красовалась цепь, украшенная такими огромными камнями, что «они сверкали на все поле»[320]. Все ее дамы были одеты столь же роскошно. Свадебное торжество являло собой весьма яркое зрелище для собравшихся толп — хотя люди уже привыкли к свадьбам Тюдоров, но такого они еще не видели. Казалось, что Генрих пытается ослепить всех, чтобы люди не поняли, какой фарс разыгрывается перед их глазами.

По иронии судьбы именно эта, столь нежеланная для Генриха свадьба была описана наиболее подробно и хвалебно. Торжество началось рано утром 6 января, через три дня после прибытия будущих супругов в Гринвич. Пышные празднества и церемонии должны были обмануть даже самых проницательных гостей. Все должны были считать, что свадьба — настоящая радость для обеих сторон.

К девяти часам Генрих и Анна уже были мужем и женой. Прослушав мессу, оба разошлись по своим покоям, чтобы подготовиться к свадебному пиру. Генрих сразу же сменил свадебный костюм (очень красноречивая деталь, о которой наивно упомянул Холл), Анна же осталась в том же платье. Только затем она переоделась в неуклюжее платье, которое, по словам хрониста, «напоминало мужскую мантию с длинными рукавами, подбитую драгоценными соболями». Когда все пышные церемонии завершились, Анна и ее новый супруг удалились, чтобы «отдохнуть»[321].

Если на людях король исполнил свой долг достойно, то в личных покоях все вышло иначе. В записях касательно правления Генриха сохранился подробный рассказ о том, что произошло в брачную ночь. Невесту и жениха уложили в постель с традиционными церемониями. Оба казались счастливыми и возбужденными. Как только слуги вышли, Генрих начал гладить тело Анны, пытаясь «пробудить в себе страсть», но отвращение было слишком сильным. И дальше этого дело не пошло. Всю ночь молодожены целомудренно проспали в одной постели. На следующее утро Генрих покинул Анну и поспешил в собственную спальню, где известий уже с тревогой ожидал Кромвель. Министр робко спросил, как королю понравилась новая королева, на что Генрих ответил: «Ты знаешь, что она и прежде мне не нравилась, но теперь она не нравится мне еще больше!» Он продолжал: «В ней нет ничего красивого! И пахнет она отвратительно!»

Неприятнее всего Кромвелю было услышать рассказ Генриха об определенных «знаках», которые свидетельствовали о том, что Анна не была девственницей: «Я ощупал ее живот и груди, и, насколько я могу судить, она должна быть уже не девой». Эта мысль не позволила королю консумировать брачный союз: «Я утратил всякую смелость и желание продолжить свои попытки, — сказал он Кромвелю и снова добавил: — Я оставил ее такой же девой, какой и нашел ее»[322]. Нет никаких подтверждений тому, что Анна не была девственницей. Скорее всего, Генрих специально заявил так, чтобы иметь возможность аннулировать брак на основании прежней помолвки невесты. Намекнув на имеющийся у невесты сексуальный опыт, он вполне мог запустить этот процесс.

Но неспособность Генриха консумировать брак могла иметь и другое объяснение. Он был вдвое старше своей невесты, и в последние годы его любовный пыл заметно угас. Хотя он продолжал придворные любовные игры, но уже давно никто не говорил о его любовницах. Вполне возможно, что он стал импотентом. Короли гордятся своей сексуальной мощью еще больше, чем обычные мужчины. И это не простое тщеславие — это важно для продолжения династии. Хотя Генрих так страстно желал аннулировать этот брак, что был готов публично признаться в своей неспособности и претерпеть все унижения, он изо всех сил подчеркивал, что это связано исключительно с Анной, а не с его собственной физической слабостью. Своему врачу, доктору Баттсу, он говорил, что у него каждую ночь случаются две поллюции, и старался сделать так, чтобы эти слова стали достоянием общественности[323]. Но чем сильнее он протестовал, тем менее убедительно звучали его слова.

Рассказ Анны о брачной ночи показывает, что она была абсолютно невинна. Она поверила в то, что невинные ласки Генриха — это и есть консумация брака. Ей даже казалось, что она уже беременна. «Как же я могу быть девственна, если каждую ночь возлежу с королем? — спрашивала она у придворных дам. — Вечером он целует меня, берет за руку и говорит: „Покойной ночи, мое сердечко“, а поутру снова целует меня и с улыбкой произносит: „С добрым утром, милая“. Разве этого не достаточно?» Графиня Ратленд заметила: «Мадам, должно происходить еще кое-что, а то не видать нам принца Йоркского, которого так ждет все королевство»[324].

Побеседовав с дамами, Анна вскоре поняла, что в ее браке что-то идет не так, и решила исправить ситуацию. Для начала она спросила совета у Томаса Кромвеля, разумно решив, что он — самое заинтересованное в консумации ее брака лицо. Не самая приятная тема для человека, который более привык разбираться с юридическими и финансовыми делами, и Кромвель постарался уклониться от разговора. Он обратился к лорду-канцлеру Анны, графу Ратленду, чтобы тот посоветовал ей, как «разжечь страсть» в муже[325]. Кромвель поговорил и с женой Ратленда, которая служила в личных покоях Анны, чтобы та докладывала ему о сексуальной активности королевской четы.

В то же время Кромвель посоветовал помощнику хранителя королевского стула, Энтони Денни, нашептывать монарху слова ободрения и «при каждом случае хвалить [Анну] его королевскому величеству». Задача была незавидная, и бедолага Денни вскоре признал свое поражение. Генрих выбранил любопытного слугу, но признался: «Он обмолвился ему, как слуге, которому привык доверять секреты… что он никогда… не сможет преодолеть себя и познать ее плотски»[326].

Через несколько месяцев, когда законники Генриха пытались добиться аннулирования брака, король призвал Денни в качестве свидетеля его «неспособности и нежелания осуществить брак». Король был уверен, что его слуга «даст правдивые показания; ибо я никогда не испытывал любви к женщине, на которой женат; и если она имела девство, то я никак не лишил ее этого достоинства истинно плотским актом»[327]. То, что Денни мог знать наверняка, консумировал ли его царственный хозяин свой брак, вскрывает интимный характер отношений слуги и короля.

А пока Анна делала все, что было в ее силах, чтобы удовлетворить своего нового мужа. Современники писали, что она роскошно одевалась, выбирала лучшие ткани и самые красивые драгоценности. Чтобы скрыть свой «дурной запах», она требовала, чтобы придворные дамы душили ее одежду травами и специями — лавандой, мятой и мускатным орехом. Она всегда носила при себе коробочки с ароматическими шариками. Но все было тщетно. Хотя Генрих продолжал посещать ее спальню, между ними так ничего и не происходило. Они обменивались любезностями и целовались, желая друг другу доброй ночи.

Король старался проводить с новой женой как можно меньше времени, и Анна долгие часы проводила в одиночестве в своих личных покоях. Придворные вскоре поняли, почему король считает, что ей недостает изысканности, необходимой для супруги монарха. Воспитание благородных дам в Клевском герцогстве отличалось от английского. Английский посол отмечал, что, хотя Анна умеет читать и писать на родном языке, ни на каком другом говорить она не может. Она не умела петь и играть на музыкальных инструментах. Но Анна любила музыку, и во время ее пребывания при английском дворе ее развлекала группа музыкантов. Среди них было несколько членов еврейской семьи Бассано из Италии. Они были искусными музыкантами, и агенты Кромвеля наняли их в Венеции. Анна любила играть в карты или кости с придворными дамами и с удовольствием гуляла по прекрасным садам дворцов ее супруга.

А король искал утешения на стороне. Его взоры обратились на придворную даму королевы. По-видимому, он обратил внимание на Екатерину Говард, очаровательную юную племянницу герцога Норфолка, в ту же самую ночь, когда впервые увидел Анну Клевскую, — она была среди придворных дам королевы. Возраст ее нам точно неизвестен, но при дворе она должна была появиться в пятнадцать лет. Несмотря на юный возраст, Екатерина не была невинной. Ее воспитывала мачеха отца, вдовствующая герцогиня Норфолк, двор которой был печально известен своей распущенностью. По-видимому, первый сексуальный опыт Екатерина приобрела в двенадцать лет со своим учителем музыки. Затем начался роман с родичем, Фрэнсисом Дерэмом. То, что они занимались сексом, доказано фактически. Один свидетель рассказывал, что в общей спальне случались «возня и сопение» и что они вечно «сливались живот к животу, словно воробьи»[328]. Позже Екатерина призналась, что знала, как «слиться» с мужчиной, не зачав ребенка, так что она была весьма опытна для своего возраста[329].

В тюдоровские времена методы контрацепции находились в зачаточном состоянии. Среди самых очевидных (и надежных) было прерывание полового акта. Были и более причудливые — например, закрепление пластыря с болиголовом на яичках мужчины или яички петуха, спрятанные под кроватью. Примитивным барьером служила губка, замоченная в отваре трав или уксусе. Некоторые женщины прибегали к более решительным мерам — запечатывали матку воском. Первые презервативы из льна, овечьей кожи или кишок животных появились в XVI веке и получили название «перчатки Венеры».

Хотя вдовствующая герцогиня давала Екатерине Говард полную свободу, но, узнав о ее сексуальных отношениях с Фрэнсисом Дерэмом, она решила действовать. С помощью пасынка она нашла Екатерине место при дворе новой королевы, рассчитывая таким образом спасти ее репутацию.

Очаровательная и живая Екатерина являла собой разительный контраст с новой супругой короля. Ее амбициозный дядя Норфолк быстро понял, что это ему сулит, и начал организовывать ее встречи с Генрихом. В апреле 1540 года король подарил Екатерине земли и «23 отреза узорчатого сарсенета [мягкой шелковой ткани]». Это не ускользнуло от одного внимательного придворного, который заметил, что Генрих «слишком близко подобрался к другой даме»[330]. Об этом узнала и Анна. 20 июня она пожаловалась послу герцогства Клевского в Лондоне. А Екатерина по наущению дяди вела хитрую игру со своим царственным ухажером, который слишком уж хотел верить в ее невинность в отношении мужчин.

События развивались стремительно. 24 июня Анна получила приказ совета удалиться от двора и отправиться во дворец Ричмонд. Там она узнала, что ее брак с английским королем близок к аннулированию, потому что Генриха обеспокоила ее прежняя помолвка с герцогом Лотарингским, из-за чего он воздержался от консумации брака. Было организовано церковное расследование, и в начале июля в Ричмонд прибыла целая делегация советников, чтобы добиться от Анны согласия. Потрясенная таким развитием событий, Анна упала в обморок. Придя в себя, она категорически отказалась дать свое согласие.

Но на примере своих предшественниц Анна понимала, чем это может для нее кончиться. Она была слишком прагматична, чтобы долго настаивать на своем. 9 июля брак был признан незаконным, а через три дня его аннулирование подтвердил парламент. Анна с огромным достоинством сказала своему бывшему уже супругу: «Хотя это мучительно и прискорбно для меня, во имя великой любви, которую я испытываю к вашему величеству, и полагаясь на Бога и истину Его… я признаю и одобряю это». Она признала «чистую жизнь» короля с ней и назвала себя «смиреннейшей слугой» короля[331].

Покладистость Анны была хорошо вознаграждена. Ей отвели покои во дворце Ричмонд и даровали поместье Блетчингли, а также назначили приличный годовой доход. Она смогла сохранить все свои королевские драгоценности, посуду и мебель для своих новых поместий. Ей удалось избежать позора — король даровал ей почетный титул своей «сестры», а это означало, что она стоит превыше всех его подданных, за исключением детей и будущей жены короля. Позже Генрих подарил ей другие поместья, в том числе и замок Хивер, бывший дом Анны Болейн. Именно этот замок и стал основной ее резиденцией. Она вела там вполне комфортную жизнь вдали от суеты света. Ей было дозволено время от времени бывать при дворе. Бывший муж несколько раз навещал ее, и, по свидетельству очевидцев, встречи эти были весьма теплыми. О силе ее характера говорит то, что она смогла с достоинством принять свою новую жизнь и приспособиться к ней. Вполне возможно, что после такого исхода Анна просто вздохнула с облегчением.

Когда аннулирование брака было подтверждено, король сразу же женился на Екатерине Говард. Их свадьба состоялась 28 июля 1540 года, в тот же самый день, когда казнили впавшего в немилость министра Кромвеля. Свадьба состоялась тайно, и объявлено о ней было лишь через две недели, 8 августа. Генрих пригласил французского мастера, чтобы тот за большие деньги сделал богато украшенную «жемчужную кровать» для брачной ночи. Контраст с его предыдущим браком был разительным. Непривлекательность Анны сделала Генриха импотентом, теперь же он дождаться не мог, когда наконец сможет уложить в постель свою очаровательную юную супругу. «Король так влюблен в нее, что не может относиться к ней достаточно хорошо, и ласкает ее больше, чем других», — писал шокированный французский посол [332].

Легко понять, что привлекло Генриха в Екатерине. Она обладала энергией и жизненной силой, притягательными для стареющего короля, желавшего вернуть свою молодость. Миниатюрная, с хорошей фигурой, рыжими волосами и сияющими глазами, похожими на глаза ее дальней кузины Анны Болейн, Екатерина прекрасно одевалась и умело украшала себя драгоценностями, к которым получила полный доступ. Зная страсть своей юной жены к украшениям, в качестве свадебного подарка Генрих преподнес ей роскошную тиару (декоративную отделку для ее арселе — разновидность головного убора). Тиара представляла собой «золотой обруч, украшенный эмалью, семью крупными алмазами, семью крупными рубинами и семью крупными жемчужинами». Кроме того, Екатерина получила золотой кулон с «очень крупным алмазом и очень крупным рубином и с длинной жемчужиной» и ожерелье, «содержащее 28 рубинов и 29 групп жемчужин по четыре в каждой группе»[333]. Придворные со смешанными чувствами отвращения и изумления наблюдали за тем, как их суверен осыпает дорогими подарками свою новую невесту, которая обращается с ним, как со старым богатым любовником. «У короля не было жены, которая заставляла бы его тратить столько денег на деньги и драгоценности, как она, — писал один из придворных. — Каждый день у нее появляются новые капризы. Она — самая красивая из его жен, но и самая легкомысленная»[334].

Чтобы продемонстрировать свою любовь к молодой жене, Генрих назначил ее брата Чарльза джентльменом личных покоев. Милостями были осыпаны и другие члены ее семьи. Ее зять Роберт Рэдклифф, граф Сассекс, стал лордом обер-гофмейстером, а кузен граф Саррей получил орден Подвязки.

Екатерина была в полном восторге от того, что стала королевой и получила всю роскошь и привилегии этого положения. Вряд ли ее привлекал старый, толстый муж. Но даже если она находила его отвратительным, Екатерина была достаточно умна, чтобы не показывать этого. Кроме того, возможно, ей удавалось избегать неприятной обязанности заниматься с ним сексом. Сколь бы сильно ни было желание Генриха, нет никаких свидетельств того, что он был в состоянии исполнять супружеский долг. Если король вновь почувствовал себя импотентом, то врачи могли предложить ему целый ряд средств. Одним из самых популярных являлась жуткая смесь из яичек куропатки, крупных крылатых муравьев, березового дегтя и янтаря. Эту смесь накладывали на отказавший орган. Другое средство заключалось в том, что левое яичко перевязывали жгутом. Иногда врачи прописывали корень мандрагоры, имевший фаллическую форму, — следовало ли его есть или употреблять каким иным способом, неясно.

Возможно, в попытке вернуть утраченную силу Генрих в конце 1540 года изменил режим жизни и питания. Посол Марийяк писал, что король теперь «встает между пятью и шестью утра, в семь слушает мессу, а затем ездит верхом до обеда, то есть до десяти часов»[335]. Для человека таких размеров и с такими болезнями подобные занятия были весьма некомфортными (да и для лошади тоже), но Генрих не сдавался. Он стал все больше экспериментировать с собственными лекарствами, а также консультировался с ведущими врачами своего времени.

Хотя король заявлял, что новый образ жизни вернул ему молодость, в марте 1541 года у него случился очередной приступ болезни. Это повергло его в депрессию и лишило возможности двигаться. «Кроме телесной болезни, у него возникла a mal d’esprit (болезнь духа)», — писал французский посол Марийяк. Он описывал, каким подозрительным параноиком стал король. Он отказался от общества прежних фаворитов и советников, пользовавшихся его доверием. Веселый, любящий развлечения принц остался в прошлом. Ему на смену пришел замкнутый, подозрительный и раздражительный король, который с каждым днем все более напоминал своего отца. «Сырную седмицу он провел без отдыха, даже без музыки, в которой ранее находил такое же наслаждение, как и любой монарх христианского мира, — продолжал посол. — В Хэмптон-Корте при нем было так мало придворных, что двор более напоминал семью, чем королевскую свиту»[336]. В последующем король стал все больше времени проводить в личных покоях в окружении лишь самых доверенных придворных.

Если придворные слухи были верны, то, несмотря на физическую слабость, король и его юная жена в полной мере наслаждались сексуальными радостями брака. 10 апреля Марийяк писал: «Говорят, что королева понесла, что доставляет огромную радостью королю. Если это действительно так, то на Троицу ее коронуют». Вскоре слухи превратились в твердую уверенность, и многие «юные лорды и придворные джентльмены» принялись готовиться к турнирам и празднествам в честь коронации королевы — которая могла состояться только в том случае, если она родит королю ребенка[337]. Но либо это была ложная тревога, либо у Екатерины случился выкидыш, но более слухов о беременности не было. К концу июня король и его двор приготовились к летней поездке на север.

В то же время в личных делах королевы начался настоящий скандал. Незадолго до пятидесятилетия супруга, 28 июня, у Екатерины начался роман с Томасом Калпепером, джентльменом личных покоев короля. Калпепер отличался красотой и молодостью. Это был настоящий сексуальный хищник. В 1539 году его обвиняли в изнасиловании жены королевского садовника. Только благосклонность короля помогла ему избежать серьезного наказания. Будучи приближенным Генриха, Калпепер присутствовал при важных государственных событиях — так, он встречал Анну Клевскую по ее приезде в Англию. В том апреле, когда пошли слухи о беременности королевы, между ним и Екатериной завязался тайный флирт. Генрих в том месяце был болен, и это позволяло его супруге больше времени проводить в личных покоях.

Екатерина регулярно общалась с джентльменами личных покоев короля, поскольку они в той или иной степени постоянно находились рядом с монархом. Так, например, когда королевская чета зимой 1540 года отправилась в поездку, они взяли с собой только четырех личных советников и «джентльменов и дам своих личных покоев»[338]. Неудивительно, что, когда молодая королева вместе с королем летом отправилась в Йорк, Калпепер последовал за ними.

График той поездки был более сложным, чем обычно. Это было связано с ухудшающимся здоровьем короля. Хотя личные слуги изобрели множество разнообразных способов транспортировки монарха по лестницам его дворцов, в домах аристократов подобных устройств не было. Так, когда Генрих и Екатерина прибыли в Бекингемшир, к сэру Джону Расселу, хозяину пришлось устроить особую постель под балдахином из золотой и серебряной парчи, украшенной гербами Генриха, на нижнем этаже [339].

А тем временем королева очень живо интересовалась отведенными ей апартаментами во время поездки. Но причины тому были совершенно иными. Чтобы организовать тайные встречи с Калпепером, Екатерина заранее втайне разузнавала устройство своих личных апартаментов в каждом из дворцов, которые они собирались посетить. Леди Рошфорд, вдова брата Анны Болейн и фрейлина новой королевы, «в каждых покоях искала черный ход и сообщала ей о нем, если таковой имелся»[340]. Располагая этой информацией, Калпепер каждую ночь поднимался по черному ходу в покои Екатерины и проводил с ней ночь. Еще одна фрейлина королевы, Маргарет Мортон, выступала в роли сторожа, когда королевский эскорт добрался до Линкольна, где Екатерина «две ночи провела вне своих покоев в комнатах леди Рошфорд». В свои покои Екатерина вернулась лишь в два часа ночи. Когда Маргарет Мортон наконец-то смогла лечь спать, ее соседка по комнате, фрейлина Екатерина Тилни, проснулась и воскликнула: «Иисус! Королева еще не легла?» Мисс Тилни не была доверенным лицом королевы, и ей «было запрещено входить в комнату королевы, но только в соседнюю»[341].

Осложнило ситуацию еще больше возвращение Фрэнсиса Дерэма из Ирландии. Вместо того чтобы держаться подальше от бывшего любовника, королева (возможно, уступая шантажу) пошла на серьезный риск и назначила его личным секретарем. Дерэм оказался весьма несдержанным на язык. Он сообщал всем и каждому, что если король умрет, то Екатерина выйдет замуж за него. Он намекал на то, что она уже оказывала ему сексуальные услуги. Эти намеки дошли до Калпепера и разожгли в нем ревность. Новой королеве пришлось принять на службу еще одну старую знакомую. Джоан Балмер была ее приближенной при дворе герцогини Норфолк и устраивала там ее встречи с Дерэмом. Теперь и она потребовала себе место. «Я знаю, что королева Англии не забудет своего секретаря», — писала она Екатерине, даже не пытаясь замаскировать свой шантаж. Это сработало, и Екатерина, хотя и неохотно, но назначила Джоан своей камеристкой.

Молодая королева могла вполне успешно скрывать свою незаконную связь в королевских дворцах — личные покои обеспечивали полную приватность своим обитателям. Но во время переездов, когда придворным — и даже членам королевской семьи — приходилось приспосабливаться к большей тесноте, приватность была роскошью, доступной не для всех, — а то и ни для кого. Одна из придворных дам впоследствии свидетельствовала, что Екатерине приходилось встречаться с Калпепером в комнате королевского стула!

При дворе вдовствующей герцогини условия были не лучше, но там она могла позволить себе все, будучи уверенной, что соседки закроют глаза на ее похождения. Королевские придворные были не такими — они так и выискивали любые признаки приближающегося скандала. Ко времени возвращения в Лондон слухи о похождениях королевы были известны всем. Одна из ее придворных дам признавалась, что «между королевой и Калпепером было нечто такое», что она приняла это за любовь[342].

Узнав об этом, архиепископ Кранмер, который всегда недолюбливал дядюшку новой королевы, решил разузнать все получше. Вскоре он получил свидетельство Мэри Ласелз, придворной дамы двора герцогини Норфолк. Мэри отлично знала о скандальном прошлом Екатерины. Кранмер тут же бросился к молившемуся в личных покоях Генриху и сообщил ему о том, что супруга его не так чиста, как ему казалось. Король не поверил. Даже если за закрытыми дверями он не мог заниматься сексом с прекрасной юной женой, он все равно ее боготворил. Доказать, что обвинения против нее ложны, он не мог, поэтому приказал начать расследование. И очень скоро доказательства справедливости слухов о том, что Екатерина не была девственна, выходя замуж за короля, были получены.

Шокирующая горькая правда обрушилась на плечи короля, и он послал за мечом, чтобы обезглавить королеву. Потом король разрыдался и обратился к совету с речью о своей несчастной судьбе, которая посылает ему «таких злонамеренных супруг»[343]. Король впал в глубокую депрессию. Влюбленность в Екатерину не позволяла ему разглядеть ее истинную натуру. Поняв же, что она вовсе не была его «розой без шипов», он почувствовал, что его сердце разбито. Чтобы утешиться, он заказал новую серию гобеленов. Генрих всегда любил окружать себя роскошными гобеленами, и за время его правления были созданы сотни этих произведений искусства. Темы гобеленов отражали настроение короля. Собираясь разводиться с Екатериной Арагонской, он заказал «Историю Давида». В разгар Реформации в 30-е годы на гобеленах появлялись различные религиозные сюжеты. Последняя серия оказалась весьма красноречивой — «История Вулкана и Венеры». На случай, если смысл сюжета от кого-то ускользнет, изображенные сцены были окружены морализаторскими надписями, описывающими обманчивую и болезненную природу любви.

В личных покоях король зализывал раны, а его неверная жена и ее придворные дамы были заперты в ее личных покоях. Даже не осознав весь масштаб катастрофы, юная королева поняла, что произошло что-то ужасное. Обычно каждый вечер в шесть часов к ней приходил хранитель королевского стула Томас Хенидж и по поручению короля спрашивал, все ли у нее хорошо[344]. Но тут он не явился. И причина этого вскоре стала ясна. Министры Генриха подвергли королеву и ее дам серьезному допросу. Пока что речь шла только о том, что до брака с королем Екатерина имела сексуальные связи. Но Дерэм, которого допрашивали в Тауэре, показал, что Калпепер «сменил его в сердце королевы». Новости сообщили королю. Узнав, что жена ему изменяла, — да еще с любимым приближенным! — король пришел в такую ярость, что «неожиданно после обеда» покинул Хэмптон-Корт и прискакал в Уайтхолл.

Хотя королева призналась в том, что флиртовала со своим «маленьким, милым дурачком» Калпепером, она твердо отрицала супружескую измену. Но дамы одна за другой стали рассказывать о том, что видели во время летней поездки. Очень скоро стало ясно, что Екатерина погибла. Когда горькая правда вышла на свет, Генрих в отместку конфисковал всю роскошную одежду и украшения супруги. Он приказал, чтобы «господин Сеймур остался здесь [в Хэмптон-Корте] со всеми украшениями и другими вещами королевы, пока она не уедет, а затем привез их сюда»[345]. Тщетно Екатерина умоляла разгневанного мужа «передать ее одежду служанкам… ибо ей нечего даже оставить им в награду»[346]. Просьбы были тщетны. Екатерине остались только простые платья безо всяких украшений — материальный символ ее падения. Счета гардероба показывают, что падшей королеве оставили «шесть арселе… без камней или жемчуга… также множество пар рукавов, шесть платьев и шесть верхних юбок… все без камней и жемчуга»[347].

То, что королеву лишили изысканных нарядов, было очень типичным для того времени. Главного министра Генриха Томаса Кромвеля казнили 28 июля предыдущего года. За день до казни всю его одежду доставили в Хэмптон-Корт. Одежду и другие ценные вещи бывшего фаворита распределили среди придворных. Единственным исключением были одеяния ордена Подвязки, которые «по приказу короля остались в Хэмптон-Корте». Безжалостно точный Николас Бристоу переписал всю одежду и ценные вещи в доме Кромвеля в Остин-Фрайрз. Ему не впервые приходилось заниматься имуществом обвиненных или вышедших из фавора придворных по поручению короля[348]. Одежда была самым личным имуществом придворных, но в то же время и самым ценным. Естественно, что она должна была принадлежать короне.

В разгар скандала вокруг пятого брака короля Генрих получил тревожные известия о своем сыне Эдуарде. В октябре 1541 года принц, который прекрасно жил в замкнутом мирке собственного детского двора, неожиданно заболел четырехдневной малярией. Король в отчаянии собрал лучших докторов страны. Один из них был поражен полнотой четырехлетнего мальчика. Он откровенно писал, что принц «настолько толст и нездоров, что невозможно поверить, судя по тому, каков он сейчас, что он проживет долго»[349]. Но Эдуард поправился. Какое-то время личный врач короля, Уильям Баттс, наблюдал за мальчиком. Он следил за тем, чтобы принца кормили только бульонами и супами. Но принцу это скоро надоело, и он приказал, чтобы тот убирался. Отец и приближенные были так счастливы, что он поправился, что позволили ему вернуться к прежнему образу жизни.

23 ноября 1541 года Екатерину лишили титула королевы и заточили в аббатстве Сайон в Миддлсексе, где она провела всю зиму. Калпепера и Дерэма казнили в декабре, судьба же Екатерины была не ясна, пока 7 февраля 1542 года парламент не принял против нее закон о конфискации имущества и лишении прав состояния за государственную измену. Закон получил королевское одобрение. То, что супруга короля не раскрыла свою сексуальную историю в течение двадцати дней брака и изменяла королю в дальнейшем, считалось государственной изменой. Екатерина, безусловно, была виновна. А государственная измена каралась смертью.

10 февраля Екатерину привезли в Тауэр. Ее баржа проплывала под Лондонским мостом, на котором все еще оставались гниющие головы ее бывших любовников. Она вошла в башню Святого Фомы (более известную как Ворота Предателей) в простом черном бархатном платье, совсем не похожем на яркие, роскошные наряды, в которых она блистала при дворе.

В покоях, отведенных ей, Екатерина провела ночь перед казнью. Она попросила, чтобы в камеру принесли плаху, и всю ночь тренировалась класть голову на нее. Королевой она была очень недолго. Ей было всего восемнадцать лет. Тем не менее Екатерина была исполнена решимости встретить смерть с поистине королевским достоинством. На эшафот она взошла 13 февраля, стараясь держаться спокойно. Но по бледному лицу было видно, что она в ужасе. Ей помогали придворные дамы, но она смогла произнести короткую речь, назвав свою казнь «заслуженной и справедливой». Говорят, что ее последними словами были такие: «Я умираю королевой, но я предпочла бы умереть супругой Калпепера».

Останки Екатерины были похоронены в часовне Святого Петра в оковах, рядом с могилой ее несчастной кузины, Анны Болейн. Екатерина Говард заплатила высокую цену за веру в то, что королева может наслаждаться личной жизнью.


9
«Короли и императоры тоже смертны»

В преддверии казни Екатерины Говард Генрих все больше времени проводил в личных покоях. Даже до известий об ее измене все заметили его стремление к одиночеству. И это привело к серьезным переменам в работе его двора. Многие функции приемной палаты и палаты совета были переданы персоналу личных покоев, чтобы король мог заниматься делами, не покидая своего убежища. Размывание границы между личной и политической жизнью короля привело к серьезной фракционной борьбе в его личном совете. Количество персонала личных покоев настолько выросло, что теперь уже король не мог наслаждаться здесь тишиной и покоем в обществе нескольких приближенных[350].

Теперь доступ в личные покои перестал считаться желанным призом, как было когда-то. Центром личной жизни короля стала его спальня. Если раньше джентльмены личных покоев спали в одной комнате со своим хозяином, то теперь им требовалось разрешение, чтобы войти в спальню. Сигналом все большего отдаления короля от двора стал новый замок на дверях королевской спальни, который перевозили из дворца во дворец.

Эти изменения нашли отражение в архитектуре дворцов Генриха. В Хэмптон-Корте построили новый корпус тайных покоев короля — Бейн-Тауэр. Он располагался в стороне от приемного зала и личных покоев. На первом этаже располагался кабинет и комнаты королевского казначея и стражи личных покоев. На втором этаже находилась спальня короля, ванная комната и личный кабинет. Генрих живо интересовался отделкой кабинета. Для росписи стен он пригласил итальянского художника Тото дель Нунциату, он же написал четыре большие картины на библейские сюжеты. На одной из них изображено омывание ног апостолов Христом. Генрих заказал большие шкафы и новую мебель. Ванная короля была одной из самых изысканных и сложных в мире. Воду по свинцовым трубам подавали из источника, расположенного в четырех милях от дворца, в Кумбе-Хилл. Горячая и холодная вода текла из разных бронзовых кранов. Емкости с холодной водой были установлены на крыше Бейн-Тауэра. Оттуда вода поступала в каменные раковины для мытья рук. В ванной комнате имелась круглая деревянная ванна, выстланная льняной тканью во избежание заноз. На верхнем этаже Бейн-Тауэра находилась сокровищница короля и библиотека. Драгоценные книги хранились в шкафах под замком, окна библиотеки были завешены, чтобы свет не повредил книги. Потолок был покрыт позолотой[351].

Такие «тайные покои» появились и в других дворцах Генриха. Из скромных комнат они превратились в сложные комплексы личных покоев. Внутренние и внешние покои короля были четко разделены. Внешняя часть состояла из приемного зала, спальни и палаты совета, где после ордонансов Томаса Кромвеля 1540 года часто проходили совещания Тайного совета. Самые приближенные слуги короля жили поблизости. Комната хранителя королевского стула примыкала к спальне короля.

Внутренняя часть тайных покоев была полна по-настоящему «тайных» комнат. В Уайтхолле эти комнаты примыкали к личной галерее, которая была закрыта для придворных. В любимом Генрихом Гринвиче множество небольших комнат расположилось за его спальней. Здесь король спал и проводил время в одиночестве. В этих же комнатах хранились самые личные и ценные его вещи. Как и в Хэмптон-Корте, в Уайтхолле имелась личная сокровищница короля. Здесь находились не только бесценные драгоценности и посуда, но и значительные суммы денег. В личных хранилищах Уайтхолла и Гринвича находилось 50 000 фунтов. Содержимое этих комнат было настолько ценным, что доступ сюда был ограничен в значительно большей степени, чем в другие помещения дворца.

Все новые помещения были настолько тайными, что о них почти не сохранилось никакой информации. Король проводил здесь по несколько дней, скрывая признаки болезни или меланхолии, занимаясь тайными делами или просто наслаждаясь отдыхом вдали от придворной суеты. Амбициозные придворные, которые толпились в доступных помещениях, быстро поняли, что король появляется так редко, что они «более не могут досаждать ему своими просьбами»[352].



В часы одиночества Генрих предавался размышлениям. Меньше чем за десять лет он женился четыре раза. Жены менялись со скоростью, отражавшей борьбу за власть при дворе — и переменчивость королевской натуры. Но он мог утешаться сознанием того, что хотя бы один брак стоил того — у него был драгоценный сын, продолжатель династии Тюдоров.

Сын рос, по всем сведениям, прекрасно. Принц Эдуард благоденствовал в закрытых для всего мира роскошных детских. Ему позволяли есть все, что захочется. Один тактичный гость в октябре 1541 года замечал, что Эдуард «хорошо питается», но быстро добавлял, что он «очаровательный» и «удивительно высокий для своего возраста»[353]. Под наблюдением леди Брайан и других придворных дам Эдуард рос достойным своей будущей роли принцем.

Все дети Тюдоров, вне зависимости от своего положения, должны были изучать сложный набор социальных правил и условностей, причем почти с самого рождения. С того момента, когда Эдуард сделал свои первые, робкие шаги, его обучали достойным позам — учили ходить, стоять и сидеть так, чтобы всем своим видом демонстрировать высокое социальное положение. Ему не позволялось скрещивать руки, поскольку великий ученый Эразм считал это глупым. На сохранившейся миниатюре любимый шут Генриха Уилл Сомер изображен именно в такой позе. А сам король на большом портрете Гольбейна изображен совершенно по-другому — он широко расставил ноги, выдвинул вперед бедра, устремил взгляд перед собой. Такая поза говорит о физической и мужской силе.

Чтобы отличаться от низших классов, работавших в полях и отличавшихся медленной, вялой походкой, молодые аристократы ходили энергично и самодовольно, их мечи, щиты и кошельки громко звенели, извещая всех об их приближении. Именно отсюда пошло выражение «пустозвон» — «swashbuckler».

Усвоить идеальную осанку можно было только с самого раннего детства. Во взрослой жизни овладеть этим искусством было невозможно. То, как человек стоит или ходит, сразу же выдавало его происхождение — аристократ он или добился благосостояния собственным трудом. Эдуарда обучали искусству движения наставники и учителя танцев. Поскольку это искусство было в значительной степени подвержено моде, учителя старались идти в ногу со временем.

Людям XVI века приходилось постоянно думать о правилах поведения, разработанных для того, чтобы сохранять четкое деление между полами и социальными классами. Мальчики должны были быть смелыми и решительными, как писал Томас Элиот в трактате 1531 года: «Мужчина в своем естественном совершенстве яростен, силен, тверд во мнениях, стремится к славе и желает знаний». Женщины же должны были быть «скромными, робкими, послушными, мягкими, памятливыми и стыдливыми»[354]. Интересно отметить, что сводная сестра Эдуарда, Елизавета, которая была на четыре года его старше и училась тому же, совершенно не соответствовала этому идеалу.

В тюдоровские времена эпоха требовала уважения. Дети должны были проявлять почтение почти ко всем взрослым, даже если они находились значительно ниже на социальной лестнице. Эразм написал для детей кодекс поведения «О воспитанности нравов детских». Впервые этот трактат был опубликован в 1532 году и получил широкое распространение, выдержав несколько изданий. Идеи Эразма, несомненно, повлияли на воспитание младших детей Генриха VIII. Одной из основ вежливого поведения детей было искусство поклонов и приседаний. Эдуарда и Елизавету учили этому с четырех лет. В столь юном возрасте мальчику достаточно было слегка склонить голову, а девочке — присесть. Более формальный поклон — например, по отношению к королю — включал в себя опускание на одно колено. Елизавету же учили держать голову высоко, а спину абсолютно прямо, при этом опуская глаза. Руки следовало раскрыть и слегка отвести в сторону — такой поклон напоминал балетное плие.

В тюдоровские времена было составлено множество книг по этикету, и в каждой описывались строгие правила любого детского занятия: от одевания и еды до разговора и игр. Было предусмотрено все. Если у ребенка текло из носа, но не было носового платка, нужно было высморкаться с помощью большого и указательного пальца и стряхнуть их на землю, а потом прикрыть землей, чтобы прохожие не испачкали обувь. Вытирать нос рукавом строго запрещалось — равно как и шмыгать носом, смотреть искоса, делать грустное лицо, опираться локтями на стол и разговаривать с полным ртом.

Младшие дети Генриха постепенно превращались в идеальных царственных особ, а их отец занимался более личными делами. Хотя предательство пятой жены глубоко его уязвило, вскоре пошли слухи о том, на ком он собирается жениться вновь. Кандидаток было много, но фавориткой оставалась Анна Клевская. Узнав о падении Екатерины Говард, она тут же приехала в Ричмонд, чтобы быть поблизости, если король решит позвать ее обратно. В 1542 году они с Генрихом обменялись новогодними подарками, и Анна, по-видимому, рассчитывала на возобновление отношений. Но король никак не давал понять, что готов вновь жениться на женщине, вызывавшей у него такое отвращение. Когда Анна узнала, что он ищет другую жену, она была страшно разочарована.

Придворным не пришлось долго ждать известий о новом королевском браке. В течение года после казни Екатерины Говард Генрих ухаживал за женщиной, носившей то же имя, но совершенно на нее не похожей. Тридцатилетняя Екатерина Парр дважды оставалась вдовой. Она имела достойное происхождение и хорошие связи при дворе. Ее мать, Мод, служила первой жене Генриха, Екатерине Арагонской. Дочери она дала поразительно передовое по меркам того времени образование. Мод и сама отличалась высоким интеллектом и сильным характером. Программу обучения дочери она составила сама, считая, что в интеллектуальном плане женщины должны быть равны мужчинам.

Екатерина прекрасно развивалась в такой живой обстановке. Она выросла способной, уверенной в себе и страшно независимой женщиной. Она знала, что ей нужно выйти замуж, как только появится подходящая кандидатура. И в 1529 году, когда ей было семнадцать, она вышла замуж за сына барона из Линкольншира. Брак не был счастливым, но через четыре года муж ее неожиданно умер. В следующем году она вышла замуж за Джона Невилла, третьего барона Латимера из замка Снейп в Йоркшире. После девяти лет счастливого брака лорд Латимер скончался. Это событие не стало для Екатерины потрясением. Несколькими месяцами раньше, в конце 1542 года, она уже обеспечила себе место при дворе старшей дочери короля, Марии.

Екатерина была всего на четыре года старше Марии, и между ними быстро установилось полное взаимопонимание. Среди обязанностей Екатерины была и такая ответственная, как заказ одежды принцессы. Но придворная служба ее оказалась на удивление короткой — несмотря на неудачную семейную историю, отец Марии обратил на нее внимание и начал ухаживать.

Екатерина была милой, довольно красивой женщиной. На портрете, написанном в 1545 году, мы видим хорошо одетую женщину с приятным лицом, исполненным достоинства. Она была высокой и стройной, с пышными рыжими волосами и мягкими серыми глазами. Безупречная светлая кожа, как считалось, говорила о чистоте. И все же назвать ее красавицей было нельзя. Анна Клевская была глубоко оскорблена тем, что король предпочел ей еще менее красивую женщину. Но, возможно, король обратил внимание на характер Екатерины, а не на ее физическую привлекательность. Остроумная и живая Екатерина с легкостью поддерживала разговор на любую тему. Секретарь короля Томас Райотсли называл ее женщиной «добродетельной, мудрой и мягкой». Она обладала всеми качествами, необходимыми королеве, была спокойной, достойной и царственной[355]. Она в совершенстве владела такими важными при дворе искусствами, как музыка и танцы, любила красивую одежду и украшения.

Сколь бы ни казалась Екатерина идеально подходящей для роли короля, было одно препятствие. К тому времени, когда Генрих начал за ней ухаживать, она уже была влюблена в одного из придворных. Ее выбор был весьма странен для столь рассудительной особы. Брат последней королевы Томас Сеймур был красивым, но весьма непостоянным мужчиной, вечно ввязывающимся в разные неприятности. Но Екатерина не обращала ни на что внимания. Имея за плечами уже два брака по расчету, она была готова выйти замуж по любви.

Леди Парр не сразу заметила внимание короля и уступила ему не сразу. На сей раз король ухаживал совершенно не так, как раньше. Предательство Екатерины Говард стало жестоким ударом по самоуверенности Генриха. Он болезненно осознавал, что давно не тот «адонис», каким был в юности. Его преследовали болезни, он набрал лишний вес. В надежде на то, что доктор поможет ему перейти на более здоровый образ питания, Генрих в 1542 году пригласил известного врача Эндрю Борда. Обследовав царственного пациента, Борд сосредоточился на хорошем. У Генриха все еще были довольно густые рыжие волосы, хотя и слегка поредевшие на макушке. Его пульс был сильным и ровным. Пищеварительная система функционировала нормально. Но врач признал, что королю следует изменить свой рацион, поскольку годы переедания привели к значительной тучности. Собственные врачи Генриха пошли дальше. Они считали, что их хозяин «вряд ли проживет долго»[356].

Ядовитый Шапуи, узнав о том, что парламент в январе 1542 года принял закон, объявляющий актом государственной измены вступление в брак с королем нецеломудренной женщины, заявил: «Теперь при дворе вряд ли найдется много женщин, способных рассчитывать на такую честь»[357]. Генрих смотрел на свои брачные перспективы столь же мрачно. Вместо того чтобы осыпать новый объект желания знаками любви и поражать воображение широкими жестами, он в присутствии леди Парр становился «грустным и печально вздыхал»[358]. Узнав о любви Екатерины к Томасу Сеймуру, король стал терзаться ревностью и быстро нашел способ отослать его от двора. Екатерине это не понравилось, но она отлично понимала придворную политику и понимала, что пренебрегать знаками королевского внимания опасно. Не без сожаления она забыла о своих желаниях и согласилась стать шестой супругой монарха.

Свадьба состоялась 12 июля 1543 года в личных покоях королевы в Хэмптон-Корте. Присутствовало всего восемнадцать гостей. Хотя все предыдущие бракосочетания Генриха становились важным общественным событием, сами свадьбы были делом личным — единственным исключением стала злополучная свадьба Анны Клевской, которая была событием публичным и официальным.

Хотя свадьба и вселила в подданных надежду на появление нового наследника, шансов на это было еще меньше, чем в двух предыдущих браках. Несмотря на то что Екатерина дважды выходила замуж и находилась в браке тринадцать лет, у нее не было детей. Никто не слышал, чтобы она вообще беременела. Анна Клевская не удержалась, чтобы не заметить, что у новой королевы «нет никаких надежд, поскольку два прежних мужа не дали ей детей». Довольно лицемерно Анна заявила, что для дамы это «большое горе и отчаяние»[359]. Впрочем, вполне возможно, что смирившийся со своей импотенцией Генрих искал в жене не физического, а интеллектуального удовлетворения.

Впрочем, даже если король смирился с физической слабостью, связанной с болями в ноге и стремительно увеличивающимся объемом талии, внешностью своей он по-прежнему гордился. Его свадьба с Екатериной привела к значительному обновлению гардероба. Новой супруге тоже требовалась соответствующая одежда. Для Екатерины Генрих заказал несколько новых ночных одеяний, одно из которых, как числится в описи, было сшито из черного дамаста с двумя декоративными каймами и отделкой из черного бархата на лучшей овчине[360].

Екатерина с удовольствием приняла эти подарки и быстро заказала ряд других предметов для своего гардероба. Хотя она обладала врожденным чувством стиля, ее беспокоило то, сможет ли она одеться соответственно своему статусу. И тогда она обратилась к Джону Скату, который был портным всех супруг Генриха VIII. Из них только Екатерина Арагонская была рождена королевой, поэтому все остальные (включая и Екатерину Парр) стремились следовать советам опытного королевского портного. Получив наряд, достойный королевы, Екатерина добавляла детали, отражавшие ее личный вкус. В частности, ей нравились бархатные шапочки, напоминавшие мужские головные уборы[361]. Она любила пышные аксессуары — например, веер «из черных страусовых перьев в золотой оправе, украшенной драгоценными камнями и жемчугом», или черный бархатный шарф «с двадцатью рубинами… и полностью расшитый жемчугом»[362].

В первые годы правления Екатерина предпочитала малиновый бархат и золотую парчу, но по мере роста уверенности в себе она начала надевать по торжественным случаям королевский пурпур. Особенно хороша она была на приеме в честь герцога Нахера 18 февраля 1544 года. Королева надела «открытое платье из золотой парчи, с рукавами из малинового атласа, отделанными тремя слоями малинового бархата, и со шлейфом длиной более двух ярдов». На шее ее было «два креста и украшение из очень крупных алмазов. Множество красивых драгоценных камней красовалось на ее головном уборе. Корсаж был золотым с очень крупными камнями»[363].

Особенно Екатерина любила обувь. За один год она заказала не менее сорока семи пар разных цветов, причем многие были отделаны золотом[364]. Ей принадлежали также две украшенные драгоценностями соболиные шкурки, которые она хранила в небольшом квадратном сундучке, накрытом вышивкой. Она ценила свое имущество, свидетельством чему является личная опись одежды и драгоценностей, куда записано зеркало и еще один квадратный сундучок, который хранился в «большом сундуке»[365].

Екатерина была идеальной королевой, и это было очевидно всем, включая и короля. Генрих отдыхал душой рядом со своей «дорогой и более всех любимой супругой»[366]. «У его величества не было жены более любезной его сердцу, чем она», — писал Райотсли. Екатерина была «спокойнее любой из юных жен, что были у короля, она много знает о мире, она всегда готова порадовать короля и не имеет капризов»[367].

Новая королева вскоре начала организовывать собственный двор, куда включила членов своей семьи и тех, кто разделял ее идеологические взгляды. Главной фрейлиной стала ее сестра Анна. Екатерина нашла места для своей кузины, леди Лейн, и двух падчериц от предыдущего брака. Кроме того, она высоко ценила всех, кто придерживался реформистской веры. Внешне Екатерина старалась казаться ортодоксальной, но в душе была настоящим радикалом. Вокруг себя она собрала группу единомышленниц, куда входили Джейн, леди Лайл, леди Элизабет Хоби и Екатерина Уиллоуби, герцогиня Саффолк. Большую часть времени Екатерина проводила не в сплетнях и за вышивкой (хотя вышивала она прекрасно), но в спорах и написании статей о своих радикальных взглядах.

При дворе Екатерины были и более традиционные члены — например, итальянский ансамбль виол. Королева разделяла любовь своего супруга к музыке и любила танцевать. Стремясь порадовать свою падчерицу Марию, она отправила к ней одного из личных музыкантов, «который, я полагаю, доставит вам радость, ибо он очень искусен в музыке, которую вы, насколько мне известно, любите так же сильно, как и я»[368].

В 1543 году Генрих построил новые апартаменты для своей шестой жены в Хэмптон-Корте. Екатерина наполнила свои покои цветами, которые она просто обожала. По ее счетам ясно, что она каждый день заказывала свежие букеты, а также «духи для своих покоев». Больше всего она любила запах можжевельника и цибетин. Екатерина уделяла большое внимание личной гигиене и запахам. Она постоянно принимала молочные ванны, умащала тело дорогими маслами и духами — например, розовой водой. Она пользовалась пастилками из шалфея, лакрицы и дягиля, чтобы улучшить запах изо рта.

Возможно, брак этот был заключен не по любви, но Екатерина очень тепло относилась к стареющему мужу и заботилась о его благополучии. Летом 1544 года король в последний раз отправился на войну во Франции. Екатерина написала ему сердечное письмо и отправила в подарок оленину.

Екатерина стала любящей и заботливой мачехой для детей короля. Стараясь продемонстрировать придворным единство семьи Тюдоров, она предпринимала множество необычных шагов. Например, для новогодних празднеств 1544/45 годов она подготовила сходные наряды для себя, принцесс Марии и Елизаветы и принца Эдуарда. Наряды были сшиты из серебряной парчи[369]. Генриху явно было приятно видеть такое «портновское согласие» между супругой и детьми. Впоследствии он одобрил приобретение роскошных одеяний для детей. Мария и Елизавета стали одеваться гораздо лучше, чем при прежних супругах короля. Им больше не приходилось держаться в тени, и они гордо демонстрировали всему двору прекрасные платья из золотой и серебряной парчи.

Симпатия Екатерины к детям Генриха была не поверхностной и не фальшивой. Она с удовольствием тратила время на воспитание в них лучших качеств. Почувствовав остроту интеллекта Елизаветы и Эдуарда, она живо интересовалась их образованием и влияла на подбор наставников. Юный принц, который, как и его сестра, любил учиться, с благодарностью писал «дражайшей матери»: «Я получил от вас столько благодеяний, что мне трудно даже все упомнить»[370].

Шесть лет Эдуарду исполнилось вскоре после брака его отца с Екатериной Парр. Этот возраст считался переходным — мальчиков начинали одевать как взрослых мужчин. Тюдоры считали его важной вехой — началом взрослой жизни. В марте 1544 года для принца заказали два дублета и свободные бриджи из малинового бархата и черного атласа с пуговицами и петлями из венецианского золота[371]. В следующему году скорняк короля, Томас Эддингтон, предоставил принцу множество мехов, в том числе тридцать шкурок соболя. В то же время личные покои принца переделали с тем, чтобы они больше походили на покои отца. Принц жил в окружении немыслимой роскоши. На стенах висели великолепные фламандские гобелены с изображением мифологических и библейских сюжетов. Переплеты его книг украшали эмали, золото, рубины, сапфиры и алмазы. Даже его столовые приборы были украшены драгоценными камнями, а салфетки расшиты золотыми и серебряными нитями.

Трансформация двора Эдуарда была не чисто декоративной. Всех женщин заменили, и теперь принца окружали преимущественно мужчины. У Эдуарда появился новый наставник, Ричард Кокс, которого считали «лучшим учителем своего времени». Помощником его стал Джон Чеки. Их задача заключалась в «наилучшем обучении принца и достойном обучении тех детей, которые будут приставлены к нему»[372]. Началась серьезная работа по формированию нового короля.

В новом классе принц был не один. Вместе с ним обучались четырнадцать мальчиков того же возраста — сыновья знатных аристократов и королевских фаворитов. Среди них был Генри, лорд Гастингс; Роберт Дадли, фаворит сестры Эдуарда, Елизаветы; Генри Брэндон, сын давнего друга короля, герцога Саффолка. Детские каракули Генри Брэндона и сегодня можно увидеть в школьных тетрадях Эдуарда. Лучшим другом принца стал Барнаби Фитцпатрик, происходивший из аристократической ирландской семьи. Барнаби был назначен на незавидную роль мальчика для битья — то есть ему приходилось терпеть все наказания, назначенные Эдуарду. Сводная сестра принца, Елизавета, продолжала учиться вместе с ним, но теперь при чисто мужском дворе брата она находилась в меньшинстве.

В описи имущества Генриха VIII числятся различные предметы, предназначенные для класса его сына. Король не упустил ни одной мелочи. У Эдуарда был собственный секретер, покрытый черным бархатом с вышитым инициалом «Е». В другом секретере, покрытом зеленым бархатом, хранились орудия для письма и инструменты. У него был шкаф, где хранились бумага, ножи, деревянный компас, весы и гирьки, а также небольшой черный ящичек с шахматами. В комнате принца стояли два письменных стола, имелись пять астрономических инструментов и два футляра для очков. Гость, побывавший при английском дворе, заметил, что у принца плохое зрение.

Образование Эдуарда шло по программе bonae litterae («благородных наук»), предложенной североевропейскими гуманистами — и в первую очередь Эразмом. Принц изучал латынь и греческий язык, риторику, произведения античных авторов и Священное Писание. Эти науки ставились выше традиционных навыков охоты, соколиной охоты и танцев. «Что может быть глупее, — писал Эразм, — чем оценивать принца по таким достижениям, как умение грациозно танцевать, искусно играть в кости, пить без меры, пыжиться и грабить народ?»[373] Генрих полного отказа от традиций не одобрял. Он приказал, чтобы сыну (но не младшей дочери) давали уроки фехтования, верховой езды, музыки, этикета и других навыков, которые подобают джентльмену.

Чтению и письму учили раздельно, и для этого были разные учителя. Сначала учили чтению. На листе бумаги были напечатаны крупные буквы, лист прикрепляли к деревянной доске, и дети читали буквы вслух, когда учитель указывал на них указкой. Первыми словами, которые учился читать ребенок, обычно была молитва «Отче наш».

Эдуард и его товарищи учились писать пером из крыльев гусей, лебедей или воронов. Перо окунали в чернила и писали им буквы на листе бумаги. Бедным детям приходилось писать на камне или просто на песке. Большинство тюдоровских букв были такими же, как и сегодня, но имелись и примечательные исключения. Современная буква «r» у Тюдоров была буквой «с». Буква «s» имела три разные формы, в зависимости от положения в слове. Большинство людей писало «секретарским почерком», но в Италии уже появился новый стиль письма — курсив, «italic». Ко времени обучения Эдуарда такой почерк уже распространился среди английской элиты, стремящейся овладеть культурой Ренессанса во всех ее формах. Умение писать любым почерком было показателем социального статуса. В начале тюдоровского периода писать умели лишь 5 процентов мужчин и 1 процент женщин. К концу XVI века это число возросло до 25 процентов мужчин и 10 процентов женщин[374].

Хотя Эдуард был серьезным и сознательным учеником, иногда он все же проявлял вспыльчивость, характерную для его отца. Реджинальд Поул, ставший позднее архиепископом Кентерберийским, утверждал, что в приступе ярости принц однажды разорвал живого сокола на четыре куска прямо на глазах наставников.

Эдуард никогда не знал своей матери, но с самого детства его учили почитать ее память. Об умершей королеве — единственной из жен Генриха, которой удалось дать ему сына, — всегда говорили с глубоким почтением. Так вели себя король, его придворные и брат королевы, Эдвард, игравший важную роль в воспитании племянника. Все они стремились сохранить ее светлый образ в представлении мальчика. Слова, сказанные принцем позднее, показывают, что он винил себя в ее смерти. «Как гадок я моим родичам, — печалился он. — Ведь рождением своим я убил мою мать»[375]. Среди имущества принца, хранившегося в личном кабинете, примыкающем к его спальне, были и документы, связанные с матерью.

Другие вещи Эдуарда вполне характерны для столь юного мальчика. Это гребень в форме коня с наездником на спине, марионетка, копье и алебарда и множество «рогов единорога в серебряной оправе». Принц явно разделял увлечение своей сестры Елизаветы магией и астрологией. Среди его игрушек сохранилась красная коробочка с «мелкими орудиями колдовства» и два «инструмента колдовства из белого серебра, именуемые шпателями»[376]. Почти с уверенностью можно сказать, что у принца были самые популярные игрушки того времени: миниатюрные фигурки, кораблики и пушки из недорогого металла, например олова. В младенчестве у него могла быть погремушка с маленькими колокольчиками — она одновременно и развлекала ребенка, и способствовала прорезыванию зубов. Такие игрушки часто делали из кораллов и волчьих зубов — считалось, что эти материалы обладают сверхъестественной силой.

Хотя Эдуард всегда был самым любимым ребенком короля, положение Марии и Елизаветы, благодаря влиянию Екатерины, тоже улучшилось. Вскоре после брака Генриха и Екатерины Парр Мария и Елизавета были восстановлены в правах престолонаследия. В ознаменование этого важного события Генрих заказал новый свой портрет с наследниками. Картина «Семейство Генриха VIII» идеализирована, потому что на ней присутствует Джейн Сеймур, которая к тому времени уже восемь лет как умерла. Кроме нее художник изобразил короля и троих его детей. Хотя целью картины было укрепление силы династии Тюдоров и подтверждение престолонаследия, младшая дочь короля использовала ее для того, чтобы продемонстрировать свою тайную преданность матери. Имя Анны Болейн после ее казни при дворе находилось под запретом. Король не терпел ни малейших упоминаний о ней. Елизавета отлично это знала. Она наверняка понимала, что ее возвращение ко двору целиком и полностью зависит от переменчивой натуры короля. Но, позируя художнику, она не побоялась надеть кулон Анны с инициалом «А». На предварительных набросках этот кулон виден совершенно отчетливо, хотя на законченной картине рассмотреть его трудно. По-видимому, художник сделал это намеренно, чтобы символ ускользнул от взгляда короля, но Елизавета наверняка торжествовала в душе каждый раз, когда видела картину.

Хотя идеологические взгляды Екатерины Парр и суровой католички Марии были весьма различны, тактичность и мягкость королевы помогли ей завоевать сердце старшей дочери короля. Мария оценила усилия мачехи, которой удалось убедить короля с большей симпатией относиться к дочери. Принцесса настолько уверилась в отцовской любви, что в 1544 году сделала ему новогодний подарок. Подарок этот был глубоко личным и в то же время намекал на слабеющие силы короля. Мария заказала у мастера вышивки Гийома Бреллона роскошно украшенное кресло. Ей пришлось серьезно потратиться, поскольку доставка панелей, закрепленных на деревянных рамах, в Хэмптон-Корт стоила очень дорого.

Но ближе всего Екатерине была младшая дочь супруга, Елизавета. Сохранилось письмо принцессы к обожаемой мачехе, и по нему видно, что они искренне любили друг друга. В июле 1544 года десятилетняя принцесса жаловалась на «враждебную фортуну», которая лишила ее «чудесного общества» Екатерины на целый год. «Я намерена не просто служить вам, но и почитать вас с дочерней любовью», — пишет Елизавета[377]. Хотя у Елизаветы были все основания льстить женщине, которая сумела примирить ее с отцом, но дело было не только в этом. Екатерина стала первой из мачех Елизаветы, которая смогла оценить ее любовь к учению и реформистской вере, и не только оценить, но еще и способствовать этим качествам девочки. Юная принцесса все чаще принимала участие в религиозных дебатах, которые велись в личных покоях королевы.

Вскоре после обращения к мачехе Елизавета прибыла в Хэмптон-Корт. Генрих VIII отбыл во Францию, и двором в качестве регента управляла Екатерина. Генрих распорядился о том, что в его отсутствие супруга обладает полной королевской властью. Елизавета постоянно находилась при мачехе — и при дворе, и в личных покоях. Этот период оказал глубокое влияние на юную Елизавету. Она видела, как придворные и иностранные послы оказывали королеве такие же почести, как и ее отцу. До этого времени Елизавета видела на троне только короля, а его супруги занимались делами домашними. Теперь же ее мачеха сидела в приемном зале и решала государственные вопросы. Самые влиятельные и могущественные люди государства низко склонялись перед женщиной — это зрелище произвело глубокое впечатление на скромную одиннадцатилетнюю принцессу. Возможно, именно тогда она стала лелеять замыслы когда-нибудь стать настоящей королевой.

Когда Генрих вернулся после неудачной попытки утвердить английскую военную мощь на континенте, Екатерина перестала исполнять обязанности регента. Но не следует считать, что она была всего лишь сиделкой при немощном короле в его последние годы. Конечно, она облегчала его состояние, отвлекая короля остроумной и живой беседой. Но все медицинские потребности Генриха удовлетворяли многочисленные врачи. Язву на его ноге лечили методами столь же разнообразными, сколь и неэффективными. «Первая книга введения в знания» Эндрю Борда была одним из первых наиболее разумных медицинских руководств. Борд выступал против продолжительного сна, поскольку это ведет к вялости и греховности. Если уж пациент должен спать днем, то делать это следует в кресле или полусидя в постели. Врач перечислял продукты, от которых стоило бы воздерживаться, — яйца, лосось, моллюски, говядина и утка, а также эль, пиво и красное вино. Пациентам также не рекомендовалось предаваться «сладострастию» на полный желудок.

Нам трудно судить, насколько точно следовал Генрих этим рекомендациям. «Правильная книга новой кулинарии», опубликованная в 1545 году, включала в себя ряд необычных и экзотических рецептов, которые пришлись королю более по душе. Так, например, там рекомендовали вареных павлинов зашивать обратно в их кожу с перьями, куры были представлены в шести разных цветах, мясные фрикадельки готовились в виде апельсинов, а миндальный крем подавали в яичной скорлупе, словно настоящие яйца.

Современный анализ показывает, что Генрих мог страдать диабетом второго типа. Отсюда и колоссальный аппетит, и неутолимая жажда. В пользу этого заболевания говорит и то, что язва на ноге никогда не заживала, а, напротив, становилась только хуже. Еще одна теория заключается в том, что король был келл-положительным и страдал синдромом Маклеода, то есть у него была редкая группа крови, которая не позволяла здоровому партнеру выносить ребенка после первой беременности. Когда келл-положительный мужчина оплодотворяет келл-отрицательную женщину, у нее могут сформироваться антитела против красных кровяных телец второго и последующих детей. Это может привести к выкидышу, мертворождению или ранней смерти новорожденных. Генрих мог унаследовать это состояние от прабабки по линии матери, Жакетты Вудвилл. Такое предположение в точности описывает репродуктивную историю двух первых его браков. Синдром Маклеода, связанный с этим заболеванием, может приводить к переменам в физическом и эмоциональном состоянии — ограничению подвижности и психозам. Обычно такой синдром проявляется в позднем среднем возрасте [378].

Какова бы ни была причина, но летом 1546 года всем придворным стало очевидно, что Генрих опасно болен. Он стал невероятно тучным, движения его были настолько ограниченны, что для перемещения по дворцам ему приходилось пользоваться специально сконструированными устройствами[379]. Хронист Эдвард Холл утверждал, что «король был так перегружен тучностью и жиром, что стал все более и более неповоротливым. Он более не мог подниматься или спускаться по лестницам, если его не поднимали и не спускали с помощью особых приспособлений»[380]. В описи, составленной после смерти короля, числятся два стула, на которые «его величество король садился, чтобы его переносили по галереям и залам» дворца Уайтхолл. Стулья эти были богато украшены — были и комфортными и роскошными. Они были «покрыты коричневым бархатом и отделаны шнурами из коричневого шелка»[381]. Даже ванны теперь утомляли короля. В Бейн-Тауэре во дворце Хэмптон-Корт в соседней с ванной комнате была установлена специальная кровать. Хотя она предназначалась лишь для краткого отдыха, а не для сна, кровать, как всегда, была роскошной, позолоченной и расписанной. Балдахин был украшен королевскими гербами. Помощники в льняных одеяниях помогали королю вымыться и выйти из ванной, а затем устроиться на кровати для отдыха.

Король не мог и молиться так же много, как в юности. К 40-м годам XVI века он стал каждый день посещать меньше месс, что заметил французский посол Шарль де Марийяк. Хотя Генрих по-прежнему любил читать, у него ухудшилось зрение, и он стал заказывать очки — по десять пар зараз.

Короля стала утомлять и рутинная работа по управлению страной. В 1545 году он наделил помощника хранителя королевского стула, Энтони Денни, правом заверять королевской печатью все документы, исходящие от монарха. Учитывая усиливающуюся слабость Генриха, такое доверие наделяло Денни колоссальным влиянием. Антиквар Джон Лиленд утверждал, что весь двор знал о том, что Денни пользовался своим влиянием в личных интересах[382]. Сэр Томас Чейни, один из членов Тайного совета Генриха VIII, вел брачные переговоры с сэром Энтони Денни. Его сразу же предупредили, что Денни «всегда находится рядом с королем, поэтому не стоит с ним шутить или пытаться обвести вокруг пальца»[383]. Влияние Денни еще более укрепилось в 1546 году, когда он из помощника стал полноправным хранителем королевского стула. Его назначили также хранителем дворца Уайтхолл, и это объясняет, почему выбор рубашек Генриха (прямая обязанность хранителя королевского стула) был поручен заботам помощника Денни в Уайтхолле, Джеймсу Раффорту.

Счета за королевскую одежду тоже показывают растущую немощь монарха. В последние четыре года правления в королевских заказах преобладает одежда теплая и удобная, а не яркая и элегантная. Король заказал ряд жилетов, которые можно было надевать поверх рубашки для дополнительного тепла, но которые не были видны под дублетом. Придворные скорняки, Кэтрин и Томас Эддингтон, трудились не покладая рук. Они подбивали мехом двадцать восемь пар высоких ботинок, восемь мантий, шесть одеяний и ночных одеяний и пару стеганых чулок. Королю нравились соболя, овчина, кролик, ягненок, белка и даже мех леопарда. Теперь, когда он стал не таким подвижным, как раньше, Генрих постоянно мерз в холодных дворцах и во время недолгих прогулок. Поэтому всю одежду переделывали ради его комфорта[384]. На гравюре Корнелиуса Массейса стареющий Генрих изображен закутанным в меха. У короля было несколько соболиных муфт, одна из которых была сделана из черного бархата и украшена золотыми цепочками, жемчужинами, рубинами и алмазами. С нее свисала золотая цепь с зелеными эмалями и жемчужинами. Эта вещь считалась настолько ценной, что для ее хранения была изготовлена особая шкатулка из черной кожи. Сохранились также счета на двенадцать наколенников, шесть из тафты и шесть из скарлата. Они должны были облегчать боль в покрытой язвами ноге Генриха.

Счета отражают и неуверенность короля, чувствовавшего, что его власть слабеет. На протяжении всего срока правления он предпочитал одежду черного и малинового цветов с белым, но в последние годы в гардеробе появлялось все больше пурпурных одеяний. Пурпур считался цветом царствования. Так Генрих пытался утвердить свою власть с помощью одежды.

Только самые приближенные слуги знали состояние здоровья короля. Они видели гноящуюся рану на ноге, издающую ужасное зловоние. Раздевая короля каждый вечер, они старались не сорвать гнойных нарывов, покрывавших другие части его тела.

Генриха мучила не только постоянная боль, но и сознание близкой смерти. И он часто срывался на тех, кто его окружал, в том числе и на королеву. В 1546 году Стивену Гардинеру и другим придворным консерваторам почти удалось настроить подозрительного и раздражительного короля против супруги, которая перестала скрывать свои радикальные религиозные взгляды. Уже был подготовлен приказ об ее аресте, но Екатерина случайно узнала об этом и разумно воззвала к милосердию мужа. Она умоляла его простить ее женские слабости. Несмотря на свою паранойю, Генрих любил шестую жену. Он простил ее и сурово отчитал Гардинера и Райотсли за то, что они посмели ее обвинить. В период с июля до начала декабря 1546 года Генрих вызвал ко двору французских, фламандских и итальянских ювелиров, чтобы они привезли «все золото, жемчуг и драгоценные камни… шкурки и соболиные меха… одежду и новые изыски моды… которые сочтут наилучшими для удовольствия… нашей дражайшей супруги, королевы»[385].

В начале декабря 1546 года Генрих перебрался во дворец Оутлендс. 7 декабря придворные видели, как он занимался физическими упражнениями в парке. Но через три дня король слег со столь жестокой лихорадкой, что за тридцать часов врачи испробовали все известные им средства, чтобы сохранить ему жизнь. Хотя король и поправился, но посол Священной Римской империи, Франсуа ван дер Делфт, который видел его вскоре после болезни, заметил, что его лицо было пепельным, а спина «значительно согнулась». В приватной обстановке Норфолк сообщил послу, что король «долго не проживет»[386].

Твердо решив преодолеть болезнь, Генрих отправился в Лондон. Путешествие было медленным и болезненным. Ближайшие советники и слуги изо всех сил старались держать в тайне тяжесть состояния короля. Король скрывал свою болезнь столь же ревностно. Он отправился в Гринвич, чтобы, как это было принято, отметить Рождество именно там. Но вскоре ему пришлось признать свое поражение. 22 декабря он покинул Гринвич и более никогда туда не вернулся. Он направился во дворец Уайтхолл и заперся в личных покоях. Если раньше Рождество было шумным и радостным праздником, то теперь Генрих приказал закрыть дворец для всех, «кроме его советников и трех или четырех джентльменов личных покоев»[387]. Хотя его сопровождали королева и дочери, но в Рождественский сочельник он приказал им отправиться в Гринвич, чтобы представлять его на праздничных торжествах.

До самого конца с королем оставались только самые приближенные слуги и врачи. Они делали все, чтобы облегчить его страдания и создать ему максимальный комфорт. 1 января 1547 года у короля вновь началась лихорадка. Через неделю пошли слухи о том, что он уже мертв, потому что «о чем бы ни говорили, но в его покои доступ имеют лишь несколько человек». Королева и ее старшая падчерица Мария поспешили в Уайтхолл 10 января, но даже им не позволили пройти к королю. Они остались во дворце. 26 января терпение Екатерины было вознаграждено. Ее позвали к постели короля. Генрих находился в состоянии физического и эмоционального изнеможения. «Господь хочет, чтобы мы расстались», — сказал он ей и разразился слезами. Продолжать он не мог и знаком показал, чтобы королева ушла[388].

На следующий день Генриха посетил исповедник и причастил его. К вечеру ему стало еще хуже. Но никто из приближенных не набрался смелости сказать королю, который всегда скрывал физическую слабость, что он умирает. «Слуги никак не могли поговорить с ним, чтобы подготовить его к приближающемуся концу, — писал Эдвард Холл. — И тогда он, со своим гневным и высокомерным юмором, должен был приказать им идти под суд». В конце концов хранитель королевского стула, сэр Энтони Денни, смело подойдя к королю, сказал, в каком тот положении, что, по человеческом рассуждении, ему не суждено больше жить, и призвал подготовиться к смерти, «как подобает каждому доброму христианину». К облегчению Денни, Генрих принял это известие со спокойным мужеством. Когда Денни спросил, не хочет ли он поговорить с каким-нибудь «просвещенным человеком», король ответил: «Если такой есть, это должен быть доктор Кранмер, но сначала я немного посплю, а затем, если буду чувствовать себя в силах, я скажу об этом»[389].

Кранмера срочно вызвали из Кройдона, он прибыл рано утром 28 января. К этому времени король уже не мог говорить. Когда архиепископ попросил его дать какой-то знак, что он умирает в вере Христа, король «сжал его руку в своей так сильно, как только мог». Вскоре после этого, около двух часов в день, когда его отцу исполнилось бы девяносто лет, Генрих испустил последний дух.

Облаченный в великолепное ночное одеяние и окруженный роскошью личной спальни, король мог бы припомнить слова, произнесенные его бывшим епископом, Джоном Фишером, двадцать шесть лет назад на «Поле золотой парчи». Тогда эти слова прозвучали несколько странно, но теперь были более чем уместны:

«Короли и императоры — всего лишь люди, всего лишь смертные… Какими бы богатствами они ни обладали, они не избавят их от смерти. Они — лишь земля и прах и в землю должны отойти, и вся их слава, при ближайшем рассмотрении, окажется совершенно ничтожной»[390].


Эдуард VI


10
«Так и остался ребенком»

Тайный совет призвал сына короля и младшую его дочь, чтобы сообщить им о смерти отца. Эдуард вцепился в руку сестры, и они несколько часов плакали, поразив советников таким публичным проявлением горя. Пять дней тело их отца находилось в личных покоях в Уайтхолле. Гроб был задрапирован золотой парчой. 3 февраля тело перенесли в дворцовую часовню, где избранные придворные прослушали погребальную мессу. Следующие десять дней и ночей проходили различные подобающие случаю службы, после чего гроб с телом короля с великими почестями перенесли в Виндзор и похоронили в часовне Святого Георгия. Генрих повелел похоронить себя рядом с могилой третьей жены, Джейн Сеймур.

Через четыре дня, 20 февраля 1547 года, короновали девятилетнего Эдуарда VI. В завещании Генриха не было упоминания о протекторе, который правил бы, пока сын его будет слишком мал. Король повелел создать регентский совет, который правил бы коллективно на принципах равенства. Тем не менее через неделю после смерти Генриха члены совета предпочли передать почти королевскую власть в руки дяди будущего короля, Эдварда Сеймура, герцога Сомерсета.

Сомерсет был опытным придворным и видным военачальником. Он добился впечатляющих военных успехов в Шотландии и Франции. Однако, что может говорить о его неуверенности и непомерных амбициях, он сразу же попал во все ловушки власти. И началось все с настоящего разграбления гардероба умершего короля. Буквально через несколько дней после того, как он стал протектором, Сомерсет приказал передать часть мехов с одеяний Генриха в собственный гардероб, чтобы надеть роскошное одеяние во время коронационных торжеств. Судя по описи имущества Генриха, королевский скорняк отпорол мех рыси с одеяния из коричневого дамаста, расшитого венецианским золотом, и украсил им одеяние из черной парчи. Если бы Сомерсет по размерам походил на Генриха, то он просто забрал бы его одеяния, не заморачиваясь перешиванием мехов.

Сомерсет сумел захватить и личную сокровищницу умершего короля, в чем ему помог бывший хранитель королевского стула сэр Энтони Денни. После смерти Генриха началась весьма неприглядная дележка его имущества, и сам Денни сумел прибрать к рукам ряд довольно своеобразных вещей. Придворный, составлявший опись имущества умершего короля, сделал на полях пометку о том, что «на все эти вещи [т. е. личные туалеты] указанный помощник [Денни] заявил свои права как достойный хранитель королевского стула почившего короля. Каковые предметы мы, указанные распорядители, позволяем забрать указанному сэру Энтони в память о его службе»[391]. Что именно Денни сделал с полученными туалетами умершего короля, нам неизвестно.

Денни сохранил должность хранителя королевского стула и при новом короле. Он заключил союз с протектором Сомерсетом, который стремился контролировать все стороны жизни своего племянника. В личных покоях Эдуарда служили несколько грумов, которые были его товарищами с раннего детства. Среди них был Эдвард Роджерс, эсквайр прежнего короля. Преемственность сохранилась и в других придворных службах. Даже королевские цирюльники в течение шести месяцев получали жалованье, хотя служили безбородому мальчику.

В августе 1547 года Сомерсет начал менять персонал личных покоев — нужны были средства на войну с Шотландией. Союз его с Денни оказался недолговечным. Сомерсет назначил на должность хранителя королевского стула своего зятя, сэра Майкла Стэнхоупа, который быстро устранил всех соперников протектора из окружения короля. Стэнхоуп мгновенно ограничил прямой доступ к юному королю и строго соблюдал солидную дистанцию между королем и его подданными. В результате в личных покоях Эдуарда очень быстро возникла напряженная и мрачная атмосфера. Король не мог тратить значительных средств на обстановку покоев или развлечения — даже если желал этого. Стэнхоуп распоряжался личными средствами короля и держал его настолько в черном теле, что мальчику приходилось принимать неподобающие подарки.

Стэнхоуп не только исполнял обычные обязанности хранителя королевского стула, но еще и контролировал все придворные развлечения и церемонии. И в этом деле он руководствовался собственными представлениями о том, что достойно короля. Очень скоро при дворе Эдуарда сложилась такая же суровая, почти пуританская атмосфера, как и в его личных покоях. Контраст с блестящим двором Генриха не мог быть более разительным и неприятным. В то же время документы того времени показывают, что стандарты поведения придворных Эдуарда начали снижаться. Всего через семь месяцев после смерти Генриха пришлось принимать указ, который запрещал придворным «мочиться или производить какие-то загрязнения в пределах двора… где подобные загрязнения могут оскорбить взгляд его королевского величества»[392].

То, что Стэнхоуп полностью контролирует юного короля, бросалось в глаза абсолютно всем. Один из придворных писал о его «управлении» своим царственным хозяином. Но у Эдуарда были собственные соображения на этот счет, и он был твердо намерен утвердить свой авторитет — и в частности, в сфере религии. Под влиянием реформистских идей, доминировавших в его образовании, он вырос исключительно религиозным юношей. Каждый день он начинал с молитвы. Впрочем, в этом нет ничего необычного. В те времена каждый мужчина, женщина и ребенок из всех слоев общества точно знали, что их первая мысль после пробуждения должна быть о Боге, а первые слова — это хвала Богу.

В тюдоровские времена утренняя молитва являлась важнейшей частью распорядка дня любого человека, но после разрыва с Римом текст этой молитвы изменился. В 1545 году был принят новый молитвенник, откуда исчезли все упоминания о Папе и чистилище. Меньше внимания стало уделяться Деве Марии. Во времена правления Эдуарда его подданные были обязаны по пробуждении читать «Отче наш» по-английски — наизусть или по молитвеннику. Дети учили катехизис наизусть.

Эдуард несколько раз в день удалялся в личную часовню, чтобы помолиться в одиночестве. Как и все его подданные, он читал соответствующие молитвы перед отходом ко сну. Чаще всего в это время просили прощения за грехи дня, чтобы начать следующее утро с чистого листа. Считалось, что, засыпая, человек вверяет себя в руки Господа. Отсюда и популярная молитва: «В пресвятые руки Твои вверяю мое тело и душу, этой ночью и всегда». Забытье сна считалось кратким вариантом вечного забытья смерти.

Несмотря на все свое благочестие, Эдуард был не чужд желаний королевского богатства и власти. От отца он унаследовал любовь к роскошной одежде. Каждый предмет его одеяния был изготовлен из лучших материалов. В его гардеробе было множество нарядов из золотой парчи, расшитых серебряной нитью и украшенных бесценными камнями. Даже пуговицы его одежды были сделаны из чистого золота, а шляпы и другие аксессуары украшали алмазы и сапфиры. Самой большой его ценностью был золотой кинжал с крупным зеленым камнем в рукоятке. Кинжал крепился на жемчужной нитке, а ножны были украшены алмазами, рубинами и изумрудами. Неудивительно, что один из гостей при дворе утверждал, что, когда принц проходит по своим дворцам, залы начинают сверкать.

Коронация Эдуарда состоялась в феврале 1547 года. На церемонии он появился в мантии из золотой парчи и в шапочке из соболя. Как и его отец, Эдуард ценил соболей превыше любых других мехов. Под мантию он надел одеяние из белого бархата с серебряной вышивкой, украшенное рубинами, алмазами и жемчугом[393]. Некоторые драгоценности его отца были использованы вновь для короны нового короля. Множество драгоценных камней и жемчужин были сняты с шляп и шапочек Генриха и пришиты на «шляпы, сделанные для его королевского величества»[394].

Любовь Эдуарда к богато украшенной одежде была продиктована и политическими соображениями. Учитывая его юный возраст, утверждать королевский авторитет приходилось с помощью одежды. Именно поэтому в одежде Эдуард откровенно подражал отцу. На портрете, написанном примерно в 1547 году, мы видим его в наряде из роскошных материалов. Модный дублет и подбитая мехом мантия создают традиционный широкий, массивный силуэт Генриха VIII. Стремясь подчеркнуть свое величие, Эдуард занял ту же уверенную позу, что и на знаменитом портрете Генриха VIII кисти Гольбейна. Но стройному молодому королю никак не удавалось скопировать массивность отца. Судя по всему, его дублет был подбит, чтобы казаться шире. Смысл портрета — показать преемственность династии Тюдоров и подчеркнуть мужскую силу короля (даже если королю всего девять лет)[395]. Впрочем, на портрете Эдуард выглядит мальчиком, надевшим одежду взрослого.

И все же Эдуард продолжал относиться к одежде очень серьезно. В 1552 году он лично составил проект закона об ограничениях в одежде. Закон был не столь детальным, как принятый Генрихом. В нем содержалось лишь несколько ограничений — например, запрет на ношение страусовых перьев (которые в то время были в большой моде) всем, кроме тех, кто имел ранг джентльмена и выше. Молодой король особенно любил шапочки. Готовясь к приему французского посла в 1550 году, он заказал себе новые головные уборы. Он выбрал белый, черный и малиновый цвета, столь любимые его умершим отцом. Эдуард, как и все Тюдоры, любил изысканные украшения. В описи его имущества есть отметка о покупке в 1551 году у антверпенского ювелира: «красивого цветка из золота с тремя квадратными алмазами, закрепленными без листьев, и между каждым алмазом жемчужина, а между тремя алмазами крупный заостренный бриллиант и с одного из алмазов свисает жемчужина». Молодой король приобрел также «кольцо с очень большим квадратным алмазом, украшенное эмалью черного, красного, белого и синего цветов»[396].

Хотя Эдуард всегда пытался подражать величественному облику своего предшественника, и он сам, и его придворные внимательно следили за веяниями моды. Так, например, в моду вошли «мавританские», или исламские, орнаменты в вышивке на одежде и обивке мебели. Популярностью пользовались природные мотивы — птицы и цветы. Этому способствовал выход в свет ряда книг, и в частности книги Конрада Геснера «Historia Animalum» (1551). Как обычно, королевский двор задавал моду всему королевству. В домах самых богатых подданных Эдуарда вскоре появились вышитые наряды, подушки и гобелены с мавританскими и природными элементами. Молодому королю нравилось, чтобы его покои были не только красивыми, но еще и благоухали. В его спальне постоянно пахло розовой водой и сахаром. Запах был настолько сильным, что «казалось, спальня полна роз»[397].

Хотя Эдуарда часто изображают серьезным, здравомыслящим юношей, он не был лишен чувства юмора. Он оставил при себе любимого отцовского шута, Уилла Сомера, и установил ему солидное жалованье. Указ от 1551 года постановляет выплатить сорок шиллингов некоему Уильяму Сейтону, «которого его величество назначил присматривать за Уильямом Сомером»[398].

Благодаря менестрелям, развлекавшим его в детстве, Эдуард всегда любил музыку. Эта любовь была свойственна всем членам его семьи. За время его правления количество придворных музыкантов существенно увеличилось. В домовых книгах сохранились записи о выплатах восемнадцати трубачам, семи виолистам, четырем свирельщикам, волынщику, барабанщику, арфисту, гудочнику и восьми менестрелям. Сам король был талантливым музыкантом, игре на лютне его обучал любимый музыкант Генриха VIII, Филипп ван Вильдер. Эдуард очень любил театральные представления и сам в них участвовал. От отца он унаследовал любовь к азартным играм и однажды проиграл солидную сумму 143 фунта 17 пенсов, а также десять ярдов черного бархата джентльмену личных покоев, Томасу Роусу.

Эдуард, как и его отец, любил активные виды спорта — охоту и фехтование, умело стрелял из лука и хорошо играл в теннис. Судя по описи его имущества, он занимался соколиной охотой и рыбалкой, держал борзых, медведей для боев и обезьянку. По-видимому, обезьяна принадлежала его шуту. Хотя Эдуард уже стал королем, он по-прежнему находился под той же удушающей опекой, которая сдерживала его еще в детстве. Итальянский гость при английском дворе тонко замечал, что король регулярно отправляется на охоту, «чтобы оправдать верховую езду, потому что люди его, из страха за его жизнь, часто довольно серьезно ограничивают его в этом отношении»[399].

Замкнутое существование юного короля тяготило его и тем, что протектор серьезно ограничивал его общение со сводными сестрами. Мария и Елизавета предпочитали жить вдали от двора. Эдуард не виделся и со своей мачехой, Екатериной Парр. И тому были свои основания. Королевство и двор оплакивали смерть своего харизматичного, властного и — ближе к концу правления — деспотичного короля, а его вдова очень скоро начала искать себе нового спутника жизни. Она прекрасно понимала, что при дворе ей нет места. Ее даже не включили в регентский совет. И тогда Екатерина Парр покинула двор. После коронации Эдуарда она поселилась в своем поместье в Челси.

Поняв, что не беременна от умершего мужа, эта в высшей мере достойная женщина решила устроить свою жизнь и вышла замуж за человека, которого давно любила, — за дядю короля, лорда-адмирала Томаса Сеймура. Мы не знаем, когда точно состоялось их бракосочетание, поскольку церемония была проведена в строгой тайне. Скорее всего, это произошло в мае 1547 года. Екатерина знала, что совет отказал бы ей в столь раннем бракосочетании.

Подобный импульсивный поступок идет вразрез со спокойным здравомыслием, которым всегда славилась Екатерина. Возможно, он был продиктован чувством обиды за то, что ее полностью отстранили от управления страной. Может быть, после трех браков по расчету она решила, что имеет право последовать зову сердца. В тридцать четыре года (весьма солидный возраст по тюдоровским меркам) брак с Сеймуром был для Екатерины последним шансом на счастье. Возможно, она даже надеялась иметь детей. Если для Екатерины это, несомненно, было браком по любви, ее новый супруг был не столь влюблен. До смерти Генриха VIII он подумывал о браке с разными знатными придворными дамами — в том числе и с дочерями короля.

Когда при дворе стало известно о браке вдовствующей королевы с лордом-адмиралом, разразился скандал. Официальный траур еще не закончился, да и выбрала королева не самого подходящего мужа. Министры двора и юный король были в ярости: Сеймур был безрассуден и высокомерен, но и опасно непостоянен. Более всего разочарован был брат Сеймура. Юный король записал в дневнике: «Лорд Сеймур из Садли женился на королеве по имени Екатерина, каковой брак глубоко огорчил лорда-протектора». Екатерина жестоко обиделась на такое неодобрение. Супругу она заявила: «Какое счастье, что мы так далеко друг от друга, иначе мне пришлось бы его покусать»[400].

Падчерица Екатерины, принцесса Мария, тоже была шокирована. Вместе с Елизаветой они вскоре после возвращения ко двору присоединились к двору мачехи — в знак уважения к умершему отцу. Поскольку у нового короля не было королевы, незамужние дамы не могли присутствовать при дворе без дамского двора, и Екатерина с удовольствием подчинилась этому правилу. Сеймур оценил ситуацию совершенно неправильно. Он обратился к Марии с просьбой помочь ему убедить Екатерину вступить с ним в брак. Мария резко отказала. Хотя она была очень близка со своей последней мачехой, но сразу же покинула ее двор и никогда не простила Екатерину за поступок, который сочла жестоким оскорблением памяти своего отца.

Елизавета была более прагматична. Она предпочла остаться с мачехой в Челси. Когда Мария узнала об этом, то пришла в ужас. Она сразу же написала Елизавете письмо, советуя дистанцироваться от Екатерины: «Тело короля, нашего отца, не успело еще остыть, как королева, наша мачеха, так постыдно оскорбила его». С необычной дальновидностью она писала, что пребывание в Челси пагубно скажется на репутации Елизаветы, и предлагала ей место при собственном дворе в Нью-Холле, в Эссексе. Елизавета дала почтительный, но философский ответ. Она заявила Марии, что они должны «с терпением воспринимать то, чего нельзя исправить». Далее она разумно добавляла, что хотя поведение Екатерины не совсем правильно, но «королева проявила ко мне такую любовь и оказала мне столько милостей, что я должна очень тактично вести себя с ней, чтобы не показаться неблагодарной и недостойной такого отношения»[401].

У младшей принцессы, которой исполнилось тринадцать, могли быть и другие, менее достойные причины оставаться в Челси. Хотя слухи о том, что Сеймур ухаживал за ней, не имели оснований, девочка явно была влюблена в нового супруга своей мачехи и краснела каждый раз, когда о нем говорили. Она была откровенно рада возможности проводить больше времени в его обществе, хотя (как ей казалось) перспектив ухаживания и не имелось.

Поместье Челси являлось частью наследства Екатерины, полученного от Генриха. Поместье располагалось на красивом участке на берегу Темзы. Особняк окружали сады и леса. Красивый двухэтажный особняк из красного кирпича был прекрасно обставлен и имел целый ряд удобств, которые в те времена считались роскошью, — здесь был даже водопровод: вода подавалась по трубам из ближайшего источника.

Екатерина и ее новый супруг опекали не только Елизавету, но еще и приняли на себя опеку и брачные права леди Джейн Грей, правнучки Генриха VII и кузины принцессы[402]. Амбициозный отец Джейн, герцог Саффолк, позже утверждал, что согласился на это, потому что Сеймур пообещал выдать Джейн замуж за Эдуарда. Джейн поселилась в Сеймур-Плейсе, хотя периодически бывала и в Челси. Она вполне могла вместе с Елизаветой учиться под руководством известного ученого, Уильяма Гриндела.

Обе девочки любили учиться и обладали исключительно острым умом. Но Елизавета была более искушенной, чем ее кузина. В счастливое время при дворе Екатерины юная принцесса развивалась не только интеллектуально, но и сексуально. В четырнадцать лет она расцвела, превратилась в юную девушку с тонкими чертами лица и фирменными рыжими волосами Тюдоров. Елизавета была бы завидной партией для любого жениха — и совершенно неотразимой для супруга своей мачехи.

Рано утром, когда двор еще не проснулся, Елизавета и ее преданная гувернантка Кэт Астли были шокированы неожиданным появлением в спальне лорда-адмирала. Заметив выражение их лиц, он с улыбкой пояснил, что зашел пожелать принцессе доброго утра[403]. Вскоре утренние визиты Сеймура в спальню Елизаветы стали привычным делом. И чем чаще он появлялся, тем более распущенно вел себя. «Он много дней приходил в комнату леди Елизаветы до того, как она была одета, а порой и до ее пробуждения, — позже вспоминала Кэт Астли. — И если она поднималась, он желал ей доброго утра, спрашивал, как ее здоровье, и фамильярно хлопал ее по спине или по ягодицам».

Кэт, безоговорочно преданная своей царственной подопечной, но опасно легкомысленная, никак не защищала Елизавету от скандального внимания Сеймура, а даже поощряла эти визиты. Она устраивала тайные встречи влюбленных, пренебрегая запретами, о которых должна была помнить, — в частности о королевской крови. Как-то раз она даже позволила своей подопечной отправиться на романтическую прогулку по Темзе поздно вечером в обществе одного лишь лорда-адмирала.

Естественно, что вскоре ситуация вышла из-под контроля. Кэт рассказывала, как ее юная подопечная пряталась под покрывалами, искушая Сеймура «прийти к ней». К этому времени встревожилась даже мистрис Астли. Когда лорд-адмирал «порывался поцеловать ее [Елизавету] в ее постели», она запретила это и велела «устыдиться и немедленно уйти»[404].

То, что начиналось как невинный флирт, постепенно переросло в нечто более серьезное. Хотя точное время скандала нам неизвестно, по-видимому, это событие совпало с беременностью Екатерины, то есть произошло в конце 1547 года. Счастливая тем, что у нее наконец-то будет ребенок, Екатерина не заметила растущего увлечения мужа ее юной падчерицей. Возможно, из-за недомоганий, связанных с началом беременности, ей приходилось больше, чем обычно, времени проводить в личных покоях. Они с Сеймуром наверняка воздерживались от сексуальных отношений, чтобы не повредить ребенку.

Кэт Астли тщетно пыталась сдержать Сеймура. Он снова и снова приходил в спальню Елизаветы, одетый лишь в ночное одеяние. Гувернантка заявила, что «это невиданно — приходить в спальню девушки с босыми ногами», но сексуально озабоченный Сеймур лишь выругал ее. «Что я делаю? — кричал он. — Пусть все это видят!» После этого скандала он в ярости вылетел из спальни[405]. Гувернантка Елизаветы решила, что нужно рассказать Екатерине о поведении ее мужа. Но Екатерина не восприняла ее слов всерьез и заявила, что Сеймур так проявляет симпатию к своей новой падчерице. Но все же она предложила мужу сопровождать его во время утренних визитов к Елизавете в будущем.

Впрочем, вскоре Екатерина поняла, что у подозрений Кэт есть более чем убедительные основания. Удивительно, но она не стала сдерживать супруга, а, напротив, сознательно ему помогала. Однажды она даже удерживала руки Елизаветы, когда ее муж резал платье девушки «на сотню кусочков»[406]. Такое поведение считалось наивностью беременной женщины. Но, скорее всего, она понимала: если она будет настаивать на том, чтобы Сеймур оставил Елизавету в покое, то лишь повысит привлекательность девушки в ее глазах. И тогда она решила излечить мужа от временной влюбленности, позволив ему хотя бы пригубить завоеванный приз.

Но если стратегия Екатерины была именно такой, то она оказалась абсолютно ошибочной. Сеймур не удовлетворился легкими касаниями и невинными ласками. Они лишь разожгли в нем желание. К тому времени, когда весной 1548 года двор перебрался в особняк Хэнворт к западу от Лондона, поведение Сеймура стало настолько вызывающим, что супруга решила действовать. Она приказала Кэт Астли «быть более внимательной и следить за тем, что происходит между леди Елизаветой и адмиралом»[407].

Но ситуация разрешилась лишь тогда, когда сама Екатерина сделала неприятное открытие. Однажды она разыскивала мужа и падчерицу и «неожиданно наткнулась на них, где они были одни, и он держал ее в своих объятиях». Екатерина пришла в ярость и приказала Елизавете незамедлительно покинуть ее дом[408]. Когда Елизавета стала настаивать на своей невинности, это привело ее мачеху в ярость. К тому времени, когда в июне Елизавета покинула двор, женщины практически не разговаривали друг с другом. Но, несмотря на гнев и боль от обнаруженного предательства, Екатерина все же сохранила любовь к падчерице. Когда Елизавета уезжала, мачеха сказала ей, что если узнает о каких-то слухах, то сразу же предупредит ее, чтобы Елизавета была готова защищать свою репутацию. Екатерина понимала, что репутация — это самое дорогое, чем обладает юная девушка.

Елизавета с гувернанткой отправились в Чезент. Здесь, в Хертфордшире, жил зять Кэт, сэр Энтони Денни. Дом был надежным убежищем для принцессы, которая надеялась, что неизбежные сплетни, которые ее неожиданный отъезд породил среди обитателей Челси, не распространятся при дворе.

Но есть предположения, что бегство Елизаветы в Чезент было связано не только со спасением репутации. Фрейлина принцессы Марии Джейн Дормер говорила о том, что Елизавета в Чезенте родила ребенка Сеймура. «Шла молва о том, что ребенок родился и был жестоко уничтожен, — вспоминала она. — Сохранились только слова повитухи, которую вывели из ее дома с завязанными глазами… она говорила, что это был ребенок очень красивой юной леди»[409]. Впрочем, есть свидетельства (и довольно обстоятельные), которые противоречат подобным слухам. В Чезенте Елизавета жила в полном уединении. Кэти Астли сообщала, что ее подопечная несколько недель была больна неизвестной болезнью. Но Джейн Дормер была предубеждена против Елизаветы, и никаких веских доказательств ее истории не имелось. Это был один из множества слухов, циркулировавших вокруг Елизаветы. Вопрос ее девственности порождал множество слухов при английском дворе и во всей Европе более полувека.

Сегодня похоже, что весь этот прискорбный роман закончился ничем. Прибыв в Чезент, Елизавета сразу же написала смиренное письмо мачехе, в котором благодарила ее за доброту и выражала искреннее сожаление о произошедшем[410]. Екатерина быстро простила поведение падчерицы, приписав его юной неосмотрительности.

Хотя роман быстро прекратился, эта ситуация повлияла на здоровье Екатерины. Первая беременность в тридцать шесть лет — вообще нелегкое дело. Падчерица замечала, что при прощании в Хэнворте Екатерина выглядела очень больной. Она не раз интересовалась ее здоровьем теперь, когда она «тяжела ребенком»[411]. Хотя Екатерина уверяла, что чувствует себя гораздо лучше, в действительности ей было плохо. Из-за беременности она очень уставала и страдала. Кроме того, она так сильно повредила запястье, что с трудом могла отвечать на письма Елизаветы.

Вскоре после отъезда Елизаветы Екатерина решила перебраться в прекрасный замок супруга, Садли в Глостершире, чтобы там готовиться к рождению ребенка. Семейная гармония восстановилась. Екатерина писала Сеймуру ко двору, заверяя его в том, что его «маленький плутишка» находится в добром здравии и постоянно брыкается, чтобы это доказать. Сеймур шутливо отвечал, что она должна сохранить мальчику хорошую фигуру, правильно питаясь и регулярно занимаясь, чтобы «он был таким маленьким, чтобы выбраться из мышиной норки»[412].

Через несколько недель лорд-адмирал присоединился к своей супруге в Садли. Вскоре у нее начались схватки, и 30 августа она родила девочку. Малышку назвали Марией в честь старшей принцессы, отношение которой к Екатерине после известий о беременности заметно смягчилось. Хотя все прошло хорошо, через несколько дней после родов у Екатерины началась лихорадка. В этом «беспокойном» состоянии вся подавляемая боль и унижение, пережитые ею из-за предательства мужа, вышли наружу. Когда он появлялся у ее постели, она обрушивалась на него. «Я не могу терпеть, — со слезами сказала она одной из своих дам, — тех, кто не заботится обо мне, а пришел посмеяться над моим горем». Сеймур тщетно пытался успокоить ее, заверяя в том, что не желает ей зла. Екатерина была непреклонна: «Нет, милорд, я думаю так. И вы дали мне много изощренных доказательств тому». Чем более пытался успокоить ее муж, тем более резко отвечала ему Екатерина[413].

Рано утром 5 сентября Екатерина, терзаемая болью и печалью, испустила дух. В тот же день ее похоронили в замке Садли. Леди Джейн Грей, сменившая Елизавету в роли протеже Екатерины, горько оплакивала ее. Несмотря на свою неверность, лорд Сеймур «сильнее всех в мире» оплакивал неожиданно скончавшуюся жену, к которой он явно испытывал искреннюю любовь[414]. Дочь его была передана на попечение подруги Екатерины, баронессы Уиллоуби, но скончалась в младенчестве.

Многие личные вещи Екатерины в течение нескольких месяцев после ее смерти были отправлены Эдуарду VI. К этому времени они уже стали собственностью короны по желанию вдовца. Среди этих вещей был и набор «схваточных колец», которыми пользовались беременные женщины. Считалось, что эти кольца обладают целительными свойствами.

Елизавета сильно горевала из-за смерти любимой мачехи. Она горько сожалела о том, какую боль причинила ей своим глупым флиртом с Сеймуром. Из этой ситуации она извлекла хороший урок. А вот о Кэт Астли сказать того же нельзя. С поразительным отсутствием чуткости и здравого смысла она сказала Елизавете, что ее «старый муж, назначенный после смерти короля, вновь свободен, и она может заполучить его, если захочет». Елизавета немедленно отвергла глупое предложение Кэт, указав, что вопросы ее брака будут решать король и совет.

Если бы Кэт на этом остановилась, то избавила бы себя от массы серьезных проблем. Но она и сама была влюблена в лорда Сеймура и рассчитывала на его благосклонность в случае, если он женится на Елизавете. Она продолжала говорить о нем, постоянно восхваляла его достоинства, твердила, что Елизавета всегда была его единственной любовью. Сколь бы мудра ни была Елизавета, ей было всего пятнадцать лет, и соблазнительные слова гувернантки в конце концов возымели действие. Хотя она не стала писать лорду-адмиралу сама, но позволила Кэт сделать это.

Торжествующая Кэт рассказала об этом мужу. Поняв, что она сама влюблена в Сеймура, Джон Астли категорически запретил ей делать это. Здравомыслящий человек, он разумно предостерег жену: «Невест адмирала ждет дурной конец». Раздраженная Кэт умчалась в Лондон. Разумеется, она собиралась разыскать лорда Сеймура, несмотря на нежелание Елизаветы. Сеймур отлично знал слабость Кэт и сумел сыграть на ее чувствах. Он послал ей игривую записку, желая узнать, «увеличился ли ее прекрасный зад или нет?»[415]

Аудиенции у лорда Сеймура Кэт не получила, но послала ему записку через Томаса Парри, казначея Елизаветы. В ней она писала, что «она желала бы быть вашей супругой более всего». Сеймур разумно ответил, что его брат, лорд-протектор, никогда не согласится на такой брак. Но устоять перед соблазном было трудно. Сеймур предложил навестить Елизавету по пути в замок Садли. Но даже Кэт поняла, что это будет неразумно, и отвергла такое предложение. Когда она рассказала обо всем Елизавете, девушка «сильно рассердилась на нее» и сказала, что она не должна была писать об этом на бумаге, поскольку такое письмо может стать доказательством того, что она знала о предложении[416].

Но принцессе не удалось скрыть возродившуюся влюбленность в Сеймура. Когда Парри вернулся в Хэтфилд, она сразу же забросала его вопросами о том, что происходило между ним и лордом-адмиралом. Она зачарованно слушала рассказы о «мягкости и милостях» Сеймура, а потом велела Парри пойти к Кэт и рассказать ей то же самое. Елизавета знала, что гувернантка разделит ее восторг.

Счастливая Кэт не удержалась от сплетен. В скором времени она обедала с Томасом Парри и его женой, где и дала волю языку. Она даже рассказала о том, что вдовствующая королева однажды застала Елизавету в объятиях Сеймура и что это стало причиной их неожиданного отъезда от ее двора. Заметив потрясенное выражение лица Парри, Кэт поняла, что зашла слишком далеко. Упросив его никому не повторять сказанного ею, она удалилась[417].

Но подобная скандальная новость стала для Парри слишком большим искушением. К Рождеству 1548 года слухи о том, что лорд Сеймур собирается взять Елизавету в жены, достигли двора. Говорили, что Сеймур оставил при себе дам своей супруги, чтобы они стали фрейлинами принцессы, когда он на ней женится.

Ситуация начала развиваться с пугающей скоростью. Сеймур очень ревниво относился к власти брата и к близости к королю Стэнхоупа. Он решил и сам оказывать влияние на племянника. Он тайно посещал Эдуарда и снабжал его деньгами. Но терпение никогда не было его сильной стороной. В январе 1549 года он задумал безумный замысел — решил похитить короля. Сделав копии ключей от личных апартаментов, он прокрался в личный сад короля в Хэмптон-Корте, но случайно разбудил одного из спаниелей Эдуарда. Чтобы заставить собаку замолчать, он выстрелил и убил ее. Поднялась тревога. Томас Сеймур был схвачен возле спальни короля с заряженным пистолетом, и брат не замедлил истолковать произошедшее самым неблагоприятным для него образом.

Сеймура арестовали по обвинению в государственной измене и бросили в Тауэр. Главным доказательством его вины было желание жениться на сестре короля без разрешения совета. Такое преступление каралось смертью. Вскоре после этого в Тауэр бросили Кэт Астли и Томаса Парри.

Твердо решив добиться признания, следователи поместили гувернантку Елизаветы в самую мрачную и суровую камеру крепости. «Сжальтесь надо мной… и позвольте мне сменить мою темницу, ибо здесь так холодно, что я не могу спать, и так темно, что я ничего не вижу даже днем — я заложила окно соломой, потому что тут нет стекла», — молила она. Но преданность Елизавете была сильнее страха, и Кэт хранила полное молчание[418].

Томас Парри избрал другой путь. Через месяц после ареста он сдался и рассказал следователям все, что знал об отношениях Сеймура с Елизаветой — от полуобнаженных забав в спальне принцессы до скандала, когда Екатерина застала их в объятиях друг друга. Узнав об этом, Кэт поняла, что у нее нет выбора. Ей пришлось рассказать все, что она знала. Ее рассказы о непристойных забавах в Челси совпали с показаниями Парри. Кэт Астли признала, что она и ее подопечная «множество раз» обсуждали возможность брака с Сеймуром[419].

Когда Елизавета в Хэтфилде узнала об этом, она была «поражена и почти лишилась чувств», но вскоре взяла себя в руки. Со своей неподражаемой смелостью она заявила, что хотя и «много раз» разговаривала со своей гувернанткой о лорде-адмирале, но всегда давала понять, что все это невозможно без согласия совета[420]. Этот факт, подтвержденный показаниями Кэт Астли и Томаса Парри, спас Елизавету.

Но спасти Сеймура было невозможно. Даже если оставить в стороне скандальные отношения с Елизаветой, он подписал себе смертный приговор попыткой похитить короля. Его обвинили по тридцати трем пунктам, и 20 марта он был казнен. Елизавета оказалась достаточно разумной, чтобы не демонстрировать сожалений о смерти Сеймура. Она получила жестокий, но бесценный урок: для человека королевской крови личные желания смертельны.

Желая возместить ущерб, нанесенный ее репутации, Елизавета сменила имидж. Ее портрет, написанный в 1546 году, показывает, что девушка любила красивую одежду и украшения. Малиновое атласное платье отделано золотой и серебряной парчой. На головном уборе, вдоль линии декольте и на поясе красуются великолепные жемчужины (принцесса очень любила жемчуг). Жемчужное ожерелье украшает шею. Впечатление портрет производил потрясающее — к чему Елизавета и стремилась.

Но сейчас шестнадцатилетняя принцесса сознательно сменила яркие, роскошные платья на простые и скромные — такие любила ее кузина, леди Джейн Грей. Их наставник, Роджер Эшем, такую перемену одобрил. «С почтением к личному украшению, она больше предпочитает простую элегантность показной роскоши, ей так отвратительно украшение волос и ношение золота, что по образу жизни она более похожа на Ипполиту, чем на Федру», — писал он[421]. Другой наставник принцессы, Роджер Элмер, вспоминал, что, хотя отец завещал младшей дочери множество «дорогих одеяний и драгоценностей», даже спустя семь лет после его смерти она «никогда за все время не посмотрела на дорогие платья и бесценные камни, кроме одного раза — и то против своей воли». Елизавета одевалась настолько просто и «добродетельно», что другим юным дамам ее статуса было «стыдно одеваться и краситься, подобно павлинам». Во время одного пышного придворного пира, «когда все дамы… пришли со взбитыми и завитыми в локоны волосами, она [Елизавета] ничего в своем облике не изменила, но сохранила свою прежнюю девичью застенчивость»[422]. Чтобы еще сильнее подчеркнуть свою добродетель, Елизавета повсюду носила с собой молитвенники.

Все это вызвало одобрение со стороны ее сводного брата Эдуарда. Хотя он был шокирован скандальными подробностям личной жизни Елизаветы, в одиннадцать лет король не интересовался делами сердечными и мало что в них смыслил. Он рос серьезным, педантичным молодым человеком, весь смысл жизни которого заключался в религии. «При дворе нет епископа или иного просвещенного человека, настолько же готового отстаивать новую доктрину, как король, — писал посол Священной Римской империи. — Этому учат его наставники, и этому он учится у своих проповедников»[423]. Твердо преданный делу протестантской веры, Эдуард за короткое время своего правления провел ряд радикальных реформ и способствовал изданию первой «Книги общественного богослужения» в 1549 году, направленной на обеспечение единообразия религиозного обряда. В 1552 году был напечатан «Молитвенник», ставший основной книгой англиканской церкви на ближайшие четыреста лет. Совет Эдуарда запретил ряд старых католических обрядов — использование четок и святой воды, а также паломничества.

Все это оказало серьезное влияние на личную жизнь подданных Эдуарда. Запрет католических ритуалов повлиял не только на религиозные обряды. Роженицам более не позволялось искать утешение в молитвах, мощах «или других подобных суевериях»[424]. Повитухи, которые продолжали помогать женщинам, страдающим от родовых болей, подобным образом, рисковали прослыть ведьмами и колдуньями. Поэтому им пришлось быстро приспосабливаться к новым правилам, чтобы не оказаться под арестом.

Религиозные реформы повлияли и на приближенных юного короля. В январе 1552 года Эдуард записал в дневнике: «Посол императора несколько раз сообщал мне, что моя сестра Мария может ходить к мессе, что было ему опровергнуто»[425]. Младшая сестра Эдуарда, разделявшая его реформистские взгляды еще со времен совместного обучения в детстве, была открытой конформисткой. И Эдуард сблизился с ней и делал ей подарки — так, например, он послал ей со своим слугой «большой алмаз».

Елизавета тщательно развивала свои отношения с младшим братом. В детстве они много времени провели вместе, и она хорошо знала его избалованную, злопамятную натуру. Она прекрасно понимала, что, сколько бы общего у них ни было, ей никогда не завоевать его полного доверия. Хотя Елизавета жила вдали от двора, она твердо решила напомнить о себе брату. В 1559 году она написала ему личное письмо и отправила свой портрет. Она выражала надежду на то, что «может выразить свое внутреннее доброе расположение к вашему величеству, равно как и показать свое лицо и внешность». Елизавета не устояла перед соблазном добавить: «Моя внешность, быть может, и заставит меня покраснеть, что же касается ума — его я не побоюсь явить». Елизавета заверяла брата в том, что, хотя внешность ее «может поблекнуть со временем», преданность ему никогда не ослабеет, доказательством чему станут грядущие годы. Елизавета отлично понимала, что самый надежный способ обеспечить себе королевскую милость — это постоянно находиться у него на глазах. Знала она и то, что Эдуард окружен людьми, которые относились к ней враждебно. Свое письмо она закончила так: «Смиренно прошу ваше величество, чтобы, глядя на мой портрет, вы соблаговолили думать, что перед вами лишь моя внешняя тень, но мой разум желает, чтобы и тело мое чаще находилось в вашем присутствии»[426].


В октябре 1549 года герцог Сомерсет был отстранен от власти в результате заговора, организованного его соперником Джоном Дадли, герцогом Нортумберлендским. Это привело к серьезным перестановкам среди персонала личных покоев. Не желая более подчиняться честолюбивым придворным, Эдуард лично распорядился о том, кто будет служить в самом личном придворном департаменте. Люди, которых он выбрал в качестве самых приближенных своих слуг, разделяли его религиозные воззрения и пользовались его личной симпатией. Среди них был и бывший мальчик для битья Барнаби Фитцпатрик, а также еще один друг детства, сэр Роберт Дадли, который к тому времени уже близко сдружился с Елизаветой.

В личных покоях оставались люди, выбранные Нортумберлендом, в том числе и его «близкий друг», сэр Джон Гейтс. Согласно одному источнику, Гейтс стал «главным инструментом, которым Нортумберленд пользовался, желая заставить короля сделать что-то такое, к чему не хотел быть причастным». Тот же свидетель замечал: «Все остальные, кто служил в [личных] покоях, были ставленниками герцога»[427].

Нортумберленд изменил структуру личных покоев и персонал. Шестерых джентльменов заменили четыре главных джентльмена личных покоев. Двое из них должны были постоянно присутствовать при короле. Двое других каждую ночь несли караул у дверей королевской спальни. В спальню короля имели доступ только эти четверо. Никому из слуг личных покоев не позволялось входить во «внутреннюю палату»[428].

Сам герцог являл собой исключение из этого правила — практически, хотя и не теоретически. Чтобы упрочить свое влияние на юного короля, он регулярно тайно бывал у него по ночам — «когда все спали, чтобы никто его не видел». В результате на следующий день Эдуард приходил в палату совета и высказывал мнения, «словно они были его собственными; и все изумлялись, думая, что они проистекают из его разума и являются его мыслями»[429].

Понимая, что Эдуард хочет упрочить свою королевскую власть, герцог Нортумберленд изменил программу его образования. Шесть советников наблюдали за образованием короля «в эти нежные годы» в его личных покоях. Это укрепило связи между двумя традиционно соперничающими частями двора: личными покоями и Тайным советом. Кроме того, Эдуард получал больше информации и мог участвовать в политических дискуссиях.

Более научные стороны образования Эдуарда постепенно уступали место традиционной военной подготовке отпрыска королевской семьи. Венецианский посол замечал, что герцог «учит Эдуарда ездить верхом и обращаться с оружием, а также другим сходным упражнениям, и вскоре его величество овладел искусством владения оружием и рыцарских турниров, научился обращаться с лошадьми и получал большое удовольствие от разнообразных упражнений, как то стрельба из лука, игра ракеткой, охота»[430]. Бывший прилежный ученик теперь часто опаздывал на уроки, поскольку был слишком занят физическими упражнениями. Но сэр Джон Чеки следил за тем, чтобы он не забросил учебу, которая продолжалась до его четырнадцатилетия. К этому времени Эдуард приобрел массу разнообразных знаний. Он обладал почти фотографической памятью и мог наизусть назвать все порты, гавани и ручьи в Англии, Шотландии и Франции, а также «имена всех своих судей, магистратов и джентльменов, обладавших какой-то властью»[431].

Чеки не только удовлетворял ненасытную жажду знаний принца, но еще и советовал ему вести дневник. Эдуард был единственным из Тюдоров, кто делал это, и этот документ, хотя и отличается сухостью, является бесценным источником информации о его правлении. На страницах дневника Эдуард предстает невероятно умным и любознательным мальчиком, каким и должен был быть драгоценный единственный сын Генриха VIII, которого с малых лет воспитывали лучшие наставники. Но в то же время чувствуется, что он был человеком холодным, бесчувственным и бескомпромиссным — опасное сочетание качеств, способное превратить его в тирана, если бы он дожил до зрелости. Хотя Эдуард был очень близок со своим дядей, смещенным лордом-протектором Сеймуром, он ничего не сделал, чтобы предотвратить его смещение. В дневнике он записал: «Герцогу Сомерсету отрубили голову на Тауэрском холме между восьмью и девятью часами утра»[432].

Но не следует считать юного короля совсем уж лишенным чувств. Когда в июле 1551 года потница унесла жизни его старых школьных друзей, Генри и Чарльза Брэндонов, он очень переживал. Но он не стал демонстрировать свое горе придворным, а замкнулся в своей часовне и молился о душах умерших друзей. Он очень почитал немецкого протестанта-реформатора Мартина Букера и считал его своим вторым отцом. Когда в конце 1550 года Букер заболел, Эдуард из личных средств заплатил 20 фунтов за «облегчение болезни господина Букера». В его счетах сохранились записи о других благотворительных расходах — например, Александру Гиндзему «на поиски двух его сыновей» и Маргарет де ла Роуз на возмещение «ее потерь от пожара»[433].

Нежный возраст Эдуарда защищал его от сплетен, которые обычно сопровождают любовную жизнь монарха. Поскольку он был королем, то его будущий брак все же обсуждался. Хотя в качестве потенциальных невест рассматривались Елизавета Валуа, леди Джейн Грей и Мария, королева Шотландии, ни одна из них так и не стала королевой. Из всех Эдуард был ближе всех с леди Джейн, которая разделяла его интеллектуальные идеи и реформистскую веру. Она была необычно скромной для юной леди и пренебрегала дорогими нарядами и украшениями, которые вполне могла бы носить по своему статусу. Получив в подарок от принцессы Марии «золотую парчу и бархат, а также значительное количество золотого кружева», Джейн скорее расстроилась, чем обрадовалась. Она спросила: «Что мне с этим делать?» «Выходить замуж, — ответила одна из ее фрейлин, — и носить это». «Нет, — сказала Джейн. — Это постыдно, следовать за миледи Марией против слова Господа»[434].

Подобная благочестивая скромность была чрезмерной даже для пуританского короля. Он отказался жениться на Джейн, поскольку предпочел идею брака «с заморской принцессой, красиво одетой и в драгоценностях»[435]. Впрочем, Эдуард не спешил жениться. Он был слишком занят государственными делами и думал, что у него еще достаточно времени, чтобы решить семейные проблемы.

В апреле 1552 года Эдуард записал в дневнике, что заболел «корью и оспой»[436]. Оспа была очень опасной и часто смертельной болезнью. Хотя юный король поправился, заявив, что «мы избавились от этого совершенно», его здоровье было подорвано. Корь ослабила естественный иммунитет от туберкулеза, и, судя по всему, это заболевание вскоре развилось — с фатальными последствиями.

В конце октября итальянский врач и астролог Иероним Кардано был призван в личные покои к королю, которому только что исполнилось пятнадцать. Совет был обеспокоен слабостью здоровья короля, но Эдуард и сам был рад гостю, поскольку всегда интересовался астрономией. «Что может быть более естественно, — записал он однажды, — чем понимание принципов неба, созвездий, звезд и планет, движение которых управляет нашими телами и всеми травами, цветами, деревьями, злаками, лозами и всем другим?»[437]

Кардано оставил подробный рассказ об этой встрече. Хотя он предсказуемо восхищался этим «чудом природы», его «превосходным остроумием и ранним развитием, несмотря на то, что он всего лишь дитя», «его умом и обходительностью манер», астролог заметил, что Эдуард «вел себя, как старик; хотя он всегда был приветливым и мягким, как подобает его возрасту». Он так описал внешность короля: «роста ниже среднего, бледный с серыми глазами, слабого сложения, благопристойный и красивый», но тут же добавил, что «он более походил на жертву дурных телесных привычек, чем на страдающего некими болезнями». Кардано заметил, что у Эдуарда была «слегка выпирающая лопатка», но быстро указал, что «эти дефекты не доходили до степени уродства». Он также записал, что король был слегка глуховат и имел плохое зрение. Он носил очки, а еще у него были «очки, чтобы читать», а когда его глаза уставали, их промывали настоем, включающим в себя красный фенхель, шалфей, молотый перец, белое вино, мед и «мочу невинного мальчика». Этот настой на глаза наносили пером[438].

Осмотрев юного короля, Кардано составил его гороскоп — эта работа заняла у него сто часов. Он сделал вывод о том, что, несмотря на различные болезни, Эдуард проживет долгую жизнь. Очень скоро все убедились в том, что предсказание было ошибочным.

К следующему марту здоровье Эдуарда настолько ухудшилось, что, по совету врачей, он оставался в личных покоях, чтобы смена обстановки не подвергала его жизнь риску. В следующем месяце ему стало лучше — благодаря тщательно составленной диете и программе упражнений. Он стал выходить в Вестминстерский парк. Но в конце апреля ему снова стало хуже. Пришлось отложить традиционный праздник рыцарей Подвязки. Королевские врачи описывали его симптомы с тревогой и удивлением. «То, что он извергает изо рта, иногда имеет цвет зеленовато-желтый с черным, а иногда розовый, словно цвет крови», — замечали они[439].

Молодого короля перевезли в Гринвич в надежде на то, что свежий воздух ускорит выздоровление. Хотя состояние короля на короткое время улучшилось, 12 мая посол Священной Римской империи писал, что Эдуард настолько «слаб», что «можно с уверенностью сказать, что он не сможет поправиться»[440]. Измученный постоянным кашлем и высокой температурой, король страдал от язв, покрывших его отечное тело. Советники изо всех сил старались пресечь слухи о том, что король умирает. Рядом с ним находились лишь самые доверенные слуги личных покоев.

Несмотря на ухудшающееся состояние, ум короля оставался острым. Зная, что Мария повернет вспять все реформы, над которыми он сам и его совет так упорно трудились, Эдуард постарался сделать все, чтобы она не унаследовала трон. Но он пошел еще дальше — предложил лишить прав на трон и другую свою сводную сестру, Елизавету, поскольку она считалась бастардом. Для этого нужно было изменить все законы наследования — и пойти против желания отца. Но Эдуард был преисполнен решимости отстоять свою новую веру. Кроме того, на него давил герцог Нортумберленд, у которого были собственные интересы. В конце мая король подписал указ о наследовании, по которому оставлял корону леди Джейн Грей, внучке сестры Генриха VIII Марии и невестке Нортумберленда (21 мая она вышла замуж).

После этого состояние молодого короля серьезно ухудшилось. Джон Банистер, двадцатилетний студент-медик, получил известие о болезни Эдуарда от своего отца, который работал при королевском дворе. Банистер поделился письмом с Жаном Схейфве, послом Священной Римской империи, который, несомненно, вознаградил такие старания. «Он не спит, кроме того времени, когда ему дают лекарства, которые врачи называют опиатами, — писал в своем докладе Схейфве. — Ему дают сначала одно, потом другое… Слизь, которую он откашливает, синяя, черная, зловонная и полная угля; она воняет сверх меры; если она попадает в чашу с водой, то тонет на дно. Ноги его сильно отекли. Для врачей все это означает смерть, и она наступит в течение трех месяцев». В другом докладе утверждалось, что Эдуард потерял почти все волосы и даже ногти, а его пальцы на руках и ногах поражены гангреной. Он не способен удерживать пищу. Терзаемый постоянной болью король прошептал своему наставнику Чеки: «Я рад умереть»[441].

В конце июня посол империи писал: «Все твердо убеждены, что он умрет завтра, ибо у него нет сил повернуться. Он с трудом может дышать. Его тело более не выполняет своих функций, ногти и волосы выпадают, и все его тело покрыто струпьями»[442]. Атмосфера плохо скрываемой паники царила в Лондоне. Подданные Эдуарда со дня на день ожидали известий о его смерти. Пошли слухи о том, что короля отравили. Чтобы успокоить подданных, Эдуард поднялся с постели и 1 июля показался перед окном. Но, увидев его изможденное тело и бледное лицо, люди пришли в ужас. Хотя было обещано, что король появится снова, этого так и не случилось.

Через пять дней, между восьмью и девятью часами вечера, Эдуард приготовился к смерти. Рядом с ним находились джентльмены личных покоев сэр Томас Роут и сэр Генри Сидни, его грум Кристофер Салмон и врачи, доктор Оуэн и доктор Венди. Король прошептал: «Господь Бог наш, освободи меня от этой несчастной и безотрадной жизни и упокой меня среди избранных… О Господь, спаси избранный народ Англии! О Господь Бог мой, защити это царство от папства и укрепи истинную религию». Только теперь осознав присутствие слуг, он повернулся к ним и сказал: «Вы так близко? Я думал, вы были дальше». Сидней выступил вперед и взял своего царственного хозяина на руки. «Я слаб, — прошептал Эдуард. — Господь смилостивился надо мной и принял мой дух». Такими были последние слова короля[443].

10 июля леди Джейн Грей провозгласили королевой. Она с большой помпой — и неохотой — въехала в ворота Тауэра. Миниатюрная шестнадцатилетняя Джейн не походила на королеву и не желала трона. Она стала всего лишь игрушкой в руках своего амбициозного свекра. По наущению герцога придворные дамы Джейн пытались скрыть ее недостатки, хитроумно управляя ее гардеробом. В тот день, когда ее провозгласили королевой, ей пришлось надеть итальянские туфли на каблуках, чтобы казаться выше ростом — и продемонстрировать свой королевский статус. Она была одета в зеленое бархатное платье с длинными рукавами, расшитыми золотом. Ее муж, Гилдфорд Дадли, выступал в белом и золотом. Вместе они являли собой цвета Тюдоров и тем самым подтверждали права Джейн на престол и непрерывность династии.

Тщательно продуманная одежда всегда была политическим орудием для Тюдоров, но ее оказалось недостаточно для того, чтобы английский народ признал Джейн королевой по праву. На троне она пробыла всего девять дней. Истинной принцессой Тюдор была старшая сводная сестра Эдуарда, Мария. Она, не теряя времени, собрала тысячи подданных под свои знамена. И вскоре Тайный совет признал свое поражение и провозгласил королевой Марию. К всеобщей радости, 19 июля Мария стала истинной королевой.


Мария I


11
«Мыслю себя с ребенком»

Мария Тюдор стала первой королевой Англии за почти четыреста лет. До нее Англией правила только императрица Матильда. Ее называли просто «Английской леди», и на троне она провела всего несколько месяцев. Вряд ли подобный пример женского правления можно было считать вдохновляющим. В эпоху, когда женщины считались уступающими мужчинам во всех отношениях, Мария не рассчитывала на лучшее. Впрочем, забыв о предубеждениях относительно способности новой королевы управлять страной, ее подданные радостно праздновали ее восшествие на престол пирами и праздничными кострами. В конце концов, она была истинной принцессой Тюдоров и сумела свергнуть узурпаторшу, леди Джейн Грей.

29 июля 1553 года Мария триумфально проехала по улицам Лондона. Хотя она была твердо намерена произвести впечатление на подданных своим королевским авторитетом, но была от природы интровертом. Ей не хватало отцовской харизмы. Неловко отвечая на приветствия, она ехала по запруженным народом улицам и чувствовала себя отвратительно. Когда группа бедных детей запела песенку в ее честь, все неодобрительно заметили, что она «ничего не сказала им в ответ»[444].

Королева выглядела значительно старше своих тридцати семи лет. Неспокойная юность, когда на ее глазах любимую мать вытеснила «Великая шлюха» Анна Болейн, долгие периоды нездоровья — все это состарило ее раньше времени. На ее лице навсегда застыло мрачное выражение. Тонкие губы постоянно были поджаты. Никак не улучшало внешности и то, что Мария еще в двадцать лет потеряла почти все зубы. Она была маленькой — и ее никак нельзя было сравнить с могучим отцом-монархом. Главной особенностью ее внешности были глаза. Взгляд Марии был настолько пристальным, что «вызывал не только почтение, но страх, в тех, на кого она его устремляла». Но такая устрашающая привычка Марии была связана всего лишь с сильнейшей близорукостью. Низкий голос, «грубый и громкий, почти как у мужчины», не делал ее более привлекательной[445].

Став королевой, Мария твердо решила подкрепить свой статус самой роскошной одеждой. Для триумфального въезда в Лондон она выбрала «мантию из пурпурного бархата по французской моде с такими же рукавами; верхнюю юбку из пурпурного атласа; множество золотых украшений с огромными жемчужинами; обшлага рукавов были украшены драгоценными камнями; на плече королевы красовалась роскошная перевязь с золотом, жемчугом и драгоценными камнями; драгоценная тиара и огромная жемчужина украшали ее головной убор»[446].

Как и всех детей Генриха VIII, Марию с самого раннего детства одевали в самую лучшую одежду. На первое Рождество она получила по десять ярдов белой золотой парчи и белой серебряной парчи, двенадцать ярдов белого атласа и одиннадцать ярдов белого дамаста на четыре платья. Три платья были отделаны мехом горностая[447]. В течение всего правления Генрих дарил дочери дорогие ткани и роскошную одежду — даже когда ее удалили от двора во времена Анны Болейн. На крещении брата Эдуарда в 1537 году Мария появилась в платье из серебряной парчи. В не менее роскошном одеянии она присутствовала на похоронах отца. Бесценные наряды ее гардероба находились под присмотром хранителя, сэра Эдварда Уолдгрейва, который служил Марии с 1547 года. Во времена правления Эдуарда его бросили в тюрьму, поскольку он отказался выполнить приказ Тайного совета, по которому Марии запрещалось посещать мессу. Как и Генрих VII, Мария выбрала на самый престижный пост при дворе человека, делом доказавшего свою верность и преданность.

Но, несмотря на всю роскошь нарядов, Марии не хватало чувства стиля. Она наряжалась в богато украшенные платья ярких цветов, не гармонировавших с ее рыжими волосами. Намереваясь продемонстрировать единство с сестрой, она попыталась заставить Елизавету следовать своему примеру. Наставник юной принцессы Роджер Элмер вспоминал: «На ее голове никогда не было ни золота, ни драгоценных камней, пока сестра [Мария] не заставила ее отказаться от прежней скромности и присоединиться к ней в сверкающей веселости»[448].

Хотя Елизавета, не желавшая идти на конфликт с сестрой, согласилась носить украшения, в остальном она постаралась выглядеть как можно более скромно. Ее элегантная простота и естественное чувство стиля резко контрастировали с безвкусными платьями сестры. Мария от такого сравнения страдала. Даже главный ее союзник, испанский посол, был вынужден признать, что если бы она одевалась более стильно, то «не выглядела бы такой старой и обрюзгшей»[449]. Новая королева вовсе не была толстой. Ее с юности мучили боли в желудке, и ела она очень мало. Но она всегда стремилась скрыть свое истощенное тело под тяжелыми, объемными платьями с высокими воротниками.

Вполне возможно, что Мария сознательно скрывала свою сексуальность, боясь, что это пошатнет ее авторитет. Женщине-правительнице в мужском мире было нелегко. Большинству подданных (в том числе и женщинам) сама мысль о том, что ими управляет женщина, казалась не просто отвратительной, но и противоестественной. «Допустить женщину к управлению или к власти над каким-либо королевством, народом или городом противно природе, оскорбительно для Бога, — писал протестантский проповедник Джон Нокс в трактате с красноречивым названием „Первый трубный глас против чудовищного правления женщин“. — Это деяние, наиболее противоречащее Его воле и установленному Им порядку и, наконец, это извращение доброго порядка, нарушение всякой справедливости». Приводя в пример Марию, Нокс утверждал: «Природа… предписывает им быть слабыми, хрупкими, нетерпеливыми, немощными и глупыми. Опыт же показывает, что они также непостоянны, изменчивы, жестоки, лишены способности давать советы и умения управлять»[450].

Хотя за плечами Марии стояло множество влиятельных женщин — достаточно вспомнить хотя бы ее выдающуюся бабушку, Изабеллу Кастильскую, и твердо отстаивавшую свои принципы мать, Екатерину Арагонскую, — в своем отношении к месту женщины в обществе она была столь же консервативна, как и ее придворные-мужчины. Сколь бы предана она ни была своему долгу королевы, ей не хватало жизненно важного качества — политической уверенности. Мария была убеждена, что ее пол является непреодолимым препятствием для эффективного управления. И она была полна решимости как можно быстрее вступить в брак, чтобы хотя бы консорт мог ее направить.

Восшествие на трон королевы порождало проблемы как практического, так и политического плана. Задача упрочения ее правления и организации двора осложнялась полом Марии. Традиционно члены Тайного совета и слуги личных покоев имели равный статус и в некоторых случаях даже могли меняться местами. Но королеве должны были служить женщины, и давно сложившийся порядок нужно было менять. Это в значительной степени лишало личные покои политической власти, поскольку теперь все должности там занимали женщины. Хотя некоторые фрейлины Марии использовали свое положение для усиления своего влияния, той властью, какой наслаждались их предшественники-мужчины, они более не пользовались.

Более того, Мария задала тон придворной жизни, назначив на важные посты дам безупречной репутации — Сесили Барнс, Фрайдсвайд Стрелли, Сьюзен Кларенсье и Джейн Дормер. Они посвятили свою жизнь служению Марии и не имели ни малейшего желания вмешиваться в дела государственные. Все придворные дамы королевы были истинными католичками. Это качество вкупе с высокой моралью превращало личные покои из рассадника интриг и скандалов в суровое религиозное убежище. Однако, несмотря на все заслуживающие восхищения моральные качества придворных дам Марии, они никоим образом не обеспечивали декоративного фона, необходимого королевской свите. «Королеве хорошо служат… многие дамы, большинство из которых настолько далеки от красоты, что их можно назвать просто безобразными, — жаловался один из придворных, — хотя я не понимаю, почему так должно быть — ведь за пределами дворца я видел множество прекрасных женщин с прелестными лицами»[451].

Если в покоях Марии властвовали придворные дамы, то внешнюю охрану их следовало поручить мужчинам. Почти все эти мужчины служили при дворе Марии в бытность ее принцессой. Среди них был ее управляющий, сэр Роберт Рочестер, вице-камергер и капитан стражи, сэр Генри Джернингэм, и конюший, сэр Эдвард Хастингс. Эти мужчины не только управляли доступом в личные покои, но и охраняли королеву, что значительно повышало их статус при дворе.

Несмотря на свою (и своих дам) репутацию суровой и благочестивой дамы, новая королева не была чужда развлечений. Одной из самых любимых ее компаньонок была придворная шутиха, Джейн Купер, или «Джейн-дурочка». Джейн была шутихой Екатерины Парр и могла служить даже второй