Геннадий Николаевич Седов - Юсупов и Распутин

Юсупов и Распутин 1040K, 190 с.   (скачать) - Геннадий Николаевич Седов

Геннадий Седов
Юсупов и Распутин


Книга первая


1

Ребенок появился на свет стылым мартовским рассветом 1887 года в дальних покоях дворца на Мойке, выходивших в парк и конюшенный флигель. Роженица, княгиня Зинаида Николаевна Юсупова, танцевала накануне в Зимнем, чувствовала себя прекрасно, полистала в спальне, перед тем как погасить ночник, свежий парижский журнал. Схватки начались в середине ночи. Дежурившие в соседней комнате горничные, услышав стоны за дверью, разбудили князя, тот вызвал по аппарату семейного доктора Коровина, прибывшего четверть часа спустя в сопровождении трех акушерок, — в окнах дворца засветились огни, забегала прислуга, сидевшему закутавшись в бухарский архалук в кабинете князю сообщали регулярно о положении дел, к пяти утра доктор Коровин принял и передал старшей акушерке хилое, в слизи и крови, тельце новорожденного, слабо пискнувшее в ответ на постукивание по спинке.

— Мальчик, ваше сиятельство! — просунул голову в кабинет дворецкий.

Нервно куривший сигару князь поспешил, запахивая полы халата, в покои жены.

Настроение в доме было подавленным: созванный в экстренном порядке консилиум врачей склонялся к выводу, что четвертый по счету младенец мужеского пола (двое умерли в младенчестве) не жилец: сроку жизни ему от силы день-другой.

Новорожденный, однако, посрамив медицинских светил, выжил, крестили его в домашней церкви в присутствии многочисленной родни, включая прибывших из Парижа прабабки по матери графини де Шово и ее сына, князя Николая Юсупова, перестаравшийся поп едва не утопил квелое чадо, окуная его в купели. Когда спеленатого кроху в кружевном чепце показали пятилетнему брату Коленьке, тот закричал в негодовании:

— Выкиньте его в окно!

За переболевшим всеми известными болезнями малышом, нареченным Феликсом, наблюдало несколько врачей, больше других нравился ему доктор Коровин, которого он звал за фамилию «дядя Му». Утром, в постели, едва заслышав его шаги, приветственно мычал, тот в ответ мычал тоже. Присевши в изголовье, доктор вынимал из саквояжа крахмальную салфетку, клал ему на грудь, наклонялся, обдавая приятным запахом волос, внимательно слушал.

— Показали язык!

Кривляясь, он исполнял просьбу.

— В здоровом теле здоровый дух, — произносил доктор любимую поговорку. Прятал салфетку в саквояж, делал смешливо рога:

— Му-уу!

— Мууу-ууу! — весело ответствовал он…

Княгиня, будучи на сносях, ожидала девочку, детское приданое сшили розовым, до пяти лет младшенького одевали по-девчоночьи — в нежные цвета, дарили куклы, ему это нравилось…

— Девчонка, девчонка! — кричали соседские мальчишки при виде гулявшего с бонной на набережной с прижатой к груди любимой куклой смазливого княжонка.

— Дураки, — оборачивался он. — Я вас всех красивей. А вы на чучел похожи.

Он в самом деле был хорошенький: нежные черты лица, вьющиеся волосы до плеч, глаза небесной голубизны под пушистыми ресницами.

Первой его нянькой была немка, растившая до этого брата Коленьку, следом за ней старая матушкина гувернантка мадемуазель Версилова. Учиться он ленился. Зевал, смотрел в окно. Написал однажды, не слушая, что говорит учитель русского языка, письмо маменьке: «Ты, пожалуйста, не забудь мне привезти пони, ведь ты мне обещала, не правда ли? Я хотел бы, чтобы мой пони был таким: 1. Чтобы он был грациозным. 2. Чтобы он был коричневым. 3. Чтобы у него была грива черная и хвост. 4. Чтобы на четырех ногах были белые внизу пятна. Феликс».

Чтобы как-то подхлестнуть воспитанника, м-ль Версилова приглашала соучеников. Он продолжал на уроках зевать, задания учителей выполнял спустя рукава и, по словам беззаветно любившей его старой няньки, заразил дурным примером товарищей. В семь лет неплохо рисовал, пробовал писать стихи.

Идеалом маленького Феликса была матушка. Сама доброта, изящество, вкус. Умна, отзывчива, благородна. «Будьте скромны, — повторяла она ему и старшему брату. — Чем больше вам дано, тем более вы должны другим. Если в чем-то выше других, упаси вас Бог показать им это!»

Матушкины покои с окнами в сад на втором этаже, излучавшие, казалось бы, тепло ее души, были самыми его любимыми. Застать ее чаще всего можно было в малой гостиной под хрустальной люстрой или в соседней спальне. Он любил сидеть рядом, когда она наряжалась, выезжая в гости или на балы, примеряла с помощью горничных наряды и шляпки, перебирала с задумчивым видом на туалетном столике броши, перстни, ожерелья.

В парадной гостиной висел ее портрет. Художник написал ее, рано поседевшую, но оттого еще более прекрасную, в платье из серебристого газа с короткими рукавами «фонариком» и перекинутым через обнаженное плечо жемчужным ожерельем. Каким изумительным, кротко-волшебным было ее лицо, задумчивая нежность во взгляде! Когда в гостиной никого не было, он взбирался на кресло и целовал матушку в пышно сбитые напудренные волосы.

В отношениях с отцом теплоты не было. Ни у него, ни у Николеньки. Батюшка был добр, но в меру. Был занят по службе, надолго уезжал из дому. О жизни сыновей знал понаслышке, ни ему, ни брату не приходило в голову прибежать к нему в слезах, как к матушке в спальню, прижаться к груди, излить душу.

Семейные предания сохранили подробности знакомства родителей, их не укладывавшийся в привычные рамки союз. Отец матушки, князь Николай Юсупов, личность неординарная, с характером вельможи екатерининских времен, после болезни старшей дочери упорно торопил с замужеством любимицу Зинушку, уже тогда считавшуюся первой петербургской красавицей. Вся в отца, с независимым характером, давшая себе слово выйти только по любви, княжна отказывала одному за другим соискателям. Шло время, отец нервничал, явился очередной жених, наследник болгарского престола принц Баттенберг, сопровождал его скромный офицер из дворцовой свиты, в обязанность которого входило представить гостя и откланяться. Сопровождающий, однако, медлил, не сводил пылкого взгляда с разливавшей у стола чай очаровательной княжны, она коротко на него глянула — запели в небесах серебряные трубы, в отворенное окно влетел запыхавшийся Амур с натянутым луком, выпустил одну за другой стрелы — сердца молодых людей затрепетали, вспыхнули огнем: «он!»… «она!». Это была не ведавшая сомнений, не признававшая преград любовь с первого взгляда. Явившийся на другой день с визитом молодой офицер, назвавшийся графом Сумароковым-Эльстоном, бросился, едва она вошла в гостиную, на колени, сказал, что любит ее и просит соединить с ним судьбу. «Встаньте, граф, — сказала она, пылая лицом, — я согласна». Изумленный решением дочери князь, видевший ее уже царицей Болгарии, перечить желанию любимицы, однако, не стал, дал скрепя сердце согласие на брак…

Фамильная усадьба с обширным двором, доставшаяся в наследство матушке, день-деньской кишела людьми. Многочисленной прислугой, приехавшими погостить родственниками, приживалами, странниками, любителями попотчеваться задарма от княжеских щедрот — на всех хватало вина, горячих кушаний, посуды, столового серебра. Стол, по обыкновению, держали открытым: сколько едоков соберется к обеду, в точности не знали. Многие питавшиеся по нужде то в одном, то в другом достаточном доме, являлись к трапезе целыми семьями. Одна богатая старуха-домовладелица (он мысленно называл ее гусыней) ела принципиально только в гостях. Приезжала с опозданием, находила свободное кресло, хищно принюхивалась к кушаньям, говорила, косясь на соседей: «Волки сыты, теперь поем спокойно».

Милый родительский дом! Анфилады бесчисленных комнат, лестницы, переходы, таинственные закоулки, в которых хорошо и одновременно страшно прятаться во время игры в прятки. Настоящей пещерой Лейхтвейса был глубокий подвал с толстенными стенами, не боявшийся пожаров и наводнений. За глухими дверьми — сумеречные комнаты с запыленной мебелью, винные погреба, кладовые, заваленные коробками столового серебра и сервизов для званых вечеров, тщательно упакованные скульптуры и полотна, которым не нашлось места в галереях и залах дома. Бродя под гулкими сводами, он воображал себя Рыцарем печального образа из недавно прочитанного романа. В темницу его заманил и оставил на голодную смерть отвратительный и злобный соперник Самсон Карраско, а вызволит, конечно же, верный оруженосец Санчо Панса.

В бельэтаже, где помещались отцовские апартаменты, ему нравилась смежная с кабинетом «мавританская зала» выходившая в сад, в которой можно было помечтать в одиночестве. Мозаика в ней была точной копией стен одной из зал Альгамбры. Посреди бил фонтан, вокруг него мраморные колонны, вдоль стен обтянутые персидским штофом диваны — мир сказок тысячи и одной ночи! Когда отца не было дома, он устраивал тут живые картины. Созывал слуг, сам наряжался султаном — нацеплял матушкины украшения, усаживался на диван, воображал себя кровавым сатрапом, а слуг — рабами. Придумал однажды сцену наказания провинившегося невольника, роль которого исполнял лакей-араб Али. Приказал тому пасть ниц и просить пощады. Едва замахнулся кинжалом, отворилась дверь, вошел отец, закричал свирепо: «Все вон отсюда!» Вход в «мавританскую» залу с тех пор был для него закрыт.


Раз в неделю в доме появлялся модный петербургский учитель танцев мсье Троицкий. Томный, жеманный, напомаженный, в костюме безупречной кройки, лаковых туфлях, белых перчатках. Вел их с братом в гостиную, выходил, слегка подпрыгивая, на середину, взглядывал выразительно на даму-аккомпаниаторшу за роялем, делал с первыми тактами музыки изящное вальсовое па.

Постоянной его партнершей на танцевальных уроках была дочка министра юстиции, милая Шурочка Муравьева кротко терпевшая его неуклюжесть, не сердившаяся, когда он то и дело наступал ей на ноги. Научившись неплохо танцевать, он ездил в сопровождении лакея Ивана в дом государственного секретаря Танеева, где устраивались по субботам для детей танцевальные вечера и где ему постоянно навязывали в партнерши старшую Танееву, Анну — рослую, с круглым лоснящимся лицом девицу, напрочь лишенную обаяния. Танцуя с ней, пересекаясь в танце с Шурочкой, проносившейся мимо в паре с юнкером в темно-синей форме, они весело, заговорщически перемигивались.

Приятелями его, товарищами по играм были гостившие у них каждую зиму дети родной тети Лазаревой — Миша, Володя и Ира — и две двоюродные сестры Сумароковы-Эльстон — Катя и Зина. Присоединялись к ним временами мальчики и девочки из семей сослуживцев отца и матушкиных светских знакомых. Мужская половина вся наперечет была влюблена в белокурую Катеньку, обсуждала секреты ее обаяния, ревновала втайне друг к другу.

Заводилой компании был младший Лазарев — Володя. Губастый, с живым лицом и носом-картошкой, делавшим его похожим на клоуна. Каких только шалостей, чудачеств они не откаблучивали, следуя его фантазиям! Однажды вечером, когда отца с матерью не было дома, Володя предложил прогуляться вдвоем в город, переодевшись дамами. Сказано — сделано! Нашли в матушкиных шкафах все необходимое, разбудили ее парикмахера, потребовали парики — якобы для маскарада. Нарядились, нарумянились, нацепили украшения, закутались в бархатные шубы не по росту, вышли в город.

Над каналом клубился стылый туман, тонули во мгле фонари, темной громадой высился неподалеку купол Исаакия.

Ступали, пугливо озираясь, по мерзлому насту, вышли на тускло освещенный Невский.

Как обычно бывало в поздние часы, тут бродили в поисках клиентов «ночные бабочки», останавливались у обочин проезжавшие сани с охотниками продажных удовольствий.

Их тотчас заметили, посыпались сомнительные предложения. Чтобы отделаться от назойливых кавалеров, они отвечали наперебой:

— Nous sommes occupies! («Мы заняты!» — фр.)

Те, однако, продолжали их преследовать, отстали только, когда они, добежав до гостиницы Демута на Большой Конюшенной, влетели мимо отворившего им с поклоном дверь швейцара в ресторан «Медведь». Пройдя в зал и севши не снимая шуб за столик, они заказали ужин.

Было ужасно жарко, чесалось под мышками. Со всех сторон на них смотрели с любопытством, сидевшая за дальним столиком компания офицеров прислала записку — поужинать совместно в кабинете.

Обслуживавший их лакей в малиновой рубахе навыпуск и сапогах извлек из ведерка со льдом замороженную бутылку, откупорил, разлил по бокалам.

— Желаем-с приятного вечера!

Чокнувшись, они хлебнули кольнувший нежно язык пузырившийся напиток.

Вкусно!

Допили до дна. Было необыкновенно весело, хотелось дурачиться. Сняв с себя жемчужные бусы, он бросил их, размахнувшись, кому-то на голову за соседним столом. Лопнувшие бусы рассыпались, не долетев, по полу. Соскочив с кресел, они ползали на карачках, собирая жемчужные горошины, лакей пробовал им помочь, в зале стоял гомерический хохот.

Собравши кое-как жемчуг, они заторопились к выходу — путь им преградил дородный метрдотель с усами:

— Минуту! Счет извольте оплатить!

Денег у них не было, пришлось идти объясняться к директору. Тот, выслушав, посмеялся их выдумке, дал денег на извозчика — приключение, казалось бы, окончилось благополучно.

Увы! Утром батюшке в кабинет прислали с нарочным остатки жемчуга в пакете и кругленький ресторанный счет. Они с Володей были вызваны на семейное разбирательство. Последовало наказание: прогулки и встречи с друзьями отменены, десять дней не покидать пределов дома. Спустя короткое время тетка Лазарева уехала с детьми домой — в Симферополь, несколько лет они с Мишей, Володей и Ирой не виделись.


«Откуда все взялось на свете? — думалось ему. — Деревья, трава, море?»

Спрашивал взрослых, те отвечали: от Бога, от незримой силы на небесах. А он сам? Вообще все люди? «Со временем поймешь, — следовал уклончивый ответ, — не торопись». Приставал к Ивану, тот мямлил:

— Ну, это самое. Берутся, значит.

— Откуда берутся?

— Вестимо. От Бога. От кого ж еще?

— И дети от Бога?

— Само собой. От него, барин.

— А женятся для чего?

— Вам, барин, в классную идти пора, — смотрел на напольные часы Иван. — Англичанин, должно быть, уже дожидается.

Летом они отдыхали семьей на французском курорте Контрексевиль, где матушка принимала лечебные ванны. Вечером, после ужина, он пошел прогуляться. Обогнул курзал, питьевые галереи. Шагая по парковой аллее, увидел в проеме увитой плющом беседки, как курчавый смуглолицый парень прижимает к себе хорошенькую девицу. По лицам их было видно, что оба получают от этого большое удовольствие.

Непонятное чувство овладело им. Перешагнув неширокий ручей, он подошел поближе.

Парочка, не замечая ничего вокруг, страстно целовалась, девица хихикала, в расстегнутом вороте ее платья вызывающе белела грудь.

Он долго не мог уснуть, ворочался в постели. Перед глазами стояла сцена в беседке. Ходил целый день сам не свой. Дождавшись вечера, помчался в парк — беседка была пуста. Шел в задумчивости назад, увидел у павильона курящего папиросу давешнего курчавого парня, направился в его сторону. Искал по дороге слова, брякнул в результате:

— У вас опять свидание? Ждете свою даму?

Парень расхохотался:

— Жду. Ты как проведал?

Пришлось признаться в невольном соглядатайстве.

— А ты забавный. Откуда сам?

Узнав, что из России, что княжеский сын и что не видел нагих женщин, парень, оказавшийся аргентинцем, пригласил прийти к нему в номер, чтобы присутствовать на очередном его рандеву с девицей.

— Простите, но это удобно? — не поверил он своим ушам.

— Удобно, мой юный друг, — хлопнул тот его по плечу. — Мы не из княжеского рода, у нас с этим делом просто.

Он не находил себе места: как быть? Острое желание увидеть воочию то, что они разглядывали с Володей за закрытыми дверями на скабрезных открытках, купленных у развязного малого в галерее Пассажа, превозмогало страх.

«Была не была!»

Дома все устроилось как нельзя лучше: матушка, притомившись, легла рано, брат где-то пропадал, отец ушел играть в карты с приятелями.

Гостиница, где жил смуглолицый аргентинец, была в двух шагах, тот дожидался его на ступенях.

— Ага, пошли!

Потрясение, испытанное им в этот вечер, оставило в нем след на всю жизнь! Видел нечто подобное, проходя однажды по манежу: каурый жеребец, которого вели подковать на кузню, вырвался, взбрыкнувшись, из поводьев, вспрыгнул, задрав копыта, на круп стоявшей в стойле кобылицы и стал толкать ей с громовым храпом под хвост гигантскую балясину с наконечником.

У людей было то же самое! За час с небольшим в номере аргентинца для него навсегда спала завеса со взрослых тайн, обнаружилось ужасное, постыдное в отношениях друг с другом мужчин и женщин. Неужели, думалось, именно так выглядят в интимные минуты знакомые господа и дамы? Матушка? Отец?

Поделился пережитым с братом, тот пожал плечами:

— А ты думал, детей аисты приносят? В клювиках?


Засиживаться на одном месте не в его характере — тянет в новые места, к новым знакомствам. Ждал в нетерпении, радовался каждой очередной поездке. Зимой отправлялись по раз и навсегда заведенному правилу в Москву и Царское Село, летом — в подмосковное Архангельское, осенью — на охотничий сезон в Ракитном, в конце октября — Крым, дворец в Симеизе. Отец брал их с матушкой и братом, посещая принадлежащие семье сахарные, мясные и кирпичные заводы, антрацитовые рудники, разбросанные по всей России концессии, ехать до которых надо было много дней. Одна из них, на Кавказе, у берегов Каспийского моря, тянувшаяся на двести верст, особенно его поразила: местность, где добывали из-под земли нефть.

Переезжая в коляске от промысла к промыслу по хлюпающей жиже, среди леса нефтяных вышек, замасленных цистерн, черных, похожих на чертей рабочих кланявшихся хозяину, глядя, как возивший их кучер смазывает пахучей маслянистой жидкостью колеса брички, представил неожиданно гуляющего тут в лаковых туфлях и белых перчатках учителя танцев мсье Троицкого, стал давиться от смеха.

— Ты чего? — воззрился на него недовольно отец. — Головку напекло?

Путешествовали они с комфортом: в собственном вагоне, который прицепляли всякий раз к поезду — дом на колесах! Тамбур в летние месяцы превращали в веранду, уставляли птичьими клетками — птичий гомон заглушал в дороге монотонный перестук колес. Посреди вагона был просторный салон-столовая с обшитыми кожей панелями и мягкими креслами, рядом спальня родителей, ванная, их с братом купе. За разделявшей коридор перегородкой — купе для сопровождавших их друзей, которых всегда было предостаточно, в конце вагона — кухня, помещение для прислуги. Чего еще желать: смотри в окно на поминутно меняющиеся пейзажи, читай, предавайся мечтам!

Особым, не сравнимым ни с чем праздником были осенние поездки в Крым. Они с братом считали оставшиеся до отъезда дни, лезли, войдя в вагон, на полку, ждали, прильнув к окнам, когда застывший с каменным лицом под вокзальным колоколом седоусый начальник станции дернет за канат, лязгнет чем-то железным под полом, прогудит впереди луженой глоткой «У-уу!» паровоз, и они покатят — быстрей, быстрей! — на чудесный солнечный юг.

Сходили с поезда в Симферополе, гостили несколько дней в доме крымского губернатора дяди Лазарева. Прощались с родней, грузились в ландо — тронулись, с богом! — вереница бричек со слугами выезжала следом за хозяйским экипажем на немощеную, ухабистую дорогу.

Пыльный прах из-под скрипящих колес, пахнущий полынью встречный ветерок с гор. Вокруг потрясающие пейзажи: ковыльная степь до горизонта, мерцающее море с парусами рыбацких шхун, развалины древних крепостей и городищ. Все в забаву: выпорхнувшая из сухих зарослей стая дроф, клюющий носом отец в чесучовой паре и соломенной шляпе, татарские селения по пути — беленые известью плоские крыши домов, устремленные в небо минареты мечетей, глядящие из-за глинобитных заборов женщины в шароварах и ярких жакетках. Привал, перемена лошадей, выбор места для обеда на природе.

— Трогай! — командует вознице выспавшийся, повеселевший отец.

Едва добрались до усадьбы в Кореизе, разложили вещи, привели себя в порядок — соседи! Первым, как водится, живший в восьми верстах, притащившийся по упрямству пешком старый фельдмаршал Милютин, за ним бабушкина приятельница баронесса Пилар, которой она любила помыкать, безобразная как сто чертей, в волосатых бородавках. Следом, как всегда подшофе, пьяница и буян князь Лев Голицын. Въехал во двор на таратайке с несколькими ящиками шампанского собственного производства, пробасил иерихонской трубой:

— Гостюшки дорогие, с прибытием!

Здоровается наспех, кличет слуг — разгружать ящики.

Матушка Голицына боялась до ужаса. Однажды сутки просидела взаперти, когда разбушевавшийся князь напоил до положения риз всю прислугу, свалился мертвецки на диван, проспал до вечера и не без труда был спроважен восвояси.

…Часу не прошло — усадьба заполнена приезжими. Граф Сергей Орлов-Давыдов, которого бабушка зовет «большое дитя». С моноклем в глазу, белых гетрах, обильно надушен «Шипром» и, тем не менее, разит козлом. Либералка и умница графиня Панина, жившая неподалеку во дворце, походившем на старинный замок, — бывая у нее, он видел в гостиной Льва Толстого и Чехова. Прибывают родственники — с детьми, многочисленной челядью. Они с братом встречают у ворот двоюродных братьев и сестер. Смех, объятья, поцелуи. Молодые люди и барышни торопятся в расположенные в парке гостевые домики — переодеться. И — к морю! Наперегонки! С корзинками, полными винограда и фруктов. На другой день, сговорившись, едут верхом по окрестностям на низкорослых татарских лошадках, ближе к вечеру — экипажами в Ялту. Гуляют по набережной, идут полакомиться пирожными во французской кондитерской «Флорен». На обратном пути — глядь! — покачивается на волнах у пристани паровая императорская яхта «Штандарт»: государь с семьей прибыл на отдых, жди наплыва великосветских владельцев крымских имений и дворцов, пышных празднеств, приемов, танцевальных балов.

В Крыму у них несколько владений: два на побережье в Кореизе, по одному в Кокозе и Балаклаве. Еще — причуда отца! — скалистая гора Ай-Петри на Южном берегу, которую он подарил матушке на день рождения, несказанно ее развеселив. Унаследованную от матери главную кореизскую усадьбу — с чудесным парком, садами и виноградниками, спускающимися террасами к морю, отец украшал сам. Накупил невероятное количество статуй — нимф, наяд, богинь, уставил ими весь парк. Устроил на берегу купальню с бассейном, вода в котором подогревалась — купаться в нем можно было круглый год.

Матушка предпочитала расположенное в пяти верстах от Кореиза кокозское имение. Место удивительное! В особенности весной, когда цвели вокруг яблони и вишни. Бурливая речка под окнами — с балкона можно ловить форель. Прежняя усадьба пришла в упадок, и матушка выстроила на ее месте беленый дом в татарском стиле с черепичной крышей — в унисон с расположенной в двух шагах татарской деревней. Предполагался простой охотничий домик, а вышел восточный дворец.

«Кокоз» в переводе с татарского — «голубой глаз». Цвет глазури был повсюду — в убранстве столовой, красно-сине-зеленой обивке мебели, мозаике скульптур, восточных коврах на полу и диванах. Свет в большую столовую проникал сквозь витражи в потолке. Вечерами в них искрились звезды, волшебно сливаясь с мерцанием свечей на столе. В центральной стене в точности был воспроизведен «плачущий» фонтан из бахчисарайского дворца крымского хана, воспетый Пушкиным: вода перетекала каплями во множестве чаш из одной в другую — волшебство!

Кокоз любила императорская семья и часто наезжала сюда: побродить по окрестностям, пособирать цветы, поохотиться в горах, где водились лоси. Государь с удовольствием ходил с ним и братом ловить рыбу на запруду, шумно радовался каждой удаче.

Однажды на верховой прогулке мимо него проехала в легком ландо дама почтенных лет, сопровождаемая прелестной девочкой его возраста — взгляды их встретились. С забившимся сердцем он остановил лошадь, долго смотрел им вслед. Едва дождавшись следующего дня, проделал тот же путь — незнакомки не появились. Каково же было его изумление, когда среди пожаловавших к ним на следующей неделе с визитом великого князя Александра Михайловича с супругой, великой княгиней Ксенией Александровной, он увидел юную прелестницу, оказавшуюся их дочерью Ириной.

После завтрака он позвал ее на балкон — полюбоваться видами. Она стояла рядом, облокотясь на балюстраду, в белом шелковом платье, напоминая в профиль древнюю камею. Спросила с усмешкой:

— Это правда, что о вас говорят?

— Что именно? — удивился он.

— Ну, эта ваша шутка с эмиром Бухары?

— Уже рассказали! — возмутился он.

— Рассказали. В подробностях, — быстрый взгляд из-под ресниц. — Я бы такое про вас не подумала…

Шутка была в его духе. Отец пригласил после удачной охоты перекусить гостившего у них бухарского эмира со свитой. Обедали весело, под конец подали кофе с ликерами. Как часто с ним бывало, ему ни с того ни с сего захотелось подурачиться. Помчался к себе, достал из ящика бюро привезенные из Парижа сигары с сюрпризом, трещавшие при раскуривании, положил на поднос ничего не подозревавшего камердинера. Тот внес поднос в столовую, обедавшие приятели отца спросили у эмира позволения закурить. Едва раскурили сигары — ружейный треск, паника, кто-то с испугу кинулся вон, подумав о покушении.

Досталось ему тогда от отца по полной. А эмиру шутка пришлась по душе — перед отъездом приколол ему, смеясь, на грудь полупудовый бухарский орден, после чего сфотографировался с ним у «бахчисарайского фонтана».


2

Летом 1902 года родители отправили его в сопровождении учителя по искусству Адриана Прахова в поездку по Италии. Увидеть своими глазами страну, родившую великих скульпторов, художников, музыкантов. Насладиться красотами природы, дивной архитектурой, побывать в музеях. Отец наметил по карте маршрут: Венеция, Неаполь, Рим, остров Сицилия. Провел накануне отъезда в кабинете воспитательную беседу, напомнил об общественном положении, предостерег от сумасбродств.

Начали они с Венеции. Пекло нестерпимо солнце, нечем было дышать. В узких протоках, по которым их возил похожий на пирата горбоносый гондольер, пахло морскими водорослями и отхожим местом. Неутомимый коротышка Адриан с огненно-рыжей бородой таскал его по церквам и музеям. Пристроившись в изнеможении где-нибудь на скамье, он слушал рассеянно, как тот объяснял на чудовищном французском окружившим его слушателям, кем заказана картина или настенная фреска, что именно хотел выразить своей работой мастер, кто ему позировал.

В Неаполе они остановились в гостинице «Везувий». Жара не спадала, до вечера он не вылезал из номера. Скучал, пробовал читать, смотрел на часы, дожидаясь, когда вернется бегавший по своим неаполитанским знакомым Адриан, которого он величал шутливо «дон Адриано», а тот его «дон Феличе».

На закате, когда становилось чуточку прохладней, он выходил на балкон. Разглядывал прохожих, с кем-то пробовал объясниться через пень-колоду на итальянском. Одолевала скука, зрела обида на учителя: какого дьявола оставляет его одного?

Однажды возле гостиницы остановился фиакр, высадивший двух дам. Он помахал рукой кучеру, тот, спустившись, подошел к балкону. Молодой парень в кепке, неплохо говорит по-французски.

Он признался, что скучает в одиночестве.

— Можешь покатать меня ночью по Неаполю? Свозить куда-нибудь в веселое место?

— В веселое? — хитро подмигнул парень. — Устроим. Ждите меня в одиннадцать.

Приехал вовремя, свистнул снизу. Он запер номер, прошел на цыпочках мимо соседней двери, за которой, спал, должно быть, без задних ног гулена-учитель, рванул вниз по лестнице. Уселся в фиакр, ничуть не заботясь, что в кармане ни гроша.

Поплутав какое-то время по темным закоулкам, коляска остановилась у небольшого строения с тусклым фонарем над входом. Возница постучал в дверь, она тут же отворилась.

— Я сейчас, синьор, — подтолкнул его внутрь парень. — Лошадь только привяжу.

Он проследовал с замиранием сердца по полутемному коридору, шагнул через порожек в освещенную залу с плюшевыми диванами, зеркалами по стенам и свисавшими с потолка чучелами животных включая крокодила с улыбчивой зубастой пастью.

— Бонджорно, бонджорно! («Добрый вечер, добрый вечер!» — ит.) — двинулась ему навстречу накрашенная толстуха с темными усиками на верхней губе. Схватила за руки, прижала пылко к необъятной груди:

— Oh, meraviglioso ragazzo! («О-о, чудный мальчик!» — ит.)

В залу входили, переговариваясь и смеясь, девицы — кто в наряде баядерки, кто в матроске, кто в цветном детском платье, кто вовсе без всего.

В дверном проеме показался кучер, прокричал весело:

— Гуляем, синьор!

Их усадили за стол, откупорили бутылку. Толстуха, оказавшаяся хозяйкой заведения, чокнулась с ним наполненным стаканом:

— Evviva! («Будем здоровы!» — ит.)

Мимо прохаживались, вихляя бедрами и кокетливо поглядывая, пахнувшие дешевыми духами красотки. Одна, чернокожая, в чем мать родила, села ему на колени, пощекотала за ухом, что-то произнесла, обернувшись к подругам — в ответ послышался заразительный смех.

Он пил глотками терпкое вино, мулатка целовала его необъятными губами. Все вокруг плыло, кружило, хороводило перед глазами — комната, настенные светящиеся бра, лица смеющихся девиц, зеленый крокодил на потолке. В какой-то момент среди мешанины лиц, звона посуды и женского смеха возникла и оказалась у стола знакомая фигура старика-учителя Адриана. Вскочившая с кресла хозяйка обняла его за плечи как старого знакомого.

Учитель, слегка покачиваясь, прокричал радостно:

— Феличе, дорогой, как я рад!

Последующее утонуло в туманном зазеркалье.

Проснулся на другой день в номере с неподъемной головой, сидевший в изголовье помятый Адриан поил его, присев в изголовье, каким-то шипучим напитком:

— Пей, пей, дорогой, полегчает…

Больше в гостинице один он не сидел. После полудня, когда спадала жара, они ходили с учителем по музеям и выставкам, отдыхали часок в своих номерах. Вечером приезжал в фиакре Серджио, с которым они подружились, и все трое отправлялись гульнуть в очередное злачное местечко.


Жизнь — праздник, веселье, радость! Дни ангела — твои, родителей, близких родственников. Званые вечера, приемы, прогулки в экипажах на взморье или на собственной паровой яхте по заливу, вечерние спектакли в домашнем театре. Веселые игры во дворе со сверстниками, объезд подаренного батюшкой к двенадцатилетию золотисто-буланого арабского скакуна, катания на коньках по льду замерзшей Невы.

Любимое, ожидаемое с нетерпеньем Рождество со Страстной и Пасхальной неделями. Службы в домашней часовне, пеший выход на Всенощную в Исаакиевский собор: до него рукой подать. Разговение, пир горой по возвращении: куличи в венчике из бумажных роз и обложенные крашеными яйцами, гуси, молочные поросята, фазаны, реки шампанского.

С родителями и братом они идут по окончании парадной трапезы в людскую, где потчуется за столом прислуга, христосуются с людьми.

Новый год! Наряжание елки в парадном зале, сияние стеклянных шаров и серебряного дождя, беготня, суматоха, смех! Вечером сияющий огнями дом наполняется гостями, дети приходят с большими баулами, чтобы можно было унести подарки. Хороводы с песнями вокруг лесной красавицы, пряталки по комнатам, смешные, неожиданные сюрпризы. Всех угощают горячим шоколадом с пирожными, ведут в игровой зал на «русские горки». На другой день — елка для прислуги с детьми: все одарены, счастливы, получили то, о чем мечтали — мудрая матушка за месяц до празднеств опросила и записала для поставщиков, что кому подарить.

Частые гости в доме государь с государыней. Прислуга бегает на цыпочках, разговаривает шепотом, а ему смешно: чего, спрашивается, переполошились? Для него царь — друг семьи. Приятный, улыбчивый, не задает нудных вопросов об учебе и прочей ерунде. Зашел как-то в спортивный зал, где они с Николенькой занимались под присмотром учителя лазанием по «шведской стенке» и канату, наблюдал какое-то время, а потом, расстегнув неожиданно мундир и разбежавшись, скакнул лихо через «козла».

Прислуживал за столом государю старый дворецкий Павел, не желавший никому уступить эту честь. Был стар, слаб глазами, часто проливал вино на скатерть. Деликатный монарх, заботясь о чистоте матушкиной скатерти, бережно поддерживал руку старика, когда тот наливал ему вино.

В памяти сохранились торжества по случаю его восшествия на престол. Родители взяли их с братом в Москву, они едут в собственной карете с гербом рода Юсуповых среди вереницы экипажей по Охотному ряду. Пестрит в глазах от сверкающих на солнце золототканых мундиров, орденов на груди военных, украшений на платьях и в волосах великосветских дам.

— Смотри, смотри! — хватает он то и дело за локоть брата.

Шумит запрудившая тротуары праздничная толпа, гремят военные оркестры, движутся нескончаемым потоком в сторону Кремля гвардейские части, казаки, представители подвластных России народов в пестрых одеяниях, чины Двора, царская охота со стремянными и ловчими в богатых ливреях. Царь — во главе процессии на красавце-коне, царица-мать и молодая царица — в запряженной четверкой золотой открытой карете.

После окончания коронации в их загородном имении Архангельское — толпы гостей, среди которых престолонаследник Румынии Фердинанд с супругой, ради которых батюшка выписал модный в Европе оркестр румынских цыган со знаменитым цимбалистом Стефанеско. Прибывают без конца, катят через ворота по центральной аллее раззолоченные кареты высаживая мужчин в военных мундирах и парадных костюмах, пышно одетых дам. Из Москвы телефонируют: через час-полтора в имение прибудет их императорское величие. Верхом, в сопровождении казачьего эскорта. Отец торопится к воротам, встречает сиятельного гостя. Государь в отличном настроении, говорит, что прокатился бы с удовольствием по лесу. Батюшке седлают коня, он едет впереди кавалькады, показывает дорогу.

В срединной зале для особых торжеств выходящей в парк накрывают столы, гремит с антресолей музыка. Вечером, после обеда, прогулок, любования с террасы зелеными лужайками, синеватой лесной дымкой на горизонте с предзакатным солнцем, публика заполняет ряды домашнего театра. Обещан «Фауст» Гуно с приглашенным хором «Ля Скала» и итальянскими оперными звездами: тенором Маццини и несравненной этуалью, меццо-сопрано госпожой Арнольдсон.

Проиграли знаменитую увертюру, пошел занавес, прошло «на бис» первое действие. За минуту до второго матушке в ложу прислали записку: госпожа Арнольдсон, исполнявшая партию Маргариты, петь отказывается — в сцене в саду декораторы поставили цветы, запаха которых она не выносит.

В считаные мгновения цветы заменяются кустами живой изгороди из сада, занавес взвивается, вышедший на авансцену студент Зибель поет глядя на зеленые ветки: «Расскажите вы ей, цветы мои!»

Поздний ужин на террасе с канделябрами на столиках. В синем небе оглушительно хлопает, рассыпается пурпурным хвостом первая ракета фейерверка.

— Бежим! — хватает он за руку Николеньку, с которым они смотрят на огненную феерию из окон свой спальни.

Наскоро одевшись, они бегут вниз по лестнице. Стоят, завороженные, у фонтана возле мраморных химер, на головы которых сыплется с небес золотой дождь.

На третий день празднеств случилось непонятное: родители с прибывшими родственниками о чем-то совещались, запершись в кабинете отца, гости спешно отъезжали, прислуга шепталась по углам о каком-то ужасном происшествии на Ходынском поле. Уже вернувшись в Петербург, из обрывков взрослых разговоров он узнал: на одной из московских окраин власти устроили в честь коронации нового монарха гулянье для простого люда с аттракционами и раздачей подарков. Место выбрали неудачно: на изрытый рвами и канавами пустырь устремились за дармовым подношением (полфунта колбасы, сайка, пряник, леденцы и орехи) сотни тысяч горожан. Давка была невероятная, люди пробовали вырваться наружу, спотыкались, падали — по их головам несся обезумевший человеческий вал.

— Бают, полторы тыщи отдали Богу душу, — качал головой лакей Иван. — Покалечено невиданно.

Он задумывался. Нестись за полуфунтом колбасы и леденцами невесть куда? Не укладывается в голове! Вспомнился отчего-то курьезный случай, свидетелем которого ненароком оказался. Матушка принимала в доме бывшего проездом в Петербурге китайского министра. Вышла к гостю в платье абрикосового цвета с собольей оторочкой и пандане с бриллиантовым колье — красивая, глаз не оторвешь! Под конец обеда двое сопровождавших министра слуг с черными лоснящимися косицами приблизились к нему, низко кланяясь, — один с серебряным тазиком, другой с павлиньими перьями и цветастым полотенцем. Министр, взяв из рук слуги перо, пощекотал им себе в горле и на глазах у изумленных сотрапезников изрыгнул съеденное в тазик. Матушка в ужасе обернулась с сидевшему рядом дипломату, долго жившему в Поднебесной.

«Княгиня, — шепнул он ей, — считайте, что вам оказана величайшая честь. Своим поступком китайский гость дал понять, что отведанные им кушанья были восхитительны и он готов еще раз у вас отобедать»…

— К ужину зовут! — отрывает его от мыслей отворивший дверь в комнату старший камердинер.

Он бежит по переходам, врывается в столовую.

— Это еще что такое? — в гневе приподнимается с кресла батюшка.

Сидящий в дальнем конце стола брат показывает, выразительно жестикулируя, себе на щеки.

Боже, он забыл, кажется, стереть румяна, которыми намазался от нечего делать у себя в комнате.

— Марш в ванную! — гремит голос родителя.

Очередная воспитательная беседа в отцовском кабинете. Что, позвольте спросить, с ним происходит? Эти постоянные сумасбродства, чудачества? Переодевания, возня с бабскими нарядами? Брат студент университета, а он? Ленив, капризен. Хватит воображать себя нежным растением, прятаться под матушкину юбку! Завтра же едем поступать в военную школу! Свободен!

Словами отец не бросается: на следующий день его везут экипажем в Павловское кадетское училище. В трехэтажном здании на Большой Спасской — переполох: адъютант его высочества великого князя Сергея Александровича генерал-лейтенант от инфантерии Юсупов предпочли именно их прославленное заведение другим, привезли самолично младшего сына для поступления!

В вестибюле с портретами знаменитых воспитанников на стенах их встречает начальник училища, ведет парадной лестницей в кабинет. Непродолжительный разговор:

— Так точно… Ясно, ваше превосходительство… Надеюсь, Феликс станет образцовым кадетом… Вот, извольте: перечень предметов, по которым необходимо сдать экзамены… Ждем. Честь имею!

Черта лысого станет он военным! На первом же вступительном экзамене по Закону Божьему поспорил нарочно с батюшкой. Тот велел ему назвать чудеса Христовы.

— Накормил пять человек пятью тысячами хлебов, — молвил он без запинки.

— Не торопитесь, пожалуйста, — попросил батюшка, решив, что он оговорился. — Итак?

— Я же сказал, святой отец (его, по обыкновению, несло). Накормил пятерых голодных пятью тысячами хлебов.

— Пятерых пятью тысячами?

— Именно так.

В ведомости против графы «Закон Божий» батюшка поставил ему выразительный «кол», в приеме в училище, как он и надеялся, ему отказали. Отцовского гнева, слава богу, удалось избежать: родитель отбыл куда-то в срочном порядке с великим князем на инспекторскую проверку. Сердобольная матушка воспользовавшись моментом, отдала его на учебу в знаменитую классическую гимназию Гуревича. Упредила, зная его характер, повторение конфуза в кадетском училище: уговорила директора принять сына в порядке исключения без вступительных экзаменов.


Одно из важных событий, повлекших за собой его новое положение гимназиста, — сближение с Николенькой. Долгое время старший брат даже если его и замечал, то относился как к досадному явлению, которое, хочешь, не хочешь, а надо терпеть. Перемена в отношениях произошла незаметно, оба словно бы прозрели, обнаружив рядом существо близкое тебе по духу, устремлениям, характеру. В один из дней он готовился к экзамену по истории, сидел обложенный тетрадями и учебниками, Николай заглянул к нему в комнату. Справился о чем-то, они разговорились и просидели беседуя до середины ночи.

Родная кровь — не всегда родная душа. Николенька был родной душой. Открытый, порывистый, не терпевший скуки. Увлекался театром, писал картины, музицировал, сочинял романсы. Рассказы его, которые он печатал под псевдонимом «Рокотов», отметил Лев Толстой, подчеркнув несомненную одаренность автора. Был первой ракеткой России по лаун-теннису, разгромил при стечении публики в Царском Селе пожелавшего сразиться с ним государя, также увлекавшегося пришедшим с английских островов зажигательным видом спорта.

У них оказались общие интересы, оба похоже смотрели на жизнь в родительском доме, которая, при всех ее привлекательных сторонах, была, тем не менее, однообразной, рутинной, не отвечала молодым их устремлениям, живому характеру, склонностью к опасным приключениям, озорству.

У брата — любовница Мария Головина, которую он зовет Муня. Отчаянная, плюющая на условности. Он стал завсегдатаем их потайной квартирки с самоваром, водкой и закуской на столе, в которую набивались по вечерам приятели Николая: студенты университета, артисты, веселые девицы. Дурачились, рассказывали анекдоты, пели под гитару. Напившись однажды, решили продолжить гульбу у цыган. Собираясь, он высказал опасение, что в гимназическом мундире, в котором обязан был ходить, ни в одно веселое заведение, не говоря о цыганах, его не пустят.

— А мы вас девушкой нарядим! — вскричала Муня. — Вы страсть как миловидны!

Сказано — сделано. Нарядили с хохотом из Муниного гардероба, накрасили — родная мать не узнает!

Ехали достаточно долго несколькими экипажами до Новой Деревни, где жили особняком цыгане, пили по дороге из горлышек «Клико». Ввалились гурьбой в ярко освещенный зал с диванами вдоль стен, креслами, столиками в несколько рядов.

Первый в его жизни вечер у цыган! Впечатлений — через край, невозможно описать!

В помещение входили, смеясь, диковато-красивые женщины в широких юбках в оборку и с шалями на плечах, следом с гитарным перезвоном молодцы в кафтанах и красных сапожках. Тонколицый кудрявый парень запел — бедово, с надрывом, «Из-за-а ду-уб-аа, из-под вя-аа-за-а», песню мощно подхватил хор, пошла пляска с выкриками, ударами в ладоши, щелканьем каблуков. Звон гитар и цимбал, кружение цыганских чаровниц со смуглыми грудями в вырезах платьев, песня за песней — распевным, слаженным многоголосием: «Застольная», «Ах вы, сени мои, сени». «Не бушуйте вы, ветры буйные!», страстная, на грани отчаяния «Рубашонка худо рваная» о незадавшейся жизни, с нотами невыразимой вселенской скорби, после которой — пропади все пропадом! — только в омут головой!

К столику подошла с серебряным подносом, уставленным бокалами с шампанским, молодая цыганка, поклонилась. Они с Николенькой бросают на стол кредитки, берут по бокалу, чокаются, пьют. Он смотрит с нежностью на брата, по нарумяненным его щекам текут слезы, он их не стыдится — наполнен до краев чарующей сладкой грустью, желанием любить, быть любимым…


С памятного вечера у цыган началась его взрослая двойная жизнь. Днем — прилежный гимназист, ночью — наряженная Муней, готовая к приключениям смелая дама.

На летние каникулы они с Николаем поехали в Париж, остановились в «Отель дю Рэн» на Вандомской площади, в комнатах первого этажа, что при образе их жизни было чрезвычайно удобно — в любое время суток, чтобы попасть к себе, не надо пересекать вестибюль: шагай смело через окно!

Катались на паровом катере по Сене, гуляли по бульварам, ездили в Версаль. Вечерами — театры, варьете, кафешантаны с танцорками и певичками. Что ни день, приходило письмо от матушки: переживала, как любила она выражаться, что они «легкомысленничают», не следят за здоровьем, ленятся писать.

— Ну, что нового? — осведомлялся Николай застав его за чтением очередного послания. — Промывка мозгов?

— Послушай, если интересно.

— Слушаю, — смотрелся тот в зеркало.

— «Милый Феликс, — принимался он читать, — наконец-то я получила от вас известие, а то прямо тоска разбирала без строки от наших беглецов. Ты прежде писал ежедневно, а теперь совсем перестал! Меня очень волнует твой необходимый отъезд в Петербург. Надеюсь, что я скоро от тебя получу телеграмму с твоим решением, так как вопрос слишком серьезный, чтобы к нему относиться зря. Если ты нашел свидетельство о болезни и можешь дотянуть до конца октября, то брось Париж и французские замки и приезжай прямо в Петербург, устрой свои дела и приезжай сюда, где так дивно хорошо! Очень жаль, если Николай от тебя отстанет, так как Папа рассчитывает на его приезд сюда и постоянно об этом говорит»…

— О господи! — зевает брат.

… — «во всяком случае, — продолжает он чтение, — пусть Николай напишет Папа письмо, и милое письмо, как умеет быть милым, когда он этого хочет. Надеюсь, что вы живете в мире и согласии»…

— Не мутузите друг друга…

… — «и все маленькие недоразумения, — читает он, — забыты. Согласие между вами — большое для меня утешение, подумайте оба об этом и старайтесь его не нарушать. Мы приехали сюда на автомобиле из Бахчисарая и ехали почти столько же, как на лошадях, так как приходилось двигаться вперед очень осторожно благодаря крутым поворотам, спускам и подъемам. Мы должны были ехать через Эриклик, что гораздо ближе, но Папа прозевал дорогу и мы очутились в Ялте — это прибавило нам 12 лишних верст. Обиднее всего, что милые ай-тодорские соседи выехали нас встречать на Эриклик и прождали там два часа понапрасну!.. Вчера мы у них обедали с дядей Петей и Безаком, который приехал на несколько дней. Сегодня утром явились Квитки, радостно настроены приездом в Кореиз. Папа у моря, а я осталась дома тебе написать, моему Фелюньке, и хоть мысленно крепко его поцеловать. Без вас обоих Кореиз уныл, и мне нигде не хорошо. Крепко целую. Христос с вами. Мама».

С письмом в руках он идет к окну, стоит какое-то время в задумчивости.

— Фелюнька, — слышит насмешливый голос брата. — Забыл? На блины опоздаем. Звонили из ресторана.

В один из дней, собираясь на костюмированный бал в Опере, нарядились — брат в «домино», а он в ставший для него привычным женский наряд. До начала маскарада оставалось достаточно времени, на бульваре Капуцинок они купили билеты на музыкальную пьеску в театр «Водевиль», устроились в первом ряду партера. Во время представления кто-то его упорно лорнировал из ближней литерной ложи. В антракте, когда зажегся свет, обнаружилось: король Великобритании Эдуард Седьмой! Брат, выходивший покурить в фойе, рассказывал со смехом: к нему подошел какой-то напыщенный тип, попросивший от имени его величества сообщить, как зовут его прелестную спутницу.

— Было бы желание, без труда свел бы его с ума, — отозвался он.

— Ты это серьезно?

— Вполне.


Посещая прилежно парижские кафешантаны, он выучил наизусть все модные в ту пору песни и очень недурно их исполнял юношеским контральто на вечерах у Муни.

— У меня идея! — загорелся однажды после его выступления брат. — Чего зарывать талант в землю?

По части выдумок Николаю не было равных. Отправился к директору модного петербургского кабаре «Аквариум», с которым был знаком, предложил послушать замечательную француженку-певичку. Явился час спустя, давясь от смеха: клюнул! согласие дано! в среду вечером прослушивание!

Все прошло как по маслу. «Француженка» с чернобуркой на плечах и в шляпе с большими полями, исполнившая стоя у рояля свой репертуар, привела директора в восторг.

— Браво, мадемуазель! — вскричал он по окончании. — Готов подписать с вами контракт на две недели!

В вечер дебюта его колотила дрожь: авантюра их, кажется, зашла слишком далеко. Разжигая интерес публики на афишах, анонсировавших его выступление, вместо фамилии стояли три звездочки — публика валом валила в кабаре.

Выйдя по знаку режиссера на сцену — в голубом тюлевом хитоне, наколкой на голове из страусиных перьев и матушкиных бриллиантах, щурясь от яркого света прожекторов, он испытал невообразимый, дичайший страх. Стоял переминаясь с ноги на ногу, растерянно глядел в зал:

«Провал… освистают!»

Оркестр заиграл первые такты «Райских грез» — музыка казалась глухой, звучала словно бы из-под пола.

За столиками из сострадания захлопали. Мучительно раскрывая рот, он запел, что-то вроде бы стало получаться, он приободрился. Следующий шансон публика встретила благожелательно, любимый его шлягер «Прелестное дитя» вызвал овацию, ему трижды бисировали, директор по окончании поднес пышный букет, целовал руку.

Упав на диван в гримерной вместе с дожидавшимися его за кулисами Николаем и Поленькой они покатывались со смеху. Хлопала дверь, впуская поздравителей, администратор нес цветы и записки. Закончили вечер триумфа у цыган, пили шампанское, вспоминали, перебивая друг дружку эпизоды вечера.

Шесть его выступлений в «Аквариуме» прошли на ура, на седьмой кто-то из сидевших в ложе знакомых его узнал. Последовал скандал, отец устроил ему ужасную выволочку, защищавший его Николай взял вину на себя. Несостоявшаяся карьера кафешантанной певички не отвратила его, однако, от любви к переодеваниям — потребность погрузиться в женское естество становилась неодолимой, волновала, льстила самолюбию: им увлекаются взрослые мужчины, военные, штатские, волочатся, теряют головы, пишут пылкие послания — не чудо разве!

— Ты, Фелюша, случаем, не заигрался в бабу? — спросил однажды Николай, наблюдая, с каким удовольствием роется он в матушкином платяном шкафу, извлекает усыпанное бриллиантами бальное ее платье, чалму в оттоманском стиле, примеряет, глядясь в трюмо.

— Может, и заигрался, — поправлял он кисточкой бровь. — А что, плохо?

— Не знаю, тебе виднее, — был ответ.

Странно: все вокруг от него в восторге, называют милашкой, а женщины, тем не менее, предпочитают ему мускулистых мужланов с грубыми манерами. Со временем сам стал предпочитать мужское внимание женскому: нравится, кружит головы, за ним ухаживают, льстят, исполняют малейшие капризы. Мимолетные подруги быстро его очаровывали и столь же быстро разочаровывали: унижались, теряли достоинство. С мужчинами было интересней: не столь тонки в обхождении, откровенны в желаниях, и все же честней, бескорыстней.

Петербург увлечен костюмированными балами, они с братом в числе завсегдатаев. Неожиданные знакомства, романтические приключения, игра на острие ножа — что еще в состоянии так будоражить кровь!

На одном из балов, бродя в переливчатом платье изображавшем аллегорию ночи среди шумной толпы, он переборщил: завел опасный разговор с преследовавшим его целый вечер гвардейским гусаром, известным волокитой и бретером. Офицер и трое его приятелей пригласили его поужинать вместе, он оглянулся в нерешительности на брата: тот не обращал на него внимания, любезничал с какой-то маской.

«Была не была!»

Он кивнул в ответ.

Четверка кавалеров повезла его в экипаже сквозь валивший снег куда-то на Острова. Вошли в ресторан, заказали кабинет, вызвали для настроения цыган. Музыка, шампанское ударили в голову, распаленные мужчины стали позволять себе вольности, он уклонялся как мог, в какой-то миг гусар, изловчившись, сдернул с него маску.

Бежать!

С трудом понимая, что делает, он схватил со стола бутылку шампанского, швырнул в зеркало, побежал к выходу. Крикнул извозчика, назвал Мунин адрес. Только мчась в раскрытых санях по заснеженным улицам, заметил: забыл в гардеробной ресторана соболью шубку, едет полуголым.

О последних его похождениях стало известно отцу, чаша родительского терпения переполнилась — в таком виде батюшку видеть ему не приходилось. Бледен от гнева, голос дрожит. Сказал, что он позор семьи, что место его не в княжеском доме, а в Сибири, на каторге, что ни один порядочный человек не подаст ему руки.

— Вон из кабинета, негодяй! — закричал, топая ногами.

Потакать своим прихотям он не перестал, принужденье рождало желание поступать наперекор: сколько, спрашивается, можно обращаться с ним как с несмышленышем? Он взрослый мужчина, у него любовница-модистка, которой он, по примеру брата, снял квартиру на Васильевском острове, и, кажется, скоро будет возлюбленный.

Однокурсника по гимназии Евгения Соколовского он скрывал даже от брата — между ними была невероятно сложная пора отношений: обоих тянуло друг к другу, оба жили в напряжении, ждали, кто решится первым, откроется в чувствах. Прогулки вдвоем после уроков по Летнему саду, пожатие руки в полутемном зале синема на Невском во время просмотра бегущих по экрану живых фотографий, поцелуй при прощании — все остро переживалось, кружило голову, не давало уснуть до утра.

Событие за событием — голова кругом! Он ужинает в один из дней с друзьями в ресторане, к их столику подходит рослый красавец-офицер в форме императорской свиты: черкеска с узкой талией, кинжал на поясе.

— Князь Витгенштейн, — кланяется. — Позволите?.. — присел рядом на диванчик. — Вряд ли вы меня вспомните, — говорит, — вы были тогда слишком юны. Но, может быть, вспомните обстоятельства нашей встречи, они были довольно необычны. Дело происходило в имении ваших родителей Архангельское…

Его осеняет: «Тот самый, на коне… в столовой!»

— Так это были вы? — не верит глазам.

— Увы, — выразительно клонит голову великан.

О том случае судачила потом вся Москва. Они обедали семейно в большой летней столовой, услышали снаружи топот копыт. Через минуту-другую в зал через распахнувшуюся дверь въехал всадник с охапкой роз в руках, бросил цветы к матушкиным ногам, развернул коня и исчез.

— Это было так удивительно! — говорит он. — Матушка смеялась. Вы мне показались тогда похожим на благородного рыцаря Ланселота.

— А князь, — он выразительно вздыхает, — прислал мне разгневанное письмо с требованием не переступать впредь порога вашего дома. Хотя жест мой был лишь знаком преклонения перед красотой и обаянием вашей чудесной родительницы, образ которой я ношу по сей день в своем сердце.

Он просидел в их компании до конца вечера, много пил, не пьянел.

— Как вы похожи на свою матушку! — произнес прощаясь.

На другой день телефонировал ему в Царское, спросил разрешения приехать. Он ответил, что живет у родителей и что, учитывая прошлые обстоятельства, визит его не вполне удобен. Князь предложил увидеться в городе, он дал согласие. В назначенный вечер поехали к цыганам — любимец женщин, записной кутила и бретер Грицко Витгенштейн пил стакан за стаканом, говорил с душевной грустью, что по сей день не может забыть его матушку, совершенно потрясен его сходством с нею, хочет с ним встречаться.

Он ему все больше нравился. Стоило огромных усилий удержаться, ответить, что уже имеет привязанность и что дружба между ними невозможна. Больше они не виделись.


3

В кабинете отца кипы непрочитанных газет — сам он в составе военной инспекции в Маньчжурии. Устроившись на диване, он просматривает номера «Русского Слова», «Новостей дня», «Руси», «Гражданина», «Правительственного вестника». Тоска смертная, каждый день одно и то же: напряженные отношения с Японией, забастовки, аграрные волнения, социалисты, бомбисты… О-о, интересно: в понедельник велосипедные гонки в Стрельне — надо будет съездить. Отличный повод обкатать только что привезенный из Берлина «Мерседес Даймлер» с шофером-австрийцем… Что там, в синематеке? Ничего нового: «Прибытие поезда», «Вид харьковского вокзала с находящимся на платформе начальством», «Коронование Николая Второго»… В Мариинском театре — бенефис Матильды Кшесинской: вариации из «Арлекинады» Дриго и «Времен года» Глазунова. Танцуют Ольга Преображенская, Юлия Седова, Аннушка Павлова («иду обязательно, недавно познакомились, мила необыкновенно!»)… Объявления…Итальянские граммофоны… улучшенные фотоаппараты «Кодакъ»… средство от геморроя…духи «Драпле», пудра «Леда»… Ой, умереть!

— Маман! — врывается с раскрытой газетой в малую гостиную, где она вышивает для успокоения нервов гладью. — Вы только послушайте!

— Что, мой друг? — отрывает она взгляд от работы.

Вскинув голову на манер чтеца-декламатора, он читает:

«Кривые уродливые носы могут быть улучшаемы и исправляемы… вы слышали? «улучшаемы и исправляемы»! тайно у себя дома!»

Оба весело смеются.

Ему шестнадцать — взрослый мужчина. Ознаменовать его совершеннолетие отец решил на свой манер: всей семьей они едут в Саровскую пустынь в Тамбовской губернии, на церемонию обретения мощей и канонизацию почившего семьдесят лет назад преподобного старца Серафима. На торжествах ожидают государя с супругой, членов Двора, министров.

В поезде по просьбе отца он читает вслух жизнеописание святого старца. О его благочестии, случавшихся с ним в разное время чудесах. Поднялся с матерью на недостроенную колокольню, оступился, полетел вниз с высоты в тридцать пять саженей, рухнул на землю. Люди в ужасе, бегут, чтобы поднять труп несчастного юноши, а он встал на ноги, отряхнулся — цел и невредим! Много раз после этого, подвергаясь смертельной опасности, чудесным образом бывал спасен. Вступив восемнадцатилетним в Саровскую обитель, посчитал монастырскую жизнь недостаточно суровой, удалился в пустынь…

— Недостаточно суровой, подумай только, Феликс! — с чувством говорит отец.

«Пятнадцать лет Серафим провел в отшельничестве, — продолжает он читать. — Постился и молился. О творимых им чудесах знала вся Россия, в убогую его келью стекались с просьбой о помощи тысячи паломников. Он всех принимал, утешал, наставлял, исцелял. Окрестные жители приносили ему еду, он большую часть скармливал зверям и птицам, с которыми был дружен. Проведавшая его как-то игуменья соседнего монастыря обмерла от страха, увидев на пороге лежащего медведя — старец заверил ее, что зверь безобидный и носит ему всякий день из лесу мед»…

— Как медведь носил ему мед? — не выдерживает он. — В лапах?

— Читай, пожалуйста! — прикрикивает отец.

Одно место в жизнеописании заставило его задуматься. В келье после смерти Серафима Саровского нашли рукопись, которую после ознакомления сожгли по постановлению Святейшего синода. Один рукописный листок из нее, однако, чудом уцелевший, был сохранен монахами. В нем старец писал, что будет канонизирован в присутствии царя и царской семьи и что вслед за этим на русскую землю обрушатся беды, потекут реки крови. Несчастьями этими Господь пожелает очистить народ от созерцательства и лени, явить миру пример христианского смирения и христианского мужества.

«Не о войне ли с Японией речь?» — думает он.

Отец вернулся из командировки в Маньчжурию встревоженным, долго о чем-то беседовал с матушкой за закрытыми дверями. В газетах неутешительные новости: японцы в спешном порядке модернизируют армию и флот, отказываются от ранее подписанного соглашения о передаче России прав на Ляодунский полуостров, всеми силами препятствуют русскому освоению Маньчжурии. Настроение в обществе шапкозакидательское: пусть только сунутся — разделаем косоглазых как бог черепаху.

В России — торжества: ее величество государыня Александра Федоровна разрешилась от бремени сыном. В третьем часу дня со стороны Петропавловской крепости раздались артиллерийские залпы, по Неве в сторону Петергофа, где происходило крещение нареченного Алексеем наследника престола, потянулись разукрашенные флагами и гирляндами цветов катера с приглашенными гостями — родители были в их числе. На улицах, бульварах столпотворение: люди штурмуют газетные киоски со свежими новостями о состоянии здоровья государыни и младенца, добровольные чтецы читают вслух, взгромоздившись на скамьи, газетные телеграммы. Вечером они с братом присутствовали на симфоническом концерте в саду «Аквариум» — разгоряченная публика остановила игру оркестрантов, потребовала встреченного криками «ура!» государственного гимна.

Они собираются в Москву. Художник Валентин Серов уже несколько лет пишет их портреты, выехал заблаговременно в Архангельское, чтобы продолжить работу, телеграфировал, что прибыл на место, ждет. И — надо же! — накануне отбытия сюрприз: забастовали железнодорожные служащие! В Москву, не дойдя до столицы, вернулись два пассажирских поезда. Скорый и курьерский, напротив, направлявшиеся в первопрестольную, дойдя до станции Тверь, возвратились обратно в Петербург.

Взбешенный батюшка разговаривает по аппарату с управляющим Николаевской железной дорогой, из кабинета доносится его голос:

— Что там у вас, милостивый государь, за бедлам? Не ведаете, как поступают с забастовщиками? Слово «локаут» вам знакомо, надеюсь?

Через два дня движение на дороге восстановлено, поезда идут по расписанию. Они в Архангельском — лучшем месте на земле! Все как всегда: наплыв гостей, беготня репортеров и фотографов, обеды, спектакли в домашнем театре, прогулки по окрестностям. Войдя в библиотеку, вспомнил, как много лет назад, в дни коронационных торжеств, встретил здесь румынскую княгиню Марию, гостившую в имении с супругом, будущим королем Румынии Фердинандом. Стройная, с поразительным взглядом серо-голубых глаз, она потрясла тогда его детское воображение. Ходил за ней тенью, думал неотрывно. В то утро, когда он стоял у порога, мешая ей выйти, она смеясь поцеловала его в щеку. Что с ним творилось! Ходил как помешанный, вечером наотрез отказался умываться…

Они позируют по очереди в малой гостиной Серову. Чем-то он напоминает ему доктора Му: сосредоточен, пристально вглядывается в лицо, того и гляди произнесет: «Та-ак, высунули язык, рубашечку приподняли, ды-и-шим». С головой ушел в работу — возится с красками, передвигает предметы. Известен, писал портреты царской семьи, знаменитостей. Не лебезит, чувствует себя с окружающими на равной ноге. В один из дней, задумавшись перед мольбертом с почти законченным портретом матушки, который чрезвычайно ей нравился, воскликнул в сердцах: «Не то!» и принялся, к ее ужасу, смазывать живописный слой. И так не один раз.

О независимом его характере ходило немало историй. Был случай, он работал в Зимнем над портретом Николая Второго. В один из дней не оставлявшая их ни на минуту царица попросила позировавшего супруга принять привычную для него позу. Извлекла из ящика сухую кисть и, водя по эскизу, принялась сравнивать его с натурой, указывая Серову на замеченные погрешности:

«Смотрите, тут у вас слишком широко, а тут надобно опустить».

«Так вы, ваше величество, — протянул венценосной наставнице палитру внимательно слушавший Серов, — лучше тогда сами пишите, если хорошо так умеете рисовать, а я, с вашего позволения, слуга покорный!»

Царь, говорят, долго потом извинялся перед ним за неловкость супруги.

Его портрет Серову долго не удавался — начинал, переделывал, откладывал — не находил, по его словам, сучка, за который можно уцепиться. После утомительных сеансов оба выходили подышать в парк, шли вечереющими аллеями в сторону цветочных оранжерей, стояли на взгорке, любуясь закатом. Бросая на него быстрые взгляды, художник что-то набрасывал карандашом в блокнот. Произнес однажды:

— У вас на лице маска, Феликс, вы точно боитесь, что кто-то заглянет вам ненароком в душу.

— Маска, Валентин Александрович? — изумился он. — Я всегда думал о себе как об очень открытом человеке.

— Вовсе нет! — последовал решительный ответ. — Вы один из самых закрытых людей, которых мне довелось встречать. Удивительно: в таком возрасте!

— Так откройте меня! — вскричал он с жаром.

— Открою, дайте срок.

«Сучок», за который можно уцепиться, Серов однажды нашел. Они ужинали в столовой, беседовали, много смеялись охотничьим рассказам батюшки, когда по паркету косолапо засеменил вернувшийся с вечерней прогулки любимый его мопс Клоун. Вспрыгнул на колени, потянулся к блюду с ломтиками ветчины.

— Отлично! — произнес Серов, глядя на клацающую зубами, заглатывающую кусок за куском собаку. — То, что нужно!

Законченный спустя два года поясной его портрет, где он смотрит в задумчивости с полотна, держа на руках мопса с апоплексическими глазками, получил неожиданный успех: в газетах писали, что это одна из лучших работ художника, антрепренер Дягилев повез его в числе лучших произведений живописцев и скульпторов России на широко афишируемые «Русские сезоны» в Париж. Они с братом пропустить такое событие, разумеется, не могли, вырвались на неделю во Францию, бродили в толпе зрителей по залам Большого Дворца искусств на Елисейских Полях — в какой-то момент шедший навстречу толстяк с живописными усами воскликнул округлив в изумлении глаза:

— Господа, это же он! Юноша с картины!

Окружившая их публика дружно зааплодировала.

— Позвольте пожать вам руку, князь! — не унимался толстяк. — Вы очаровательны!

Шел следом, звал настойчиво в гости в Сен-Эмильон, где у него винодельческое «шато» и где русские князья отведают божественный «сотерн», рецепт которого принадлежит его прадеду.

Насилу от него отделались.


Бесславно окончилась Русско-японская война. «Бестолочь сплошная», по выражению отца. Ни один из планов подготовки кампании против дальневосточного соседа осуществлен до конца не был. Дождались, в результате внезапного нападения на русскую эскадру, высадки японцев в Корее. Последовали сдача порт-артурской крепости, гибель флота в Цусимском сражении, проигрыш генерального сражения под Мукденом, унизительный Портсмутский мир…

Пропадало электричество: забастовали рабочие электростанции. Ужинали при свечах, как при царе Горохе. Октябрьский ветер с моря, холод, слякоть, зловещая тишина за окнами. Батюшка вышел из кабинета хлопнув дверью: собирался звонить великому князю — коммутатор молчит, не работает телефон. На улицах неспокойно, всюду военные патрули, не ходят трамваи, то и дело разводят мосты. Январские события в столице, когда полиция расстреляла шедших с петицией к Зимнему дворцу манифестантов, вызвали небывалую протестную волну: стачки, акции неповиновения властям, антиправительственные выступления. Что ни день, тревожные новости: волнения в воинских гарнизонах, восстал Черноморский флот, в Одессе уличные бои. В покои отца несут телеграмму: на Сенатской площади в Кремле погиб от бомбы террориста великий князь Сергей Александрович. Наскоро собравшись, они едут в Москву. Подробности убийства ужасающие: заслышав взрыв под окном, супруга его Елизавета Федоровна, находившаяся в то время в Кремле, выбежала в легком платье на площадь. Представшая ее глазам картина была ужасающей: на окровавленной брусчатке бился у перевернутой кареты раненый кучер, лежали убитые лошади. Куски тела великого князя разбросало по снегу, она собирала их ползая на коленях, пальцы его в перстнях нашли позже на крыше соседнего здания.

Давняя матушкина приятельница была сама крепость. Стойко, непоказно переносила горе. Прервала молитвы, отправилась в тюрьму, где содержался преступник, велела отвести себя в камеру.

«Кто вы такая?» — спросил он.

«Вдова убитого вами человека, — последовал ответ. — Зачем вы это сделали, скажите?»

Уверяли, что после ее ухода преступник закрыл лицо руками и разрыдался.

Она написала письмо государю с просьбой помиловать убийцу, и монарх был готов удовлетворить просьбу, не откажись от высочайшей милости сам бомбист.

В 1906 году отец получил под командование гвардейский полк: прощай, милый дом на Мойке, едем жить в Захарьевское, где квартируется полк.

«Высадились на острове папуасов», язвил Николай. Папуасы не папуасы, а скучища смертная. Окружение — военные с женами, под окнами день-деньской построения, разводы, джигитовка, рубка лозы. Вечером танцы под оркестр в офицерском собрании, карты, выпивка в буфете, вялотекущий флирт. Каждое утро они с братом выезжали в авто на учебу в столицу, Николай в университет, он в гимназию, после полудня возвращались в Захарьевское. Вырвались в одно из воскресений к цыганам, он выпил на радостях сверх меры, в лагерь друзья привезли его мертвецки пьяного, уложили в кровать. Ночью встал не протрезвевши по нужде, обнаружил, что в комнате один. А где же други-приятели, черт бы их подрал? Бросили одного? Веселятся? Кинулся в пижаме во двор, побежал босиком, проваливаясь в сугробы, солдаты-караульные следом: уу-лю-лююу! Изловили, дотащили до дома. Идя темным коридором к себе в комнату, он ошибся этажом, попал в кабинет к генералу Воейкову. Забрался на просторный письменный стол и проспал на нем до утра. Благо отец ни о чем не проведал.

Скуку скрашивали как могли. Побывали на премьере в Александринском театре, смотрели нашумевшую пьесу Максима Горького «На дне». Четыре акта нищие в живописных лохмотьях дрались среди кулис, философствовали, звали к светлому будущему. Служивший в Александринке приятель, актер Володя Блюменталь-Тамарин, утверждал, что Горький списал своих персонажей с обитателей Вяземской лавры: любого из прототипов можно при желании пощупать, что называется, руками.

— Пощупаем, братцы?

— За милую душу!

Добыли с помощью Володи в театральной костюмерной необходимое облаченье, нарядились, смеясь и комикуя, в тряпье, двинули в лавру.

Сцена сценой, а жизнь жизнью. В ночлежке для бездомных ни Сатина, ни Луки, ни Барона, ни Насти они не обнаружили. Лежа на полатях в тускло освещенном чадящими керосиновыми лампами подвале, похожем на склеп, наблюдали, задыхаясь от невыносимой вони, за картиной полной утраты людьми — женщинами и мужчинами — человеческого облика. Отребье полуголых двуногих животных обоего пола лакало на их глазах из горлышек водку, блевало, сквернословило, дралось смертным боем, совокуплялось — он первым не выдержал, побежал, путаясь в лохмотьях, к выходу. Долго не мог отдышаться, думал в растерянности: «Как такое возможно? В наше время? Как допускает такое власть?»

До самого дома не проронили ни слова, глядели в пол: повеселились, называется — на душе один только горький осадок…

Следующее лето они с братом провели в Париже. Безмятежные денечки, веселье через край! Николай закрутил роман с известной куртизанкой Манон Лотти, был безумно счастлив. Манон жила в роскоши, имела особняк, экипажи, драгоценности, держала при себе в доме карлика и немолодую компаньонку, тоже в прошлом куртизанку. Не расстававшийся ни на час с любовницей Николай изредка вспоминал и о нем: брал в ресторан, на бега, на представления в «Фоли-Бержер». Быть на вторых ролях ему вскоре надоело — сам завел любовницу, Абелию. Попроще Манон, но отнюдь не скромней: помимо искусства утешать в постели курила опиум, уговорила его однажды попробовать веселящее зелье. Повела в китайский притон на Монмартре, старик-китаец впустил их в небольшую залу с витавшим сладковато-терпким дымком и циновками на полу, на которых лежали вповалку полуодетые люди. Они с Абелией растянулись на свободных циновках, китаец принес курильницы и трубки, поставил в изголовье.

— Тяни, дружок, — произнесла Абелия.

Он затянулся раз и другой, в голове поплыло.

Насладиться в полной мере упоительным дурманом не удалось — у входа прозвенел звонок, кто-то крикнул: «Полиция!» Лежавшие люди повскакали с циновок, спешно принялись приводить себя в порядок.

Знавшая в курильне ходы и выходы Абелия потащила его за рукав к боковой двери, вывела наружу, крикнула проезжавшее авто. Едва войдя с ней в комнату, он рухнул на постель и забылся тяжким сном.


По возвращении домой забылась и шикарная Манон, и порочная Абелия. На одном из ужинов столичного кружка артистов-любителей Николая представили девятнадцатилетней графине Марине Гейден, тоже увлекавшейся театром. Спустя какое-то время оба оказались участниками организованного императрицей благотворительного спектакля, в котором Николай исполнял заглавную роль, а кокетливая графиня — роль старухи-горбуньи. Вспыхнул роман. Марина к тому времени была помолвлена с конногвардейцем графом Мантейфелем, родители выбор брата не одобряли — все тщетно: Марина билась в истерике, уверяла, что скорее умрет, чем выйдет за немилого, брат твердо стоял на своем — женюсь, и точка!

Выглядевший ужасно, потерявший голову Николай сообщил ему однажды: все кончено, измученная родней девица уступила давлению, идет под венец с конногвардейцем, приглашает его на прощальную встречу в ресторан.

Они с Володей Блюменталь-Тамариным были в числе приглашенных — разгоряченный выпивкой актер произнес за столом страстный монолог, звал влюбленных соединиться, бросить все ради любви — Марина в слезах кинулась на шею брату, умоляла немедленно бежать. В разгар сцены в ресторан ворвалась невестинская маменька, потащила за рукав строптивое чадо к выходу — театр да и только!

Дома вздохнули с облегчением: кошмар, слава богу, кажется, позади. Состоялось венчание, новобрачные отбыли на медовый месяц в Париж. Николай, судя по всему, пришел в себя, взялся за учебу.

Увы, все оказалось не так. Брату вдруг приспичило послушать Шаляпина, который пел в парижской опере. Отмахивался от советов друзей: еду, и все!

Встревоженные родители призвали его к себе. Будешь сопровождать брата. Не отпускать ни на шаг — глаз да глаз! В случае чего срочно телеграфируй!

Шаляпин, как и предполагалось, был предлогом, Николай по приезде в Париж виделся со своей пассией, о свидании их стало известно Мантейфелю, тот вызвал брата на дуэль.

Он послал телеграмму домой — немедленно выезжайте!

События нарастали как ком. В парижский отель к родителям явился обманываемый муж, был тяжелый разговор, под конец конногвардеец объявил просившему его не идти на крайний шаг генерал-лейтенанту от инфантерии, что винит во всем жену, намерен потребовать развода, а с братом помириться. Выпили на радостях мировую, они с отцом и матерью вернулись в Петербург, ожидали со дня на день приезда Николая, когда нарочный привез ему письмо. Он вскрыл конверт, взглянул на подпись — Марина!

«Милый Феликс, — писала она, — я умоляю вас, сделайте все, чтобы Николай не приехал бы теперь в Петербург. Объясните это вашим родителям, и пусть он до осени остается за границей — это просто необходимо, это совсем не глупости, это очень серьезная просьба, и мама сама хотела написать Николаю, но она лежит в постели и просила, чтобы я вам это написала. Знайте, милый, что здесь все известно: наш ужин накануне свадьбы, моя переписка с Николаем, ваш приезд в Париж. Знают, что мы вместе завтракали, обедали, ходили в театр, знают, что мама уезжала и я оставалась одна с вами — и все это так исковеркали, так преувеличили, что говорят такие мерзкие вещи, что прямо голова идет кругом. Мой отец, когда я пришла к нему, прямо сказал: «Ты, наверное, думала, все можно скрыть, да, ты знаешь, что все знают все, ты ничего не можешь отрицать — только говоря правду, ты можешь остановить ложные слухи, ведь ты знаешь, что даже Государь узнал все, и я должен был ему рассказать все, что знал».

Подумайте, они рассказывают в городе, что я жила с вашим братом, и еще другие гадкие вещи. Говорят, я опозорила моего мужа, его имя, мою семью, и ваш брат опозорил свою семью, раз вел себя ниже всякой критики. Конечно, все это неправда, но ведь доказать это трудно, а все так возмущены, что если Николай приедет, он непременно будет нарываться на скандал и еще не избежит дуэли. Мой муж приедет через неделю сюда, его родные тоже, полк принимает большое участие, будет подбивать на дуэль, и кончится очень плохо. Все офицеры знают про ресторан, возмущены Николаем и твердят, что здесь затрагивается честь полка и т. д. Меня на днях выселяют из Петербурга, ради бога, устройте так, чтобы ваш брат тоже здесь не появлялся, тогда злые языки успокоятся, и к осени все позабудется.

Пожалуйста, разорвите мое письмо и не говорите, что я вам писала, т. к., в общем, я не имею права к вам писать, и если это узнают, будут лишние неприятности, а их и так много. Напишите непременно и поскорее. Всего хорошего.

Марина».

Что было делать, как поступить? Брат несколько дней как вернулся. Был сам не свой: замкнулся, надолго куда-то исчезал. Зашел к нему однажды, сообщил: Мантейфель, вероятно по наущению приятелей, снова потребовал сатисфакции, место и время дуэли согласовано.

Он кинулся в спальню матушки. Она сидела перед зеркалом, горничная укладывала ей волосы на ночь.

— Успокойся, — поцеловала его, — про дуэль все ложь. Николенька был у меня, они окончательно помирились. — По слезам ее катились слезы, она их не утирала. — Господи, — произнесла, — как я счастлива!

Утром его разбудил Иван:

— Вставайте, барин! Беда!

По лестнице пробегали с встревоженными лицами слуги, со стороны родительских покоев слышался душераздирающий крик.

Он вбежал в спальню отца — батюшка стоял белее мела перед носилками, на которых лежало тело брата, матушка, стоя на коленях, билась рядом в истерике.

Покойного Николеньку перенесли в часовню. Горели свечи, слышался плач. Над стоявшим на постаменте гробом читались псалмы. Спустя три дня траурный поезд с родней и друзьями отправился к месту семейного захоронения в Архангельском.

Любимый уголок, приносивший столько радости и счастья. Притих, окутан темным саваном скорби. Идут нескончаемым потоком к заваленному цветами гробу в храме Михаила Архангела московские родственники, соседи по имению, окрестные крестьяне. Приехавшая из первопрестольной великая княгиня Елизавета Федоровна не отходит от матери: держит за руку, находит слова утешения.

В кармане у него написанное перед дуэлью прощальное письмо брата Марине, тайно ему переданное — Коля словно предвидел свою смерть.

«Дорогая моя Марина! Если когда-нибудь это письмо попадет к тебе в руки, меня уже не будет в живых. Я теперь глубоко сожалею о том, что писал тебе последний раз из Парижа. Я верю тебе, верю, что ты меня любишь, и последнею моею мыслью была мысль о тебе. Надеюсь, что ты мне веришь, т. к. я не стал бы тебе лгать перед смертью. Я тебя любил, моя маленькая Марина, за то, что ты не похожа на других, что ты не захотела думать и поступать, как это делали другие, и смело шла вперед той дорогой, которую ты находила правильной. Таких людей в обществе не любят, их забрасывают грязью, в них кидают камнями, и тебе, слабой маленькой женщине, одной не совладать с ним. Твоя жизнь испорчена так же, как моя. Мы встречались с тобой на наше уже несчастье и погубили друг друга. Ты никогда не будешь счастлива, т. к. вряд ли найдется другой человек, который так поймет тебя, как сделал я. Я тебя понял тем легче, что у нас масса сходных с тобою сторон. Как мы могли бы быть с тобой счастливы! Прости меня за то, что мое письмо не вполне стильно, что некоторые фразы не вяжутся с другими, но я пишу, что думаю, нисколько не обращая внимания на слог. Мне страшно тяжело, что я не вижу тебя перед смертью, не могу проститься с тобой и сказать тебе, как сильно я люблю тебя. Подумай, как ужасно идти умирать за тебя и даже не знать, думаешь ли ты обо мне в это время.

Марина, дорогая моя Марина, ты не знаешь, как я люблю тебя! Теперь около 5 часов, через два часа за мной заедут мои секунданты и увезут меня, и я никогда, никогда больше не увижу тебя. Отчего ты так далеко? Ты не услышишь меня, когда в последний раз произнесу твое имя. У меня даже нет твоей фотографии, чтобы поцеловать ее. Единственная вещь, которую я от тебя имею, это маленькая прядь твоих волос, которую я храню как святыню.

Вот и все. Я не боюсь смерти, но мне тяжело умереть далеко от тебя, не увидев тебя в последний раз. Прощай навсегда, я люблю тебя!»…

До него дошли подробности дуэли на Крестовском острове. Стрелялись на револьверах в тридцати шагах. По данному сигналу Николай выстрелил в воздух, стрелявший следом и промахнувшийся конногвардеец потребовал сократить расстояние до пятнадцати шагов. По второму разу брат вновь разрядил револьвер в воздух, Мантейфель выстрелил в упор…

Идучи в один из поминальных дней по безлюдному парку, он остановился, смотрел неотрывно на построенный дедом, светившийся в лучах солнца величавый дворец. Наполненный сокровищами искусства — картинами великих мастеров, старинной мебелью, каретами, тысячами томов бесценных книг.

«Все это будет когда-нибудь моим, — думалось. — Малая толика уготованных мне судьбой богатств. Отныне я наследник»…

Бросило в жар — он торопливо расстегнул пуговицы на воротнике. Вспомнилось почему-то, как мальчишкой забирался тайком в домашний театр, воображал себя вельможей екатерининских времен. Возлежал в мавританском зале на шитых золотой нитью подушках нацепив матушкины бриллианты, смотрел на танцы полуобнаженных невольниц, курил кальян.

«Роскошь, богатство — вот жизнь, — думал поднимаясь по парадной лестнице среди высоких зеркал. — Поступать как хочется, без оглядки на окружающих. Не выходит получить — купить за деньги…Боже! — спохватился. — О чем это я, что со мной? Коленьку только похоронили… один… в усыпальнице!»

Проходя через гостиную, остановился у собственного портрета — с полотна на него смотрел холодно-равнодушно, не узнавая, юноша с мопсом на руках.

«Вот он я на самом деле! — пронеслась мысль. — Подлинный! Серов меня раскусил. Гордый, тщеславный, с ледяным сердцем. Не изменила меня даже смерть брата. Из всех живущих на земле я люблю только себя!»

Бросился, переступив порог, в спальню на подушку — ни слезинки успокоения. Смотрел в вечереющее окно, думал бесстрастно о завтрашнем дне.


4

— Всякий уважающий себя мужчина вашего круга обязан служить в армии. Или быть придворным. Разве не так, Феликс?

Царица пристально смотрела на него — в строгом закрытом платье, с высокой прической.

— Ваше величество, ну что делать, если армия меня не прельщает? И в придворные я не гожусь, — он улыбался. — Брякну что-нибудь не так.

— Не комикуйте, прошу вас! — повысила она голос. — Вы давно не ребенок, и пригласила я вас не на светскую болтовню. Мы дружим семьями, у нас доверительные отношения с вашей матушкой и отцом. Я и государь желаем вам только добра. Юсуповы во все времена были примером служения отечеству, будьте и вы, наследник рода, достойны этого предназначения!

В будуаре царицы с бледно-лиловой мебелью жарко натоплено, стена того же цвета над ее креслом сплошь в образах. Изъясняется она по-русски с акцентом, тщательно выговаривает слова.

— Говорите, Феликс! Я хочу знать о ваших намерениях. Надеюсь, не одними только сомнительными связями и карнавалами намерены вы ограничить свою жизнь?

— Не одними, ваше величество, — он почувствовал обиду. — У меня составлен план. Желаете выслушать?

— Слушаю.

— Я наследую большое состояние, — начал он. — И связанную с этим ответственность.

— Да, хорошо.

— На мне земли по всей России, заводы, благосостояние крестьян…

Мысль пришла ему на ум только что, ни о чем подобном он не помышлял.

— …правильное управление всем этим, — его несло на волне озарения, — и есть, по-моему, служение отечеству.

— Отечеству? Не царю?

— Почему же… и царю тоже.

Отворилась дверь, вошел император, мягко улыбнулся:

— Душеспасительная беседа? — взгляд в сторону супруги. — Ну, и как он?

— Феликс — законченный революционер! — произнесла она с чувством.

Вылетел он за дверь, проклиная себя за язык: наболтал с три короба, надо теперь выкручиваться!

— Что Саша? Как она тебя встретила? — был первый вопрос матушки.

Она медленно приходила в себя: стала интересоваться домом, выезжала по благотворительным делам, вечерами звала к себе — вязала, он читал ей что-нибудь вслух.

— Очень сердечно, — поцеловал он ее в лоб. — Одобрила мое желание помочь батюшке в управлении хозяйством.

— В управлении хозяйством? — подняла она на него глаза. — Ты так решил? Это же очень непросто, сына. Уверен, что справишься?

— Справлюсь, матушка, не волнуйся.

Отец его решение одобрил.

— Похвально, — коротко заметил. — Посмотришь, что и как. Давно пора…

Пользу можно извлечь и из чудачества. Двухмесячная поездка по стране в отцовском вагоне в обществе секретаря и нескольких друзей вылилась в увеселительное путешествие. Пили, ели, дурачились. Посещая имения и промыслы, он напускал на себя деловой вид, диктовал секретарю замечания — тот лихорадочно строчил в блокнот. Дружки за спиной помирали со смеху.

Особенно впечатляющими были приемы в сельских имениях. Встретить молодого хозяина выходили толпы крестьян. Принаряженные, с букетами цветов. Подходили целовать руку, низко кланялись, иные бросались на колени. Нарядные девушки в ярких платьях водили хороводы, пели задушевные песни. Отовсюду несли подарки: куры, гуси, утки, поросята, бочки солений — чтобы увезти всю эту прорву, пришлось прицепить дополнительный вагон.

Путешествие он закончил в Крыму, куда приехали на осень родители, докладом его отец остался доволен.

— Входи, входи в курс дел. Одному мне уже непросто.

Батюшка гнул свою линию: единственный оставшийся наследник должен быть украшением рода. Независимым, твердым в убеждениях. Верным престолу, отличным семьянином. Недостойные дружки, сомнительные пристрастия, финтифлюшки — из головы вон!

О чем шла речь, было понятно: Димочка, великий князь Дмитрий Павлович. Любимый, любящий. Оба были уверены: свела их судьба — шаг за шагом, исподволь. Вспоминался чудный светловолосый мальчуган, следовавший за ним по пятам в Архангельском. Единственный сын великого князя Павла Александровича от брака с умершей при родах греческой принцессой Александрой. Отец, вторично женившийся, был выслан в отместку за морганатический союз из России, мальчик воспитывался в семье дяди, великого князя Сергея Александровича и родной сестры императрицы Марии Федоровны, не имевших детей, любивших племянника как родного.

Сколько выпало на его долю испытаний — страшно подумать! Дядя погиб от руки террориста, убитая горем тетя удалилась в обитель милосердия — Диму забрал во дворец в Царском Селе государь. Определил на учебу в офицерскую кавалерийскую школу, воспитывал наряду с собственными детьми вместе с венценосной супругой.

Они часто виделись — в Архангельском, где были соседями, на отдыхе в Крыму, в Царском. Взрослели, узнавали все больше один о другом, поверяли секреты. Их все сильней и сильней тянуло друг к другу.


Окончена гимназия, где-то надо продолжить образование. Вспомнился совет парижского приятеля Васи Солдатенкова, в прошлом морского офицера: поступить в Оксфордский университет.

— Опять уедешь! — всплеснула руками матушка.

Отцу затея тоже не пришлась по душе.

— А чем, позволь спросить, плох для тебя наш университет? Брат учился. На худой конец, московский?

В решение вопроса включилась упорно наставлявшая его в последнее время на путь добродетели императрица. Вызвала в Ливадию. Сидела, когда он вошел к ней на террасу, за вышиванием, подняла глаза:

— Садитесь, Феликс. Удивлена, признаться. Оставить одну больную мать…

— Почему одну, ваше величество? Батенька с ней. И она намного лучше себя чувствует, занимается делами, стала выезжать…

Слушала она его без внимания. Сказала, что многие молодые люди уезжают на время учиться в Европу и отвыкают потом от родины, покидают ее.

— Это не ваша участь, Феликс. Долг ваш остаться в России, служить государю.

— За этим я и еду! — вскричал он (собеседница картинно заткнула уши). — За знаниями для отечества!

Она отодвинула вышивание.

— Жаль, что я вас не убедила, — произнесла холодно. — Будете в Лондоне, повидайтесь с сестрой. Я заготовлю для вас письмо. Надеемся увидеть вас зимой в Царском. Счастливой дороги, — протянула для поцелую руку.

«Виват!» — помчался он вниз по лестнице.

Родители сдались: согласны, езжай, на один только месяц. Отслужили в домашней часовне молебен, дабы охранил его Господь в долгом пути, матушка с трудом сдерживала слезы, набежавшие родственники по очереди заключали в объятья, целовали, напутствовали — смех, да и только! — точно отправляли в опасное путешествие на Северный полюс или в Гималаи. Отбыли, наконец, вместе с Иваном ночным курьерским с симферопольского вокзала и спустя двое суток прибыли без приключений, если не считать потери паспорта на франко-германской границе, в Париж. Отдохнули до конца недели в обществе спортсмена и весельчака Васи Солдатенкова, прокатившего их вдоль Сены на новеньком гоночном автомобиле, который он назвал «Лина» в честь покоренной в свое время красавицы Лины Кавальери, заглянули вечерком в «Фоли-Бержер», где пела и танцевала Лина, лечились с перепоя «сельтерской» с выжатым лимоном в купе экспресса Париж — Кале. Пересадка на пароход в порту Остенде — погода кошмарная: дождь с порывистым ветром, море штормит. Отлежались в каюте на полках. Дувр, поезд, Юстонский вокзал английской столицы. Прибыли!


— Если можно, только откровенно, милый князь, разговор останется между нами… — принцесса Виктория Гессен-Дармштадтская пересела к нему поближе на кушетке. — Что вам известно об этом странном субъекте, которого приблизила к себе сестра? О Рас-пу-тин, — неуверенно произнесла. — Я правильно называю его имя?

Он кивнул.

— Какой-то страшный бродяга из Сибири, вхож во дворец, пользуется покровительством вашей монархини…

Это был первый его визит по прибытии в Лондон: следовало запастись рекомендательными письмами для поступления вольнослушателем в один из колледжей Оксфордского университета, влиятельная принцесса могла в этом посодействовать — опасения насчет ее характера, высказанные венценосной сестрой, оказались напрасными: некрасивая, с грубым крестьянским лицом, Виктория Гессен-Дармштадтская оказалась на поверку на редкость доброжелательной, открытой. Расспрашивала о жизни в российской столице, увлечениях горожан, поведала, что занимается геологией, участвовала в исследовательских экспедициях на остров Мальта и в германских Северных Альпах, написала по итогам поездок несколько научных работ, увлекается философией.

— Так что этот Рас-пу-тин? — она закурила папиросу. — Вам не мешает? Ничего? — отгоняла от него дым.

Он в замешательстве. Распространяться о слухах, которыми полна столица, о чем говорят и в великосветских гостиных, и торговки рыбой у Пантелеймоновского моста, ему не хочется. Мнения разноречивые. С одной стороны, «божий человек», с другой — порочный с ног до головы оборотень, манипулирующий доверчивыми людьми, уверовавшими в мнимые его способности чудотворца.

— Боюсь, ваша светлость, что я недостаточно на этот счет осведомлен. Говорят, у него магнетические способности, что он помог несколько раз во время болезни маленькому наследнику.

— Ну, хорошо, оставим это. Вы уже выбрали себе направление для занятий? Что вас больше всего интересует?

— Конные скачки, — признался он.

Оба весело засмеялись.

По совету принцессы он нанес визиты ее двоюродной сестре Марии-Луизе и архиепископу Лондонскому, снабдившими его рекомендательными письмами. Архиепископ, кроме того, познакомил его с милым юношей, дальним своим родственником Эриком Гамильтоном, тоже собиравшимся учиться в Оксфорде, с которым они и отправились налегке на вокзал Паддингтон и убыли минута в минуту по расписанию на рекогносцировку в Оксфорд.

С небольшой привокзальной площади ехали по прибытии в поместительной карете — старинный университетский город на берегах Темзы не жаловал дымные автомобили. Эрик, бывавший здесь не раз, обращал его внимание на достопримечательности. Крытый рынок. Музей Ашмола. Церковь Святой Марии. Башня Карфикса. Паб «Зеленая таверна».

— Ему больше трехсот лет.

— Запомним, — ухмыльнулся он.

Потянулись здания университетского городка.

— Смотрите, Феликс, это Крайс-Черч, самый больший колледж Оксфорда. Видите колокол на башне? Это «Старый Том», звонит каждый вечер по сто одному разу. С того самого времени, когда здесь жили монахи-основатели и им надо было сообщать заблаговременно о закрытии ворот, чтобы они успели вовремя вернуться.

— Из паба, разумеется?

— Откуда же еще?

Ректор принял его на редкость любезно. Попросил Эрика подождать в приемной:

— Начнем с русского гостя. У него наверняка больше вопросов.

Рассказал об университетской жизни, распорядке занятий: запорожская вольница! Каждые два месяца — трехнедельные каникулы, летом студенты разъезжаются на три месяца. Прошлись по территории. Учебные корпуса с высокими стенами в окружении парков — бывшие монастыри, теннисные корты, зеленая площадка для любителей гольфа. В первый год учебы, говорил ректор, ему придется жить в студенческом кампусе, в дальнейшем может при желании снять квартиру или дом в городе.

Подыскали подходящее помещение на первом этаже. Зала с зарешеченным окном, выходящим во двор, рядом небольшая комнатка с диванчиком.

— Это подобие клуба, — пояснил ректор. — У тех, кто здесь живет, собираются вечерком на стаканчик виски соседи. Второй стаканчик, — глянул с иронией, — нежелателен. Ну, отдыхайте, устраивайтесь.

Перед обедом лакей принес ему студенческую форму: черная блуза, квадратная шапочка с кисточкой. «Неплохо… — крутился он у зеркала, — новый образ». Вечером постучали в дверь: почтальон вручил очередную телеграмму от матушки. Знакомый мотив: всю ночь не спала, не давала спать бедному Папа, отчего молчит, не пишет о здоровье?.. Он пробегал торопливо строки послания: гостили Апраксины, тоже волнуются за него…Кутузовы благополучно доехали… Погода чудная, перепадают дожди… Решился вопрос о его воинской повинности, пусть не беспокоится. Все Джунковский: обрисовал ситуацию в черном свете, она самолично отправилась в Ай-Тодор с письмом Будберга и копией Всеподданнейшего прошения. День спустя был у них Государь, и все живо устроилось помимо Будберга: послано письмо военному министру, подписанное Его Величеством, — от службы он освобожден…

До начала занятий оставалось несколько дней — он приступил к обустройству жилья. Боковую комнатку превратил в спальню. В углу повесил иконы, над кроватью — лампадку. Большая комната, решил, будет гостиной. Взял в пользование фортепиано, накупил цветов в вазах. Расставил на полках книги, на секретере — безделушки и фотографии: родителей, покойного брата, Димочки в кадетской форме. Лежал с ногами на койке, перечитывал — в который раз! — пришедшее накануне письмо от любимого. Занят учебой, скучает, считает дни, когда увидятся. Стихотворение в конце:

«Ты сам не знаешь, как прекрасен,
Красив, коварен и опасен.
Ты сладкий сон моей мечты,
В душе моей один лишь ты.
Ты сам не знаешь, как прекрасен,
Дурман любви твоей опасен,
Я светлячком лечу в него,
Исполнен чувствия сего.
Ты сам не знаешь, как прекрасен,
В груди моей огонь не гаснет,
Тоскует сердце по тебе.
Как будто бы стрела во мне.
Ты сам не знаешь, как прекрасен,
Во мне клокочет буря страсти,
Твой образ мнится мне во сне.
Он в каждой ночи, в каждом дне»…

«Милый друг! — прижал он к губам пахнущий знакомыми духами листок. — Как я по тебе скучаю!»

Гостиная к вечеру полна студентами. Пили, пели, болтали до утра. В считаные дни он со всеми перезнакомился.

Потекли дни учебы. С утра ненавистный холодный душ, плотный завтрак, студенческая аудитория со старинными портретами на стенах: Исаака Ньютона, Чарльза Дарвина, Майкла Фарадея. К наукам его не тянуло: слушал вполуха лекторов, что-то записывал в тетрадь. Плавал после полудня в закрытом бассейне или играл в лаун-теннис, в котором на удивление быстро преуспел. Дальше священное для англичан чаепитие между ленчем и обедом — «файф-о-клок». Все расходятся по комнатам, чтобы позаниматься наедине — полистать конспекты, почитать.

Находилось время для досуга. Обедал периодически в русском посольстве, посещал семью опального великого князя Михаила Михайловича, женатого на графине Торби, побывал на выставке русских художников, был в королевском театре Ковент-Гарден на представленном Дягилевым в рамках Русских сезонов «Лебедином озере» с волшебной Аннушкой Павловой. Сидели после спектакля в ресторане — он, Аннушка, Томочка Карсавина. Болтали, веселились. Под парами шампанского он позволил себе грубоватую шутку в отношении общей знакомой, примадонны петербургского балета Кшесинской. Незадолго до этого она гастролировала в Лондоне, танцевала в паре с Нижинским балетный дивертисмент и любимую публикой «Русскую» в жемчужном кокошнике, имела ошеломительный успех и великолепную прессу.

— Как она управляется, живя одновременно с двумя великими князьями, дядей и племянником? — спросил смеясь. — Дарит радости по расписанию? Использует кроме парадного запасной вход?

Аннушка в ужасе заткнула уши, Карсавина возмутилась.

— Фи, Феликс! — воскликнула. — Что вы себе такое позволяете? Ужас что! Не ожидала от вас! Анна, я ухожу! — поднялась рывком из-за стола.

Он пробовал в другое время с ней объясниться, звонил по телефону в отель, где остановилась труппа — разговаривать с ним она отказалась…

Зима в тот год выдалась в Лондоне особенно суровой. В спальне не было обогрева, стужа как на улице. Ледяная постель — бррр! — невозможно согреться под двумя перинами. Утром вода в тазике для умывания замерзала, он прыгал, клацая зубами, по комнате пока одевался.

Первокурсникам, жившим в колледже, предписывалось возвращаться в кампус не позже полуночи — администрация строго за этим следила. Трижды нарушившие правило за семестр безжалостно отчислялись. Бедолагам, досрочно завершившим образование, устраивали шутливые похороны: коллективно отпевали, провожали шумной компанией на вокзал под звуки траурного марша.

Живший на первом этаже, он придумал, как помочь опоздавшим. Связывал из простыней веревку. Гуляки стучали ему в окно, он лез через чердак на крышу, скидывал веревку, тянул одного за другим наверх. Авантюра едва не вышла ему боком. В одну из ночей в окно постучали, он сбросил веревку и поднял на крышу… полицейского. Не заступись прибывший ему на выручку архиепископ Лондонский, наверняка получил бы волчий билет. А так все обошлось строгим внушением.


— Похвально… молодец…

Слушавший его отчет батюшка благосклонно качал головой.

Из Лондона он привез морем целый скотный двор: быка, четырех коров, шесть поросят, бесчисленное множество птицы — все элитное, отменных пород. Живность переправили в Архангельское, где они провели лето. Даже редко улыбавшаяся матушка развеселилась, когда они с отцом посвятили ее в комичное продолжение своих усилий по улучшению архангельского стада. Отец посчитал, что следует закупить в Британии еще трех молочных коров и породистого шотландского быка-шортхорна. Сказано — сделано: он телеграфировал в Лондон помогавшему ему торговцу: «Please send me one man cow and three Jersey women» («Прошу прислать одну мужскую корову и трех женских»). Смысл его заказа торговец понял: животные спустя какое-то время поступили в имение. История, однако, на этом не закончилась. Какой-то лондонский журналист раздобыл его телеграмму и напечатал в юмористическом разделе «Тайм», курьезный текст перепечатали в петербургских «Новостях дня» — государь, говорят, читая газету, умирал со смеху.

После Архангельского они как обычно отдыхали в Крыму, вернулись в Петербург в начале осени, недалек был день возвращения в колледж. Прогуливаясь однажды во время антракта в фойе Александровского театра, он столкнулся с бывшей любовницей брата Машей Головиной. Обрадовались встрече, разговорились. Пьеса была так себе, он предложил сбежать, посидеть где-нибудь в ресторане. Пили в «Медведе» шампанское, вспоминали минувшие денечки, покойного Коленьку. Муня, как называл ее брат, рассказала о бывавшем у них в доме старце Распутине. Святой человек, не ведает греха, жизнь его посты и молитвы. Человеческие пороки, слабости не имеют над ним силы — неспроста его привечают государь и государыня…

«Святой, не ведает греха? Чушь какая-то!»

— Хочешь, познакомлю?

— Охотно! — загорелся он. — Только учти, через неделю мне уезжать.

— Успеем, не волнуйся.

Дима, которого он посвятил в события, выказал озабоченность.

— Не попадись смотри. Этот прощелыга, говорят, обладает гипнотическими способностями.

— Да ладно тебе, — ему было смешно, — что мне до его способностей. Не таких видали…

Приехал он в автомобиле на Зимний канал, где жили Головины, к назначенному Муней часу. Выразил сочувствие Любови Валерьяновне, похоронившей недавно супруга, рассказывал матери и дочери о студенческой жизни, нравах англичан, светской жизни Лондона.

Женщины выглядели озабоченными, бросали тревожные взгляды на дверь. Послышались шаги в прихожей, распахнулась створка — обе вскочили из-за стола. В залу шагнул среднего роста мужик в кафтане, шароварах и высоких сапогах. Обнял и облобызал по очереди мать и дочь, приблизился к нему. Грубое лицо, бегающие водянисто-серые глаза, низко нависшие брови.

— Здравствуй, голубчик! — потянулся с поцелуем.

Он невольно отпрянул.

— Не боись, не укушу, — старец уселся за стол, взял протянутый хозяйкой стакан с блюдцем.

— Сладкий? — осведомился.

— Как вы любите, Григорий Ефимович.

— Сладкий, сладкий… — старец с шумом потянул из блюдца, кольнул в его сторону острым и пытливым взглядом сквозь сальную прядь волос: ухмылка на лице, волчий прищур. — А вот он не сладкий. Грешен, бес кружит рядом. Евангелие помнишь? — погрозил пальцем. — Кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится…

— Вы бы, Григорий Ефимович, — поспешила перевести разговор в другое русло Любовь Валериановна, — воздействовали на Машу. Вбила себе в голову, что светский мужчина — непременно вырожденец. Ни к чему не способный. Отвадила всех, какие были, женихов.

— И верно сделала, — старец глотал ложку за ложкой варенье из вазочки. — Да ча ей с ыми, тонконогими, пачкаться-то? Она невеста божия. — Хищно обласкал взглядом глядевшую на него восторженно Муню. — Вот тебе верный друг! — обернулся к нему. — Слушайся ее, она будет твоей духовной женой. Хвалила тебя. Вы, как я погляжу, оба молодцы, друг друга достойны. Ну, а ты, мой милый, далеко пойдешь, ой, далеко…

Просидел он недолго. Встал, крестясь, из-за стола, глянул кротко на него и стоявшую рядом Муню.

— Не серчай, — произнес, — я к тебе с душой. — Попросишь, помогу. Ложь и лукавство изживай.

На другой день вечером ему принесли письмо от Головиной.

«Милый Феликс Феликсович, — читал, — пишу Вам, чтобы просить Вас никому не показывать тот листок бумаги, который я Вам передала у Али. Ваш новый знакомый был сегодня у нас и просил об этом, да и я нахожу, чем меньше будет разговоров о нем, тем лучше. Я бы очень хотела знать Ваше мнение о нем, думаю, что Вы не могли вынести особенно хорошего впечатления, для этого надо иметь совсем особенное настроение и тогда привыкаешь относиться к его словам, которые всегда подразумевают что-нибудь духовное, а не относятся к нашей обыденной жизни. Если Вы это поняли, то я страшно рада, что Вы его видели, и верю в то, что это Вам было хорошо для Вашей жизни, только не браните его, а если он Вам неприятен — постарайтесь забыть»…

«Уже забыл, — глядел он радостно в окно. — Завтра в путь. Новые впечатления, встречи, друзья. Свобода!»


В светской колонке «The Sunday Times» заметка: «Вернувшийся для продолжения учебы в колледж Крайс-Черч молодой граф Феликс Сумароков-Эльстон, он же князь Ф. Ф. Юсупов-младший, привез с собой русского повара и французского шофера, нанял английского камердинера, экономку и конюха для ухаживания за тремя доставленными из России лошадьми: скакуном для охоты и двумя пони для игры в поло. Не успев приступить к учебе, русский аристократ успел оказаться в центре курьезного происшествия: заведенный им бульдог, сопровождавший князя на примерке у портного, бросился на вошедшего в ателье джентльмена в клетчатом костюме и оторвал ему брючину. Извиняясь за случившееся, Юсупов объяснил поступок четвероногого питомца тем, что бульдог его большой оригинал и терпеть не может рисунков шашечкой».

По прибытии в Оксфорд он снял дом неподалеку от набережной, преобразил его на свой вкус. Поселил у себя приятелей — Жака де Бестеги и прекрасно игравшего на фортепиано Луиджи Франкетти. Кроме бульдога с его шашечными заморочками завел красно-желто-синюю самку попугая. Не успел до конца обустроиться — приглашение на костюмированный бал в Альберт-Холле: отлично, повеселимся! Заказал в Петербурге поспевший к сроку костюм русского боярина из золотой парчи с алыми разводами, произведший на балу небывалый фурор. За короткое время с ним перезнакомился весь Лондон, ведущие английские газеты опубликовали на другой день его портрет.

Потекли дни учебы: лекции, библиотека, лаун-теннис, переписка с родными. Пришло как всегда трогательное письмо от Димы, завершавшего учебу в офицерской кавалерийской школе. Стихи в конце:

«Я вас любил. И не желал
Себе иного счастия.
Все дни в надежде проживал,
Что вы проявите участие
В моей судьбе… душой своею
Непонятной.
Но вы играли жизнию моею,
Как вам приятно…
Я вас люблю. И трудно мне
Без ваших глаз:
Что следуют за мной во сне
Не один раз…
Я жду вас. Все прощаю вам,
Что прежде было.
И все забуду, все отдам
За вас, мой милый».

Он сидел какое-то время задумавшись, стал набрасывать ответный мадригал:

«Ах, Митя, право, не грусти:
Ты сердцу моему отрада,
Меня, ревнуя, ты прости
И не удерживай, — не надо.
Ты теплый, милый и родной,
И с юных лет тебя я знаю,
Судьбой мы связаны одной,
И вместе ходим мы по краю…
Ну, Митя, право, не грусти…
Не трать ты слезы понапрасну:
Ревнуя, ты того прости,
Кого ты называл прекрасным!
Не мыслил я играть тобою,
Довольно! Митя, все грустишь?
Душой и сердцем ты со мною,
А значит, ты меня простишь»…

У него новый приятель, напоминающий индусского принца, — красавец и денди Джек Гордон, принятый в высшем свете. Учится в соседнем колледже, увлекается, как и он, лаун-теннисом. Они наняли две сообщающиеся квартирки на Керзон-стрит и взялись, не откладывая дела в долгий ящик, за придание жилью современного «эдвардианского» стиля. Вывесили на окнах жгучих тонов занавески, стулья приказали обить в парчу цвета фаянса, постелили в гостиных лохматые черные ковры, на столиках лампы синего стекла с оранжевым абажуром — в их свете лица присутствующих приобретали черты фарфоровых манекенов. В спальнях того и другого висели лазурно-голубые занавески, на полу возле кроватей — черные, как и в гостиных, ковры, но в цветочек. Экстравагантно, стильно и ничуть не вульгарно.

Жившая в собственном дворце «Айви-Хаус», в лондонском предместье, Анна Павлова, у которой он несколько раз был в гостях, пожелала познакомиться с его гарсоньеркой. В особенности понравился ей черный ковер.

— Какая прелесть! — ступала грациозно туфельками по мягкому ворсу. — Дайте мне адрес ателье, я закажу себе точно такой же!

Они прекрасно провели время. За окном моросил дождь, стучал в ставни ветер. Сидели после завтрака у горящего камина, говорили всласть. Она попросила его спеть, он снял со стены гитару, глянул вопросительно на гостью:

— Заказывайте, очаровательная.

— «Не возбуждай воспоминанья».

Он пел с чувством, она ему подпевала.

— У вас, Феликс, — сказала растроганно, — в одном глазу бог, в другом — черт.

— «Частица черта в нас заключена подчас!» — пропел он комично в ответ.

— Ну вас! Не любите говорить серьезно…

Из новых его знакомств особым стилем общения отличалась леди Райпон. Бывая в ее доме, он восхищался умением хозяйки принять, соблюдая этикет, особ королевской фамилии и следом, забыв о формальностях, представителей столичной богемы: артистов, художников, музыкантов. Мать троих взрослых дочерей и сына, она была хороша без возраста. Остроумна, лукава, смешлива. Легко могла поддержать беседу, предмет которой был ей совершенно не знаком. Отличавшиеся непринужденной атмосферой, ее приемы в роскошном имении Кумб-Корт всегда были событием, широко освещались прессой. Здесь он познакомился и подружился с королем Португалии Эммануилом, был представлен композитору Джакомо Пуччини и итальянской оперной примадонне Аделине Патти. Ценя его вкус и кулинарные познания, леди Райпон часто звонила ему, прося помочь в устройстве очередного приема или воскресной трапезы. Однажды на обед была приглашена королева Александра и несколько особ королевской семьи, а через какое-то время на ужин — Дягилев, Нижинский и вся русская балетная труппа. Обед удался, королева не торопилась. В пять подали чай, Ее Величество охотно чаевничала. Шесть пополудни. Семь. Королева ни с места. Леди Райпон почему-то не хотелось, чтобы венценосная гостья узнала о прибывших сменить ее русских артистах. Перегнулась к нему за столом, зашептала на ухо: «Уведите на время в дальние покои ваших друзей!»

Покинув на цыпочках файф-о-клок, он выскочил за дверь. Нашел встревоженных задержкой приема артистов, увел в бальную залу, заказал лакею три дюжины шампанского. К приветливо улыбавшейся после отбытия королевы леди Райпон возглавляемая им русская труппа вышла на нетвердых ногах…

Беспокоила матушка. Часто хворала, мучилась расстроенными нервами. В один из дней, когда родители были в Берлине, он получил депешу от отца: «Срочно приезжай, нужна твоя помощь». Пересаживаясь с поезда на пароход и вновь на поезд, он примчался в Берлин.

У матери был нервический приступ. Лежала в номере отеля под шубами, стонала от мучившей ее головной боли, наотрез отказывалась есть. Он как мог ее успокаивал, гладил по рукам, просил проглотить хотя бы ложечку бульона.

Вызвали знаменитого берлинского психиатра. Тучный немец в золотом пенсне открыл саквояж с приборами, попросил оставить его с клиенткой наедине. Прошло немного времени, когда из-за двери послышался матушкин голос. Они с отцом поспешили в спальню: представшая их глазам картина не поддавалась описанию. Психиатр со стетоскопом в руке сидел растерянно на стуле, откинувшая голову на спинку кровати матушка заливалась смехом.

— Умоляю, уведите его! — всплескивала руками. — Я сейчас умру!

Рассказывала смеясь, после того как проводили светило психиатрии:

— Представляете? Он мерил мне пульс, глянул на часы над кроватью и говорит… Ой, не могу, сейчас мне станет дурно! Говорит: «Странно, госпожа княгиня, что вы не заметили. Ваши часы остановились в час, когда умер Фридрих Великий». Фридрих Великий! А! Его самого надо лечить!

Наказав матушке больше проводить времени на воздухе и почаще смеяться, он вернулся в Оксфорд…

Ширился круг друзей. Наследный принц Сербии Павел. Сама доброта, недурной музыкант, проживший у него некоторое время. Князь Сергей Оболенский. Приехали погостить двоюродные сестры — Ира Родзянко и Майя Кутузова. Очаровашки: веселые, озорные. Собираясь на концерт в Ковент-Гарден, обмотали по его совету волосы тюлевыми лентами наподобие чалмы, закрепив их узлом на затылке. Выглядели сбежавшими из гарема наложницами: тюль дивно оттенял их лица. Сестер бесконечно лорнировали, в антракте в ложу набилась толпа знакомых — всем хотелось представиться экзотическим девам. В Майю с ходу влюбился молодой итальянский дипломат, которого они в шутку звали Бамбино. Появлялся в местах, где они бывали, часами просиживал у него в гостиной, дожидаясь выхода прелестницы. Кузины вскоре уехали, Бамбино остался добрым его приятелем.

Учеба шла ни шатко ни валко. Вспоминал время от времени: отстал, надо подтянуться. Сидел по нескольку дней безвылазно в библиотеке, а тут, как на грех, благотворительный спектакль — пантомима в Эрл-Корт, — на который его пригласили в качестве умелого наездника. Не отказываться же, в самом деле?

По ходу действия пантомимы во дворце вымышленного королевства послов разных государств принимала вымышленная королева, которую изображала восседавшая на троне в окружении придворных красавица леди Керзон. Он был русским посланником старомосковских времен, которому придумали для смеха въехать со свитой на королевский прием верхом. Двигался в седле вслед за ряженым каким-то островным владыкой принцем Христофором, дождался, когда тот в подбитой горностаем красной мантии и с забытым в глазу моноклем вручит верительные грамоты с трудом сдерживавшей смех леди Керзон, поднажал шпорами — арабская цирковая лошадка под ним взбрыкнула раз и другой, встала с храпом на дыбы — он едва усидел в седле. Публика, решившая, что именно так и задумано, принялась бешено аплодировать.

Ужинать после спектакля поехали к нему. Весельчак Христофор в парчовой мантии забрался на капот его автомобиля и так проехал под крики толпы до самого дома. Полученные впечатления требовали отдушины — за столом все перепились. Утром следующего дня его разбудил в спальне стук — испуганный камергер греческого двора умолял сообщить о местонахождении их величества, которого по его словам, искали по всему Лондону сотрудники Скотленд-Ярда.

— Минутку, — свесил он ноги с постели, — дайте сообразить…

В гостиной, куда он вошел, лежали в живописных позах — на диванах, в креслах, на полу — поверженные Бахусом друзья. Принца среди них не было. Стоя растерянно посреди залы, он пробовал вспомнить детали вчерашнего вечера, когда из-под рояля в углу послышался легонький храп. Кинувшись, он сдернул с чего-то живого шелковую накидку — между ножек рояля, сжавшись по-детски, спал сном праведника принц Христофор в мантии.


5

«Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный! Адонис, женской лаской прельщенный! Не довольно ль вертеться, кружиться? Не пора ли мужчиною быть?» — звучит невыразимо прекрасно со сцены домашнего театра на Мойке дивный шаляпинский бас.

— Это о тебе, мой милый, — наклоняется к нему с соседнего кресла батюшка. — Задержался в девках…

Гости и приглашенные артисты после ужина разъехались, они втроем в будуаре матушки.

— Тебе кто-то звонил утром, Фелюша? — спрашивает она не отрываясь от вышивки. — Мне показалось: женский голос?

— Приятель. Из теннисного клуба. Приглашал поиграть.

Он ерзает в кресле: начинается! «Сколько можно ходить неженатым, пора подумать о собственной семье». Непременная тема домашних разговоров после его возвращения из Англии с оксфордским дипломом свободного слушателя. Сватают одну за другой расчудесных невест. Последняя по счету — веселая и общительная дочь камергера Стекла, за которой он приударил от скуки в последнюю осень в Крыму…

— Давай начистоту, — прерывает молчание отец. — Оставим Зою Стекл. Есть у тебя кто-то на примете?

— Ну, есть же, Феленька! — вмешивается мать. — Мы же не слепые! Давай обсудим все серьезно, решим, как быть. Говори, пожалуйста! Она? Ирина?

— Не знаю… Может, и она.

— Не «может», а она, — волнуясь говорит мать. — Вспомни ваши крымские встречи. Ты же не скрывал, что увлечен. Нарисовал ее, помню.

— Ну, нарисовал, — защищается он. — Она оступилась на прогулке, присела на валун, я попросил ее немного попозировать, набросал что-то в альбоме. Получилось смешно — она смеялась, когда увидела, сказала, что похожа на татарку-служанку у нас в имении…

— Знаешь, кто к ней сватается? — откладывает в сторону пяльцы матушка. — Принц Уэльский Альберт. И другой принц, Христофор греческий.

— Христофор? — округляет он глаза. — Ты уверена?

— Абсолютно. У меня надежные уведомители.

«Надо же, — думает он, лежа ночью в постели, — Христофор!»

Новость ему неприятна. Вообще неприятно, когда хорошенькие барышни выходят за кого-то другого. Всякий раз ощущение, будто кто-то из знакомых бесцеремонно залез тебе в бумажник.

Относился к старшей дочери великого князя Александра Михайловича и сестры государя Ксении Александровны как к другим нравившимся барышням: мила, приятна. Слишком, пожалуй, застенчива. Участвует в разговорах больше глазами, мимикой лица. После давней встречи в Крыму, когда они столкнулись, проезжая мимо друг друга на узкой дороге, а спустя день нескладная застенчивая девочка смеялась, приехав с родителями в Кореиз, его шутке с эмиром Бухары, они виделись урывками: в Подмосковье, где были соседями по имениям, встречаясь на петербургских балах, в морозный солнечный день на катке напротив Зимнего, когда он попросил разрешения у сопровождавшей ее повсюду воспитательницы, давней графини Комаровской, прокатиться с княжной до Ростральной колонны и обратно. Разрешение с улыбкой было дано, они скользили по льду держась за руки, он жал ее пальцы в перчатках, наговорил кучу комплиментов и, кажется, напугал — в ответ она не проронила ни слова.

Наутро после разговора с родителями он перебирал в постели принесенные письма, записки, приглашения. Бросал, пробежав глазами, на пол — ничего привлекательного. Потянул из газетной стопки свежий номер «Нового времени»… Зарубежные телеграммы… Китай накануне восстания. Анна Павлова совершает свое американское турне, никаких недоразумений ни с кем из труппы, по уверению артистки, у нее нет… В состязании за звание чемпиона мира на расстоянии 10 000 и 1 500 метров победил Струнников… Бросился в глаза заголовок: «Свободные нравы». Заметка парижского корреспондента: «Французов занимает прибывшая в Париж чета русского императорского дома: великий князь Александр Михайлович и его супруга, сестра императора Николая Второго Ксения. В то время как великий князь ужинает в Caffe de Paris с любовницей-американкой, великая княгиня всюду появляется с красивым английским джентльменом, имя которого тщательно скрывается»…

«Интересно, — подумал, — Ирина с ними? Или осталась дома?»

В свете не была секретом беспорядочная жизнь ее родителей. Дядя и один из ближайших друзей монарха, великий князь Александр Михайлович, Сандро, как называли его друзья, блестящий морской офицер, приобрел в морских походах богатый мужской опыт в публичных домах. Не менял, женившись на старшей сестре императора Ксении, образа жизни, брал нередко молодую жену в притоны, развратил в конце концов. К рождению последнего, четвертого по счету, сына брак их превратился в пустую формальность: оба развлекались как могли. Были равнодушны, в особенности мать, к замкнутой, с изломанным характером старшей дочери. Уезжая надолго, оставляли ее на попечении воспитательницы, редко писали. Она, кажется, платила им тем же самым…

«Съездить, что ли? — крутилась в голове мысль. — Все одно: планов на утро никаких».

— Иван! — закричал в соседнюю комнату. — Одеваться!

Бывший Воронцовский дворец, принадлежавший Романовым, был в десятке шагов — он добрался до парадного входа за считаные минуты. Позвонил.

«Какого черта я притащился? — успел подумать.

— Милости просим, ваше сиятельство! — показался в проеме привратник.

— Кто дома?

— Их сиятельство госпожа графиня. Прикажете доложить?

Он не успел ответить: наверху парадной лестницы показалась знакомая фигура воспитательницы.

— Милый Феликс Феликсович, — улыбнулась дружелюбно, — как мило с вашей стороны! Вы к княжне?

— Да, если можно.

— Она в саду. Идемте, я вас провожу.

Сидевшая на скамье с книгой в руках Ирина, заметив их, встала в замешательстве. В глазах испуг, точно ее застали за чем-то предосудительным.

Подойдя, он поклонился.

— Не буду вам мешать, — воспитательница направилась к дому. — Захотите чаю, возвращайтесь. Накроем в зимнем саду, там прохладно.

— Вы меня, конечно, не ждали, — начал он с натугой. — Мы не виделись с зимы.

Она промолчала.

— Что вы читаете?

— Лермонтова.

— Что именно?

— «Героя нашего времени».

Он взял у нее из рук раскрытую книгу, глянул: во весь лист — гравюра. Кавалькада всадников переезжает горную речку, Грушницкий придерживает за талию верхоконную княжну Мэри, навстречу кавалькаде с другого берега — Печорин в седле.

— Вам симпатичен Печорин?

Она покачала головой:

— Нисколько.

— Интересно, как бы вы поступили, окажись на месте княжны Мэри?

Она кинула на него взгляд, бледное ее лицо перекосила гримаска.

— Растерзала бы, наверное.

— О, да вы опасное существо! — вскричал он. — А очутись на месте Печорина, допустим, я?

Она пристально смотрела на него из-под полуопущенных ресниц.

— Оставила бы жить. Зоя Стекл моя подруга. Вы ведь на ней женитесь, не правда ли?

«Меня, кажется, ревнуют!»

Ему стало необычайно весело.

— Ни на ком я не женюсь, княжна, останусь холостяком. Или в монахи постригусь.

Она хмыкнула.

— Князь Феликс Юсупов в монашеской рясе…

— В клобуке и с посохом, — продолжил он. — Хотите прогуляться? Погода нынче на редкость.

— Да, хорошо…

День и впрямь выдался замечательный: солнышко греет, легкий ветерок, на небе ни облачка.

Они вышли на набережную, встали у парапета. Величественный город обступал их со всех сторон. С пронзившим бледно-голубой купол неба шпилем Адмиралтейства, мостами над Невой, куполами соборов, дворцами вдоль широких проспектов. Проносились мимо окутанные дымом авто, пролетки с пассажирами, на тротуарах толпы по-летнему одетых людей. Запах духов, газолина, речной прохлады — дыхание северной столицы.

— Как я люблю Петербург! — говорил он с чувством. — Вернешься из заграницы, дышится, живется по-иному. Все твое, каждый камень родной.

— А Лондон, князь?

— Лондон прекрасен. И Париж, и Рим. Но жить, быть счастливым, по-моему, можно только в Петербурге.

Впервые, кажется, за время знакомства они говорили открыто, не таясь. Ирина мало-помалу поборола застенчивость, обнаружила ум, верность суждений. Он рассказывал о себе, уверенный, что его поймут, признался, что именно отвращает его в женских натурах: мелочность, непрямота — она кивала головой:

— Согласна, мне это тоже не по душе…

— Какие-то вы у меня сегодня необычные, — говорила, когда они вернулись в дом, воспитательница, управлявшаяся за столом. — А, князь?

— Феликс Феликсович собрался постричься в монахи, — сообщила, сдерживая смех, Ирина.

— Батюшки!

— При одном условии, — он жевал с удовольствием пирожное. — Если настоятельницей соседнего монастыря будет Ирина Александровна.

— Ну, уж нет, извините!

Домой он вернулся переполненный впечатлениями. «Черт возьми! — думал. — Где я был раньше? Очаровательное же создание! Прости, милейший Фердинанд, этот нежный плод не по твоей части!»


— Свататься, и дело с концом! — сказал как отрубил батюшка. — Немедля!

Легко сказать. Княжну из царствующего дома просто так под венец не ведут. На пути препятствия одно сложнее другого. Родители Ирины, в принципе, не против, однако считают, что следует подождать: дочь еще слишком молода. Вопрос, как отнесутся к их союзу во дворце? Государь, императрица? Вдовствующая императрица Мария Федоровна, «Бабушка», как зовут ее в свете? Голова кругом…

Возник, как черт из подворотни, серьезный соперник — в жизни бы не подумал! Только что вернувшийся с Олимпийских игр в Стокгольме участник состязаний по конному спорту, офицер лейб-гвардии конного Его Величества полка великий князь Дмитрий Павлович. Каково? Нанес визит, как сообщила в срочном послании Ирина, вел себя в высшей степени странно, уверял, что давно отличал кузину от барышень своего круга, питает нежные чувства, etc, etc… «Я ответила, — писала она, — что плохо его знаю и слова его отношу к простой любезности».

Он немедленно пишет в ответ:

«Вы не знаете, какое счастье было для меня получить Ваше письмо. Когда я был у Вас последний раз, я чувствовал, что Вы хотели многое мне сказать, и видел борьбу между Вашими чувствами и Вашим характером. Вы увидите, что скоро Вы победите его, привыкнете ко мне и мы будем хорошими друзьями. Когда я узнал о том, что Дмитрий был у Вас, то у меня явилось вдруг сомнение, мне показалось, что настала моя лебединая песня, и так невыразимо грустно стало на душе. Я невольно подумал, неужели все мои мечты разбиты, и счастье, поиграв со мной, отвернулось от меня — одним разочарованием больше в моей жизни. Получив Ваше письмо, я искренне верю тому, что Вы пишете, и безгранично счастлив.

Храни Вас Господь! Феликс.

Завтра еду в Крым, в начале мая вернусь в Петербург на 2 дня, затем за границу. Пока чем меньше про нас будут говорить, тем лучше».

Вечером того же дня решающее объяснение с Дмитрием в его доме в Царском Селе. На столе нетронутое вино, фрукты в вазе. Сидят в креслах напротив друг друга.

— Враги! — напевает он вполголоса прощальный дуэт из «Евгения Онегина». — Давно ли друг от друга нас жажда крови отвела?

— Не кривляйся хоть сейчас! — Дмитрий обхватил голову руками. — У меня не то настроение!

— Представь, у меня тоже.

— Давай без лишних слов, если не возражаешь… — чувствуется, чего стоит Диме говорить спокойно. — Еще ничего не решено, Ни родителями, ни во дворце. Шансы наши равны. Положимся на сердце Ирины Александровны. Если она меня не любит, а любит тебя, я немедленно отступлюсь. Если наоборот, отступишься ты. На решение ее мы влиять не будем.

— Справедливо, Дима, я согласен.

Они пожали друг другу руки.

— Здесь не очень весело, — оглядел стол хозяин. — Может, напоследок в Новую Деревню, к цыганам? Завьем горе веревочкой?

Вызвали автомобиль, веселились всю ночь в цыганском ресторане, он едва не опоздал на поезд.

В Крыму пробыл недолго: покровительница и друг великая княгиня Елизавета Федоровна, не устававшая направлять его на путь добродетели, уговорила посетить вдвоем Соловецкий монастырь. Он пишет оттуда княжне:

«Дорогая Ирина!

Надеюсь, Вы не рассердитесь на меня, что я Вас называю по имени, но не все ли равно, немного раньше или позже. Я так часто себе его мысленно повторяю, думая о Вас, что в письме к Вам было бы неискренне его пропускать. Тем более что мы решили с Вами иметь искренние отношения без всяких предрассудков.

Вот уже четвертый день, как я нахожусь в Соловецком монастыре, живу в келье, маленькой, темной, сплю на деревянном диване без всякого матраса, питаюсь монашеской пищей и, несмотря на все это, наслаждаюсь путешествием. Столько интересного тут. Это совершенно самостоятельное маленькое государство окруженное громадной каменной стеной. У них есть свои корабли, свой флот, настоятель монастыря — король и правитель этой маленькой страны на далеком севере, окруженной бушующим морем.

Как странно попасть сюда после всех наших разговоров о нашей заграничной жизни, это так все различно, что даже нельзя сравнивать. Весь день осматриваем окрестности, удим рыбу в громадных озерах, которых здесь около 400 и все они соединены каналами, так что можно часами по ним ездить, переезжая из одного в другое. Великая княгиня все больше в церкви уже с 5 часов утра. Службы длятся тут по 5–6 часов, я был раз, и с меня этого раза довольно. Пока она молится, я ловлю рыбу и прихожу уже к самому концу. Много тут схимников в удивительных костюмах. Спать тут совсем невозможно, звонят и день и ночь в колокола, сотни ручных чаек, которые орут не переставая и прямо влетают в комнаты, а самое ужасное — это клопы, которых легионы, и они беспощадно кусаются. Пища ужасная и всюду торчат и плавают длинные монашеские волосы. Это так противно, что я питаюсь только чаем и просфорой. По вечерам много читаю, думаю о Вас, о наших разговорах, а также о том, что скоро Вас увижу. Теперь я вижу, как трудно мне жить без Вас, и меня все тянет туда, где Вы. Как странно судьба сводит людей. Думал ли я когда-нибудь, что в Вашей маленькой, неопытной головке уже существуют такие устоявшиеся взгляды на жизнь и что мы с Вами эту жизнь понимаем и чувствуем одинаково. Таких людей, как мы с Вами, очень мало в этом мире, и понять нас другим почти невозможно. И Вы, и я, в общем, глубоко несчастливы. Мы оба думали, что нас никто не понимает и что только мы так чувствуем. Мы с Вами встретились и сразу почувствовали каким-то сверхчутьем, что именно мы друг друга поймем, что доказал наш вечерний разговор в саду. Я уверен, что мы с Вами будем так счастливы, как еще до сих пор никто не был. Наше счастье должно заключаться в общности наших взглядов и мыслей и исходящих из них действий, которые должны быть только известны нам одним и никому другому. Мы будем это хранить как святыню, и даже наши лучшие друзья не будут подозревать, что именно служит залогом нашего счастья. Много еще хочется Вам сказать, но думаю, что на все это у Вас не хватит терпения, чтобы прочитать. Посылаю Вам фотографии, а также графине.

Ваш преданный Феликс»…

Следуют один за другим праздники: столетие Бородинской битвы, торжества по поводу 300-летия Дома Романовых. Он с родителями в числе ближайших лиц, сопровождающих в церемониях царскую семью. Прием в переполненных залах Зимнего дворца, спектакль в Мариинском театре: опера «Жизнь за царя». Он рассеян, невнимателен, смотрит по сторонам, ищет глазами любимое лицо. Столкнулись, в результате, нос к носу в Казанском соборе во время торжественной литургии: он ее сразу не узнал. Стоял коленопреклоненный неподалеку от царской четы, все дамы, включая государыню, были в русских нарядах, стоявшая в двух шагах на коленях Снегурочка в голубом бархатном платье и высоком кокошнике повернулась неожиданно в его сторону: бог мой, Ирина! Показывала ему осторожно глазами куда-то наверх — он глянул: под высоким куполом собора кружили, точно ниспосланные небесами курьеры любви, два белых голубя. Дома, вернувшись, он набросал по памяти картинку, вывел по бокам монограммы: «И» и «Ф», наказал управляющему обрамить и поставить на стол…

Неопределенность, как она невыносима! Намеченная было помолвка откладывается, вокруг запутанная игра. Царица Александра Федоровна сменила, судя по всему, гнев на милость, готова поддержать их союз, государь после нескольких бесед с матушкой всецело «за», ждут согласия Бабушки. Неблагородно ведет себя Дмитрий. Помчался за Ириной в Париж, преследовал по пятам. Не удается покончить с головной болью, положить конец сплетням о продолжающихся якобы его встречах с Зоей Стекл.

«Получил Ваше письмо и глубоко возмущен поведением Дмитрия, — пишет он Ирине. — Как это подло и нечестно. Меня тоже сердит, что из-за этого Вы имеете неприятности. Получивши мое письмо, телеграфируйте мне, сколько Вы останетесь в Париже и когда приедете в Лондон. Я бы давно уже приехал в Париж, но не знаю, как посмотрят на это Ваши родители. Приехать тайно, все равно узнают, и видеться с Вами будет трудно. Вы себе представить не можете, как ужасна эта неизвестность и все, что я теперь переживаю. Мне иногда так безумно хочется скорее Вас увидеть, с Вами говорить, что я готов сейчас сесть в поезд и поехать туда, где Вы находитесь. Напишите мне хоть два слова из Парижа. Мне тоже очень многое Вам нужно рассказать. Узнайте, где Вы будете жить в Лондоне и сколько времени. Жду с нетерпением от Вас известий.

Через неделю он пишет ей из Архангельского:

«Дорогая Ирина!

Сегодня уезжаем в Москву на 2 дня. Затем в Курское имение на неделю. Это совершенно необходимо, и я никак не могу от этого отделаться. Меня ужасно мучает, когда Вы пишете, чтобы я приехал скорее. Я сам об этом только и думаю, когда снова увижу Вас? А вместе с этим я должен сидеть тут, и это бессилие и невозможность делать то, что хочется, меня очень изводят. Когда я Вас увижу, я Вам все расскажу, и Вы меня поймете. В Treport я приеду 1/14, 20 сентября мне нужно быть обратно в Крым, т. к. это день рождения моей матери. Для этого мне надо будет выехать из Парижа с Nord Express в субботу 14 сентября. Я надеюсь, что все-таки останусь дольше и пропущу этот день. Получил Ваше письмо. Когда возвращается Ваш отец и едете ли Вы в Крым? Ольга Владимировна едет тоже в Париж. Это очень хорошо. Вы начали гораздо лучше писать. Я сравнил Ваше первое письмо и два последних — громадная разница. Я перевернул в Архангельском весь дом кверху ногами, и у меня масса разных планов, которые со временем я хочу исполнить. Это очень забавно этим заниматься, надеюсь, Вы тоже любите строить и устраивать дома. У меня снята масса фотографий. Я их захвачу с собой. Сейчас зовут обедать, и я спешу закончить письмо, чтобы оно дошло скорее на почту, которая сейчас уходит в Москву. Всего, всего хорошего, и верьте, что я глубоко несчастен вдали от Вас.

Феликс».

Дмитрий по-прежнему не держит слова: что ни день, с визитами во дворце Романовых на Мойке. Он срочно едет в Петербург, телеграфирует с вокзала графине с просьбой принять. Назначают на пять пополудни. Чаепитие на веранде, великий князь и Ксения Александровна сама любезность, за столом косо глядящие на него братья Ирины, ее самой не видно. Разговор вокруг да около: погода, столичные новости, планы на лето. Они, скорее всего, поедут всей семьей в Англию. По поводу предполагаемого их союза… Все, разумеется, в силе. Следует лишь дождаться согласия Бабушки, которая пока молчит.

Младшие дети ушли, слуга зажег электричество.

— Что там у вас, милый Феликс Феликсович, с этой ирландкой, как ее? — раскуривает сигару хозяин. — Зоей Стекл?

Его передернуло: опять двадцать пять!

— Я откровенно рассказал обо всем Ирине Александровне, — старается говорить спокойно. — Ничего серьезного между нами не было. И несерьезное давно позади.

— Хорошо, хорошо, оставим это! — машет руками великий князь.

— Давайте все-таки решим! — ему уже наплевать на формальности. — Отношения наши с Ириной Александровной, недавно дружественные, сейчас, по крайней мере, с моей стороны, изменились. Понятно, надеюсь, о чем я говорю. Если ваши высочества имеют на этот счет что-либо против, скажите мне об этом прямо, я прерву эти отношения!

За столом напряженная тишина.

— Давайте не будем драматизировать ситуацию, хорошо? — откликнулась первой Ксения Александровна. — Время покажет, насколько сильны у вас обоих чувства. В Лондоне, когда мы все там будем, вопрос, я думаю, решится. Мы с мужем очень надеемся, что счастье ваше и Иры не за горами.

Он телеграфирует матери:


«Все по-старому, очень были рады меня видеть. Уверили (в который раз!), что, в принципе, ничего против меня не имеют. Ждут согласия Бабушки, которая пока молчит. Та, по-видимому, выжидает. На ее втором сыне Михаиле поставили крест, на внука надежды призрачные. Остается мой лучший друг Д. Конечно, выгоднее быть в таком случае его женой, чем женой кого-либо другого».

Мать отвечает из Киссенгена:

«Дорогой мой Феликс! Все не собралась тебе написать, т. к. в Париже с утра до вечера бегали по городу, а вчера рано утром выехали сюда. Твое письмо очень ясно показывает, что все у них решено. Мне только не нравится переписка ваша. Я нахожу это преждевременным. Боюсь тоже за Дмитрия. Он тебе говорит все, но так, как он хочет. Перед тобой он чист, а в душе неизвестно, что происходит. Если даже все это устроится теперь, я боюсь за будущее. Вообще, это вопрос, с которым нужно считаться. Пока Дмитрий не женится, я не успокоюсь».


Лабиринт, не знаешь, как выбраться!

В середине июля Ирина с семьей приезжает в Лондон, он ее опередил.

«Вчера завтракал в «Рице» с родителями, Ириной и англичанином, — сообщает матери. — Очень странное впечатление производит этот господин. Он себя, по-моему, держит очень развязно, хотя довольно симпатичный. Во время завтрака он несколько раз напоминал великой княгине все то, что она должна была купить для Ирины. Он очень о ней заботился, но ей это неприятно, и за завтраком она все время краснела. После завтрака я их отвез в гостиницу, а вечером поехал с ними в театр, англичанин тоже был. Все очень странно. Великая княгиня все время с ним ездит вдвоем, и он у них все время сидит. Сегодня были с Ириной в музее. Много говорили. Она решила бесповоротно, даже если бабушка будет против, настоять на своем. У нее очень утомленный вид, и я думаю, что жизнь родителей не может не быть ей замечена».

«Сейчас пришла твоя телеграмма, где ты говоришь, что вы были в театре и что все на вас смотрели, — отвечает встревоженная мать. — По-моему, это глупое положение! Не имея согласия Бабушки, не показываться публично. Можно видеться сколько угодно, не ставить себя на положение женихов. Где находится Бабушка? Если она с тобой не познакомится теперь, то это очень дурной знак!»

Страхи матери кажутся ему чрезмерными.

«Только что вернулся от великой княгини Елизаветы Федоровны, которая уезжает завтра в Киль на неделю, затем в Россию, — пишет в ответ. — Мы с ней много говорили про меня. Она мне дала очень хорошие советы, за которые ей очень благодарен. С Ириной мы видимся каждый день и несколько раз в день. Вчера у меня был Александр Михайлович, посидел немного, а затем мы с ним поехали встречать Мими Игнатьеву, которая приехала на несколько дней. Мы с ним очень подружились, и у нас отношения совсем как между товарищами. Вчера обедали втроем: он, Ирина и я, затем поехали в оперу. Они все себя ведут, как будто все между нами решено, а вместе с тем Бабушка молчит. Великая княгиня Елизавета Федоровна ничего не могла узнать, только когда она спросила Марию Федоровну, скоро ли Ксения Александровна уезжает, то та подмигнула многозначительно глазом и сказала: «Пусть останется подольше, это очень хорошо». Вот и все, что она могла узнать. Завтра мы все едем на целый день за город в моем автомобиле. Toute la sainte famille (все святое семейство — фр.). Ксения Александровна еще похудела и вид у нее отчаянный. Отец совсем с ума сошел и с утра до поздней ночи танцует. Во вторник мы с ним даем большой ужин с танцами».

Мать в ужасе.

«Я думаю, что, может быть, завтра, 3-го, ты как-нибудь встретишь Бабушку, а может быть, и нет, что также возможно! — читает он очередное ее послание. — Вызвать тебя она не может, так как это было бы равносильно объявлению, но встретить, как будто случайно, было бы более чем естественно, и меня удивляет, что она не пожелала тебя видеть! Значит, у нее на душе все еще эта мысль не улеглась, и она надеется, что, авось, переменится и будут новые впечатления. Это мне очень не нравится по отношению к тебе, и я советую об этом серьезно подумать. Мне тоже не нравятся товарищеские отношения с отцом. Это ни к чему. Он очень хитер и очень изменился к худшему за последние годы, так что я опять повторяю, будь осторожен и не выдавай зря, не доверяй ему чересчур! Все это очень грустно, но что же делать, приходится говорить печальную правду, когда ее видишь, а его я знаю насквозь и поперек! Ужин с танцами мне тоже не нравится! Во-первых, это эксплуатация твоего кармана, во-вторых, эти поганые танцы меня возмущают! (танго)… Говорят, что порядочные женщины в Лондоне не допускают этого безобразия у себя! Здесь, в Kurhaus, запрещено танцевать неприличные танцы полицией! Это какая-то болезнь, и я нахожу, что надо быть ненормальным, чтобы пускаться в пляс, как это делают «родители»! Великий князь Георгий Михайлович очень остроумно говорит, что новые танцы не что иное, как хлыстовские радения! Это, говорит, черт знает что! Мне обидно думать, что Ирину также привлекают туда, и нахожу, что пора отрезвиться. Жизнь не для того дана, чтобы превращать ее в какую-то вакханалию! Не ужасайся моим возмущением».


Эмоции эмоциями, а практичная головка матушки устремлена на хозяйственные нужды: готовит для них загодя уютное гнездышко. Пишет ему в августе:

«Мы с Красновым затеваем перестройку Морозовской дачи! Планы и рисунки будут готовы к твоему приезду, и все дальнейшее будет зависеть от тебя. Мечтает он сделать что-нибудь вроде татаро-итальянского empire!!! с зеленоватой черепичной крышей и зелеными ставнями. В комнатах бордюры на стенах и мебель красного дерева, карельская, березовая и т. д., покрытая ситцем старого образца. Он уже разбил сад кругом со спуском прямо от балкона, и вместе с тем впечатление всей дачи остается то же, что и теперь, но гораздо красивее! Он говорит, что это чрезвычайно интересная задача! И что-то особенное хочет создать! Посмотрим! Расписалась я сегодня! Думаю, что тебе и некогда будет читать мои письма».


Все, наконец, в Крыму, решающие дни! Бывают попеременно друг у друга: матушка с отцом в Ай-Тодоре у Романовых, те у них в Кореизе. Временами в компании появляется императрица: малоразговорчива, усталый вид. Исчезла, по крайне мере, неопределенность: говорят, в каком месте лучше жить молодым: в перестроенной ли Морозовской даче или в облюбованном им с Ириной уголке в Сосновой роще, недалеко от родителей, где архитектору Краснову наказано построить на первый случай что-то вроде небольшого живописного бунгало, а впоследствии поблизости поместительный дом.

В Ай-Тодор наезжает император, обедает у Романовых с женой и дочерьми. Любезен, расспрашивает о Лондоне, пригласил на партию в теннис — он, вопреки обыкновению, проиграл, государь пошутил: не специально ли? «Ни в коем случае, ваше величество, — заверил он, — победа ваша вполне заслужена!»

5 октября 1913 года: счастливейшая дата. В Ливадийском дворце торжественный завтрак по случаю именин маленького наследника, множество народу. До этого были обедня, молебен, военный парад. После пятичасового чая он с родителями приехал в Ай-Тодор. Их с Ириной позвали в гостиную и со слезами на глазах и поцелуями благословили. Они помолвлены!

В скором времени выясняется: помолвка предварительная. В который раз всплыла на поверхность его репутация. О чем конкретно речь, одному богу известно: ползут словно тараканы из щелей слухи.

Бросив все дела по обустройству дома, он мчится в Париж, где Ирина с родителями заказывает свадебный наряд. Тяжелый разговор с глазу на глаз с тестем в номере отеля. Гуляка и любитель амурных приключений, великий князь на этот раз — апостол добродетели: строго, как на исповеди, выпытывает подробности давних его парижских похождений. Он вне себя, требует привести факты, говорит, что будь четверть всего, о чем носятся о нем слухи, правдой, он на пушечный выстрел не посмел бы приблизиться к боготворимому им существу.

— Совесть моя чиста, Сандро! Ваше дело: верить мне или нет…

Вроде бы пронесло: пригласили на ужин в ресторан отеля. Ира вышла к столу взволнованной, бледной. Сказала, прощаясь:

— Ни за кого, кроме вас, я не выйду. Ни за что на свете!

Пронесло грозу. Утром поехали вчетвером в ювелирный магазин выбирать подарок Ирине, купили великолепную бриллиантовую брошь. Уфф!

Из Парижа в Копенгаген, где гостит у родственников вдовствующая императрица Мария Федоровна, они едут, соблюдая конспирацию, отдельно, разными поездами. 6 декабря Бабушка пригласила его на завтрак.

Строки из письма матери:

«Во дворце в гостиной, куда ввели меня, находились вдовствующая императрица и великая княгиня Ксения с дочерью. Радость от встречи была написана на лицах и у нас с Ириной. За обедом я то и дело ловил на себе изучающий взгляд Государыни. Затем она захотела поговорить со мной с глазу на глаз. В разговоре я почувствовал, что она вот-вот сдастся. Наконец, Государыня встала и сказала ласково: «Ничего не бойся, я с вами».

Гора с плеч! По сути, это высочайшее благословение. В Архангельском, куда приехали родители Ирины, обсуждается брачный проект. Выходя замуж, восемнадцатилетняя княжна императорской крови теряет наследственные права на престол. Больше того, до того времени, пока именуемый князем Юсуповым супруг не вступит в права наследования, он официально граф Сумароков-Эльстон, она, соответственно, графиня Ирина Сумарокова-Эльстон.

— Ты знаешь, — говорит она смеясь, выходя с ним под руку из комнаты, где подписан в присутствии адвокатов брачный контракт, — быть графиней мне нравится гораздо больше. Намного романтичней…

22 декабря 1913 года, торжественное венчание в домовой церкви Аничкова дворца, принадлежащего Бабушке. Побывавшего накануне с визитом в Царском Селе тестя государь спросил, что подарить жениху к свадьбе? Может быть, должность при дворе? Он просил передать, что лучшим свадебным подарком от его величества посчитал бы право сидеть в театре в императорской ложе. Ответ его, говорят, государю очень понравился. «Быть посему», — ответил смеясь.

Он долго мучился: что надеть к венчанию? Стоял в нерешительности перед гардеробом. Оказаться во фраке средь бела дня не хотелось, визитка наверняка возмутила бы родственников. Остановился на традиционном наряде знати: черный редингот с шитым золотом воротником и обшлагами, белые панталоны — неплохо.

И смех и грех — на полпути к часовне застрял в старом тряском лифте, придворные дружно вызволяли его из кабины. Пересек в сопровождении родителей несколько зал, пестревших парадными платьями и мундирами в орденах, занял в ожидании невесты отведенное место.

Ира в сопровождении отца и матери приехала в карете, запряженной четверкой лошадей. В собор вошла под руку с императором — волшебное виденье! Хрустальная диадема с алмазами, кружевная фата на очаровательной головке, платье из белого сатина с серебряной вышивкой и длинным шлейфом. Села рядом, скосила взгляд: никогда, ни в каких землях не рождалась подобная красота, ни один смертный не удостаивался счастья называть дивное это диво своим!

Дальнейшее виделось в тумане. Священник расстелил шелковый ковер, их попросили пройтись по нему. Вспомнилась примета: тот из новобрачных, кто вступил на ковер первым, первым будет и в семье. Ирина попытавшаяся оказаться проворней, запуталась в шлейфе, он ее, в результате, опередил.

Венчание. Они ходят вокруг аналоя, обмениваются кольцами. Первый супружеский поцелуй. Аплодисменты, радостные крики. Они идут в приемную залу, встают рядом с императорской семьей. Потянулась вереница поздравляющих, растет за спиной гора цветов и подарков. Церемониал длится больше двух часов, Ира едва стоит на ногах.

Дома, на Мойке, их встречает на лестнице хлебом-солью многочисленная родня, слуги. Какой-то взволнованный молодой родственник просит задержаться на минуту, читает, развернув листок, свадебный мадригал, они слушают с тоской:

— Надежда русского народа, звезда полночной стороны, потомок доблестного рода свершает бракосочетанья дни. О, славься, невская столица, Россия вместе с ней ликуй, красуйся, царска багряница, потомок славы, торжествуй! В сей день сердца у всех трепещут, былою доблестью горят, как звезды славы день тот блещет и всем в исторьи говорят. Творец всего, услышь моленье, храни всегда высокобрачных, пошли им мир, благословенье, да будут здравы многи лета!

Ну, кажется, кончил, наконец! Снова объятия, поздравленья, оба они без сил.

Варшавский вокзал, ночной поезд, толпы родных и друзей на вокзале, последние поцелуи, они, наконец, в купе одни. На диване напротив черная морда взятого в путешествие верного Панча.

Он притягивает ее к себе, нацеловывает в вырез пеньюара.

— Я его стесняюсь, — косит она взглядом в сторону уютно устроившегося на венках и букетах пса.

— Панч, иди! — отворяет он дверь. — Иван, прими собаку! — кричит в соседнее купе камердинеру.


6

На них оглядывались на улицах, не было проходу от назойливых репортеров. Дежурили на ступеньках «Отель дю Рэн», где он любил останавливаться, приезжая в Париж, и где за ним удерживали номер. Следовали по пятам в авто, фотографировали — в Версале, у стен Нотр-Дам, возле Эйфелевой башни, которую Ирэн находила отвратительной, во время прогулки на арендованной яхте по Сене. Лежа утром в постели, он зачитывал ей смеясь выдержки из колонок светских новостей: кто из друзей графа Сумарокова-Эльстона возил молодую чету по городу, сколько племянница русского монарха привезла с собой украшений, какого достоинства, как была одета, какие покупки совершили молодожены на обратном пути в гостиницу, где обедали, в чьем обществе провели вечер.

С наслаждением сошли спустя несколько дней с трапа парохода на Каирской пристани: точно шагнули на несколько веков назад. Ни дымных авто на магистралях с орущими клаксонами, ни слепящих реклам магазинов и синема, ни праздной публики на тротуарах и под зонтиками кафе — тишина, лабиринты запутанных улочек с глинобитными домишками, бредущие мимо, позвякивая колокольцами, верблюды, нагруженные мешками с хлопком.

В Каире гидом их был симпатичный чиновник русского консульства. Рассказывал об истории страны, нравах и обычаях жителей, читал стихи собственного сочинения. В один из дней, улизнув от него, они очутились в старом городе. Вышли на небольшую площадь, остановились у дома, на крыльце которого увешанный бусами и браслетами араб в шелковом халате, напоминавший персонажа из «Аиды», пил, восседая на алых бархатных подушках, кофе.

— Смотри, — показала ему на соседние дома Ирина. — Они, по-моему, приглашают нас в гости.

Из зарешеченных окон махали в их сторону руками и что-то выкрикивали сидевшие поджав ноги женщины в красочных тюрбанах, с густо намалеванными бровями.

— Идем, — потянул он ее за руку. — Они, видимо, прочли в газетах о приезде в Каир русской принцессы и выражают тебе таким образом свои симпатии.

Узнав, в каком сомнительном месте они побывали, консульский чиновник побелел. Пивший на крылечке кофе красавец-араб был, оказывается, хозяином квартала домов терпимости, а прелестницы за решетчатыми окнами — его товаром.

Ира, смеясь, качала головой:

— Господи, до какой же степени я наивная! Поверила, представь, что они действительно меня приветствуют! Не смей меня больше обманывать, слышишь!

— Слышу, радость моя, — целовал он ей руки. — Каюсь и повинуюсь.

Из Каира поехали в Луксор. Бродили в Долине Фараонов, на месте, где покоились погребенные нильскими наносами останки древних Фив. Стояли у каменных гробниц и склепов с фресками первозданной свежести. Жара, несмотря на начало весны, была нестерпимая, пили поминутно теплую воду из фляг, взятая в дорогу мазь от загара не помогала: у Иры растрескались губы, шелушился обгорелый нос.

В Египте он приболел, неделю пролежал в постели, пил прописанные врачом пилюли, кожа лица от которых приобрела ядовито-желтый оттенок: стал похож на служившего в доме на Мойке отцовского брадобрея-китайца. Дождались, когда он почувствует себя лучше, продолжили маршрут. Зафрахтованная паровая яхта, Средиземное море, берег Палестины.

В портовом Яффо их встретил увешанный медалями начальник местной полиции. Вид его, феска с кистями, сабля на боку, закрученные усы пришлись не по душе Панчу. Попавший когда-то на страницы лондонских газет карликовый бульдог, оторвавший в ателье, где хозяин примерял костюм, брючину почтенному джентльмену, ерзал на сиденье коляски, в которой их везли в гостиницу, взглядывал вожделенно на свисающий зад сидящего к ним спиной полицейского. Коляска угодила в очередной раз в колдобину, их встряхнуло, Панч вырвался у него из рук…

— Панч, тубо! — успел он выкрикнуть…

Поздно: клок полицейских шаровар из мешковины был в собачьих зубах…

Короткий отдых в доме яффского градоначальника, выделившего им комнату с расстеленными на полу одеялами, присесть на которые, не говоря уже о том, чтобы прилечь, они не решились. Обильная трапеза в обществе местной знати: перемена жирных блюд с обилием красного перца, приторно-сладкий кофе в граненых стаканчиках, виноград, персики, дыня на десерт. Сидели среди подушек, поджав неудобно ноги, слушали через переводчика обращения сотрапезников, чего-то отвечали.

«Бисмилляхи рахмани рахим!»

Сидящие по стенам мужчины проводят ладонями по крашеным бородам, похожие на тени молчаливые женщины с закрытыми сеткой лицами уносят, кланяясь, посуду.

— Спасибо, господа!

Их везут в двуколке кривыми улочками городка, подвозят к железнодорожному вокзалу. За беленым сараем с покосившейся крышей пыхтит на узких путях игрушечный паровозик, похожий на самовар, с четырьмя вагонами. Поддерживаемые снизу Иваном, они лезут наверх. В вагоне не протолкнуться. Женщины в накинутых на голову покрывалах, темнолицые мужчины в стеганых халатах и меховых шапках, несмотря на жару. Стоят вдоль коридора, сидят на полу. Вонь от несвежих человеческих тел, плачущие дети.

Стучат под полом колеса, скрипят деревянные скамейки, вагон клонится то в одну, то в другую сторону, в окошки с выбитыми стеклами врывается горячий суховей. Состав движется черепашьим шагом, запросто можно сойти на насыпь, прошагать рядом держась за поручень, запрыгнуть снова на ступеньку.

Во время одной из стоянок, когда паровозик-самовар заправлялся водой, в их огороженным ситцевой занавеской закутке, именуемом купе, где Ира маялась головной болью, а они с Иваном и камеристкой накладывали ей попеременно на лоб компрессы из мокрых носовых платков, появился русский консул в Иерусалиме. Доложил их сиятельствам о программе приема с их участием, порядке проведения торжеств Святой недели. Он слушал с тоской: опять церемониалы, пустопорожняя болтовня. Вместо того, чтобы ходить обнявшись по городу Иисуса с любимым существом, радоваться счастью быть вместе, делиться мыслями — пить нектар из дарованного судьбой драгоценного сосуда жизни.

Иерусалим был заполонен русскими паломниками. Легко одетые, в пробковых шлемах и сандалиях на босу ногу, они прошли вместе с соотечественниками по скорбному пути Христа, поднялись на Голгофу. Стоя в молчании на каменистом холме, он ясно себе представил — не читаный-перечитаный хрестоматийный библейский эпизод, нет — подлинные мучения распятого на деревянной перекладине живого человека. Под испепеляющим солнцем, с прибитыми гвоздями, кровоточащими конечностями, облепленного роем мух, в окружении простонародья, выкрикивающего проклятия, плюющего в него, бросающего камни. Посмотрел на жену: Ира плакала не утирая слез — чувствовала то же, что и он! (Всякий раз потом бывая в храмах, глядя на разодетых пастырей церкви с золотыми крестами на шеях, думал язвительно: «Фарисеи! В рубищах выходите к верующим, с деревянными, в шипах крестами! Как у него!»)

На Страстной отстояли службу в церкви Гроба Господня. «Христос воскрес!», «Воистину воскрес!» — слышалось со всех сторон. Незнакомые люди — отчего же незнакомые! — свои, родные, единоверцы-христиане! — подходили к ним, обнимали, целовались, дарили с поклонами куличи, крашеные яйца. Воистину воскрес Христос!

В Великую субботу Ирина прихворнула, в святилище, где должно было случиться великое таинство нисхождения божественного огня, он пошел один. У входа в храм в ожидании чуда толпились тысячи верующих. К запечатанным накануне дверям, охраняемым турецкими полицейскими, приблизились пышно одетые патриархи — армянский и греческий. Обернулись к пастве, показали: в руках у нас ни спичек, ни огнив, все по-честному. Взломали печати на замках, вошли вовнутрь. Миг — и в зарешеченных окошечках храма загорелись светлячки, началось невообразимое: толпа устремилась к чудесному огню, зажигала свечу за свечой. Сумрачное пространство Гроба Господня засветилось сотнями огней. Люди словно обезумели: рвали на себе одежды, обжигались свечными языками, катались по полу.

Уезжали они из Иерусалима переполненные впечатлениями. Успели побывать после Всенощной на ужине, устроенном для паломников русской миссией, дали накануне отъезда собственный обед в саду Подворья.

Море, пароход, Италия. Неаполь, Рим, Флоренция. Снова Париж. Ювелир привез в отель переделанные по просьбе Ирины украшения: пять заново оправленных ожерелий с бриллиантами, рубинами, сапфирами, изумрудами и жемчугом, одно лучше другого. Она примеряла их у трюмо, он улыбаясь следил за ней: женщина! Задумчива, прикусила губы, поминутно меняется выражение лица.

— Как, Ирэн? — окликает он ее.

— Не мешай, пожалуйста, — отрешенный голос.

Он делает знак ювелиру: все в порядке, можете идти.

Лондон встретил их дождем, нагрянувшими в его холостяцкую квартиру приятелями. Звонит без конца у входа колокольчик, привратник не успевает отворять дверь, всем хочется увидеть прекрасную избранницу милого Феликса, поздравить молодую чету, вручить цветы. Приглашение за приглашением: на званый ужин, загородный пикник, конные скачки, театральную премьеру.

Пришло письмо от петербургского управляющего Бужинского. Работы по переустройству бельэтажа в левой части дворца на Мойке идут полным ходом. Все, как задумано его сиятельством. Сделан отдельный вход. В прихожую поведет беломраморная лестница с изваяниями, справа приемные залы с окнами на набережную. Первая — бальная, с колоннами желтого мрамора и зимним садом за аркадой, далее — большая гостиная, личная гостиная его сиятельства, аметистовая столовая, библиотека, две спальни выходящие во двор, будуар госпожи графини с окнами на юг, мозаичный бассейн, комната с горками для украшений молодой хозяйки. Заказана мебель красного дерева с ярко-зеленой обивкой и лучевой вышивкой, белые, с позолотой диваны, гобелены, обюссонские ковры, хрустальные светильники, архангельский фарфор для столовых горок. Счета прилагаются, желательно, чтобы их сиятельство как можно скорее подписали.

— Ирэн, слышишь? — кричит он одевающейся к вечернему спектаклю в Ковент-Гарден супруге. — Дом наш строится!

— Где, Фелюша? — выглядывает она из-за двери. — Какой дом?

— На Мойке, радость моя.

— Боже, как я соскучилась по Петербургу, если б ты знал! — прильнула она к его плечу. — Так хочется домой.

— И мне тоже.

— Так поедем! Достаточно кочевать.

— Поедем, дай срок… Какая же ты у меня красивая!

Он присел перед ней на корточки, целует, приподняв подол, колени.

— Феликс… Ну, что ты? Опоздаем в театр!

— Черт с ним, — увлекает он ее к порогу спальни…

Путь домой обернулся Голгофой. В Лондоне царила тревога, повсюду говорили об убийстве сербским студентом наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги. В свежих газетных выпусках что ни день сообщения одно другого тревожней. Власти Австро-Венгрии в ноте протеста выставили сербской стороне ряд требований, часть из которых в Сараево после консультаций с союзной Россией была отвергнута. Разрыв отношений двух стран. Австро-Венгрия объявила Сербии войну, Белград обстреливается тяжелой артиллерией… Русский император направил телеграмму Вильгельму Второму с предложением передать решение австро-сербского конфликта в ведение Гаагской конференции, Вильгельм на телеграмму не ответил…

На пути в Россию они заехали в немецкий Бад-Киссенген, где лечились на водах родители. В день их приезда стало известно: Австро-Венгрия напала на Сербию, Россия в ответ объявила всеобщую мобилизацию.

Курортный городок был в брожении. На улицах толпы народу с бранью и угрозами в адрес русских, полиция с трудом наводила порядок. Уезжать следовало немедля. Больную матушку на вокзал они перевозили на носилках, купить билеты на берлинский поезд удалось с трудом.

В Берлине царил хаос. Рано утром в отеле «Континенталь» их разбудила полиция. Приказ — срочно собираться. Отец позвонил в русское посольство, там ответили, что все сотрудники заняты и приехать не могут. Их повели по коридору, он нес матушку на руках. Завели в общий номер, где толпилось с полсотни арестованных. Двигаться из-за тесноты было невозможно, только стоять. Через несколько часов их с отцом повезли в комиссариат полиции. Усатый офицер, просмотрев документы и обозвав русскими свиньями, объявил, что если в течение шести часов они не покинут столицу, то всех упекут за решетку.

Ире из гостиницы удалось дозвониться до кузины, кронпринцессы Цецилии, та пообещала переговорить с кайзером и тут же дать ответ. Отцу тем временем удалось переговорить с русским послом Свербеевым. «Моя миссия, увы, закончена, — сказал тот, — не знаю, право, чем могу вам помочь. Попробуйте заглянуть еще разок вечером, может, что-нибудь придумаем».

Времени было в обрез, арестовать их могли с минуты на минуту. Отец бросился в испанское посольство, найденный посланник заверил, что русских в обиду не даст, обещал прислать на помощь своего секретаря.

Позвонила кронпринцесса Цецилия: она бессильна, кайзер считает их военнопленными и через адъютанта пришлет бумагу, гарантирующую корректное к ним отношение и место дальнейшего пребывания. Адъютант в самом деле вскоре прибыл. Достал из портфеля лист бумаги с красной восковой печатью, протянул отцу. В тексте, который им следовало подписать, говорилось, что они обещают не вмешиваться в политику и остаются в Германии навсегда.

С матушкой случился нервный припадок. Подоспевший к тому времени испанский секретарь, прочитав рескрипт, объявил, что в документ вкралась ошибка и что, скорее всего, остаться в Германии им предписывается не навсегда, а только на время военных действий.

— Черт возьми! — кричала матушка. — Какая разница? Позовите шофера, я сама поеду к кайзеру!

Испанский секретарь проявил чудеса расторопности. Пробился в офис министра иностранных дел фон Ягова, убедил поступить гуманно, дать возможность мирным гражданам России выехать специальным поездом вместе с персоналом русского посольства на родину. Доставил вместе с послом Свербеевым список пассажиров, среди которых были и их фамилии.

На другой день они приехали в такси на территорию русского посольства и оттуда на вокзал к копенгагенскому поезду.

Не было никакого сопровождения, полагающегося в подобных случаях, они были отданы на поругание уличной толпе. На протяжении всего пути автомобилям перегораживали путь, швыряли в окна камни, срывали шляпы, рвали в клочья одежду. Кого-то из дипломатов избили до крови, другому разбили палкой голову. Их авто ехало последним, никто, слава богу, не пострадал: скорее всего, их приняли за прислугу. Настоящая прислуга перепутала вокзалы, примчалась за несколько минут до отхода поезда, растеряла в панике чемоданы.

Зазвонил вокзальный колокол, они сидели в запертом на ключ купе пригнувшись, снаружи слышались злобные крики, летели в окна камни.

В Копенгаген прибыли, не имея даже зубных щеток. Повидались накоротке с королем и королевой Дании, поплыли на другой день через Швецию и Финляндию домой.


Уезжали из одного города, возвратились в другой. В день их приезда был обнародован Высочайший манифест о переименовании Санкт-Петербурга в Петроград.

«Столица самого главного славянского народа, — читал он в свежем выпуске «Нового времени», — волею Государя Императора стряхнула с себя иностранное название и окрещена по-славянски. Петербург стал Петроградом. Простонародье и раньше говорило: «Питер», «Питтербурх». А та часть его, которая отстаивала старую веру, всегда называла его не иначе, как Петроградом. Правда, часть интеллигенции находила, что столицей нашей следовало бы дать название в великорусском духе. Предлагалось: Петровск, Петро-город, Святопетровск и просто Петров. Но слово «Петроград» тоже в русском духе. Его можно сопоставить с Царьградом встречающегося уже в былинах и народных песнях и ставшего родным всем русским людям».

— Игра в бирюльки, — ворчал отец. — На фронте нелады, а они черт знает чем занимаются!

В обществе царили шапкозакидательские настроения. Успешно началась кампания на австрийском участке военных действий, вторая армия генерала Самсонова, идя на помощь союзной Франции, проникла в глубь Восточной Пруссии, громила вовсю пруссаков. Знающие люди уверяли: к Рождеству наши будут в Берлине. Холодным душем явилось известие: наступление армейских корпусов Самсонова в районе Мазурских озер захлебнулось вследствие нехватки артиллерии и боеприпасов, войска окружены, ужасающие потери, генерал Самсонов застрелился.

Уходили на войну родственники, друзья. Позвонил в один из дней Дима:

«Хочешь проститься, приезжай. Я на Варшавском, гружусь в эшелон».

Мил-друга он нашел на запасных путях станции, где шла погрузка лошадей и фуража лейб-гвардии конного полка. Присели на насыпь, Дима кликнул ординарца, тот вынес бутылку шампанского и стаканы, постелил скатерку.

— Помнишь, я хотел когда-то ехать добровольцем в Ливию, на итало-турецкую войну? А ты меня отговаривал, — Дмитрий смотрел на него внимательно, прищурясь. — Говорил, что глупо убивать за что-то турок, которые не причинили тебе вреда. У нас с тобой, мой милый, разная температура крови. Ты не в состоянии понять, какое счастье ходить по краю пропасти, рисковать поминутно жизнью. Дышать полной грудью перед тем, как погаснет перед глазами свет… В отличие от тебя я рожден воином, запах пороха мне милей запаха туалетной воды. Хорошо, что дело у нас с тобой из-за кузины не окончилось дуэлью.

— Застрелил бы? — отозвался он.

— Не сомневайся. А потом пустил бы себе пулю в лоб… Ладно, давай выпьем, — чокнулся стаканом. — За встречу после войны. Если будем живы.

Они допивали вторую бутылку, когда увидели спускающуюся осторожно с насыпи Матильду Кшесинскую.

— Постарайся не язвить, — произнес Дмитрий, — мы с Малей последнее время друзья.

Примадонна императорского балета была одета с подчеркнутой скромностью: закрытое платье темных тонов, шляпка с вуалью, высокие сапожки.

— Как мило, князь, что вы здесь, — протянула для поцелуя руку. Достала, торопясь, из сумочки образок в оправе. — Это Ченстоховская Божья Матерь. Досталась мне в наследство от родителей. В доме у нас свято верили, что она оберегает от несчастий…

— По-о местам, господа! — послышалась издали команда. — Отбываа-ем!

— Дайте я вас благословлю, Дмитрий! — торопясь говорила Кшесинская. — По-католически…

Он опустился перед ней на колени, обнажил голову, она провела над ним крестообразно образок, прижала к губам.

— С богом! — они по очереди с ним поцеловались, Матильда утирала платочком глаза.

— Возьми, — Дмитрий сунул ему в ладонь сложенный вчетверо листок, — прочтешь дома…

Загудел, дико, по-разбойному, паровоз, звякнули сцепления. Дмитрий вскочил на ступеньку офицерского вагона, махнул рукой, исчез в глубине тамбура.

— У меня вечером выступление, — говорила, прощаясь с ним у мотора с княжеским вензелем на дверке, Кшесинская, — танцую в «Дочери фараона». А завтра в дорогу, буду гастролировать две недели по России, собирать средства для военных госпиталей. Кланяйтесь вашей женушке, она, по-моему, очаровательна…

Сидя за рулем в кабине авто, он читал извлеченный из кармана листок:

«Унылый, грустный Петроград
Мне дарит сумрачные грезы:
Что ты пришел, а я не рад,
Но удивительно серьезен.
Ты просишь позабыть обиды,
Не поминать твои грехи.
Я так давно тебя не видел,
В свои объятья не влеки!
Молчу. Задумчиво-печальный,
Как за балконом Петроград,
Смиренно-тихо отвечаешь,
Но я тебе совсем не рад.
Тебя нисколько не жалею,
Всю злобу соберу в кулак.
Своей любовью не согрею,
Которая горит как мак»…


7

В столицу прибывали эшелоны с ранеными. Мест в лечебных учреждениях не хватало. В лицеях, гимназиях, жилых домах, всюду, где можно было отыскать подходящие помещения, в спешном порядке оборудовались частные лазареты и госпитали. Посоветовавшись со вдовствующей императрицей Марией Федоровной, возглавившей русский Красный Крест, он открыл в своем доме на Литейном госпиталь для тяжелораненых. Сам набирал штат врачей и медицинских сестер, повелел управляющему закупить все самое лучшее из доступных медицинских приборов и медикаментов, следил за питанием раненых. Будучи единственным в семье сыном, был освобожден от воинского призыва. На войну не рвался, Дмитрий был прав: воинственность не была чертой его характера. Первый в жизни выезд на охоту в курском имении оказался последним, когда, подстрелив из засады выскочившего на него из-за кустов зайца, услышал предсмертное верещанье пушистого ушастика дергавшего, лапками среди обагренной кровью травы. Бросил двустволку, схватился за голову руками, побежал прочь…

Дни проходили в тревоге, напряженных ожиданиях. Остались позади патриотические манифестации с пением «Боже, царя храни!», битьем стекол в немецких магазинах, перестали говорить и писать о скорой победе. Замерзающая столица потемнела ликом, оделась в цвета войны. Ввели комендантский час, выходить на улицу можно было только до восьми вечера. Быстрые сумерки, пронизывающая до костей сырость. Проталины и полыньи на закопченном льду каналов, воняющие гнилой капустой сырые подворотни, крики ночных сторожей, бьющих в колотушки. И яркий луч солнышка среди мрачных тяжелых туч: 21 марта 1915 года Ира родила девочку!

Услышав от акушерки радостную весть, он побежал в спальню жены. Измученная, с белым как мел лицом, роженица лежала, раскинув на подушках руки, рядом — тесно спеленатое чудо с разноцветными глазками, внимательно разглядывавшее потолок.

Крестили маленькую Ирину (сразу две Иры в семье!) в присутствии царской четы и нескольких близких друзей в домашней часовне, где крестили когда-то и его. Строительные работы в бельэтаже еще не закончились, они перебрались в помещения на верхнем этаже, которые он занимал когда-то с братом Николенькой.

Сидя на занятиях в аудиториях пажеского корпуса на Садовой, он смотрел в нетерпении на часы: когда, наконец, звонок? Несся, перескакивая через ступеньки, к выходу, торопил шофера. Первый вопрос привратнику:

— Как они?

— Слава богу, ваше сиятельство. В добром здравии. Маменька ихняя были с визитом, отбыли недавно.

Не дослушав, он бежал наверх. Вывозил с женой утопавшее в кружевах сокровище на прогулку в парк, наблюдал, как кормит ее выписанная из курского имения миловидная кормилица, как купают чадо в серебряном корытце горничные и няньки, пеленают, наряжают. Островок семейного счастья среди суровых будней войны.

Отец побывал по заданию государя с дипломатической миссией в Европе. Начал с нейтральной, колебавшейся еще Румынии, с королем которой был знаком, получил заверение в скором ее вступлении на стороне союзников. В Лондоне был принят королем Георгом Пятым, виделся с принцем Уэльским. В Париже имел встречи с президентом Пуанкаре, французским главнокомандующим генералом Жоффром, вручил последнему в ставке в Шантейи пожалованный государем Георгиевский крест. Был на передовой, ходил по окопам, говорил с солдатами. Посмеялся шутливым листкам у входа в укрытие, которые могли придумать только французы: «Память о Мари», «Любимая Лизетта», «Прощай, Аделаида!», «Скучно без Розы». Несказанно удивился, обедая вечером в «Рице», обилию за столами английских офицеров в новеньких, с иголочки мундирах. На заданный им вопрос отцу объяснили: военнослужащие Ее величества ровно в три часа пополудни покидают окопы, переодеваются, едут в Париж, едят в любимых ресторанах, ночуют ради экономии в кабинах автомобилей, чтобы рано утром вернуться на передовые позиции.

По окончании миссии батюшка получил от царя назначение на пост московского генерал-губернатора. Пробыл в этой должности недолго. Попытки его навести в первопрестольной порядок, посадить на ключевые посты толковых, знающих людей, которым он доверял, встречались в штыки. Возмущенный нетерпимым положением дел, засильем равнодушных к судьбе отечества казнокрадов, обогащавшихся за счет поставок фронту недоброкачественного продовольствия, фуража, годных на свалку тканей для пошивки обмундирования и гнилой обуви, отправился с докладом в Петербург к государю. Не любивший ходить вокруг да около, рубивший по-военному сплеча, обмолвился во время отчета: дружина московских мздоимцев чувствует себя вольготно, имея поддержку со стороны недобросовестных чиновников высшего ранга, многие из которых, в том числе и сидящие на министерских постах, откровенные предатели. Терпеть подобное в обстановке тяжелых испытаний, выпавших России, далее невозможно, нужны кардинальные меры. Монарх, по рассказу отца, не проронил за все время доклада ни слова. Пожал быстро руку: «Спасибо, вы свободны, Феликс Феликсович!» Застенографированный дежурным секретарем отчет, по мнению батюшки, положили не читая под сукно.

Вернувшись в Москву, отец узнал, что снят с должности генерал-губернатора. Махнув на все рукой, он уехал с матушкой в Крым.


Не имея в виду будущую военную карьеру, которая никоим образом его не прельщала, испытывая неловкость за свой мозоливший глаза партикулярный вид, он принял решение поступить волонтером в пажеский корпус: год учебы в нем давал право выполнить ценз на офицерское звание. С удовольствием примерял в портняжной училища пошитую для него форму: черный однобортный мундир с высоким воротником, красные погоны, золоченые пуговицы с орлом, брюки навыпуск с красным кантом, офицерского покроя драповое пальто, гвардейский тесак на белом лакированном поясе с золоченой бляхой. Помчался за рулем автомобиля домой: показаться жене.

— Не верю глазам! — ахнула, увидев его на пороге будуара Ира.

— Представь, я тоже, — вертелся он у зеркала. — Ты не находишь, что талия несколько притянута?

— Нисколько, мой рыцарь, — прижалась она к нему. — Смотрится замечательно!

Он не отказал себе в удовольствии поехать в мундире пажа встречать на вокзале вернувшегося на несколько дней с передовой тестя. Вытянулся в струнку при виде спускавшегося с вагонной ступеньки статного адмирала, отдал честь.

— Вольно! — хохотнул, обнимая его, Сандро. — Правильно сделал. A la guerre comme a la guerre («На войне как на войне» — фр.).

Сидя вечером за чайным столом, тесть рассказывал о положении дел на фронте. Немыслимые потери личного состава, в сражения вводятся необстрелянные части, у пехоты и артиллеристов полное незнание тактики и техники ведения боя. Там, где достаточно выпустить две, три очереди шрапнелей, чтобы отогнать противника, тратятся бесцельно сотни снарядов, сотни тысяч ружейных пуль.

— Лишь бы самим не было страшно…

Непродолжительное время Сандро служил в штабе Четвертой армии под командованием барона Зальца. После приезда с докладом в Ставку верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича-младшего был приглашен на завтрак, во время которого «Ник-Ник», как звали его родственники, предложил ему, учитывая летный его опыт и интерес к воздушному флоту, пост командующего авиацией Южного фронта.

— Если не остановим мнимого по всем статьям победного похода по Галиции, — прихлебывал из чашки адмирал, — не отведем войска в тыл на линию укрепленных позиций, перестанем спасать без конца союзников, жди к будущей весне решительного поражения. Подготовлены мы к войне хуже некуда, провалов и просчетов не счесть. Взять хотя бы отношение к авиации. Это же ни на что не похоже! — о роде войск, который успешно применяет противник, у нас знают понаслышке даже военачальники. Работы через край. Срочно надо создавать подготовительные школы летчиков и наблюдателей, строить собственные авиетки. Опаздываем, опаздываем как всегда! Повторяем как попугаи, что русские медленно запрягают, но быстро ездят. Запрягать быстро пора научиться…

— Расскажи Феликсу о приеме в Царском, — подала голос Ксения Александровна.

— Впечатление удручающее, — откликнулся тесть. — Ники не узнать. Беспокоен, потерянный вид. Мы ведь дружны с детства, знаем друг друга не понаслышке. Тяжело видеть его в подобном состоянии. Что с ним стало? Чистым душой, деликатным, мягким? Утратил решительно контроль над делами, мечется из одной крайности в другую. Можно понять: свалившаяся на него тяжесть ответственности за судьбу России непомерна, не под силу одному. Так обопрись на плечи верных людей! Толковых, знающих, истинных монархистов! Гони вон из столицы каленой метлой варнака и юродивого Распутина, околдовавшего царицу и ее окружение. Перестань цепляться за бабскую юбку, слушаться ее советов по части управления страной! — Покосился осторожно на жену, та сделала вид, что смотрит в окно. — Диву даешься, как можно быть таким нетвердым!

— Скажи, — спросил он, — как по-твоему? Насколько верно то, что говорят об императрице в обществе, о чем намекают либеральные журналисты? О ее германофильстве?

— Оставь, какое германофильство! — Сандро замахал рукой. — Смешно. Можно возмущаться ее терпимостью к сибирскому бродяге, верой в его якобы сверхъестественные способности, святость, но, по глубокому моему убеждению, в смысле пламенной любви к России гессен-дармштадтская принцесса, ставшая русской монархиней и принявшая православие, неизмеримо выше всех вместе взятых так называемых русских патриотов. Беда в ее фанатичном характере, в том, что она убеждена в способности подсказать уставшему от бремени власти венценосному супругу, в какую сторону рулить, какие принимать решения, какого министра назначить, а какого уволить. Лучше бы, думаю я иногда, чтобы она на самом деле была немецкой шпионкой, как шепчутся о ней по углам, вреда было бы меньше… Идем! — потянул его за рукав из-за стола. — Я кое-что тебе покажу.

Завел в кабинет, отпер массивный сейф, достал какую-то папку, развернул.

— Только прошу, никому не слова, даже Ирине, — произнес. — Окольными путями мне удалось раздобыть копию письма императрицы сестре, великой княгине Виктории Федоровне. Вот выдержка из него послушай. «Бывают моменты в истории жизни народов, когда при слабоволии законных их правителей женщины берутся за кормило правления государством, ведомым по уклону мужскою рукою. Россия такие примеры знает»… Как тебе! — вскричал. — Екатерина Великая, по меньшей мере! Того и гляди, переворота дождемся!.. Завтра у нас на квартире брата секретная встреча. Семья, включая верховного главнокомандующего Николая Николаевича, решила обратиться с коллективным письмом к Ники с настоятельным призывом взять бразды правления Россией в свои руки, прекратить вмешательство в государственные дела императрицы, находящейся под злонамеренным влиянием Распутина, сослать хлыстовца и распутника в Сибирь. Черновой вариант уже готов, завтра мы его, надеюсь, подпишем и отправим по адресу…

Результат ультиматума большей части семьи Романовых царю стал известен через несколько дней: подписантам было выражено высочайшее неудовольствие, нескольким предписано покинуть столицу, верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич, ответивший когда-то на просьбу Распутина приехать к нему в Ставку: «Приезжай, повешу», уволен с занимаемого поста и отправлен командовать второстепенным по значимости Кавказским фронтом, место его в штабной палатке в Могилеве занял сам монарх.


— Ира, смотри!

— Ой, кто это?

— Не узнаешь? Самый знаменитый в России, самый непогрешимый. Самый-самый…

— Господи, нашел, кого рисовать!

— А ведь похож, согласись? — он поправляет только что нарисованную карандашом цветную карикатуру Распутина. — Выставлю на осенней выставке, фурор будет невообразимый.

— Тебе не фурор нужен, а подготовиться к завтрашним занятиям… — она заглядывает в раскрытый на столе «Российский Воинский Устав». — Скажите, паж Юсупов, из какого рода войск состоят вооруженные силы Российской империи?

— Ну, из этих… — ему смешно. — Погоди…

— Отвечайте же!

— Постоянные войска, — вспоминает он…

— Правильно. И?

— Как их, черт возьми? Те, что в запасе…

— Государственное ополчение, курсант. Лодырничаете, невнимательны на уроках.

— Умница ты моя! Что бы я без тебя делал! — сжимает он ее в объятиях.

— Пусти, задушишь!

Жена ушла поцеловать на ночь дочку, он сидит в кабинете, смотрит на законченный рисунок.

«Распутин, Распутин»… Сибирский мужик с волчьим взглядом, с которым свела его когда-то фрейлина Головина, все больше занимает его мысли. Это же надо: украшать выпуски газетных новостей, освещающих каждый его шаг, быть вхожим в высшие эшелоны власти, приятельствовать с банкирами и промышленниками, околдовать царскую семью и ее окружение. Пьянствовать, проводить ночи у цыган, посещать дома терпимости и числиться при этом «божьим человеком», праведником. Биографию его, раскопанную газетчиками, подправленную и затушеванную им самим в опубликованных записях-монологах, знают едва ли не так же, как жизнеописания Иисуса Христа. Родился в селе Покровском Тобольской губернии, в семье ямщика (по другим сведениям, вора и конокрада) Ефима Распутина. В детстве и молодости часто болел. Крестьянский труд и оседлая жизнь его не привлекали. Тянулся к бродяжничеству, уходил часто из дома, не появлялся месяцами. Говорили, что живет он то ли в глухом раскольническом скиту строгим подвижником, то ли иноком в отдаленном монастыре. Странствовал по святым местам, побывал в Киеве, Казани, на горе Афон в Греции. В 1903 году приехал в Петербург, якобы побуждаемый Богородицей, которая возложила на него миссию спасения царевича Алексея. Свел знакомство с епископом Гермогеном, с инспектором столичной духовной академии архимандритом Феофаном, стяжал у части великосветского общества славу непогрешимого святого. Через ярых своих поклонниц, дочерей черногорского князя Николая Негоша — Милицы и Анастасии стал известен императрице, получил прием у государя. В 1912 году якобы отговорил его от вмешательства в военный конфликт на Балканах, что на два года отодвинуло мировую войну и позволило России должным образом к ней подготовиться. Обвинялся в приверженности к хлыстовству, секте, отвергавшей обряды православной церкви и культивировавшей самобичевание. Водил, по слухам, приезжавших к нему за помощью в Покровское женщин в баню, где изгонял из них бесовские напасти. В село направили следователя, который ничего порочащего старца не обнаружил, дело сдали в архив. Летом четырнадцатого года его тяжело ранила ножом приехавшая из Царицына религиозная фанатичка Хиония Гусева, решившая, по ее словам, отомстить охальнику от имени всех обманутых им и обесчещенных, в тяжелом состоянии его перевезли в Тюмень, где он долго лечился. Находился под негласным надзором полиции, несколько раз высылался по различным обвинениям из Петербурга, привез в столицу дочерей, которых устроил в гимназию. Переругался, в конце концов, с епископом Гермогеном, воспротивившимся представлению его к рукоположению, следом с Феофаном предложившим Святейшему Синоду выразить официальное неудовольствие императрице Александре Федоровне в связи с его недостойным поведением. Был вызван на подворье Гермогена на Васильевском острове, где последний обличал его в разного рода ересях, кричал, плюя ему в лицо: «Проклятый! Богохульник! Развратник! Грязный скот! Орудие дьявола!» и несколько раз ударил крестом, после чего между ним и старцем завязалась драка. Тот помчался с жалобой в Царское Село. Месть последовала незамедлительно: Гермоген был снят с епископства, поддержавший последнего духовник императрицы архимандрит Феофан отправлен отбывать наказание в отдаленный монастырь.

«Мы имели случай беседовать вчера с Григорием Распутиным, о котором сейчас так много говорят, — писал в те дни корреспондент «Нового времени». — Правда ли, — спросили мы нашего собеседника, — что, как сообщают, увольнение на покой епископа Гермогена произошло под вашим влиянием?

— Епископ Гермоген не захотел добровольно подчиниться распоряжению синода, вот и все… Только от того, значит, все произошло. При чем же тут я? Человек я маленький, совсем маленький, и в мои намерения не входит нарочито влиять на кого-нибудь иль на что-нибудь там. Зачем нам воевать и бунтовать. Не под стать это нам, не по положению, да и не по натуре. Наши намерения должны быть, да и есть оне, стараться всячески услужить ближним, кто бы они ни были… Услужать, значит, и умирять, если можно, а не расстраивать, не взбаламучивать житейское море, и без того бурное и шумливое. Много, много вражды и ненавистничества кругом, а надо быть ласковыми, добрыми. Говорят о моих отношениях к Илиодору, об его тоже ко мне отношениях. Все это тоже — ложь, напрямки скажу — ложь, то есть обо мне, на мой счет, значить, ложь то. Я и посейчас дружен с Илиодором, и ласков с ним, да… И посейчас…

— Скажите, Григорий Ефимович, много вам пришлось хлопотать за отца Илиодора во время его «царицынского сиденья»?

— Да, — с тяжелым вздохом отвечал Г.Е., — я помогал Илиодору, я молился за него. — Секунды две прошли в молчании, видно было, что Григорий Ефимович сам хочет что-то сказать.

— Вот к примеру сказать, — начал, — в чем только меня не обвиняют. Обвиняют вот в хлыстовщине. А какой же я хлыст?! Я человек православный, посещаю храмы Божии, соблюдаю все обычаи и установления церковные, не чуждаюсь пастырей и оказываю им должное почтение. И церковь, и обряды, все это я признаю.

— Правда ли, что вы хотите быть священником?

— Правда только то, что мне епископ Гермоген предлагал посвящение в священнический сан. А я на это отвечал только одно: азбуки еще не осилил. Да… Куда мне!.. Какой я священник… Священник без азбуки. Какой же это священник. Истинный священнический искус большой и долгий. Да и к чему мне сан? Кому какой отпустил Господь Премудрый дар, положение иль звание, тем и будь доволен, и кому какой дар от Бога отпущен, то тем даром и пользуйся. Ни больше, ни меньше того, значит. А главное, самое главное, дорогой, не озлобляйся. Пишут много, говорят еще больше, да. А не хочу и не стану обращать внимания. Бог с ними! Да, сознаюсь, как человек, как всякий смертный человек, не святой же я, в самом деле, я грешен, конечно, грешен, но чтобы что-нибудь такое? Разве можно? Бога в душе я ношу, Бога храню и исповедую Имя Его святое… Это — да… А утеснениями и клеветами мне только уготовляют чертог Божьей высоты… Я готов на все… Да… Конечно… Все претерплю… Ради Господа… Ради правды… Что ж! Возьму крест свой, и по мне гряди, сказал Господь Христос. И возьму, и пойду!.. И все мы должны, дорогой, идти за Ним. Да… Так-то, брат»…

В газетах что ни день, очередная новость о случаях из жизни и деяниях необыкновенного, что бы там ни говорили, сибирского мужика. Его наставлениях, предостережениях, наказах, пророчествах. О «божьей каре», «горькой воде», «слезах солнца», «ядовитых дождях». О том, что «пустыни будут наступать, а землю населят чудовища, которые не будут ни людьми, ни животными», что «благодаря человеческой алхимии появятся летающие лягушки, бабочки-коршуны, ползающие пчелы, огромные мыши и огромные муравьи, невиданное доселе чудовище «кобака». Два князя с Запада и Востока будут оспаривать право владеть миром, у них будет сражение в земле четырех демонов, западный князь, Граюг, победит восточного Вьюга, но и сам падет, после чего люди вновь обратятся к Богу и войдут в земной рай.

Он безошибочно разбирался в людских характерах. Поведение свое подчинял реальной обстановке. В Царском Селе был посвятившим себя богу праведником, в интимных компаниях, ресторанных кабинетах, в гостиных многочисленных поклонниц, у себя дома сбрасывал личину, распоясывался по-мужицки. Обладал в самом деле гипнотическими способностями: врачевал душевные недуги, облегчал состояние больных. Позапрошлой весной, когда царская семья находилась в польском имении Скерневницы, где государь охотился на оленей, восьмилетний цесаревич, играя у пруда, неудачно прыгнул в лодку, получил ушиб, результатом которого стало очередное внутреннее кровоизлияние. Из Петербурга выписали докторов, после совместной консультации медицинские светила объявили родителям, что состояние наследника безнадежное, трагического исхода можно ожидать каждый час. Ребенок ослабел, кричал, лежа на боку с поднятой ножкой, терял сознание. Произнес в одну из минут, когда боли ослабли: «Когда я умру, поставьте мне в парке маленький каменный памятник»… Газеты печатали в экстренных выпусках бюллетени о состоянии наследника, в городах и селах империи служили молебны, ставили свечи, молились о ниспослании здоровья рабу Божьему Алексею. Войдя однажды в комнату сына и услышав его крики, государь выбежал за порог, заперся у себя в кабинете и разрыдался. В последнюю минуту отчаявшаяся мать, повторявшая без конца, что не верит, чтобы Господь их оставил, приказала фрейлине Вырубовой послать срочную телеграмму высланному в очередной раз в Сибирь Распутину. Вечером был получен ответ: «Болезнь не опасна, как это кажется, пусть доктора его не мучают. Господь узрел твои слезы и внял моленьям твоим. Не крушись, сын твой будет жив». На другой день жар у мальчика спал, он стал поправляться.

«Покуда я жив, будет жить и династия» — эти его слова из письма императорской чете повторяли на каждом углу. Черт его разберет, что это был за человек. Добрый самаритянин? Дьявол во плоти? Святой?


— У аппарата!

— Князь Юсупов, доброго здравия! — послышался в мембране женский голос. — Анна Александровна Вырубова, если не забыли.

— Здравствуйте, Анна Александровна! Ну как можно забыть девочку Анюту, с которой танцевал когда-то на детских вечерах.

— Помнится, вы не очень любили со мной танцевать.

— Это из-за моей стеснительности!

— Будем считать, что я вам поверила… У меня к вам поручение.

— Слушаю.

— С вами хочет встретиться Григорий Ефимович Распутин. В неофициальной обстановке.

«На ловца и зверь бежит!»

— В неофициальной?

— Да, у него дома, на Гороховой. Если вы согласны, вам телефонирует его секретарь Арон Симонович. Сообщит о дне и времени встречи.

«У него еще и секретарь? Ну и ну!»

— Хорошо, буду ждать!

— До свидания, князь! Нежный привет очаровательной Ирине Александровне! Как ваша малышка?

— Ходит. Шагнет раз-другой, бухнется на задок, встанет. Как ванька-встанька.

— Очаровательно, очаровательно!

«Повеселюсь, — думал он, крутя рычажком «отбой». — Будет о чем рассказать матушке!»

С первого появления в столице сибирского вахлака мать приняла сторону самых непримиримых его порицателей.

«Шулер из провинции, — говорила. — Ездит из дома в дом, засыпаемый приглашениями, убеждает легковерных в своей якобы святости, популярен среди видных промышленников, политиков. Да за одну только фамилию я бы его каленой метлой погнала вон! А он в императорских апартаментах смердит, тьфу!»

Набравшись храбрости, мать отправилась в Царское к венценосной приятельнице. Захватила для убедительности несколько номеров «Московских новостей», где печатались с продолжением статьи журналиста Новоселова под названием «Духовный гастролер Григорий Распутин».

Разговора по душам не получилось, императрица приняла ее холодно. На все доводы отвечала: «Все клевета. На святых всегда клевещут».

«Околдована полностью, — говорила мать. — Сердцем родительским ее понимаю: помог несколько раз маленькому. Но ведь «святой черт», как назвал Распутина епископ Илиодор, лезет к управлению страной, его дурацкие советы обсуждают министры, по безграмотным его запискам назначают на государственные посты!.. Слышал новость? Приставленные следить за ним агенты сфотографировали его по заданию шефа жандармов Джунковского во время оргии в «Яре», где он плясал в обществе каких-то девиц русскую с расстегнутым гульфиком. Сам Джунковский повез фотографию во дворец, чтобы показать царице. Увидев безобразный снимок, она затопала ногами и приказала немедленно разыскать негодяя, который позировал фотографу в облике старца, чтобы опорочить его. Ну, не сумасшедший дом, скажи!»…

Обещанный Вырубовой звонок не заставил себя ждать, через два дня из канцелярии Распутина ему позвонил секретарь, сообщил: Григорий Ефимович ждет его у себя в шесть пополудни на Фонтанке, дом шестьдесят четыре.

— Автомобиль лучше оставить на углу.

В назначенное время он был на месте. В сопровождении личной охраны поднялся по боковой лестнице. Дверь открыл сам Распутин.

— А вот и ты.

Обнял, облобызал.

— Давно хотел видеть, проходи.

Он сильно переменился со дня их первой встречи у Головиной. Растолстел, лицо оплыло. В голубой с вышивкой шелковой рубахе, бархатных панталонах. В обращении стал еще более грубым, беззастенчивым.

— Не жалуешь. Болел вот, лечился, а ты ни звука. Справился бы. Как, мол, у Григория Ефимыча со здоровьишком? Все ведь под богом ходим. Чем занят-то? На фронт когда отбываешь? А, учишься пока. Ну, учись, учись, дело похвальное.

Вошли в столовую. Дубовая мебель, стулья с высокими спинками, буфет с посудой. На столе кипел самовар, в тарелках пирожки, печенье, орехи, сладости, варенье в вазочках, фрукты. Сели за чай. Беседа поначалу не клеилась. Звонил не умолкая телефон, Распутин бежал в соседнюю комнату, с кем-то разговаривал. Являлись то и дело посетители, к которым он отходил поговорить в соседнюю комнату, подобострастный секретарь с короткими усиками внес и поставил в угол корзину цветов, вернувшийся к столу хозяин на нее даже не глянул. Сел рядом, хлебнул из чашки.

— Цветы вам несут, Григорий Ефимович, как театральной примадонне, — заметил он.

Распутин засмеялся.

— Дуры-бабы. Возами шлют. Кажный божий день.

Придвинулся, взял за руку.

— Чо, милый, хорошо у меня? Ты почаще приходи, еще лучше будет.

Заговорил о политике, стал поносить Думу.

— Всех им дел, что кости мне мыть. Государь огорчается. Ин да ладно! Разгоню скоро, на фронт ушлю. Будут знать, как языками трепать.

— Не просто это будет, по-моему, — возразил он. — Дума все-таки, государственный орган. Законопроектами занимается.

— Да плевать мне, чем она занимается! За-аконопроекты, вишь! Разгоню, сам увидишь. Смутьян на смутьяне, речи дерзновенные произносят, маму с папой ни в грош не ставят… Я как зверь загнанный, господа вельможи смерти моей ищут, я им поперек дороги встал… Мысли меня, брат, часто одолевают: домой вернуться, в Сибирь — пропади оно все пропадом! Государя с государыней жалко. Их-то губить за что? Люди они хорошие, Богу молятся…

Перескакивал с темы на тему:

— Хватит войны, пора остановить драчку. Немцы не басурмане. Господь что сказал? Верно: возлюби врага яко брата… Потому-то и надобно с войной кончать. А сам нет, мол, да нет. И сама ни в какую. Как быть, скажи? Ты, милый, сметлив, поможешь мне. Я научу тебя кой-чему… На том денег наживешь. А тебе, небось, и не надо, ты побогаче царя будешь. Ну, тады бедным отдашь. Прибытку всякий рад…

Распутин нервно ходил по комнате.

— Ладно, давай выпьем.

Вышел, вернулся с бутылкой мадеры, разлил по стаканам. Выпили, чокнувшись.

— Чой-то женушку прячешь? — Распутин жадно кусал пирожок. — Привез бы в гости, познакомил. Как она?

— Не очень здорова, Григорий Ефимович. Головными болями мается.

— Так привези, милый! Помогу.

— Она у меня не очень любит по гостям ходить, — возразил он. — Все с дочкой возится.

— Привези, привези! Видел много раз парсуны ее в газетах. Хороша. Привези, познакомь. Я красивых люблю. По-доброму. Не как чертовы писаки обо мне трезвонят…

Вновь зазвонил телефон, в комнату просунулась голова секретаря.

— Григорий Ефимович! Из банка, Дмитрий Львович!

— А, Митька! Иду! — Распутин вылез из-за стола, пожал руку.

— Рубинштейн, банкир, кличет. Часу без меня не может. В том помоги, в другом. Приезжай, дорогой! Всегда тебе рад. И жену захвати…


«Ах ты грязный смерд, — думал он, сходя по лестнице. — Жену ему привези! Рыло неумытое!»

Ходил все дни сам не свой. Будораживший общественное мнение сибирский авантюрист казался ему какое-то время даже интересным. Было в нем что-то от него самого: азартная природа, актерская переменчивость, шутовство. Приписываемые ему — справедливо или нет, трудно сказать — кошмарные деяния: вмешательство в государственные дела, роковое влияние на императрицу, а через нее на царя, — не сильно его занимали. «Ну, что мне до этого? — говорил себе. — Я человек негосударственного склада, живу своими интересами, у меня на плечах хозяйство, семья. За все болит голова, за все в ответе, мне не до политики».

Посещение канцелярии на Фонтанке все переменило: уязвлено было самолюбие, задета честь. «Зазнался вахлак, — кипело в крови, — пора остановить!»

В Таврическом дворце, где заседала Государственная Дума, дня не проходило, чтобы с трибуны не прозвучали слова возмущения попустительству властей злонамеренной деятельности невежественного и беспринципного мужичонки, объективно льющего воду на мельницу врага. Депутат Милюков произнес пламенную речь, бичевал министров, требовал отставки правительства, насаждающего в стране распутинщину, вопрошал в сторону правительственной ложи: «Глупость это или измена, господа?» В свежей почте он с интересом читал напечатанную с цензурными купюрами статью в «Новом времени» скандального депутата-монархиста Владимира Пуришкевича, подчеркнул несколько раз цветным карандашом место: «Надо, чтобы впредь недостаточно было рекомендации Распутина для назначения гнуснейших лиц на самые высокие посты. Распутин в настоящее время опаснее, чем некогда был Лжедмитрий… Господа министры! Если вы истинные патриоты, ступайте туда, в царскую Ставку, бросьтесь к ногам Царя и просите избавить Россию от Распутина и распутинцев, больших и малых!»

«Пустое, — думалось, — ничего из этого не выйдет, государыня старца в обиду не даст. Нужно что-то решительное, без лишней болтовни».

Войне, казалось, не будет конца. Газеты сообщали подробности ужасающего по потерям сражения в районе Верденского выступа. Для оказания помощи англо-французским союзникам русскими была предпринята наступательная операция на Западном фронте, что вынудило Германию перебросить сюда часть войск. В результате прорыва армиями генерала Брусилова линий обороны австро-венгерских сил удалось продвинуться в среднем на сто километров в глубь вражеских территорий, оккупировать практически всю Волынь, Буковину, значительную часть Галиции. В плен попало больше двухсот тысяч солдат и офицеров противника, стратегическая инициатива, по мнению большинства военных спецов, окончательно перешла к государствам Антанты…

Вернулся с фронта отпущенный подлечиться Дмитрий. Участвовал в походе в Восточную Пруссию, отличился в сражении под Краупишенкеном. Будучи ординарцем у начальника конного отряда, доставил в разгар боя с опасностью для жизни пакет со сведениями о противнике, способствовал тем самым успеху операции, был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени, возведен в следующий офицерский чин.

Сидели обнявшись на диване в его доме на Невском, не могли наговориться. Хлебнул на войне мил-друг сполна, глядел не раз смерти в лицо.

— Мясорубка, брат. Перемалывают у тебя на глазах не одну, не две — тысячи жизней. Едешь после боя, вокруг навалены горы тел. Вповалку: убитые, раненые. Наши, австрияки, без разбора. Умирают исполнив долг перед родиной и монархом. И лица у всех добродушные, человеческие. Им бы где-нибудь в кабачке за столом вместе бражничать, девок щупать, а они друг другу штыками животы вспарывают.

— Представь, похожие мысли мне недавно Распутин высказывал, — заметил он. — О том, что мы и немцы братья, господь учит всех любить и что пора кончать войну.

— Распутин? Ты что, с ним общаешься?

— Виделись пару раз.

— И каково впечатление?

— Омерзительное.

Он поведал Мите подробности разговора на Гороховой.

— И ты смолчал? — возмутился тот. — В харю не дал?

— Харя у него битая-перебитая, Митенька, — говорил он, щуря язвительно глаза. — Лишняя затрещина ничего не изменит. Я принял решение убить подлеца.

— Убить? Вот те на! — Дмитрий вскочил с дивана. — Не на дуэли, надеюсь? — хохотнул. — Ты же говорил, что зайца на охоте не в состоянии подстрелить. Вида крови не переносишь.

— Зайца не в состоянии. А Распутина убью.

— У тебя это серьезно? Не минутный порыв?

— Серьезно, Дима, думаю об этом день и ночь.

— Походи, погоди! — Дмитрий заходил в волнении по комнате. — Давай обсудим все по порядку.

Засиделись до полуночи. Вызревал мало-помалу туманный, с какого края ни возьмись, план физического устранения Распутина. Вероятные участники акции (двое уже были — он и Дима), место, способ ликвидации, меры предосторожности, пути возможного отступления на случай неудачи, сокрытие тела в случае успеха. Наиболее разумным выглядело заманить старца во дворец на Мойке, якобы для знакомства с Ириной, и там совершить задуманное.

— Резонанс будет оглушительный, — говорил Дмитрий, — нельзя, чтобы мы выглядели шайкой банальных головорезов, надо придать нашим действиям характер общероссийского суда над государственным преступником.

— Каким образом? — пожимал он плечами.

— Вдвоем нам не справиться, нужны помощники. Один на примете у меня есть, лечился в моем госпитале. Поручик Сергей Сухотин. Отличная биография. Окончил Пажеский корпус, затем университет в Лозанне, на войну ушел вольноопределяющимся, храбро сражался, был тяжело ранен, награжден Святой Анной и Святым Владимиром. Женат на знаменитой пианистке, ты о ней, конечно, слышал, Ирине Эрени.

— Какое все это имеет значение, Дима? На ком женился, где учился?

— Неужели не понятно? В заговоре против врага империи будут участвовать не безымянные потрошители — цвет нации. Великий князь, наследник рода Юсуповых, герой войны. Нужен еще кто-нибудь из громких общественных фигур. Министр, депутат.

— Есть депутат! — осенило его. — Потрясающая личность! Владимир Пуришкевич.

— Тот самый? Думский крикун, скандалист?

— Все в прошлом, Дима. С начала войны это другой человек. Патриот, ярый обличитель распутинщины. Пропадает на передовой, организовал и возглавил образцовый санитарный поезд, снабжает с помощью привлеченных средств тыловые армейские учреждения, питательные пункты. Прочти в «Правительственном вестнике». О нем высоко отзывается государь.

— Считаешь, согласится?

— Никаких сомнений!


Ехал в авто через ночной Петроград с воспаленной головой. Состояние было как в былые времена, когда пускались с Коленькой в очередную бесшабашную авантюру, куролесили в маскарадах, натягивали нос прилипчивым ухажерам перед тем как улизнуть. Нанес по очереди визиты непримиримым бичевателям распутинщины: родному дяде, председателю Думы Родзянко и одному из лидеров партии кадетов, Василию Алексеевичу Маклакову. «Сердцем с тобой, родной мой! — смотрел на него влюбленно велеречивый дядя Миша. — Поверь: не будь я так стар, вот этой самой рукой задушил бы негодяя!» Маклаков оказался более решительным. Обещал любую поддержку, какая понадобится. От непосредственного участия в ликвидации Распутина, однако, отказался, объяснив, что уезжает в середине декабря по неотложному делу в Москву. Вышел на минуту в соседнюю комнату, вынес увесистую резиновую гирю, какими пользуются в гимнастических залах. «Возьмите, — протянул с улыбкой, — авось, понадобится».

Сюжет завязывался, интрига была впереди. «Я ужасно занят разработкой плана об уничтожении Р., — писал он жене в Крым. — Это теперь прямо необходимо, а то все будет кончено. Для этого я часто вижусь с М.Г. и с ним. Они меня очень полюбили и во всем со мной откровенны. Ты должна тоже в том участвовать. Дм. Павл. обо всем знает и помогает. Все это произойдет в середине декабря, Дм. приезжает 6-го. Как я хочу тебя поскорей видеть! Но лучше, если бы ты раньше не приезжала, так как комнаты будут готовы 15 декабря, и то не все, а наверху все расстроено, так что тебе негде будет остановиться. Ни слова никому, что я пишу, то есть о наших занятиях. Скажи моей матери, прочитай мое письмо. Крепко целую тебя и Беби, храни Вас Господь! Феликс».

Через неделю очередное послание жене:


«Ты прямо не знаешь, как мне тебя не хватает именно теперь, когда вся моя голова прямо разрывается на части от всяких мыслей, планов и т. д. Так хочу все тебе скорее рассказать. Если ты поедешь в Киев, то Беби, во всяком случае, поедет прямо в Петроград с Папа и Мама. Не засиживайся в Киеве, твое присутствие в середине декабря необходимо.

План, про который я тебе пишу, разработан детально, уже 3/4 сделано, остался финальный аккорд, и для этого ждут твоего приезда. Это единственный и верный способ еще спасти положение, которое почти безвыходно. Конечно, ни слова никому. Маланья тоже участвует. Ты тоже будешь служить приманкой. Понимаешь? Поэтому, чем раньше ты приедешь, тем лучше»…


Получен ответ Ирины. Приехать в Петроград она не может. Нездорова, плохое настроение.


«Дорогая моя душка, — ответствует он, — твое письмо меня не так огорчило, как обрадовало. Факт тот, что ты так мне во всем искренно признаешься, меня очень тронул, и я это очень ценю, зная твой характер. А не огорчил меня потому, что то, что ты теперь переживаешь, есть результат всего, что происходит. Затем у тебя нет около твоего Фелюши, с которым ты можешь поделиться мыслями, которые тревожат твою душу. Все это пройдет так же скоро, как пришло. Я выезжаю 17-го или 18-го, так что скоро увижу мою маленькую душку, о которой все время думаю и без которой мне очень тяжело и одиноко. Приеду в Крым с радостью, и гораздо больше предпочитаю провести праздники вдали от этого поганого Петербурга.

Только что получил твою телеграмму о ложках. Прости меня, я забыл. Фаберже почти не работает, совсем нет мастеров, так что я думаю, что он не смог бы что-нибудь сделать. Комнаты наши подвигаются с каждым днем все красивее и красивее. Репетиции к офицерскому экзамену идут благополучно. В общем, еще осталось немного, и тогда можно будет вздохнуть свободнее. Какое будет счастье опять быть вместе. Ты не знаешь, как я тебя люблю.

Крепко тебя целую, дорогая душка. Господь с тобою. Вспоминай о нем, когда тебе тяжело, будет легче. Феликс.

Пришли мне 16-го телеграмму, что ты заболела и просишь меня приехать в Крым — это необходимо»…


Договорившись по телефону о встрече с Пуришкевичем, он едет к нему в рабочий кабинет в Таврическом дворце.

— Удивлен, признаться…

Наголо бритый, с распушенной надвое ухоженной бородой, депутат-монархист в армейском френче придвигает ему кресло.

— Садитесь, князь. Или граф? Как прикажете?

— Феликс Феликсович.

— Да, Феликс Феликсович. Весь внимание…

— Прочел стенограмму вашей речи, — начал он. — Восхищен.

— Благодарю.

— Должен, однако, сказать, что очень сомневаюсь в результате, на который, по всей видимости, вы надеетесь. Государь не любит, когда давят на его волю, и значение Распутина, я убежден, после этого только окрепнет. Благодаря его безраздельному влиянию на Александру Федоровну, управляющую фактически сейчас страной, поскольку монарх занят делами в Ставке.

Пуришкевич развел руки:

— Что прикажете делать? Что?

— Устранить Распутина.

— Легко сказать, — хозяин кабинета задумался. — Не могу представить, кто бы мог взяться за это, когда в России не осталось решительных людей, а правительство с его аппаратом, которому это было бы под силу, держится Распутиным и бережет его как зеницу ока.

— Согласен, — отозвался он. — На правительство рассчитывать нельзя. А решительные люди найдутся.

— Вы думаете?

— Я в этом убежден. Один из них перед вами. Двое других — великий князь Дмитрий Павлович и находящийся на излечении в его русско-английском госпитале поручик Сухотин…

— Князь! Простите… Феликс Феликсович, — Пуришкевич вскочил с кресла. — То, что вы сейчас сказали… Это же гвоздем сидит в моей голове! Вот вам моя рука, я четвертый!.. Слава богу, слава богу! — нервно потирал ладонью лоб. — Давайте прямо сейчас обсудим возможности операции и приступим к ней незамедлительно. Понадобится, привлечем еще кого-нибудь, один у меня на примете: начальник медицинской части моего поезда доктор Станислав Сергеевич Лазоверт.


8

Ни одно занятие в мире, оказывается, не в состоянии сравниться по степени душевного накала, ощущения наполненности бытия, как участие в заговоре! Ни любовные приключения, ни конное поло, ни теннис, ни цыгане, ни карты — ничто! Мысли напряжены, кровушка по жилушкам горячо бежит, на душе радостно-тревожно: что день грядущий нам готовит?

Они встречаются попеременно — у него дома, в вагоне курсирующего из Петрограда на фронт и обратно санитарного поезда Пуришкевича, обсуждают шаг за шагом ход предстоящей операции. От убийства с помощью огнестрельного оружия отказались: дворец на Мойке, куда приедет старец, расположен напротив полицейского участка, звук выстрела, даже из подвального этажа, где находится столовая, будет слышен, наилучший способ — отравление.

Окончательный вариант выглядел так. Шофер мотора, роль которого будет исполнять доктор Лазоверт, везет его с Распутиным на Мойку, заруливает во двор, ставит машину впритык к входной двери, так, чтобы момент их выхода не был виден через решетку идущим по той стороне канала прохожим, дежурным полицейским или сопровождающим божьего избранника шпикам, а уж тем более телохранителям, которых он, возможно, уведомит, куда направляется. Он провожает старца в нижнюю столовую, где, как ему обещано, произойдет его знакомство с молодой княгиней, сидящей якобы наверху с гостями — для вящего правдоподобия дежурящие на лестнице члены группы будут заводить периодически граммофон.

После смерти Распутина от влитого в мадеру яда или отравленных пирожных в одежду покойного облачается схожий со старцем по росту и комплекции поручик Сухотин, выходит, прикрывая лицо поднятым воротником, вместе с Дмитрием и вновь облачившимся в шоферскую форму Лазовертом во двор, все садятся в автомобиль и мчатся на Варшавский вокзал, где стоит на запасных путях санитарный вагон и где ждут у жарко натопленной печки прибытия мужей супруги Пуришкевича и доктора. Одежду Распутина сжигают, автомобиль грузят на прицепленную к поезду платформу. На санях вокзальных извозчиков все трое несутся во дворец Дмитрия на Невском, садятся в его автомобиль и возвращаются на Мойку, где он с Пуришкевичем дежурят у трупа. Тело заворачивают в материю, отвозят в крытом автомобиле с флагом великого князя на капоте к уединенному месту на реке, привязывают к рукам и ногам двухпудовые гири, и — в полынью: финита ля комедия!

Назначенный день приближался. С бьющимся сердцем назвал он телефонистке распутинский номер, сказал секретарю старца, что Григорий Ефимович ждет его звонка.

— А, это ты, маленький? — знакомый голос. — Дело есть?

— Приехала супруга, Григорий Ефимович, очень хочет с вами познакомиться. Если не возражаете, примем вас вечером шестнадцатого.

— Добро. Сам за мной заедешь и обратно отвезешь. Чтоб разговоров не было. По пятам ить орава шастает. С черного хода зайдешь. Я дворника предупрежу, чтобы пропустил. Охране скажу, чтоб не путалась. К другу, мол, еду… Бывай!

«Гора с плеч, — пронеслось в мыслях, — слежки не будет! Сам облегчает нам задачу!»

В отсутствии Ирины он жил в доме тестя и тещи, готовился с приезжавшим репетитором, полковником Фогелем, к экзаменам в пажеском корпусе. Просидел большую часть дня за учебниками и конспектами, в перерыв поехал на Мойку, где дворецкий Бушинский и Иван приводили по его распоряжению разделенную на две части аркадой подвальную залу в надлежащий вид.

Работа кипела. Сложенные из серого камня стены и пол помещения рабочие украшали коврами, вешали гобелены, в настенные ниши ставили китайские фарфоровые вазы. Занесли из кладовой мебель: шкаф-поставец с инкрустацией и распятием из горного хрусталя, массивные дубовые кресла с высокими спинками, обтянутые кожей резные деревянные стулья, столики. Он велел Бушинскому накрыть к вечеру на стол, приготовить чай на шесть персон, купить пирожных и печенья, принести вина из погреба.

— К одиннадцати ожидаю гостей. Сидите у себя, пока не позову.

Не уходил, стоял на пороге: бог мой! Словно вернулось назад ушедшее время. Мальчишка-фантазер, он бродит среди мрачных подвальных стен с повисшей паутиной, воображает себя морским пиратом. Вокруг сундуки с награбленным золотом и драгоценностями, которые охраняют глядящие из темных углов страшные химеры. Как все это далеко, как наивны детские мечтания перед тем, что лежит сейчас тяжелым камнем у него на душе: он должен убить этой ночью не книжного Черного Пса, мешающего разбойникам завладеть сокровищами капитана Флинта, нет! Живого, из плоти и крови, человека!

Поднявшись боковой лестницей в кабинет, набросал короткую телеграмму жене. Стоял в задумчивости у стола, смотрел, как бежит в напольных часах минутная стрелка: скок-скок, скок-скок. Открыл ящик бюро, извлек браунинг с серебряной рукояткой — память о Коленьке, подержал в ладони. Прицелился в направлении окна: бац, и нет Черного Пса!

По пути к дому родителей жены зашел в Казанский собор, долго молился, стоя на коленях у иконостаса. За ужином был молчалив, сослался на усталость, сидел отрешенно, без мыслей у себя в комнате. На Мойке был первым. Следом приехал Дмитрий, за ним остальные. Спустились один за другим в столовую. Мрачный склеп преобразился: стал по-рождественски праздничным, уютным. Горят старинные светильники, кипит на столе самовар, поленья потрескивают в камине.

— Лекарство, доктор, — протягивает он Станиславу Сергеевичу присланную накануне Маклаковым шкатулку с цианистым калием.

Натянув резиновые перчатки Лазоверт извлекает несколько кристалликов яда, истирает в порошок. Разделяет на отдельные кучки розовые и шоколадные пирожные. Снимает верхушки у розовых, сыплет яд.

— Слона убьет, — произносит складывая половинки. — Не перепутайте только, ради бога, сами, Феликс Феликсович! В бокал яд положим в последний момент, чтоб не улетучился. Вроде бы все…

По предложению Пуришкевича, комнате придали вид оконченного ужина, когда приятели хозяина уходят покурить у него в кабинете. Смешали в кучу посуду, отодвинули в беспорядке стулья, в чашки налили чай. Пуришкевич напоследок плеснул в нескольких местах на скатерть из винной бутылки, глянул на часы:

— Время, Феликс Феликсович!

— Да, еду.

Он облачился в шубу, надвинул на глаза меховую шапку.

— Соловей-разбойник! — засмеялся Дмитрий. — Кистеня только недостает.

Ему было не до шуток. Ждал, когда облачится в шоферскую форму доктор.

— С богом! — услышал за спиной голос поручика Сухотина.


На дворе стылая пасмурь, небо без звезд. Они едут снежными улицами, в окнах домов огни. Пустые тротуары: вывернут из-за угла сани, высадят припозднившегося пассажира, и вновь ни души.

Дом на Гороховой, скрип отворяемой двери, несколько минут он пререкается с привратником («Кто такой? К кому? По какой надобности?») Черная лестница без света, дверь в квартиру, звонок.

— Кто там? — голос Распутина.

— Юсупов, Григорий Ефимович.

Звякнула цепочка, проскрипел засов.

— Прибыл… — старец в расписном домашнем халате нараспашку трижды его целует. — Сейчас соберусь, садись.

Вышел спустя короткое время из спальни в бархатных шароварах, расшитой васильками шелковой рубахе, мягких сапогах. Волосы прилизаны, борода тщательно расчесана, благоухает дешевым мылом. Перекрестился на образ в углу.

— Мамаши не будет?

— Матушка в Крыму, Григорий Ефимович.

— Не любит она меня, государыне, сказывают, жаловалась. Такой-сякой, с рогами и копытами.

А у меня ни рог ни копыт, я весь на виду… Подсоби! — расставил руки.

Он помог ему надеть шубу, протянул бобровую шапку.

«Ни о чем не догадывается, — стучало в висках. — Где же твое хваленое ясновидение, умение читать мысли? Ловушку самому себе разглядеть не можешь»…

Невыразимая жалость владеет им: цель не оправдывала средства. Мелькнула мысль: уговорить Распутина покинуть навсегда столицу, уехать домой, в Сибирь, он же сам ему об этом говорил. Пусть на иконе Божьей Матери поклянется!.. Прикусил до боли губу: что за малодушие, черт возьми, что со мной делается!

— У тебя нынче никого?

Они спускаются по лестнице, железные пальцы сжимают ему руку.

— Никого, Григорий Ефимович.

Бросал, сидя в автомобиле, короткие взгляды по сторонам — их не преследовали, филеров и шпиков, судя по всему, удалось перехитрить.

Кружным путем добрались до Мойки, проехали двором к заднему крыльцу, вошли в дом.

Сверху слышались голоса, музыка: крутили американскую пластинку.

Распутин насторожился.

— Празднуют? Ты ж обещал, что никого не будет.

— Гости, должно быть, у жены, уйдут скоро. Пойдемте пока в столовую, чаю попьем.

В подвале Распутину понравилось, озирался с любопытством по сторонам. Остановился у малахитового поставца с ящичками, открывал и закрывал дверцы, смотрелся во внутренние зеркальца.

— Богато живешь.

— Чаю, Григорий Ефимович? Вина?

— Нет охоты, — откинулся тот в кресле. Скрестил уютно ноги. — Чего злятся, — произнес, словно отвечая на мучившие его мысли. — Чего пужают? На тот свет чаяли спровадить. Дудки, ничего у них не выйдет! Господь не даст, я заговоренный.

«Черт его дери! — пробежал у него холодок внутри. — Неужели что-то заподозрил?»

— Ладно, давай чаю.

Он подвинул ему блюдо с розовыми эклерами.

Распутин съел одно за другим три пирожных («Слава богу!»), запил из чашки, вытер салфеткой губы.

— Больно сладкие, — произнес. Засмеялся. — Это я тут у вас разносолами да сладостями грешу. В деревне окромя пряников и конфет по праздникам ничем таким не балуют.

Заговорил без всякой связи о деньгах, полученных от доброхотов, которые передал на богоугодные дела, о старшей дочери, которую выдает замуж за офицера.

— По рублику, маленький, собираю на приданое, я не Димка Рубинштейн.

«Что за напасть? Яд не действует?»

— Ждать-то долго еще?

— Минуту, сейчас узнаю, — он поднялся с кресла.

— Добро, плесни-ка мадерцы.

Он налил, стараясь держать себя в руках, из бутылки в бокал с ядом, придвинул гостю. Распутин с удовольствием выпил, облизнул губы:

— Хороша мадерка. Налей-ка еще!

Опрокинул залпом, закусил шоколадным эклером.

— Люблю. В горле чой-то щекочет…

«Наваждение: с него как с гуся вода!»

— Я мигом! — побежал он к дверям.

— Ну, что? — хором ожидавшие на лестнице.

— Невозможно! Сожрал три пирожных, выпил два бокала вина! Ни черта!

— Подождем еще какое-то время, возвращайтесь назад!

— Дай-ка на всякий случай, — потянулся он к кобуре на Диминой портупее.

— Спрячь за спину, — протянул тот браунинг. — Он на предохранителе. Щелкнуть надо вперед перед выстрелом.

— Пожалуйста, повремените стрелять, — вмешался Пуришкевич. — Яд должен подействовать!

— Хорошо, хорошо! — побежал он вниз.

— Ну?

Распутин стоял у оконной портьеры. Взгляд тусклый, хмельной.

— Уходят, Григорий Ефимович, прощаются.

— Сыграй что-нибудь. Цыганское. Веселые шельмы…

— Душа не лежит.

— Давай, давай, повесели гостюшку!

Нехотя он снял со стены гитару, тронул струны.

— «Ехали цыгане, — затянул как на похоронах, — да с ярмарки да до-мой, до-домой, и остано-овилися под ябло-о-онькой густой…»

— Жарь, маленький!

Вскочив с места, Распутин пошел в пляс.

— «Эх, загулял, загулял, загулял, — пел он свирепея, — парнишка молодой, молодой, в красной руба-ашоночке хоро-оше-енький такой»…

— Эх-ма! Зови кралю-то свою! Вместе потанцуем!

Пошел, шатаясь, к диванчику, сел. Свесил голову, прерывисто дышал.

— Вам нехорошо, Григорий Ефимович?

«Началось, — подумал, — яд действует!»

— В брюхе что-то жжет. Налей-ка маленько, авось полегчает…

Выпил, хитро прищурился.

— А ты фрукт, — погрозил выразительно пальцем. — На коленках посидеть хошь? Любишь, чать, на коленках? Иди, посиди, я обходительный… Жана выйдет али нет? — стал приподниматься. — А то к цыганам махнем.

— «Ах ты грязный скот!» — переполняла его ненависть.

— Поздно к цыганам, — процедил сквозь зубы.

— Ничего не поздно, они привычные. Отдохнем малость. Плоти грешной тоже отдых надобен. Душа, она божья, а плоть человечья…

Распутин стоял к нему чуть боком у шкафа-поставца с хрустальным распятием, стал приподнимать руку в намерении помолиться.

«Была не была!»

Он тянул из-за спины браунинг, тело сотрясала невыносимая дрожь. Нащупал предохранитель, двинул пальцем вперед, повел дуло в грудь молящегося. Старец кланялся, осенял себя крестным знамением. Зажмурившись он нажал курок — руку дернуло, грохнуло оглушительно над головой — Распутин рухнул плашмя на медвежью шкуру.

В комнату вбегали друзья, погас свет: кто-то задел на ходу электрический штепсель.

«Свершилось, господа», — далекий, точно с той стороны канала, голос Пуришкевича.

«Где же доктор?» — Сухотин.

«Сейчас спустится, ему стало нехорошо».

— Я здесь, здесь! — послышалось в дверях: в столовую, тяжело ступая, вошел грузный доктор Лазоверт с резиновой гирей в руке. Мягко отодвинул сгрудившихся у тела сообщников, встал на колени, прижался ухом к груди.

— Агония, — произнес, — пуля, кажется, задела сердце. — Кончится через десяток-другой минут…


Он пришел в себя: гора с плеч, с чудовищем покончено! Они смогли это сделать! Он сумел! — пело внутри.

Распутин лежал на спине со сведенными судорогой руками, грудь его изредка высоко поднималась, тело подергивали судороги, чуть видимые сквозь опущенные веки щелочки глаз устремлены в никуда.

— За работу, господа, — выкрикивал, бегая взад и вперед, импульсивный Пуришкевич. — Третий час ночи!

Дмитрий, Сухотин и неровно ковылявший после перенесенного обморока Лазоверт уехали, чтобы продемонстрировать на случай слежки мнимый отъезд Распутина из дворца. Они с Пуришкевичем остались дежурить возле трупа.

— Сколько раз поминал всуе его имя, — раскуривал сигару Пуришкевич, — сколько статей исписал, сколько делал запросов в Думе по поводу этого негодяя, а вижу, представьте, впервые! Диву даюсь, как сумел этот с виду такой обыденный, смахивающий на тип сатирического Селена мужик влиять на государя, на судьбы России!

Покосился на переставшее, судя по всему, подавать признаки жизни тело.

— Не возражаете, если я ненадолго отлучусь? Забыл у вас на столе пистолет. Думаю, наш Селен не воскреснет за это время из мертвых. Я мигом.

— Да, да, конечно, Владимир Митрофанович! Идите, я посижу.

Пуришкевич исчез, он остался сидеть на диване. Неодолимая сила тянула его к мертвецу. Шагнул осторожно на медвежью шкуру, наклонился, пощупал пульс: мертвее мертвого. Приподнялся, собравшись закурить, что за дьявольщина? — у лежащего дрогнуло сначала одно, затем другое веко: на него глядели зеленые гадючьи распутинские глаза. Живые, неистовые!

Он не в силах был пошевелиться, тело сковал неодолимый страх. Хотелось бежать, звать на помощь — в горле ком, не слушаются ноги.

Распутин с трудом поднимался с ковра, вид его был ужасен: всклокоченные волосы, рот в пене — гоголевский Вий! Ринулся на него, схватил за плечи, тянулся пальцами к горлу.

— Феликс, Феликс! — рычал по-зверски. Глаза лезли из орбит, в уголках рта струйки крови.

Он отталкивал как мог нападавшего, боднул головой в лицо — Распутин, споткнувшись о край медвежьей шкуры, упал, силился подняться с зажатым в кулаке погоном, который сорвал у него с плеча…

В полной прострации он побежал к выходу.

— Он живой! — кричал, поднимаясь по лестнице. — Живой!

— Кто живой? — показался в дверях его кабинета Пуришкевич.

У него перехватило горло — мотал беззвучно головой, сидя на ступеньке.

— А, черт! — понесся вниз, щелкая на ходу затвором «саваджа», Пуришкевич.

Вальпургиева ночь! Все смешалось в невообразимой круговерти: то, что происходило у него на глазах, о чем рассказали потом сообщники.

В подвале Пуришкевич никого не обнаружил. Кинулся к выходящим во двор дверям, протирал очки: боже правый! — по рыхлому снегу двора бежал вдоль решетки босой Распутин, крича: «Феликс, Феликс, все скажу царице!»

Он бросился за ним вдогонку щелкая затвором пистолета, выстрелил на ходу — промах! Ночное привидение поддало ходу — он вновь нажал курок, снова промахнулся. Распутин был у наружных ворот, еще минута, выскочит на набережную, и поминай как звали!

Тщательно прицелившись, он выстрелил еще раз — беглец остановился, держась за решетку, он дал четвертый выстрел — старец в распахнутой рубахе навыпуск упал ничком на снег, задергал головой. Подбежав, он ударил его неистово в висок носком сапога — Распутин пытался ползти, скреб вытянутыми руками снег, лязгал мучительно зубами.

С наружной стороны ворот во двор вбежали с винтовками наперевес два солдата, охранявшие дворец:

— Кто стрелял? Стой! Руки вверх!

Конспирация летела ко всем чертям.

— Ребята, — шагнул он им навстречу. — Я Владимир Митрофанович Пуришкевич, депутат Государственной Думы. Я убил Гришку Распутина! Врага России и царя. Хотите, ведите в участок, а нет, помогите. Затащить надо гада в помещение.

— Ваше превосходительство, мы, четь, русские люди, — произнес один. — С понятием. Не выдадим, не сумлевайтесь.


…Он стоял в ванной комнате, наклонившись над умывальной чашкой, без конца отплевывался. Несколько раз его стошнило, перед глазами плыл туман. Слышал громкие выстрелы во дворе, людские голоса внизу. «Что там происходит? — силился понять. — Чем все закончилось? Неужели все-таки сбежал?»

За окном брезжил рассвет, прозвучали по-утреннему сипло один за другим заводские гудки на Петроградской стороне.

— Голубчик, вот вы где!

В ванную вбежал Пуришкевич.

— Все кончено, дорогой!

— Кончено?

Он плохо соображал.

— Кончено, кончено! — сжал его в объятьях Пуришкевич. — Идемте! Сибирский вельзевул в столовой. В надлежащем виде.

Повел, держа за плечи, вниз по лестнице, они вошли в подвал, где двое охранников возились над телом — кровь ударила ему в голову: схватил лежавшую в углу резиновую гирю, бросился к покойнику (был уверен, что тот жив и, кажется, подмигивает в его сторону). Бил остервенело в похожее на кровавую кашу лицо старца, кричал:

— На тебе! На! Получай!

Его оттаскивали, он рвался из рук, пока не потерял сознание. Очнулся лежащим у себя в кабинете на диване, рядом Пуришкевич.

— Как вы?

— Ничего… — он приподнялся. — Долго это со мной?

— Пустяки, пару минут.

В дверь постучали, вошел Бушинский.

— Из участка пожаловали.

— Зови!

— Честь имею, ваши высокопревосходительства! — козырнул в дверях участковый городовой с шашкой на портупее. — Покосился на его забрызганный кровью мундир с оторванным погоном. — Слышал выстрелы во дворе дома, обязан доложить начальству. Что и как.

— Служилый… — Пуришкевич, похоже, чувствовал себя на думской трибуне — Ты меня, надеюсь, знаешь?

— Так точно, ваше высокопревосходительство. Видел портреты в газетах.

— Ага, замечательно. А этот барин тебе знаком?

— Ясное дело. Их сиятельство князь Юсупов. Как не знать.

— Верно. А теперь послушай, братец. — Пуришкевич положил смутившемуся полицейскому руку на плечо. — Ответь мне по совести. Любишь ли ты батюшку царя и мать нашу Россию? Хочешь победы русского оружия над немцем?

— Так точно, люблю, ваше высокопревосходительство! — заторопился тот. — Люблю царя и отечество и хочу победы русскому оружию!

— А знаешь ли ты, кто противится всему этому? Кто мешает нам воевать? Кто сажает Штюрмеров и всяких немцев в правители, кто царицу в руки забрал и через нее расправляется с Россией? Имя этого подлеца тебе знакомо?

— Распутин Гришка, ваше высокопревосходительство. Об нем день и ночь трубят.

— Так вот, братец, его уже нет. Мы сейчас с князем в него стреляли и убили. Ты слышал выстрелы. Можешь при докладе так и сказать: слышал, мол. А можешь ответить: не слышал. Сумеешь ли ты нас не выдать и смолчать?

На лице квартального смятение, борьба.

— Так что, ваше высокопревосходительство и ваше сиятельство… Коли просто спросят, не выдам, а коли к присяге поведут, тут делать нечего: скажу как на духу. Грех соврать.

— Кто у тебя полицеймейстер?

— Генерал Григорьев, ваше высокопревосходительство.

— Хорошо, ступай. Как совесть велит, так и сделаешь…

Сообщники учли его состояние: завернутый в оконную занавеску, туго перевязанный труп Распутина увезли в закрытом автомобиле Дмитрия без него. Где-то через час вернулись.

— Конец, — сообщил Пуришкевич, — он в Малой Мойке.


В шестом часу утра, отдав распоряжение прислуге еще раз проверить и очистить лестницу и подвал от возможных следов крови, он вернулся во дворец тестя, поднялся в свою комнату, рухнул не раздеваясь на постель и провалился в сон.

Спал он недолго: разбудил осторожный стук в дверь. Шагнувший через порог лакей доложил: прибыл и желает переговорить с ним по важному делу полицеймейстер Казанской части генерал Григорьев. С первых же слов полицейского чина стало ясно: откровения Пуришкевича дежурному городовому привели к обратному результату: тот во всем признался начальству. Поведал о выстрелах во дворе, крови на снегу, о признаниях депутата, что вдвоем с хозяином дома убил святого старца.

— Можете вы, ваше сиятельство, подтвердить, что все было именно так? — спросил напрямую полицеймейстер.

Он поспешно ответил, что Распутин в его доме не бывал никогда. Стал рассказывать в подробностях придуманную накануне причину, по которой были слышны в округе выстрелы и откуда появились кровавые пятна у решетки. Мол, гости достаточно хорошо выпили. Один из них, уезжая, увидел во дворе собаку и сдуру застрелил (для правдоподобия он заставил Ивана застрелить в сарае одну из охотничьих борзых, труп ее протащили в том месте двора, где полз Распутин, залили по совету доктора Лазоверта камфарой кровяные пятна для затруднения анализа — комар носа не подточит).

Врал он вдохновенно, немолодой генерал постукивал пальцем по колену, кивал головой.

— Собака, говорите? Занятно, занятно.

— Именно, генерал! Именно поэтому и назвал Пуришкевич имя Распутина. Мол, жаль: застрелили невинное животное, а не эту собаку Распутина. Квартальный ваш его недопонял.

— Насколько я осведомлен, — произнес генерал, — депутат Пуришкевич не пьет. Если мне не изменяет память, он даже член общества трезвенников.

— Совершенно верно, не пьет! Уговорили. Новоселье ведь справляли. Ему хватило пару глотков, чтобы опьянеть.

— Позвольте сказать вам напрямую, — поднялся в конце беседы генерал. — Ни единому слову вашего сиятельства я, к сожалению, не поверил. Именно так вынужден буду доложить директору департамента полиции. Честь имею кланяться!

Через полчаса позвонила Головина:

«Что вы сделали с Григорием Ефимовичем?»

«С Григорием Ефимовичем? Не понимаю?»

«Разве он вчера не к вам поехал?»

«Понятия не имею, о чем вы, Любовь Валериановна».

«Где же он в таком случае? Бога ради, приезжайте скорей, я схожу с ума!»

Он сбежал вниз, сел за руль мотора.

— Говорят, его убили в вашем доме! — встретила она его на пороге гостиной. — Что убили его вы! — На ней не было лица. — Узнала об этом от государыни и Анюты Вырубовой! Неужели это правда, Феликс Феликсович?

— Вы можете телефонировать сейчас в Царское? — произнес он. — Попросите государыню принять меня, я ей все расскажу! Все как есть!

Он был в дверях, когда затрезвонил телефон. Фрейлина Вырубова сообщила: императрица нездорова, принять его не может, просит изложить ей в письменном виде все, что ему известно об исчезновении Распутина.

Он садится за стол, торопливо пишет на извлеченном из ящика гербовом листе:

«17 декабря 1916 г.

Ваше Императорское Величество!

Спешу исполнить Ваше приказание и сообщить Вам все то, что произошло у меня вчера вечером, дабы пролить свет на то ужасное обвинение, которое на меня возложено. По случаю новоселья ночью 16 декабря я устроил у себя ужин, на который пригласил своих друзей, несколько дам. Великий князь Дмитрий Павлович тоже был. Около 12-го ко мне протелефонировал Григорий Ефимович, приглашая ехать с ним к цыганам. Я отказался, говоря, что у меня самого вечер, и спросил, откуда он мне звонит. Он ответил: «Слишком много хочешь знать» и повесил трубку. Когда он говорил, то слышно было много голосов…

Писалось легко, ложь, казалось, не присутствует в строчках, верилось, что именно так было на самом деле.

…Вот все, что я слышал в этот вечер о Григории Ефимовиче, — продолжил письмо. — Вернувшись от телефона к своим гостям, я им рассказал мой разговор по телефону, чем вызвал у них неосторожные замечания. Вы же знаете, Ваше Величество, что имя Григория во многих других кругах было весьма непопулярно. Около 3 часов у меня начался разъезд, и, попрощавшись с великим князем и двумя дамами, я с другими пошел в свой кабинет. Вдруг мне показалось, что где-то произошел выстрел. Я позвонил человека и приказал ему узнать, в чем дело. Он вернулся и сказал: «Слышен был выстрел, но неизвестно откуда». Тогда я сам пошел во двор и лично спросил дворников и городового, кто стрелял. Дворники сказали, что пили чай в дворницкой, а городовой сказал, что слышал выстрел, но не знает, кто стрелял. Тогда я пошел домой, велел позвать городового и сам протелефонировал Дмитрию Павловичу, спросив, не стрелял ли он. Он мне ответил смеясь, что, выходя из дому, он выстрелил несколько раз в дворовую собаку и что с одною дамою сделался обморок. Когда я ему сказал, что выстрелы произвели сенсацию, то он мне ответил, что этого быть не может, т. к. никого кругом не было. Я позвал человека и пошел сам на двор и увидел одну из наших дворовых собак убитой у забора. Тогда я приказал человеку зарыть ее в саду.

В 4 часа все разъехались и я вернулся во дворец вел. Князя Александра Михайловича, где я живу. На другой день, т. е. сегодня утром, я узнал об исчезновении Григория Ефимовича, которое ставят в связь с моим вечером. Затем мне рассказали, что как будто видели его у меня ночью и что он со мной уехал. Это сущая ложь, т. к. весь вечер я и мои гости не покидали моего дома. Затем мне говорили, что он кому-то сказал, что поедет на днях познакомиться с Ириной. В этом есть доля правды, так как когда я его видел в последний раз, он меня просил познакомить его с Ириной и спрашивал, тут ли она. Я ему сказал, что жена в Крыму, но приезжает числа 15 или 16 декабря. 14-го вечером я получил от Ирины телеграмму, в которой она пишет, что заболела, и просит меня приехать вместе с ее братьями, которые выезжают сегодня вечером. Я не нахожу слов, Ваше Величество, чтобы сказать Вам, как я потрясен всем случившемся («Отлично!») и до какой степени мне кажутся дикими обвинения, которые на меня возводятся.

Остаюсь глубоко преданный Вашему Величеству».

Отписался, кажись!

Его вызывают на беседу к директору департамента полиции Балку. Вопросы те же самые: причина выстрелов во дворе, кровь у решетки набережной. Он держится прежней версии.

— Вынужден произвести у вас обыск, князь, — резюмирует Балк.

— В доме, — отвечает он, — проживает моя супруга, родная племянница его величества. Жилища членов императорской фамилии, как вам известно, неприкосновенны. Обыск возможен только с санкции государя.

Пронесло и на этот раз: уже выписанный ордер отозван. Он едет к министру юстиции Макарову, сообщает тому, что ночью собирается ехать в Крым к жене и родителям, есть ли, спрашивает какие-либо причины для его задержки? Причин как будто нет, следует ответ, он может ехать куда угодно.

Собраны вещи, он прощается с гостями и домочадцами, едет в автомобиле вместе с молодыми шуринами и их гувернером Стюартом на Варшавский вокзал. На перроне скопление жандармов, навстречу ему устремился, придерживая саблю, жандармский полковник, шепчет что-то на ухо.

— Простите, я плохо вас слышу, — говорит он.

Справившись с волнением, тот рапортует:

— Смею, ваше сиятельство, сообщить: до особого распоряжения вам запрещается покидать Петроград!

Звонит во второй раз вокзальный колокол.

— Whats happened? Whats happened? («Что случилось? Что случилось?») — недоумевает Стюарт. — Мы не успеваем сесть!

Он объясняет ситуацию: путники в изумлении. Андрей и Федор объявляют, что остаются с ним, в Крым пусть едет с гувернером младший Никита…

События катятся с головокружительной быстротой. Под домашним арестом Дмитрий! Был в Михайловском театре, уехал до конца спектакля, узнав, что публика готовит ему овацию. Сидел за обедом, когда в столовую ввели озабоченного генерал-адъютанта государя Максимовича, сообщившего, что Ее величество императрица просит его не покидать стен дворца.

Он мчится на Невский, застает в гостиной Димы Пуришкевича и Сухотина, пьющих черный кофе с коньяком.

— Петропавловская крепость, — шутит невесело Владимир Митрофанович.

У него депутатская неприкосновенность, его пока не трогают, через час он уезжает в своем санитарном поезде на фронт.

— Читали, что про нас пишут? — кивает в сторону.

На диване, на полу — кипы газет, русских и иностранных. Он берет одну за другой, прочитывает.

«Новое время». «Вчера рано утром на спуске у Ново-Петровского моста, соединяющего Петровский остров с Крестовским, городовой речной полиции обратил внимание на место остановки автомобиля, около которого виднелись кровавые пятна. Обратившее на себя внимание место было подвергнуто тщательному осмотру, причем оказалось, что кровавые пятна — следы, оставленные бывшим здесь автомобилем, ведут вниз под мост. Около балки, за которой виднелась глубокая промоина, число пятен значительно увеличилось, и самая балка оказалась в крови. Создалось впечатление, что через балку в промоину попал раненый человек или животное. Около кровавых следов, между прочим, обнаружены следы от трех пар сапог. По поводу этого случая производится подробное дознание»…

«Вечернее время». «Сегодня на Петровском мосту обнаружены следы какого-то преступления. В 25 шагах от начала моста с Петровского острова на левой стороне, на перилах и на подходе к перилам обнаружены следы крови. Еще большего размера кровавые пятна найдены на свае, которая стоит в том же направлении в начале большой полыньи. Пятно, находящееся на вертикальном бревне сваи, носит характер размазанного, как будто бы по нему что-нибудь скользнуло оставив кровавый след. Там же между скрепами сваи найдена калоша-бот. С утра на месте загадочного преступления работал водолаз, который несколько раз опускался на дно, но пока ничего не обнаружил. С началом сумерек работа водолаза прекращена с тем, что завтра возобновится опять. Место происшествия охраняется наружной и сыскной полицией. Фотографом сделаны снимки»…

«День». «Сегодня вся местность в районе Петровского моста на Малой Невке была окружена значительным нарядом полиции. В исходе девятого часа утра к месту прибыл прокурор судебной палаты Завадский, судебный следователь по особо важным делам Середа, петроградский градоначальник генерал-лейтенант Балк, начальник охранного отделения генерал-майор Глобачев, начальник сыскной полиции Кирпичников, управляющей речной полицией генерал-лейтенант Наумов и полицмейстер 4 отделения генерал-майор Галле. Искали тело убитого, о котором вчера было напечатано сообщение и часть одежды которого и следы крови были найдены на перилах и быке Петровского моста»…

«Новости дня». «По данным, добытым на месте, труп был обнаружен при следующих обстоятельствах. Один из старших городовых речной полиции, которому неоднократно приходилось на своей практике извлекать из воды утопленников, решил, что убитый далеко унесен течением быть не может. Обходя барки, стоявшие от моста в 30 саженях, он, пройдя затем к концу проруби, заметил, что под льдиной виднеется какая-то масса. Прорубив эту льдину, городовой извлек труп, сильно обезображенный. На трупе имеются две раны, одна в груди, другая на голове. Извлеченный труп был отнесен на берег. Труп был опознан. Присутствовавший тут же полицейский врач Петроградской части, осмотрев труп, обнаружил две огнестрельные раны. Лицо обезображено. Ноги крепко связаны веревкой, задняя часть воротника шубы оторвана»…

«Петроградская газета», 21 декабря. «Картина всего происшествия представляется в таком виде. Около 7 ч. вечера 16 декабря в один из домов на Гороховой улице заехал какой-то господин в автомобиле с брезентовой покрышкой и предъявил запечатанное письмо. Получив письмо, владелец квартиры заторопился и сообщил свои домашним, что уезжает спешно на вечер. Господин, явившийся за ним, все время ожидал в передней. Домашние слышали, как за перегородкой раздался вопрос: «Ты на чем? В автомобиле или на лошадях?» «Со мной автомобиль», — ответил неизвестный. Через несколько минут хозяин квартиры вышел на улицу. Дворники видели, как автомобиль направился по Гороховой улице к Мойке. Автомобиль этот прибыл к одному из особняков по набережной реки Мойки, где собралось много гостей. Около 4 часов ночи часть гостей разъехалась. Оставалось несколько человек. В 6-м часу утра в одной из комнат особняка раздался выстрел. Встревоженные гости направились туда, но у самых дверей их остановил один из находившихся в комнате, откуда последовал выстрел, и заявил им, что волноваться не из-за чего, что он убил бешеную собаку. Через некоторое время по черному входу вышло несколько лиц с какой-то большой ношей на руках. Ношу эту положили в автомобиль и куда-то увезли.

О том, чему предшествовал выстрел, рассказывают. Во время кутежа один из молодых людей произвел выстрел в одного из участников. Тот упал. Стрелявший пошел в комнаты, где были еще гости, сообщил о случившемся и просил унести куда-нибудь раненого. Однако последний поднялся и бросился к дверям. Вслед ему было произведено еще несколько выстрелов, по-видимому, смертельных. Затем тело было уложено в автомобиль и увезено по направлению к Неве»…

— Знают практически все, — Пуришкевич смотрит на часы. — Кроме имен доктора и Сережи.

Он сидит в задумчивости. За один день они стали известны всей России. На улицах собираются толпы людей, поздравляют друг друга, обнимаются. В офицерских собраниях пьют их здоровье, в церквах ставят свечи, служат благодарственные молебны, в фойе театров поют «Боже, царя храни!». Вернувшаяся из штаба Северного фронта великая княгиня Мария Павловна рассказала по телефону Диме, с каким восторгом встретили в войсках весть об убийстве сибирского проходимца.

— Дурацкая известность, — разливает по рюмкам мил-друг. — Заперты как в мышеловке. Поторопитесь, Владимир Митрофанович, не ровен час, нагрянут с ордером на арест.

— Да, да, вы правы, ухожу!

Пуришкевич взволнован, хочет что-то сказать, прижимает каждого по очереди к груди, бежит к дверям, Сухотин идет следом: по просьбе Дмитрия ему продлили срок на выздоровление в русско-английском лазарете.

Они в гостиной одни. Ранние сумерки за окном, потрескивают дрова в камине.

— Хлопнули Гришку, а! — усмехается он. — Даже не верится. Того гляди, повесят как декабристов. — Дворцовая рядом…

— Трусишь?

— Не мешало бы, в общем, пожить. Дочка растет. Я, пожалуй, у тебя останусь, не возражаешь?

— О чем разговор. Откупорь еще бутылку.

Навещающие их родственники сообщают о новостях. Вернулся в Царское государь. Вечером того же дня в проруби канала обнаружили тело Распутина, идет вскрытие. Через служившего в канцелярии жандармского управления родного брата Диминого адъютанта им стали известны подробности погребения старца 21 декабря. Отпевал перевезенного в Чесменскую богадельню покойного епископ Исидор. По окончании заупокойной обедни в дубовый гроб положили привезенную накануне от императрицы икону Божьей Матери, повезли в фургоне в сопровождении приехавшей жены, дочерей, служившей в его доме инокини Акулины через Царскосельский парк на опушку леса, в место, купленное фрейлиной Вырубовой для постройки подворья.

Было серое, морозное утро. В начале десятого, проследовав на двух машинах мимо выстроившихся фотографов, приехал государь с супругой и дочерьми, встали у свежевырытой могилы. Царский духовник отец Александр отслужил литию. Императрица поделилась с детьми и приехавшими порознь Вырубовой и близкой своей подругой Лилией Ден белыми цветами из своего букета — их бросали в могилу с землей. Немедленно после этого царская чета отбыла в Царское…

— Может, зря мы с тобой, Фелюшка, старались? — спрашивает Дима. — Покойного, того гляди, в святые великомученики запишут. А нас с тобой анафеме предадут, как Льва Толстого.

— У меня похожее ощущение.

Родственники не перестают за них хлопотать. Результат их усилий — привезенный двадцать третьего декабря Максимовичем высочайший указ: великий князь Дмитрий Павлович немедленно покидает столицу и едет в Персию, на турецкий фронт, под начало генерала Баратова, граф Феликс Сумароков-Эльстон-младший — на постоянное пребывание в имении Ракитное, Грайворонского уезда Курской губернии.


9

Ссылка после пережитого показалась благом. После томительного пути в арестантском вагоне в сопровождении охранников — затерявшийся в лесостепи заснеженный полустанок, идущая рядом с замедляющим ход вагоном, смеющаяся в окно Ируша в белоснежной шубке и шапочке, машущие руками отец с матушкой. Упредили, выехали заблаговременно из Ай-Тодора, чтобы быть в тяжелую минуту вместе, поддержать. Жаль, оставили в Крыму на попечении няни малышку — так хотелось ее увидеть, прижать к груди, тютюшкать, щекотать хохочущую в розовую пяточку.

Они едут обнявшись следом за санями родителей по снежной равнине, без конца целуются.

— Как я за тебя волновалась, боже мой! — гладит она его теплой ладонью по щеке. — Не отпущу больше ни на шаг, слышишь!

Едва высадившись у крыльца усадьбы, они бегут мимо кланяющейся прислуги вверх по лестнице в свои покои, скидывают торопясь одежды, он помогает ей развязать шнуровку на корсете, тянет вниз ажурные панталончики, несет пылающую свою лапоньку к кровати: мир забыт! нет ни страшной ночи с поднимающимся с медвежьей шкуры окровавленным покойником, ни допросов, ни томительной неизвестности, ничего! Только родные ее счастливые глаза, нескончаемая, невозможная нега…

В имение рвутся соседи, прибывшие из Харькова газетчики и фотографы — велено никого не принимать: таково, с одной стороны, предписание властей, с другой — никого не хочется видеть. Исключение сделали для пожаловавшего на другой день губернского прокурора, которому поручено продолжить следствие. Настроившись на тяжелый разговор, он ждет его у себя в кабинете — водевиль да и только! — в комнату вбегает смущенный молодой человек со взбитым коком, мнется, не зная, как приступить к делу, без конца извиняется.

— У меня есть протокол допроса у начальника столичного департамента полиции, — приходит он ему на помощь, — вы можете снять с него копию. Там все мною объяснено.

— Благодарю вас, князь! — с облегчением говорит тот. — Вы меня выручили!

Приглашенный к обеду, с бокалом шампанского в руке произносит спич в его честь, называет защитником трона и отечества. Батюшка, чтобы перевести разговор в другое русло, заговорил об охоте, осведомился, охотился ли когда-либо гость.

— Никогда, представьте, ваше сиятельство, никого не убивал, — слышится в ответ.

В столовой напряженная тишина, все смотрят рассеянно по сторонам.

— Благодарю вас за гостеприимство… — скомкав салфетку и густо покраснев, гость ретируется к дверям. — У меня в городе срочная работа.

Больше его в имении не видели.

Каждое утро после завтрака они с женой на прогулке. Ездят, тепло одевшись, в открытых санях по окрестностям. Морозный воздух, яркое солнце, посеребренные рощи на взгорках — чудо как хорошо!

Земли принадлежали когда-то украинским гетманам — сначала Кочубею, затем Мазепе. После Полтавской битвы пожалованы князю Меншикову, а впоследствии указом императора Петра Второго матушкиному предку, сенатору и генерал-аншефу Григорию Дмитриевичу Юсупову. За полтора с лишним века стараниями наследников и, в значительной мере, трудами отца округа превратилась в образцовое аграрно-экономическое имение. С прибыльными фермами, сахарными и кирпичными заводами, предприятиями по выделке кож и овчины, суконной, кружевной, ковровой фабриками, механическими и ветряными мельницами. На месте бедной деревеньки с курными избами выросла слобода, названная по имени протекавшей рядом речушки Ракитой — с жилыми постройками для фабричных рабочих, дворцовым комплексом посреди великолепного парка с двумя каскадами прудов, Свято-Никольским храмом, несколькими железнодорожными ветками.

— Останемся тут навсегда, Фелюша? — прижималась к нему жена. — Что нам этот ужасный Петроград!

— Гусей будем пасти, — он поправляет выбившуюся у нее из-под шапочки прядку волос. — Я — за плугом ходить.

— С тобой невозможно серьезно разговаривать: все сводишь к шутке!

— Поэтому я так хорошо сохранился.

Они читают вечерами вслух, музицируют. Пишут письма родным и друзьям, он рисует смешные карикатуры — на себя, на батюшку, на Иру, на Ивана. Спать ложатся по-деревенски рано, встают по-городскому — в одиннадцатом часу. Сытный завтрак, сани — «н-но, родимые!».

Прошел Рождественский пост, Сочельник, наступили Святки. В гостиной празднично украшенная елка, остро пахнет хвоей, свечным теплым духом. На пороге ряженые из слободы в заснеженных тулупах: шутки-прибаутки, смех. Гостям подносят по шкалику, вкусно угощают, дарят — девушкам расписные шали и колечки, парням — меховые шапки, рукавицы, кожаные ремни с медными насечками. Неспешная, размеренная помещичья жизнь: день, ночь, сутки прочь. Неожиданная новость о том что в столице беспорядки, на улицах стреляют, введен комендантский час, воспринимается как чья-то неумная шутка. С нетерпением ждут они очередную почту, батюшка развязывает почтовый пакет, хватает первое, что попало в руки, — номер «Русского Слова».

— Бог мой, — восклицает, — ты только послушай!

Сидя на диване, они перечитывали статью аккредитованного в Ставке военного корреспондента ежедневной сытинской газеты.

«В полночь на 3 марта ваш корреспондент, добравшись на дежурном паровозе из Вишеры на ст. Русса, имел возможность встретить царский поезд. Из беседы с окружавшими царя лицами выяснилось следующее. В 3 часа ночи под 10 марта поезд, шедший полным ходом с двумя большими американскими паровозами, прибыл на ст. Вишера, монарх возвращался по телеграмме царицы в Царское Село. Вокруг него не было никого. Были только дряхлый старик граф Фредерикс, комендант царского поезда адмирал Нилов и дворцовый комендант Воейков. Спутники царя много пили, все боялись, что он узнает правду о происходящем в столице. В час ночи возмущенный Цабель заявил Воейкову, что подобная ситуация недопустима, и что если тот не пойдет и не доложит обо всем государю, он сделает это сам. Утомленный царь спал, его разбудили, сообщив: в Петрограде революционеры, студенты и хулиганы взбунтовали молодых солдат и те, отправившись к Государственной Думе, терроризировали депутатов. Родзянко под влиянием Чхеидзе и Керенского им уступил. Город захвачен чернью и взбунтовавшимися солдатами, однако достаточно четырех хороших розг, чтобы их разогнать. С беспорядками, заверил монарха Воейков, можно покончить в два-три дня. Только что получена телеграмма: из Могилева на станцию Дно движется поезд с 700 георгиевскими кавалерами, эти доблестные герои помогут государю беспрепятственно проследовать в Царское Село. «Там вы, ваше величество, станете во главе войск царскосельского гарнизона и двинетесь на Петроград. Взбунтовавшиеся войска вспомнят присягу и сумеют справиться с молодыми солдатами и революционерами!» В этот момент в вагон вошел Цабель. «Вас обманывают, ваше величество! — вскричал. — У меня в руках телеграмма новоявленного коменданта Николаевского вокзала столицы поручика Грекова. Он предписывает задержать ваш поезд на станции Вишера!» Государь вскочил с полки: «Что это? Бунт? Поручик Греков командует Петроградом?!» «Ваше величество, — ответил Цабель, — в Петрограде шестьдесят тысяч войск во главе с офицерами перешли на сторону Временного правительства, то же с московским гарнизоном». «Но почему мне не сказали об этом раньше? — изумился он. — Почему говорят только сейчас, когда все кончено?.. Хорошо, — устало махнул рукой, — если народ потребует, я отрекусь и уеду с семьей в Ливадию, в свой сад. Я люблю цветы». Последний раз ваш корреспондент видел Николая Второго в 4 часа утра на вокзале станции Русса. Царь вышел на площадку вагона землисто-бледный, в солдатской шинели с защитными полковничьими погонами. Папаха была сдвинута на затылок. Он несколько раз провел рукой по лбу и рассеянным взглядом обвел станционные постройки. Рядом, тяжело покачиваясь, стоял совершенно пьяный Нилов, что-то напевал. Постояв недолго, царь вошел обратно в вагон — поезд двинулся в сторону фронта».

— Дожили, мать твою! — швырнул на пол батюшка газету. — Ах вы, сукины дети!

События катились как снежный ком. Что ни неделя — ошеломительная новость. В столице всеобщая забастовка, не работают заводы и фабрики, число бастующих достигло двухсот тысяч. Солдаты отказываются стрелять в манифестантов, поворачивают оружие против полиции и вызванных для пресечения беспорядков казаков. Восстал Балтийский флот, за ним Петроградский военный гарнизон, большая часть города в руках восставших, на улицах и площадях баррикады, с обеих сторон есть убитые и раненые. Создан Временный комитет Государственной Думы во главе с князем Львовым, следом Петроградский городской Совет рабочих и солдатских депутатов, арестовано и препровождено в Петропавловскую крепость бывшее правительство.

И вовсе невообразимое: в своем вагоне в Ставке государь отрекся от престола, передал верховную власть младшему брату Михаилу, тот принять венец отказался. Бывший монарх под арестом, выезд ему за пределы Царского запрещен.

«Не будет меня, не будет империи», — вспомнилось. — «Неужто вещие слова?»

В марте пришли бумаги из прокуратуры: согласно декрету Временного правительства об амнистии политических заключенных он свободен, может ехать, куда пожелает. Собрались наспех, отслужили в день отъезда молебен. Набившиеся в храм окрестные крестьяне утирали глаза: «Отняли у нас царя-батюшку! Как жить теперь будем, барин?»

Поди знай…


В Петрограде творилось немыслимое. Толпы на улицах, флаги и транспаранты, стихийные митинги, по заснеженным улицам несутся переполненные грузовики с солдатами. У дверей хлебных лавок и булочных длинные «хвосты», топчутся на замусоренном снегу перепоясанные крест-накрест платками заводские бабы, инвалиды на костылях — в столице перебои с поставками хлеба. На вокзале, куда прибыл их поезд, на прилегающей площади — хорошо одетые господа и дамы с красными ленточками на отворотах шуб и каракулевых бекешах. Все по виду поборники свободы, ненавистники царизма, пламенные революционеры. Ходят с радостно-умильными физиономиями, братаются со встречными простолюдинами, санными извозчиками — дешевый маскарад! Матушка, завидев на тулупе ждавшего их на привокзальной площади шофера красный бант, произнесла брезгливо:

— Сними немедленно эту мерзость!

Дом на Мойке стал ненадежным укрытием. Как все казавшееся вчера незыблемым: трон, армия, органы власти, право на собственность. Никто никому не подчинялся, ничьи манифесты, декреты, постановления и приказы не выполнялись — то ли двоевластие, то ли троевластие, то ли дьявол их разберет! Город был наводнен бегущими с фронта дезертирами, беженцами, вышедшими на свободу под видом политзаключенных уголовниками. По ночам лучше не выходить: ограбят, проломят башку.

Первым, кто позвонил им на другое утро, была Матильда Кшесинская.

«Вы уже дома? Свободны? Поздравляю!»

Поведала о собственных горестях. Мыкается с сыном по чужих углам. Собственный ее дворец на Каменноостровском облюбовали разместившиеся на первом этаже солдаты автомобильного гарнизона, второй этаж занял Петроградский совет большевиков с дюжиной подведомственных организаций.

«Конфисковали автомобиль, якобы на время, тащат из гардеробной вещи. Мне горничная моя, оставшаяся в доме, регулярно сообщает. Комиссарша их Коллонтай разгуливает в моем горностаевом пальто, можете представить! Была на приеме у министра юстиции Керенского, просила вмешаться. Он меня любезно принял, выслушал, развел руками. Пояснил, что освободить мой дом в сложившейся обстановке нельзя, так как это повлечет за собой кровопролитие, что еще больше осложнит дело. Подала бумаги в суд, буду судиться с захватчиками!»

Он задумался: то же самое в любую минуту может произойти и с ними! Не мог представить, что кто-то посторонний будет шастать в смазных сапогах по паркету гостиной с голландцами на стенах, доставать из горок венецианское стекло, лакать из него самогон. Валяться на персидских коврах ручной работы, сыпать окурки в вазы архангельского фарфора. «Встану в дверях, — подумал, — буду стрелять! Ни одну мейсенскую чашку, ни одну золотую ложечку, ни одну бутылку из винного подвала не отдам быдлу! Ни одну телегу навоза из конюшни!»

Сидели вечером в матушкином будуаре, думали-гадали: как быть? Повременить, уехать немедленно на Юг?

— Вы только послушайте! — шуршал газетой отец. — Приказ номер один Петросовета. В разгар войны! Солдатам всех родов оружия предписывается сформировать комитеты или советы и избрать на командные должности угодных им офицеров. Военная дисциплина отменяется, честь старшим по званию отдавать не надо. А! Это что, по-вашему, армия? Ее больше нет! И России нет!

Пробовали забыть о мрачной обстановке, развлечься. Приглашали друзей, съездили в Царское, к великому князю Павлу Александровичу, слушали после ужина прелестное пение его дочерей Ирины и Натальи. Приезжал на Мойку старший брат тестя, великий князь Николай Михайлович. Боевой генерал, эрудит, автор исторических трудов, тонкий знаток живописи. Домашние прозвали его в шутку по имени видного деятеля французской революции, принца крови — «Филипп Эгалите». За крайний либерализм, приверженность парламентскому строю, оппозицию к политике двора. Приветствовавший Февральскую революцию, признавший в числе других великих князей Временное правительство, он быстро разочаровался, видя последствия свалившейся на империю свободы.

— Мечтали о заре освобождения, а на поверку разбудили спящего зверя, получили пугачевщину! — говорил с горечью. — Моя бы воля, разогнал к чертовой матери и думских пустомелей, и временщиков-министров, ввел в стране диктатуру. Дождемся: не сегодня-завтра этот картавый адвокат Ульянов-Ленин покончит с двоевластием. У него, в отличие от князя Львова, мышление Робеспьера. По трупам пойдет…

Как в воду глядел: в июле большевики предприняли попытку силой свергнуть правительство. Подробностей никто не знал, на улицах слышалась стрельба, мимо дворца проносились грузовики с вооруженными людьми. По слухам, срочно переброшенные с фронта кадеты пресекли плохо организованное выступление нескольких взбунтовавшихся под воздействием анархистов и большевиков армейских частей, заставили их вернуться в казармы. Ленин и верхушка его партии скрылись, князь Львов ушел в отставку, место его занял эсер Керенский.

— Чего ждать, не понимаю! — произнесла за завтраком матушка. — Давайте, пока не поздно, собирать вещи: в Крыму будет спокойней.

Добились после беготни по бесчисленным кабинетам разрешения на выезд, Бушинский купил за тройную цену билеты на шедший не по расписанию поезд-разболтай. Ехали с мучениями, в вагоне третьего класса. Толпы солдат-дезертиров заполонили купе и коридоры, сидели на крышах, все поголовно пьяные. Чем дальше на Юг, тем больше беженцев. Разных чинов и сословий, с горой чемоданов, плачущими детьми. Сидя в духоте на верхней полке, он прижимал скатанные накануне в рулоны, завернутые в холстину полотна-шедевры из домашней коллекции: рембрандтовских «Мужчину в широкополой шляпе» и «Женщину с веером» и укутанную тряпьем скрипку Страдивари. На всякий случай: поди знай, что будет завтра…


Крымское лето. На скалистых берегах полуострова, в мраморных дворцах и виллах слетевшиеся подобно угодившей в бурю потрепанной птичьей стаи осколки империи. Кого тут только нет! Члены императорской фамилии, представители древних родов. Выброшенная за порог чиновничья знать. Дамы света и полусвета, промышленники, артисты, художники, адвокаты. Живущая в доме тестя в Ай-Тодоре вдовствующая императрица Мария Федоровна, поехав навестить родственников в Евпаторию, встретила на улице прибывшую с каторги бабушку русской революции Брешко-Брешковскую. Отдыхает в числе других политкаторжан в трехкорпусном санатории на Пушкинской, ездит по полуострову, читает лекции в Доме рабочей пропаганды. Гостиницы переполнены, квартиры и дачные домики нарасхват. На набережных фланируют худосочные северные барышни в панамках, дамы под зонтиками, мужчины в холщовых костюмах и соломенных шляпах, шумная детвора. На пляжах не протолкнуться, у дамских кабинок очереди. С наступлением вечера завывание скрипок в ресторанах, табачный дым, неумолчный гул голосов под сводами сумеречных винных подвальчиков, духанов, греческих кофеен. Бродят в кипарисовых аллеях под луной влюбленные парочки — вздохи, поцелуи, пылкие признания: однова живем!

Власти в Таврической губернии, по существу, нет. Сидит в Симферополе комиссар Временного правительства, которого никто не принимает всерьез, города и села управляются комитетами, а вернее, не управляются вовсе, каждый состоит из представителей возникших как грибы после дождя партий с труднопроизносимыми названиями: «Эсеровско-кадетский комитет самоуправления», «Крымско-татарская национальная партия», «Таврический губернский комитет большевиков», «Социалистический союз рабочей молодежи». У всех собственные платформы, воинственные программы. А в столице края Симферополе — грязь на улицах, шелуха подсолнухов, которые лузгают в несметных количествах разнузданные солдаты, лениво бродящие с утра до вечера со своими подружками. По ночам — воровство, поножовщина, милиционеры, сменившие прежних полицейских, носа не кажут из своих будок или сидят дома.

В один из дней тесть пробудился ни свет ни заря в спальне дворца в Ай-Тодоре от револьверного дула на виске: в дом нагрянули посланные севастопольским Советом матросы с ордером на обыск. Отобрали ключи от письменного стола, личное оружие. Подняли с постели вдовствующую императрицу, переворошили простыни — она стояла в ночной сорочке за ширмой, не в силах произнести ни слова. Вожак забрал ее письма, деловые бумаги Сандро. На все вопросы коротко ответил: поступил сигнал о контрреволюционной деятельности царского родственника, он с женой и старухой отныне под домашним арестом, видится может только с ближайшими родственниками и врачом…

Хрустел каркас миропорядка. Что ни месяц — сообщение одно другого невероятней: император с семьей этапирован в Тобольск, пало Временное правительство, большевики во главе с Лениным и Троцким захватили власть. Перед лицом немецкого наступления разваливался фронт, бегство с позиций приняло массовый характер. Советская Россия признала свое поражение, вышла из войны, в Брест-Литовске заключен сепаратный мир, по условиям соглашения 35 губерний, включая Польшу, Украину и Белоруссию перешли под суверенитет Германии, немцы получают на миллионы рублей контрибуций. Бред, да и только…

Весной восемнадцатого года он решился на авантюрный шаг: улизнул с липовым паспортом в Петроград. Целью было спасти или припрятать хотя бы часть семейных драгоценностей. В купленной на толчке солдатской одежде, с вещмешком за плечами добрался, сменяя поезда, за полторы недели в голодный, неузнаваемый город.

— Барин, вы? — ахнул, увидев его на пороге дома Григорий Бушинский.

— Тише, — оглядывался он по сторонам. — Есть кто посторонний?

— Захаживайте, захаживайте, тихо пока. Не добрались комиссары…

В Аничковом дворце ему удалось забрать по просьбе вдовствующей императрицы большой портрет Александра Третьего. Снял с позолоченной рамы, скатал в рулон. Дорогие вещи проворонил: по приказу новых властей их успели конфисковать. Зашитые под одеждой фамильные драгоценности они с Григорием повезли в Москву, спрятали в тайнике под лестницей в одном из принадлежавших семье особняков (слава богу, пока не конфискованных), несколько бриллиантов, диадем и браслетов он повез с собой. В Крым возвращался кружным путем. Снова переполненные, штурмуемые толпами обезумевших людей поезда с выбитыми стеклами, патрули на станциях, проверка паспортов. Гудок паровоза, стук колес, гармошка, мат-перемат, детский плач. На одном из полустанков двое мужиков внесли в вагон мешок ставшего деликатесом, продававшегося на вес золота сахара с их завода — на следующей станции его конфисковал патруль: свободная продажа сахара была запрещена. Очередная пересадка в Киеве, телеграф на удивление работал, он дал телеграмму в Ай-Тодор: «Жив-здоров, еду».

Ай-тодорских обитателей по приезде на прежнем месте не обнаружил: по распоряжению севастопольского Совета проживающих в Крыму Романовых перевезли за высокие стены имения великого князя Петра Николаевича в Дюльвере. Представитель Совета, матрос Задорожный объяснил: для их же собственной безопасности. Исключение сделали только для него с женой и дочкой (помогла репутация участника казни Распутина, а следовательно, революционера) и, по непонятной причине, великой княгини Ольги Александровны, в замужестве Орловой.

В Дюльвер к пленникам никого не пускали, навещать бабушку с дедушкой Задорожный разрешил только маленькой Ирушке. Двухлетняя малышка стала исправным почтальоном, проносила письма и небольшие посылочки, подколотые булавками к изнанке пальтеца, ни разу не сдрейфила. Кормили обитателей лагеря скверно и скудно: гороховый суп, черная каша. Неделю питались ослятиной, другую — козлятиной.

Мучило отсутствие информации — каждое новое событие застигало их врасплох. Оккупация Крыма немцами, их уход. Успех добровольческой армии, Деникин ни сегодня-завтра будет в Москве. Высадка союзников в Одессе (Сандро на английском корабле в сопровождении старшего сына отбыл для доклада руководителям Антанты)…

«Господи, неужели? Не верится!» — говорили при встречах.

И как обухом по голове: деникинцы отступают, красные перешли Сиваш, ведут наступление по всему фронту, союзные войска покидают Крым!

По приказу короля Георга Пятого командующий британскими военно-морскими силами предоставил вдовствующей императрице с дочерью и членам семьи Романовых броненосец «Мальборо». Стоя на палубе отплывавшего от севастопольского пирса боевого корабля с расчехленными орудиями они видели в последний раз таявшие за кормой очертания родного берега. Маленькая Иришка билась у него на руках, кричала, что надо вернуться. Она забыла в спальне любимого плюшевого мишеньку, он голодный, его некому покормить!

Он целовал ее в заплаканные глазки, уверял, что мишенька скоро прилетит к ним на воздушном шарике: он распорядился об этом, надо только дождаться попутного ветра.

— Это правда? Ты не обманываешь? Нет?

Прорвавшийся сквозь тучи закатный луч осветил на миг кромку берега, верхушки гор, мелькнул в последний раз и погас. Стоявшая рядом жена побежала, кусая пальцы, в конец раскачиваемой палубы…


Конец первой книги


Книга вторая


10

— Чудовищная смерть! В грязном подвале, видя, как падают под пулями пьяных упырей дети, жена…

Тесть нервно курил, стоя у раскрытого окна. Заехал проведать, посмотреть, как идет перестройка их с Ириной дома в районе Булонь-сюр-Сен. Говорили в верхней комнате, с наваленной в углу мебелью, о главной новости тех дней: подробностях расправы большевиков с царской семьей.

— Прозвучит бестактно и не ко времени, но все же скажу. В том, что случилось с Россией, во многом его вина. Плыл по течению, считал, что императорская корона дана ему свыше и защитит в минуту испытаний. Отмахивался от предостережений, медлил с неизбежной демократизацией власти. Я, любивший его как брата, в беседе с ним наедине спрашивал, как может он, государь Всея Руси, терпеть в тяжелейшую для страны пору фактическое безвластие, слушаться советов пусть самой распрекрасной на земле, но ни шиша не понимающей в делах государства и армии женщины? Ты избрал с усердием пассивного христианина, говорил я ему, девиз: «Да будет воля Твоя»? Кто научил тебя, Ники, почитать подобным образом волю Бога? Называть христианством то, что, на мой взгляд, звучит скорее как магометанский фатализм турецкого аскера, который не боится смерти, так как его ждут за гробом широко открытые ворота рая? Истинное христианство не в меньшей, а в большей мере в действии, нежели в молитве. Господь доверил тебе сто шестьдесят миллионов жизней и ждет, чтобы ради их блага ты не остановился ни перед чем. Стал Георгием-Победоносцем — с мечом в одной руке и с крестом в другой. Вспомни наш гимн. «Боже, царя храни, сильный, державный, царствуй на славу, на славу нам, царствуй на страх врагам». Сильный, державный, Ники! С горячим сердцем и холодной головой!.. Знаешь, что он мне ответил? Слова эти звучат во мне, точно были произнесены минуту назад. «На все воля Божья. Я родился шестого мая, в день поминовения многострадального Иова. Я готов принять мою судьбу». А? Думать подобным образом, имея дело с бандой расчетливых, лишенных сентиментальности негодяев! Идти покорно во главе великого народа на заклание! На большевистскую живодерню!.. От рук комиссаров погибли два моих брата, я буду оплакивать их до конца моих дней. Оплачу и его, великомученика. Но не прощу, Феликс!

Пошел тяжело к дивану.

— Нашло на меня сегодня, — произнес. — Достань что-нибудь выпить…

Проводив его в отель, он возвращается за рулем автомобиля домой. Догорал закат на горизонте, вспыхивали в окнах домов огоньки. За стеклами «пежо» молочно-розовые шары фонарей на тротуарах, огни реклам, люди за столиками кафе и закусочных.

Милый, улыбчивый Париж! Знакомый, исхоженный вдоль и поперек. Ставший убежищем для истерзанных, потерявших родину беглецов. Наездившись за полтора последних года в поисках пристанища по Европе, побывав в Италии, на Мальте, в Швейцарии, пожив на старой его лондонской квартире, потратив часть продаваемых поштучно бриллиантов, они решили: хватит, становимся на якорь, покупаем дом в Париже.

Остановились по приезде в гостинице, пустились на поиски подходящего жилья. Мечтали поселиться где-нибудь в историческом центре, неподалеку от Тюильри и Опера. Цены в этом районе, однако, кусались, обслуживавшее их агентство предложило дом рядом с Булонским лесом, они поехали посмотреть. Когда сопровождавший их сотрудник открыл калитку с двухэтажным особняком в глубине двора и двумя прилегающими флигелями, он ахнул: бывшее владение прабабушки графини Шово, у которой он гостил четырехлетним мальчишкой — надо же!

— Иришка! — закричал после подписания договора. — Едем в ресторан! Обмоем покупку!

Прежде чем перевезти в новый дом мебель из Лондона, он решил кое-что переделать по-своему. Перестелить полы, задрапировать заново стены. Не любившая в отличие от него переделок Ирина упорхнула на время ремонта к его родителям в Рим, у которых жила дочка, он, отдав распоряжения рабочим, тоже надумал отдохнуть: не вполне оправился от перенесенной незадолго до этого операции по удалению аппендицита, чувствовал временами головокружение, слабость. Посоветовавшись с парижскими знакомыми, отправился, прихватив с собой Буля, в расположенный в приморских Альпах санаторий.

Утопавшая в зелени здравница неподалеку от Ниццы превзошла все ожидания: тишина, комфорт, хорошенькие медсестры. Обнаружилось, правда, спустя короткое время уморительное обстоятельство: санаторий был местом, куда приезжали для тайных родов дамы и девицы из соседних стран. Это его, впрочем, не напрягало: жилось преотлично! Приставили ему для ухода не отличавшуюся пуританизмом широкобедрую шведку Бенедикту. Окончив дневные дела и наведя марафет, она приходила к нему в палату с подругами из медицинского персонала. Шум, веселье, смех. Он обучал барышень цыганским романсам, пели хором, танцевали, наряженный медицинской сестрой Буль тявкал возбужденно с подоконника, приехавший навестить его рослый красавец-шурин Федор тискал, сидя на диване, молоденькую процедурную сестру-блондинку, шампанское лилось рекой — чем не поправка здоровья?

По возвращении в Париж оказалось, что переделка не завершена, лондонская мебель валялась как попало в кучах щебня и мусора по углам. Пришлось засучить рукава, взять ведение ремонта в свои руки. Часть рабочих он уволил, нанял новых. Жилье мало-помалу обретало надлежащий вид. Комнаты в сине-зеленых тонах с навешанными по стенам картинами и гравюрами напоминали его найтбриджские апартаменты. Пристройки, как он и планировал с самого начала, отвели для проживания бездомных соотечественников. В одной из них, служивших гаражом, устроили домашний театрик. Бывший в это время в Париже любовник Анны Павловой живописец Саша Яковлев, написавший знаменитый ее портрет на фоне парадной лестницы Зимнего, прожив у них несколько дней, украсил помещение фресками изображавшими муз, в одной из которых угадывалась Аннушка. Сцену закрывал красочный занавес, стена в зале вокруг каминного зеркала расписана арфами и лирами, потолок создавал иллюзию шатра.

Зажили, слава богу, по-людски. Приходили по вечерам друзья, знакомые, знакомые друзей, все со своими харчами, выпивкой, домашними вкусностями. Музицировали, пели под гитару, говорили о прожитом. Ни слез, ни жалоб: понимающий взгляд, вздох в пространство, грустная улыбка: «живем слава богу, радуемся как умеем». По субботам представления-импровизации, чтение стихов в боковом театрике. Не заставляя дважды себя просить, садился за рояль Артур Рубинштейн, звезды театра и эстрады Нелли Мелба, Нина Кошиц, Мэри Дресслер, Монтереоль-Торес, несравненная Элси Максвелл исполняли сценки и монологи из спектаклей. В десятом часу шли проводить гостей. У большинства не было своих авто — уходили, простившись, к станции метро Porte Dauphine, к пристани речного трамвайчика.

— До свидания!

— До встречи!

— Bonsoir! — звучало под звездами.


В доме ни свет ни заря — просители. Отставные военные, вдовы, чиновники. Артисты бывших императорских театров, присяжные поверенные, опереточные певцы и певички, антрепренеры, безработные журналисты. Череда лиц, в чем-то схожие драматичные судьбы.

Дежурящий у дверей кабинета Иван выкликает очередного посетителя. Гвардейский подполковник, участник деникинского похода, ходил в штыковые атаки в рядах офицерского батальона рядовым. Трижды ранен, живет в богадельне в Сен-Дени.

Он выписывает чек на сто франков.

— Простите, больше не могу.

— Премного благодарен!

«Следующий!» — голос Ивана за дверью.

Временами он впадает в отчаяние: черт его дернул связаться с благотворительностью — сил же нет никаких! Не объяснишь каждому, что от прежних их богатств остались рожки да ножки: родители в самом начали войны перевели в Россию весь заграничный капитал, оказавшийся, в результате, в руках большевиков. Считают, что Юсуповы, как и прежде, гребут деньги лопатой, способны как Христос накормить толпы страждущих. А у него голова пухнет от мыслей: к кому из знакомых состоятельных людей обратиться за помощью? Денег просто так никто не дает, каждый очередной взнос в копилку комитета помощи беженцам приходится выбивать силой.

«Следующий!»

Отворяется дверь, батюшки родные: Дмитрий! Не один, с холеной, великолепно одетой дамой с жемчужным ожерельем на открытой груди — портреты ее печатают чуть не ежедневно светские издания: законодательница французской моды Габриель Шанель.

— Не ожидал? — хохочет Дмитрий. — Мы с Коко только что из Венеции. Решили заехать по дороге. Я ей все уши про тебя прожужжал. Какой ты у нас герой и красавец.

Прием беженцев закончен, они садятся в «крайслер» владелицы модного дома, едут в дорогой ресторан в Булонском лесу. Веселая трапеза на открытой веранде, взгляды присутствующих устремлены к их столу. Коко, как зовет ее Дмитрий, рассказывает со смехом, как выручила в Венеции сидевшего на мели Дягилева, гастроли которого с «Весной священной» чуть не сорвались из-за того, что арендаторы собирались выгнать его с балетной труппой из занимаемого помещения за неустойку.

— Выложила не моргнув несколько тысяч, — говорит Дмитрий. — Ты, кстати, тоже можешь склонить ее на взнос в пользу твоих подопечных. Красивым мужикам она не отказывает.

— Пожалуйста, не хами! — окидывает она его холодным взглядом. — Да, мсье Юсупов, — крутит на свет бокал с шампанским. — Я в самом деле люблю красивых мужчин. Но когда мне приходится выбирать между мужчинами и моими платьями, я выбираю платья… — Извлекает из сумочки на цепочке золотой кулончик-часы, щелкает крышкой. — Мне пора, извините, — встает из-за стола. — Рада была познакомиться. Посидите еще, — протягивает ему руку, — у вас есть о чем поговорить наедине друг с другом…

— Знаешь, на чем она сделала миллионы? — Дмитрий следит за грациозно идущей к выходу, словно на показе мод, любовницей. — Укоротила юбки и ввела в моду шерстяные кофты.

— Умеешь жить. Заполучил миллионершу.

— Я у нее не первый и не последний, долго не задержусь. — Щелкает портсигаром, закуривает… — Сколько мы с тобой не виделись?

— Почти четыре года.

— Целую вечность… Как жена? Дочура?

— Слава богу. Слышал что-нибудь о нашей пятерке?

— Только о тебе и Пуришкевиче. Про доктора и Сухотина ничего не знаю.

— О, с Сухотиным целая история. Мы ведь с ним переписывались.

— Вот как? Расскажи.

Он крутит головой. Поручик, имя которого они сохраняли по договоренности в тайне, вышедший благодаря этому сухим из воды, не попавший под суд, спокойно себе жил при большевиках. Служил в какой-то организации по торговле с заграницей, проштрафился, угодил в тюрьму. Пока отсидел положенный срок за решеткой, прославленная жена-пианистка Ирина Энери, оставив в России шестимесячную дочку, отправилась в надежде устроить личную жизнь и карьеру во Францию. Сухотин же после отсидки поселился у давних своих знакомых в Ясной Поляне, служил в имении Толстых кем-то вроде комиссара по досмотру за имуществом, женился с согласия Александры Львовны на молоденькой внучке писателя Софочке Толстой…

— Ай да сукин сын! — хлопает себя по колену Дмитрий.

— Погоди, главное впереди. Вскоре после свадьбы у нашего молодожена случился частичный паралич. Еле двигался, жил развалиной на квартире тещи в одном из Пречистенских переулков, требовал немалого ухода. Когда сиделкам стало совсем невмоготу, они прислали мне отчаянное письмо: помогите! Я ответил телеграммой: «Давайте его сюда!» Толстые договорились в чехословацком представительстве в Москве, что один из дипкурьеров сопроводит больного во Францию. Все шло нормально, его погрузили на поезд, во время часовой остановки в Варшаве дипкурьер ненадолго отлучился, а когда вернулся, в купе Сухотина не обнаружил…

— Мама родная!

— Веселенький номер, ага! До самого отправления ошарашенный дипкурьер бегал в окрестностях вокзала — беглеца и след простыл. Что делать? — поехал дальше. А Сухотин в сумеречном состоянии бродил в это самое время по Варшаве, пока не упал на улице. Его подобрали, приняв вначале за пьяного, потом отвезли в больницу. Подлечили, перевезли по моему ходатайству и за мой счет в Париж. Живет сейчас в доме призрения в Орли… Ирина изредка у нас бывает, мы ей помогаем, видеть бывшего мужа категорически отказывается…

Помолчали, выпили.

— Жизнь-жестянка. О Пуришкевиче слышал?

— Слышал, — Дмитрий неподвижно смотрит в окно. — Ужасно жаль человека! В отличие от тебя я его недооценивал. Мешала прежняя его скандальная репутация, манера себя вести. А оказался рыцарем веры. Одним из немногих, кто до конца остался верен делу монархии, государю… Что-то в нем было такое, что его пощадили даже ленинские комиссары. Он же после октябрьского переворота ушел в подполье, жил под чужим паспортом, готовил свержение бандитского режима. Был пойман, судим. Любого другого расстреляли бы и за меньшие проступки без суда и следствия, а ему дали смехотворный срок.

— Да, четыре, кажется, года общественных работ.

— Вот! А через полгода выпустили по личному указанию Дзержинского, амнистировали под честное слово, что он прекратит навсегда политическую деятельность. Невероятно! Я когда об этом узнал, подумал грешным образом, пусть он меня простит на том свете: сломался, пошел в услужение к большевикам. Ничего подобного! Уехал на Юг, поддерживал белое движение, издавал монархическую газету, сотрудничал с Деникиным… Умер от сыпняка — голос у Дмитрия дрожал… — Что-то мне не по себе сегодня. Давай съездим куда-нибудь.

— Хочешь в Отей, на скачки?

— Хорошо.

В нанятом таксомоторе они едут в Отей, берут билеты, делают наобум ставки: Дмитрий выигрывает двести франков на французской кобыле, он проигрывает на английском рысаке.

— Ставь всегда на женщин, не проиграешь! — смеется повеселевший мил-друг.

В кабине едущего в обратный путь таксомотора вспомнил неожиданно о бывшей жене Сухотина.

— Она мне очень нравилась в Петербурге. Несколько раз возил ее в ресторан, когда Серега лечился у меня в госпитале. Стоило трудов удержаться, не омрачить дружбу. Яркая женщина, играла божественно, особенно Шопена и Листа. О ней даже Гумилев упоминает в одном из стихотворений. Минуту, сейчас вспомню…

«Священные плывут и тают ночи, — читает с чувством, — проносятся эпические дни, и смерти я заглядываю в очи, в зеленые, болотные огни. Она везде — и в зареве пожара, и в темноте, нежданна и близка, то на коне венгерского гусара, а то с ружьем тирольского стрелка. Но прелесть ясная живет в сознанье, что хрупки так оковы бытия, как будто женственно все мирозданье, и управляю им всецело я. Когда промчится вихрь, заплещут воды, зальются птицы в чаянье зари, то слышится в гармонии природы мне музыка Ирины Энери. Весь день томясь от непонятной жажды и облаков следя крылатый рой, я думаю: «Карсавина однажды, как облако, плясала предо мной». А ночью в небе, древнем и высоком, я вижу записи судеб моих и ведаю, что обо мне, далеком, звенит Ахматовой сиренный стих. Так не умею думать я о смерти, и все мне грезятся, как бы во сне, те женщины, которые бессмертье моей души доказывают мне».

— Ну, и память у тебя!

У порога гостиницы они расстаются.

— Прощай, любовь моя, — говорит Дима.

— Прощай, мой дорогой, — говорит он.


Дома ему не сидится, тянет «на люди». Причина улизнуть за порог вполне уважительная: общественные дела. Едет за рулем авто вдоль набережной, думает о себе привычно в третьем лице: ограбленный большевиками бывший князь Юсупов-младший жертвует чем может — скромными средствами, личным временем, дружескими и деловыми связями ради благородной цели: творить добро, помогать тем, кому сейчас тяжелее, чем ему… Что у нас на сегодня? Во-первых, побывать в редакции «Возрождения», дать интервью по поводу открытия школы прикладного искусства, где ученики могли бы обучаться различным художественным ремеслам, работать потом артельно или трудиться на дому. Завести следом свежую порцию объявлений работодателей в созданное им бюро по трудоустройству. Работа сейчас — главное, труженик в семье — спасение. От отчаяния, хозяйских записок под дверью квартир с угрозой выселения, серии самоубийств. Выжить во что бы то ни стало, не пропасть, одеть и накормить детей.

Засучив рукава, эмигрантский Париж вгрызается в жизнь, всюду узнаваемые лица. Русские швейцары, лифтеры, официанты, окномои, телефонисты, таксисты, слесари в автомобильных гаражах, рабочие на заводах Рено, Ситроена и Пежо. Русские парикмахерские, адвокатские бюро, церкви, больницы, рестораны, библиотеки, клубы, театры, богадельни, приюты для сирот. Всем не сладко: и вчерашнему богачу, и бывшему чиновнику, и проливавшему кровь за отечество военному, и отставной представительнице высшего света — всех уравняла судьба, все нынче пролетарии. Недавние статс-дамы сидят вечерами за швейными машинками, продают поштучно ручные вышивки собственного производства на Блошином рынке. Жены гвардейских офицеров, холеные красавицы из аристократических семей работают манекенщицами в столичных Домах моды. Вчерашняя примадонна императорского балета Матильда Кшесинская открыла у себя дома на Вилла Молитор хореографическую студию, дает уроки приходящим ученицам. Родственница по отцу, графиня Наталья Сумарокова-Эльстон устроилась судомойкой в кафе на Монмартре, муж здесь же гардеробщиком — он заезжает к ним изредка по дороге поздороваться и выпить чашечку кофе с рогаликом. Разговаривая, она пересчитывает под звук спускаемой в уборной воды брошенные в тарелку чаевые, он целует ей на прощанье руку, делает прощальный жест мужу, который подает из-за прилавка пальто посетителю.

Невероятно: у них тоже туго с деньгами! Смутно помнил когда-то, как выглядят кредитки, в жизни не носил с собой портмоне. Расписывался в ресторанах и магазинах на бланках счета — что там будет дальше с выплатами, его мало интересовало, по мелочам платил находившийся всегда под боком Иван. Денег было столько, что о них не думалось. А тут у Ирочки поутру озабоченное лицо: кухарка доложила, что хозяин мясной лавки, а следом еще и зеленщик в кредит давать отказываются, что задолжали за месяц комнатной прислуге и что пора запастись углем и дровами к предстоящей зиме.

— Углем и дровами? — рассеянно переспрашивает он, цепляя вилкой кусочек омлета с беконом с тарелки.

— Углем и дровами, мой друг. Ими, если помнишь, топят камины и печи.

«Эх-хе-хе»…

Они разбирают у него в кабинете бумаги. Счета, накладные, расписки — черт ногу сломит. Дебет, кредит, приход, расход. Ни копейки не приходит, да и откуда, спрашивается? Все к чертовой матери уходит — сплошной расход, что-то надо опять нести на продажу.

Торговать фамильными драгоценностями вовсе не простое дело, ювелиры точно сговорились: он приносит жемчуг — просят бриллианты, несет бриллианты, хотят рубины и изумруды. Осатанели, нет слов! Настала, к сожалению, пора для бриллиантовых серег Марии-Антуанетты, с которыми так не хотела расставаться жена: нашлась богатая американка, вручила на приемлемую сумму чек. Ехали в банк, чтобы получить деньги и попрощаться — покупательнице взбрело в голову завернуть к знакомому ювелиру. Вышла из машины, долго не возвращалась, он стал беспокоиться, и не зря: американка вышла с натянутой физиономией, попросила чек обратно: ювелир, оказывается, сказал, что серьги великолепны и цена приемлемая, есть только щекотливое обстоятельство: первую хозяйку бриллиантов, как известно, обезглавили, стало быть, вещь несчастливая. Хоть стой, хоть падай.

Дело шло к тому, что надо было собираться в дорогу. Основной свой капитал они хранили в Лондоне — остатки спасенных бриллиантов в сейфах Barclays Bank и два рембрандтовских полотна на найтсбриджской квартире. Рембрандта он долгое время мечтал сохранить, оставить в наследство дочери — не получалось, увы: жизнь диктовала свои суровые правила: по одежке протягивай ножки.

Часть бриллиантов по приезде в Лондон ему удалось продать, с рембрандтовскими шедеврами возникли сложности. Один из друзей свел его с богачом и собирателем произведений живописи американцем Джо Виденером. Тот посмотрел картины, сказал, что готов купить, но считает запрошенную цену в двести тысяч футов чрезмерной.

— Готов предложить половину.

Спорили, рядились. Пришли, в результате, к компромиссу. Он получает от Виденера в течение одного месяца со дня подписания договора сто тысяч фунтов за два портрета с правом выкупить их за ту же сумму до первого января двадцать четвертого года. Неплохо: и деньги приличные, и, главное, надежда, что сокровища можно вернуть при благоприятном стечении обстоятельств снова в семью.

Все шло без проволочек: подписаны необходимые бумаги, подняты бокалы за совершенную сделку, Виденер, подтвердив накануне, что деньги по прибытии его в Филадельфию будут незамедлительно высланы, отбыл в Соединенные Штаты, он, окрыленный, дал шутливую телеграмму жене: «Все в порядке, топи спокойно камины». Отправился по знакомым, позвонил Аннушке Павловой, пригласил ее с мужем в ресторан. Все шло замечательно, пока, проснувшись в один из дней после доброй попойки с бывшими сокурсниками по Оксфорду, не увидел телеграмму со штемпелем «США». Развернув, прочел: Виденер заплатит оговоренную сумму только после того, как он подпишет еще один договор, в котором обязуется в случае выкупа назад своих полотен не продавать их никому в течение десяти лет.

Что за ересь! В расчете на получение денег он спокойно подписывал направо и налево чеки, расплачивался с кредиторами — за глотку взял, негодяй!

Кинулся к известному лондонскому адвокату, мэтру Баркеру, тот заверил, что первый договор в силе и он сохраняет за собой право получить в свое распоряжение полотна, если сможет выкупить их до истечения положенного срока. Что касается требования Виденера… Разумней всего принять его условия. А то пойдет судебная чехарда, слушания сторон, запросы, аргументы, контраргументы, уточнения формулировок.

— А пить-есть надо каждый день, не правда ли, граф? Подпишите бумагу и успокойтесь.

Подписал, что будешь делать! Не удержался, однако, приложил к посылаемому договору записку: «Несчастная страна моя потрясена небывалой катастрофой. Тысячи моих сограждан умирают с голоду. Поэтому вынужден подписать предложенный договор. Прошу Вас перечесть его и буду крайне признателен, если Вы сочтете возможным пересмотреть некоторые формулировки. Документ мной подписан. Теперь вся надежда на Вашу добрую волю. Взываю к совести Вашей и чувству справедливости».

На вопль его души Виденер не ответил. Больше того: подал апелляцию в нью-йоркский суд с требованием ужесточить условия сделки. Давал интервью в газеты, называл его спекулянтом. Баркер прислал телеграмму: «Уверен, что если до истечения срока вы наберете деньги на выкуп картин, Виденер не вправе будет отказать: любой суд решит дело в вашу пользу».

Нашлись в решающий момент деньги: ему посчастливилось встретить давнего знакомого по лондонским похождениям, нефтяного магната Гульбен-хана, которому он поведал о своих невзгодах. Тот не задумываясь предложил ссуду: двести тысяч долларов через банк. Не взял расписки, просил в случае успеха картины не продавать, а если продавать, то только ему.

Фортуна повернулась в его сторону, он телеграфировал своим нью-йоркским адвокатам, что намерен присутствовать на заседании суда лично. Погожим ноябрьским днем 1923 года они отчалили с женой от гаврской пристани на борту парохода «Беренгария» и спустя четверо суток были в Нью-Йорке.


11

Заваленный снегом, забитый толпами людей, чадящими вереницами машин, устремленными в бесцветное небо небоскребами многомиллионный город. Ритм сумасшедший: ньюйоркцы спешат делать money.

Первая новость, которую они узнали, проснувшись поутру в отеле, из свежих газет: в Америку прикатил из Европы русский убийца-князь, собирающийся продавать сокровища, украденные у царской семьи. Фамилию жестоко переврали, Иру назвали Ирадией.

В столичном высшем свете, впрочем, они нарасхват. Приняты с сердечной теплотой супругой миллиардера госпожой В.К. Вандербильт, следом пышный прием, устроенный отцами города. Богатый дом, они поднимаются, сопровождаемые толпой репортеров и вспышками магния, по беломраморной лестнице, наверху улыбающаяся хозяйка, мажордом в блестящей ливрее оповещает громовым голосом: «Князь и княгиня Распутины!» Ира едва не упала в обморок, о «чете Распутиных» поведали газеты — хохотал весь Нью-Йорк. Приглашения сыпались со всех сторон, чтобы прочитывать почту, пришлось нанять на время секретаря.

А дела с продажей привезенных драгоценностей между тем не продвигались ни на шаг. Большую часть вещей конфисковала во время досмотра нью-йоркская морская таможня, необходимая в подобных случаях экспертиза затягивалась, деньги таяли, дорогой отель стал не по карману, они уволили почтового секретаря, нашли по совету знакомых недорогую квартирку, куда тотчас и переехали.

После месяца напряженного ожидания таможня вернула им бусы из черного жемчуга, коллекцию табакерок и миниатюр, часть ценных безделушек, за остальное потребовала невообразимую пошлину: восемьдесят процентов от стоимости каждой вещи — как вам это нравится!

Хозяйка магазина художественных изделий Элси Вульф взяла у них на комиссию миниатюры в бриллиантовой россыпи, табакерки с эмалью, золотые часы, греческих божков и китайских бронзовых и рубиновых идолов, восточные кинжалы с рукоятками в самоцветах. Он сам разместил их в витрине одного из залов в точности так, как стояли они когда-то в батюшкином кабинете в Санкт-Петербурге — грустное занятие, что и говорить.

На выставке перебывала половина Нью-Йорка, магазин Вульф получил отличную рекламу, а вещи не продавались. Публика разглядывала безделушки, смотрела на стоящих поодаль экзотических русских князя и княгиню, пожимали руки и уходили ничего не купив. Забрав драгоценности, он отнес их в отделение фирмы Пьера Картье, которого знал лично, — эта была последняя надежда продать что-то из фамильных вещей в Америке.

Об их материальных трудностях никто не догадывался, в свет они выходили при параде: он во фраке, жена в элегантном платье с блесками и черным жемчугом на груди. Вернувшись со званых обедов и приемов, Ира стирала белье в ванной, сама убирала в квартире, сама стряпала на кухне, пока он носился по делам.

Пребывание их в Америке затягивалось — миновала холодная, с обильными снегопадами зима, на улицах Нью-Йорка цветочницы продавали весенние фиалки, грянула июньская жара, «Рембрандты» лежали у Виденера, двести тысяч долларов Гулбен-хана в банке — лед, наконец, тронулся: Картье продал за приличную сумму черный жемчуг — живем, ура, держись, Виденер!

В успехе с «Рембрандтами» он был уверен. Не суетился. Днем готовился с адвокатами к судебным слушаниям, вечером веселились с Ирой в ресторане «Русский Орел», принадлежавшем генералу Ладыженскому. Пили подкрашенное под крюшон по случаю сухого закона виски, наслаждались пением дивной исполнительницы цыганских песен Веры Смирновой, с которой он и жена подружились, бывая у русских друзей.

Начавшийся в апреле суд продолжался три недели. Адвокаты Виденера пустились во все тяжкие, рисовали его в черном свете, плели несусветное — лишь бы показать, что ответчику доверять ни в коем случае нельзя.

— Сострадали ли вы князю? — задал, обращаясь к Виденеру, один из его адвокатов, Кларенс Шим.

— Да, сострадал, — последовал ответ, — как сострадают бездомной кошке или собаке. Но сострадание применительно к нашей сделке отношения не имеет. Я честным образом сделал ставку в игре, рассчитывая выиграть, вот и все.

— Господина Виденера без натяжек можно охарактеризовать как изворотливого плута, — сказал в заключительном слове Шим, — но в этом нет необходимости. Вы, ваша светлость, — повернул голову к председателю суда, — и присутствующие в зале сами смогли убедиться, каков он есть на самом деле.

Окончательный приговор должны были вынести через два месяца, адвокаты уверяли его в полном успехе. С первым же пароходом они вернулись домой.

— У меня идея! — поцеловал он ее наутро, сонную, в постели. — Хочешь, совершим небольшую автомобильную прогулку?

— Прогулку, Феля? Мы же только приехали!

— Какая разница! — вскричал он. — Чего сидеть клушками дома? Посмотри, какие денечки стоят. Самое время прокатиться.

Привыкшая к его чудачествам, Ирина не спросила, куда и зачем.

— Как скажешь, дорогой.


Затею свою он держал в секрете: хотелось преподнести ей сюрприз. Чувствовал себя виноватым перед женой. Не мог удержаться от соблазнов, потакал слабостям, позволял себе временами невинные, как ему казалось, удовольствия. Избави бог, не демонстративно — с предосторожностями, тайком, чтобы не дошло до ее ушей. Доходило, увы: мало ли на свете завистливых клеветников, готовых донести до сведения обманываемой жены горькую правду, посочувствовать, поплакаться в подол? Что-то становилось достоянием ходивших за ним по пятам газетчиков, расписывалось до небес в скандальной хронике — мелкая правда мешалась с чудовищной ложью, его рисовали законченным извращенцем, наркоманом, участником фантастических оргий — маркиз де Сад, да и только!

Все это ее будто не касалось. Ни разу не услышал от жены ни слов укора, ни обвинений. Не было ни бурных сцен, ни слез, ни заламывания рук, ни отказа от супружеской близости, ни угрозы развестись — ничего похожего. Только пробежавшая по чудному ее, дивной лепки лицу едва заметная тень, ускользнувший в момент разговора взгляд, «да, конечно», «разумеется», «извини, я не закончила письмо родителям» — этого было достаточно, чтобы почувствовать себя законченным скотом, каяться про себя, проклинать за очередную мелкую провинность.

«Она незаменимая вещь из твоего безупречного гардероба гуляки! — бросил ему когда-то в сердцах тесть. — Но ты не видишь и не ценишь в ней преданную и любящую жену!»

Неправда: Ирину он любил. Но не так, как любила она его — безоглядно, стоически, прощая.

— Сколько мы с тобой в браке, не скажешь? — спросил на другое утро.

— Дай подумать, — наморщила она смешно лобик.

— Десять, Ирушка, мы старые супруги.

— Ты прав. Особенно старая я…

Она разглядывала синячок на внутренней стороне ляжечки.

— Собирайся, дорогая, время не ждет!

— Мы в самом деле куда-то едем?

— Что за вопрос? Разумеется. Вста-али, — потянул ее за рукав халатика, — пошли в ванную.

Замысел свой держал в секрете, заранее наслаждался, каков будет эффект, когда все откроется.

Погрузили позавтракав в двухместный автомобильчик вещи, Ира усадила на колени мопса.

— Направо или налево? — спросил он, выруливая за ворота.

— Какая разница? — пожала она плечами. — Давай направо.

Случайно угадала: не пришлось делать крюк, чтобы выехать на марсельскую дорогу.

Он гнал на полной скорости машину, она стала допытываться, куда все-таки они направляются?

— Секрет, дорогая. Ты можешь немного потерпеть?

Мастер розыгрышей, он вез завоеванный когда-то в соперничестве с мил-другом самый дорогой свой шедевр на Юг. Через всю Францию, к Средиземному морю. Был в приподнятом настроении, нравился сам себе. Что может быть увлекательней в этом мире, пела душа, чем возможность преобразить фантазией тусклое пространство бытия, наполнить мир весельем, сделать счастливым близкого, родного, любящего человека!

— Феля, где мы? — терла она глаза у него на плече, очнувшись от дремы. — Хватит скрытничать, это уже делается скучным! Куда ты меня везешь?

— На Корсику, родная.

— На Ко-орсику? — она нервно захихикала.

— Именно так.

Убегала под колеса машины дорога. Изумрудные рощи на взгорье, мосты через реки и речушки, поля зреющей пшеницы и кукурузы, бесконечные виноградники. Тихие провинциальные городки, ночевки в придорожных гостиницах. Орлеан, Вьерзон, Клермон. Горные перевалы — он жмет, спускаясь, на рычаг тормоза: дорогу переходят, меланхолично на них поглядывая, стадо оленей…

— Господи, какие грациозные, Фелюня, ты только посмотри! — ахает она.

— Ты грациозней, — сигналит он в клаксон.

Монпелье, переправа через Рону, они в Марселе. Проезжают центр шумного, скученного города, он ведет осторожно мотор узкими улочками в портовый район, заруливает к зданию морского вокзальчика со шпилем на крыше.

— Никак, Иван? — приподнимается она удивленно с сиденья.

Кто же еще? Разумеется, он. Уехал за день до их отъезда поездом, сбегает по ступенькам. Одет по моде, до блеска начищенные ботинки.

— Temps! — кричит, размахивая билетами. — De Hurry est court! («Скорей! Времени мало!» — фр.)

Через час с небольшим они уже покачиваются на полках отчалившего от пирса дымного пакетбота.

— Помнишь наше крымское знакомство? — Она лежит, утомленная ласками, в его объятиях, водит острым ноготком по его груди. — Мы стояли с тобой на веранде, и ты рассказывал мне, как напугал до смерти эмира Бухары? Знаешь, что я тогда подумала? Что непременно выйду за тебя замуж. Потому что ты самый замечательный выдумщик на свете.

Он смотрит на нее с нежностью, с любовью: бог мой, да стоят ли услаждающие его в номерах гостиниц и опиумных курильнях размалеванные красотки, вешающиеся на шею богатые истерички, юные прислужники турецкой бани на бульваре Осман — стоит ли весь этот человеческий хлам хотя бы мизинца на ее руке, упавшей на подушку реснички?..

Корсика, райский месяц на овеянном легендами гористом острове. Порт и столица Аяччо, где они поселились в гостинице, похожий на ласточкино гнездо, дружелюбные, приветливые корсиканцы, вовсе не похожие на досужий миф о бандитах с косынками на голове и ножах за поясом. Чокаются стаканами в портовых кабачках, куда они ходят полакомиться жареной рыбой, предлагают выпить за императора. Имя родившегося здесь Наполеона и его близких на каждом шагу. Грот, в котором он любил сидеть в свободные часы в детстве с памятником в честь взятия Москвы, улицы и бульвары его имени, имени матери, брата Жерома.

Корсику они объехали вдоль и поперек. В столице северо-западного департамента Кальве похожем на средневековую крепость увидели на стене увитого плющом дома объявление о продаже. Справились о цене — сущие гроши!

— Слушай, давай купим? — загорелся он.

— Давай, — улыбнулась она, — он такой уютный.

Для чего, с какой целью, им не приходило в голову: сумасшедший поступок диктовало настроение, веселый азарт.

Оформили покупку, приобрели заодно поблизости деревенскую ферму, наняли управляющего-смотрителя.

— Два сумасброда! — смеялся за столом отец, когда они заехали по пути домой в Рим, чтобы повидаться с дочерью. — Вы бы еще где-нибудь на Соломоновых островах недвижимость прикупили!

— А что, неплохая мысль, — прижимал он сидящую на коленях Ирушку. — Мне всегда хотелось торговать кокосовыми орехами. Да, кукляшечка? — подбросил несильно дочку.

— Папа, еще! — взвизгнула она.

— Еще? — подбросил он сильнее.

— Еще, еще! — счастливо кричала она.

Накануне их отъезда отец зашел к ним в комнату, потрясая пачкой итальянских газет.

— Читайте, — положил на стол. — О ваших американских похождениях. Такого я о сыне и невестке, — хохотнул, — признаться, еще не слышал.

Это была перепечатка из американской красной газеты «Дейли Уоркер».

«Из Москвы, по телефону. Из Москвы нам сообщают о неслыханном скандале, учиненном в Нью-Йорке светлейшим князем Юсуповым, графом Сумароковым-Эльстоном. Прибытие князя Юсупова в Нью-Йорк наделало много шума. В американской печати только и разговоров было о нем, всюду фото и интервью. Юсупов пустился в спекуляции, открыл игорный дом и в конце концов оказался на скамье подсудимых. И по сей день говорят о нем в связи с двумя скандальными процессами. Первое — светлейший плут соблазнил танцовщицу фокстрота из кабаре. Бедная Мэри оказалась девицей. Чтобы выйти сухим из воды, князь предложил ей вместо денег картину Рубенса, которую, когда бежал, прихватил из своего петербургского дворца. Девица, зная, что почем, согласилась. Все было шито-крыто до поры, когда она захотела продать княжеский подарок. Оказалось, Рубенс — подделка, копия, сделанная за десять долларов нью-йоркским мазилой. Оригинал же продан какому-то миллионеру и в настоящее время висит на видном месте в его доме на Пятой авеню. Дело разбирается в суде. И это еще не все. Юсупов выступил в качестве оценщика гобеленов одного русского эмигранта. Светлейший князь ручался, что ковры происхождением из Версаля и прежде принадлежали великому князю Владимиру. Таким образом, они были проданы за баснословные деньги, с которых Юсупов сорвал хороший процент. Впоследствии, однако, выяснилось, что гобелены подделка. Поступок князя с девицами нью-йоркские газеты называют бессовестным, а дело с гобеленами бесчестным»

Читая, они давились от смеха на диване.


12

Уставший от тягот войны, гедонистский по природе Город Солнца отдается простым человеческим радостям: влюбляется, веселится, танцует чарльстон, шимми и уанстеп. Меняется на глазах стиль жизни — в манере поведения, пристрастиях, понятиях красоты. Немодными становятся длинные волосы, сложные завивки, пышные формы, женщины стремятся выглядеть по-мальчишески, идеальной считается фигура «ле гарсон». Из шифоньеров выбрасываются за ненадобностью корсеты, в обиход входит лифчик. Называвшийся в начале столетия бюстодержателем, почти не применявшийся предмет женского туалета стал модным за один вечер — вслед за шумной премьерой в Гранд-опера «Шахерезады» с костюмами по макетам художника Бакста, в которых танцевали героини фокинского балета.

Русская тема все больше увлекает создателей модной одежды. «В Париже есть не только русские рестораны, — пишет в журнале «Искусство и мода» обозреватель Пьер де Тревьер. — Кроме шоферов такси и учителей танцев, которые уверяют, что были царскими адъютантами, у нас есть нечто другое: все эти русские материи и украшения, созданные с редким искусством, с их притягательным многоцветьем кустарями, которые, по странному стечению обстоятельств, расположились по всей рю Фобур Сент-Оноре, от площади Бово до рю Руаяль. Я горячо верю, что наша мода попадет под непосредственное влияние этих наивных художников. Не сомневайтесь: туники парижанок скоро озарятся славянским духом или русским настроением».

Так и происходит. Мода на русский стиль распространяется с быстротой пожара. Сапожки, блузы-«казак» с косой застежкой, вышивки, шапки, кокошники, большой воротник, названный парижанами «боярским», становятся изюминками коллекций ведущих Домов моды Парижа — «Пуаре», «Ланвен» и «Шанель». В индустрии французской красоты год от года все больше русских имен. Сначала это хозяйки скромных пошивочных мастерских на дому с единственной швейной машинкой, полуподвальных ателье, где трудится вся семья, дальше — больше. Шляпная мастерская Марии Ивановны Путятиной «Шапка» с привлекательной приманкой, манекенщицей княгиней Трубецкой. «Русский Дом Мод» на бульваре Мальзерб графини Орловой-Дашковой, специализирующийся на ручной вязке и набойке шерстяных и шелковых тканей. Дом моды «Миеб» бывшей фрейлины русской императрицы Бети Буззард, «Китмир» великой княгини Марии Павловны. Начинавшая манекенщицей у Габриэль Шанель княжна Анна Воронцова-Дашкова открыла Дом моды «Имеди», стала одевать дам высшего света Франции, Великобритании, Голландии, американских миллионерш. Нарасхват платья, пальто, обувь, сумки, зонты, кружева основательницы Дома «Арданс», русской баронессы Кассандры Аккурти — все изделия сиреневого цвета, на показах посетительницам вручают букетики фиалок…


Ощущение, что тебя обошли. Как на скачках. Пока он как проклятый пекся о других, надрывался изо всех сил, клянчил деньги на благотворительность, предприимчивый люд обскакал его на вороных. Давно ведь крутилось в голове: открыть с Ириной модное ателье. Предложить такое, чтобы ахнули и стали скромно в сторонку. Смогли бы — никаких сомнений! Мир красоты: ткани, декор, одежда, обувь, аксессуары — всем этим оба они дышали с детства, стиль и вкус присущ им как умение ходить…

Так думает он, возвращаясь за рулем с заседания совета опекунов открытой по его предложению школы-салона красоты, где русские дамы под руководством парижских мастериц осваивают азы макияжа, чтобы открыть собственное дело. Водил патронов на занятия, обсуждал денежные проблемы, произнес спич за обеденным столом. Устал донельзя.

Разгар дня, улицы полупустынны, дымит за парапетом пузатенький буксирный катер, тянущий в сторону устья реки груженую баржу. Перед тем как завернуть в ворота дома, он тормозит на спуске, давая проехать знакомому зеленщику с тележкой, поднявшему в знак приветствия кепку. Поставил возле сарайчика машину, идет в дом. В комнатах, кроме прислуги, никого: дочка с бонной гуляют в это время в парке, Ирина, судя по всему, опять среди постояльцев: выслушивает просьбы и жалобы, мирит ссорящихся. То ли дама-управительница, то ли участковый в юбке. Он шагает по брусчатке двора, заворачивает за угол к флигелям.

— Ирина Александровна у Коломойских, — сообщает сидящая на скамейке беременная супруга есаула Васильчука. — Шьют выходное платье старшенькой.

Поднявшись на этаж, он стучит в дверь, заходит. В комнате переполох, упархивает за ширму полуодетая старшая дочь безработного приват-доцента Грушенька. Ира оставила на минуту швейную машинку, смотрит на него с виноватой улыбкой. Вся в нитках, трогательная, милая.

— Фелюша, иди, я скоро, — опускает на край обметываемого куска батиста станину иглодержателя. — Полчаса, не больше.

Выйдя, он садится на опустевшую скамейку, берет забытый кем-то журнал «Пари-элегант» с фотографией рыжеволосой манекенщицы на обложке в цветастом платке. Листает страницу за страницей. Фотографии, статьи, советы домашним хозяйкам, образцы выкроек. Интервью с манекенщицей Софьей Носович. Героическая биография: фрейлина последней русской императрицы, участница белого движения, в гражданскую войну была схвачена большевиками, приговорена к расстрелу, бежала. Самая высокооплачиваемая манекенщица Парижа… Вышивки «Китмира»… Иллюстратор моды Соня Делоне разрабатывает в текстиле абстрактно-конструктивистские темы, навеянные творчеством Малевича и Кандинского… Стиль ар-деко завоевывает позиции… Объявление: отель «Риц» на Вандомской площади организует в конце осени грандиозный показ моды, приглашаются все желающие, для участия необходимо подать заблаговременно заявки…

«Вот оно!»

Вытащив из кармана визитки вечное перо он обводит синим полукругом объявление.

— Феля!

Ира машет ему с крылечка.

— У тебя странное какое-то лицо, — садится рядом.

— Гляди! — тычет он пальцем в объявление.

— Ну? — она щурится близоруко в журнальную страницу.

— Мы должны принять участие в этом показе. Кровь из носу!

— Показывать-то что, миленький? Самих себя?

— Именно это мы сейчас обсудим, — обнимает он ее плечи. — Идем!


С раннего утра в снятых в аренду двух смежных комнатах первого этажа на рю Облигадо — шум, беготня, дым коромыслом. Ателье мод «ИРФЕ» (начальные слоги имен «Ирина» и «Феликс») — одно название: тесно до невозможности, все сидят друг на друге. На полу, на столах, спинках дивана, на подоконнике — бумажные выкройки, куски тканей, кружева, лоскуты аппликаций — черт ногу сломит. Клиентами не пахнет, да их не ждут — все усилия направлены к осеннему показу в «Рице».

— Может, такой вариант? — чертит он в альбоме очередной рисунок. — Скос линии ворота в одну сторону, у подола в другую?

Слоняющиеся из угла в угол друзья-компаньоны чешут затылки: толку от них как от козла молока.

— Пожалуйста, без фантазий! — вырезает, высунув от напряжения язык, деталь плечика нанятая закройщица Домна Ивановна, работавшая когда-то в московском «Дамском мире». — Так мы с вами никогда не закончим работу.

Он идет в соседнюю комнату, где Ира закалывает булавками креп-марокеновую юбку на «домашнем манекене», уволенной из универсального магазина за пристрастие к спиртному смазливенькой Лилу.

— Как, Феля?

— Подол надо подровнять. Минуту, я сам. Дай иголку!

Задирает до колен край юбки (Лилу хихикает), аккуратно подравнивает стежкой подол.

— Вроде нормально.

За два месяца непрерывной работы, споров-раздоров, желания плюнуть на все и махнуть с женой и дочерью на бархатный сезон в Ниццу, полтора десятка вещей все же удалось закончить. Доделывали мелочи: форму и цвет пуговиц, пряжки на поясах.

На показ в «Рице» они примчались с опозданием, время их выхода перенесли на конец вечера. Замыслом у него было преподнести публике сценку из великосветской жизни Петербурга — нечто вроде «Воспоминаний о доме на Мойке». Бал в позолоченной зале с кружащимися в танце парами, старинный вальс под духовой оркестр, переливающиеся в свете люстр украшения на женщинах. Грусть по ушедшему великолепию, прощальный жест в сторону утраченной родины.

Публика потрясена. После показа коллекций ведущих Домов моды — укороченных юбок, легких кофточек, мальчишеских причесок, по-уличному простоватых манекенщиц с дешевой бижутерией — в зал царственно вошли высокие, красивые как на подбор дамы света в бархате, муаре и парче. Шли высоко подняв головы, на французских каблуках, мели паркет волочащимися шлейфами, махали веерами из страусовых перьев: «Господи, ну и духота в этом «Рице», нечем дышать!

Успех, успех!

— Ирка, давай! Ни пуха… — подтолкнул он ее за кулису.

Удивлять в духе эскапад было в его характере: жену он выпустил на закуску.

«Великая княгиня Ирина Александровна, модный Дом «ИРФЕ»! — слышится в зале голос ведущего.

Время было за полночь, зрители смотрели на часы, когда на подиум вышла, точно случайно, необыкновенной красоты молодая женщина в удлиненном вопреки моде полупрозрачном шокирующем платье. Шла задумавшись, слегка поворачивая головку дивной лепки — ах, какое дефиле! какая элегантность! умение держать себя! — богиня, богиня!..

За кулисами — гром аплодисментов, крики восторга. Друзья обнимают его, сидящая на стуле Домна Ивановна в прострации, ее отпаивают валерьянкой, пьяная вдребедень Лилу лезет целоваться.

Черт побери: неужели получилось?

На крыльях успеха они кинулись искать помещение посолидней. Пренебрегли агентствами по недвижимости, бравшими непомерный процент со сделки, клюнули на кем-то рекомендованного чеха-посредника, предложившего апартаменты на Левобережье. Деньги чех потребовал вперед, повез показывать квартиру — все замечательно, он выложил требуемую сумму, поехал на следующий день подписать бумаги: что за черт? На дверях замок, чеха не видать? Кинулся в полицию, там развели руками: как можно доверять первому встречному? Оставьте заявление, откроем дело. Ищи ветра в поле…

Агентская контора, в которую все же пришлось обратиться, нашла отличное помещение на Дюфо, 19 — свободен полностью первый этаж, места хватает и для пошивочной мастерской, и для примерочной, и для салона посетителей. Преобразили в два счета интерьер: деревянная обшивка стен, мягкая мебель «акажу» с кретоновой обивкой в цветочек. Горки, столики, шелковые бледно-желтые занавески, на стенах гравюры: мило, уютно! Мастера все свои, эмигранты. В работе над коллекциями участвуют княгини Мария Воронцова-Дашкова и Елена Трубецкая, ползают по полу, раскладывая нарисованные на старых обоях эскизы княжны Оболенские — Саломея и Нина. Изъявили желание работать в ателье шурин Никита с женой, близкие друзья Миша и Нонна Калашниковы. Слугу и по совместительству домашнего шута Андре Буля посадили на телефон — записывать клиентов и назначать время примерок. Как оказалось, напрасно — чертов кривляка исполнял обязанности спустя рукава, создавал невообразимую путаницу, сорвал, в результате, торжественное открытие.

Они заказали в типографии красочные открытки, заполнили фамилиями несколько сотен приглашений. Взяли напрокат золоченые стулья, установили красочное освещение. В вазах по углам свежие цветы, у входа швейцар в униформе.

Время открытия, все ходят как на иголках, нервы напряжены до предела, публика не появляется. Не пришел ни один человек! — скотина Буль, которому поручили разослать приглашения, забыл опустить их в почтовый ящик: пачку обнаружили на другой день у него под столиком бюро.


Заказчик сродни невесте. Его надо отыскать, обаять, вскружить голову. Не дать увлечься обольстителем-конкурентом.

Опыта в этой области у них никакого: дилетант на дилетанте. Помог во многом знакомый с половиной Парижа, понаторевший в связях будущий супруг внучки Рокфеллера Жорж Кюэвас. Знакомый ему еще по Лондону, подвижный, неутомимый, согласился поработать добровольным агентом по рекламе — бескорыстно, из одних только дружеских побуждений. Во многом преуспел: об «ИРФЕ» заговорили, стали поступать заказы, легче стало дышать.

Он погасил задолженности по зарплатам, нанял новых сотрудников, арендовал второй этаж, расширил мастерские — куй железо, пока горячо!

С утра в вестибюле толпятся клиентки. Ходят между колонн, разглядывают образцы коллекций в стеклянных шкафах. С публикой беседуют выходящие в шелковых чулках и золотистых парчовых туфельках манекенщицы-консультантки: великая княжна Ирина Романова, княжна Надежда Щербатова, графиня Граббе, урожденная княжна Белосельская-Белозерская. Стильные красавицы наделенные врожденной изысканностью, блестяще образованные, с безупречными манерами, разбирающиеся в прекрасном, знающие помимо французского еще несколько языков, вошедшие в мир европейской элегантности без тени робости, как в собственный будуар — привлекательность ателье благодаря их участию высока необычайно.

Сам он в качестве экзотической приманки. Мифический князь, волокита и любовник, убийца страшного злодея… как его? С бородой до колен, похожий на разбойника из воровского леса? О, Рас-путин!.. Многие приходят на рю Дюфо только ради того, чтобы на него поглядеть. Бога ради! — он выходит к гостям в роскошном восточном халате и чалме с жемчужными нитями: «Ассалям малейкум, ваш покорный слуга!»

Посетительницы одна другой необычней. Одна потребовала с порога чая из самовара. Известная всему Парижу богатая сумасбродка, толстая как бочка пьянчуга мадам Хуби появилась в разгар показа новинок под руку с лакеем, разместилась с трудом на канапе, произнесла громовым басом: «Где этот чертов князь? И где водка с икрой?» В другой день смело одетая американка сообщила, что пришла исключительно, чтобы увидеть князя, у которого, по слухам, глаза хищника.

Туристы из Нового Света наводнили Париж. Жадные до острых ощущений, с набитыми кошельками и фотоаппаратами, они пересекают океан, чтобы увидеть собственными глазами места недавних сражений. Впечатлившись картиной изрытых снарядами окопов под Верденом, получив на память извлеченный из земли патронташ, ржавый штык от винтовки или свинцовую пулю, наскоро переодевшись в номерах гостиниц, они устремляются компаниями в места бесшабашной русской гульбы: в изысканный буате «Казанова» неподалеку от Монмартрского кладбища, в соседний экзотический погребок «Казбек», где бывает, по слухам, объявивший себя местоблюстителем русского престола великий князь Кирилл Владимирович, в «Каво Коказьен» с диковатым красавцем Руфатом Халиловым, танцующим огненную лезгинку с кинжалами во рту, в «Шахерезаду», где при отсутствии дамы можно потанцевать за определенную плату с сидящими по углам «консамоторшами» — сплошь, по их заверениям, аристократками: графинями, княгинями, фрейлинами двора, до нитки ограбленными большевиками.

Репутация удачливого предпринимателя ему на руку — приходит заманчивое предложение от владелицы небольшого ресторана на рю де Мон-Табор госпожи Токаревой: войти на общих паях в дело. Почему бы нет?

Начинает он привычно — с оформительства. Перекрашивает ресторанный зал в яркие синие и зеленые тона, зальцу за стеной обивает кретоном в цветочек, выгораживает отдельный кабинет. Мягкая мебель, по стенам не нашедшие места дома гравюры. Обслуга, оркестр, голосистый Аким Хан, Гоша Назаренко, его жена Адорель, фирменный «кулер-локаль», икра, водка, самовар, кавказская пляска — все в заведении русское, со славянским размахом — веселитесь, господа, раскошеливайтесь, оченно вами довольны…

Посещали «Мезонет» знаменитости: Федор Иванович Шаляпин с женой-итальянкой, снимающийся у Патэ в исторических лентах и боевиках Иван Мозжухин, покорившая парижан участием в модернистском балете «Le Biches» балерина Вера Немчинова в окружении поклонников. Знакомая ему по Петербургу, хорошенькая, острая на язычок фельетонистка «Сатирикона» Надежда Тэффи написала, уходя, в книге почетных гостей: «Я пьяна, пьяна, пьяна!»

Через год «Мезонет», где он бесплатно кормил направо и налево голодных приятелей, разорился — он хотел забрать из помещения собственные вещи, но Токарева ухитрилась записать их на свое имя — плевать: он был уже к тому времени владельцем двух других ресторанов: стилизованного художником Шухаевым в венецианском духе «Лидо» здесь же, на рю де Мон-Табор, и другого — на авеню Виктора Гюго, с зеленым двором перед входом, делавшим его похожим на деревенский трактир.

«Феля, притормози, надорвешься!» — не переставала твердить Ирина. Он только отмахивался: ветер удачи задул в паруса: нельзя упустить момент! Открыт магазин фарфора «Моноликс» на паях с другом, бельгийским бароном Эдмоном де Зюилан, филиалы «ИРФЕ» — в Лондоне на Беркли-стрит, в Берлине на Павризерплатц, в Ле-Туке-Пари-Плаж на побережье Нормандии, где они прикупили заодно очаровательную виллу. Он делает заказ парфюмерному Дому «Милинар», специализирующемуся на создании оригинальных ароматов: три вида фирменных духов «ИРФЕ» — отдельно для темноволосых, светловолосых и рыжих. Париж сходит с ума, жена в восторге. Полный вперед, идем на абордаж!


13

— Папа, ты жуир?

Пишущая что-то за столиком дочка смотрит искоса в его сторону.

Он зашел на минуту в ее комнату, где она делает уроки, смотрит на часы: опаздывает, Бони, должно быть, уже за столиком «Лидо», где они условились вместе позавтракать перед намеченной прогулкой.

— С чего ты взяла?

— Так гранма говорит.

Он целует ее в аккуратный проборчик на голове.

— Я, деточка, не жуир, а пролетарий.

— А это что такое?

— Спроси завтра у учительницы истории, хорошо?

Думает по дороге с нежностью о девятилетней дочери. Выросла и не заметил. Хорошенькая, вся в него, на прелестной мордочке прочитываются воля и ум. Отлично понимает свое положение в доме, ловко этим пользуется. Педагоги школы, куда ее отдали экстерном, ученицу хвалят: самолюбивая, упорная, любознательная, верховодит женской половиной класса и большей частью мужской. Родители, у которых она жила все последнее время в Риме, внучку отпускать не хотели — их можно было понять. Свет в окошке, утешение на старости лет, придававшее смысл скудной на события жизни. Баловали капризную и своевольную девочку, были у нее в подчинении.

Он старался как можно чаще их навещать. Отец болел, перенес удар. Глубоко расстроил его в последний приезд: полгода не прошло, как они виделись, а перемена разительная: увидел, войдя в спальню, в постели дряхлого старика, скрюченного, с завалившейся набок головой и неразборчивой речью.

Матушка крепилась, не давала себе опуститься. Посещала знакомых, бывала в театрах, писала письма. Переехать в Париж отказывалась: привыкла к Риму, его атмосфере, ритму жизни.

«В старости, мой друг, перемены почти всегда безрадостны», — отвечала на его уговоры…

Он переезжает по мосту Гренелль. Елисейские Поля. Обгоняет тянущийся по-черепашьи, дымящий в его сторону пузатый автобус — пронзительный свисток.

Обычная история, когда очень торопишься. Сворачивает на обочину, тормозит.

— Документы, пожалуйста, мсье, — просовывается в окошечко голова ажана в форменной фуражке.

Он протягивает водительские права, «нансеновский паспорт» эмигранта, полученный после того, как они поселились в Париже. Не пожелал хлопотать, как советовали друзья, о получении французского гражданства, остался, как большинство соотечественников, в статусе беженца.

— Нарушаете правила вождения, мсье, — возвращает документы ажан. — На этом участке авеню обгон строго запрещен.

— Виноват, тороплюсь. Обещаю впредь быть дисциплинированней.

— Езжайте, мсье, делаю вам пока устное предупреждение.

— Премного благодарен, удачного дня!

— И вам того же.

Бони в ресторане нет, он сидит за столиком один, тот врывается некоторое время спустя.

— Черт их возьми, этих полицейских коров! — кричит возмущенно. — Повезли в участок за недозволенную скорость! Сорок пять километров в час! Отметку в документе сделали, пятьдесят франков штрафа!

Он хохочет.

— Вы чего? Феликс?

— Ничего, — он вытирает глаза платком. — Давайте завтракать, граф. Время одиннадцатый час.

Бони де Кастеллан, — его проводник по Парижу. Вот уж действительно жуир! Красавец, сердцеед, циничен до невозможности, биография Казановы: прошел, весело прищурясь и накручивая усы, огни, воды и медные трубы. Потомок древнего рода, просадил в два счета за картами состояние, женился по расчету на богатой американской наследнице Анне Гулд, некрасивой, лишенной шарма, по уши влюбленной в беспутного супруга. Изменял жене, жил открыто со знаменитой куртизанкой Каролиной Отеро, играл на ее деньги на скачках — белокурому шармеру все прощалось. Американка долго выносила его неверность и кутежи, подала на развод, когда обнаружила, что Бони умудрился пустить по ветру большую часть ее состояния. Оставшийся с дырявым кошельком, отлично разбиравшийся в искусстве граф не упал духом, открыл антикварный магазин, преуспел, гулял по бульварам в сшитом на заказ у лондонского портного умопомрачительном костюме, вел на поводке любимицу, французскую самку-бульдога Мадам Бубуль в солнцезащитных очках и светлом пальтишке от Шанель.

Они сошлись по схожим взглядам на жизнь, любви к искусству. Когда ему надоедали бани, пирушки, пикники, танцующие на сцене «Фоли-Бержер» полуобнаженные прелестницы, он звонил Бони:

«Укатим в красоту, дорогой?»

«Укатим. В вечность»…

Маршрут у них на этот раз Версаль: Бони был знатоком этих мест. Пристроив на стоянке авто, они прошли мимо дворца: все видано-перевидано. Прошагали мраморным двором, вышли на верхнюю площадку парка, спустились по сходящим террасам вниз, миновали Трианоны — Большой и Малый, павильон для игр. Любовались, остановившись, пестротой цветочных клумб, цепочкой выстроившихся в ранжир газонов, бьющими в небо фонтанными струями, скульптурными композициями.

— Присядем? — Бони кивает на незанятую скамейку. — Посмотрите, мой друг, — ведет рукой по раскинувшейся панораме дворца. Щурится некоторое время на солнце. — Какая фантазия, а! вкус! чувство гармонии, стиль! Во всем! Этот регулярный парк, Феликс, наше национальное достояние, в нем наша история, наш характер, пристрастия, наши слабости — да, да, дорогой, наши слабости и пороки — не смейтесь! — вам, русским, этого не понять — и пороки тоже! Мы неисправимые себялюбцы, мы в себя влюблены! Нам жутко нравится все наше, мы любим свои дворцы, своих Людовиков, пулярку на ужин, свой стакан вина, задницу своей половины в постели!

Ему смешно.

— Версаль тут при чем, Бони?

— Все это в характере версальского ансамбля, — Кастеллан необычайно серьезен. — В архитектурном облике, скульптурах, очертании аллей. В воздухе, облаках, солнце над головой! Все это мы, французы!

— Пулярка, задница?

— Непременно.

Оба хохочут — Бони хлебом не корми, дай поораторствовать на вольную тему.


Он давно обратил внимание: неподалеку рисует что-то с овальной палитрой в руке художница в скромном платье-комбинезончике и соломенной шляпке. Бросает время от времени осторожный взгляд в их сторону, прислушивается к разговору. Худенькая, коротко стриженная, мальчишеская фигура.

— Понятно, почему вы меня невнимательно слушаете. — Бони поднимается с места, идет в сторону незнакомки, приподнимает шляпу:

— Прошу извинить, мадам. Ничего, если я гляну на этюд?.. Да вы профессионал, оказывается! — всматривается в работу. — Краски, колорит. Отличная работа!

— Это я так, на ходу, — говорит она, точно оправдываясь, — чтобы не потерять форму. Пейзаж не мой жанр, я портретистка.

— О, портретистка? Великолепно. Позвольте представиться: Бони Кастеллан, антиквар… Феликс! — машет рукой в его сторону. — Идите посмотреть. Дама замечательно рисует.

Он подходит, кланяется.

— А я вас сразу узнала, — смотрит она на него. — По портрету Серова. Видела последний раз в экспозиции Русского музея в Петрограде.

— Вот что значит слава, Феликс! — кричит Бони. — Вас узнают на улице, поразительно!

— Так вы русская? Эмигрантка?

Он смотрит на нее изучающе. Остроносенькая, веер морщинок вокруг глаз, возраст неопределенный: можно дать и сорок и двадцать.

— Русская, — она укладывает в сумку этюдника картон, убирает кисти. — Приехала на время, по контракту… Извините, господа, мне пора.

— Может, посидим где-нибудь за столиком, перекусим, поболтаем? — пробует остановить ее Бони.

— У меня сынишка один в квартире, — разводит она руками. — Голодный. Не могу.

— За сынишкой заедем, — Бони неумолим, — нет вопросов!

— Извините… — она лезет в кармашек комбинезончика, — вот моя визитка. Если кому-то из вас или ваших знакомых захочется заказать портрет, дайте мне, пожалуйста, знать. Я пишу на заказы, имею рекомендации. Рада была познакомиться, бегу!

Так появилась однажды в Булони портретистка Зинаида Евгеньевна Серебрякова. Он подумал тогда: дома ни одного семейного портрета, приглашу, пусть напишет меня, Иру и Бэби. Получится, хорошо, нет, помогу бедствующей соотечественнице. Тем более что запросила она сущую безделицу: по три тысячи франков за портрет.

Привезенные ею этюды и наброски его не вдохновили. Были сравнительно неплохи, профессионально исполнены, ничего не скажешь. Но не больше. Решение подсказала приехавшая из школы дочка. Обратила внимание на рисунок пастелью: большеглазая девчушка ее возраста с челочкой на лбу и тонкими кистями рук. Сидит за столом, покрытым клетчатой скатеркой с расставленными чашками и фруктами, улыбается в пространство: вспоминает, по-видимому, что-то очень радостное и светлое.

— Папа, — произнесла, — пусть мадам меня тоже так нарисует.

Вопрос был решен.

Позируя ей на веранде, он интересовался ее жизнью — она мало-помалу разговорилась: удивительная судьба! Дед — знаменитый архитектор Николай Бенуа, отец — скульптор Евгений Лансере. Училась у Браза и Репина, выставлялась, получала награды. Революция и последовавший за ней большевистский переворот застали ее в родном имении под Харьковом. Умер от тифа муж, инженер-путеец, она осталась с четырьмя малолетними детьми и больной матерью без средств к существованию. В стране разруха, голод, имение разграблено, о покупке красок и возможности работать не приходится мечтать, она рисует, чтобы сохранить форму, углем, огрызками цветных карандашей.

В Париж вырвалась случайно: получила при посредничестве видевшего ее работы Максима Горького заказ на большое декоративное панно для строящегося советского павильона Всемирной выставки. Задержалась с отъездом, хотелось немного подзаработать, нашлись частные заказчики. Срок визы между тем истек, знакомые предупредили: будут по возвращении домой неприятности — случалось такое не раз. Мышеловка захлопнулась.

Снимала комнатенку в жалком и грязном отеле на Монмартре, жила по нескольку месяцев в квартире знакомого театрального художника, уезжавшего на лето в Италию. Не брезговала ничем, лишь бы заработать копейку. Рассказывала, смеясь: некая клиентка, потрепанная дама с мешками под глазами, потребовала сделать себя хорошенькой. Сделала, куда денешься! — вышла очаровательная молодая парижанка. Гарсон ресторана желал видеть себя с тарелкой устриц в руках — извольте, мсье! Писавший статьи в художественных журналах под псевдонимом «Лионель» господин Трубников долго ей втолковывал: поясной его портрет должен быть написан в духе Левицкого — нет вопросов: на исполненном полотне «а ля Левицкий» клиент красовался в шелковом халате на фоне антикварных предметов.

После бесконечной беготни по знакомым, ходатайств на имя советского посла Воровского ей удалось вызвать в Париж младшего сына, восемнадцатилетнего Шуру. Мальчик одаренный, с фантазией, не белоручка. Рисует виды Парижа: лавочки, бистро, вывески, старинные дома, выполнил по заказу какого-то бутика абажуры с бытовыми уличными сценками — небольшой прибавок к бюджету.

— Париж меня разочаровал, мсье, — делает она очередной мазок на полотне. — Я ведь здесь когда-то училась, жила с мужем и родителями в Версале. Что-то исчезло в атмосфере города после войны: уютность, сердечность, простота отношений. Этот постоянный шум, движение машин, гарь в воздухе. Люди не разговаривают, кричат, размахивают руками.

— Я, напротив, думал, что это как раз в вашем стиле, Зинаида Евгеньевна, — говорит он. — Брожение, движение, энергия во всем. Вас, по-моему, называют экспрессионисткой. Разве не так?

— Никакая я не экспрессионистка, — оборачивается она к нему, — все эти определения: импрессионизм, экспрессионизм, кубизм, сюрреализм — ничего не значат. Мне близки Дега, Ван Гог. Как назвать их манеру письма, для меня совершенно неважно. Хороший художник, на мой взгляд, не подпадает ни под какие ярлыки.

— А Пикассо?

У нее напряженное лицо.

— Пикассо, на мой взгляд, не художник, шарлатан. — Подумала немного, поправилась.

— Просто авангардизм мне чужд как таковой. Я и в России, где он нынче процветает, была от него в стороне. Быть может, не доросла, не знаю…

На открывшейся весной первой ее персональной парижской выставке портретов их семьи в экспозиции не было — она прибежала накануне в слезах: поступила опрометчиво, доверилась хозяину, известному галерейщику Шарпантье, не пришла сама развешивать картины. Менять экспозицию поздно — ужас, она сама не своя, что делать, скажите?

Они ее успокоили: работы неплохие, они довольны, вот чек: за каждое полотно ей прибавили по пятьсот франков.

Знакомый критик, побывавший на выставке на Фобур Сент-Оноре, рассказывал потом: непрактичная русская художница сама себе навредила. Выставила несколько великолепных «ню» маслом и пастелью, бретонские пейзажи, виды Версаля и лондонского Гайд-парка. Забыла при этом о множестве отличных портретов состоятельных клиентов, которые находились у нее в мастерской или в частных домах.

— Сами посудите. Если картин нет на вернисаже, значит, они плохи, посчитали заказчики, отказавшие ей в дальнейшей протекции. Деловой результат в итоге плачевный: продала, кажется, из выставленных полотен всего три мелкие вещи… Торговать искусством надо уметь, вы со мной согласны?


14

Он сидит на кровати, переживая ночной кошмар. Бежал во сне босой по глубокому снегу, а настигавший его в санях Распутин, голый, с заиндевелой бородой и спутанными волосами, хлестал его исступленно длинной плеткой по лицу.

Опустив с кровати ноги, он нащупал домашние туфли, пошел осторожно, чтобы не разбудить спящую жену, к окну. Стоял, приподняв край занавески, смотрел на мигавшие в темноте огни города, вспоминал далекую, похожую на сон петербургскую ночь на Мойке.

Убитый старец не давал себя забыть. Являлся в мыслях — мимолетно, без причин. Мелькнет едва уловимой тенью, как толчок в спину, и разом исчезнет, оставив привкус — то ли сожаления, то ли укола совести, то ли досады. Листал однажды свежий номер эмигрантской газеты «Возрождение», наткнулся в приложении на очерк Надежды Тэффи: «Распутин. Два интервью». Стал читать:

«Бывают люди, отмеченные умом, талантом, особым в жизни положением, которых встречаешь часто, и знаешь их хорошо, и определишь их точно и верно, но пройдут они мутно, словно не попав в фокус вашего душевного аппарата, и вспомнятся всегда тускло: сказать о них нечего, кроме того, что все знают; был высок или мал ростом, женат, приветлив или надменен, прост или честолюбив, жил там-то, встречался с тем-то… Тот, о ком хочу рассказать, только мелькнул двумя краткими встречами. И вот, твердо, отчетливо, тонким клинком врезан его облик в моей памяти. И не потому, что был он так знаменит, ведь много пришлось встречать мне на своем веку людей прославленных настоящей, заслуженной славой. И не потому, что он сыграл такую трагическую роль в судьбе России. Нет. Человек этот был единственным, неповторяемым, весь словно выдуманный, в легенде жил, в легенде умер и в памяти легендой облечется. Полуграмотный мужик, царский советник, греховодник и молитвенник, оборотень с именем Божьим на устах. Хитрым называли его. Одна ли только хитрость была в нем? Расскажу две мои краткие встречи с ним»…

Он прочел эссе до конца, сидел в задумчивости. Ярко, талантливо, ничего не скажешь: зримый до дрожи распутинский лик. Тэффи по-женски кокетничала, выпячивала тему эротики, блуда: интервьюируемый журналисткой косноязычный старец с волчьим взглядом и сальными волосами открыто ее вожделел, толкал на выпивку, приглашал приехать к нему домой — все достоверно, он сам испытал не раз чудовищную притягательность ярого мужика с невыносимым чесночным запахом изо рта… добивал его тогда в подвале резиновой гирей, полумертвого… он останавливается: господи, о чем это я? что со мной? чушь, глупость! довольно!..

Годом позже после очерка Тэффи парижское издательство «Поволоцкий» сделало репринт вышедших несколькими годами раньше в белогвардейской Одессе «Дневников» покойного Владимира Митрофановича Пуришкевича с предисловием В. А. Маклакова — это была литература другого рода: политического деятеля, трибуна, объяснявшего потомкам, во имя какой высокой цели рисковал автор карьерой и свободой, участвуя в убийстве погубителя России; появились следом на прилавках воспоминания бежавшей с матерью в Финляндию Анны Вырубовой, полные экзальтированного восторга перед убитым посланцами Сатаны божьим человеком.

«А что же ты, мой милый? — спрашивал он себя. — Зачинщик всего? Почему о тебе и твоем деянии говорят другие? Судят, рядят вкривь и вкось. А ты молчишь?»

Первые наброски «Конца Распутина» он сделал осенью двадцать шестого года у себя дома, в Ле Туке. Сидел в кресле напротив горящего камина. Вставал, ходил по комнате, диктовал писавшему за столом приятелю Эдмону де Зюилану, согласившемуся поработать с ним в качестве редактора и секретаря. На море за окном бушевал шторм, в ставни стучал ветер.

— Пишите, Эдмон, — подбрасывал он в огонь поленья. — «До сих пор я не решался печатать моих записок о Распутине. Мы не имеем права питать мифами сознание умственно созревшей молодежи».

— Лучше «легендами», — подавал тот голос.

— Хорошо, легендами… «Мы не имеем права питать легендами сознание умственно созревшей молодежи».

— Отлично!

Эдмон строчил по листу бумаги.

— … «И не при помощи легенд воспитывается настоящая любовь к Родине и чувство долга перед ней. Чтобы избежать тяжелых разочарований и ошибок в будущем, необходимо знать ошибки прошлого, знать правду вчерашнего дня»… Написали?

— Минуту! Да…

— … «Мне, как близкому свидетелю некоторых событий этого вчерашнего дня, — продолжал он, — хочется рассказать о них все, что я видел и слышал. Ради этого я решил преодолеть в себе то тягостное чувство, которое поднимается в душе при соприкосновении с минувшим»…

Он торопился. Черт с ней, исторической правдой! Он создает монумент памяти самому себе. Будет так, как он напишет.

— Вы уверены, Феликс? — останавливался писать Эдмон. — Как он вас излечивал гипнозом от нервов?

— Уверен, уверен! Пишите! — бросал он раздраженно. — Небольшая допустимая фантазия только на пользу!

Кто-то в нем самом, потаенный двойник, останавливал, поправлял, заставлял увидеть вещи по-другому, как бывало когда-то, когда он переодевался в маскарадные платья, был попеременно мужчиной и женщиной — лишь бы веселее жить, острее чувствовать, громче слышать овации в свой адрес.

— Мне не раз казалось, когда я смотрел ему в глаза, — говорил, расхаживая от стены к стене, — что, помимо всех своих пороков, он одержим каким-то внутренним беснованием, которому он подчиняется, и в силу этого многое делает без всякого участия мысли, а по какому-то наитию, похожему на припадочное состояние. Бесноватость сообщает особенную уверенность некоторым его словам и поступкам, а потому люди, не имеющие твердых душевных и волевых устоев, легко ему подчиняются…

Материалу было минимум. Хотелось масштабности, глубоких мыслей, картины России тех дней, столкновения политических сил, собственного участия в исторических событиях, повлиявших решающим образом на мировую историю. А в памяти были пирушки, друзья, путешествия, сменяющие одна другую женщины, упорно вытесняемое из сознания тяготение к старцу, желавшему в ту роковую ночь не знакомства с Ириной — нет! — близости с ним, убитого из смешанного чувства приязни и брезгливости.

Эдмон ездил в публичную библиотеку в Париж, делал выписки из энциклопедий, справочников, журнальных статей. Они засиживались допоздна в его кабинете, ели тут же принесенный поваром ужин, обсуждали написанное, спорили. Смешно сказать: только теперь, по прошествии стольких лет, он узнал из какой-то использованной Эдмоном дореволюционной брошюры биографию убитого им человека. О его корнях, молодости в глухой сибирской деревне, его религиозных скитаниях.

В разгар работы приехала Ира, читала переписанные на машинке главы.

— Тебе в самом деле предлагали взойти вместо отрекшегося царя на престол, Фелюня? — поднимала на него удивленно глаза. — Надеть шапку Мономаха? Я что-то не припомню.

— Предлагали, что за вопрос! — сердился он. — Я не со всеми мог тогда делиться! Даже с близкими людьми!

Он верил всему, что надиктовывал: правда, правда, я ничего не выдумываю, так было! Бывали минуты, останавливался: «Это я сейчас так думаю, десять лет спустя, или тогда?.. А, черт побери, какая разница!»

Коммерческого успеха выпущенная год спустя книга не имела: русским эмигрантам история убийства Распутина была хорошо известна и порядкам надоела, избалованным французам читать многословную исповедь князя-убийцы про какие-то русские дворцовые истории было скучно — достаточно было, по их мнению, небольшого пикантного фельетона.

Эмигрантская печать мемуары разругала, какой-то критик из эсеровского «Дня», издаваемого Керенским, назвал книгу мелодекламацией лезущего с черного хода в русскую историю самозванца. Сыпались анонимные письма — с оскорблениями, угрозами. Самый болезненный укол нанес Дмитрий, прислал из Америки, где занимался виноделием, короткое оскорбительное письмо. «Как поживаешь, мой нарцисс? — писал. — Прочел недавно твой чудовищный опус. Зачем тебе это понадобилось, не пойму? Именно в такой манере? Желтых газетенок. Ты же остроумный, с отличной русской речью, Кембридж окончил. Если решился на мемуары, написал бы сам, не приглашал, как чувствуется по стилю, малограмотных писак с жидкой мыслишкой и убогим словарем. Самолюбование было всегда одной из заметных твоих черт, да и врать ты был горазд. Но в компаниях, дурачась, не пыжась. Не рисуя себя рисковавшим жизнью спасителем империи, будущим русским самодержцем. Сожги к чертовой матери убогую книжонку, откажись от нее публично, не строй из себя Наполеона, не смеши людей. Глупо, право»…

Убиеный старец, похоже, грозил ему с того света: не будет тебе покоя, Феликс, не смоешь грех с души! Мистика, другого слова не придумаешь: в день выхода книги, одиннадцатого июня, скончался в Риме отец. В траурные дни, в разгар похоронных хлопот, пришла телеграмма, вызвавшая его в Париж: единственная из выживших к тому времени детей Распутина, старшая дочь, по мужу Матрена Соловьева, офицерская вдова, подала на него в суд с требованием компенсации в двадцать пять миллионов франков за потерю кормильца и понесенный моральный ущерб. Основанием для иска послужила его книга, в которой он открыто признавался, что был участником убийства.

После долгих разбирательств суд иск отклонил: дело прошлое, страны, в которой все произошло, больше не существует, к тому же собственные признания обвиняемого не являются доказательством.

Черная полоса жизни на этом не закончилась. Умер любимый Панч. Матушка, бывшая по прямой линии наследницей графини де Шово, предпринявшая попытку заполучить замок Кериолет в Бретони, потерпела неудачу: изучавший дело адвокат сообщил ей, что дело безнадежное, судиться поздно, так как к этому времени прямое наследование за сроком давности потеряло силу. Занимавшийся финансовыми вопросами в «ИРФЕ» поверенный Яковлев, пользуясь его отлучками, подсовывал Ире на подпись сомнительные бумаги — она, плохо разбиравшаяся в делах, спокойно их подписывала. Вернувшись из очередной поездки, он неожиданно обнаружил: мошенник заложил часть их драгоценностей, они на мели, кредиторы требуют погашения задолженностей, Яковлев, оставив после себя кучу липовых доверенностей, сбежал. Надо было незамедлительно платить по счетам, в кассе шаром покати. Выручила вовремя прикатившая из Нью-Йорка Вандербильдиха, выложила необходимую сумму, новая напасть: Виденер, по сообщениям из Америки, выиграл дело, рембрандтовские портреты остаются у него. Дальше — больше: из газет он узнает, что в Москве большевики нашли спрятанные им драгоценности в тайнике под лестницей, в Петербурге (Ленинграде, как его теперь называют эти негодяи) торгуют на аукционе мебелью и убранством матушкиных покоев из дворца на Мойке.

Хоть свечку за упокой раба божьего Григория возжигай в соборе на рю Дарю. Чтоб в покое оставил.


Тянулись дни. Хозяйственные хлопоты в ателье, поездки в Бретань, на Корсику. Навещали родителей жены. Жившие в подаренном двоюродным братом тещи, королем Георгом Пятым поместительном коттедже в Виндзоре старики принимали радушно мыкавшихся по свету сыновей с женами, бездомных родственников, нянчились с внуками. Бывала часто во Фрогмор-коттедже сестра Георга, принцесса Виктория, так и не вышедшая замуж, приезжал сам король — как правило, без свиты, управляя собственным кабриолетом. Жившая в доме старуха Белоусова, заведовавшая когда-то у тещи дворцовой прачечной, — худая, сгорбленная, с крючковатым носом, знавшая всего несколько французских слов, встречала всякий раз его величество у ворот, ждала, когда он выйдет из коляски, кланялась, произносила: «Мон сир!»

В одно из гостеваний у Романовых он поехал по неотложному делу в Лондон, проходил утром по Олд-Бонд-стрит, увидел знакомую вывеску магазина, где купил когда-то почившего Панча, зашел от нечего делать. И разом обомлел: в уголке сидел на привязи бульдог — вылитый старина Панч! Смотрел лупоглазо, ронял на пол слюну.

Он справился у хозяйки о цене — где там! — нечего и думать. За обедом у старого приятеля, португальского короля Эммануила, над которым любил в свое время подшучивать, рассказал об увиденном в собачьем магазине. Утром ему принесли записку с оплаченным чеком: он может забрать своего урода с условием: никогда не показываться вместе с ним Эммануилу на глаза.

Панч-Второй, как он назвал пса, с виду сущее чудовище, был добродушнейшим существом. Ничто не могло его вывести из себя: ни деловито шаставшие вокруг по двору Булонской усадьбы голуби-пачкуны, ни яростное тявканье соседских шавок не желавших примириться с прибытием кривоногого чужака.

Крутились жернова жизни. В один из дней неожиданно позвонил Дима. С момента, когда он нагрянул к ним однажды с эксцентричной Коко Шанель, прошло шесть лет. Мил-друг себе не изменял: обосновался в купленном в Нормандии замке, ездил по Европе, кутил, кружил головы женщинам, участвовал в разнообразных монархических и патриотических движениях, был посланником местоблюстителя российского престола, великого князя Кирилла Владимировича, в руководстве движения младороссов. Сообщил со смешком: женился морганатическим браком на американке, ждут ребенка.

«Боюсь, что долго в супружеской роли не пробуду. Скучное занятие».

«Зовут как счастливицу?» — спросил он первое, что пришло на ум.

«Одри Эмери. Приняла по моему настоянию православие, стала Анной».

«Приехал бы, жену показал. У нас скоро премьера в домашнем театре, будет интересно. Сестра играет, не рассказывала?»

«Вряд ли, Феликс. У меня масса дел».

«Какие там дела? — думал он вешая трубку. — Холодный эгоцентрист, непроницаем ни для дружбы, ни для любви. Бог с ним: мне с ним детей не крестить. Разошлись пути-дороги».

Навещавшие мил-друга общие знакомые рассказывали со смехом: чудит князюшко. Купил на деньги жены неподалеку от Дьеппа запущенный средневековый замок. Пригласил архитектора, декораторов: это снести, тут возвести, ров наполнить водой. Стоимость реконструкции превышала миллион долларов, отец жены, железнодорожный магнат, в помощи отказал, кончилось тем, что реконструировали единственно только небольшой домик привратника, где он и поселился с женой и крохой-сыном.

Посещавших его многочисленных гостей хозяин предупреждал: прошу, господа, следовать заведенному в имении распорядку дня. К завтраку собирались к десяти утра, сам великий князь являлся к столу не раньше одиннадцати. Торопливо ел, делал ручку приезжим — наслаждайтесь, развлекайтесь, гуляйте! — и бежал в развалины замка, чтобы посвятить дневные часы любимому занятию: строительству действующего макета железных дорог. Увлечение, по всей видимости, было как-то связано с семьей жены, отдавался ему великий князь со всем жаром пылкой своей натуры: накупил по заказам редкую коллекцию действующих моделей локомотивов, поездных составов, железнодорожного оборудования — станций, светофоров, стрелок, водокачек, мостов. Под сводами двух огромных залов запущенной крепости были расставлены узкие деревянные столы, по ним проложены по всем правилам железнодорожной техники двухколейные рельсовые пути — то по ровным местам, то поднимаясь на холмы, ныряя в тоннели, проходя по виадукам. Пространство между шпалами проложено желтым песочком, станции освещены — иллюзия полная! Хозяин сам работал в обществе рабочих, мастерски действовал сверлом, отвертками и острогубцами. Приведя дорожное хозяйство в порядок, проведя пробные заезды, возвращался к гостям. Закусывали по второму разу, шли насладиться редким зрелищем: электрифицированным железнодорожным чудом.

Чем бы дитя ни тешилось, как говорится…

Булонский их театр возглавила с недавних пор знаменитая драматическая актриса Рощина-Инсарова, выступавшая когда-то с блеском на подмостках обеих столиц. Набрала талантливых любителей: чету Уваровых, живших в Париже внуков и внучек Толстого, княгиню Васильчикову, родную сестру Дмитрия великую княгиню Марию. Ставили водевили, комедии, скетчи. Звездой труппы была жившая по соседству жизнерадостная толстуха из Воронежа Василина, вышедшая за француза и ставшая госпожой Гужон. Ей не надо было даже играть: необъятная, с круглыми щеками, она носила одну и ту же шляпу с помпончиками в виде цыплят и траченную молью лису на плечах, одним своим видом вызывала смех. Играла в легких комедийных сценах в наряде кафешантанной певички девяностых годов, препотешно исполняла вульгарнейшие русские частушки — что еще надо для приятного времяпрепровождения, возможности расслабиться после дневных трудов и забот.

Была среди булонских театральных суббот одна особенная — в канун Великого Воскресенья Христова. Другая атмосфера, другой настрой. Никогда, наверное, на родине Пасха не была такой душевной, трогательной, поистине человечной, ни в какие дни не чувствовали они так остро горечь изгнания. Так и виделась в слезах матушка Москва в колокольном звоне, царственный Петербург с иллюминированными тысячами свечей соборами. Пасхальные всенощные, службы, разговения, троекратные поцелуи на тротуарах с незнакомыми людьми: «Христос воскресе! Воистину воскресе!»

В Булонь на пасхальную ночь стекались толпы людей. Родственники, знакомые, друзья, служащие принадлежавших им Домов моды, булонские приживалы, прислуга. Он хранил в архиве номер с уморительным эссе репортера «Пти паризьен», живописавшего на свой лад пасхальный вечер в их Булонском поместье 1927 года. Эссе называлось «Княжий ход».

«Пасха, Пасха!» — поют птички в садах Люксембургском и Тюильри. «Пасха, Пасха!» — подпевают русские парижане. Вечером в Страстную субботу, с одиннадцати часов полковники-гвардейцы, царские кузены и прочие вельможи стекаются со всех концов, из всех пригородов, ближних и дальних, из Кламара, Аньера, Версаля, Шантии и окружают плотным кольцом церковь на улице Дарю. Пришли они к пасхальной службе, ведомой пастырями, архипастырями, попами всех мастей, и даже лично митрополитом-служителем, то есть не метро, а русской церкви, причем самым главным. После службы, трижды поцеловавшись в уста и свечи в руках задув, устремляется крестный ход разговляться на Монпарнас или на Монмартр и отмечать Воскресение Христа обильным возлиянием.

Но настоящий крестный ход — это княжий ход, то есть ужин с крашеными яйцами, пасхой, молочным поросенком, царскими детьми и русскими красавицами, не в «Корнилове», не в «Золотой рыбке» и даже не в «Шахерезаде», а в булонском домике, средь фотографий наследников короны более-менее без короны. Меню тут самое невероятное: колбаса от какого-то актеришки и индюшка с трюфелями от их английских величеств, переданное любезной леди Детердинг, красное винишко в полоскательных стаканчиках и редчайшие «Шамбертен» и «Шато-Лаффит» в позолоченных серебряных кубках. Хозяин дома со свитой верных кавказцев обходит гостей, беседует с одними, угощает выпивкой других. Он любезен, холоден и таинствен, но с ролью своей справляется превосходно. Изящное лицо его расплывается в счастливейшей улыбке, когда донна Вера Маццуки проливает водку на фортепиано или Серж Лифарь подтягивается на люстре. Молодая брюнетка поет металлическим, чуть хриплым голосом цыганскую песню, и четыре княгини, три графини и две баронессы подпевают ей хором. А Мари-Терез д’Юзес, первая герцогиня Франции, внучка князя Голицына, вспомнив вдруг о своих русских корнях, дарует трехкратный пасхальный поцелуй балалаечнику. Но вот соседи напоминают их сиятельствам, что уже пять утра, пора спать и надо бы кончить «московские церемонии».


Носилось что-то в воздухе — как перед грозой. Столкнешься у парапета на набережной с человеком: стоит истуканом с диким выражением лица, шепчет непонятное, озирается со страхом, Сорвался вдруг, словно вспомнив о чем-то, понесся как ненормальный, наталкиваясь на прохожих.

Черт-те что…

Дела шли все хуже. Франк дешевел, клиенток «ИРФЕ» убавлялось, душили кредиторы. Финансовое их положение день ото дня становилось все неустойчивей. Остатки драгоценностей находились у ростовщиков, квитанции — у кредиторов в качестве гарантий. Один час просрочки — и ты оставался ни с чем. Потерял однажды, просрочив с уплатой процентов, значительную часть бриллиантов, в другой раз выручил с трудом бесценное кольцо, принадлежавшее когда-то Екатерине Второй: ожерелье из розового жемчуга в несколько нитей, перехваченных большим рубином в бриллиантовой осыпи.

Зимой он узнал: деньги, вырученные от продаж у Картье и вложенные им во время пребывания в Америке в акции треста, занимавшегося недвижимостью, пропали — в стране разразился расползавшийся по миру как чума небывалый экономический кризис.

Продали с согласия матери принадлежавшую ей виллу на Женевском озере: строение было заложено-перезаложено, выручили в результате сущие гроши. Ходившая в его задушевных подругах эксцентричная богачка мадам Хуби предложила купить за хорошие деньги их булонский дом, а им самим перебраться во флигель. Соседство с разгульной пьянчугой и матерщинницей и ее окружением, не знавшим ничего, кроме охоты, скачек и обжорства, не предвещало ничего хорошего, выбирать, однако, не приходилось: он согласился на продажу. Дом опустел, постояльцы разъехались. Мадам Хуби, которую он по-свойски называл Биби, поселилась с супругом в большом корпусе, они перебрались в квартирку над театром.

Сложность положения усугубила неожиданно матушка: телеграфировала, что решилась, наконец, и переезжает к ним из Рима на поселение. Чеши затылок.

Приехала она бодрой и одушевленной, привезла с собой ходившую за отцом сиделку, м-ль Медведеву, горничную Пелагею и померанского шпица. Домик с мезонином, который они выторговали не без труда у мадам Хуби, ей понравился. Войдя на порог, она воскликнула: «Как здесь тесно!» Пришел вскоре матушкин скарб: короба, чемоданы, ящики — в самом деле, не повернешься. Пришлось нанять у новой хозяйки поместья за дополнительную плату сарайчик по соседству. Он постарался сделать все возможное, чтобы жилось родительнице хорошо и удобно, сообразно ее вкусам и привычкам. Симпатичная комната сообщалась стеклянной дверью с террасой, которая летом бывала настоящим цветником. Купили поместительную кровать, поставили шезлонг у камина. Столики под рукой, кресла со светлой кретоновой обивкой, вазы для любимых ее цветов, гравюры с английскими пейзажами на стенах…

Сведения об их делах просачивались в печать, эсеровский «День» печатал нелепицу за нелепицей о грязных похождениях графа Юсупова, его связях с оккультистами и финансовыми мошенниками. Чуткие к подобного рода информации банки один за другим отказывали в ссуде.

Посаженный в центральном офисе «ИРФЕ» Буль просил клиенток при получении заказа платить наличными, дамы изумлялись: «Простите, какие наличные? Пришлите по адресу счет, как это было всегда. Странно слышать»…

Буль со счетом в руках вставал на колени, произносил патетически:

— Фирма гибнет, милостивая госпожа! Помогите батюшке-князю!

Все это было как мертвому припарки — пахло банкротством, он дал «добро» на ликвидацию предприятий. Помогал ему в тяжелом, неблагодарном деле приехавший с Корсики приятель Хосе-Жан Пелегрини. Бился за каждую копейку, помогал найти работу бывшим сотрудникам. Парфюмерное производство продержалось несколько месяцев, но и его пришлось закрыть. Он зашел напоследок в один из парфюмов, торговавший его изобретением, купил три флакона с фигурными крышками: для блондинок, брюнеток и рыженьких, засунул в карманы пальто, поклонился продавщице. Та смотрела на него в изумлении: у красавца-покупателя в модном клетчатом реглане стояли в глазах слезы…


— Я люблю поэта Некрасова и не люблю евреев!

Он шлепал ладонью по мыльной пене, брызги летели ему в лицо.

— Феля, пожалуйста! — заглядывала в ванную Ирина. — Дом разбудишь!

— Люблю Некрасова! — отплевывался он. — И не люблю евреев!

Вернулся в четвертом часу утра с попойки у Бони де Кастеллана. Выпили изрядно, дурачились, танцевали с какими-то девицами под граммофон. Были, кажется, кавказцы из «Шахерезады», он пел, выхватив у одного гитару, «Не вечернюю».

— Позвольте, ваше сиятельство!

Явившийся камердинер помогает ему подняться, надеть халат.

— Кофе завари!

— Не поздно? — топчется тот у входа.

— Давай, давай, не поздно.

Гулял все последние дни, завивал горе веревочкой. Шлялся по притонам, подцепил кафешантанную певичку, отправил спустя неделю ко всем чертям. Не прятался — плевать на сплетни, преследующих по пятам репортеров желтых газетенок: греши, не греши, все одно ославят.

Кофе был ни к черту, надо было разбудить повара. Хлебнув из чашки и пополоскав во рту (запах отобьет), он идет в спальню жены.

Ира не спала, читала. Или делала вид.

Он прилег рядом.

— Не серчай, Ириш.

— Феля, когда это кончится?

— Кончилось, сегодня. Клянусь, родная, — целует в плечо. — Что ты читаешь? — берет из рук книгу. — А, Фицджеральд? Нравится?

— Очень. Мы же видели фильм в Лондоне, помнишь? «Прекрасные и проклятые». По этому роману. Мне Бэби посоветовала, они с девчонками от Фицджеральда без ума. В нем фактически история его отношений с женой. Богатые люди, без предрассудков, ведут богемный образ жизни, эпатируют общество.

— Вроде меня, — говорит он с печалью.

— Ладно, — прильнула она к нему. — Ты лучше.

— Нарисовала что-нибудь сегодня?

Она чудесно рисует. Акварелью, цветными мелками. Фантастические образы, нездешние существа с огромными глазами и странными взглядами. Увлекла и его. У него ангельских созданий не получается, напротив — жуткие монстры. Садился за стол, побуждаемый какой-то неведомой силой: что будет рисовать, не знал. Водил карандашом и ручкой, выходили родичи химер, хвостатые чудища, подобие средневековых аллегорий.

— Вот, посмотри, — показывает она свежую акварель. — Бэби понравилось. Она главный мой ценитель.

— Как выросла, а! Без пяти минут невеста.

— Чего ты хочешь, Феля, скоро пятнадцать. Крутит день и ночь пластинки с любимым своим Морисом Шевалье.

— Француженка по всем статьям.

Они говорят о дочери, он трогает ладонями виски.

— Голова раскалывается.

— Да, да, возьми в тумбочке аспирин, выпей.

Когда он возвращается в спальню, она уже спит, прикрыв лицо книжкой.

«Бог мой, — ворочается он в постели. — Какой же я все-таки скот! Мизинца ее не стою!»


15

Здоровье Сандро вызывало в последние месяцы серьезные опасения, теща отвезла его на Лазурный Берег, в Ментону, на виллу старых приятелей Чириковых. Там он и скончался зимой тридцать третьего года на руках у жены и дочери.

Едва они вернулись после похорон и траурных мероприятий домой, пришло известие: в Америке выпущен кампанией «Метро — Голдвин — Майер» и демонстрируется в кинотеатрах фильм «Распутин и императрица», где в числе прочих исторических персонажей фигурирует он с женой.

Опять Распутин! При жизни ему, похоже, не освободиться от тени проклятого оборотня. На том свете, по всей видимости, тоже…

Задуманная с размахом, рассчитанная на кассовый успех американская картина широко рекламировалась мировой прессой. Ведущий режиссер — бывший россиянин, поляк по национальности Ричард Болеславский, игравший когда-то во МХАТе у Станиславского, в главных ролях голливудские звезды, включая легенду американского театра и кино, блестящего исполнителя шекспировских ролей Джона Бэрримора, его брат Лайонел, сестра Этель. Занятно!

Выход ленты на экран подогревался событиями дня — мертвецы вмешивались в накаленную и без того атмосферу эмигрантских политических баталий. Явилась нежданно-негаданно с того света избежавшая якобы расстрела младшая дочь государя Анастасия, некоторые члены императорской фамилии ее признали, предстояли судебные слушания по ее притязаниям, в монархических кругах Парижа царила паника: кто же, наконец, истинный претендент на российский престол? А тут еще не вовремя напоминание о Распутине, покойная государыня с ее роковой ролью в событиях последних лет империи, расчесывание незаживших ран — публика в день парижской премьеры валом валила во «Дворец кино» на Больших Бульварах.

Он с женой и дочерью сидели в партере, раскланивались со знакомыми. Кресла и ложи занимали великие князья, прошел в первые ряды «местоблюститель» Кирилл Владимирович в сопровождении адъютанта, прошествовала мимо, кивнув головкой, Матильда Кшесинская с мужем, помахала из рядов журналистка Надежда Тэффи, над фельетонами которой хохотал весь эмигрантский Париж.

Погасла люстра на потолке, ерзавшая рядом дочь захрумкала леденцом, по засветившемуся экрану побежали титры.

Начальные кадры: русская кинохроника. 1913 год, трехсотлетие Дома Романовых. Крестный ход, улицы запружены толпой. Все знакомо, словно было вчера: ожило в памяти, наполнило грустью и теплом душу. Торжественная литургия в Александровском соборе. Похожий на Дон Кихота царь, царица, великие княжны. Собравшийся у стен Зимнего дворца народ требует показать наследника, мальчик с сабелькой на поясе выходит на балкон — толпа на коленях, ревет от восторга, кидает в воздух шапки.

— Папка, когда же покажут тебя? — ерзает в кресле Бэби.

— Пожалуйста, помолчи, — шепчет он ей на ухо.

— Ну, скучно же!

Он ждал с нетерпением развития событий. Вот, наконец: князь Павел Чегодаев, исполняемый брутальным Джоном Бэрримором, объясняется в любви (почему-то в царских покоях) великой княжне по имени Наталья. Появился Святой Человек из холодной Сибири с лицом и бородой американского квакера. Посрамляет придворных эскулапов с озабоченными физиономиями, которым не удается помочь больному наследнику, снимает с помощью гипноза мальчику боль… Распутин в гостях у князя Чегодаева, жрет с подноса пирожные, несет ахинею, кричит: «Я буду править Россией!»

В зале смех, свистки.

Сцена в Царском Селе. В комнате наследника Распутин сажает мальчика в матроске за микроскоп, заставляет силой смотреть, как увеличенный окуляром до чудовищных размеров муравей пожирает, разрывая на части, бьющуюся в агонии муху. Цесаревич в ужасе, Распутин кричит: «Видишь, Алеша? А? Муравей — народ, а муха твоя — аристократ. Ты должен стать муравьем, у нас с тобой будет его сила. Сожрем аристократов, Россия будет наша!»

В спальню врывается князь Чегодаев, пытается вырвать из рук Распутина наследника, мальчик с исказившимся до неузнаваемости зверским лицом (подействовало внушение!) кусает его в локоть.

В зале топали ногами, публика вставала с мест, уходила, он с трудом удерживал в кресле жену:

— Дождемся конца, потерпи…

Мелькали кадры. Царскосельские покои, невеста князя Чегодаева одна. Врывается Распутин, в глазах искры похоти (Ира сжала ему руку). Приблизился, дышит сладострастно в лицо. «Поверни голову, Наташа, — вещает на хорошем английском, — посмотри в окно. На небосклоне осталась одна-единственная звезда, лети за ней в кромешной тьме! (Дует на свечи в канделябре, в комнате мрак.) Смотри на звезду, — гладит ей волосы, точно убаюкивая, — смотри, иначе исчезнешь навсегда!» Хватает едва не падающую в обморок девушку, тащит на кровать. Затемнение…

«Он был в ее спальне! — врывается в покои Павел. — Я убью его!»

Стреляет — тщетно! — коварный соблазнитель жив, сардонически смеется — пуля попала в надетые под рубаху латы…

В зале нечем дышать, крутятся вентиляторы, разгоняя смесь духов и пудры. Стрекочет за спиной кинопроектор, пучок мерцающего света льется на экран.

У царицы, наконец, открылись глаза на происходящее: негодяй рвется к власти, губит империю, помогает ее недругам.

«Вот вам моя рука, Павел, спасите государя и Россию!»

Создатели ленты по-своему ему польстили: Чегодаев расправился с негодяем, по сути, в одиночку. Сам застрелил в подвале дворца (отчасти верно), сам добивал — не резиновой гирей, как было на самом деле, армейским палашом, сам утопил в ледяной проруби с криком: «Убирайся обратно в преисподнюю!» Остальные персонажи, участвовавшие в покушении, включая безымянного светского друга Чегодаева и думского депутата Кропоткина, выглядели статистами, пособниками светлейшего убийцы, не больше того…

Уходил он из кинотеатра со смешанными чувствами. В фойе их догнала темноволосая южанка с алой розой в волосах, представилась: Мерседес де Акоста, поэтесса, драматург, киносценарист.

— Да, я слышал о вас, мадам, — поклонился он.

— Представляю себе, что именно, — засмеялась она.

За красивой испанкой тянулась скандальная слава: поступки за гранью приличия, нашумевший роман с кинозвездой Гретой Гарбо.

— Хотела вам только сказать, господа: я была в числе сценаристов ленты, отказалась наотрез написать эпизод с соблазнением Наташи, поскольку, в отличие от уволившего меня за это совладельца «Метро — Голдвин — Майер» Ирвинга Тальберга, знаю русскую историю… Счастливо, месье и мадам! — побежала к выходу.

Дочери, на удивление, картина понравилась, в особенности душка Джон Берримор («Как он колол, папка, саблей этого паршивого попа, настоящий Дартаньян!»); утомившаяся Ира, у которой разыгралась мигрень, молчала.

Он сидел в авто, углубленный в мысли. С одной стороны, кинематограф, греза, развлечение для публики, понятия не имеющей о русской истории и об истории вообще. Снято прилично, первоклассные исполнители. Шоу, как говорят американцы. Вот ведь как бывает: он написал в свое время — правдиво, аргументированно — книгу о конце Распутина и ничего, кроме газетной брани и насмешек, взамен не получил, а высосанная из пальца, поданная вкривь и вкось голливудская клюква на тот же сюжет принята на ура, шагает победно по миру, делает неслыханные сборы. Обидно, что и говорить…


— Феля, какое это имеет к нам отношение? Ну, сам подумай.

— Прямое. Как ты не поймешь? Слышала, что сказала эта американка! На весь мир показали, как тебя насилует грязный поп!

— Да не меня, помилуй! Какую-то Наташу. Невесту какого-то Павла.

— Что значит, какого-то Павла? Князя, положившего конец распутинщине!

— Положим…

— Он играет меня, меня, Ирочка! Я его прототип! А прототип Наташи ты, мой ангел!

— Господи, о чем мы говорим…

Время было за полночь, стучали в темноте часы.

— Я подам на них в суд.

— За что?

— За клевету на тебя.

— Тебе не надоели суды, Фелюша?

— Надоели. Но это дело я так не оставлю.

— Судиться с могущественной киностудией! Ты представляешь, что это такое?

— Плевать мне на их могущество! Я Юсупов!

— Все, Феля, — она повернулась на постели, — у меня нет больше сил, я сплю.


Окружающие в один голос убеждали: чистой воды безумие! Судиться из-за того только, что в фильме на историческую тему герои ведут себя по-иному, нежели было на самом деле? Так ведь на то оно и искусство, у него свои законы, персонажи не обязаны быть копией реальных личностей, без закрученной интриги и пикантных сцен исторический боевик никому не интересен.

Он не слушал ничьих доводов: подаю иск за попрание чести и достоинства жены — баста! Слышал звук походной трубы: предстоит грандиозный скандал! Пресса, репортеры, интервью. Позади тоскливая полоса неудач, рожи кредиторов, безденежье — князь Феликс Юсупов вышел в бой за правду и справедливость, снова в центре общественного внимания, о нем говорят, ему рукоплещут, верхогляды-американцы, судящие о русской истории по вульгарным анекдотам, будут посрамлены, публично извинятся, заплатят отступные… Есть риск, безусловно, можно проиграть. Неудача грозит обернуться немалыми денежными потерями. На него возложат судебные издержки, противная сторона сама вправе подать встречный иск. Что делать: кто не рискует, тот не пьет шампанское. Так, кажется…

Требовались деньги на адвокатов, судебные расходы. Знакомые кредиторы после неудач с пошивочными ателье и проигрыша дела Виденеру в ссудах отказывали. Выручил шурин Никита, познакомивший его с бароном Эрлангером, рискнувшим немалой суммой во имя благой цели.

Вперед, и да поможет нам бог!

В Лондон, где должны были начаться слушания, он летел из экономии самолетом. Болтало неимоверно. Вблизи английского берега в машине что-то разладилось, они стали снижаться с пугающей быстротой, сидевший рядом с портфелем на коленях Буль произнес меланхолично: «По-моему, ваше сиятельство, мы летим с вами в царство небесное».

Берег, к счастью, был недалеко, машина с чихающим мотором приземлилась с грехом пополам на краю летного поля. Лил с низко опущенного неба холодный дождь со снегом, мокрые как губки, они поплелись следом за дежурным с раскрытым зонтиком к зданию аэропорта.

Ира была уже в Англии, приехала на другой день из Виндзора, они поселились в гостинице, поближе к адвокатам.

28 февраля 1934 года, начало слушаний. Они идут из отеля пешком: до королевского Дворца правосудия на Стрэнд-стрит рукой подать. Ира прячет лицо в воротник котиковой шубки, отворачивается от ветра. Молчаливые служащие в позументах провожают их по лестничным переходам до распахнутых резных дверей, они входят в поместительный зал — гул людских голосов, сотни глаз устремлены в их сторону. Свободных мест для публики в партере и на балконах нет, снуют в проходах репортеры, устанавливаются треноги фото— и кинокамер. Большое мировое представление, Феликс, держись!

Их усаживают на отдельно стоящую скамью напротив возвышения для судей, рядом защитники, светила лондонской адвокатуры сэр Патрик Хейстингс и мэтр Говард Брукс, дерущие с клиентов хорошие гонорары за умение выигрывать запутанные дела.

«Встать, суд идет!» — голос шерифа.

Председательское место занимает судья Хорэйс Эвори в малиновой мантии и парике, рассаживается судейская бригада. Шуршание бумаг на столе, шум в зале затихает. Удар молотка, слушания начались…

Вставший с места сэр Патрик Хейстингс излагает суть иска. Фундамент, на котором строится обвинение (им с Ирой строго предписано придерживаться именно этих аргументов): фигурирующая в фильме молодая особа по имени Наташа, по сути своей, если отбросить неизбежное несходство живого лица и играющего его с экрана актера, в данном случае актрисы Дианы Виньяр, на все сто процентов сидящая в этом зале бывшая великая княжна Ирина Романова, в настоящем супруга гражданина Франции господина Феликса Юсупова, выведенного в фильме под именем князя Павла Чегодаева. Сцена, в которой Наталья уступает домогательствам Распутина, от начала до конца ложь и клевета: княжны на тот момент в Петрограде не было…

Хлопки с балкона.

«Тишина в зале!» — голос шерифа.

— Убедительно прошу, ваша честь, — завершает преамбулу адвокат, — показать судьям и присутствующим имеющуюся в нашем распоряжении копию картины «Распутин и адвокат», которая наглядно подтвердит только что прозвучавшее утверждение: Наташа и госпожа Ирина Юсупова одно и то же лицо, сцена с насилием — покушение на ее человеческое достоинство и честь.

Судейские слушания были выматывающими. Полуторачасовой фильм с остановками, повторами, обсуждениями сцен, толкованиями с тем или иным смыслом поступков героев. Ирина подвергалась перекрестным вопросам. С одной стороны, умело поставленными Патриком Хейстингсом, с другой, встречными вопросами-ловушками адвоката противной стороны сэра Уильяма Джоуита.

— Я вовсе не утверждаю, глубокоуважаемая миссис Юсупова, что вы были знакомы с Распутиным, — смотрел сочувственно в ее сторону Джоуит. — Более того, я считаю, что все в вашей жизни и в вас самой настолько чуждо Распутину, что всякий мало-мальски знающий вас, даже по рассказам, поймет, что лично вы тут не при чем…

Это был коварный ход: пятичасовая пытка призвана была убедить судей: сходства истицы с героиней фильма Натальей никакого, постановщики не стремились к исторической правде, персонаж стопроцентно вымышленный и с жизнью реальной Ирины Романовой не имеет ничего общего. Даже князь Юсупов в исполнении Джона Бэрримора совсем другая личность — и по физическому облику, и по характеру. Разве не так?

— Вам, должно быть, известен бывший французский посол в России Морис Палеолог, госпожа Юсупова? — спрашивал Джоуит. — Он в своих мемуарах говорит о вашем супруге и описывает его, я цитирую, «утонченным и женственным». Вы согласны с таким утверждением?

— Нет, не согласна.

— Так что он, по-вашему, такой же грубый, как Павел Чегодаев в фильме?

— Нет, не грубый.

Она оборачивается к нему — растерянность, болезненный, с укоризною взгляд.

«Боже мой, девочка моя, — защемило у него сердце, — зачем я подвергаю тебя этим мукам?»

— Так он умен? Эстет? — продолжает допрос адвокат.

— Да.

— Любит искусство?

— Да.

— В фильме, однако, Чегодаев властный и неотесанный солдафон. Не кузен ли это ваш, великий князь Дмитрий Павлович?

— Этого я сказать не могу.

— А сказать, кто, по-вашему, убил и при каких обстоятельствах Распутина, можете?

— Спросите лучше у мужа, — она едва стоит на ногах. — Ему лучше знать.

В гостинице они не разговаривают. Войдя в номер, она рухнула на постель, с ней сделался нервный припадок.

«Черт меня возьми! — думал он, прикладывая влажные салфетки ей на лоб. — Брошу к чертовой матери этот процесс, будь что будет. Завтра же уедем. Никакие деньги не стоят единственно любящего меня на этом свете существа».

— Скажу Булю, пусть позвонит завтра в пароходство, поплывем домой, — говорит, раздеваясь в спальне.

— Ты что, в своем уме? — вскочила она с подушек. — Замолчи немедленно! Иначе я не знаю, что сделаю. Мужчина ты или нет!

Такой он видел ее впервые: прижатые к груди кулачки, пылающее яростью лицо. Притиснутый к стенке маленький бесстрашный зверек…

— Радость моя, успокойся, — целует он ей глаза, — это я так, минутная слабость, прости. Завтра я им задам жару, увидишь.

— Хвастунишка. Погаси свет, я без сил, сплю…

На другой день настал его черед, Джоуит вил из него веревки. «Пожалуйста, опишите нам в подробностях ночь убийства Распутина, вас же было пятеро заговорщиков, не так ли?»… «Испытывали ли вы накануне убийства муки совести? Нервозность? Раскаяние? Жалость? Сомнения?» Перерыв, вызов свидетелей, продолжение слушаний…

В свежих номерах европейских газет подробные отчеты о процессе, фотографии, интервью. Пишут о том, как они одеты с женой, что заказывают на обед в ресторане, какие вина предпочитают.

В кабинете главного редактора «Гардиан» он дает пресс-конференцию.

«Я борюсь с алчными евреями!»

«Простите, разве в «Метро — Голдвин — Майер» одни евреи?»

«В Голливуде засилье евреев. В их руках американский кинематограф. Они везде, где пахнет деньгами и воровством».

«Может, и Распутин, с которым вы расправились, тоже еврей?»

«Не говорите глупости! Распутин был темным русским мужиком. Но те, кто покровительствовал этому проходимцу, снабжал его деньгами, хотел с его помощью прибрать к рукам Россию, были евреи. Даже в секретарях он держал еврея, Арона Симановича»…

Они выиграли! Суд постановил приостановить на время показ ленты, вырезать все спорные сцены, снабдить картину уведомлением, что любое сходство с реальными людьми случайно и не отображает реальных исторических прототипов. За понесенный моральный ущерб студия «Метро — Голдвин — Майер» обязывалась выплатить в течение трех недель со дня вынесения судебного постановления истице, гражданке Франции госпоже Ирине Александровне Юсуповой, сорок пять тысяч английских фунтов стерлингов и оплатить все ее судебные расходы.

Ура, ура, ура! Его поджидают на ступеньках отеля десятки журналистов, умоляют ответить на один-единственный… «Пожалуйста, не убегайте, сэр, прошу вас, всего один-единственный вопрос: как вы намерены (обгоняют на ступеньках лестницы, щелкают затворами фотоаппаратов)… как вы намерены распорядиться в случае успеха полученной суммой отступных?»

— Пущу на ветер! — кричит он. — Пущу на ветер!

Слава, черт ее побери, голова кругом…


Не успели вернуться в Париж, как были атакованы кредиторами. Из дому носа не высунешь: понаторевшие в общении с должниками сторожа перекрыли все ходы и выходы, мышь не проскочит. Вопрос с компенсацией между тем перекочевал в высшие судебные инстанции Лондона: студия подала встречную апелляцию. Деньги таяли, жить в осаде было невыносимо, они устроили побег. Связались через общих знакомых с игравшей в их булонском театре милейшей гречанкой Валери, которая жила в списанной барже у Нейинского моста, выбрались поздним вечером с минимумом вещей, покатили в заказанном такси в расположенный на окраине Булонского леса район Нейи-Сюр-Сен.

Чудо-место, что твоя деревня! Живописные холмы на северном берегу с виноградниками и фермами, старинный мост через Сену восемнадцатого века, пришвартованная у лесистого бережка темная посудина с врезанными в борта окошечками. Уютна внутри, обжита, по-своему комфортна. Кухонька под жестяным козырьком на мостике, в нагретом на солнце душноватом трюме, разделенном переборками, — спаленка, гостиная с привезенным со свалки обшарпанным пианино.

Они спустились на несколько ступенек социальной лестницы, попали в незнакомый доселе Париж. Со стирающими на деревянных мостках белье женщинами, ночующими на берегу нищими обоего пола, бездомными стариками. На соседней барже расположилась семья цыган с кучей кудрявых ребятишек, в заброшенных дачах обитали непризнанные гении пера и кисти, уличные музыканты, безработные артисты, спившиеся военные, растратчики, воры, проститутки. Город на воде, казалось, не ложился спать: светился огнями костров, звучал пением и смехом приезжавших на пикники молодых людей, любовными стонами с озаряемых луной песчаных пляжей. Вставал с рассветом под петушиные крики, гудки буксиров на клубившейся белесым туманом реке, перебранку букинистов, открывавших на набережных картонные лавочки-коробки с горками пожелтевших от времени книг, журналов, газет, гравюр, рисунков, старых открыток.

Они прожили у Валери до конца лета. Свобода, покой, свежий воздух, мерцающая бликами на солнце синь реки. Хочешь, сиди целый день в пижаме на мостике с чашкой кофе, читай, предавайся мыслям, хочешь, уди рыбу, купайся в заводи, загорай. Вечерами собирались в салоне, пили дешевое разливное вино, музицировали — у Валери было волнующее густое меццо, эффектная внешность: смуглая кожа, иссяня-черные волосы, удлиненный вырез глаз — дитя Эллады! — могла украсить при желании эстрадные подмостки, но предпочитала жить как птица, не идти ни к кому в услужение: куда хочу, туда лечу…

Прибыл, наконец, долгожданный ответ из Лондона: решение суда первой инстанции оставлено в силе, апелляция «Метро — Голдвин — Майер» отклонена, студия перечислила на их банковский счет сорок пять тысяч фунтов стерлингов. Живем, господа, кровь проливали не зря!

Расплатились с долгами, выкупили часть заложенных драгоценностей, остаток денег умничка Ирина вложила в ценные бумаги.

В мае тридцать пятого года в Лондоне открылась выставка ювелирных изделий, устроители попросили их привезти на показ любимое матушкино украшение — жемчужину «пелегрину». Они вернулись на берега Темзы в ореоле победителей: еще не выветрился из памяти судебный процесс с Голливудом, газеты писали о баснословном числе драгоценностей, которыми владела в России их семья, в нескольких изданиях появилась репродукция портрета княгини Зинаиды Николаевны Юсуповой кисти Франсуа Фламенга, на котором родительница в расцвете легендарной своей красоты была запечатлена с овальной жемчужиной на груди на бриллиантовой подвязке.

В каталоге выставки она значилась как уникальная, каковой и была на самом деле, история ее сохранилась в семейных преданиях, была предметом изучения специалистов. Выловлена была в середине шестнадцатого века чернокожим невольником на расположенных в Панамском заливе Жемчужных островах, называлась «Блуждающая жемчужина» («La Peregrina» по-испански), принадлежала некогда испанской короне, фигурировала на двух портретах Веласкеса, изобразившего в парадном уборе супругу испанского короля Филиппа Второго Марию Тюдор. В Россию попала сложным путем, через множество рук. Продана была неким французским торговцем племяннице князя Потемкина, княгине Татьяне, вышедшей вскоре замуж за знаменитого своим богатством помещика Николая Юсупова. Дарилась по наследству — невестке Зинаиде Ивановне Нарышкиной, супруге последнего Юсупова по мужской линии, Николая Борисовича, фрейлине Татьяне Александровне Рибопьери, от нее, наконец, к младшей дочери Николая Борисовича красавице Зинаиде.

Вышел, однако, курьез: на выставке в залах Музея Виктории и Альберта на Гроумвил-стрит оказалось две «Блуждающие жемчужины» — матушкина и привезенная из Белфаста губернатором Северной Ирландии, третьим герцогом Аберкорном Джеймсом Альбертом Эдвардом семейная реликвия рода Гамильтонов — очень похожая по форме и цвету на их собственную, но вдвое крупнее. Он сходил любопытства ради в библиотеку Британского музея, полистал ювелирные справочники. Их «пелегрина» и «перегрина» Гамильтонов имели схожие истории, какая в самом деле принадлежала Марии Тюдор, можно было только гадать.

«Считайте, князь, — сказал, обращаясь к нему на торжественном обеде по случаю окончания выставки, герцог, — что морские сокровища двух наших семей некоторым образом нас породнили».

«Отлично! — воскликнул он с бокалом в руке. — В таком случае я буду называть тебя на «ты». Твое здоровье, Джеймс!»

«Твое здоровье, Феликс!» — расхохотался в ответ герцог.

Вернулись они домой под звуки мендельсоновского марша: учившаяся в Италии дочь телеграфировала из Рима, что собирается замуж за графа Николая Шереметева и намерена приехать вскоре с женихом за родительским благословением.

— Дочь невеста, а? — качал он в изумлении головой. — Дожили, мать, — обнял за плечи жену.

Ира счастливо всхлипывала у него на плече.

Выбор дочери они одобряли: фамилия Шереметьевых говорила сама за себя, Николай при знакомстве произвел хорошее впечатление: приятной наружности, воспитанный, намерен сделать деловую карьеру.

«Теперь можно спокойно умереть», — отозвалась на новость матушка.

Состояние ее месяц от месяца ухудшалось. Не вставала с постели, отказывалась от пищи, ходивший за ней врач разводил руками: медицина в подобных случаях бессильна, мы не боги. Держать ее во флигеле, по соседству с окончательно спятившей мадам Хуби, от которой сбежал муж, было неразумно, жена шурина Гаврилы предложила им меблированную комнату в опекаемом ею доме престарелых в пригороде Севр Савиньон. Мать долго сопротивлялась переезду, сдалась с трудом. Он перевез с камердинером на новое место ее скарб, привел в порядок комнату, вернулся, чтобы ее забрать. Представшая его глазам картина помнилась ему до конца дней: одетая, она сидела посреди пустой спальни на стуле, смотрела отрешенно в пол. По пути не промолвила ни слова. Вошла в новое обиталище, увидела на подоконнике любимые свои цветы, горестно разрыдалась.

Зимой у нее случился гайморит, принявший тяжелую форму, последовала опасная для ее возраста и состояния здоровья операция — она слабела на глазах, впала в беспамятство. Умерла на рассвете двадцать четвертого ноября, упокоилась на русском кладбище Сен-Женевьев-де-Буа, среди раскинувшихся вокруг пшеничных полей и березовых дубрав.

Год выдался тяжелым, несчастливым. У жениха дочери обнаружился туберкулез, свадьбу пришлось отложить, молодой граф уехал лечиться в Швейцарию, Ирэна порывалась последовать за ним, кричала с рыданиями, чтобы ее отпустили. Они с женой стояли на своем: видеться молодым пока не следует, согласие на брак они дадут только по заключении докторов о полном выздоровлении Николая. Ждать пришлось почти два года, пока лечивший юношу доктор Шеллер не прислал им из Лозанны подробное письмо с подписями представительного консилиума: больной окончательно поправился. В июне тридцать восьмого года они поехали со свадебными подарками в Рим, где жили родители будущего зятя. Здесь, в русском храме святителя Николая Чудотворца, состоялось скромное венчание уходившего от них в самостоятельную жизнь любимого чада.


16

— Что-то немыслимое! Немцы оккупировали Австрию! Ты слышишь, Феля?

— Слышу.

Он собирал на веранде удочки, настроился посидеть с утра на бережку пруда, порыбачить.

— Этого следовало ожидать. В сущности, это одна и та же страна.

— Господи, когда его, наконец, остановят! Это чудовище.

— Дай бог, остановят. Я буду на старом месте, — целует он жену. — Приходи, родная, одному мне будет скучно. Возьми краски, порисуешь. Не забудь только надеть шляпу, сегодня сильно печет.

Он идет, выйдя из калитки, в сторону пруда, кланяется встречным. Благодать, безмятежность, чувство покоя. Бог надоумил их перебраться после напряженных месяцев — матушкиных похорон, свадьбы дочери, скандалов пьяной мадам Хуби — в зеленый городок Сарсель, в десятке миль от столицы, где они купили по сходной цене двухэтажный дом, зажить в полном смысле слова деревенской жизнью. Вставали чуть свет, работали с камердинером Гришей и смешливой его женушкой Денизой в саду и на огороде. Парное молоко на завтрак с домашним хлебом, прогулки по окрестностям, вечерний чай с малиновым вареньем на веранде под луной. Ира рисовала, он читал ей вслух. Из посетителей только милая супружеская пара: мсье и мадам Бернекс, жившие в соседней богадельне. Чудесные собеседники, люди с непростой судьбой, сумевшие извлечь из жизненных испытаний полезные уму и сердцу уроки. Не озлобившиеся, открытые, светившиеся добротой.

В мире было тревожно, за событиями трудно было уследить. Германия заключила с СССР пакт о ненападении. Бесноватый фюрер рвал в клочки обязательства по Версальскому мирному договору 1919 года, открыто говорил о притязаниях великой немецкой нации на жизненное пространство. За Австрией последовала населенная этническими немцами Судецкая область Чехословакии, отторгнутая Гитлером согласно подписанному в Мюнхене лидерами европейских держав соглашению. Вернувшись через несколько часов в Лондон, премьер-министр Великобритании Чемберлен заявил со ступенек приземлившегося самолета встречавшим журналистам: «Господа, я привез вам мир!» Дипломаты, политики, общественные фигуры спорили наперебой, как избежать кризиса в отношениях между противоборствующими сторонами. На газетных полосах сумбур: одни пугали Гитлером, другие успокаивали: против монолитного фронта европейских держав фюрер не посмеет рыпнуться, сдрейфит. На всем пространстве Европы шли военные учения, армии стран-союзниц спешно перевооружались.

Он отмахивался, когда Ира пыталась заговорить с ним о текущих событиях.

— Пожалуйста, не надо, я не хочу об этом слышать! Я частное лицо, обыватель, плачу исправно налоги. Пусть эти умники из правительства, живущие за мой счет, сами решают подобные вопросы!

Приехавшая к ним погостить Екатерина Николаевна Рощина-Инсарова рассказывала с тревогой: в Париже проводят учебные воздушные тревоги и светомаскировки, ходят слухи о начале частичной мобилизации. И как гром среди ясного неба, экстренное сообщение в радионовостях: Гитлер напал на Польшу, Великобритания и следом за ней Франция объявили Германии войну.

Дожили, будьте вы неладны!


Через Сарсель проходили, тяжело ступая по раскисшим после дождей дорогам, пехотные колонны, двигались упряжки с артиллерийскими орудиями, грузовики с накрытыми в кузовах ящиками, воинские кухни. Заночевали однажды в их доме офицеры из колониальной части. Симпатичные, приветливые. Сидели вечером на кухне, распивали с ними вино, успокаивали: напасть на Францию немцы не решатся, построенная в тридцатые годы, протянувшаяся на четыреста километров вдоль границ с Германией система укреплений «Мажино», от Бельфора до Лонгюйона, бошам не по зубам. Пусть только сунутся: тридцать девять долговременных оборонительных укреплений, семьдесят пять бункеров, пятьсот артиллерийских и пехотных блоков, пятьсот казематов, блиндажи, наблюдательные пункты — птица не пролетит!

Война была где-то далеко, ограничивалась, судя по сообщениям радио, локальными стычками на границе и морскими сражениями, основные силы немецких войск были устремлены на север — нацисты захватили Бельгию, Голландию, Норвегию, Данию, Люксембург, бомбардировали непрерывно Лондон.

Лезть на «Мажино» боши действительно не торопились. Наполняли радиоэфир ложной информацией, высаживали в тылу разведотряды, поднимали в воздух и возвращали с полпути бомбовые эскадрильи. Десятого мая над Парижем показалась армада тяжелых «фокке-вульфов» в сопровождении истребителей. На город посыпались бомбы, начались пожары. В экстренных выпусках по радио и в газетах сообщалось: разрушены и повреждены десятки зданий, убито и ранено около ста горожан, среди них дети. В небе французских городов висели день и ночь заградительные воздушные шары на случай очередного воздушного нападения, звучали сирены начала и отбоя атак — немцы продолжали свою игру в кошки-мышки: существенных сдвигов в силовом противостоянии сторон не наблюдалось.

В Сарселе говорили о намерении немцев применить отравляющие газы. Полученных из тыловых складов средств защиты ему показалось мало, решил превратить одну из мансард в газоубежище. С утра до вечера усердно затыкали с Гришей щели в стенах, Ира посмеивалась в кулак, стоя в дверях. Загерметизировались в результате до состояния, когда через несколько минут в помещении нечем было дышать — выскакивали под радостный Ирин смех галопом за порог.

Зима была тягостной, тревожной. В ноябре ударили морозы, кончились дрова. Телефон не работал, лавки позакрывались. Чувство такое, будто живешь на краю земли, дичаешь, разучишься скоро говорить. Скрашивали тоскливые будни приезжавшие из столицы друзья. Привозили что-нибудь из съестного, новые пластинки, оставались на день-другой. Встретили вместе Рождество, нарядили елочку, слушали в полумраке гостиной под тресканье горящих свечей передаваемую по радио рождественскую службу из православного храма на рю Дарю, уносились мыслями в незабываемое время безмятежного счастья на оставленной родине, которую вряд ли когда-нибудь доведется увидеть.

Летом стало полегче: свои овощи из огорода, небывалый урожай абрикосов в саду. Ожила «странная», как ее окрестили французы, война: загромыхала вдали канонада. Через Сарсель потянулись беженцы: бельгийцы, жители северных французских департаментов. В один из дней заглянула во двор семья, попросила поесть. Он спросил, откуда они. Оказалось, из Люсарша — господи, да это же под боком, каких-нибудь два десятка километров! Что за черт! А как же неприступная линия «Мажино»?

Никакую неприступную линию, как выяснилось, немцы штурмовать не собирались. Обошли сооруженные по всем правилам фортификационного искусства укрепления, вышли в тыл французским частям, устремились моторизованными танковыми и пехотными колоннами через Арденнские горы на юг.

В Сарселе царила паника, люди спешно грузили скарб, покидали дома. Он залил в машину бережно хранимые остатки бензина, Ира усадила на заднее сиденье пса и кошку, автомобиль ни черта не заводился. Ехали черепашьим шагом в густой толпе беженцев, мотор то и дело глох, он вылезал из машины, поднимал крышку капота, лил воду в плевавшийся паром радиатор. Сзади напирали подводы и тачки, слышались возмущенные крики, кто-то щвырнул камень в боковое стекло.

Столица выглядела безлюдной, гостиницы закрыты, большинство друзей разъехалось кто куда. Переночевали в тесной комнатушке Нонны Калашниковой в Пасси, на другой день разыскали старого доброго приятеля семьи по крымскому имению, барона Готша, который приютил их у себя на Мишель-Анж.

Разговоры шли об одном и том же: сдадут Париж или нет? Ответ не заставил себя ждать: правительство Франции переехало сначала в Орлеан, потом в Бордо, Париж был объявлен открытым городом. Утром четырнадцатого июня по сдавшемуся без боя полуторамиллионному городу прошли под знаменами головные части немецкого вермахта. Неделю спустя глава французского правительства маршал Анри Филипп Петэн подписал в Компьенском лесу (том самом, где скрепил двадцать лет назад подписью победу над кайзеровской Германией) акт о перемирии, результатом которого стало разделение страны на оккупационную зону и вызывавшее насмешки «Французское государство» на юге страны со столицей в Виши, возглавляемое Петэном.


Насколько хорош или плох этот мир, определяешь по себе. Судишь о нем, насколько тебе хорошо или плохо в нем живется.

Поулеглись страсти: оккупация есть оккупация. По Парижу носились мотоциклетки с немецкими патрулями, проходили группами жандармы. Шагу нельзя ступить без проверки «аусвайса»: патрульные солдаты долго разглядывают документы, сверяют, бегая глазами по лицу, подлинность фотокарточек. В одиннадцать вечера наступает комендантский час, город сходит с ума: по тротуарам, обочинам, сквозь газоны, перепрыгивая через штакетники, несутся как угорелые толпы горожан, стремящихся успеть на последние поезда метро — всякий застигнутый после одиннадцати на улицах подлежит аресту, понесет наказание.

Метро отныне для парижан единственное транспортное средство — бензин из продажи исчез, городские автобусы и такси на приколе. На улицах появились автомонстры: автомобили, работающие на сжиженном газе, и даже такие, топливом для которых служит древесный уголь. Двигаются, как ни странно, черепашьим шагом, жутко чадят. На вокзалах, возле гостиниц — конные экипажи, велотакси, по улицам катят, крутя педалями, велорикши с седоками.

Он закрыл на замок в гараже свой «ситроен»: ничего не попишешь, по одежке протягивай ножки — будем как все пользоваться подземкой.

Жизнь становилась все труднее. Многие потеряли работу, голодают, пользуются введенными оккупационной администрацией продовольственными карточками, в километровых очередях в дни выдачи продуктов толкотня, ругань, рукоприкладство. Было нечто подобное в Петрограде в Первую мировую — война, ничего не попишешь. Цены кусаются, о ресторанах можно забыть, они питаются в основном дома. Праздники среди буден — поездки на званые обеды к давней знакомой, супруге стального магната миссис Кори, снимающей апартаменты в отеле «Риц». Элегантно одетые, они едут через весь город подземкой, идут через площадь мимо Вандомской колонны (Ира стучит деревянными каблучками фибреновых туфель по брусчатке), входят в просторный гостиничный вестибюль — он косит взглядом в зеркало: полный порядок, хороши! В столовой вокруг большого накрытого стола — завсегдатаи обедов, «застольцы», как он называет их за глаза: графиня Греффель, герцоги Аренбергские, Шарль и Пьер, виконт-острослов Ален де Леше, старый друг Бони де Кастеллан, графиня Бенуа д\Ази. Входит бледная и худая как щепка хозяйка, он идет к ее руке. «Нахлебники пожаловали, ваша милость, — жалобно блеет. — Накормите, христа ради!» Общий хохот…

С деньгами не пропадешь. Работают магазины, на Центральном рынке и в уличных лавках достаточно мяса, птицы, фруктов, овощей. В меблированных комнатах на рю Агар, где они прожили несколько месяцев, неслыханная роскошь — дважды в неделю горячая ванна. В «банные» дни к ним наведываются друзья, сидят в гостиной с узелками, дожидаются очереди, потом обедают с ними в складчину. Можно жить.

В один из дней пришла повестка: их приглашали в следующий вторник к десяти утра в центральную комендатуру на углу 4-го Сентября и авеню Опера.

Офицер со свастикой на рукаве долго вертел в руках их потрепанные «нансеновские» паспорта беженцев.

— Не пожелали, мадам и мсье, стать полноценными гражданами Франции? Можно узнать, по какой причине?

Он пожал плечами:

— Не хотелось тратить время на преодоление формальностей.

— А может, потому, что собирались вернуться в эс-се-сер, к большевикам?

— Вернуться на родину я и жена мечтаем по сей день, — он бросил взгляд на напряженно застывшую в кресле Иру. — Но не к большевикам, разумеется. В освобожденную Россию.

— Такая возможность для не зараженных кремлевской пропагандой русских эмигрантов, думаю, скоро представится, — офицер закурил сигарету… — Мы запросили о вас сведения у французских властей. Биография ваша и вашей супруги (вежливый кивок в сторону Иры) не вызывает сомнений. Небольшая просьба, господа. Вы вращаетесь среди довольно широкого круга людей. Услышите что-нибудь о личностях или группах личностей из вашей общины, а такие, к сожалению, есть, призывающих к так называемому сопротивлению, развешивающих по ночам омерзительные листовки, дайте нам знать, хорошо? Можно анонимно, без подписи. Бросите открытку в ящик у входа, и все… Рад был знакомству, желаю здравствовать.

— Скотина! — произнесла, выйдя на тротуар, Ирина. — В доносчики записал!

— Успокойся, пожалуйста, — взял он ее под руку. — Это его работа. Идет война, мой ангел. Если бы сюда пришел Сталин, было бы намного хуже.

Сотрудничать с врагом (врагом ли, на самом деле?), быть по отношению к нему лояльными или не мириться, оказывать оккупантам сопротивление — глубокая эта трещина развела Францию на противоборствующие лагеря, породила смуту, сделала вчерашних друзей, сослуживцев, добрых соседей непримиримыми врагами. Одни поддерживают «Французское государство» в Виши, вешают на стены домов нацистские флаги, кричат при виде топающих по тротуару жизнерадостных бошей «Хайль Гитлер!», доносят в комендатуру о подозрительных лицах, вступают в фашистскую милицию, в Легион французских добровольцев, отправлявшийся на Восточный фронт. Другие (их крайне мало и силы их разобщены) создают ячейки Сопротивления, расклеивают по ночам антифашистские листовки, благословляют сыновей, уходящих сражаться с врагом в отряды Frans-tireur et Partisans, действующие во Французских Альпах, совершают вооруженные нападения на нацистов и их прихвостней.

Большая же часть французов не ломает голову трудным выбором, предпочла пассивный нейтралитет. Добывает хлеб насущный. Страдает, любит, веселится, уповает на будущее. Чтобы получить зарплату выше средней, около полумиллиона французов пошли на службу в организацию Тодта, строят на побережье Франции под руководством немецких инженеров «Атлантический вал» — систему укреплений на случай высадки на побережье англо-американских войск.

В один из дней они навестили Валери, жившую по-прежнему на своей барже у Нейинского моста. Застали гостей: четверых немецких офицеров в парадных мундирах. В кубрике было шумно, лилось рекой шампанское. Их усадили за стол, упросили выпить, Валери завела патефон: модный шлягер «Париж остается Парижем», которым заслушивались в ту пору французы. Стройный блондин в чине капитана поклонился учтиво Ирине, пригласил на танец, она, замешкавшись на мгновенье, встала, капитан положил руку ей на плечо…

«Сколько ни заклеивай для безопасности окна бумагой крест-накрест, — звучал чарующий голос Шевалье, — сколько ни предавай забвению витрины и все остальное, вплоть до покрышек, сколько ни выноси холсты из музеев, сколько ни перепахивай Елисейские Поля, сколько ни укутывай в глину статуи с фигурами красавиц, сколько ни закрывай тканью вечерние фонари и ни погружай светлый город во тьму, Париж останется Парижем, самым красивым городом на земле»…

— Выпьем, князь, — тянет к нему стакан изрядно выпивший лейтенант с железным крестом на кителе. — За вашу прелестную половину!

Они чокаются, раскрасневшаяся Валери поднимает его, хохоча, с места, они топчутся рядом с капитаном и Ириной, меняются партнершами, лейтенант из-за стола аплодирует. Он танцует с женой, Ира положила голову ему на плечо… ее прекрасное лицо, чудный запах ее волос… Он целует ее в губы, лейтенант выразительно цокает языком, кричит: «Браво!»

Крутится пластинка. «Чтобы приучить всех к звуку сирены, можно ночью играя подудеть, — поет Шевалье, — можно заставить себя хорохориться, сидя в подвале в одной пижаме (лейтенант оглушительно хохочет), сколько бы ни было указов, отнимающих у нас телятину и даже джаз, навязывающих нам противогазы, примитивные кроссворды из четырех клеток и обязывающих нас всех в собственном доме ложиться спать в одиннадцать, Париж всегда останется Парижем, самым красивым городом на земле!»

Был поздний час, он спохватился: спасибо за кампанию, господа, бежим в метро! Танцевавший с Ириной капитан его успокоил: пустяки, продолжаем веселиться, ложиться спать в одиннадцать, как иронизирует в песне французский шансонье, мы друзьям не позволим.

Гуляли до рассвета, он пел под гитару романсы, лейтенант уснул на диване. Отвез их под утро домой на бронированном «хорше» капитан, поцеловал на прощанье руку Ирине:

«Восхищен вашей красотой, мадам. До встречи, господа!»


— Помнишь беженку в Сарселе с кучей ребятишек? — говорил он, раздеваясь в спальне. — Мы им еще тогда вынесли во двор еду и одеяла. Всерьез уверяла, что немцы насилуют женщин и режут на мелкие кусочки детей.

— И что? — она расчесывала волосы перед трюмо.

— Представил себе в этой роли нашего милого капитана.

— Не знаю, Феля. Симпатии эти люди у меня не вызывают. И Валери, кстати. Она сильно, на мой взгляд, опустилась.

— Бука ты у меня, — поцеловал он ее в плечо. — Не прощаешь людям маленькие слабости. Ладно, давай спать, я валюсь с ног…


Тянулись оккупационные будни. Полицейские облавы, свистки жандармов при малейшем проблеске света в занавешенных окнах. Древесные опилки в печках вместо угля, карбид для ацетиленовых ламп взамен электричества. Сахарин, кофе-эрзац из жареных каштанов.

Ира волновалась за мать: сообщение с Англией прервалось, радио день за днем сообщало о налетах немецкой авиации на Лондон, значительных разрушениях, жертвах среди горожан. Диктор работавшего на немецкую пропаганду радиожурнала Жан-Эроль Паки заканчивал каждую свою передачу традиционной фразой: «Англия, как Карфаген, будет разрушена!»

В ноябре пришла, наконец, из-за Ла-Манша первая весточка: с тещей все в порядке, переехала в целях безопасности в Шотландию; погиб под бомбежками старина Буль, болен серьезно шурин, Федор. Следом (опадают листья нашей жизни!) печальная новость из Швейцарии: в одном из санаториев Давоса скоропостижно скончался от воспаления почек приехавший сюда лечиться Дмитрий, похоронен на местном кладбище. Из-за сильного снегопада занесшего дороги, узнал он от общих друзей, гроб с телом покойного везли на санях, запряженных одной лошадью, в похоронной процессии кроме возницы участвовал дежурный фельдшер.

В одну из поездок в метро он столкнулся на перроне с постаревшей Кшесинской. Сообщила горестно: едет на свидание с сыном в концентрационный лагерь под Компьеном. Арестован в первые месяцы оккупации без объяснения причин, наотрез отказался бежать, как советовала она ему с отцом, в свободную зону, чтобы перебраться потом в нейтральную Швейцарию.

— Сказал, что не хочет, чтобы нас расстреляли из-за него как заложников… Что у вас, Феликс Феликсович? Как ваши близкие?

— Веселого мало, держимся.

— Мой поезд, — поднялась она со скамейки. — Дай бог вам всего хорошего.

«Без причин в концлагерь не посадят, — думал он, стоя в тамбуре переполненного вагона, — что-то наверняка натворил».

Ехал на аукцион в Национальную галерею «Же-де-Пом». Небольшие банковские сбережения тратил в последнее время на приобретение картин и ценных вещей. Понимал, сложилась удачная конъюнктура: то, что приобрел за бесценок в войну, в мирное время многократно взлетит в цене — удачный бизнес, как выражаются американцы. Посещал аукционы, барахолки, читал газетные объявления. Покупал на дому у голодавших парижан хранившиеся семейные реликвии, о стоимости которых хозяева часто не подозревали.

В расположенной на окраине садов Тюильри галерее «Же-де-Пом» немцы хранили произведения искусства, конфискованные у депортированных в транзитный лагерь Дранси под Парижем французских евреев. Проводили время от времени аукционы по их продаже. Все было организовано таким образом, чтобы выкупленные под номерами лоты выглядели юридически законными: платежи осуществлялись во французской валюте, проценты от продаж шли французскому правительству в Виши и в специально созданный Фонд помощи детям французских солдат, погибших на войне.

Он был завсегдатаем продаж в «Же-де-Пом», знаком с бывавшими здесь директором Лувра Жаком Жожаром, руководителем оккупационного отдела по защите художественных ценностей графом Вольфом Меттернихом, искусствоведом, офицером «СС» Германом Буньесом. Знал многое из того, чего не знали рядовые покупатели. Что на одном из аукционов Лувр приобрел сорок девять великолепных полотен из коллекции сидевшего в концлагере еврея-богача Шлосса, за которые должен был перечислить устроителям двадцать миллионов франков и так и не заплатил ни гроша. Что акция эта была лично санкционирована Гитлером, скромно согласившимся забрать для собственного «Музея Фюрера» в Линце остатки — двести шестьдесят две картины, за которые честно заплатил пятьдесят миллионов. Что работами художников, чье творчество нацисты именовали «дегенеративным искусством», они, тем не менее, торговали в оккупированных странах Европы, а непроданные полотна Пабло Пикассо и Сальвадора Дали сожгли в сорок втором году на кострах во дворе «Же-де-Пом»…

Приходило временами в голову: насколько морально мое общение с этой публикой? Гитлер не мой кумир, насаждаемый им нацистский порядок омерзителен… Евреи, то, как с ними поступают. Никогда их не любил. Роль их в российской жизни была губительной, революции и войны случались по их милости. И все же. Метить наклейками с шестиконечной желтой звездой, как это делают с обитателями еврейского квартала Морэ, гнать без суда и следствия из-за одной только принадлежности к иудейской расе в концлагеря подло, бесчеловечно.

— Я над схваткой, Ируша, — говорил жене. — Не стану, подобно старой шлюхе Шанель, сотрудничать с гестапо, брать на себя, как она, поручения нацистов. Но и в маки не пойду, я не воин. Хочу просто жить. Дышать, смотреть на солнце, нюхать цветы, любить близких мне людей. Ходить в оперу, покупать картины. Мне шестой десяток. Я внучку хочу в колясочке покатать в Люксембургском саду!

Лучшая из новостей, которую они получили за годы войны: Бэби родила в Риме, где жила с мужем, девочку, названную в честь тещи Ксенией.

— Мы с тобой дедушка и бабушка, радость моя!

— Мечтала об этом всю жизнь, — утирала она платком глаза.


Шла весна сорок четвертого года, режиму оккупации, похоже, приходил конец. Немцы терпели одно поражение за другим, откатывались под натиском советских войск на запад. Летом произошла долгожданная высадка союзных войск в Нормандии, русские и американцы встретились на Эльбе. В экстренном выпуске радионовостей «Свободной Франции» сообщалось: на Гитлера совершено покушение, фюрер чудом уцелел, видные нацисты бегут из рейхсканцелярии. Русские армии неудержимо приближались к Берлину.

Оккупационный гарнизон Парижа был в панике. Чуя близкий конец, боши запустили на полную мощность машину террора. По улицам провозили на грузовиках все новые и новые группы арестованных, вновь начались повальные аресты русских эмигрантов. В одну из ночей арестовали жившего в маленькой гостинице на Монмартре шурина Андрея, заключили в городскую тюрьму. Многих забирали по второму разу после освобождения из концлагерей и тюрем, предъявляли стандартное обвинение: «шпионаж и диверсионная деятельность в пользу врага», в течение суток выносили смертный приговор.

В городе не переставая звучали сирены. В душераздирающую какофонию включался нараставший над головами рев авиационных моторов: город бомбила авиация союзников. Прятавшихся в подвалах, под мостами, в наспех вырытых во дворах траншеях людей волновал вопрос: будут немцы обороняться, предстоят или нет уличные бои?

Утром двадцать второго августа, воспользовавшись затишьем, он взобрался с биноклем на крышу дома в Отейль, где они жили в последние месяцы.

— Ирка, они уходят! — закричал.

По улицам двигались автомашины с пехотой, с соседних крыш, из подъездов домов по ним стреляли. В окуляр бинокля он разглядел: в сторону церкви Святой Терезии Лизьесской бегут несколько штатских мужчин, приседают на ходу, дают очереди из автоматов.

Вечером того же дня услышали по радио: части освободительной армии на окраине Парижа, фашистский гарнизон генерала Шолтица капитулировал на Монпарнасском вокзале. На следующий день мимо их дома прошла одна из колонн блиндированной дивизии маршала Леклерка. Звонили колокола, люди высыпали на улицы, поздравляли, обнимали друг друга, солдатам бросали цветы, угощали шампанским, слышалось отовсюду пение «Марсельезы».

Париж ликовал. Приветствуемый праздничной толпой, прошел пешком, направляясь в Ратушу, высокий как жердь генерал де Голль, возглавлявший французское правительство в изгнании, прокатили по свежевымытой эспланаде Елисейских Полей колонны «студебеккеров» и «фордов» с американскими пехотинцами, посылавшими воздушные поцелуи хорошеньким парижанкам. Над Эйфелевой башней поднялся, грузно раскачиваясь на ветру, пузатый воздушный шар с сине-бело-красным флагом.

Мир, господа! Дождались!


17

— Ужас, не могу!

— Что с тобой?

— Он повесился, Феля!

— Кто?

— Фуриньер… — у нее трясутся руки. — Посмотри… в саду.

Возле дома соседа толпятся зеваки, приехала полиция. Санитары выносят из дверей носилки, из-под простыни торчат ноги в полосатых носках.

— Чертов коллабо! — чей-то голос вслед. — Сдрейфил!

День испорчен, у Иры разыгралась мигрень, скачки в Лоншане на приз «Триумфальной арки», куда он собирался пойти с Бони де Кастелланом, отменяются.

Французы осатанели, что-то невообразимое! Все, оказывается, ненавидели оккупантов и их пособников, жаждали крови. Устраивают, не дожидаясь судебных разбирательств, уличные самосуды над «коллабо»: забивают палками и камнями, топят в водоемах, сжигают заживо в запертых жилищах. На особом счету женщины, которых презрительно именуют «подстилками для бошей». В годы оккупации на стенах парижских домов появлялись печатавшиеся в подпольных типографиях листовки: «Француженки, которые отдаются немцам, будут пострижены наголо. Мы напишем вам на спине: «Продались немцам!» Когда юные француженки продают свое тело гестаповцам или фашистским милиционерам, они продают кровь и душу своих французских соотечественников. Будущие жены и матери, они обязаны сохранять свою чистоту во имя любви к родине».

С первых дней освобождения угроза начала приводиться в жизнь. Толпы разъяренных парижан врывались в дома, где жили осквернившие себя связью с оккупантами «горизонтальные коллаборационистки». Вели на городские площади, стригли наголо, срывали одежды, гнали под крики и улюлюканье по улицам. Он увидел однажды, проходя по площади Пигаль: возбужденная толпа сопровождает в сторону «Мулен Руж» обнаженную по пояс молодую женщину с намалеванной свастикой на лбу. Женщина уворачивалась от сыпавшихся ударов, повернулась на миг в его сторону, он вздрогнул: бог мой, неужели Валери?..

С покойным Фуриньером он был шапочно знаком, перекидывались при встрече парой слов: погода, цены на рынке, газетные новости. Тот служил старшим аджюденом в «народной милиции», получил накануне самоубийства повестку в суд. Мелкая сошка, вряд ли играл какую-то серьезную роль, а вот поди ж ты: подпал под спешно принятый Консультативной Ассамблеей закон сорок четвертого года устанавливавший ответственность — в каких бы то ни было формах — за сотрудничество с оккупантами.

Было неспокойно на душе: черт их знает, все может случиться. Загребут под горячую руку как «коллабо», попробуй отвертеться. Был знаком с видными нацистами, посещал их официальные мероприятия, званые вечера, присутствовал двадцатого апреля сорок второго года с женой на устроенном военным губернатором Парижа фон Холтицем торжественном обеде в отеле «Морис» по случаю дня рождения фюрера. Вполне достаточно, чтобы упекли за решетку.

В газетах что ни день — столбцы судебных приговоров видным коллаборационистам. Маршал Петэн — к расстрелу, главный комиссар по делам евреев Луи Доркер де Пеллепуа, представитель правительства Виши при германском оккупационном командовании Фернан де Бринон, председатель государственного комитета французской прессы Жан Люшер, организатор «народной милиции» Жозеф Дарнан, радиотрепло Жан Эроль-Паки — к расстрелу. Тысячи приговоренных к различным срокам заключения, среди которых потаскуха Коко Шанель, драпанувшая от греха подальше с немцем-любовником, бароном Хансом Гюнтером фон Динклаге, в Швейцарию.

Может, и им на время уехать? — приходила мысль. Только куда, скажите на милость? Война еще бушует кругом…

В сорок девятом году страсти, слава богу, улеглись, президент Франции Шарль де Голль решил, что хватит делить французов на героев и предателей: единство нации дороже. Суды над коллаборационистами прекратились, в пятьдесят третьем осужденным объявили амнистию, упоминать об их сотрудничестве с оккупантами строго запрещалось. Позорные страницы капитуляции перед врагом из французской истории были вырваны, осталось только героическое прошлое.


— Мое почтение, Луиза!

— Мсье князь, доброе утро!

Дворничиха Луиза Дюсимтьер. Остановилась посреди двора, опершись на метлу, чувствуется по выражению лица, что хочет поделиться какой-то сногсшибательной новостью. Машина врезалась в витрину соседнего магазина на жуткой скорости, не сегодня-завтра начнут сносить, наконец, Эйфелеву башню. Краснощекая, востроглазая, подвижная, несмотря на преклонный возраст: все окрестные дворы переметет, все лестницы перемоет, цветы в палисаднике польет, все новости перескажет.

— Плату за электричество собираются поднять для владельцев телевизоров. Не слышали? — говорит озабоченно. — Мне родич из районной мэрии сообщил тет-а-тет.

— Да вроде нет, не слышал.

— Как нога?

— Спасибо. Хожу, как видите.

— В тепле держите, с артритом не шутят… Купить ничего не надо? Думаю сегодня на рынок пойти.

Душа нараспашку, всегда готова услужить.

— Спаржи, если можно. И груш. Вы знаете каких.

— Два фунта хватит?

— Вполне, спасибо.

Панч-Второй тянет его за поводок, они идут на излюбленную собачью лужайку в конце тупичка. По утрам на лужайке сходятся четвероногие парочки, вечерами двуногие: огоньки от тлеющих во мраке сигарет, пылкие объяснения, любовные стоны.

У Панча-Второго привязанность — худая беспородная дворняга ревматичной соседки мадам Бюжо. Сама ревматичная мадам тоже не лишена нежных страстей. Тянет еле-еле, сгорбившись, ведро на помойку по утрам, а стоит наступить воскресному вечеру — перемена декораций: приоделась, завилась, напудрена. Облокотилась на подоконник, глядит в сторону ворот. «Я здесь, Инезилья, я здесь, под окном», — ковыляет по брусчатке возлюбленный мадам Бюжо, миниатюрный старичок, бывший музыкант из Руана. Несет в бумажном пакете гостинцы, бутылочку, съестное. Видно в открытом окне: помогает даме накрыть на стол, поднимает стакан. Играет по окончании трапезы на корнет-пистоне, задергивает штору. Объята Севилья и мраком и сном…

Время на Пьер-Герен точно остановилось, день похож на день. Солнышко всходит со стороны Бельвиля и Менильмонтаны, застывает в полдень над соседним островом Ситэ с ажурными шпилями собора Нотр-Дам и башни Сен-Жак, уходит на ночлег за кудрявой излучиной Сены на окраине Булонского леса. Сколько они уже здесь? Целую вечность.

Похожее на сарай строение в четвертом округе столицы на правобережье Сены приглянулось ему в конце войны, когда они решили покончить с кочевьем по съемным квартирам с непредсказуемыми хозяевами и обзавестись собственным жилищем, недорогим по возможности и в приличном месте. Заехали с сотрудником бюро по недвижимости после бесплодного кружения по городу на окраину Отель-де-Вилль, поплутали по тесным улочкам, остановились в тупичке, он выбрался из кабинки, осмотрелся. Тишина, заброшенность, темные, поросшие мхом каменные дома.

— Вон тот особняк, видите, — показал рукой сотрудник, — продается. Хотите, можем посмотреть?

Это была превращенная в жилье бывшая конюшня. Ветхость, никаких удобств. Место, однако, замечательное. Раскидистые старые клены, мощенный плиткой живописный дворик. Цена божеская. Если взяться с умом и кое-что переделать… Бродя с хозяйской четой по комнатам, он рисовал в уме черты будущей усадьбы. Эту внутреннюю стенку уберем, расширим веранду… стильные обои в гостиной… уголок для вечернего времяпрепровождения: мягкие кресла, ломберный столик, бра по углам…

Была не была!

— Я покупаю ваш дом, господа, — произнес твердым тоном. — Завтра, если не возражаете, поедем к нотариусу. Мы с женой намерены переехать сюда как можно быстрее.

Мистика, иначе не скажешь! Помчался, счастливый, в Сарсель, где они пересиживали послевоенную разруху, взлетел по лестнице — жена в накинутой на плечи беличьей шубке читала в гостиной книгу.

— Ирка! — закричал. — У нас есть дом!

— Да? Где, Феля? — поморгала она устало глазами. — Не в Отейле?

Он присел на краешек дивана.

— Как ты догадалась?

— Что, в самом деле в Отейле? — она хихикнула.

— Слушай, это что-то…

— В Отейле, правда? — ее распирал смех. — Смотри!

Протянула раскрытую книгу. Дюма, «Граф Монте-Кристо».

— Именно это я сейчас читала, — ткнула пальцем в страницу.

«Монте-Кристо заметил, — пробегал он глазами строки, — что Бертуччо, спускаясь с крыльца, перекрестился по-корсикански, то есть провел большим пальцем крест в воздухе, а садясь в экипаж, прошептал коротенькую молитву. Всякий другой, нелюбопытный человек сжалился бы над странным отвращением, которое почтенный управляющий проявлял к задуманной графом («графом?») загородной прогулке, но, по-видимому, Монте-Кристо был слишком любопытен, чтобы освободить Бертуччо от этой поездки. Через двадцать минут они уже были в Отейле («Боже правый!»). Волнение управляющего все возрастало. Когда въехали в селение, Бертуччо, забившийся в угол кареты, начал с лихорадочным волнением вглядываться в каждый дом, мимо которого они проезжали. «Велите остановиться на улице Фонден, у номера двадцать восемь, — приказал граф, неумолимо глядя на управляющего». Пот выступил на лице Бертуччо, однако он повиновался, высунулся из экипажа и крикнул кучеру: «Улица Фонден, номер двадцать восемь». Этот дом находился в самом конце селения. Пока они ехали, совершенно стемнело, вернее все небо заволокла черная туча, насыщенная электричеством и придававшая этим преждевременным сумеркам торжественность драматической сцены. Экипаж остановился, и лакей бросился открывать дверцу. «Ну что же, Бертуччо, — сказал граф, — вы не выходите? Или вы собираетесь оставаться в карете. Да что с вами сегодня?»

Бертуччо выскочил из кареты и подставил графу плечо, на которое тот оперся, медленно спускаясь по трем ступеням подножки. «Постучите, — сказал граф, — и скажите, что я приехал». Бертуччо постучал, дверь отворилась, и появился привратник. «Что нужно?» — спросил он. «Приехал ваш новый хозяин», — сказал лакей. И он протянул привратнику выданное нотариусом удостоверение. «Так дом продан? — спросил привратник. — И этот господин будет здесь жить?»

— Что-то невероятное! — вскричал он. — Фонден по соседству с нашим переулком! Сам Дюма благословляет нас переселиться!

Дышавший историей район, по которому бродили тени французских романных героев, на долгие годы стал надежной их гаванью. Купленный на деньги от продажи хранимой в парижском филиале Вестминстерского банка «пелегрины» старинный особняк обрел после капитального ремонта пристойный вид. Надстроили мезонин с балконом для гостей, сеновал с паутиной по углам превратили в просторную солнечную спальню. Уютная гостиная на первом этаже, рядом столовая, между ними кухонька с поместительным холодильным. Стены задрапированы холстинкой, лондонская мебель из Булони и Сарселя, в застекленных шкафах выполненные Ирой забавные тряпичные куколки. Фарфор по углам, книжные стеллажи, развешанные по стенам кальвийские его «монстры» в рамочках. Уют, тишина, нарушаемые гвалтом детей на переменках из соседней школы.

В доме у них необычный постоялец. Побывав однажды на художественной выставке в Национальной галерее Же-де-Пом на площади Согласия, он обратил внимание на оригинальную скульптуру из цветного металла «Бродяга». Прочитал на табличке: автор — мексиканский ваятель Виктор Контрерас, работа продается. Подозвал распорядителя, справился о цене.

— Одобряю ваш вкус, отличное произведение, мсье, — высказался тот. — А вон, кстати, и скульптор, можете познакомиться, — указал взглядом на сидевшего в уголке темноволосого юношу со шляпой на коленях. — Виктор! — поманил того жестом. — На минуту!

Юноша с первых минут его очаровал. Застенчивый, милый, с мягко очерченным круглым лицом и сросшимися на переносице бровями. Совсем еще юный, пушок на губе.

Сели в сторонку, разговорились. Из мексиканский Гвадалахары, окончил училище живописи и ваяния на родине, выиграл студенческий конкурс на поездку в Европу, занимался в Мюнхенском институте искусств, перебрался в Париж, о котором грезил все эти годы, понемногу выставляется.

— Стать художником можно только здесь, мсье, — улыбнулся несмело.

Больше драгоценностей и произведений искусства он любил коллекционировать неординарных людей. Через час грузовичок увозил их с упакованной скульптурой в Отель-де-Вилль, через неделю чрезвычайно понравившийся Ире молодой мексиканец, обещавший давать ей уроки живописи, перебрался с чемоданчиком на постоянное местожительство на Пьер-Герен.


Они ходят по театрам, бывают на светских раутах, в гостях у друзей. Покидают изредка Париж. Навестили в Лондоне тещу, провели летние месяцы на купленной вслед за парижским домом вилле Лу-Прадо на побережье Бретани. Шурин Никита приезжает погостить с женой и двумя детьми, дочь с зятем и внучкой. Пятнадцатилетняя темноволосая Ксюша вся в отца — подвижная, веселая. Год, другой, глядишь, и выскочит не спросясь замуж: у молодых это нынче в порядке вещей.

Текут дни: встречи, приемы, свадьбы, крестины, похороны. Солнышко за окном взошло, мазнуло кисточкой золотой охры по крышам, заглянуло осторожно в каменный лабиринт тесных улиц. Легкий завтрак, прогулка в соседнюю рощу, отобедали, прилегли отдохнуть. Файф-о-клок в шестом часу вечера, ранние сумерки. Он устраивается у телевизора, Ира кроит и шьет за столиком наряд для новой куклы, утонувший в кресле Виктор шуршит просматриваемыми газетами.

— Послушайте! — он прибавляет звук. — Русский летчик в космосе!

Бегут на цветном экране кадры. Запуск космического корабля. Человеку в скафандре помогают забраться в люк. Столб дыма и огня, космонавт машет за стеклом прощально рукой.

— Он что-то сказал, да?

Виктор держит в руках блокнот, быстро что-то рисует, глядя на экран.

— «Поехали», — откликается он. — Он сказал «поехали».

— Замечательно! Улетает в космос, откуда, возможно, никогда не вернется, и так замечательно шутит.

Они засиделись в тот вечер, говорили о России. Что ее ожидает, какое будущее? Идет холодная война, большевистский режим отгородился от мира железным занавесом, люди в СССР не имеют элементарных свобод, не могут путешествовать по своему желанию, в продуктовых магазинах пустые полки. А в космос вырвались раньше американцев, пшеницей пол-Европы завалили, балет первоклассный привезли в Париж с чудо-балериной Ольгой Лепешинской.

Они отдыхали семейно на Лазурном Берегу, когда в Каннах открылся очередной кинофестиваль. Тринадцатилетняя внучка, влюбленная в киноактера Пола Ньюмена, прочла в газетах: среди номинируемых картин — американская лента, в которой заглавную роль играет ее кумир. Повисла на шее: «Дедушка, любименький, достань билеты!» Он засел за телефон, обзвонил имевших отношение к кино знакомых: пять гостевых билетов в просмотровые залы были в результате куплены.

На голливудский фильм «Долгое жаркое лето» с сероглазым красавцем Ньюменом они не пошли, прочли в фестивальной афише: «Когда пролетают аисты», СССР».

— Пойдем, Ирочка, — предложил он. — Посмотрим, когда и куда они пролетают у большевиков.

Сидели полтора часа в креслах как завороженные, не проронили ни звука. В зале время от времени раздавались аплодисменты, возгласы «браво!». Какое кино, господи! Сколько боли, страданий, любви, несбывшихся надежд! Черно-белая картина, живая жизнь, невероятная по выразительности актерская игра. Кадры, когда убитый герой сползает, цепляясь за ствол дерева, на землю, а над головой кружится, убыстряясь, небосвод и верхушки стволов… невозможно было вынести, слезы застилали глаза.

Аплодировали стоя вышедшим на сцену создателям ленты с незнакомыми фамилиями (он заглядывал в афишку): режиссер Михаил Калатозов, оператор Сергей Урусевский, в главных ролях Татьяна Самойлова и Алексей Баталов.

На закрытие не остались. Сидя в поезде, услышали по радио: русская картина о минувшей войне и ее героях удостоена высшей награды — «Золотой пальмовой ветви», приз за лучшую мужскую роль достался, к радости внучки, Полу Ньюмену. Сидевший напротив седовласый Жан Марэ, приглашенный погостить у них на вилле, объяснял, развалившись на диванчике: русский фильм-победитель называется на самом деле «Летят журавли», фестивальное жюри поменяло название на «Quand hassent les cigognes», поскольку («не вам рассказывать») «журавль» («grue») на французском сленге — «проститутка», а «лететь» («voler») означает у нас еще и «красть».

— Представляете название ленты, удостоенной «Золотой пальмовой ветви»?

— «Проститутки воруют»? — хихикнула Ксюшка.

— Именно так, мадемуазель.


Крутится пластинка жизни. Как поет Шарль Азнавур: «Надо суметь опять улыбнуться, когда лучшее уже прошло». Надо, непременно. Улыбнуться тому, что осталось. Не унывать, не замыкаться в четырех стенах, быть на виду. Радоваться любви ближних, солнышку, хорошей погоде. Музыке, театру, книгам.

На него по-прежнему обращают внимание — в театре, на художественной выставке, во время прогулок по аллеям Люксембургского парка. Слышится за спиной: «Regardez, regardez ce vieux monsieur! Quel beau!» («Посмотрите, посмотрите на этого пожилого господина! До чего красив!» — фр). Их лорнируют с Ирой из театральных лож, вручают визитки, просят автографы.

Он увлечен последнее время российской историей, перечитал Карамзина, Ключевского. Роется в книжном шкафу.

— Ира! — зовет жену.

— Да? — появляется она на пороге.

— Послушай, что я нашел. Цитата философа Розанова из записок твоего отца.

«Насладившись в полной мере великолепным зрелищем революции, — читает, — наша интеллигенция приготовилась надеть свои мехом подбитые шубы и возвратиться обратно в свои уютные хоромы, но шубы оказались украденными, а хоромы сожжены». Правда, здорово?

— Не знаю, Феля, я в этом плохо разбираюсь.

— А по-моему, гениально. Шубы украдены и хоромы сожжены. И в Кремле, в результате, Ленин с Троцким и еврейская камарилья.

— Все это в прошлом, мой друг, чего вспоминать. Пойди лучше пройдись, ты мало бываешь на воздухе. День сегодня не жаркий. Хочешь, вместе пойдем, Ксюшеньку возьмем?

— Чуть позже, если не возражаешь Я хочу немного поработать.

Не дает покоя мысль: написать о пережитом. Столько событий за спиной, людских судеб, собственная, не такая уж пустая и неинтересная, жизнь. Одна незадача: сведений под рукой кот наплакал, семейный архив и все, чем они владели, осталось в России — рассчитывать приходится только на собственную память да чудом уцелевший архив деда.

Он снимает с полки увесистые тома в коленкоровых переплетах. Двухтомная «Русская родословная книга» Лобанова-Ростовского, «Родословный сборник русских дворянских фамилий» Руммеля и Голубцова. Листает страницу за страницей. Что и говорить, род Юсуповых в тысячелетней истории России не последний. Строили по кирпичику империю. Воевали Крым и Кавказ, управляли вотчинами и имениями, обогащались сами, обогащали казну. Служили, стояли у подножья трона. Вельможи петровских и екатерининских времен, буйные характеры, жившие среди восточной роскоши, крепостники с отменным вкусом и художественной жилкой… Собственная их семья: матушка, отец, брат Николенька, он сам — какой увлекательный сюжет! Сколько неожиданных поворотов, страстей! Сколько любви, драмы!

— Де-едушка! — слышится снизу.

Он идет на веранду, свешивается с перил.

Внучка приехала погостить на каникулы, катается во дворе на велосипеде. Демонстрирует умение: ужас как любит покрасоваться. Разогналась, взлетела на горку, отпустила руль — катит вниз с раскинутыми руками.

Он показывает большой палец: здорово! Ей только того и надо: нажимает энергично на педали, выписывает по двору круг за кругом.

Новое поколение людей. По-другому выглядят, иначе ходят, говорят, думают. Здоровый румянец на щеках, крепкие зубы. Вечерами Ксюшка-непоседа приглашает знакомых девочек из соседних домов. Крутят оглушительно магнитофон, голенастые девицы в коротеньких платьицах отплясывают сумасшедший танец рок-н-ролл: хохот, крики, дым коромыслом.

Он как-то в шутку обратился к внучке за вечерним чаем: «Не составит ли для вас затруднения, графиня, передать мне вазочку с вареньем?» Она топнула гневно ножкой: «Дед, умоляю, не называй меня, пожалуйста, графиней! Надо мной девочки смеются!»

Мадемуазель Шереметева — и точка!

Восходящий из глубины веков род Юсуповых, основателем которого был, по семейным преданиям, потомок Магомета пророк Али, на нем закончится: княжеские титулы по женской линии не передаются. Он последний Юсупов, никто после его ухода не сумеет поведать равнодушным потомкам о жизни и делах славных предков, рассказать, каким был он сам, что повидал на веку, о чем думал, кого любил. Слетятся, как водится, после его ухода любящие пикантную мертвечинку хищные стервятники. Поднимут со дна омута сплетни, наврут с три короба, ославят. Неудача с «Концом Распутина» подсказывала: писать только самому, помощников использовать исключительно в качестве консультантов и редакторов. Не торопиться, организовать заблаговременно рекламу, сделать выход книги событием. Иначе и огород городить незачем.


Первые строки он написал глубокой ночью в кабинете. Были с Ирой и тестем Никитой на концерте в Русском культурном центре, слушали пение изумительного церковного хора Николая Афонского: «Божественную литургию» Чайковского, «Сугубую ектению» Гречанинова, «Верую» Архангельского, «Покаяния отверзи ми двери» Веделя, «Ныне отпущаеши» Строкина. Он был взволнован, вернувшись домой, не стал ужинать, поднялся к себе, сел за стол.

«Это история старорусского семейства в типичной для него обстановке восточной дикости и роскоши, — побежали из-под пера строки. — Начинается она у татар в Золотой Орде, продолжается в императорском дворе в Санкт-Петербурге и оканчивается в изгнании. В революцию наши архивы пропали, сохранились лишь дедовские записи от 1886 года. Это единственный документ, которым пользуюсь я, рассказывая о семейных истоках. О своей собственной жизни говорю искренне, повествую о грустных и радостных днях, ни о чем не умалчивая. О политике я предпочел бы не говорить, но жил я во времена беспокойные и, хоть и рассказывал уже о драматических событиях, в которых оказался замешан («Конец Распутина»), не могу и здесь обойти молчаньем собственную роль в них»….

Он целиком ушел в работу. Первые главы закончил летом в Сен-Севене, зимой уехал в Бретань, где работал до весны. Мешали гости, забредали то и дело на территорию виллы туристы, заглядывали в окна. Главным образом, старухи-англичанки, «лягушки-путешественницы», как он их шутливо называл — все как на подбор с плоской грудью и бульдожьей челюстью и щелкающими «кодаками» в руках.

Ира была рядом — незаменимый помощник, память феноменальная. «Феля, извини, это было совсем в другом месте и не с тобой!»… «Ну, что ты так увлекся, сократи, пожалуйста, это никто не будет читать!»… «Ай, как верно, и стиль замечательный!»… «А вот здесь я бы остановилась, все понятно, читатель не глупей тебя».

Первую часть «Мемуаров» он повез в Париж на суд леди столичных книготорговцев мадемуазель Ловока, та хлопнула его, дочитав последнюю страницу, по плечу:

— Годится, месье, товар первоклассный.

Благословенье свыше! Но книгу надо еще перевести на литературный французский, ему с женой это не под силу.

Графиня де Кастри свела его с подругой-филологиней занимавшейся переводами, Ирэн де Жерон. Чудо-женщина. Живая, общительная, остра на язычок. Приезжала к ним на Пьер-Герен с любимой таксой, усаживалась в глубокое кресло, клала пачку рукописных листов на спину свернувшейся на коленях собачки, которая служила ей вместо столика. Оставалась нередко ночевать, жила неделями.

Нашелся параллельный переводчик рукописи на английский, ходячая энциклопедия — Ники Катков. Переведенные им главы печатались с колес в приложениях «Санди Таймс», «Дейли Мейл», «Дейли Миррор». Заинтересовалась «Мемуарами» русская эмигрантская печать, появилось несколько отрывков, а вслед за ними доброжелательные отклики в «Последних новостях» и «Новом русском слове». Вякнул было что-то гаденькое по привычке «День» и заткнулся: в одном из газетных интервью высказался доброжелательно о его работе нобелевский лауреат по литературе Иван Бунин: шиш вам, выкусите!

Он вновь популярен, о нем говорят. Сняли короткую ленту на телевидении, его узнают на улице: «О, мсье Юсупов, позвольте пожать вам руку!». О хворях забыто, он полон энергии, помолодел. Жить и жить. Произнес в радиоинтервью фразу, которую вынесли наутро в заголовки парижские газеты: «Надеяться никому не заказано. Я уже в тех годах, когда не мыслишь о будущем, если из ума не выжил. И все же еще мечтаю о времени, которое, верно, для меня не придет и которое, тем не менее, называю «после изгнания».

Верил: вернется. Увидит Неву, родной дом, вдохнет полной грудью влажный, с дождевыми каплями, ветер с залива. В один из дней чудной парижской осени Ира писала у себя в комнате письма, он пошел на веранду, облокотился на барьерчик. Почувствовал внезапно слабость во всем теле, невыносимую боль под лопаткой. Падая, объятый страхом, успел подумать: «Не может быть… пронесет…»


Оглавление

  • Книга первая
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  •   8
  •   9
  • Книга вторая
  •   10
  •   11
  •   12
  •   13
  •   14
  •   15
  •   16
  •   17
  • X