Иоанна Хмелевская - Лесь

Лесь [Lesio ru] (пер. Переводчик неизвестен) (Лесь-1)   (скачать) - Иоанна Хмелевская

Иоанна Хмелевская
Лесь

Повесть – не скрою – юмористическая.

…На моей стене висит большая унылая физиономия, собственноручно нарисованная Лесем на куске линолеума. Некоторые считают, что это его автопортрет, причем сам Лесь то признает это, то отвергает – попеременно.

Лесь безусловно существует. Существует явно, реально, иногда даже весьма шумно. Недавно, оперившись наконец и приобретя автомобиль, он с грохотом разбил ограду на одной из улиц Вены и должен был поставить новую – за свой счет, разумеется.

Я не даю здесь его адреса просто из элементарного милосердия. Дело в том, что в Лесе еще теплится слабая надежда, что повесть о нем никогда не увидит свет, а если и появится, то его никто не узнает. Только исключительное чувство такта со стороны окружающих может оставить его в этом счастливом заблуждении. Каждый, кто хоть раз сталкивался с Лесем, сразу поймет, что эта история – о нем.

Он имеет хоть и благородный, но довольно сложный характер, его душе свойственна неудержимая фантазия, а биография полна происшествий. Может быть, не все, описанное здесь, совершено им на самом деле, но, безусловно, он на все это был способен.


Часть первая
Неабсолютное убийство

Лесь Кубалек решил убить администраторшу архитектурного бюро, где он работал. Эту спасительную мысль продиктовало ему безысходное отчаяние. Администраторша была его врагом номер один, а также преградой на его пути вверх по служебной лестнице. Ежедневно она отравляла ему жизнь: когтями орла-стервятника рвала его нервы и здоровье, каждое утро являясь перед ним символом катастрофы. Безжалостно, без всякого понимания души свободного художника она вылавливала каждое его опоздание на работу и без тени милосердия заставляла его подробнейшим образом записывать объяснения в особую книгу – книгу опозданий.

Имя Леся повторялось в этой книге с поразительной регулярностью, и начальство поэтому относилось к нему подозрительно и недоверчиво, постоянно делая намеки на его неполноценность и несолидность, и даже выражало сомнение в его пригодности к какой-либо работе вообще.

Каждое утро, преодолевая нервную дрожь, Лесь переступал порог своего учреждения и немедленно попадал в руки администраторши, которая ехидным жестом протягивала ему злосчастную книгу. И он волей-неволей вынужден был заполнять соответствующие графы. Его творческое воображение уже давно отказало ему, и поэтому в рубрике «Причина опоздания» у Леся фигурировали объяснения, свидетельствующие как о его низком умственном уровне, так и о странном характере, не говоря уже об образе жизни, который у приличных людей мог вызвать лишь омерзение. У самого же Леся его собственные объяснения оставляли весьма неприятный осадок и горький привкус. Администраторша была для него гранитной скалой, Немезидой, Фатумом. Она не позволяла себя обмануть, и не было никакой надежды миновать ее и не оставить очередного автографа в книге опозданий.

Администраторы других учреждений могли недосмотреть, забыть, отнестись к опозданию снисходительно, просто иногда заболеть и не выйти на работу, но его администраторша – пани Матильда – никогда! У нее были стойкая душа, железное здоровье и каменное сердце.

И вот, истощив все свои нервные ресурсы, охваченный беспредельным отчаянием, Лесь нашел единственный и радикальный выход – совершить абсолютное убийство! Эта творческая идея озарила его в тот момент, когда он, мечась по автобусной остановке, тщетно пытался найти хоть какой-нибудь транспорт – вплоть до телеги, развозящей уголь. Часы неумолимо показывали пять минут девятого, и в измученной душе Леся металась только одна мысль: что сегодня придумать в объяснение опоздания?

Все мыслимые причины были уже использованы. Ремонт газовой плиты и водопровода он вписывал столько раз, что директор, выведенный из терпения и – то ли из сочувствия, то ли из недоверия – предложил организовать специально для Леся ремонтную бригаду для приведения в порядок его санузла. Лесь постоянно принимал самое непосредственное участие во всех дорожно-транспортных происшествиях, причем выходил из них без единой царапины. На каждом перекрестке ему приходилось быть поводырем многочисленных слепых и старушек; он отводил в милицию всех заблудившихся детей. И вообще у него происходило великое множество случайностей и почему-то всегда по утрам, когда он направлялся на работу. То он терял ключи от квартиры, то гасил начинавшийся пожар, то вызывал по телефону различные службы, а однажды даже поскандалил на улице, защищая зеленые насаждения. В последнее время, исчерпав все свое творческое воображение, он начал объяснять свои опоздания тем, что не услышал звонка будильника, но это объяснение, наиболее близкое к истине, почему-то очень не понравилось его начальству. А сегодня он и в самом деле не знал, как объяснить свое очередное опоздание, и поэтому в его голову и пришла спасительная идея об убийстве.

Он был так потрясен внезапно возникшей перспективой, что перестал размахивать руками в бесплодных попытках остановить хоть что-нибудь движущееся. Он так и застыл с полуподнятой рукой, вперив неподвижный взгляд в пространство, и на лице его появилось выражение неописуемого экстаза. Долго стоял он так, бережно лелея в себе великолепное видение мертвой пани Матильды, а затем решительно опустил руку и направился к подошедшему автобусу. Ввиду открывшейся перспективы тратить на такси пятнадцать злотых было бессмысленно.

Необыкновенное воодушевление охватило его. Перед ним открылись такие горизонты, что он решительно вступил в кабинет администраторши и в порыве отчаянной отваги вписал в графу «Причины опоздания» ненавидимой им книги: «Без причины!». Потрясенный собственной наглостью, он направился к своему рабочему месту, сел за стол, закурил, окинул невидящим взглядом коллег и полностью отдался на волю воображения.

Разумеется, убийство начальницы отдела кадров будет бесполезным, если он – убийца – будет раскрыт. Он должен сделать так, чтобы на него не пала даже тень подозрения. Лучше всего создать видимость самоубийства или несчастного случая. Естественная смерть была бы наилучшим выходом. Но какая смерть может считаться естественной?

Он уставился в окно. Перед его глазами стали возникать волшебные картины. Он явственно видел, как администраторша вываливается из окна на третьем этаже, падает с лестницы от невинного толчка, захлебывается в собственной ванне, отравляется колбасой, грибами или ядом в мороженом. Он видел, что она умирает спокойно, без мучений, ибо доброе сердце Леся не могло даже на миг допустить мысли о малейших страданиях. Просто пани Матильда должна была исчезнуть с его жизненного пути.

Надо заставить ее отравиться, прыгнуть из окна, утопиться в ванне. Но как? Добровольно она на это, пожалуй, не согласится, даже ради Лесевой карьеры. Доведется применить обман и коварство. Может быть, задушить ее в подходящий момент? Или ударить ножом? Длинным, острым. Лучше всего ножом Герлаха…

Пырнуть ножом… От этой мысли Лесь вздрогнул и отвел взгляд от окна. И тут он увидел, что возле него стоит директор и ждет, по-видимому, ответа на какой-то свой вопрос. Вопроса Лесь не слышал, поэтому он посмотрел на директора взглядом, который тот справедливо мог расценить как идиотский. Переход от упоительных преступных мыслей к служебным делам казался Лесю почти невозможным.

– Вы что, больны? – с сомнением в голосе спросил директор. Лесь виновато моргнул. Он чувствовал себя самым здоровым человеком в мире.

– Болен? – переспросил он в замешетельстве. – Ах, да! Конечно, болен, – добавил он, ибо понял, что это неплохая идея. – Чувствую себя как-то… Отравился, что ли…

Директор взглянул на него с недоверием.

– Вы и в самом деле выглядите неважно. Возьмите себя в руки. На который час назначена встреча с подрядчиком?

Леся охватил ужас. Господи, подрядчик!…

Он не мог договориться с ним ни на какое время, потому что просто-напросто забыл позвонить ему. Вчера, в доме напротив, молодая очаровательная блондинка мыла окна и, как магнитом, вытянула его на балкон, где он и провел несколько часов. Оставшееся время он потратил на сладкие и совершенно нереальные мечты об этой блондинке, и подрядчик, не выдержав такой конкуренции, совершенно вылетел у него из головы. Он поклялся, что позвонит ему сегодня, как только придет на работу, но, как известно, сегодня мысли его были заняты идеей подготовки убийства…

А вот теперь надо было отвечать на этот совершенно идиотский вопрос!…

– Чем же это я мог отравиться? – спросил Лось, напрягая память и морща лоб в поисках очередной спасительной лжи. – Может быть, это была ветчина? В наших магазинах вечно продают черт знает что…

– Где это вы достаете ветчину? – с сомнением в голосе спросил директор. В глубине души он был уверен, что это скорее всего были крепкие напитки, но не высказал этого вслух, так как предпочитал не знать о злоупотреблениях спиртными напитками со стороны своих сотрудников – сама мысль о выпивке в рабочее время казалась ему абсурдной. Мучительные раздумья Леся тревожили его, и поэтому он поторопился вернуться к главному вопросу.

– Так что же там с подрядчиком? Вы звонили ему?

– Конечно! – уверенно соврал Лесь. – Звонил, звонил, и звонил…

– Ну, хорошо, вы звонили. И что же?

– И не мог дозвониться. Мучился целый день.

Сослуживцы Леся прекратили работу и стали прислушиваться. Директор понял, что становится центром нездорового внимания.

– Ну, хорошо, – повторил он терпеливо. – Мучились и звонили. Ну и что? Что в результате?

– Результат оказался отрицательным, – вдохновенно продолжал врать Лесь. – Я наконец дозвонился, но он не мог сказать мне определенно и попросил позвонить сегодня.

– Ну так какого же черта!… Простите. Чего же вы ждете? Через несколько минут мне будет звонить заказчик, а я не знаю, на какое время назначить ему встречу. Он же сразу захочет забрать проект! Звоните немедленно и договаривайтесь! Надеюсь, у вас все готово?

– Да, конечно, – уверенно и бодро ответил Лесь, так как не знал толком, что должно быть приготовлено. Вся эта канцелярщина никак не хотела укладываться в его голове. Он поднялся со своего места.

– Уже звоню, – быстро сказал он, тщетно стараясь придать своему лицу официальное выражение. Директор скептически окинул его взглядом с ног до головы, что-то хотел добавить, не решился, безнадежно махнул рукой и вышел. Лесь тяжело вздохнул и направился к телефону.

Через пятнадцать минут стало ясно, что его преследует злой рок. Пронзительный женский голос осведомил его, что директор нужного ему учреждения уехал с какой-то делегацией и вернется лишь через два дня. Ошеломленный внезапным ударом судьбы, Лесь бессмысленно смотрел на телефонную трубку, зажатую в руке.

– Послушайте, он и в самом деле чем-то отравился, – сказала сидящая напротив него Барбара. – Посмотрите, какой он бледный и замученный!

Коллеги Леся повернулись – правда, без особого интереса. Служебные дела иногда вызывали бледность на лицах некоторых людей. Они удивились бы больше, если бы его лицо пылало румянцем.

– Если он и отравился, то, вероятно, чем-то, влияющим на умственные способности, – сказал Януш, критически изучая Леся. – Ты лучше скажи, где это ты вчера так набрался? У тебя, похоже, белая горячка.

– Может, он и не пил, а просто съел тухлое яйцо, – добродушно отозвался Каролек. – Это тоже может повлиять на умственные способности.

Лесь с болью в душе посмотрел на них. Бездушные, презренные, ничтожные людишки! Эх, если бы он мог чувствовать себя настоящим мужчиной! Если бы, наконец, его перестало мучить чувство собственной неполноценности из-за постоянных опозданий! Тогда бы он им всем показал! Им всем, а особенно той, что сидит перед ним и смотрит на него неодобрительно и гордо, этой самой ужасной и… ах! – наикрасивейшей!… Дело в том, что Лесь, как истинный художник, был чрезвычайно чувствителен к влиянию женской красоты. А женщина, сидевшая напротив, была безусловно достойной представительницей своего пола! Лесь с дрожью смотрел в чудные бездонные голубые глаза, обрамленные такими длинными и прекрасными ресницами, что он не мог спокойно работать в присутствии этой гибкой стройной фигурки и всего остального. Он не в состоянии был оторваться от глубокого декольте и несравненных ножек, не мог отказаться от мысли, что когда-нибудь она отдастся ему. Да-да, отдастся! А он овладеет ею, насладится, переживет изумительные мгновения, которых никогда до сих пор не испытывал, а затем бросит ее. Бросит, ибо у него не будет иного выхода. Не сможет же он в самом деле разрушить две семьи: у нее муж, у него жена, у обоих дети. Ему и дальше доведется исполнять свои семейные обязанности и тянуть лямку, но с гордо поднятой головой, потому что пережитые минуты счастья будут светить им обоим всю жизнь, словно далекая звезда…

– Что это вы на меня уставились, словно баран на новые ворота? – лениво произнесла Барбара, совершенно не подозревая о своем трагическом будущем с Лесем. – Не нервируйте меня! Смотрите куда-нибудь в другую сторону, если у вас нет работы.

Эти слова вернули Леся с небес на землю к его страшной действительности. В самом деле, что делать с этим проклятым подрядчиком?

– Януш, что мне делать? – жалобно спросил он. – Эта скотина уехала с делегацией.

– Ах ты, черт! – схватился за голову Януш. – Заказчик придет сегодня за проектом. Гипцио сказал ему, что проект уже готов!

– Вот именно. А подрядчик уехал и будет только послезавтра. Что делать?

– Боже ж мой! Откуда я знаю?! Беги к директору! Он будет счастлив! Постарайся успеть до звонка от заказчика. Ох, не хотел бы я быть сейчас в твоей шкуре!

Лесь тоже не хотел быть в своей шкуре, поэтому последняя быстро превратилась в гусиную, и дрожь прошла по его спине. Он продолжал сидеть, тупо уставившись в пространство.

– Да, но что я скажу ему? Ты же сам слышал, что он сказал: заказчик придет сегодня…

– Не надо быть бараном! – прервала его Барбара. – А теперь вы даже и соврать не в состоянии. Боже, что за растяпа! Скажите ему, что у подрядчика ночью умер дедушка, и он срочно выехал на похороны.

Лесь оживился. Он благодарно взглянул на Барбару, встал, выпятил грудь, откашлялся и, придав своему лицу скорбное выражение, направился в кабинет директора. Тот уже висел на телефоне и договаривался с заказчиком о времени встречи. Проект готов, и он может забрать его в любую минуту. В это время Лесь наклонился к нему и стал что-то шептать на ухо. Это привело к тому, что директор круто изменил тон и, стараясь скрыть свое замешательство, стал договариваться о визите на послезавтра. Несколько ошеломленный заказчик согласился прийти послезавтра, не совсем понимая почему. Пока тот приходил в себя и собирался с духом, чтобы выразить протест, директор быстро бросил трубку и повернулся к Лесю…

Некоторое время спустя Лесь, весь бледный и измученный, вывалился из кабинета директора, и взгляд его остановился на двери администраторши…

Нет, он просто обязан убить ее. Другой такой нет на всем белом свете! После ее смерти никто не будет так ехидно подсовывать ему книгу опозданий. Его утренние кошмары, отравляющие всю его жизнь, наконец прекратятся. Он вздохнет облегченно и сможет жить, как человек, а не как затравленный зверь. Он перестанет давиться тревогой, перестанет делать эти кретинические ошибки и просмотры и навлекать на себя гнев начальства. Он покажет им всем, на что он способен! Он станет титаном работы, из-под его рук будут выходить груды гениальных чертежей, и все эти глупые физиономии вытянутся от зависти и изумления! Он станет признанным и уважаемым работником!…

– Ну что? – спросил Януш.

– А ничего, – небрежно бросил Лесь. – Мне удалось его убедить. Заказчик придет послезавтра.

Он сел за стол, закурил и снова стал мечтать. И в его голове постепенно стал вырисовываться великолепный план преступления…

Продуманный до мелочей план привел Леся после работы под Цедет и поставил в очередь за мороженым Каллипсо. Удивительно, но оно было в продаже. После долгих колебаний будущий убийца решил, что Каллипсо будет удобнее, чем Бамбино – в нем нет палочки.

На всякий случай он купил восемь порций. Правда, он не был уверен, согласится ли пани Матильда съесть такое количество мороженого, но он принимал во внимание возможность естественной убыли полуфабриката во время его превращения в смертоносный субстрат. Он положил покупку в портфель, а для себя взял порцию Бамбино.

Обед поглощался им в нервной обстановке раздумий о предстоящих преступных действиях. Он не мог дождаться момента, когда, наконец, сможет приступить к необходимым приготовлениям. Он жаждал как можно скорее получить желанную субстанцию, которую мог бы использовать по назначению и которая дала бы ему в руки неограниченную власть над жизнью и смертью начальницы отдела кадров. Она даст ему желанную свободу!

В конце трапезы жена предложила отправиться вместе в город за покупками. Робкое замечание Леся о плохом самочувствии вызвало ледяной взгляд жены и предложение одеть ребенка. И в нормальных условиях процесс одевания был не простым делом, а на этот раз был вне всяких границ – ведь он одевал ребенка убийцы! Он напялил на ребенка одежду задом наперед и никак не мог поладить с несоответствием пуговиц и петель, пока не вмешалась жена – жена убийцы!

Лесь томился в магазине, где они покупали сыр. В Детском Мире он уже ощущал адские муки, с ненавистью глядя на продавщицу, извлекавшую из-под прилавка один за другим множество детских свитеров. В кулинарии он испытывал явное отвращение к болгарским абрикосам. Увидев магазин мясных изделий, он попытался перейти на другую сторону, но его жена запротестовала:

– Давай посмотрим – может быть, там есть ветчина, – сказала она многозначительно, направляясь к этому омерзительному заведению. Леся передернуло.

– Ну откуда там ветчина! – запротестовал он. – Никакой ветчины там нет, не стоит даже и заходить!

Но жена заупрямилась:

– Я целую вечность не ела ветчины! А вдруг есть? Не могу же я все время кормить ребенка одними яйцами!

– А почему нет? Только яйцами! Яйца – это очень питательно. По такой жаре ветчина будет явно не свежей. И потом, ее наверняка нет.

– Давай зайдем и убедимся.

Лесь схватил жену за руку.

– Ну, Касенька, любимая, не ходи туда. Не беспокойся напрасно, не стоит. Совершенно не важно, есть ли ветчина или нет. Кто теперь ест ветчину?

– Да пусти ты меня! Ошалел, что ли? Перестань меня тащить! Что это с тобой? Может быть, как раз и есть… Да отпусти же меня немедленно!

– Дорогая, ну зачем тебе это?…

Возмущенная Касенька энергично вырвала руку и вошла в магазин.

Ветчина была!

Великолепная ветчина, без сала. Она высилась грудой на прилавке, а перед ней волновалась отвратительная толпа плотоядных фанатиков. Лесь отчаянно застонал…

– Давай поедем на такси, – предложил он решительно, когда они вышли из магазина.

– По такой погоде? Зачем? Пусть ребенок погуляет на свежем воздухе.

Лесь был готов разорвать собственного ребенка.

– Я очень тороплюсь, – волнуясь сообщил он. – То есть… нет… я просто плохо себя чувствую.

Жена окинула его внимательным и подозрительным взглядом.

– Как это – плохо чувствуешь? Что случилось?

– Так, вообще… зубы болят.

– Ты же не на зубах ходишь! Кстати, хорошо, что напомнил! Надо зайти в аптеку и купить верамон.

Нервное напряжение Леся не поддается описанию. Дома, в портфеле, спрятанном в прихожей, покоилась отрава. Стафилококки в ней уже, вероятно, скопились внизу или – кто знает – расползлись по всей квартире, а он, здесь, обреченный на какую-то страшную каторгу, должен тащиться без цели, без смысла, по каким-то магазинам и еще черт знает где… Лукреция Борджия… Интересно, Лукреция Борджия тоже делала покупки?…

Только в семь часов, когда большинство магазинов закрылось, был, наконец, положен предел невыносимым мукам, и Лесь смог вернуться домой.

Не соображая, что он делает, Лесь прямо с порога бросился к портфелю, но вовремя сообразил: необходимо соблюдать самую тщательную конспирацию. Тогда он стремительно метнулся в противоположном направлении – к редко им посещаемой кухне, а потом у него вдруг мелькнула мысль, что портфель следует спрятать более надежно, и он снова побежал в прихожую. Затем он вспомнил, что касался отравы голыми руками, и рванулся в ванную. Эти странные броски по квартире возбудили живой интерес его жены, которая принялась пристально за ним наблюдать.

Прошла целая вечность, наполненная дальнейшими пытками в виде ужина, мытья посуды и временем у телевизора, прежде чем его любимые родственники не угомонились и не легли спать, и измученный до последней степени Лесь остался один.

Стуча зубами и крепко сжимая их, чтобы стук не разбудил никого в доме, Лесь извлек портфель из прихожей, на цыпочках прокрался на кухню, поставил портфель в кресло, открыл его и с колотящимся сердцем заглянул внутрь. Там колыхалась какая-то беловатая кашица, в которой плавали несколько измятых оберток от мороженого Каллипсо.

Потрясенный этим зрелищем, Лесь некоторое время бессмысленно всматривался в неприглядную картину. Потом он радостно оживился от сознания, что в этом размазанном по всему портфелю месиве стафилококки должны были прекрасно размножиться. Если теперь кашу хорошенько снова заморозить, то отрава будет готова!

Он достал из буфета тарелку и осторожно выложил в нее все восемь оберток. Затем он придал им соответствующую форму, вылил содержимое портфеля в огромную салатницу, выловил оттуда несколько документов служебных и личных: пропуск, заявление на отпуск, технический календарь, кое-как оттер их от кремовой массы и, не утруждая себя их тщательной очисткой, снова бросил в портфель. Обертки были совершенно непригодны для использования. То, что Лесь вливал с одной стороны, выливалось с другой. После долгих и бесплодных попыток Лесь понял полную несостоятельность своих действий. Он прекратил свой сизифов труд, немного поразмышлял, отложил в сторону ложку, на цыпочках прокрался в комнату и принес оттуда клейкую ленту и лезвие безопасной бритвы. Заклеив с их помощью все дырки в обертках, он снова попытался наполнить их.

После двух часов каторжного труда ему удалось положить в морозильник шесть порций. Пот градом катился по его лицу, руки тряслись, а в груди бушевало горячее сочувствие ко всем отравителям мира. В самом деле, он и предвидеть не мог, что подготовка с преступлению может потребовать таких нечеловеческих усилий.

Измотанный до крайности, он вылил в канализацию остатки содержимого салатницы, выбросил две оставшиеся обертки и принялся уничтожать другие следы своей преступной деятельности. Наибольшие хлопоты доставило ему кресло, на которое он поставил портфель с мороженым. Портфель отнюдь не был герметичным, и часть растаявшего мороженого вытекла на кресло. Через четверть часа каторжных усилий он упал в уже чистое кресло и вытер пот.

Только теперь к нему стала возвращаться способность к размышлению. Изнурительная работа, которой он отдавался несколько часов с самозабвением, поглотила его целиком и не давала возможности каким-либо мыслям беспокоить его преступную голову. Теперь же они с удвоенной силой принялись терзать его воображение. Тело отдыхало, а мозг продолжал свою интенсивную деятельность.

Орудие убийства мирно замерзало в холодильнике. Лесь уставился на его белую дверцу. Перед глазами стали появляться упоительные образы. Вот администраторша аппетитно поглощает последнюю порцию мороженого. Возле нее валяются пять пустых оберток. Вот она лежит в гробу, окруженная колоннадой горящих свечей, а вокруг нее – море хризантем. Вот уже над могилой пани Матильды, на кладбище в Брудне, высится великолепный памятник… Пустое кресло пани Матильды в ее кабинете и брошенная в угол, заросшая паутиной ненавистная книга опозданий…

Внезапно что-то изменилось. Образ тонущего в море цветов гроба вдруг вернулся и задержался на фоне белой дверцы холодильника. В открытом гробу лежали останки пани Матильды. Лесю сделалось как-то неуютно. Удовлетворение, которое он только что испытывал, неизвестно почему померкло. Он озабоченно подумал, что уже давным-давно следовало бы гроб заколотить, и ощутил в себе нарастающее беспокойство и возмущение тем гробовщиком, который до сих пор не сделал этого. Недосмотр? Внезапно паника охватила его, рванула за сердце, дрожью отозвалась во всем теле. Они специально оставили гроб открытым! Сейчас пани Матильда поднимется и укажет перстом на убийцу!…

Волосы дыбом поднялись на голове у Леся. Ведь убийца – это он, Лесь! Это он совершил преступление! Это он убил пани Матильду неотвратно, безусловно и навсегда!…

Его охватило такое отчаяние, что еще мгновение – и он сорвался бы с кресла и уничтожил результаты своей многочасовой изнурительной работы. Но мысль о книге опозданий удержала его. Нет! Он больше не может выносить этого кошмара! Он будет убийцей! До конца дней своих он станет носить в себе свою роковую тайну, отбросив прочь ненужную щепетильность и напрасное беспокойство! Он по трупам взберется на свою вершину! У него не дрогнет рука, и никакие сомнения не смутят его души, он будет беспощадным! Он будет отравителем!!!


* * *

Касенька проснулась среди ночи, обеспокоенная отсутствием мужа. Убедившись, что его и в самом деле нет рядом, она решила выяснить, где он. После недолгих поисков она обнаружила его на кухне, сидящего в исподнем, испачканном в какую-то белую массу. На лице его была безысходная мука. Он отрешенно всматривался в дверцу холодильника.

Обеспокоившись еще больше, Касенька на всякий случай решила умерить свои финансовые требования к мужу.


* * *

Утро следующего дня было, безусловно, самым тяжелым в жизни Леся. Понимая, что в холодильнике находится ядовитое вещество, он и близко не мог подпустить туда жену или ребенка. Поэтому он то и дело мчался к холодильнику сам и доставал оттуда и масло, и ветчину, а потом все это возвращал на место. Он хотел выйти из дому последним и из-за этого снова безнадежно опаздывал, мучаясь опять над изобретением какой-нибудь оригинальной причины. Наконец, вместе с женой, он буквально вылетел из дому, на ходу выхватил у той ключи от квартиры, поймал такси, приехал в архитектурное бюро и на пороге столкнулся с директором, который долго и подробно выяснял, почему Лесь в который раз уже опаздывает на работу, а Лесь долго и подробно оправдывался, что у него сегодня утром испортился холодильник с ветчиной и что ремонт холодильника задержал его. Когда он подошел к своему рабочему месту, то имел вид полусумасшедшего.

– Ну наконец-то! – вместо приветствия крикнул Януш. – Где, черт побери, то приложение к фундаменту, которое тебе прислал на прошлой неделе заказчик?

– Какой заказчик? – недоуменно спросил Лесь, пытаясь прийти в себя и сориентироваться.

– От жилищного кооператива. Приложение для бойлерной.

– Ах, это… Оно у меня в портфеле.

– Ну так давай же его. Какого дьявола ты носишь его с собой? Оно должно быть подшито к документации. Я ищу его, как идиот, по всем отделам!

– Даю, даю, не ори только…

Лесь быстро открыл портфель, заглянул внутрь и… похолодел. Приложение было в числе тех документов, которые он извлек вчера из салатницы с растаявшим мороженым и которые он не успел почистить. И вот теперь в портфеле лежал комок склеенных мороженым бумаг. Положение было столь катастрофическим, что Лесь замер, бессмысленно уставившись на портфель и потеряв способность как к умственной, так и к физической деятельности.

– Что ты стоишь, как столб? – сказал Януш, подходя к Лесю. Он вырвал портфель и заглянул в него.

– О, Боже!…

Восклицание Януша привлекло внимание Барбары и Каролека, которые подошли и тоже заглянули в портфель. Некоторое время они молча рассматривали открывшуюся перед ними необычную картину, а потом переглянулись и расхохотались.

– Хорошо вам смеяться! – горько сказал Януш. – А что прикажете делать мне? Вытаскивай все и отправляйся мыть! Гляди, на что это похоже? Официальный документ!

– Да чем же я его вымою?! – вскричал Лесь. – На нашем этаже никогда не бывает воды!

– А вы поплюйте, – доброжелательно посоветовала Барбара.

– Может, лучше вылизать? – ехидно предложил Каролек.

Лесь встрепенулся и тревожно посмотрел на него. Лизать отраву?!

– Вылижи, поплюй, вымой – делай что хочешь, но только приведи эту бумагу в человеческий вид! Скажи, ради аллаха, что тебе стрельнуло в голову, когда ты заворачивал мороженое в приложение к фундаменту?

Для приведения документа в нормальный вид вконец расстроенный Лесь использовал содержимое двух бутылок минеральной воды, купленных в ресторане напротив, потому что у них, на третьем этаже, даже не капало – не хватало напора воды. Трясущимися руками он разложил мокрые листки по всем столам, мрачно разглядывая расплывшиеся печати. Затем он стал лихорадочно прикалывать к своему столу кальку, моля Бога, чтобы его все оставили в покое, чтобы к нему больше не цеплялись. Дайте перевести дух и собраться с мыслями!

– Ты не сиди, а давай работай, – процедил окончательно выведенный из равновесия Януш. – Осталось всего две недели, а у нас еще целый воз чертежей! Если ты думаешь, что я все успею сделать сам, то ты ошибаешься. Колористика – на твоей совести. Да шевелись же! Вот уж воистину Божье наказание!

– Хорошо, Янушек, я все сделаю, – примирительно проговорил Лесь. – Я уже работаю, ты только не нервничай…

В ответ раздался лишь яростный скрежет зубов. Наступившая затем тишина постепенно стала приводить нервы Леся в порядок. Он чувствовал, как на него снисходит блаженная умиротворенность, и потихоньку начал различать лежащие перед ним чертежи. Глубоко вздохнув, он закурил, взял в руки карандаш и…

И вдруг, как гром с ясного неба, обрушилось на него воспоминание о предстоящем! Меч Предназначения со свистом рассек его служебную идиллию! Ведь это еще не конец его страданиям, его кошмарам! Самое главное и, безусловно, самое трудное еще впереди!

Оцепенев от ужаса, Лесь вспомнил, что его миссия отравителя еще не окончена. То, что орудие убийства спокойно лежит в морозильнике, еще ничего не означало. Это орудие следует вынуть, привезти сюда и накормить им администраторшу… И именно сейчас ему нужно решиться на героический подвиг и завершить с таким трудом начатое дело! До сих пор волнение Леся можно было сравнить лишь с легкой зыбью. Теперь же на него обрушился невиданный ураган. Дамокловым мечом повисло над ним обязательство убить пани Матильду. Он явственно ощутил, что вот-вот распадется на мелкие кусочки. Волосы зашевелились у него на голове, перед глазами замелькало страшное видение: администраторша в обличии крылатой гарпии протягивает свои когти к отравленному мороженому Каллипсо. Ее челюсти щелкают, глаза горят адским огнем. И вот в мыслях Леся произошел новый поворот. Он вообразил себя святым Иеронимом, сражающимся с чудовищем, и этому чудовищу надо во что бы то ни стало снести с плеч голову, даже несколько голов, и он должен исполнить это по-богатырски, не колеблясь и не обращая внимания на последствия. Отрубить гарпии голову мороженым Каллипсо! Страшная буря, забушевавшая было в голове Леся, стала постепенно успокаиваться. После нее осталась лишь дрожь в коленях. Жуткое видение несколько померкло. То, что ему предстоит осуществить, быть может, будет не столь эффектным, но зато достаточно эффективным. Он обязательно отравит администраторшу, он не откажется от своего плана, он теперь не имеет права отказаться, он должен убить ее!…

Рок призывал его. С отчаянной решимостью Лесь подумал, что чем скорее все решится, тем будет лучше. Он быстро отложил в сторону карандаш и уже собрался было встать, но тут его взгляд упал на Барбару.

Барбара затачивала карандаш, низко наклонившись над мусорной корзиной. На ней была надета блузка свободного покроя с умопомрачительным вырезом, в глубине которого сияли белизной и красотой божественные формы, потрясшие Леся своей откровенностью. Это соблазнительное зрелище пригвоздило его к стулу. Он откинулся назад, не отрывая жадного взгляда от восхитительного декольте, а на его ошалевшую от нервного потрясения душу словно пролился целительный бальзам. Преступные намерения стали таять и терять очертания. Но вот Барбара выпрямилась, и Лесь снова попытался встать, но опять сел, ибо Барбара принялась затачивать следующий карандаш. Она встала – Лесь вскочил, она взяла очередной карандаш, и Лесь послушно вернулся на место…

– Что это за гимнастика? – прищурился Януш. – У тебя припадок?

Барбара и Каролек подняли головы и с любопытством взглянули на Леся, в груди которого началась вулканическая деятельность. «Толстокожие скоты! – подумалось ему. – Что они могут понимать?…» Душу его переполняла гордость. Он знал, что самые темные уголки его существа глубоко спрятаны от ограниченного взгляда этих тупиц. Разве кто-нибудь из них отважился бы на преступление?…

– Я скоро вернусь, – сообщил он коллегам, не утруждая себя подробностями.

Восхитительное декольте Барбары продолжало стоять у него перед глазами. Сладкое видение настолько увлекло его, что он чуть не забыл, для чего ему надо было домой, и только вид холодильника снова вверг его в пучину преступного кошмара. Отравленное мороженое Каллипсо засверкало зловещим блеском серебристых оберток.


* * *

Шесть порций отравы, спрятанной в мешок из-под молодой картошки, жгли ему руки, когда он поднимался по лестнице в отдел. На втором этаже он замедлил ход. На третьем остановился, прислонился к стенке и заглянул в мешок.

Микробы… Смертельный, убийственный яд… Славянский воин, хватающийся за грудь на пиру у Брунгильды… Стонущая в муках пани Матильда… Безмолвное неподвижное тело в гробу… Боже! И он должен совершить все это своими руками!?? Должен хладнокровно наблюдать, как микробы проникают в ее пищевод? Отравить ее? Самым обыкновенным образом? Никогда!

Лесь похолодел. Протест взмыл в нем гигантской волной. Он должен отравить администраторшу?… Ну и что с того, что должен? Кто сказал, что должен?! И ничего никому он не должен! Он убивает, потому что так захотел. Если бы не хотел – не убивал бы! И вообще, у него полная свобода выбора, поэтому он сейчас войдет в ее кабинет, поздоровается и осторожно, предательски подсунет ей мороженое… или не подсунет… Вот так-то! Он ничего никому не должен! Не должен, но обязан. Он так решил, он приказал себе. И он выполнит этот приказ! Он будет беспощадным и непреклонным, как гранит! Войдет, поздоровается, подложит…

Лесь энергично оторвался от стены. Открыл дверь. Поглощенная работой пани Матильда подняла голову и рассеянно посмотрела в его сторону. На подобострастное приветствие Леся она ответила кивком головы и вернулась к своим делам. Сжимая мешок в руках, Лесь пересек ее кабинет и вошел в свой отдел.

Первым чувством, которое ему удалось выловить из хаотического нагромождения своих ощущений, было чувство удовлетворения. Это так удивило его, что, не принимая во внимание содержимое мешка, он швырнул его на стол. Как же так – ведь не жизнь, а смерть администраторши должна была принести ему утешение! Откуда же появилось у него теперь это чувство? Ведь очевидно же, что ее все равно придется убить. Сейчас, сию минуту, бесповоротно и навсегда! Он нетерпеливо сел на стул, отодвинул мешок в сторону и внезапно понял, что никогда на самом деле он не сможет решиться на убийство. И его охватило острое ощущение собственной неполноценности. Нет, не сможет он, и все летит к чертям насмарку! Не сможет он накормить ее отравой, добытой и приготовленной с таким трудом. Какой великолепный план пропадает! Столько усилий – и что? А ничего. Не может он стать убийцей! А если может?…

Да, конечно же, это так просто! Разумеется, может! В начале было не совсем удачно, но ведь можно и вернуться. И он войдет, тайно подбросит мешок… Итак, он может – он уже идет! Он вскочил и схватил свое орудие смерти… Пани Матильда разговаривала по телефону. Внезапно она узрела не совсем обычную картину. В ее кабинет протиснулся Лесь, исполнил что-то похожее на пируэт, задержался в центре кабинета, повернулся и вышел на лестницу. Она хотела было вернуть его, потому что Лесь не сделал сегодня записи в книге опозданий, но не могла бросить трубку. А Лесь почти сразу же вернулся, снова задержался в середине, опять исполнил танцевальное па, дополнив его диким вращением глаз и гримасами. Можно было подумать, что Лесь исполняет что-то вроде танца глаз. Затем он крепко сжал мешок и вернулся на свое рабочее место.

Изумленная пани Матильда, засмотревшись на двери, за которыми исчез Лесь, не услышала последней фразы главного инженера и вынуждена была переспросить его.

Ну а Лесь, с потрясением в душе, сел за свой стол и медленно положил мешок на самый важный последний эскиз. Непонятным образом чувство досады смешивалось в нем с чувством удовлетворения. Не способен он! И уже не сможет. Нет такой силы, которая заставила бы его… Висящий над его головой кошмар всей жизни вечен и неумолим!

Может быть, в следующий раз… В конце концов ведь не все еще потеряно. Разумеется, роль убийцы – это роль, до которой еще надо дорасти. Слишком поспешно и активно стал он проводить в жизнь свой план. Вероятно, убийцами становятся не сразу…

Через какой-то час в голове у Леся царил полный хаос. Угнетенность, разочарование, досада, вызванные собственной неполноценностью, с одной стороны, удовлетворение в настоящем и надежда на будущее – с другой, переплелись столь сложно и непонятно, что он ощутил явственную потребность подкрепиться, чтобы разобраться в своих ощущениях. Поэтому он поднялся и вышел, совершенно забыв об оставленном на столе орудии убийства…


* * *

– Что-то я проголодался, – сказал Каролек через некоторое время после исчезновения Леся. – У вас ничего нет перекусить?

– Я и сам бы тоже что-нибудь съел, – буркнул Януш, оторвав голову от работы и оглядываясь. – А куда делся этот?… – и он показал на стол Леся.

Бормоча себе под нос что-то гневное, он встал и подошел к его рабочему месту.

– Нет, вы посмотрите на этого божьего одуванчика! – безнадежно махнул он рукой. – Посмотрите сами! Нечего! Ни одной линии, ни единого штриха! Я скоро очумею от него!

Он наклонился над чертежной доской, желая взглянуть, что за чертеж находится под калькой, сравнил его с рядом лежавшим эскизом и наткнулся на большой и не очень чистый мешок из-под картошки. Он машинально развернул его и заглянул внутрь.

Появившуюся в отделе пани Матильду встретил радостный крик. Барбара, Каролек и Януш поглощали довольно мягкие, но еще вполне съедобные порции мороженого. Пани Матильда немедленно приняла участие в трапезе справедливо поделенных, словно с неба упавших материальных ценностей, не забыв, однако, принести блюдечко с ложкой.

– Нет, так нельзя, – заявила она решительно, закончив есть. – Надо вернуть пану Лесю деньги. Сколько это будет с каждого?


* * *

Во второй половине дня, ближе к вечеру, где-то около пяти часов, Лесь покинул столик в ресторане «Европейский». Душа его была погружена в бездну болезненного смирения. Он внезапно подумал, что его план был не таким уж и мужественным. Испокон веков в роли отравителей выступали женщины, поэтому ничего не было удивительного в том, что он, Лесь, стопроцентный мужчина, испытывал колебания и неуверенность при совершении этой глупой женской работы. Он и выполнил ее, но из рук вон плохо. Откровенно говоря, совсем не выполнил. Само по себе его начинание было неплохим, даже довольно привлекательным, но реализация натолкнулась на такие трудности, которые самым убедительным образом свидетельствовали о его несомненной мужественности. Ему не удалось стать убийцей по независящим от него обстоятельствам.

Сознание того, что он, несмотря на все свои усилия, может продолжать смело смотреть в глаза милиции с одной стороны действовало на него удручающе, а с другой – воодушевляло его.

Раздираемый этими противоречивыми чувствами, Лесь пошел в бюро, увидел, что там уже никого нет, заглянул в несколько отделов и обнаружил в одном из них самозабвенно работавшего инженера Влодека. Затем он направился к своему отделу, не совсем понимая, почему. Ведь давно пора уже быть дома. Что он забыл там? Кажется, портфель…

Он взял портфель и направился к выходу. По пути он снова заглянул к Влодеку.

– Что ты здесь делаешь так поздно? – поинтересовался он, лишь бы что-нибудь сказать.

– Рекламную витрину, рекламную витри… – запел Влодек на мотив «Красотки, красотки…»

– И долго ты собираешься сидеть? – снова спросил Лесь, лишь бы что-нибудь спросить.

– До ночи, – буркнул Влодек, прервав пение. – Между прочим, по вашей милости сижу! – внезапно крикнул он со злостью. – Когда вы, наконец, сделаете эту холодильную установку?

Лесь прикусил язык. Холодильная установка относилась к той части проекта, над которой работали они вдвоем с Янушем, и заводить разговор на эту тему было просто опасно.

– Ну, всего тебе доброго. Желаю весело провести время, – быстро сказал он и выскочил на лестницу, а «Красотки, красотки…» в образе рекламной витрины неслись ему вслед довольно протяжно и тоскливо.

Поздно вечером, после ужина, жена Леся полезла в холодильник, чтобы достать кусок льда. Она открыла морозильную камеру, вытащила оттуда пластиковую коробку, ковырнула ее ногтем.

– Чем это испачкано? – спросила она.

В это время Лесь готовил кофе. Он поднял голову и посмотрел в сторону холодильника сперва равнодушно, а потом с внезапно нарастающей тревогой.

– Словно каша или мороженое, – удивленно продолжала жена.

Лесь обмер. Только сейчас он вспомнил, что совершил величайший недосмотр. Он совершенно забыл об отравленном мороженом, оставленном в бюро на своем столе. В людном месте, на глазах у всех он оставил орудие преступления! Банка с кофе и ложка выпали у него из рук. Не говоря ни слова, он схватил куртку и вылетел на улицу. Может, он еще успеет, может, тот кретин, охваченный служебным рвением, еще не ушел, может, ему удастся замести следы, прежде чем кто-нибудь наткнется на мешок с мороженым…

Влодек, видимо, еще работал, так как двери бюро были не заперты. Тяжело дыша, Лесь ворвался в свой отдел и бросился к столу. Ничего не понимая, он уперся руками в доску и поглядел на нее, чувствуя, как в его горле застревает ком ужаса. На столе лежали пятнадцать злотых и записка: «Мы съели твое мороженое. Верни пани Матильде пятьдесят грошей».

Ком в горле превратился в Монблан. Лесь уже совершенно не мог дышать. Он уставился на пятнадцать злотых и записку и смотрел до тех пор, пока страшное видение шести трупов, шести усыпанных цветами катафалков, шести роскошных надгробий на кладбище не заслонили ему все.

– Рекламная витрина, рекламная витри-и-и… – выводил Влодек в своем отделе.

Воображение Леся понеслось на крыльях урагана. КТО?! Кто съел отраву?! Порций было шесть… Пани Матильде пятьдесят грошей… Пани Матильда наверняка! Остальные… Барбара!!!

Стон, вырвавшийся из его груди, почти заглушил арию Влодека. Спасать!!! Спасать их любой ценой! Может быть, он еще успеет! Может быть, они еще живы! Доктора! Скорую!…

Итак, он все же стал убийцей. Более того, массовым убийцей. Но ведь он же не хотел, не хотел, совершенно не хотел этого! Пусть себе отравляют Лукреция Борджия, королева Бона или Брунгильда! Но не он, не Лесь! Он не хотел!!!

С всклокоченными волосами и безумным взором он бросился к телефону. Единственный городской телефон, действовавший круглые сутки, находился в кабинете директора, но кабинет был закрыт. Лесь метнулся к выходу, произвел крутой поворот на лестнице и ворвался к Влодеку.

– Пятьдесят грошей!!! – страшным голосом простонал он.

«Рекламная витрина…» замерла, застряла у Влодека на губах. Выражение лица у Леся могло привести в трепет и самого храброго. Не спрашивая ни о чем, Влодек покорно сунул руку в карман и выгреб оттуда пригоршню мелочи. Лесь набросился на мелочь, словно коршун на добычу, отобрал две монеты по пятьдесят грошей и пулей ринулся на улицу.

Только через несколько минут побледневший Влодек смог прийти в себя и задуматься о разнообразии последствий, к которым может привести злоупотребление спиртными напитками.

Лесь же галопом мчался по улице в поисках исправного автомата. Только четвертый ответил успокоительными гудками. В памяти Леся вспыхнул номер какого-то лечебного учреждения…

– Мне не совсем понятно, – недоуменно сказал дежурный милиционер в судмедэкспертизе. – Говорите спокойнее. Что случилось? Отравление? Вызовите скорую помощь.

– Так я же и звоню вам, – отчаянно проблеял голос в трубке. – Сделайте что-нибудь!

– Звоните в обычную скорую. Здесь судмедэкспертиза!

Голос на другом конце провода захлебнулся и перешел в хрипение. Милиционер решил, что по телефону звонит один из пострадавших, у которого уже наступила агония.

– Минуточку! – прокричал он в трубку. – Давайте адреса и фамилии!

– Я не знаю! – взвыл жалобный голос. – Шестеро! Их было шестеро!…

Представитель власти подумал, что он разговаривает с сумасшедшим или пьяным, но не имел права оставить без внимания призыв о помощи.

– Фамилии! – приказал он гневно. – Вы хоть фамилии знаете?

– Знаю. Не знаю только их адресов…

– Ну так давайте фамилии!

Он записал четыре фамилии и остановился в ожидании остальных. Голос в трубке стонал, замирал и заставлял милиционера спешить.

– Дальше! – нетерпеливо крикнул он.

– Что дальше?

– Фамилии дальше! Вы сказали, что их было шестеро!

– Я не знаю остальных! Может быть, они сами скажут! Спасите их! Скорее!

– Фамилию и адрес!

– Я же сказал, что не знаю…

– Что?! Вы не знаете своей фамилии и адреса? Да вы что! Ваша фамилия и адрес!

На другой стороне внезапно воцарилась тишина. Из этой тишины возник какой-то нечленораздельный стон.

– Алло! Прошу назвать вашу фамилию и адрес!

– Не скажу! – о отчаянной решимостью произнес голос в трубке. – Не сейчас. Нет! Только не сейчас!

– Погодите!… Чем они отравились? Это вы знаете?

– Стафилококки… – прошелестело в трубке замогильным голосом, и телефон отключился.

Дежурный крикнул несколько раз «Алло!», затем бросил трубку, немного помедлил, составляя план действий, а затем развил бурную деятельность.

– Когда они ели мороженое и в каком количестве? – спросил врач скорой помощи по телефону.

– Каролев Ольшевских двое, – в то же самое время говорил сержант, просматривая телефонный справочник. – Матильды Петржак вообще нет. Может быть, у нее нет телефона или он зарегистрирован на фамилию мужа…

– Найти бы хоть кого-нибудь из них, – вздохнул дежурный.

– Барбары Бобчинской тоже нет, зато Рожковских почти полстраницы, и среди них двое Янушей…

– Дайте книгу рапортов…

Сорок два гражданина, уже смотревших свой первый сон, были вырваны из оного с одним и тем же вопросом об их самочувствии и когда и с кем они в последний раз ели мороженое. Сорок третьим гражданином оказался Каролек, чей телефон был зарегистрирован на фамилию жены. Он узнал в названных фамилиях своих сослуживцев и без колебаний сообщил номера телефонов Барбары и Януша, а затем позволил себе проявить любопытство по поводу столь позднего беспокойства.

– Если вы чувствуете себя нормально, то все в порядке, – ответили ему и повесили трубку.

Вскоре Каролеку позвонил Януш, а Янушу – Барбара, после чего Каролек тоже связался с Барбарой. Только пани Матильда была исключена из этих разговоров, так как никто не знал ее телефона. Трое человек пытались разгадать эту интригующую загадку, причем они не столько хотели понять, почему скорая помощь интересуется их здоровьем, сколько были удивлены, что она пытается внушить им, будто они ели мороженое в большем составе.

– И чего они прицепились к нам, черт бы меня побрал! – недоуменно кричал Януш. – «Кто еще? Кто еще?» Откуда я могу знать, кто еще сегодня в Варшаве жрал мороженое?

– С нами, – уточнил Каролек. – Кто еще ел с нами, мы наверняка должны знать.

– Но почему они хотели убедить нас, что нас было шестеро?

– Я, кажется, поняла, – через несколько минут сказала Барбара. – Я думаю, что во всем этом замешан наш полуидиот. Тех порций было шесть, помните? Это он из мести напустил на нас милицию и скорую.

– Милицию? На мороженое? – удивился Каролек.

– Какой-то смысл в этом есть, – сказал Януш. – Он считает, что его мороженое жрали шесть человек. Ему и в голову не пришло, что Барбара, будь ее воля, заглотнула бы все шесть порций сама. Что будем делать?

И они договорились назло Лесю вести себя завтра так, словно им ничего не известно. Они откажутся от всего. И вообще, Лесю – ни слова! Пани Матильду они предупредят завтра утром, если она тоже была включена в эту игру. Если же нет, то – нет. Должны соблюдаться тишина, спокойствие и благожелательное выражение на лицах.

В то время, когда врач скорой и дежурный милиционер облегченно вытирали пот со лбов, Лесь приближался к своему дому. В руки правосудия он решил отдаться завтра. В нем еще не умерла слабая надежда, что кто-то из им отравленных выживет и что это, конечно, будет Барбара, в глаза которой ему хотелось заглянуть в последний раз. Сознание того, что пани Матильда тоже погибла, не приносило ему никакого утешения. Что с того, если ему все равно сидеть в тюрьме?

Приступы отчаяния сменялись в нем с наплывами апатии и угнетенности. Во время приступа апатии он едва мог шевелить ногами и буквально переползал с этажа на этаж, держась за стенку; затем, в приливе отчаяния, он диким галопом мчался вверх. Перед самой дверью в квартиру на него нахлынула волна угнетенности, благодаря чему он проник домой без особых акустических эффектов, поднявших бы, без сомнения, весь дом на ноги. Новый приступ отчаяния заставил его сорвать обложку телефонного справочника и в бешеном темпе перелистывать страницы в поисках телефона информации о несчастных случаях. Ни одной из названных Лесем фамилий не значилось в отделе информации о происшествиях. И Лесь сделал вывод, что все его жертвы умерли дома, еще до прибытия скорой. Где-то у него были записаны телефоны коллег, но он не в состоянии был их найти, не говоря уже о том, что контакт с семьями его жертв представлялся ему невозможным. Ему казалось, что уже весь мир знает страшную правду об источнике яда, съеденного нечаянными жертвами. Вероятно, вся Вселенная знает уже его зловещее имя. Все пропало! Он совершил убийство! Под тяжестью мрачного кошмара душа Леся скрутилась, пала и рассыпалась на мелкие кусочки. Вместе с душой пал и Лесь. Он еле дополз до дивана и свалился на него… Остаток ночи прошел в кошмарных сновидениях. Лесь понятия не имел, как выглядят эти проклятые стафилококки, и поэтому они являлись ему в самых невероятных образах: то в виде белых тараканов, стаями ползающих по его коллегам, то в виде водорослей, пучками растущих в самых неожиданных местах – в замочных скважинах, в электрических выключателях, в ушах и носу пани Матильды… Вершиной всему был появившийся стафилококк, внешностью напоминавший белого тюленя, который лежал на его рабочем столе. Глядя на Леся голубыми глазами с длинными черными ресницами, стафилококк страстно шептал:

– Обними меня, любимый… В последний раз…

Столь необычное желание этой жуткой твари было таким потрясающим, что Лесь проснулся в холодном поту. Еще в полудреме к нему вернулось нервное напряжение. Он взглянул на часы и увидел, что они показывают начало девятого. Лесь ахнул. Он вскочил было на ноги, чтобы в бешеном темпе собраться на работу, но вспомнил вчерашнюю катастрофу и снова рухнул на диван. Он так и остался бы на нем, погруженный в безысходное отчаяние и подавленность, но желание узнать результат своей вчерашней преступной деятельности подняло его на ноги. Он просто обязан был появиться в бюро, где все уже, конечно, знали о случившемся. Он должен был идти с повинной…

С выражением грустной меланхолии на лице Лесь медленно собрался на работу.


* * *

Перед входом в бюро он остановился, несколько раз глубоко вдохнул воздух, а затем открыл дверь… Пани Матильда находилась на своем месте. Лесь замер, ничего не понимая. Ему сперва показалось, что это не пани Матильда, а призрак. Он остолбенел, не в состоянии произвести ни малейшего движения, словно его разбил паралич. Неизвестно, сколько бы продолжалось это остолбенение, если бы входная дверь не открылась и не толкнула его сзади, когда кто-то вошел в бюро. Толчок вернул ему способность двигаться и говорить. Он поздоровался в полном недоумении и спросил с опаской, отмечая свое прибытие на работу:

– Как вы себя чувствуете, пани Матильда?

– Благодарю вас, но неважно. По такой погоде что-то пошаливает сердце. Пан Лесь, вам еще надо отметиться в этой книге…

Знакомым жестом начальница отдела кадров подала ему книгу опозданий. У Леся подогнулись колени. Сердце его бешено заколотилось. Трясущимися руками взял он проклятую книгу и неровным почерком написал: «Сам не знаю». Другого объяснения опоздания он дать не мог. Внезапно ему пришло в голову, что в живых осталась лишь пани Матильда, а все остальные… Он выронил портфель и бросился к отделу. На его пути оказался главный инженер. Лесь оттолкнул его и ворвался в отдел.

Барбара, Каролек и Януш сидели на своих местах и спокойно работали.

– Как… вы… себя… чувствуете?… – заикаясь, еле вымолвил Лесь, после долгой паузы.

– Нормально, – любезно ответил ему Каролек. – А что?

Потрясение Леся передать невозможно. Еле-еле он доковылял до своего рабочего места и упал на стул. Затем он принялся украдкой разглядывать своих соседей, особенно Барбару, – живых и невредимых, и ничего не мог уразуметь. Каким чудом им удалось остаться в живых? Почему стафилококки не причинили им никакого вреда? Прививки они сделали, что ли?…

Неописуемое облегчение сменилось в нем с чем-то вроде недовольства собой. Все же он потратил столько сил, чтобы уговорить себя стать убийцей, влез в эту роль по самые уши, затратил столько духовных и физических сил, и все напрасно. И ничего! Столько мучений! Безмерность отчаяния! И все – псу под хвост!…

При более же пристальном взгляде Лесь все же остался довольным, хотя теперь, когда все благополучно миновало и опасность стать преступником исчезла, роль убийцы показалась даже более привлекательной, чем вчера. С другой стороны, тот факт, что все его предполагаемые жертвы, особенно Барбара, живы, наполнил его давно забытым счастьем. К тому же вымытые минеральной водой документы уже высохли и, несмотря на несколько неэстетический вид, могли быть приобщены ко всем остальным бумагам.

Но это счастливое состояние длилось недолго. Первым камнем, брошенным в его счастье, было появление в отделе пани Матильды. Она была немного тронута неожиданным вниманием Леся и принесла забытый им портфель. Над пани Матильдой витал мрачный дух книги опозданий, и ощущение счастья немного потускнело.

Почти сразу вслед за этим его вызвал директор и попытался бессовестно выяснить, что имел в виду Лесь, делая сегодняшнюю запись в книге опозданий. Общение с директором оказалось весьма мучительным, и, выходя из его кабинета, Лесь утирал выступивший на лбу пот. От радостного настроения осталась едва уловимая тень.

Последней каплей, уничтожившей все следы его радости, был призрак директора подрядной организации, появившийся после поездки с какой-то там делегацией. На сей раз требовалось обязательно подписать у него проект и сделать это до прихода заказчика. От Леся потребовались поистине нечеловеческие усилия, преступающие всякие разумные пределы. Эти усилия чуть было не привели его к умопомешательству. В одной комнате он бегал за подрядчиком, недовольным как непонятной спешкой, так и отсутствием каких-то печатей из-за недосмотра Леся. В другой комнате он пытался уговорить ждущего с нетерпением заказчика, чтобы тот не устроил грандиозного скандала. В итоге оба – и заказчик и подрядчик – прониклись к Лесю глубочайшей неприязнью, ибо Лесь, по их мнению, вел себя совершенно странным образом.

Служебный кошмар, к счастью, окончился, когда заказчик удалился наконец с проектом в руках. Но от утреннего настроения у Леся не осталось ничего. Бледный и морально опустошенный, Лесь выскочил на балкон отдела и потихоньку стал приходить в себя.

В нем окончательно вызрело убеждение, что причиной всех его несчастий, неудач и идиотских положений, той кошмарной колодой, лежавшей на его пути, о которую он постоянно спотыкается, камнем на шее является пани Матильда с ее проклятой книгой опозданий. Невероятные переживания сегодняшнего дня неопровержимо доказывали, что только ликвидация этого монстра, преследующего его с завидным постоянством и принявшего почему-то образ женщины, может хоть как-то исправить положение, спасти его. Только этот один единственный выход! Иного решения быть не может! Администраторша обязана умереть!

После стафилококков, показавших полную несостоятельность, Лесь остановился было на грибах, но эту идею сразу же пришлось отбросить. Не было никаких шансов, что пани Матильда согласится съесть хоть один, пусть даже самый маленький мухоморчик в сыром виде, а готовить соответствующее блюдо Лесь не умел. К тому же он стал весьма основательно сомневаться в своих способностях отравителя. И вообще в глубине души он чувствовал, что не в состоянии стать убийцей. Эх, если бы вместо него это устроил кто-нибудь другой!…

Продолжительные и интенсивные размышления, однако, ни к чему не привели. Исполнителя его преступного замысла не было. Кошмар будет продолжаться. Книга опозданий по-прежнему будет висеть дамокловым мечом у него над головой. Страшное сознание ежедневных неизбежных мучений пробудило в его душе безграничную тоску по покою. Хоть на один день! Любой ценой!

И вот в голове у Леся мелькнула новая необычная идея, о которой он до сих пор и не смел подумать, считая ее невыполнимой: а что если хоть раз прийти на работу вовремя?

Через мгновение он уже и сам не знал, что труднее – совершить убийство или не опоздать на работу. Его стали раздирать противоречивые мысли. Он ощутил непреодолимую потребность как-то помочь самому себе. Гонимый этим желанием, он решительно вошел с балкона в отдел, без колебаний пересек комнату и не колеблясь продолжил движение – куда несли ноги.

Ноги не предъявили никаких особых претензий к расстоянию, вышли на улицу, преодолели несколько десятков метров и свернули в подъезд, спустились по лестничке и оказались в баре при гостинице «Амица». Здесь они уступили поле деятельности верхним частям Лесева тела.

Такой метод успокоения нервов сразу же показался Лесю весьма полезным, существенным и эффективным. Используя этот метод, он мог приступить к планированию дальнейших действий.

Итак, чтобы не опоздать на работу, необходимо лишь одно – остаться ночевать на рабочем месте. По собственному опыту он знал, что никакой иной способ не приведет к желаемому результату. Разумеется, он должен остаться в отделе незаметно от всех, подождать, пока отдел опустеет, потом выйти поужинать, оставив открытыми входные двери, а затем вернуться. Тогда он хоть раз сможет появиться в отделе без опоздания, ровно к восьми часам утра. Только все это необходимо сохранить в строжайший тайне, иначе, чего доброго, начнутся нескромные вопросы и неуместные шутки, или еще что-нибудь…

Да, Лесь понимал, что разглашение причин и методов его деятельности не может принести ему лавров. Он и так слишком часто оказывается в идиотских ситуациях. То и дело он попадает в глупейшие положения!…

И с новой силой в нем вспыхнули печаль и разочарование. Тогда его мозг переключился на поиски другого выхода, и вскоре он ощутил некоторое удовлетворение. Его воображение стало рисовать перед ним все более соблазнительные и упоительные картины. И вот он явственно увидел банду хулиганов, нападающих на пани Матильду; затем кусающую ее бешеную собаку; американского миллионера, женящегося на ней и увозящего ее за океан (возраст администраторши при этом во внимание не принимался). Неодолимое желание вовремя прийти на работу, огромная потребность любым способом устранить пани Матильду, глубокое сожаление, что он сам не в состоянии ее ликвидировать, растущее желание сделать хоть что-то в конце концов – все это, собранное вместе и склеенное изрядной порцией коктейля, привело к тому, что в голове у Леся воцарился мощнейший беспорядок.

Он вышел из бара и, размышляя о варианте с хулиганами, подался в Аргед, где купил огромных размеров кухонный нож. Он не представлял себе, зачем ему этот нож, но в его больном воображении вертелись и мелькали обрывки разнообразнейших проектов. Хулиганы всегда ходят с ножами. Но все равно он обязан позаботиться об их экипировке, потому что они могут оказаться рассеянными или просто быть неподготовленными к предстоящей акции и не иметь ножа… Или самому броситься на нее с ножом с криком: «Жизнь или кошелек!». Нет, не так! «Жизнь или книга опозданий!»

Тщательно спрятав нож под одеждой, Лесь вернулся в бюро к самому концу рабочего дня. Остатки здравого смысла подсказали ему, что надо позвонить жене и убедить ее в необходимости заночевать у коллеги из-за срочной работы. Затем он стал поджидать удобного момента спрятаться.

В четыре часа работники бюро стали расходиться. Лесь использовал момент, когда в отделе никого не осталось, и быстро нырнул под стол Каролека, замаскировавшись за прислоненной к столу чертежной доской. Он решил сидеть в своем укрытии до тех пор, пока не останется один. Сидеть на полу было очень неудобно. К тому же в голове царил невообразимый хаос, а вокруг то и дело раздавались голоса множества людей. Через некоторое время голоса стихли, но зато послышались шаги. Шаги приблизились. Он понял, что это были ноги Барбары. Ноги остановились, и на засмотревшегося Леся уже стала набегать волна знакомой милой сладости, когда к ногам прекрасной Барбары вдруг присоединились другие ноги – на этот раз мужские. Ноги остановились позади ног Барбары, затем ее ноги пришли в движение и повернулись носками навстречу мужским. При этом не раздалось ни звука.

И тут Лесь почувствовал, что ситуация явно перестает ему нравиться. Обе пары ног изменили положение, и ситуация стала не нравиться Лесю еще больше. Лесь побледнел, ревность и гнев рванулись наружу из глубины сердца, а беспорядок в голове усилился, но принял иное направление. Ах, вот вы как!!! Он предпринял попытку узнать, кому принадлежат мужские ноги. Темно-серые брюки носят почти все сотрудники бюро мужского пола. Кто же из них, черт возьми, носит легкие, серые, в дырочках туфли с узкими носками?! Кто?! Кто с этого момента стал его злейшим, смертельным врагом?! Кто из этих отвратительных, омерзительных ублюдков стал избранником прекрасной Барбары, теперь уже недосягаемой для него, Леся? Итак, выбран не он, а… кто?!! Увидеть его, узнать, а потом убить!!!

Лесь осторожно, тихо, с невероятным напряжением передвинулся по полу, стараясь взглянуть выше, и это ему удалось, но то, что он увидел, стало источником такого гнева, что красная пелена ярости ослепила его. Он уже готов был в бешенстве выскочить из-под стола и, презрев осторожность, подвергнуться непредвиденной опасности, когда ноги в серых брюках вдруг обрели подвижность и направились к выходу. По пути они остановились, словно приглашая, и ноги Барбары послушно последовали за ними. Вновь наступила тишина, и Лесь понял, что ноги снова остановились. Страшные душевные пытки Леся достигли апогея, когда со стороны коридора донеслись голоса и четыре ноги моментально исчезли.

Лесь облегченно вздохнул и ощутил что-то вроде злорадного удовлетворения. Он принялся вслушиваться в голоса, надеясь узнать среди них владельца таинственных конечностей, связанных с Барбарой. Но голосов было несколько, и к тому же Лесь не смог узнать ни одного.

И снова стало тихо. Но Лесь все равно сидел в своем укрытии, прекрасно зная, что в силу давно сложившейся традиции последний уходящий должен закрывать все окна. Поэтому он и продолжал неподвижно сидеть. Время тянулось ужасающе медленно, а этот последний дурак-служака все не приходил и, вероятно, даже и не думал покидать отдел. У Леся уже затекло все, что может затечь, в сердце бушевали и ревность, и бешенство, и безмерное отчаяние – все сразу, и вот новые чувства выступили на первое место. Он стал усиленно думать о загадочном избраннике Барбары и представлять себе разоблачение этой мерзкой личности. Перед его глазами мелькнула картина дикого мордобития и блеск восхищения в глазах Барбары, падающей в объятия победителя, то есть в его – Леся – объятия, и этот образ вытеснил все остальное. Он перестал обращать внимание на время и неудобство своего положения и чуть не забыл, где находится. Машинально он вытащил сигарету, сунул ее в рот, достал спички…

– Черт возьми! – вдруг услышал он раздраженный голос главного инженера. – Посмотри, Анджей, они снова оставили открытыми все окна! Вот разгильдяи! Что они себе думают? Ты закрой здесь, а я загляну в бухгалтерию.

Лесь так и замер с сигаретой во рту. Ведь он не слышал шагов главного инженера. Его голос раздался изнутри! Не был ли он здесь все время? Да и шагов того, с узкими носками на туфлях, он тоже не слышал! Так-так! Любой ценой он должен увидеть ноги главного инженера!

Анджей закрыл окна и вышел. Лесь только этого и ждал. Он немедленно покинул свое убежище и пополз под столами на четвереньках к двери. Вытянув шею наружу, он увидел главного инженера, стоящего у выхода в кабинете начальницы отдела кадров, но только его голову и туловище. На инженере были темно-серые брюки, которые, как назло, носили почти все, а вот туфли Лесю рассмотреть не удалось!

С глубоким сожалением проводил Лесь взглядом уходящих. Дверь за ними захлопнулась. Лесь остался один. Он с наслаждением поднялся и потянулся. Теперь до самого утра у него была уйма времени.

Приведя в порядок свои мысли, Лесь ощутил зверский голод. Он ничего не купил себе на ужин, а выходить так рано ему не хотелось. И он бросился на поиски съестного. Он обшарил все бюро, нашел кусочек черствого хлеба с немного уже подпорченным маслом, съел это, запил водой, снял с полки большой глиняный вазон и, погрузившись в невеселые раздумья, принялся автоматически точить о него кухонный нож. Наточив нож, он нашел в шкафу длинный кусок толстой веревки, покрутил его в руках и, не представляя хорошенько, для чего он может ему пригодиться, положил его рядом с ножом на стол. До вечера было еще довольно далеко. От скуки можно было сойти с ума. Лесь машинально направился к своему столу и посмотрел на начатый чертеж. Взял карандаш и провел линию. Потом другую. Обе линии оказались на своих местах. Воодушевившись, Лесь принялся за работу.

Когда он снова посмотрел на часы, было уже довольно поздно – шел десятый час. Рабочий чертеж был, собственно, уже окончен, и Лесь прекратил работу. Он быстро вышел из бюро, не захлопывая входную дверь, и отправился на запланированный ужин.

Было около полуночи, когда он возвращался назад несколько неуверенной походкой и с полной путаницей в голове. Блаженное состояние и приятное ощущение достигнутой цели не оставляли его. Правда, он не смог бы определить эту цель, но такая мелочь не принималась им во внимание. Но оказалось, что нормальная дорога в бюро была закрыта, поскольку сторож запер входные ворота, и Лесю надо было преодолеть два забора и лезть в окно.

Принятый за ужином алкоголь действовал возбуждающе и придавал бодрость духа. Перелезая через второй забор, Лесь ощутил непреодолимое желание запеть, даже просто громко проорать что-нибудь и уже открыл было рот, но потерял равновесие и упал, благодаря чему желание петь пропало. Но вот он добрался до заднего двора, и ему осталось лишь забраться в окно. И в этот момент он услышал лай и вспомнил, что у сторожа есть собака, которую тот выпускает по ночам во двор. И вот теперь этот кобель с громким лаем пер на Леся из темноты.

В нормальном состоянии, то есть при отсутствии алкоголя в крови, форсирование высоко расположенного окна было бы для Леся весьма трудной задачей и заняло бы продолжительное время, но в данном положении, при наличии лающего допинга, у него появились нечеловеческие силы. Во мгновение ока он перемахнул через подоконник и очутился по другую сторону окна. И тут он услышал, что сторож проснулся от лая собаки. Смертельно испугавшись, Лесь поспешил спрятаться в подвале, не представляя хорошенько, что будет, если сторож обнаружит его здесь.

На его счастье, собака прекратила свою слишком шумную деятельность, а сторож не появился по той простой причине, что был пьян в большей степени, нежели Лесь, и никакая сила не могла заставить выйти его из сторожки. Но Лесь не знал об этом и поэтому тихонько, на четвереньках, пополз по лестнице вверх, затаив дыхание и замирая от страха при каждом всхрапывании сторожа.

Преодоление расстояния до третьего этажа заняло много времени и потребовало значительных усилий. Но вот Лесь закрыл за собой дверь в отдел и попытался вспомнить что-то ужасно важное. Что-то он обязательно должен был сделать, но что? Память решительно отказывалась ему служить. Он только помнил о каких-то хулиганах, о нападении кого-то на кого-то, о том, что он должен что-то приготовить для этого. Все это было таким непосильным для его памяти, что он решил сперва выспаться. Он с трудом снял с вешалки несколько рабочих халатов и соорудил себе нечто вроде постели, бросив их на пол в коридоре, возле входных дверей, где было чуть прохладнее и тянуло сквозняком. Возле своего лежбища он старательно уложил обнаруженные на столе острый кухонный нож и моток веревки, в общем-то не понимая, зачем это ему нужно. Затем он разделся до трусов, упал на импровизированную постель и уснул…


* * *

В шесть часов утра в квартире главного инженера раздался телефонный звонок.

– Ну так что? – спросил директор бюро сонным голосом. – Вы будете через полчаса, как договорились?

– Через сорок пять минут, – ответил главный инженер. – Все равно у нас еще будет целый час на обсуждение. Хватит?

– Должно хватить. Итак, я буду в бюро без четверти семь…


* * *

Спящего сном праведника Леся внезапно разбудил скрип открывающейся двери. Он спал довольно чутко, так как в халатах находилось что-то твердое и это выводило его из себя. Он хотел было повернуться на другой бок, но вдруг все вспомнил. Это было уже слишком. Необходимость скрыть свое присутствие в бюро, нападение на начальницу отдела кадров, хулиганы, таинственный поклонник Барбары… В его голове снова забушевал мощный протуберанец, и необходимость что-то делать заставила его сесть. Еще в полусознательном состоянии, еще не стряхнув с себя сон, он схватил лежащий на полу нож, увидел моток веревки и хотел было вскочить, не зная толком, что делать: бежать ли в отдел или ринуться с ножом на администраторшу, которая всегда первой приходила на работу, но не успел решить этот вопрос, потому что на пороге распахнувшейся двери появился главный инженер.

А тот замер в дверях, потрясенный необычной картиной, явившейся его глазам. Лесь сидел на полу, в трусах, с большим кухонным ножом в одной руке и с корабельным канатом в другой и диким взором смотрел на его туфли. Он не успел встать, и его взгляд невольно остановился на туфлях главного инженера. Господи! Серые, в дырочках, о острыми итальянскими носками, так хорошо знакомые ему туфли…

Главный инженер невольно тоже посмотрел на свои туфли, потом на Леся и решил, что все это ему чудится, что от страшной жары у него началась галлюцинация. Голый Лесь, с ножом, в бюро, которое он вчера закрыл лично, – это в высшей степени было невероятное зрелище.

А Лесь был потрясен туфлями главного инженера. Он замер в своей позе и уже не думал об администраторше, но зато подумал, что сама судьба вынесла приговор и вместо какого-то очень сложного решения он попросту убьет главного инженера.

Легкое беспокойство зашевелилось в голове главного инженера: а не сошел ли часом его сотрудник с ума? Но он был смелым человеком и отважно вошел внутрь и захлопнул дверь.

– Ради Бога, что вы тут делаете?! – изумленно спросил он.

Лесь сделал движение, чтобы вскочить и ринуться на главного инженера, как тигр, пантера, рысь или похожий зверь, но не успел. Дверь снова открылась и впустила самого директора. Тот уже открыл было рот, чтобы произнести традиционное «извините», но не успел, потому что его взгляд пал на Леся и он изумился в не меньшей степени, чем главный инженер. А Лесь перевел взгляд на туфли директора и вздрогнул: директор носил точно такие же туфли, что и главный инженер – серые, в дырочку, с итальянскими носками. Все трое замерли, глядя друг на друга.

Первым пришел в себя главный инженер, так как успел уже немного освоиться с обстановкой. Он сделал шаг вперед и повторил вопрос:

– Что вы здесь делаете?

– Что все это значит? – спросил ошеломленный директор. – Пан Лесь, вы ночевали здесь?

Сам факт того, что Лесь ночевал в бюро, еще ни о чем не говорил: работники бюро, подпираемые сроками, могли ночевать здесь. Но никто еще из них никогда не спал в коридоре на груде рабочих халатов, в трусах и, в довершение, с кухонным ножом в руках. И никто никогда из них не смотрел на начальство таким взглядом…

– Туфли, – еле слышно пробормотал Лесь.

– Что? – не понял директор.

– Туфли, – повторил Лесь. – Откуда у вас такие туфли?

Директор и главный инженер переглянулись. Они явно видели перед собой ненормального.

– Какие туфли? – машинально спросил директор.

– Вот эти, – сказал Лесь и показал ножом на его ноги. Директор и главный инженер, как по команде, посмотрели на свои ноги, а потом перевели взгляд на туфли друг друга. Директор почувствовал себя несколько неуютно.

– У Збышека тоже такие туфли, – неуверенно, с ноткой протеста сказал он.

– То-то и оно! – горько констатировал Лесь. Возмущение происходящим отодвинуло на задний план все остальное. Он еще колебался, не следует ли ему убить обоих, но уже твердо понимал, что это будет очень плохо, что это вообще невозможно.

– Где вы их покупали? – спрашивал тем временем главный инженер у директора.

– На Врацкой. За четыреста пятьдесят злотых. А вы?

– Там же. Прекрасные туфли, правда?

– Что и говорить! Кажется, это югославский импорт…

У приготовившегося к прыжку Леся мышцы внезапно расслабились, и он с тяжелым стоном опустился на халаты. Не выпуская из рук ножа, он меланхолически смотрел на четыре стоящие перед ним ноги. Но вот начальники, увлеченные своими туфлями, вдруг вспомнили о Лесе и прервали оживленную беседу.

– И все же, пан Лесь, – добродушно сказал директор, – встаньте. Сейчас придут сотрудники – неудобно. И скажите, наконец, что вы здесь все же делаете? Почему вы здесь спали?

Решив не говорить правды, Лесь не представлял себе, как объяснить свое поведение. К тому же он уже на самом деле забыл, почему оказался здесь. В довершение, он явственно ощущал похмелье. Поэтому он бессмысленно посмотрел на директора и так же бессмысленно сказал:

– Я хотел быть здесь пораньше.

– Но как вы попали сюда?! – воскликнул главный инженер. Для него эта подробность была совершенно непонятной. – У вас есть ключи?

– Откуда?! Нет у меня ключей.

– А как же… как вы сюда попали?!

– Кто вчера закрывал бюро? – спросил директор.

– Я же сам и закрывал. Поэтому и не могу понять…

– Так как же вы сюда проникли, Лесь?

– Не знаю, – решительно произнес Лесь. – Я сюда вообще не входил.

Лесь говорил сейчас правду, потому что он и в самом деле не вошел в бюро, а влез в него. Но ни директор, ни главный инженер этого не знали, и ответ ничего не прояснил.

– Как это вы не знаете? Вы что, были до такой степени пьяны?

– Да, я был пьян и ничего не знаю и не помню.

– Боже мой! Так нализаться в такую жару! Как вас удар не хватил?!

– Мне было холодно, – решительно сообщил Лесь, сказав себе твердо: ни за какие коврижки не признаваться и держаться того, что ничего не помнит. Иного способа скрыть правду не было. Его собеседники переглянулись.

– Ну хорошо, я понимаю, вы были мертвецки пьяны, – сказал несколько обескураженный главный инженер. – Я понимаю, что какой-то кусок вашей жизни можно вычеркнуть навсегда. Я даже могу понять, что вас каким-то чудом в такую жару не хватил удар. Но я абсолютно не понимаю, каким образом вы проникли сюда сквозь запертые двери! Не могли же вы влезть через окно – оно на третьем этаже!

– Вы влезли через окно? – с сомнением в голосе спросил директор, полагая, видимо, что в пьяном состоянии можно сделать и не такое.

– Не знаю, – твердил Лесь свое.

– Ну ладно, а на кой черт, простите, вам понадобился этот нож?

Лесь с некоторым интересом посмотрел на нож и попытался сделать вид, что видит его впервые.

– Не знаю, – последовательно вел он свою политику.

– Вы никого вчера не пырнули этим ножом?

Лесь хотел было автоматически ответить «не знаю», но вовремя спохватился. А вдруг вчера вечером кого-нибудь действительно пырнули ножом? Тогда подозрение может пасть на него! Поэтому он резко изменил курс.

– Исключено. Вчера его у меня не было.

– А откуда вы его тогда взяли?

– Не знаю.

– Так мы ничего не узнаем, – безнадежно покачал головой главный инженер. – Пусть он сперва протрезвеет.

– Ну хорошо. Вставайте, Лесь, умойтесь и все такое…

– Не могу. На нашем этаже нет воды.

– На первом есть вода. Побрейтесь и приведите себя в порядок. Выпейте кефиру или что там еще – не знаю. Или вы хотите остаться здесь на целый день в таком виде?

Справедливость этого замечания пробилась в сознание Леся сквозь туман его отупения. Он немного подумал, встал, с некоторым сожалением посмотрел на нож и отложил его в сторону. Затем собрал халаты, свою одежду и направился в раздевалку. Когда он, одетый, вышел оттуда, пани Матильда уже сидела за своим столом. Не говоря ни слова, Лесь печально расписался в книге прибытия и направился в парикмахерскую.


* * *

В кабинете у директора главный инженер и директор долго с тревогой смотрели друг на друга.

– Как вы считаете, он болен? – тоскливо спросил директор.

– Если эта жара не спадет, то мы все потихоньку сойдем с ума, – грустно отозвался главный инженер. – Видимо, он оказался самым восприимчивым.

– Но что он хотел сделать? И что особенного он увидел в наших туфлях?

– Может быть, у него проблема с обувью? Как вы считаете, не мог ли он этим ножом пырнуть где-нибудь кого-нибудь?…

– Будем надеяться – нет. Откуда он его взял? На всякий случай я заберу у него нож и спрячу. Никогда нельзя быть уверенным… Да, должен вам признаться, что выражение его лица мне очень не понравилось.

– Да, да, спрячьте. И вообще, сегодня нужно относиться к нему очень осторожно, мягко и внимательно.

После парикмахерской Лесь зашел выпить пива и кефира и вернулся в бюро в приподнятом настроении. У него было очень положительное отношение к жизни и очень отрицательное – к работе. Беспечно отдавшись этому настроению, он некоторое время сидел за своим рабочим столом и мечтательно следил за Барбарой, а потом, воодушевившись, схватил кусок кальки и мягкий карандаш и стал рисовать ее портрет.

Вообще-то он был сторонником импрессионизма, а сюрреализм и абстракционизм оказывали на него временное влияние. Следы всех влияний можно было обнаружить и в портрете. Источник же его вдохновения не обращал на художника никакого внимания, и он рисовал совершенно без помех и с подъемом, пока вошедший в отдел Каролек не обратил внимание на его работу. Некоторое время он с интересом разглядывал завершаемое произведение.

– Посмотри-ка, Барбара, – сказал он спустя несколько минут, едва сдерживая ехидный смешок. – Иди сюда, посмотри на свой портрет.

Барбару охватило весьма тревожное предчувствие. Она встала и подошла к Лесю.

– Что это? – спросила она после длительной паузы. – Что изображено на этом рисунке? Откуда ты взял, что это мой портрет?

– Лесь все время смотрел на тебя, когда рисовал все это.

– Вот как! Разрешите, узнать, пан Лесь, в какой степени ваш рисунок связан с моей персоной?

Подозрительно вежливый тон Барбары содержал в себе зловещие нотки, но охваченный вдохновением Лесь не обратил на него никакого внимания. Он с любовью посмотрел на нее.

– Я вас вижу именно так… – робко шепнул он.

Барбара на мгновение потеряла дар речи. Портрет представлял собой набор геометрических фигур, среди которых только при большом воображении можно было увидеть деформированную женскую фигуру, лишенную одежды, в позе сфинкса, с явно выдающейся вверх задней частью и с чем-то вроде цветка в передней, изображающей, видимо, то, что должно было быть на месте зубов. Несколько минут Барбара не могла прийти в себя, молча вглядываясь в портрет.

– Значит, вы меня видите так… – медленно произнесла она. – Вы только меня видите так или вообще всех женщин?

– Только вас…

– Тогда разрешите выразить вам свое искреннее соболезнование. Ведь целыми днями вы вынуждены находиться в обществе человека, которого вы видите вот так, – она показала на портрет. – Это же кошмар! Я горячо вам сочувствую. Я думаю, что для вас будет большим утешением не иметь перед глазами оригинал, поэтому я предлагаю повернуть ваш стол так, чтобы вы сидели ко мне спиной!

Каролек начал глупо и неприлично хихикать. Януш из любопытства присоединился к компании сотрудников, стоящих возле Леся, и замер, ничего не говоря, потрясенный, видимо, образом, который был создан прямо у него на глазах. Еще кто-то заглянул в отдел и не преминул поинтересоваться, что это за толпа там, у стола? Через некоторое время возле Леся стояло уже семь человек. Последними к ним присоединились директор с главным инженером.

– Это что? – поинтересовался главный инженер.

– Портрет Барбары, – охотно пояснил Королек.

И снова директор переглянулся с главным инженером. Самые мрачные их предположения, к сожалению, подтверждались.

– Великолепно, – несколько неуверенно произнес директор. – Вы прекрасно схватили форму. Эта характерная черта…

– Что?! – прервала его Барбара ледяным тоном. – Что ты сказал?!

Директор вдруг осознал, что загнан в угол. С одной стороны – опасный сумасшедший, в руках которого он собственными глазами видел кухонный нож, а с другой стороны – разъяренная и непредсказуемая фурия. На мгновение у директора появилось страстное желание ретироваться, пока не поздно, но тут же он понял, что не имеет права делать этого. Он ведь директор, он ответственное лицо. И, решительно подойдя к Барбаре, он сделал попытку успокоить ее, не будучи уверенным в успехе:

– У меня к тебе есть дело. Выйдем.

Они вышли, оставив возле Леся главного инженера, который, придя в себя после первого потрясения от Лесева творчества, принялся убеждать окружающих, к их неописуемому удивлению, что картина Леся является, по его мнению, выдающимся произведением.

Через четверть часа все бюро уже было в курсе дела, что один из их сотрудников повредился в уме из-за жары. Лесь был приятно удивлен и никак не мог понять, кому он обязан за такую удивительную и непонятную благожелательность и внимание со стороны сослуживцев. Все как один – и мужчины и женщины – встречали аплодисментами каждую его реплику, оказывали ему всяческие услуги, стараясь угадать его малейшее желание. Даже Януш, все время подгонявший его работать, избегал теперь даже напоминать ему о сроках окончания интерьера.

Лучезарное состояние Леся все усиливалось. В нем пробудилась горячая благодарность к окружающим, его мрачные мысли растворились где-то в голубой дали; угнетенности как не бывало. Радостный и возбужденный, Лесь совершенно забыл о своих зловещих намерениях, и память о них вернулась к нему только на следующее утро, по дороге на работу. По обыкновению, Лесь снова опаздывал и опять не мог придумать какое-либо правдоподобное объяснение. Вчерашнее настроение улетучилось совершенно, и сердце снова сжималось в немыслимой тоске и бессильной ненависти к администраторше.

Он вошел в кабинет пани Матильды, отметился в книге приходов и задержался. Сделать вид, что он забыл о книге опозданий? Вероятно, он уже не успеет, сейчас она обязательно подсунет ему эту проклятую отвратительную макулатуру…

Но ничего такого не произошло. Пани Матильда сурово посмотрела на Леся, забрала у него авторучку и, не говоря ни слова, вернулась к своим занятиям. Леся охватило беспокойство. Еще вчера, в конце рабочего дня, он сообразил, что его утреннее столкновение с директором и главным инженером не прошло бесследно и что его стали подозревать в помешательстве. Но это ему отнюдь не мешало. Он не был нисколько удручен внимательным и осторожным отношением к себе, ибо побочные следствия этого заблуждения были ему на руку. Если же теперь дело дошло до того, что и непреклонная до сих пор пани Матильда боится дразнить его книгой опозданий, видимо, устрашенная его состоянием, то дело усложняется. Еще неизвестно, до чего все это может дойти. Но во всяком случае, напомнить ей об этом дурацком документе он отнюдь на собирался.

– Добрый день, друзья! – бодро сказал он, входя в отдел и ставя портфель на стол. – Вы случайно не знаете, почему пани Матильда не воткнула мне в зубы сегодня книгу опозданий? Это тоже связано с моим помешательством?

– Отчасти, только отчасти, – вежливо ответила Барбара. – Есть более существенная причина, впрочем, довольно неприятная для вас.

– Ты лучше скажи сразу, – по-приятельски предложил Януш. – Чистосердечное признание всегда являлось смягчающим обстоятельством.

– В чем я должен признаться? – недоуменно спросил Лесь, и его беспокойство усилилось.

– Да вы не отпирайтесь. Это же бессмысленно. Все равно все всплывет наружу.

– Нет. Лучше сразу не признаваться. Пани Матильда ему этого никогда не простит, – запротестовал Каролек. – Просто ее надо тихонько подбросить.

– Все равно не простит. Я бы советовал тебе обходить ее теперь десятой дорогой.

– Я вижу, что жара и на вас вредно влияет, – обиженно сказал Лесь. – О чем это вы толкуете?

– Ладно, ладно! Не строй из себя казанского сироту! Хоть перед нами-то не ломайся! Мы можем понять тебя. Ломай комедию перед Гипцио, перед Збышеком, перед пани Матильдой, но зачем перед нами? За кого ты нас принимаешь? Где ты ее спрятал? Дома?

– Этой ночью? – спросил Каролек.

– Вы случайно не сожгли ее в печке? – ехидно осведомилась Барбара. – Там были такие интересные записи.

Только теперь Лесь, к своему ужасу, понял, что случилось. Пропала книга опозданий, пропала таинственным образом, и на него, Леся, пало подозрение в краже. Эта весть потрясла его до глубины души, причем не сам факт исчезновения книги, а то, что ему и в голову не приходило раньше такое простое решение всех его затруднений. И никак не мог осознать всей значимости изменений, которые произошли в его жизни в связи с этим радостным для него известием… Книга опозданий растаяла, словно туман, словно облако, словно сахар в стакане чая. Продолжительные поиски, участие в которых приняли не только пани Матильда, но и все сотрудники, не дали никакого результата. Может быть, еще и потому, что никто, кроме пани Матильды, особенно и не старался найти ее. Исчезнувший документ не пользовался особой симпатией у сотрудников бюро, и его дематериализация возбудила всеобщую тихую радость. На подозреваемого Леся все стали смотреть довольно доброжелательно, признавая, что это была великолепная мысль.

Исключение составляла лишь пани Матильда. Лишенная всяческих человеческих качеств, уже на склоне жизни, педантично аккуратная, всемерно обязательная, неукоснительно пунктуальная, она имела репутацию драгоценного камня высшего качества. Исчезновение документа государственной важности она сочла ударом, несчастьем и личным оскорблением. Она переворачивала все полки и шкафы со все возрастающим беспокойством, а подозрение, что инициатором кражи был Лесь, укреплялось в ней все больше и больше. Никто ведь не опаздывал так часто, как он.

Лесь же тем временем был переполнен счастьем. Подозрения были сущим пустяком по сравнению с небывалым удовлетворением, которое он испытывал с того момента, когда исчезла проклятая книга. В нем царило творческое вдохновение. И вот он сел за стол и внимательно просмотрел все чертежи.

– Янушек, что будем делать с этим шкафом? – нетерпеливо спросил он. – Мы включим его в наш сегмент?

– А ты можешь предложить что-нибудь другое? – удивился Януш, который как-то не мог припомнить, чтобы в последнее время Лесь работал. Он поднялся и подошел к Лесю с недоверием в душе. – Знаешь, мне кажется, получается очень неплохо! Когда это ты все успел?

– Если я работаю, то – ого-го! – гордо сказал Лесь и забарабанил пальцами по груди, которая выпятилась, символизируя тем самым творческую силу.

Януш посмотрел на Леся скептически, ибо ему пришло в голову, что точно так же била себя в грудь горилла, как известно, не отличавшаяся особым интеллектом, так что неизвестно еще было, что имел в виду Лесь. Однако он побоялся развить эту мысль и вернулся к шкафу.

– Давай включим, – решил он. – Ты доделай еще складной стол, стеллажи и берись за колористику. Остальное закончу я.

Лесь продолжал работать. Переполнявшее его чувство должно было найти какой-то выход. Если бы он мостил шоссе и делал бы это в полной тишине, то и тогда его усилия были бы для него мало изнуряющими. И вот он запел. В пространство понеслись его ревущие порывы.

Первой не выдержала Барбара, ближе всех находившаяся к Лесю.

– Пан Лесь! Не могли бы вы прекратить свои завывания? – спросила она сухо, но сдержанно.

– Барбара!… – с упреком сказал Лесь, прервав пение. Он взглянул на нее и вдруг вспомнил, как два дня тому назад он наблюдал в тиши отдела четыре ноги, совершенно выпавшие из его головы неизвестно почему. Это воспоминание чрезвычайно его расстроило.

– Я знаю, – сказал он огорченно, испытывая при этом сильное сокращение мыслительной деятельности и не понимая даже смысла своего ответа, – здесь есть туфли, пение которых было бы для вас гораздо приятнее!

Каролек с Янушем вздрогнули. Барбара так и застыла над чертежной доской. А Лесь поднялся и вышел из отдела с мрачным лицом и насупленными бровями.

– Видишь, что ты наделала! – беспомощно развел руками Януш. – Ведь он так хорошо работал!

– Пение туфлей… – задумчиво произнес Каролек. – Интересно, что бы это могло означать?

– Откуда мне знать, каков период повторения его приступов? – раздраженно воскликнула Барбара. – Я думала, что у него уже все в порядке.

А Лесь тем временем доказывал, что у него действительно есть отклонения в психике. Он ходил по отделам и заглядывал под столы, подробнейшим образом изучая все мужские ноги и совершенно игнорируя женские. Его появлению сопутствовали молчание и встревоженные взгляды вытаращенных глаз. Весь персонал бюро опасался ненормальных.

В результате обследования Лесь выяснил, что аналогичные югославские туфли носят пять человек. Такое количество возможных соперников привело его к совершеннейшей растерянности и отбило охоту работать. Поэтому он пошел пить пиво и, сидя возле будки, с грустью думал о том, что книга опозданий в конце концов отыщется и с пятью соперниками ему не справиться, то есть дальнейшая его жизнь будет совсем пропащей.

На следующий день книга опозданий еще не была найдена. Новая волна надежды и связанный с этим подъем духовных сил заставили наброситься его на работу. Старательно избегая встреч с администраторшей, с ненавистью глядящей на вора, он не покидал бюро и даже не вставал со своего рабочего места, так что к концу рабочего дня ему удалось окончить все чертежи мебели.

В течение нескольких следующих дней угнетение, постоянно терзавшее его душу, потихоньку удалялось, уменьшалось и наконец пропало где-то в бесконечности. Ежедневный кошмар перестал давить на его расстроенную психику, и жизнь стала приобретать новые обаятельные краски. Лесь отчетливо стал чувствовать, как в нем расцветает нечто небывалое. Состязание с таинственным соперником, погоня за взглядами Барбары внезапно приобрели значение допинга, пробудили в нем творческое вдохновение и побудили его наброситься на колористику. Он еще покажет всем, чьи ноги имеют право стоять с ногами Барбары здесь через несколько недель! Груды бумаг с пробами высились у него на столе и играли всеми цветами радуги, когда на него обрушился очередной удар.

Счастливый, беззаботный, ничего не подозревающий и как всегда опаздывающий Лесь вошел в бюро, сделал запись в книге прибытия и… помертвел. Администраторша торжественно и радостно протягивала ему книгу опозданий!

– Как же это?! – душераздирающе крикнул Лесь. – Нашлась?!

– Как видите. Сегодня утром.

– Где?!

– Представьте себе, в шкафу. Лежала на самом верху. Я никак не могу этого понять. Вероятно, ее кто-то подбросил.

Сияние пани Матильды привело Леся в самое мрачное состояние. Творческое вдохновение как корова языком… Он с трудом добрался до рабочего места и опустился на стул, тупо уставившись на раскинувшуюся перед ним радугу.

Но так продолжалось недолго. Через два часа по бюро распространилась новая неприятная новость: исчезла книга секретных документов!

Истерзанный, измученный Лесь получил маленькую толику удовлетворения. Была в мире все же хоть какая-то справедливость! Пани Матильда стала проявлять признаки душевного расстройства. Она уже ничего не делала, только переворачивала вверх дном свой кабинет в поисках ценного документа, а находившийся здесь же и тоже немного нервничающий директор вертел в руках книгу опозданий, словно надеялся извлечь из нее информацию – след, который бы приоткрыл тайну новой пропажи.

В течение нескольких дней начальница отдела кадров разыскивала книгу секретных документов, директор безнадежно пытался решить загадку новой кражи, а Лесь бессмысленно размазывал по бумагам все оттенки гуаши, неизбежно получая при этом колористические абсурды. Но вот все снова вдруг разительно изменилось. Неожиданным и непонятным образом нашлась книга секретных документов, но зато снова исчезла книга опозданий. Несчастная пани Матильда была близка к помешательству. Лихорадило все бюро – все были страшно заинтригованы невероятными исчезновениями. Было совершенно неясно, зачем и кому понадобилось красть эти книги попеременно. Во вновь найденных документах не происходило никаких изменений, вычеркиваний или подделок, которые хоть что-нибудь могли бы прояснить.

А у Леся вновь пробудилось вдохновение. Внезапно он нашел нужное сочетание красок и стал работать с удвоенной энергией. Коллеги сперва смотрели на него с недоверием, потом с изумлением, и наконец с чем-то вроде уважения.

– Вы знаете, а у него получается даже здорово! – воскликнул Януш, просматривая работу Леся в его отсутствие. – Кто бы мог подумать!

– Он вообще очень добрый, хоть и недотепа, – отозвалась Барбара.

– Если бы он все время так работал, то далеко пошел бы. Кстати, куда это снова его понесло?

– Может быть, привязать его к стулу? – предложил Королек. – Сроки совсем поджимают.

– Ты что, ошалел? А вдруг у него снова будет приступ? Что там у него было в последний раз? Носки?

– Туфли, – уточнил Каролек. – И не у него, а у Барбары.

Творческий подъем тем временем продолжался. Исключая короткие отлучки за пивом и на балкон для встреч с упоительной блондинкой напротив, он не отрывался от работы. Доля уважения и признания, появившаяся в глазах Барбары, дала ему новый импульс для полета. С момента, когда снова была найдена книга опозданий и украдена книга секретных документов, внутренняя колористика была почти уже закончена.

Удивительные кражи официальных документов, непонятным образом связанные между собой, были темой для различных предположений. Никто не в состоянии был объяснить этого. В конце концов все решили, что кражи осуществляет Лесь, на которого временами что-то «находило».

– Я могу понять, с какой целью он крадет книгу опозданий, – задумчиво говорил главный инженер директору. – Но на кой черт ему нужна книга секретных документов?

– Может, для маскировки? – предположил директор.

– Вполне вероятно. Но зачем он тогда подбрасывает их назад?

– Понятия не имею. И вообще, где он их прячет? Ведь мы перерыли все бюро!

– Домой он их не носит, я ручаюсь, потому что специально за ним слежу. Через окно он их выбрасывает, что ли?

– Через окно? С третьего этажа?… Но ведь это как-то должно было отразиться на них. Самое удивительное и самое главное, что с начала этих краж он стал бешено работать. Я даже поражен этим. Совершенно не предполагал, что он такой способный работник. У него получаются очень неплохие проекты. Если бы он все время так работал, то я не обращал бы внимания на его вечные опоздания…

Итак, мнение о Лесе уже подверглось значительной метаморфозе, когда все внезапно разъяснилось. Совершенно измученная пани Матильда попросила аудиенции у директора и объяснила секрет происходившего с документами, причем ее лицо покрывалось то бледностью, то румянцем. Через полчаса об этом секрете уже знало все бюро. Дело в том, что книга опозданий и книга секретных документов составляли одно целое. Просто треть книги заполнялась с одной стороны, а треть – с другой и вверх ногами. В зависимости от того, какой стороной вверх лежала книга, терялся тот или иной документ. Это преудивительнейшее обстоятельство и ввергло администраторшу в безграничное отчаяние, а весь персонал бюро – в настоящую эйфорию.

– Это от жары, – призналась ужасно сконфуженная пани Матильда. – Со мной никогда ничего подобного не случалось. Пан Лесь, простите меня. Ведь я все время подозревала вас.

Прощение Леся ей удалось получить без особого труда, а в поведении его произошла непонятная метаморфоза. Его автограф снова стал регулярно появляться в книге опозданий, но атмосфера вокруг стала совершенно иной. Лесь долго не мог понять, в чем дело, пока окольной дорогой не дошло до него известие, что оба начальника решили не обращать внимания на его постоянные опоздания при условии, что он будет работать так же, как тогда, когда заканчивал внутреннюю колористику. Но он никогда так и не узнал истинной причины, что они решились на это (старательно скрывая друг от друга) из-за опасения перед помешанным…

Итак, Лесь теперь полностью избавился от мучительных мыслей и преступных намерений. Он отказался от убийства администраторши и теперь сам удивлялся, как мог прийти ему в голову такой дурацкий план. Он кончал колористику, превращая ее в настоящее произведение искусства, и всем своим существом ловил малейшие признаки внимания со стороны любимой женщины. Знаки рождали новые надежды, вскормленное этими надеждами чувство полыхало все более ярким пламенем, и все указывало на то, что желанная минута приближается, что она – вот тут, близко, совсем рядом.

Накануне дня отправки проекта на утверждение, в половине четвертого пополудни, Януш притащил из светокопировальни семь экземпляров проекта в переплетах.

– Смотрите на это чудо! – с удовлетворением воскликнул он, показывая на высящуюся на столе груду проектов. – Успели!

Каролек тоже посмотрел на проекты и повернулся к Лесю.

– А у тебя? – спросил он.

Лесь безмолвно и торжественно указал на красиво уложенные цветные переплеты документов. Только один требовал лишь последней подписи.

– Так что? – оживился Каролек. – Мы можем, как люди, уже идти домой?

– Смотря кто… – сердито буркнула Барбара.

– Я иду, – категорически заявил Януш. – А то я уже забыл, как выглядит солнечный свет на улице. Хочется посмотреть.

– Ну и я пойду, – сказал Каролек и посмотрел сочувственно и доброжелательно на Барбару. – А ты остаешься?

– Ты когда-нибудь видел работу, которая сама бы себя выполняла? – ядовито осведомилась Барбара.

Сердце Леся бешено забилось. Он хотел было подписать последний документ и уйти, но теперь перед ним открывалась новая перспектива. Первый раз за много дней у него появился шанс остаться наедине с любимой женщиной. Наконец-то настал момент, о котором он так страстно мечтал. Кто знает, может, она тоже осталась здесь не ради этой дурацкой работы, а для него, Леся…

В бюро было тихо и спокойно. Едва не подавившись своими чувствами, Лесь поднялся со стула, встал за спиной Барбары и принялся буравить взглядом ее затылок, гипнотизируя жертву подобно удаву, желавшему проглотить невинную жертву.

Но ничего не произошло. Затылок не реагировал на гипноз. Тогда Лесь решил действовать.

– Барбара, – робко шепнул он.

– Ну? – буркнула Барбара, не отрываясь от работы.

Лесь помолчал, приводя в порядок свои голосовые связки.

– Барбара! – шепнул он еще более страстным голосом.

– Четыре… Двадцать два… – произнесла Барбара со злостью и повернулась к Лесю. – Ну что нужно? Зачем торчите сзади, словно соляной столб?

– Барбара, вы очень красивы…

Барбара прекрасно отдавала себе отчет в том, что она красива, и сознание этого, вообще говоря, было ей приятно. Но сейчас у нее была работа, требующая внимания, состоящая преимущественно из расчетов и потому особенно мучительная, а за окном разворачивался очаровательный летний вечер, который требовал к себе совершенно иного отношения. К тому же она ощущала в себе прозаическую потребность поесть, и непонятное поведение Леся выводило ее из себя.

– Ну так что? – сердито спросила она. – По этому поводу вы и вросли в пол?

Как слова, так и тон Барбары создали у Леся впечатление, что что-то происходит не так. Как-то иначе должна была выглядеть эта желанная минута. Но чувства его были очень высокой пробы, поэтому он не стушевался, а наклонился к любимой женщине пробуравил ее соблазнительным взором.

– Я люблю вас, – пламенно прошептал он.

Барбара пожала плечами, с жалостью посмотрела на Леся и постучала пальцем по лбу.

– Жара на вас действует вредно, – холодно произнесла она. – Конечно, можете любить, если вам так хочется, но любите, пожалуйста, за своим рабочим столом. У меня нет времени на глупости.

И она вернулась к работе. Лесь продолжал стоять дальше, полусогнувшись, словно в поклоне, стараясь просверлить взглядом стальную дверь, которая появилась на месте затылка Барбары. Ледяной холод с ее стороны немного привел его в себя, и он снова ощутил, что происходит что-то не то.

– Такая красивая и такая жестокая, – трагическим шепотом сказал он.

Из-за полусогнутого положения у него затекла спина, поэтому он выпрямился и немного постоял еще, стараясь придумать что-нибудь дипломатическое, чтобы выйти из этого положения, но в голову ничего не лезло, и он отошел, сел на стул и издал такой вздох, что с его стола слетело распоряжение по бюро номер сто пять.


* * *

Видимо, не пришло еще его время. Но он не терял надежды. Эта скала в образе женщины должна же будет когда-нибудь смягчиться! И он решил не отступать. Капля за каплей – вода камень точит. Не сегодня – так завтра, не завтра – так послезавтра его чувство должно проникнуть в ее каменное сердце. Но время шло, а положительных изменений не намечалось. Все усилия Леся не приносили желаемых результатов. Ни бесчисленные часы, проведенные в бюро после работы, ни многочисленные вздохи, которые, будучи собраны вместе, могли бы породить небольшой ураган, ни влажные страстные взгляды не продвинули его вперед ни на шаг. Наоборот, все указывало на то, что он стремительно движется в противоположном направлении.

Увлеченный обольщением Барбары, Лесь совершенно забросил работу. Следующий проект был в полном разгаре. Каролек и Януш уже начали рабочие чертежи, Барбара погрузилась в разработку площадки, а Лесь не делал ничего. Спешка совершенно не трогала его. И вообще он считал, что его талант проявил себя уже в достаточной степени, так что он мог позволить теперь себе работать, как ему вздумается. И, разумеется, стал полностью игнорировать свою часть работы.

Но коллеги его были совершенно иного мнения. Януш все чаще и чаще издавал что-то вроде яростного рычания, Барбара смотрела на Леся недоброжелательно и угрюмо, а директор, глядя на полный беспорядок на Лесевом столе, хмуро качал головой.

– Нет сил, – доверчиво признавался он главному инженеру. – После того срыва он совершенно поглупел. Ничего не делает, ежедневно опаздывает, а у нас уже трещат все сроки.

– И все же он способный архитектор, – задумчиво отозвался главный инженер. – Что-то в нем есть. Может быть, он болен?

– Разве что на голову, – мрачно заметил директор. – Не знаю, что с ним делать. Объявить ему выговор? Благодарность? Что-нибудь еще? Не хочу его увольнять, потому что видел, как он великолепно сделал интерьер. Я все же не теряю надежды…

Поглощенный своим чувством Лесь, после долгих и бесплодных попыток обольщения стал смутно ощущать нечто непривычное для себя. Уже привыкший к признанию, считающий, что пробудил у всех чувство удивления и уважения, он вдруг заметил, что все снова принялось портиться. Все вокруг начали относиться к нему с пренебрежением и раздражением. Януш с идиотским упорством придирался по поводу чертежей, директор бормотал что-то об опозданиях, а Барбара сопротивлялась с невиданной стойкостью.

Почему она так сопротивляется?…

И вообще, что они все хотят от него? Ведь должно же быть им известно, что такие люди, как он, не могут мобилизовывать свои творческие силы по заказу на какие-то там дурацкие строительные подробности, когда вот здесь, под самым носом, есть такой прекрасный цветок, такая невероятная женственность, которую он просто не имеет права оставить на произвол судьбы, которой он должен овладеть, соблазнить, очаровать, получить… А уж тогда ее чувства, ее любовь возбудят в нем прилив таланта, однажды уже проявившего себя, а теперь лишь ждущего случая, чтобы заблистать ошеломительным, ослепительным огнем!

Талант ждал, директор выказывал все большее беспокойство, а Барбара упорно отвергала его чувственные авансы. Издерганный вконец Лесь все больше и больше приходил к выводу, что всему виной те проклятые туфли. Югославские, в дырочку, с острыми носками…

У него есть соперник, какой-то отвратительный кретин, который опутал эту прекрасную женщину, подло преградив ему путь. Этого презренного индивидуума необходимо убрать с дороги! Надо избавиться от него любым способом! Окончательно! Ну а для этого следует сперва установить его личность – кто это?

Неизвестно, сколько времени потратил бы Лесь на поиски загадочного соперника, какими бы методами воспользовался в этом розыске, если бы не случай.


* * *

Лето катилось к своему завершению, но жара стояла все еще преизрядная. Как-то раз, проходя мимо стола Барбары, Януш задержался, посмотрел на рисунок, немного постоял, словно переваривая увиденное, а затем изобразил удивление.

– Боже, – изумленно воскликнул он, – что ты делаешь? Проектируешь дремучий лес?

Оторвавшись от работы, Барбара недовольно взглянула на него.

– И что тебе здесь не нравится? – враждебно бросила она.

– Что там за лес? – заинтересовался Каролек.

– Сам посмотри! Провалиться мне на этом месте, если это не заповедник! Что это на нее нашло?

– В самом деле, зачем тебе столько деревьев? – спросил Каролек, подходя к Барбаре.

– Как зачем? – возмутилась та. – Идиотский вопрос! А где я возьму тень? Вы что же, считаете, что место возле жилого дома должно быть голым, без единого дерева?

Януш и Каролек молча продолжали всматриваться в эскиз, удивляясь все больше и больше. Лесь тоже не упустил случая подойти к Барбаре.

– В этом что-то все же есть, – неуверенно сказал Каролек. – Без тени тоже нельзя.

– В самом деле, – признался Януш. – Мне это и в голову не приходило. От такой жары можно совершенно поглупеть. А здесь что? Детская площадка? Может быть, лучше было бы тут разместить уличное освещение?

– Я бы тоже разместила, – вздохнула Барбара, – но взгляни: на другой стороне – аллея и скамейки между клумбами. Неужели отдыхающие там люди должны изнемогать от жары?

– Да, разумеется…

Все трое склонились над эскизом, заботливо проверяя, все ли скамейки, аллеи, подъезды и паркинги обеспечены тенью. Опыт нескольких последних недель свидетельствовал, что даже пятиминутное пребывание на солнце ведет к солнечному удару. Джунгли на эскизе, поразительные вначале, теперь стали логичными и необходимыми. Лесь наклонился ниже, заглядывая через плечо Барбары.

Занятая зеленью и не заметившая его присутствия, Барбара внезапно резко выпрямилась и ударилась головой о щеку Леся.

Два крика раздались почти одновременно. Лесь схватился за щеку, а Барбара – за голову. В глазах у первого появилось выражение боли, в глазах второй – признак крайнего возмущения.

– Да скажите же ему, – процедила сквозь зубы взбешенная фурия. – Скажите ему, что если он еще хоть раз появится как тот пень, как злой дух, как угрызение совести, позади меня, то – клянусь! – я сделаю с ним что-нибудь нехорошее! Скажите ему, потому что мои слова на него не действуют!

– А разве ты уже не сделала? – резонно заметил Каролек.

Януш бегло взглянул на легкую травму у Леся и вернулся к своей работе. А расстроенный Лесь покинул общество и, держась за щеку, выскочил на балкон.

Некоторое время он стоял у перил, глядя на улицу и переваривая снова очередную неудачу, а потом присел. На балюстраде светило солнце, поэтому он передвинулся в тень, под стену, и сел на небольшую кучу старых чертежей, намереваясь тщательно проанализировать создавшееся положение.

Боль в щеке медленно утихла. Лесь оставил в покое раненую щеку, пошарил по карманам и закурил. По тщательном и творческом рассмотрении, он пришел к неопровержимому выводу, что должен во что бы то ни стало овладеть Барбарой! Это – тот барьер, через который он должен перейти, от этого будет зависеть вся дальнейшая его судьба. Он должен добиться этого, чтобы его способности могли проявиться в полной мере, выйти из глупого положения, в котором он очутился и которое тенью следует за ним. Он просто обязан овладеть Барбарой!…

На балконе напротив вдруг показалась та очаровательная блондинка, которой он уже не раз любовался. Мысли Леся несколько смягчились и стали менее категоричными. Затем они поблекли, смешались, стали рваться и в мгновение ока упорхнули, словно испуганные вороны. Плохое настроение испарилось, и хозяин этого настроения принялся жадно следить за то появлявшейся, то исчезавшей блондинкой. Когда та пропала совсем, оказалось, что прошло уже часа два. Лесь ощутил голод, то есть пришла обеденная пора.

Он поднялся, размял затекшее тело, бросил последний взгляд на балкон напротив, а затем посмотрел в отдел… и замер.

Картина, представшая его глазам, могла потрясти кого угодно. На какое-то мгновение силы – физические и моральные – покинули его. Вслед за этим в его душе поднялась страшная буря, причем она была тем сильнее, что была вызвана душевным смятением. В урагане нахлынувших чувств он уже не мог сообразить, с чем имеет дело: с трагическим случаем, каковым была явная измена Барбары, или с неожиданным успехом, ибо он открыл своего таинственного, ненавистного соперника. Он прижался лицом к стеклу балконной двери и принялся всматриваться внутрь.

Поначалу он никак не мог узнать этого отвратительного человека не только потому, что этого не позволяла сделать ситуация в отделе, но и по той причине, что волна бешеной ревности затуманивала его глаза. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем они оторвались друг от друга, но только для того, чтобы, изменив позу, снова вернуться к прерванным действиям. Этого краткого мгновения однако было вполне достаточно для Леся.

Он оторвался от окна и на полусогнутых ногах снова опустился на старые чертежи, чтобы не видеть больше этого омерзения. Мысли, совершенно ошалев, скакали в его голове в какой-то кошмарной пляске. И лишь после долгого времени из этого абсолютного хаоса выплыло единственное решение, которое сразу же приобрело непоколебимый и категорический характер.

Отступившись от начальницы отдела кадров, Лесь твердо и уверенно постановил, что теперь убьет главного инженера…


* * *

Преступные планы постепенно стали для Леся чем-то вроде допинга, вроде хлеба насущного. Наполненный вновь кровожадными мыслями, он опять перестал обращать внимание на обстановку в бюро и на мнение окружающих. Взгляды, которые он теперь бросал на Барбару, превратились из чувственных и зовущих в грустно-страстные. Он перестал ходить пить пиво и сидеть на балконе, не желая ни на мгновение отвлекаться от предмета своих вожделений. Он опасался, что огромное желание отомстить может уменьшиться, если оно не будет постоянно питаться и поддерживаться взглядами на Барбару и на главного инженера.

Буря, бушующая в нем, должна была найти выход, раздирающие его душу страсти обязаны были проявиться в великих делах, поэтому он и схватился за первое попавшееся дело, которое было ему доступно. Он набросился на рабочие чертежи, словно голодный орел-стервятник на падаль!

Януш, крайне удивленный и даже несколько потрясенный, не успевал снимать со стола Леся очередные листы кальки. Он потом даже тайком проверял их, подозревая коллегу в некоем мошенничестве, однако обмана не было, разве что несколько неточностей, которые удалось выловить. Охваченный сумасшествием космического масштаба, Лесь не обращал внимания на мелочи, не снисходил до них.

– Ни одного болта, черт возьми, он не станет чертить, – говорил Януш, используя временное отсутствие Леся и рассматривая следующий чертеж. – Ни единого замка! Анкераж он и вовсе игнорирует! Вернуть ему, чтобы он доделал? Как вы считаете?

– Лучше не надо, – посоветовал Каролек. – Он может потерять желание работать. А работает он как бешеный. Пусть будет без болтов. Дополнить все это можно и нам самим, а он развил такой темп, что мы сможем все сдать досрочно.

– Только бы он продолжал работу, – забеспокоился Януш.

– Вот-вот. Поэтому и нужно вести себя ласково и осторожно. Если так пойдет и дальше, то он еще и премию заработает…

Лесь же тем временем обдумывал новое убийство. С мстительным удовольствием он рассматривал вариант за вариантом, конечным итогом каждого из которых была смерть соперника. Теперь он решил с самого начала подготовить все с исключительной тщательностью, чтобы больше не допустить тех убийственных глупостей, которые были у него с начальницей отдела кадров. Теперь он уже без колебаний – да, да!…

Он решил не убивать больше на территории бюро, а перенести свой преступный замысел на природу. Главный инженер жил где-то на окраине, возле Мокотовской крепости, среди густых зарослей, окружающих его дом. Лесь выяснил, что лучше всего будет напасть на него вечером, где-нибудь в районе его жилища. В последнее время главный инженер задерживался на работе допоздна, и ничего не стоило разбить ему голову чем-нибудь тяжелым, когда он будет возвращаться домой по пустынным улицам.

Лесь не стал изучать место своего предполагаемого преступления, а направил все усилия на поиски тяжелого орудия убийства. Он долго раздумывал и колебался, бродя по улицам и взвешивая в руках то камень, то кусок кирпича, но все это казалось ему неудобным и ненадежным. Ведь удар должен быть нанесен наверняка, чтобы исключить всякие неожиданности. Наконец он решил остановиться на молотке. В качестве орудия убийства молоток был издавна опробован в многочисленных преступлениях и всегда безошибочно выполнял свою службу. Проблема состояла лишь в том, где его раздобыть. Ни в коем случае не следовало использовать молоток с работы, а тем более – из дому. Покупка молотка тоже была исключена.

Оставалось одно – украсть.

Лесь никогда ничего не крал, поэтому это столь простое мероприятие оказалось для него невероятно тяжелым. Не предвидя особых трудностей, Лесь пошел в магазин стройматериалов и там купил рубанок, два килограмма гвоздей, тиски и пилу по дереву, попутно разглядывая молотки. Принеся все это домой, он увидел в глазах жены блеск радостного любопытства.

– О, Господи! – воскликнула она с надеждой. – Неужели ты и в самом деле собрался, наконец, починить двери в шкафу и сделать стеллаж?

– Что? – переспросил Лесь, захваченный врасплох, потому что отнюдь не стеллажи были у него в голове. – А!… Конечно! Да! Разумеется! Как раз самое время!

Любопытные взгляды жены вынудили его к дальнейшим действиям, чтобы спасти положение. Необходимо было усыпить всякие подозрения. Поэтому Лесь соорудил дома что-то вроде столярной мастерской, купил несколько досок и некоторое время отпиливал от них по кусочку, скрипя зубами при этом не хуже пилы.

В следующем магазине, куда он добрался, дав себе обещание ничего не покупать, он оказался единственным покупателем. За отсутствием иного занятия продавец стал внимательно наблюдать за Лесем, поэтому условия для кражи были неблагоприятными.

В магазине «Тысяча мелочей» было много народу. Молотки лежали на витрине. Всматриваясь в коллекцию замков и ключей, Лесь стал тихонько, не глядя, тянуть руку в направлении желанного предмета, но нечаянно столкнул коробку с шурупами на лист жести, в результате чего произошел невероятный грохот, привлекший к себе внимание присутствующих, поэтому ни о какой краже речи уже быть не могло, по крайней мере в этом магазине.

Он решил действовать решительнее, результатом чего было явное внимание продавщицы, которая любезно произнесла:

– Сорок семь злотых.

– Что? – спросил Лесь, вздрогнув от неожиданности.

– Этот молоток стоит сорок семь злотых. Других у нас нет.

– Не нужны мне никакие молотки! – решительно заявил Лесь, оставляя в покое ящик с молотками, из которого он только что пытался присвоить один, и выбежал из магазина, показавшегося ему очень непривлекательным.

Он шел по улице, нервный и разочарованный, и уже почти решил оставить в покое свой замысел, оказавшийся столь сложным для выполнения, когда на глаза ему попались рабочие, ремонтирующие мостовую. Возле знака, предупреждающего о дорожных работах, валялась огромная кувалда для дробления булыжника. Увидев ее, Лесь оживился, глаза его загорелись радостным блеском, к нему снова вернулись надежда и уверенность.

Он остановился, огляделся, быстро оценил положение и, совершая по пути невероятные зигзаги, решительно приблизился к кувалде. Он хотел сделать вид, что просто переходит в этом месте улицу, после чего кувалда должна была оказаться в его руках. Так и получилось – только с той поправкой, что милиционер, наблюдавший за Лесем, решил, что тот пьян в доску. А схвативший кувалду Лесь только усилил это впечатление, так как согнулся под тяжестью железа. Почти тропическая жара действовала также и на милицию, замедляя действия постового, тем более, что был уже конец его дежурства и он весьма устал. Поэтому только когда Лесь повернул в ближайший переулок, он встрепенулся и стал свистеть. Пронзительный звук милицейского свистка заставил Леся пуститься по улице галопом. Он мчался, подгоняемый страхом, словно олень, от преследующего, который вовсе не был уверен в том, следует ли ему гнаться за таким вором.

Лесь добрался до дома часа через полтора кружной дорогой, переулками, пешком, с кувалдой, спрятанной под летним пиджаком, обливаясь потом и в полном изнеможении. Его измученное тело требовало отдыха. Он уже охотней всего отказался бы от запланированного преступления и бросил бы кувалду, но не хватало ни сил, ни смелости. Молот прирос к его телу и тащил его сам за собой в кошмар, в пропасть, в пучину, и не было сил избавиться от него. Лесю казалось, что если он бросит кувалду куда-нибудь в сторону, то он обязательно погонится за ним.

Не имея иного выхода, Лесь дотащил кувалду до дверей своей квартиры, на цыпочках прокрался в прихожую и, услыхав голос жены из комнаты, судорожным движением вогнал кувалду в шкафчик для обуви. Затем он утер пот, градом струившийся по лицу, и постепенно стал успокаиваться.


* * *

Время убийства приближалось неумолимо. Соответствующее материальное обеспечение мирно покоилось в шкафчике для обуви. Теперь необходимо лишь было обдумать общий план действий, а затем претворить его в жизнь сегодняшней ночью. Или завтрашней…


* * *

На следующий день после удачной кражи, поздно вечером, Лесь сидел в кресле, дома, и курил. В последнее время главный инженер покидает работу очень поздно, около полуночи, а домой приходит, следовательно, где-то около часа ночи. Срочная работа его уже подходила к концу, поэтому следовало торопиться. Если Лесь хочет его убить, то это следует сделать в ближайшее время. Лучше всего сегодня, потому что завтра может оказаться уже поздно…

При мысли, что приближается неумолимый момент реализации плана и что уже необходимо отправляться на трагическое свидание с жертвой, Лесь почувствовал удивительную апатию и отвращение ко всякому движению. Просто он хотел бы еще раз все хорошенько обдумать и рассчитать. Он представил себе беспомощное тело соперника, падавшее с крыльца возле дома, и эта картина доставила ему мрачное удовлетворение. Некоторое время Лесь упивался ею, а потом подумал, что, собственно, спешить ему ни к чему. Ведь главный инженер еще не раз будет приходить домой поздно. Вот тогда Лесь его выследит, подкрадется к нему с кувалдой и… Но может быть, все же сделать это сегодня?… Да, конечно, только сегодня! Так будет лучше! Никто его не заставляет, но так все же будет лучше. Он уже идет! Вот только отдохнет немного…


* * *

Стрелки будильника показывали двенадцать. Необъяснимая, сверхъестественная сила вытолкнула Леся из кресла. Он вскочил, выбежал в прихожую, вытащил из шкафчика кувалду, тихо закрыл за собой входную дверь и ринулся вперед. У него было приподнятое настроение и удивительная ясность мысли. В то же время он был так поглощен предстоящим, что даже не заметил, как преодолел весь путь к дому главного инженера. Спрятавшись в густых зарослях возле дома, он стал ждать.

Вскоре к дому подкатило такси, и из него выбрался главный инженер. Хлопнула дверца, и такси стало удаляться, а главный инженер перешел через газон и поднялся на крыльцо. Он достал ключ и вставил его в замочную скважину. Сзади него, крадучись, словно хищник, появился Лесь. Он и в самом деле был похож на дикого зверя, ибо подбирался к главному инженеру на четвереньках. На четвереньках он взбежал на крыльцо и выпрямился за спиной своего врага.

Это не Лесь размахнулся – это кувалда сама, рванувшись вверх, увлекла за собой Лесеву руку, а затем упала вниз, и страшный удар обрушился на череп жертвы!

Падая, главный инженер издал громкий крик, и Лесь замер от страха. Он тревожно оглянулся и хотел было пуститься наутек, но тут произошло нечто необъяснимое!

Отъезжавшее такси сперва остановилось, а затем задним ходом вернулось назад. Раздался пронзительный вой клаксона, окна соседних домов распахнулись, отовсюду начали раздаваться испуганные возгласы и, в довершение ко всему, из такси выскочил милиционер с пистолетом. Это было уже слишком!

Лесь бросился очертя голову в ночь, в заросли, в неизвестность!

Он в панике мчался по бездорожью, продирался сквозь кусты, спотыкался о какие-то камни, не выпуская из рук кувалды, понимая, что для уничтожения следов преступления он обязан выбросить кувалду в Вислу. Не дай, Бог, бросить ее где-нибудь в другом месте!

А преследование продолжалось! К ужасу Леся, вдали послышались леденящие душу звуки. Это был лай собак. Каждую минуту его могли настичь сторожевые псы! Что делать?!

Заросли внезапно раздались, и запыхавшийся Лесь оказался на улице, по которой полз ночной автобус. Судя по направлению бега, это был район Жвирки и Вигуры, потому что он все время бежал на запад.

В автобусе его поджидала новая опасность в лице кондуктора, от бдительного ока которого необходимо было скрыть кувалду. Лесь спрятал ее за спину, придерживая обеими руками. Но билет-то надо было купить! Делая совершенно нелепые движения, Лесь попытался одной рукой уплатить за проезд, а другой удержать кувалду. Беря деньги, кондуктор подозрительно всматривался в выступающие из-за спины Леся части молота.

Вдруг спасительная мысль мелькнула в голове Леся. В порыве вдохновения он решил притвориться спортсменом. Решительно опустив руку с кувалдой и стараясь держать ее свободно и непринужденно, он сказал с идиотским смешком:

– Вот. Приходится тренироваться и ночью. Молот, знаете ли, требует постоянной тренировки…

– Да, да, – произнес кондуктор, странно глядя на Леся. – Особенно если это не молот, а кувалда. Ею неплохо убивать.

Реплика застала врасплох Леся до такой степени, что небрежно подбрасываемая им кувалда вырвалась у него из рук и со страшным грохотом рухнула на пол, отчего весь автобус содрогнулся.

Это был конец. Страх с новой силой завладел всем Лесевым телом. Кондуктор обязательно запомнит его. Да и водитель уже остановил автобус, привлеченный шумом и необычным поведением своей машины. Редкие пассажиры обернулись и принялись всматриваться в Леся, а сзади послышался вой милицейских сирен.

Лесь подхватил кувалду и стремительно вылетел из автобуса. Через мгновение он уже валялся на земле, а над его головой, ощерив зубы, стоял огромный сильный пес и грозно рычал…

Все последующие события слились в один кошмарный сон. Словно сквозь туман Лесь видел себя в зале суда. В его ушах звучали какие-то слова, и он не сразу понял, что это приговор, окончательно обрекающий его на пожизненное заключение…

Безысходное отчаяние и огорчение охватили Леся в тот момент. И что это дернуло его убить главного инженера – такого порядочного, интеллигентного, симпатичного человека? Что он, с ума сошел, что ли?! Зачем это ему понадобилось? Ведь была же прекрасная жизнь – жизнь, которую так безжалостно и бессмысленно надо было испоганить…


* * *

Лесь пришел в себя в несколько необычных условиях, не похожих ни на что, ранее им испытанное. Его окружал мрак, слабо разгоняемый светом горящей свечи. Он хотел было подняться, но увидел, что прикован к стене толстой стальной цепью. К ногам его был приварен находящийся на той же цепи огромных размеров чугунный шар. Лесь сидел на земле, чертовски холодной и мокрой, а вокруг валялись пучки старой прелой соломы. Перед его глазами стояла, словно вечный укор совести, та кошмарная кувалда для разбивания булыжников. Волосы зашевелились у него на голове, потому что он осознал, что это и есть место его заключения на всю оставшуюся жизнь! Возле него находился котелок с водой и миска с какой-то бурдой, – видимо, пищей. Из миски торчала вилка. Есть не хотелось, но вилку можно было использовать. Приговоренному к пожизненному заключению терять нечего, зато у него есть масса времени, какой-никакой инструмент и стена, строение которой ему, как архитектору, было хорошо известно. Лесь схватил вилку и принялся ковырять стенку. Вскоре ему удалось расшатать и вытащить один кирпич, потом другой, и вот в стене образовалось довольно приличное отверстие в полметра на полметра. И тогда произошло следующее!

Оцепенев от ужаса, Лесь увидел, что поврежденная стенка вспучилась, из нее посыпались кирпичи, а из образовавшегося отверстия выпал самый натуральный, настоящий скелет!

То, что Лесь находился в жуткой камере, прикованный к остаткам рухнувшей стены, засыпанный кирпичами и глиной, в обществе скелета, еще можно было понять. Но самым невероятным было то, что этот скелет верещал! Верещал над ухом Леся пронзительным металлическим голосом, и все свидетельствовало о том, что он будет верещать до бесконечности!

Эго было уж слишком! Лесь со страшным криком дернулся, стараясь избавиться от скелета, изо всех сил взмахнул окованными руками и сильно ударился локтем. Из его глаз посыпались все звезды Вселенной, и вдруг он очнулся.


* * *

Верещал будильник. Лесь лежал под креслом у себя в квартире, и у него чертовски болел локоть. Звенящий будильник лежал возле и показывал шесть часов утра. За окном разгорался жаркий солнечный день.

Лесь еще долго не мог прийти в себя. Как же так, недавно он убил главного инженера, но где камера, где скелет?! Неужели весь этот кошмар был только сном?…

Не веря в свое счастье, Лесь боялся даже пошевельнуться. Он лежал под креслом, ощущая сильную боль в локте, и думал, что находится в самом прекрасном месте в мире.

Но вот он вспомнил про украденную кувалду и облился холодным потом. Он вскочил и с колотящимся сердцем бросился в прихожую. Кувалда спокойно почивала в шкафчике. Лесь сейчас думал лишь о том, как бы скорее от нее избавиться любой ценой – выбросить, уничтожить, словно кувалда обладала некой сверхъестественной силой и его ночной кошмар мог превратить эту силу в реальность. Он уперся ногами и дернул кувалду так, как никогда в жизни ничего не дергал!


* * *

Страшный грохот разбудил жену Леся. Еще полусонная, плохо соображающая, она выбежала в прихожую и увидела мужа, сидящего на полу среди остатков обувного шкафчика, который был вырван из стены. Муж нежно обнимал кувалду для дробления камней, весь засыпанный штукатуркой и придавленный упавшей вешалкой.

Всегда невозмутимая, спокойная и уравновешенная, Касенька при виде такого зрелища упала в обморок.


* * *

В то утро Лесь явился на работу вовремя. У него было достаточно времени, чтобы привести в сознание жену, убрать в прихожей и дать необходимые разъяснения случившемуся. Он успел даже схватить такси, поехать на мост Понятовского и выбросить кувалду в Вислу, приведя в полное изумление шофера. Не менее удивились и сослуживцы Леся, когда увидели его на работе в положенное время. А Лесь принялся немедленно наводить справки о главном инженере, чем вызвал еще большее удивление. Главный инженер еще не пришел, и никто не мог дать по этому поводу никакого вразумительного объяснения. Беспокойство Леся росло и крепло. Ночной кошмар и подсознательное опасение за жизнь своей несостоявшейся жертвы заглушили в нем все остальные чувства, и привели его на грань потери разума. Он был страшно возбужден, ничего не мог делать, совершенно утратил чувство реальности, и окружающие постепенно тоже начали проникаться беспокойством, заражаясь настроением Леся.


* * *

Директор бюро, после долгих и нелегких размышлений, посоветовавшись с коллегами, пришел к выводу, весьма благоприятному для Леся. Он понял, что в его организации работает талантливый архитектор, и его – директора – обязанностью является всяческое внимание и помощь в развитии этого таланта. Директор оценил творческие усилия Леся, понял глубину его художественных замыслов и решил применить новый метод поощрения.

Пани Матильда была проинструктирована соответствующим образом относительно дисциплинарных придирок к таланту, а от имени администрации ему должна была быть вручена премия из общественных фондов. Собственно говоря, премия была уже давно выделена, но только сегодня появилась возможность вручить ее.

По этому поводу директор и собрал производственное совещание, чтобы на нем сообщить приятные новости. Он заранее придал своему лицу соответствующее выражение, произнес необходимые вводные фразы, а затем ласково и приветливо обратился к Лесю, который сегодня справедливо считался героем дня:

– Мне очень приятно, дорогой пан Лесь… – начал было он и умолк.

Дикий, испуганный вид Леся, бросаемые им вокруг беспокойные взгляды, лицо, покрытое трагической бледностью, привели к тому, что директор смешался и потерял мысль.

– Мне приятно… – повторил он растерянно и неуверенно. – Мне приятно…

А Лесь тем временем находился на грани нервного срыва. Он не понимал ни слова из речи директора и видел только, что тот обращается к нему с какими-то словами. Наступившую паузу он воспринял, как необходимость ответа. Находясь полностью в своем трагическом состоянии, Лесь решил хоть что-нибудь произнести. Он несколько раз беззвучно открывал рот, а затем выдавил из себя:

– Где Збышек?!

Это прозвучало с таким неописуемым отчаянием, что директора бросило в жар. Он тоже начал нервничать. Тупо и тревожно уставившись на Леся, он повторил, не понимая, что несет сущую бессмыслицу, но не в состоянии уже удержаться:

– Мне приятно… Мне приятно… Что, где Збышек?… Что??? Как это – где? Збышек здесь! – торопливо произнес он, увидев, как главный инженер появился в дверях.

Главный инженер вошел, не предвидя ничего особенного. И очень удивился, увидев, что все повернулись в его сторону. Он остановился в недоумении, и в этот момент Лесь обрел речевую и двигательную способности.

– Родной мой!!! – крикнул он пронзительно и рванулся к главному инженеру. Он схватил его в свои объятия и принялся исступленно и лихорадочно покрывать поцелуями лицо и грудь. Збышек остолбенел. Он попытался было высвободиться из рук Леся, но тот крепко держал его и изо всех сил прижимал к себе.

– Мой любимый!!! – рычал Лесь, и слезы счастья катились по его лицу. – Мой драгоценный!!!

Дрожь сотрясла все тело главного инженера. Он начал подозревать, что, утратив разум, Лесь потерял способность различать пол человека и объектом своих сексуальных устремлений избрал именно его, главного инженера. Он снова попытался вырваться, а когда это не удалось, воззвал к онемевшим и окаменевшим сотрудникам:

– Да поднимитесь же вы, черт бы вас побрал, и уберите от меня этого извращенца!!! Вы сошли с ума! Идите ко всем дьяволам, Лесь!!

Общее недоумение и замешательство прекратилось примерно через четверть часа, и директор, придя в себя, смог опять приступить к намеченной программе. Объяснения Леся по поводу его поведения были приняты снисходительно, ибо Лесь признался, что видел страшный сон с главным инженером в качестве основного действующего лица. Сам Лесь все никак не мог заставить себя не смотреть в сторону главного инженера с любовью и признательностью. А директор снова подошел к Лесю и протянул ему руку.

– Мне очень приятно, пан Лесь. Мне и в самом деле очень приятно выразить вам глубокую благодарность за прекрасную работу. Надеюсь, что не в последний раз у нас будет такая оказия…

Лесь с трудом перевел взгляд на директора. В его глазах светилась ангельская кротость.

– Никогда! – сказал он твердо и торжественно. – Ни за что на свете! Больше никогда!

Директор, уже решивший, что Лесь больше ничем не сможет его удивить, услышав ответ, погрузился в состояние глубокой задумчивости…


Часть вторая
Ограбление века

Вот уже некоторое время в архитектурном бюро явственно вырисовывались существенные финансовые затруднения.

Началом и непосредственной причиной этому послужил заманчивый и грандиозный конкурс, в котором, по решению директора, все бюро приняло непосредственное участие.

Предложение было весьма соблазнительным, так как необходимо было разработать проект туристского комплекса в Польше, на самых выгодных участках. Запроектировать следовало все: начиная от урбанистики и кончая эстетикой мусоросборников. Дополнительным стимулом являлось то, что комплекс был предназначен для иностранных туристов. Победа в конкурсе означала славу и известность, не говоря уже о больших деньгах!

Директор сразу представил себе толпы восхищенных иностранцев, массами наводняющих прекрасные запроектированные гостиницы, плавающих в красочных бассейнах, льющихся потоками по паркетам ресторанов и кафе, издающих крики восхищения на каждом шагу. В своих снах он видел бледнеющие от зависти лица и застывшие глаза заграничных архитекторов. Всюду ему мерещились хвалебные отзывы в отечественной прессе и в заграничной периодике, они прыгали по всем стенам и потолкам на всех мыслимых и немыслимых языках, а однажды подобная статья явилась ему на арабском языке арабскими крючками, причем он не мог ни понять, ни прочитать этой статьи, но твердо знал, что статья была самой хвалебной из всех остальных. Он уже видел себя в окружении высокого начальства, выказывающего ему свою признательность, на своей груди он ощущал тяжесть наград, а однажды ему приснился сам премьер-министр, который остановил возле него свой мерседес, вышел и публично, при всех, принес ему личные поздравления и благодарность.

Правительственная особа явилась последней каплей, и директору без особого труда удалось вдохновить своих подчиненных на разработку конкурсного проекта.

Почти три месяца продолжалась работа над проектом. Почти три месяца около дюжины работников забывали о своих непосредственных служебных обязанностях, самоотверженно отдаваясь черчению, лепке, рисованию, оформлению и вычислениям, жертвуя на это все свои последние средства, не досыпая, тратя свои силы и здоровье. Воплощая в жизнь сумасшедшую мечту, вдохновленное творческим воображением, претворяя в реальный проект свои мечты, бюро до последней минуты изменяло, перерабатывало, улучшало проект, не обращая внимания на время. И вдруг оказалось, что беспощадное время куда-то испарилось и наступили последние сутки.

Последние сутки явились как конец света, землетрясение и дантовский ад, соединенные вместе.

В семь часов вечера великолепный макет проекта был уже совсем окончен. Януш и Каролек сбивали ящик из досок, в котором макет должен был быть отправлен во Вроцлав. Барбара, не обращая внимания на все нападки, тщательно, и аккуратно выписывала зеленой краской последние травинки. Влодек феном для волос сушил последние фотографии, а директор топал ногами и рвал на себе волосы в интролигаторском отделе, где испытывались на прочность балки. В десять часов оказалось, что в одном интерьере отклеилась целая стена, выложенная клинкером. В половине одиннадцатого кто-то сигаретой прожег последнюю страницу технического проекта, старательно оформленного пани Матильдой. В одиннадцать, во время упаковки, оторвался камин котельной. В одиннадцать тридцать все учреждение потрясло известие, что в автомобиле Влодека испортилось зажигание, а это был автомобиль, на котором проект предполагалось доставить на вокзал, и другого не было, потому что в автомобиль нельзя было втиснуть весь проект. Ящик с макетом мог поместиться только в багажник вартбурга-комби, принадлежащего Влодеку. Поиски багажного такси не привели бы к успеху, потому что такси не филантропическая организация, а с момента включения в конкурс финансовые средства бюро были почти на нуле.

Ровно в полночь истекал последний срок представления на конкурс всех материалов.

Директор все же решил бороться до конца. Ведь рядом с ним находилась хорошо знающая все административные дела пани Матильда, издающая мало понятные, но наполняющие его душу надеждой восклицания:

– Число!… – бормотала она в отчаянии. – Сегодняшнее число! Только через мой труп!… Число!…

В первом часу ночи на улице перед бюро можно было услышать голоса:

– Эх, взяли! Еще раз взяли! Толкай же, к черту, чего ты стоишь, словно столб! Раз-два, взяли! Двигайся в тройке! В тройке!!! Ты что, думаешь, что мы так и будем толкать до самого вокзала?!

Доведенные до крайности сотрудники все же преодолели соблазн поссориться, что уже явственно висело в воздухе.

Почта на вокзале была последней преградой на пути к славе. Это препятствие взяла на себя пани Матильда.

С пылающим взором она безошибочно выловила женщину, которая ставила штампы с датами на почтовых отправлениях. Бросив на произвол судьбы мечущихся вокруг тяжестей будущих лауреатов, она настигла эту женщину. Бормоча какие-то непонятные слова, она вытащила ее из-за стола, завлекла в женский туалет и там, рыдая, как белуга, упала ей на грудь.

– В ваших руках наше будущее! – рыдала пани Матильда. – В ваших руках наша жизнь! Мы для вас сделаем все! Все!…

Одной рукой повиснув на ее шее, пани Матильда другой рукой пыталась всунуть ей последние, спрятанные на черный день сто злотых. Из речей, слезливых, драматических и временами даже кровожадных, ошеломленная женщина все же поняла, что дело заключается в сущем пустяке – просто необходимо было на эту громоздкую посылку поставить штемпель с вчерашним числом.

– Всего полтора часа! – рыдала пани Матильда. – Полтора часа!… И вся жизнь!… Что для вас полтора часа!…

Совершенно растерянная, чрезмерно удивленная работница почты прониклась сочувствием к трагедии, совершенно ей не понятной, но происходящей у нее на глазах и на груди. Кроме того, у нее возникли сомнения относительно душевного здоровья пани Матильды, и на всякий случай она решила не нервировать ее. Она крутанула в штемпеле одно колесико и принялась ставить печати одну за другой. Пани Матильда, с распущенными волосами, с горящими глазами, угрюмо следила за ней, словно палач, не выпуская из поля зрения ни одного действия. Когда был поставлен последний штемпель, пани Матильда глубоко и облегченно вздохнула.

– Ваши старания воздадутся вам сторицей, – торжественно произнесла она. Тогда ошеломленная работница почты вспомнила, что ей в интимном месте всучили что-то вроде взятки, и попыталась вернуть деньги, но пани Матильда угрожающе мотнула головой и, издавая протестующие возгласы, спешно ретировалась. Конкурсный проект отбыл в назначенный срок!

На следующий день выяснилось, что еще неделю тому назад, вследствие просьб и протестов большинства авторов, сроки представления проектов были перенесены на месяц вперед. Это известие не дошло вовремя до одуревших от творческого горения сотрудников, его не получил даже менее одуревший главный инженер. Весть, пришедшая после стольких мучений, уже не вызвала никакой реакции.

Измученный от перенапряжения коллектив архитектурного конструкторского бюро с тяжелым вздохом отер пот со своего лица и приступил к выполнению запущенных дел. И тут вырисовалась следующая невеселая картина.

В течение трех месяцев договоры с заказчиками лежали мертвым грузом, все сроки выполнения заказов давно прошли, премий не было, зато всплыли финансовые санкции за невыполнение договорных обязательств. К счастью, эти санкции были не очень значительными, ибо, несмотря на то, что директор совершенно утратил здравый смысл и заинтересованность в земных делах, его главный инженер сохранил и здравый смысл и ясность мысли относительно непосредственных служебных обязанностей. Разработанный им план деятельности бюро на ближайшие полгода позволял надеяться, что при интенсивной работе всех сотрудников и максимальном напряжении сил бюро снова станет на ноги, если, конечно заказов будет в достаточном количестве.

Получить достаточное количество заказов тем не менее было довольно трудно, потому что недоверие со стороны заказчиков, вызванное нарушением сроков выполнения заказов, привело к тому, что те не торопились что-либо заказывать. Поэтому победа в конкурсе и получение заказа на реализацию конкурсного проекта стали насущной проблемой и единственным выходом из этого запутанного положения. В ожидании еще очень далеких результатов конкурса все как один сотрудники бюро объявили себя готовыми к самой интенсивной деятельности. Эта деятельность исключала всякую иную активность на стороне. Никаких халтур! Никаких посторонних заказов, никаких дополнительных заработков! Все силы для бюро!

А конкурс, между прочим, выкачал до самого дна все служебные и личные сбережения…

Влодек, бледнея, обнаружил, что учтивый директор ОРСа[1] соглашался отсрочить очередной взнос за автомобиль. Но теперь необходимо было уплатить по крайней мере три очередных взноса, а, может, и четвертый, что составляло семь тысяч двести злотых или – все пропало!

Януш и Каролек оказались на пороге исключения из жилищного кооператива, который требовал от каждого из них скромной суммы в шестнадцать тысяч, причем благодаря каторжному труду своих родичей, Янушу не хватало около девяти, а Каролеку – восьми тысяч.

У прекрасной Барбары в самом разгаре был ремонт квартиры. Ее супруг, занятый докторской диссертацией по химии, отказался участвовать в этом строительном мероприятии, и все заботы и ответственность пала на ее плечи. В ее дивных глазах горели искорки грусти, когда она своим сладким голосом уговаривала по телефону столяра, что в самое ближайшее время она выплатит причитающуюся ему сумму в семь тысяч злотых. Тоскливый блеск в ее глазах свидетельствовал о том, что в ближайшее время никакие усилия не позволят ей достать эти семь тысяч.

У Леся было хуже всех. Четыре счета за телефон, три за свет и три за квартиру составляли вместе круглую сумму в четыре тысячи злотых, которая не поражала размерами, но привела к отключению телефона, электричества и газа. Лесь с большой охотой воспользовался бы кредитом богатых приятелей, но, с одной стороны, у него не было богатых приятелей, а с другой, – он и так уже был должен различным лицам около пяти тысяч. Смертельно боясь вступать в конфликт с ОРСом и пытаясь скрыть от жены свое плачевное финансовое положение, он до самого последнего момента регулярно платил взносы за холодильник и телевизор, но крайне нетактичное поведение Бюро по уплате за телефон и Бюро инкассо, которое ведало платежами за электричество и газ, потрясло до основания фундамент его семейного счастья и радикально изменило его тягу к семейному очагу.

Главному инженеру, постепенно выплачивающему долг за односекционный домик, не хватило денег на очередной взнос, директор бюро увидел дно копилки в тот момент, когда уже стал считать себя полноправным владельцем автомашины. Анджей, санинспектор, был вынужден отложить свою свадьбу из-за невозможности купить обручальные кольца, что произвело очень невыгодное впечатление на родителей невесты. Личная свобода Стефана, тоже санинспектора, подверглась опасности, поскольку он, будучи виновником небольшой автомобильной аварии, не в состоянии был выплатить компенсацию за повреждения, и ему грозило тюремное заключение на несколько недель. Оставшаяся часть персонала, выбиваясь из последних сил, также была на грани банкротства.

Короче говоря, финансовое состояние архитектурного учреждения достигло дна пропасти.

Игру в тото-лотко[2] каждый из них начал давно, в одиночку и вслепую. Очень скоро выяснилось, что в эту игру ударились все, видя в ней единственное спасение перед наступающей финансовой катастрофой. Хаотическая и неорганизованная деятельность постепенно вытеснялась применением научных методов. Поздними вечерами, собравшись все вместе, они производили сложнейшие математические расчеты, овладевая все более новыми, улучшенными системами игры.

Улучшенные системы выдали одну четверку и три тройки, что ни в коем случае не могло удовлетворить шестерых играющих. Нужда и отчаяние усиливались. Не отвергая научных методов, они решили привлечь к игре сверхъестественные силы.

Вдохновение пришло к Лесю, жена которого регулярно пичкала его белым сыром и творогом, и он питал к ним искреннее отвращение. Но, видимо, белый сыр положительно повлиял на некоторые участки его мозга, потому что однажды вечером, в пятницу, Лесь сказал задумчиво:

– Вы знаете, мне кажется, что мы ошибаемся. В этом тото-лотко все случайно, правда? Наши методы хороши, и все должно получиться, только неизвестно когда. Может, это будут как раз последние возможные числа?

– А что ты можешь предложить? – спросил Каролек, с интересом приглядываясь к Лесю, и добавил:

– Слушай, давай поменяемся. Дай мне твой сыр, а сам возьми у меня яйцо. Я уже смотреть не могу на яйца.

– Что ты говоришь! А я – на сыр! – утешился Лесь, с удовольствием соглашаясь на обмен. – Я думаю, что мы в какой-то мере тоже должны рассчитывать на случай. Не полностью, но хотя бы частично…


* * *

Засидевшийся в своем кабинете директор услышал вдали голоса сотрудников и почувствовал глубокую признательность. Какие исключительные у него подчиненные! В такой поздний час!… Он посмотрел на часы. В десятом часу и такая тяга к работе, такое оживление! И это в конце рабочей недели, в пятницу, когда за плечами нелегкая трудовая неделя, не говоря уже о тех трех месяцах тяжелейших усилий! Нет, в самом деле, с такими сотрудниками горы можно перевернуть!…

Голоса вдали иногда стихали, иногда весьма значительно усиливались. У взволнованного до глубины души директора проснулось любопытство. Интересно, какую творческую проблему решают сейчас его сотрудники, что вызывавает такую горячую дискуссию? Он ощутил в себе потребность разрешить своим авторитетом их споры, встал и, переполненный возвышенными чувствами, направился в комнату таких родных и близких его сердцу архитекторов.

В тот момент, когда он поворачивал дверную ручку, за которой только что царила тишина, он услышал нетерпеливый и гневный голос:

– Ты куда плюешь, кретин?!

Ошеломительный с профессиональной точки зрения вопрос на мгновение задержал директора на пороге. Чрезвычайно заинтригованный, он несколько неуверенно приоткрыл дверь, и глазам его предстала картина, редко встречающаяся в проектных бюро. На полу, спиной к нему, ползая на четвереньках, кряхтя, Лесь старательно вычерчивал на полихлорвиниловых плитках зеленым мелом идеальную окружность. Спиной к кругу, на кресле стояла Барбара и держала в руках бумажный кулек в форме рога изобилия. Каролек сидел за столом, склонившись над билетом тото-лотко, а Януш вытирал о брюки коробку со спичками и мрачно смотрел на Леся.

– Вот недоумок, оплевал мне все спички! – бормотал он с возмущением.

Директор не знал, что перед употреблением зеленый мел был старательно оплеван всеми участниками и что Лесь по ошибке плюнул на спички Януша. Поэтому он мог лишь остолбенело смотреть, не в состоянии понять смысла услышанного им крика.

– Ну что, уже? – нетерпеливо спросила Барбара.

– Уже, – ответил Лесь, поднимаясь на ноги.

– Через левое плечо! – закричал Януш предупреждающе.

Барбара как-то непонятно размахнулась, и из рога изобилия посыпался дождь белых бумажек, покрывший белый круг и его границу.

Внимательно следя за полетом бумажек, архитекторы не обращали никакого внимания на директора. Януш и Лесь бросились к бумажкам, упавшим на окружность, и лихорадочно стали их разворачивать.

– Шестнадцать, – сообщил Януш Каролеку.

– Четырнадцать, – сказал Лесь.

– Бога ради, скажите, что здесь происходит? – спросил директор.

Застигнутые врасплох за сеансом черной магии, сотрудники на мгновение прекратили свою борьбу с судьбой. Они рассеянно посмотрели на директора, потом друг на друга и вернулись к прерванному занятию.

– Семнадцать, – сказал Януш. – Барбара, объясни ему, что к чему, у нас возникли сложности. Вышло восемь номеров.

– Заполним билет за пятьдесят шесть злотых, – резонно заметила Барбара. – Не мешай нам. Во внерабочее время мы имеем право на личную жизнь. Или ты можешь одолжить нам сто тысяч злотых?

Директор потрясенно замолчал. Все присутствующие невольно посмотрели на него, ибо, вопреки логике и здравому смыслу, у них вдруг блеснула сумасшедшая надежда. Выражение глаз архитекторов напоминало взгляды голодных людоедов, с вожделением глядящих на толстого миссионера, и директор стал сомневаться в здравом уме присутствующих. Ведь среди них находился Лесь…

– Мне очень жаль, но у меня нет ста тысяч злотых, – на всякий случай мягко и дружелюбно сказал директор, пятясь, выскочил за дверь и облегченно вздохнул.

А в комнате, уже без директора, черная магия забушевала уже без преград. Соединение чернокнижных методов с научными, безусловно, должно было принести свои плоды. Понедельника все ждали с нетерпением.

– Есть тройка, почему бы ей не быть, – уныло сообщил Януш в понедельник. – Если очень постараемся, то на папиросы нам хватит.

– Может быть, нужно бросать в полночь? – почти безнадежно спросил Лесь.

– В какую полночь? – равнодушно спросил Каролек.

– Он говорит дело, – сказала Барбара. – В полночь в пятницу. И при свечах.

В целях экономии количество свеч ограничено было до трех. Благодаря этому удалось поджечь не все, а лишь незначительную часть старых и ненужных фотографий. Высказанное Лесем пожелание найти еще черного кота привело всех к нервному расстройству, ибо в самом деле – забыть о таком необходимом атрибуте!

Каролек подвел итог.

– Вот что я вам скажу. Полную уверенность в выигрыше мы получим лишь тогда, когда будем играть в полночь, в пятницу, на развилке дорог, во время новолуния. Из того, что я знаю еще, у нас должен быть черный кот, летучая мышь, сова, тринадцать восковых свечей и сушеная змея. И еще вроде бы несколько пауков, но в них я не уверен.

– Никаких пауков! – бурно запротестовала Барбара.

– Кот у нас есть, – горько сказал Януш. – Любой на выбор. Летучую мышь и змею можно было бы как-нибудь достать, но восковые свечи… Разве что украсть, потому что мне кажется, что это весьма дорого.

– И как раз сейчас новолуние, – неохотно добавил Каролек.

Средства были полностью исчерпаны. Сроки платежей тучами все ниже и тяжелей нависали над головой. Финансовая гимнастика превратилась в настоящую цирковую акробатику. И вот однажды громом с ясного неба пала на бедные головы сотрудников жуткая весть и сразу отодвинула в сторону все их прозаические денежные хлопоты. Пасмурным вечером, в понедельник, сразу после очередного поражения в борьбе с судьбой, три участника этой войны сидели в грустной задумчивости. Злые силы восстали против них. Несмотря на то, что удалось одолжить в одном из учреждений останки желтопузика, несмотря на двух летучих мышей и старую ворону, несмотря на то, что удалось довести число свечей до семи, несмотря на то, что в другом учреждении удалось провести вычисления на ЭВМ, несмотря на другие благоприятные обстоятельства, заполненные билеты не содержали и трех выигранных чисел. Здесь, безусловно, должно было действовать какое-то таинственное проклятие.

Потихоньку тянулся поздний вечер.

Никто уже не работал. Никто из них не проявлял также желания идти домой. Дома их ждали члены семьи, с неудовольствием и возмущением задающие глупые вопросы и жаждущие на них ответов. Ни Каролек, ни Барбара, ни Лесь не в состоянии были отвечать. Да и кто, в самом деле, мог сказать, что будет, если его выбросят из жилищного кооператива, кто может убедить строителей, справедливо требующих платы за свой труд и не получающей ее? От Леся же требовали освещения квартиры по вечерам. Лесь, конечно же, не мог выполнить этого требования. В мрачной, наполненной черными мыслями тишине внезапно раздался звук, на первый взгляд, вполне невинный, о котором никто из обремененных нуждой еще не мог знать, что он возвещает появление его величества Случая – огромного и потрясающего! Этим звуком явился стук хлопнувшей двери и отголосок быстрых шагов бегущего человека, тщетно пытающегося затормозить на скользком полу. Согласно всем физическим законам, этого ему сделать не удалось, и разогнавшийся Януш влетел в комнату, задев дверной косяк и остановившись лишь возле стола Леся. Он схватился за доску и, тяжело дыша, уставился на окружающих взглядом, полным возмущения и отчаяния.

Барбара, Каролек и Лесь оторвались от своих драматических раздумий и уставились на сотоварища по несчастью.

– У тебя что, воспаление копыт? – недовольно спросил Лесь, ставя на место свалившуюся доску.

– Я… бежал… по лестнице, – еле вымолвил Януш, сохраняя на своем лице отчаянное выражение.

– Что произошло? – с тревогой спросила Барбара, невольно чуя несчастье.

– За тобой кто-то гнался? – поинтересовался Каролек.

Януш сделал несколько судорожных глотков, пытаясь вернуть себе нормальный голос, чтобы с эффектом его использовать. А затем совершенно трагически произнес:

– Все пропало, говорю я вам! Это абсолютнейший обман!

Три его собеседника повернулись в его сторону и, смутно чувствуя важность того, что им предстояло узнать, воззрились на него.

Януш еще раз судорожно глотнул.

– Я только что был у Геньо, – и в его голосе, наряду с трагическими нотками, появился металл. – У Геньо, понимаете?

– Но ведь Геньо в Италии! – с удивлением сообщил Каролек.

У них у всех мелькнуло предположение, что Януш вернулся из Италии, но, принимая во внимание, что он вышел из бюро три часа тому назад, такое предположение показалось им абсурдным.

Поэтому их недоумение усилилось, и они вытаращили на Януша глаза.

– Да не в Италии, а в Белостоке, – решительно опроверг Януш.

– Так ты был в Белостоке? – в свою очередь удивился Лесь.

– Кретин, – коротко заметил Януш и продолжал:

– Вы слушайте, что я говорю, повторять не буду, потому что меня на месте может хватить кондрашка. Геньо вернулся из Италии полтора месяца тому назад и сидит в Белостоке в компании тех щенков, которые собрались там недавно и орут, что всем утрут нос. Я его сегодня увидел здесь случайно, хотя, холера его знает, может, и было у меня какое-то предчувствие. Завтра утром он уже уезжает…

Он на минутку умолк, чтобы перевести дыхание, что позволило его слушателям упорядочить полученную информацию. Краткая, но безошибочная оценка привела к тому, что они затаили дыхание, и напряжение в комнате возросло.

– Я ждал его почти полчаса, потому что он бегал где-то по родственникам и разглядывал снимки из Италии – этот скот их всюду поразбрасывал, чтобы никто не сомневался, что он был в Италии. И проекты я тоже видел. И увидел один проект, который должен быть реализован где-то возле Неаполя. Урбанистика, гостиницы и все такое прочее. Рабоче-технический. Я запомнил его, потому что, скажу вам, это проект!…

Снова он умолк, и выражение отчаяния на мгновение сменилось у него выражением мечтательного восхищения. Но сразу же прежнее выражение вернулось к нему в еще большей степени, а напряжение у присутствующих продолжало нарастать.

– А теперь, чтобы быть кратким: когда он узнал, что мы уже отослали проект на конкурс две недели тому назад, он показал мне снимки их проекта… – Теперь Януш замолчал уже сознательно, с пониманием, что делает. Выражение страха появилось на лицах всех присутствующих. Януш вгляделся в них по очереди, оценил степень произведенного впечатления, снова перевел дыхание и сказал зловеще и выразительно:

– Один к одному – итальянский проект!

Черные, неприятные мысли, которые переполняли головы присутствующих до сих пор, связанные с финансовыми проблемами, вспорхнули и вылетели в окно, словно стая перепуганных ворон. Ужасное известие, принесенное Янушем, отодвинуло прочь все остальные вопросы. Под ногами архитекторов разверзлась пасть вулканического кратера.

Скорость света – ничто в сравнении с человеческой мыслью. Доля секунды понадобилась им, чтобы понять три обстоятельства.

Во-первых, польская организация высылает на польский конкурс украденный итальянский проект. Страшное свинство, смертельный стыд и неизгладимый профессиональный позор!

Во-вторых, тупые, дубоголовые щенки из Белостока, безнаказанно совершив это омерзительное дело и бесстыдный обман, наверняка зарабатывают первую премию и гнусным образом влезают в архитектурную элиту польского общества! Подлая, недопустимая несправедливость!

В-третьих, все остальные архитектурные организации автоматически утрачивают шансы и отходят на второй план. Все невероятные, тяжкие усилия, вся их творческая работа в жару, в поту выпестованные и взлелеянные произведения – летят насмарку. Катастрофа, отчаяние и конец всяческих надежд!

Только долю секунды продолжалась умственная деятельность и только долю секунды длилась тишина. Затем произошел взрыв. Три человека сорвались со своих мест и бросились на четвертого, визжа, рыча, спрашивая, требуя ответа, высказывая мнение о коллегах по профессии, предлагая способы искоренения зла и призывая на помощь сверхъестественные силы. Замешательство окончилось через четверть часа из-за того, что все охрипли, да и на столе Леся опрокинулась бутылка с тушью, и все бросились спасать залитые черной жидкостью чертежи. Тропическая атмосфера несколько охладилась.

– А все же Геньо – идиот, – сделал вывод Каролек. – Неужели он не понял, что ты сообразишь, в чем дело?

– Он не знал, что я видел те снимки, – мстительно ответил Януш, старательно вытирая рейсшину Леся своим носовым платком. – Когда он уходил, то я разглядывал французский стриптиз, а когда он вернулся, то я сидел с итальянской порнографией. Ему и в голову не пришло, что в промежутке я мог видеть что-либо другое.

– Мне бы не пришло, – признался Лесь, силясь стряхнуть тушь с куска хлеба с сыром.

– Так что же делать? – нервно спросил Каролек. – Неужели мы это так и оставим?

– И речи быть не может, – мрачно сказала Барбара. – Столько свинства в мире, что я уже сыта по горло. Мы должны лечь костьми, но это свинство не пройдет!

– И что ты предлагаешь? Известить САРП[3]?

Вулканическая деятельность на мгновение прекратилась. В наступившей тишине все переглянулись.

– Нет, – неохотно сказала Барбара. – Это было бы слишком…

– Да, это уже крайняя мера, – согласился Януш. – Не позволить – это одно, а донести – это другое. Если все всплывет наружу, то они будут скомпрометированы на всю жизнь. Надо дать им шанс.

– И еще необходимо было бы доказывать, а то в САРПе еще чего доброго подумают, что мы хотим подложить им свинью в собственных интересах, – брезгливо сказал Каролек.

– Конечно. А сразу доказать не удастся, потому что тот проект еще не реализован. Кажется, есть только рабочие чертежи. Проект, правда, получил первую премию на каком-то их конкурсе, но потом в него были внесены изменения. И, говорю я вам, прямо наша местность – нарисованная, сделанная! С пригорками и даже, – черт! – речка есть!

– А те снимки?

– Те снимки Геньо делал сам, потому что он там принимал участие в работе.

– На память?

– Холера его знает. Может быть, и бродили у него в мозгу какие-то мысли… Но все равно. Они сделали это наверняка по глупости, и помешать им нужно, но уничтожать их полностью, считаю, мы не имеем права…

– А полюбовно договориться не удастся?

– Что ты? Сейчас? За неделю до конкурса?

– Так что же делать?…

– Украсть, – вдруг вдохновенно сказал Лесь, который вот уже некоторое время не произносил ни слова.

В наступившей вдруг тишине три пары глаз уставились на него с выражением изумления.

– Что? – тупо спросил Януш.

– Украсть, говорю. Весь проект или хотя бы его часть. Ведь некомплектный проект они не вышлют?

Все уставились на Леся, словно перед ними была корова о двух головах и пяти ногах.

Никто ведь из них и понятия не имел о его прошлых преступных действиях и планах убийств, относительно которых кража была не стоящим внимания пустяком.

– А это идея! – медленно проговорил Януш. – Совсем неплохая мысль, – добавил он с нарастающим энтузиазмом и снова посмотрел на Леся теперь уже с удивлением.

– Как украсть? – заинтересовался Каролек.

– Не знаю, – несколько неуверенно ответил Лесь, памятуя о трудностях, с которыми столкнулась реализация его собственных преступных планов. – Наверное, всем вместе. Забраться к ним и что-нибудь стащить…

Януш отрицательно покрутил головой.

– Так просто не удастся. Они охраняют его, закрывают и вообще ходят вокруг него, как около смердящего яйца.

– Ну так что? Разве нельзя как-нибудь осторожно?

– Говорю тебе, что сторожат его как зеницу ока! А сейчас, когда дело идет к концу, они сидят день и ночь, почти без перерыва. И не взломаешь, потому что на окнах там решетки. Я там был однажды и видел.

– Может быть, поджечь их учреждение? – предложил Каролек со слабой надеждой.

– Ничего не выйдет, дом каменный, окна стальные, а двери обиты жестью. До войны там была тюрьма, а сейчас сделали учреждение.

Снова наступила полная напряжения тишина. Потрясенный полученной информацией персонал бюро лихорадочно искал выхода. В возникшем положении кража казалась единственным подходящим средством. Кража не давала возможности тем безмозглым легкомысленным дуракам совершить позорное преступление, и в то же время оставляла им лазейку для исправления. Но как произвести эту, со всех сторон справедливую и морально оправданную кражу?

– Они хоть выходят из бюро?

– А зачем? Выйдут тогда, когда будут отсылать проект.

– Так может быть, тогда?…

– Ну и что? Будешь нападать на них в маске и с приклеенной бородой, чтобы тебя не узнали? Ведь никто не должен знать, что это мы!

– У меня есть шлем с забралом, – достаточно безнадежно сказал Каролек. – Остался от каких-то предков. Он уже заржавел от времени и вообще не открывается, но того, кто находится внутри, не узнают.

– А изнутри можно что-либо увидеть?

– Нет, потому что глазные отверстия находятся в неподходящем месте.

– Да, поистине одежда высшего класса. Напяль себе на голову любую кастрюлю – это будет то же самое.

– Тихо! – крикнула нетерпеливо Барбара. – У меня есть великолепная идея!

Каролек и Януш прекратили спор о кастрюле и шлеме. Лесь оставил бутерброд с сыром, из которого выковыривал участки, залитые тушью. Все с надеждой посмотрели на украшение бюро. Украшение встало с кресла и несколько раз прошлось по комнате.

– Подведем итоги, – твердо сказало оно, останавливаясь и поворачиваясь к коллегам. – В любом случае мы не можем допустить, чтобы это свинство произошло. Не говоря обо всем остальном, оно непосредственно касается нас. Их проект не должен доехать до места назначения!

Замолчало на несколько минут, нахмурило брови и посмотрело на коллег.

– Ну и что ты намереваешься делать? – оживленно спросил Януш.

– Намереваюсь, – ответила Барбара. Она снова прошлась по комнате и снова остановилась напротив троицы. Во время этого променада в ней произошла какая-то непонятная перемена. На ее лице появилось выражение ожесточения и вдохновения, красивые глаза запылали неестественным блеском, пышная грудь взволновалась от возбуждения. Три представителя противоположного пола, почти забыв о предмете обсуждения, засмотрелись на нее как завороженные.

– Намереваюсь, – повторила Барбара. – Иного способа нет! Вы в состоянии решиться на все? В состоянии ли совершить преступление?

В ее страстном голосе горел огонь, не меньший, чем в искрящихся глазах. (Если бы она спросила сейчас, готовы ли они схватить голыми руками разъяренного тигра, то немедленно получила бы их согласие без всякого колебания!) Дружный хор трех голосов ответил ей, не просто соглашаясь, а соглашаясь вдохновенно!

– Итак, нам остается лишь один выход. Украсть проект в момент, когда те бандиты перестанут его охранять. Украсть после того, как они его вышлют на конкурс! Украсть из поезда!

Три слушателя остолбенели. Спасительная мысль! Металлический голос стоящего перед ними божества, еще звучащая в пространстве страшная решимость, видение нападения на еще не известный поезд, рождающаяся в груди надежда достичь цели с помощью интереснейшего действия – все это вместе привело к тому, что они потеряли дар речи. Вытаращив глаза, молча, они смотрели на одухотворенную Барбару, и недоумение на их лицах постепенно превращалось в удивление, признательность и восхищение.

Первым опомнился Януш. Имея невесту, красота которой почти равнялась красоте Барбары, он мог еще противостоять женским чарам.

– Идея сама по себе довольно неплоха, – сказал он с воодушевлением. – Только как мы узнаем, какой поезд повезет их проект? Все равно нужно будет сторожить…

– Ездить на всех поездах! – предложил Лесь. – Мы можем сменять друг друга.

– Нонсенс, – решительно сказала Барбара и села на свое место. – Я знаю, что говорю. Существуют исключительно благоприятные обстоятельства. У меня есть двоюродная сестра.

– И твоя кузина будет ездить? – поинтересовался Каролек.

– Идиот, – нетерпеливо сказала Барбара. – Моя кузина с двумя детьми сбежала от мужа. Я считаю, что она сделала правильно, но не об этом речь. Она сейчас работает, потому что ее детям ведь что-то надо есть…

– А что ее муж? – вдруг заинтересовался Януш.

– Что тебе муж? – недовольно удивился Каролек, прежде чем Барбара успела что-либо ответить.

– Как это что? Ведь если я женюсь, то стану тоже мужем?

– Если будешь таким же мужем, как тот, то можешь быть спокойным: Данка тоже от тебя сбежит, – гневно сказала Барбара. – Я уже вижу, что этим и окончится. Вы дадите мне сказать или нет?

– Дадим, – согласился Януш. – Ты остановилась на питании для детей.

– А муж ее, да будет вам известно, не платит алиментов, потому что хочет, чтобы она к нему вернулась. А она не желает. А теперь слушайте, черт побери! Она работает директором столовой на железнодорожном вокзале в Белостоке!

Барбара умолкла, а голос ее еще продолжал звучать в комнате. Муж и алименты вылетели из головы Януша. Лицо Каролека разгорелось новым вдохновением.

– Ого! – крикнул он в возбуждении. Лесь, почти подавившись, проглотил последний кусок бутерброда с тушью.

– О, моя муза! – прошептал он почти неслышно и с любовью.

– Это меняет все дело, – решительно сказал Януш. – Теперь очевидно, что следует стащить весь проект прямо из поезда!…

Идея Барбары при более глубоком рассмотрении оказалась в самом деле просто гениальной. Времени оставалось уже мало, около восьми дней, поэтому к разработке подробного плана действий приступили немедленно. Новые, бурно расцветшие надежды привели к тому, что быстрота мысли у них стала невероятной.

Каролек вспомнил, что среди далеких его родственников есть работник железной дороги, который до войны работал начальником поезда. От этого родственника он надеялся завтра же получить необходимую информацию. Барбара запланировала на завтра поездку в Белосток и назад. Януш решил на всякий случай позвонить Геньо-преступнику и задать ему провокационный вопрос о состоянии проекта. Трудности появились при разработке плана добычи из рук охранников ценной посылки в почтовом вагоне.

– Я надеюсь, вам ясно, что поезд следует остановить в открытом поле, – твердым голосом сказала Барбара. – На ходу или на станции нападать не будем.

– Сделать так, чтобы он сошел с рельс?

– Это зависит от того, товарный он или пассажирский.

– Пассажирский, – подтвердил Каролек. – Я случайно знаю, что пассажирский.

– В таком случае отпадает. Без жертв не обойдется. Мы должны его как-то задержать!

– Как? – удивился Лесь недовольно. – Проголосовать? Или схватить его сзади?

– Болван! Надо разжечь на рельсах костер, и поезд остановится. Мы должны провести операцию ночью…

Януш начал вдохновляться.

– Поезд останавливается, машинист выходит, осматривает путь, а мы тем временем…

– …ничего не успеваем сделать, – продолжила Барбара. – Где цепляется тот вагон? Сзади, спереди, в середине? Кароль, ты знаешь?

– Знаю. Сразу за тепловозом, – признался Каролек с сожалением.

– То-то и оно. Должно быть какое-то замешательство, чтобы иметь немного времени. Что-то следует сделать так, чтобы поезд остановился надолго, и вообще надо чем-нибудь занять поездною бригаду. Мы не имеем права совершить ошибку и свистнуть что-нибудь другое.

– Ну это просто, – сказал Януш. – Мы открутим болты на рельсах. Машинист выйдет, и кто-нибудь из нас покажет ему, от какой опасности он его спас. Ну а пока они что-нибудь придумают, мы успеем напасть на все вагоны, а не только на один.

– Хорошо, но если мы открутим болты, то поезд сойдет с рельс, – запротестовал Лесь. – Он может не успеть остановиться, даже если увидит огонь. У него большой тормозной путь.

– Ну так открутишь дальше. За сто метров от костра. Так всегда делают…

– А как с охраной? Там ведь есть какая-то стража? Вооруженная?

– Я не знаю, но буду знать, – сказал Каролек, который, принимая во внимание родственника – специалиста по железнодорожным вопросам, выступал в качестве эксперта, и к нему все обращались по тем или иным вопросам. Я увижу его завтра и узнаю все, что удастся…

Продолжить совещание было решено завтра вечером, после возвращения Барбары из Белостока.

– Вы считаете, что я честная и благородная, – сказала она, вернувшись в бюро прямо с вокзала. – Ошибаетесь. Я наврала столько, что хватило бы на целую дивизию мошенников. Геньо – это выродок, издевающийся над многочисленными очередными женами, и мы действуем ему во вред…

– Причем здесь жены? – с любопытством прервал ее Януш. – Насколько я знаю, у него нет ни одной…

– Это не важно. Как муж, он является совершеннейшей скотиной. Кузину это весьма заинтересовало. Вообще говоря, она довольно решительно настроена сделать неприятность мужу-негодяю, и на нее можно рассчитывать. Она проследит за всем и сообщит, когда проект будет выслан. Она не знает, что мы собираемся делать, потому что высказывала разные предположения. Нападение не пришло ей в голову. Она сообщит нам по телефону. Кароль, теперь твоя очередь. Что у тебя?

Каролек отложил карандаш, вытащил из кармана карточку с какими-то заметками и начал объяснять. Описав подробно, в соответствии с правилами, методы почтовых перевозок и поведение машиниста в случае появления огня на пути, он умолк на несколько мгновений, а потом тяжело вздохнул.

– Существует одна проблема, – сказал он обеспокоенно. – Там всегда два охранника, иногда вооруженных, иногда – нет, но не это самое плохое…

– А что? – потеряла терпение Барбара. – Говори же наконец!

– Что может быть хуже вооруженного охранника? – удивился Януш.

– Может быть, злые собаки, или еще что?

– Да нет, не то, – сказал Каролек. – Они закрыты внутри вагона, а снаружи тот вагон открыть невозможно. В случае непредвиденной остановки они не имеют права выходить из вагона.

– Даже если постучать им? – спросил Лесь с легким беспокойством.

– Даже если ты заиграешь на трубе.

– Это плохо, – сказала Барбара задумчиво. – Перестаньте молоть ерунду, это меня отвлекает. А если им грозит опасность?

– Какая опасность?

– Не знаю, все равно какая. Пожар, взрыв… столкновение с другим поездом…

– Не знаю. Вероятно, они все же должны спасать свои жизни…

– Взрыв? – оживился вдруг Януш. – Подождите, мы можем устроить взрыв!

– Ты что, ошалел?! Какой взрыв? Только без жертв!

– Не бойся, не будет жертв. Если и будут, то только, вероятно, мы. Давайте сюда Влодека. Мне нужен электрик!

– С ума сошел! – сказала Барбара. – Ладно, можешь устраивать взрыв. Я не знаю, как остальные, а я на всякий случай предлагаю осмотреть двери. Кто в этом немного разбирается?… Стефан! Необходимо его включить в нашу компанию!

– Ты что! Мы должны соблюдать абсолютную конспирацию! Хочешь, чтобы узнал весь город?

– Стефан заинтересован не меньше, чем мы. Он будет держать язык за зубами. Ну, подумайте логически. Нам будет необходим автомобиль, даже два. Не будем же мы бежать пешком оттуда?!

– Так, может, привлечь Влодека? И электрик, и с машиной!

– Ну, пусть будет и Влодек. Но больше никого!…

И начались приготовления к преступлению. Януш с блеском преодолел первую трудность: убедил бледного и потрясенного Влодека в необходимости его участия в акции. Аргументы, которые он при этом приводил, были самого различного характера. Смертельно напуганный Влодек сопротивлялся около двух часов, но потом сдался под напором представленных Янушем картин голодной смерти детей Влодека. Голодная смерть детей была бы следствием проигрыша в конкурсе и общего упадка архитектурного бюро, эти предсказания связывались с позорным поступком преступников из Белостока. Взбудораженная порядочность Влодека успокоилась немного под влиянием сознания того, что он предотвращает зло. Уступив уговорам, он даже проявил что-то вроде энтузиазма и с большим жаром принялся обсуждать с Янушем какие-то таинственные планы.

Барбара обратила на себя внимание малочисленного персонала вокзала Варшава Виленская, когда поздним вечером, в обществе скептически настроенного Стефана, появилась на вокзале. Стефан не обладал особыми моральными принципами, как, например, Влодек, но зато у него был жизненный опыт, который подсказывал ему, что результат преступных начинаний весьма сомнителен. Но его финансовое положение не позволяло ему привередничать, он был готов на все и, как и большинство членов бюро, очень надеялся на победу в конкурсе.

– Что это вам пришло в голову сделать из меня на старости лет кретина, – бурчал он гневно, прощаясь в восьмой раз с Барбарой перед почтовым вагоном до Остролоки. – До свидания, до свидания… Они справедливо считали, что те двери снаружи не открываются.

– Как только я вернусь, то позвоню, – заверила его Барбара. – Это невозможно, вы же видите, что здесь задвижка!

– Напиши, как приедешь, – требовал Стефан со слишком большой дозой нетерпения. – Конечно, закрываются изнутри, и никакая сила их не сможет оттуда выковырять. Нужно весь вагон распиливать.

– Но они сами должны открыть… Что? Хорошо, я вышлю телеграмму. Нам ничего другого не остается, как тот взрыв, который предлагает Януш. Как он хочет сделать это?…

Лесь и Каролек изучали трассу поезда в поисках удобного места для нападения. После долгих колебаний и расчетов они решили остановиться на участке Маклина – Тлушч, где ночной поезд из Белостока проходит под утро, между 4.04 и 5.03. В конце сентября в это время было еще темно. Лучшие и более подходящие условия были на участке Белосток – Маклина, но следовало опасаться того, что после известия об отправке проекта они просто не успеют так далеко и вовремя добраться. Ведь сообщение может поступить в самую последнюю минуту.

Избранный участок они осмотрели трижды, потому что в самом начале они допустили ошибку. Начинали они движение в 23.55, в связи с чем в первый раз этот участок в обе стороны попросту проспали, во второй раз, вследствие темноты, им ничего не удалось увидеть, и только в третий раз, начав путешествие днем, они смогли подробно все рассмотреть. Окончательный их выбор пал на отрезок между местностями Топор и Венгерский Островок, где возле полотна железной дороги рос лес, кусты, и были поля. Лес, кусты и поля окружали полотно и на других участках, но в этом месте к полотну подходила автомобильная дорога, не лишняя ввиду организации побега после нападения в автомобиле Стефана.

– Вот здесь! – сказал запальчиво Каролек, высовываясь через окно и вглядываясь в местность. – Идеальное место! Выясни, какая сейчас будет станция.

Лесь глянул в расписание и с сомнением сказал:

– Я не знаю. Гляди, как он быстро прошел. За восемь минут…

Каролек оторвался от созерцания пейзажа и также беспокойно посмотрел в расписание.

– Не морочь голову, везде еще короче. Вот! Шесть минут…

– Но есть ведь и десять. Между Простыней и Садом Вен. Ты не знаешь, что означает Вен? Венерический?

– Не знаю. Может быть, венгерский. Не все ли равно? Мы сейчас там будем и осмотрим окрестности. И почему это тебя так интересует? Ночной поезд на этих станциях не останавливается!

Путешествие происходило в направлении Малкини. Через десять минут оба, высунувшись из окна, вытаращенными глазами смотрели на заросли вокруг железнодорожного полотна.

– Вот где! – закричал Лесь с энтузиазмом. – Смотри, полное отсутствие жизни! Идеальное место!

– Ты постучи себе по лбу, – трезво посоветовал Каролек. – Не видишь, что здесь?

– Как что? Лес и луга. И десять минут. Только здесь!

– А вокруг болото, присмотрись, сколько воды вокруг.

– Но там, дальше, есть и сухое место, даже наверняка есть дорога, где Стефан нас может ждать.

– А как туда доберешься? По воздуху? С проектом на плечах через болото? Не может быть и разговора!

– Но, по крайней мере, собаки след потеряют, – уже неуверенно попытался протестовать Лесь, но без энтузиазма.

– Зато люди, не бегущие с проектом, быстро тебя настигнут. Или утопишься, черт его знает, какая здесь глубина. А Стефана собаки тоже не вынюхают, и вообще, откуда здесь собаки?! Нет, только тот кусочек перед этим… перед чем?… ага! перед Простыней.

– Ну, хорошо, – согласился Лесь. – Но пусть Стефан едет на авиационном бензине, теперь это очень популярно и распространено. Чтобы, по крайней мере, не вонял как-то оригинально.

– Он сейчас не может ездить на авиационном бензине, потому что у него нет денег. Ездит на обыкновенном желтом, краденом, который покупает в долг.

– Сирена на желтом бензине?! – сказал Лесь с опаской и умолк от изумления.

Осматривая на обратном пути другую сторону местности, они лишь укрепились в своем мнении. Цена шести проездных билетов была включена в счет предстоящего мероприятия.

На следующий день Стефан вместе с Каролеком, Барбарой и Янушем приехали на автомобиле в выбранную местность и определили место ожидания добычи. Найдя куст, за которым можно было укрыть автомобиль, Стефан заехал туда, после чего соединенные усилия всех присутствующих позволили вытянуть машину лишь тогда, когда Каролек самоотверженно снял туфли и влез по колено в невинно выглядящее болото.

– Как жаль, что мы не захватили с собой Леся, – сказал он с сожалением, вытирая ноги носовым платком. – Он ведь хотел бежать по этой местности с украденным проектом на плечах.

– Да, это вопрос. Вы должны тогда оставаться на дороге, – решительно сказала Барбара. – Вы погасите свет, и собаки не увидят вас.

– Я все же как-нибудь выкручусь здесь, – сказал Стефан, находясь на грани апоплексического удара. – Вы представляете? Я же не смогу проехать через середину поезда и поехать дальше.

– А может, сразу передать через пути, и вообще перенести всю акцию на ту сторону?

– Это невозможно. На той стороне перрон и обслуживающий персонал. Мы не можем рисковать. Может случиться так, что мы будем там, а двери откроются с этой стороны. Поворачивай, может удастся…

Через три четверти часа было установлено, что разворот на этом месте на очень узкой полевой дороге практически невозможен. На робкое предложение Каролека подъехать к месту акции задним ходом Стефан ответил зубовным скрежетом.

– Ну что ж, нам остается лишь одно, – решительно сказал Януш. – Поезд должен остановиться до переезда, чтобы не мешать проезду по дороге. Стефан переедет на ту сторону, а мы передадим все необходимое по эстафете. Примите во внимание, что будет темно… Один схватит макет, перебежит перед тепловозом, отдаст второму и скроется в лесу, а тот второй сразу же вскочит в машину…

– А с тем первым как? – заинтересовался Каролек. – Он должен будет утопиться в болоте или дать возможность схватить себя? Другой ведь возможности нет.

– Ты что, с Луны свалился? Этого первого будет ждать на шоссе Влодек. Он ведь уже зажжет костер, а остальное уже будет только делом времени. В конечном счете, могут и оба бежать к Влодеку. В случае чего они могут его даже немного подтолкнуть, там есть что-то вроде небольшой горки…

Начатое обсуждение затянулось до вечера. Спустились сумерки. Стефан, обеспокоенный состоянием покрытия дороги пятого класса, хотел скорее выбраться на цивилизованное шоссе, поэтому напряжение внутри машины уменьшилось лишь в окрестностях Вышкова. После тряски в машине на скорости восемьдесят километров в час, с которой Стефан мчался по ухабистой дороге, пассажиры наконец смогли перевести дух и снова заняться важнейшей тематикой.

– И вот таким образом мы должны ехать? – с возмущением произнес Януш. – Я только что разбил себе локоть, несмотря на то, что за нами никто не гнался, а что будет, когда за нами будет погоня?

– Поедем чуть быстрее, только и всего, – иронически сказал Стефан. – На желтом бензине моя сирена тянет сто, а в пятьдесят шестом я занял первое место в гонках на шоссе. Что тебе еще не нравится?

– Дорожное покрытие…

– Та дорога, кажется, была лучше, – сказал Каролек, осторожно ощупывая макушку. – Я набил себе шишку. Нельзя ли как-нибудь что-нибудь изменить?

– Можно, – ответила Барбара, которая сидела возле Стефана и меньше всех пострадала, поэтому ее мысль работала активней. – Мы сделаем наоборот: подъедем с этой стороны, переедем через колею, и все будет в порядке.

– А Влодек? Влодек должен ждать, потому что весь тот чертов проект в одну машину не поместится!

– Ну так он будет ждать на шоссе, как мы уже говорили. А Влодек подъедет с той стороны, чтобы два автомобиля никому не мозолили глаз. Те, кто поедет с Влодеком, перебегут тот кусок, это недалеко, около километра или даже меньше. Зато будут бежать хорошей дорогой…

Прежде чем они въехали на окраину Варшавы, план акции во второй раз был разработан в мельчайших деталях…

Таинственность и наибольший интерес окружали деятельность Влодека и Януша, которые должны были организовать взрыв. Никто не сомневался, что взрыв, представляющий смертельную опасность для сидящих внутри почтового вагона стражников и в то же время не вызывающий человеческих жертв, является необычным и сложным мероприятием. Тем не менее время не ждало. Каждое мгновение могло появиться сообщение из Белостока.

– У нас есть одна проблема, – грустно пояснил Януш сотоварищам, которые нетерпеливо теребили его. – В течение вот уже трех дней мы не можем ее решить, несмотря на то, что Влодек не спит по ночам и интенсивно занимается спортом.

– Зачем? – заинтересовался Лесь. – Он будет через что-то прыгать?

– Умственно, – ответил Януш снова тем же грустным голосом.

– Так может, соберемся здесь и все вместе подумаем? – несмело предложил Каролек. – Нам осталось самое большее четыре дня…

Януш недовольно пожал плечами, но на следующий день вместе с позеленевшим от недосыпания Влодеком он втащил в комнату старательно завернутый пакет размером в средний телевизор.

Дисциплинированные сотрудники храбро выдержали до четырех часов, бросая во время работы лишь уважительные взгляды на тайный объект. После четырех все заговорщики приступили к преступным действиям.

Януш с Влодеком осторожно и торжественно развернули верхний слой старых чертежей, которые были использованы в качестве оберточной бумаги, затем слой старых тряпок, среди которых удалось узнать рубашку Януша, пижаму Влодека и немного потрепанную юбку его жены, затем почти новое полотенце, и наконец глазам присутствующих предстал железный ящик с множеством заклепок. Сбоку можно было видеть что-то вроде крышки или дверцы, из которой торчал электрический провод. Возле ящика Влодек приспособил автомобильный аккумулятор, а также непонятное и удивительное приспособление, напоминающее скорее электрический звонок. Вся компания глядела на ящик, затаив дыхание.

– Что это? – с сомнением спросила Барбара.

– Мина с часовым механизмом, – ответил Влодек с легким раздражением.

– Вы сошли с ума, – убедительно сказал Стефан.

– Подвиньтесь, – хмуро сказал Януш, вызывая своим голосом внезапное движение назад всех окаменевших на мгновение коллег.

Они с Влодеком что-то сделали с ящиком, раздался звук скрипящей пружины, и вдруг все услышали тиканье часового механизма.

У присутствующих кровь застыла в жилах. Они не выбежали из комнаты только потому, что не в силах были этого сделать – приросли к полу. Продолжали молча стоять, глядя остолбенело на тикающую страшную машинку, потрясенные тем более, что аккумулятор и электрическая часть непонятного назначения находились снаружи. Януш и Влодек, стоящие над ящиком как два скорбных изваяния, представлялись всем самоубийцами.

– Мне кажется, что у вас что-то случилось с головой, – достаточно трезво сказал Стефан, который как самый старший из всех принимал участие во второй мировой войне. – Что это такое, черт побери!

– Мы же говорим: часовая мина, – с невероятной тоской вымолвил Влодек.

– У попа была собака, он ее любил… И где она должна взорваться?

– На рельсах, очевидно… Это означает, что вообще не должна взорваться, ты что, больной? Даже если подохнешь, она не взорвется!

По комнате пронесся вздох огромного облегчения. Четверо приготовившихся к смерти архитекторов перевели дух и обрели голос.

– Ничего не понимаю, – недоуменно сказал Стефан. – Почему?

– А что должно взорваться, если там ничего нет внутри!

– Хорошо, а что там тикает?

– Будильник, – ответил Януш и открыл крышку в боку ящика. – Смотрите. Очень старый будильник, потому что старые будильники громче тикают. Я стянул его у моей бабки, все равно ведь я ее наследник…

На несколько минут все упали на колени, словно в молитве, толкаясь и заглядывая в экстазе в железный ящик. Внутри стоял действительно внушительных размеров будильник и больше ничего.

– Гениально… – восхищенно вздохнула Барбара, вставая с пола.

– Правда? – оживился Януш, несколько повеселев. – Неплохо выглядит, правда? И создает впечатление!

– Создает, создает, – подхватил Лесь. – Очень неплохое впечатление.

– А это что? – с любопытством спросил Каролек, указывая на аппаратуру возле ящика. – Для чего это?

– Вот именно, – вдохнул Януш, снова возвращаясь в прежнее состояние. – В этом-то все и дело. Мы поставим ящик на рельсы, пусть тикает. Но тиканье – это мало, нужно подходить ведь психологически. Тикает, ну и пусть тикает. Мы покажем ящик начальнику поезда или машинисту, найдется какой-нибудь отважный кретин, или двое, отнесут этот ящик в сторону, и дело с концом. Что нам с того будильника моей бабки в поле? Должно произойти что-то такое, чтобы они все испугались и стали убегать в лес… И те стражники тоже. Он должен начать что-то делать: рычать или еще что-нибудь… В часовых минах сейчас никто не разбирается, любой звук пригодится…

– Или необходимо, чтобы начал светиться, – с отчаянием сказал Влодек.

– Ну так и что? – спросил Стефан с усиливающимся интересом. Остальные слушали, скучившись и мало что понимая.

– Ну и, холера ясная, ничего у нас не выходит. Чего мы только не придумывали! Это переходит всякие человеческие возможности! Мы думали подключить звонок к аккумулятору и соединить с тем будильником, чтобы зазвонил в определенное время, но ничего не вышло. Влодек говорит, что не хватает напряжения.

– Сколько там? Шесть вольт? – спросил Стефан. – А если двенадцать?

– Мало, – ответил Влодек загробным голосом. – Должно быть двести двадцать.

– Ну хорошо, а свет? Свет тоже не получается?

– Получается, почему же нет? Может светить в середине сколько угодно, без часов, но ведь наружу не видно…

Наступила пауза. Работа мысли всех присутствующих была такой интенсивной, что ощущалась даже на расстоянии. Думал даже Лесь, для которого любые электрические приборы были всю жизнь чем-то вроде черной магии.

– А те часы я должен буду вернуть моей бабке, – вдруг сказал Януш гробовым голосом.

– Погоди, – сказал Стефан. – Вы мне заморочили голову. Если это пустой ящик, то зачем вы его так закрыли?

Януш и Влодек посмотрели на него с презрением и легким превосходством.

– Во-первых, чтобы никто не увидел, что там внутри, а во-вторых, мы уже привыкли к тому, что это бомба. Самовнушение сделает свое. Если уговоришь себя, то уговоришь и других, а если нет, то черт его знает что можно сделать. Еще ударишь его или еще что-нибудь…

– И будильник моей бабки – тю-тю!

– Тогда лишь один Януш будет испуган по-настоящему…

– Ну так думайте, к черту, интенсивней! Что-то в конце концов нужно же придумать!

Через пятнадцать минут гигантских мыслительных усилий ничего еще не было придумано. После нескольких реплик вроде той, что нужно установить внутри телефон, по которому в определенное время кто-нибудь позвонит, или разместить ящик над ямкой с водой, в которой в определенный момент закипит вода, все снова замолчали и погрузились в унылое настроение.

И вдруг произошло нечто необыкновенное. В царящей в комнате тишине раздался пронзительный звонок, источником которого был тикающий ящик!

Впечатление было ошеломляющим. Все сорвались со своих мест, в страхе глядя в ужасное сооружение. Лесь и Каролек непроизвольно кинулись к балкону, Барбара замерла с открытым в беззвучном крике ртом. Стефан по дороге к выходу столкнул со стола бутылку с зеленой тушью…

– Что ты включил?! – крикнул Януш не своим голосом, обращаясь к Влодеку.

– Ничего, бог видит, ничего! – крикнул смертельно бледный Влодек удивительным фальцетом.

– Будильник, – простонал Стефан. – Люди, ведь это же будильник!!!

Прошло некоторое время, прежде чем все поняли масштабность происшедшего. Мина верещала как сатана! Мучившая всех проблема оказалась несложной, так как старый будильник ходил нормально, спеша лишь на двенадцать минут в сутки. Этот мелкий недостаток можно было почти не принимать во внимание. Вообще-то говоря, пронзительный металлический звук звонка не подходил под звук часовой мины, но его удалось смягчить, обмотав звонок клейкой лентой.

– Нужно же быть просто бандой тупых кретинов, чтобы сразу не прийти к такому решению, – убежденно сообщил Януш, накручивая будильник с целью установления его исправности. – На какой период поставить? На пять минут?

– Нет, пусть звонит через десять, – буркнул Стефан. – Мы не выдержим так часто. Этот звонок не для моих нервов. А мои туфли включите в смету приготовлений, потому что эта проклятая зеленая тушь не смывается…

Сидящий в своем кабинете директор бюро слышал вообще-то говоря какие-то голоса, затем некий резкий продолжительный звук из комнаты архитекторов, но уж давно, из боязни за состояние своего умственного здоровья, решил не выяснять, что там происходит. Но сегодня, тем не менее, резкий пронзительный звук стал повторяться регулярно каждые десять минут с нервирующим постоянством и продолжался довольно долго, директор засек время, и оказалось, что звук продолжается сорок пять секунд. После одиннадцатого раза он не выдержал.

Стараясь производить как можно меньше шума, хотя ужасный дребезг заглушал все, он осторожно приоткрыл дверь загадочного помещения и остолбенел.

В помещении сидели шесть человек, всматривающихся неподвижным взором в стоящий посреди комнаты железный ящик, из которого раздавался неприятный звук. У всех на лице было такое выражение, словно они слушали небесную музыку и смотрели на райские ворота…

Не менее осторожно директор снова закрыл двери и решил на всякий случай сходить к психиатру.

После преодоления наибольшей принципиальной трудности жаждущий справедливости коллектив наткнулся на более мелкие, но довольно неприятные проблемы. Прежде всего необходимо было решить, что поджигать на рельсах.

– О чем тут говорить, хвороста в лесу предостаточно, – небрежно сказал Лесь, не представляя себе важности этой мелочи.

– Нельзя, – решительно запротестовала Барбара. – Хворост влажный, а у нас должно быть сухое дерево.

– Сухое дерево? – удивился Януш. – Где ты видела в Польше сухое дерево?

Замечание Барбары было довольно существенным. Коллектив архитекторов в порыве самоотверженности уже хотел было начать сушить деревянные чурки, топя свои печки, но у никого не было печек. Как выяснилось, все пользовались центральным отоплением, что исключало его использование в эту пору года. В приливе отчаяния решено было пожертвовать частью своей мебели, когда Лесь вдруг вспомнил, что у него дома есть доски и палки, те самые, которые он купил в свое время, чтобы скрыть от жены свои преступные планы. Все отрезавшиеся от досок кусочки, вероятно, уже давно высохли и представляли собой идеальный материал для костра. Запасы горючего материала окончательно пополнились забытым креслом предков, которое находилось в подвале у родственников Каролека. Из отрубленных прямых двух ножек кресла удалось даже сделать два неплохих факела. Две другие ноги были оставлены в покое.

Было признано, что необходимо изменить также свою внешность. От черных масок отказались сразу, потому что такого рода подробность может, вне всякого сомнения, возбудить недоверие поездной бригады, на которую планировалось нападение. Искусственные бороды, усы и парики казались неплохой идеей, но никто не знал, где их достать. После долгих споров и размышлений решено было остановиться на горбах.

– Как это? Все будем горбатыми? – неуверенно спросил Каролек.

– А почему бы нет? – с дерзкой решимостью ответил Януш.

– Удивятся ведь…

– Ну так что с того, что удивятся? Каждый имеет право на удивление. Важнее всего, что потом они опишут нас милиции, что на них напали пара горбатых разбойников, и пусть потом ищут тех горбатых…

– Всегда ведь описывают фигуру, – вмешалась Барбара. – Он говорит дело. Если мы изменим свои фигуры, то больше ничего и не нужно будет. Лиц они не увидят, потому что будет темно…

Материал для горбов выбирали очень старательно, руководствуясь как эстетическими вкусами, так и практическими соображениями, пытаясь подобрать каждому горб к фигуре, разнообразя величину и форму. С этой целью использованы были две старые подушки с дивана, один дырявый детский мячик, туловище плюшевого медведя и большое количество туалетной бумаги, которая была средством для придания горбам желанных линий и размеров. Все приготовленное было спрятано в бюро вместе с деревянными предметами для костра.

Теперь осталось только ждать. Это ожидание, хоть и было непродолжительным, потому что составляло не больше двух суток до срока отсылки проекта, но успело привести всех к полному нервному расстройству. Запланированное злодейство, правда, морально оправданное с точки зрения цели, которой служило, все же находилось в противоречии с уголовным правом, разрасталось в разгоряченных умах участников до огромных размеров. Все приготовления были уже сделаны таинственным и неотвратимым способом. Преступление должно совершиться!

И что еще хуже, мысль о возможной неудаче или разоблачении казалась еще более потрясающей. Возникшие из нее следствия с ходом времени приобрели вид настоящего вампира, словно тот несчастный проект белостокской группы должен был угрожать жизни и репутации нервных сторонников справедливости. Они чувствовали на себе тяжесть ответственности за сегодняшнюю и завтрашнюю судьбу архитектуры всей страны. Короче говоря, все участники акции утратили остатки здравого смысла, а напряжение и нервное состояние достигли вершины.

В последний вечер перед окончанием срока высылки конкурсных работ весь преступный персонал сидел в бюро, нервно куря папиросы. Все подсобные материалы уже были снесены вниз и уложены в два автомобиля. В обе стороны даны были заказы на телефонные разговоры Белосток – Варшава, потому что почти в полуобморочном состоянии Барбара хотела обезопасить себя, а ее увлеченная непонятной аферой кузина любой ценой старалась выполнить свои обязательства. Известие о посылке могло прийти и после двенадцати, и, хотя к выбранному месту ехать было всего три часа, но однако же в атмосфере комнаты прыгали искры высокого напряжения.

Звонок телефона, который раздался в двадцать три сорок три, вызвал не меньший эффект, чем звук собственной мины. Через пять минут в бюро не осталось ни одной живой души…


* * *

На безоблачном небе светила последняя четверть луны, когда, странно стуча зубами, Лесь подъезжал на место пытки автомобилем Влодека. Рядом с ним сидел Януш, заботливо поглаживая на коленях наполненную будильником мину. С противоположной стороны в машине Стефана ехали Барбара и Каролек, везущие с собой с не меньшей заботливостью большой мешок с сухой древесиной, четыре горба и двадцать коробок спичек.

– Ночь светлая, – сказал Каролек, охваченный большим энтузиазмом, похожим на охотничий, но отличающимся от него целью. – Слишком светло, чтобы увидеть что-нибудь, и слишком темно, чтобы разобраться в том, что видишь.

– Черт побери! – одновременно говорил Януш в другой машине яростным голосом. – Что за глупая выдумка с этой миной! На кой черт мы везем ее с собой, если должны будем мчаться километр пешком, а она тяжелая, как двухпудовая гиря! Смотри куда едешь! Объезжай, к черту, те дырки, мне уже все колени побило! Надо было ее отдать тем…

– Да, конечно, надо было, – прокрякал Лесь, который, вопреки здравому смыслу, в обществе мины чувствовал себя очень неуверенно.

– Лучше ее иметь рядом, – буркнул хмуро Влодек с места водителя, увеличивая тем самым иррациональное беспокойство у Леся.

Удивительно, но ни Влодек, ни Стефан не заблудились. Более того, время прибытия на место акции оказалось таким ранним, что когда машина Стефана затормозила возле рельс, на противоположной стороне появились два силуэта, из которых один, согнувшись под тяжестью тюка на плечах, глухо постанывал, а другой ворчал на него рассерженно:

– Не беги ты так, черт бы тебя побрал! Никто за тобой не гонится! Поскользнешься где-нибудь, и разобьешь будильник!

– Если меня что-то толкает с горы… – простонал первый.

– Вот они! – закричали одновременно Барбара и Каролек громким от волнения голосом.

Через четверть часа приготовления для нападения были в полном разгаре. До прибытия поезда остался еще час, во время которого ни один поезд в данном месте не проходил. Но один час казался мизером для приготовления, поэтому все действия носили следы поспешности.

Приспособить на плечах горбы оказалось довольно трудным делом, потому что на них надо было надеть куртки и плащи, которые не были предназначены для ношения на горбах. Горб из плюшевого медвежонка попал к Лесю, который, после нескольких неудачных попыток вытянуть руки назад, решил поместить горб наверху, привязав и замаскировав его шарфом. Мячик с дыркой мешал движениям Януша, причем явственно слышался шелест туалетной бумаги. Барбара и Каролек, следуя примеру Леся, также прикрепили горбы поверх одежды, потому что все их остальные попытки не привели ни к чему.

Содержимое мешка с древесиной высыпали на расстоянии десяти метров от переезда, рассчитав при этом, где в данном положении окажется почтовый вагон. Барбара приступила к укладыванию штабеля для костра с величайшей старательностью. Мину разместили на самом переезде в скрещении путей.

– Мне сейчас кажется, что этих деревяшек мало, – беспокойно сказала Барбара. – Костер должен быть большим, а мы не можем зажигать его в последнее мгновение. А если зажжем заранее, то он может в нужный момент погаснуть.

– А почему не в последний момент? – запротестовал Каролек. – Если зажжем заранее, то кто-нибудь может увидеть и прийти.

– А если он не захочет разгораться?

– Подольем бензину. Погоди, я подскочу к Стефану за бензином!

Претворение в жизнь этой идеи натолкнулось на трудности. У Стефана был полный бак бензина, но не было канистры. В спешке они начали шарить в багажнике вместе с Каролеком, в поисках какого-нибудь инструмента и емкости, в которую можно было бы налить немного бензина.

Лесь с Янушем старательно укладывали вокруг мины фрагменты электрического оборудования, чтобы оптический эффект был наибольшим.

– Пан Лесь! – крикнула из темноты Барбара, в нетерпении ожидая Каролека.

Зов любимой женщины был всегда для Леся приказом. Ничего не видя, он устремился в ее направлении, и в следующие пять минут он должен был под аккомпанемент проклятий Януша выпутываться из проводов и вновь водружать горб к себе на спину.

– Пан Лесь, черт бы вас взял! – гневно кричала Барбара. – Пойдите к Стефану и посмотрите, не умерли ли они там! Кароль должен был принести бензин!

– Ну откуда я возьму, ты что, с неба свалился?! Я же не вожу с собой столовых сервизов! – ворчал Стефан, разозленный требованиями Каролека. – Кружка и кружка!…

– Термос! Может быть, у тебя есть термос?…

– Какой там термос?! Я же не на курорт сюда приехал!…

– Бензин! – крикнул Лесь с драматическими нотками, появляясь возле них в темноте. – Барбара ждет бензин!

– А, черт! У Влодека на шоссе есть моя канистра!

– Ну так поезжай к нему! Еще успеешь!

– А как я возвращусь?!

– Задом!

– В зад меня можешь поцеловать!…

– Давайте бензин, черти, что вы тут делаете столько времени?! – процедила сквозь зубы Барбара, появляясь среди них как горбатое воплощение фурии.

Когда ей сказали о возникшей трудности, она мигом приняла решение.

– Шлангом на древесину! Стефан подъедет на рельсы и несколько кусков обольет бензином!…

До момента появления поезда осталось немногим больше пятнадцати минут, когда ужасно проклиная все на свете и плюясь на все стороны, Стефан добыл наконец тоненькую струйку бензина из шланга. Барбара, Каролек и Лесь в страшной спешке, спотыкаясь в темноте и натыкаясь друг на друга, подносили к струе куски деревяшек. Недалеко Януш нервничал возле мины и дергал волосы на голове.

– Что вы делаете, холера ясная! Не лейте на землю! Будильник у меня сгорит!!!

– Факел!… Намочите мне факел!!!

За пять минут перед появлением поезда общими силами Стефана столкнули с пути, а потом ему удалось уже завести мотор. Он съехал на место ожидания. Барбара и Каролек, со спичками в руках, наклонились над штабелем дров в огромном напряжении. Лесь схватил в руки факел, не заметив, в нервном напряжении, что он весь облит бензином…

– Зажигайте!!! – скомандовал Лесь трагическим шепотом.

Все спички высыпались из трясущихся рук Барбары. Каролек с непонятным упорством чиркал их обратной стороной и выбрасывал как негодные. Общими силами они использовали безрезультатно уже три коробки. На четвертой наконец появилось пламя!

Одновременно Лесь воткнул в огонь свой факел и сразу же отбросил его в естественном самозащитном движении, потому что, облитый бензином, он запылал весь более интенсивно, чем даже костер. Отбросив реквизит, с которым он должен был бежать на свидание с прибывающим поездом, Лесь в первое мгновение совершенно растерялся и поглупел. В довершение ко всему, он обжег себе руку и, махая этой рукой, двинулся по рельсам, но уже после первых же шагов понял, что делает что-то не то. Он вернулся к костру, откуда уже бежал к нему Януш.

– Что ты делаешь, кретин, бери другой! – визжал, вкладывая ему в руки незажженный кусок дерева, Януш.

Лесь уже хотел броситься бежать с этим незажженным куском, когда его остановил новый крик:

– Куда, к черту! Зажги же его!!!

– Бензин! – крикнул одновременно почти в обмороке Каролек. – Вымочи его в бензине! К Стефану!!!

Ошеломленный Лесь бросился на дорогу, в направлении невидимого в темноте автомобиля, который, обеспокоенный удивительными отблесками огня и криками на рельсах, двинулся в их направлении.

– Бензин!!! – взвизгнул Лесь. – Обмакни!!!

– Иди ко всем чертям! – огрызнулся Стефан, однако сразу поворачивая. – Ноги себе обмакни! А я уже напился той отравы досыта!

Мечущегося вокруг машины Леся внезапно в самое сердце поразил страшный крик нескольких людей:

– Поезд!!!

И одновременно услышал раздирающий призыв:

– Пан Лесь, бери ноги в руки!!! Бери ноги в руки!!!

Лесь перескочил через ошалевшего от возмущения Стефана, который, услышав возглас, успел глотнуть большой глоток бензина, и бросился назад, к полотну пути, где на фоне костра Барбара махала ему пылающей ножкой от кресла. Схватил ножку и гонимый, словно острым гарпуном, криком Януша:

– Беги, к черту, поезд переедет мне будильник!!! – помчался прямо вперед.

Нужно же было так случиться, что, хватая ножку, он оказался в той же стороне, что и мина, то есть в противоположной стороне от появившегося поезда, уже хорошо теперь слышным. В безграничном замешательстве он не в состоянии был преодолеть преграду в виде костра, повернулся и помчался в направлении, прямо противоположном направлению, откуда появился поезд.

Машинист поезда вел локомотив спокойно, не предвидя ничего необычного на этой столько раз пересекаемой им трассе. Поэтому он особенно и не беспокоился. И вдруг в слабом блеске луны он увидел пылающий на рельсах костер. Он сразу же начал экстренное торможение, еще не видя опасности, но он не успел перед костром остановиться…

В последнее мгновение три темные горбатые фигуры метнулись почти из-под колес тепловоза: одна в одну сторону а две другие – в другую. Та первая фигура заходилась при этом в крике:

– Боже мой! Мина моей бабушки!!!

С шумом и громом начинающий только тормозить поезд пролетел через костер, пролетел через громыхающий под колесами ящик, проехал через переезд, и через несколько метров за переездом смертельно испугавшийся машинист увидел такое, чего никогда в своей жизни не встречал!

Посреди рельс, перед тепловозом, мчался человек с горбом на плечах, размахивая во все стороны пылающим и рассыпающим искры факелом, не высказывающий никакого желания свернуть где-нибудь и наверняка намеревающийся мчаться так вплоть до конца света! То, что этот человек при этом еще и визжал, машинист не слышал.

Охваченный паникой Лесь мчался по шпалам, побивая все рекорды на всех дистанциях, а за ним громыхал поезд, который машинист старался любым способом остановить, прежде чем наступит таинственная непонятная катастрофа!

Случаю было угодно, что к этому поезду прицепили несколько товарных вагонов, поэтому он был чрезвычайно длинным. В момент, когда отчаявшемуся машинисту все же удалось затормозить, на переезде остановился третий от конца вагон. На той стороне, где находился автомобиль Стефана, оказался лишь один Януш. Барбара и Каролек находились в другой стороне. Желанный вагон с почтой замер на двести метров дальше, посреди луга и болота, а где-то еще дальше, во мраке осенней ночи, находился оторванный от товарищей Лесь. В этом положении все потеряли голову.

– Давай на другую сторону! – прошептал лихорадочно Каролек Барбаре. – Срываемся, потому что будет дьявольская драка!

– Как? – простонала Барбара таким же отчаянным шепотом.

– Под вагонами!… Поезд не может тронуться!… Под вагонами! Нет, это товарные! Вокруг!…

– Подожди, я сниму туфли!…

– Что?… Я тогда тоже сниму туфли!…

На всякий случай пригнувшись, с туфлями в руках, Каролек и Барбара бросились к последнему вагону, по колени проваливаясь в грязь. За последним вагоном они на четвереньках перебежали через рельсы.

Одновременно с другой стороны дороги, в тени густых кустов, разыгрывалась не менее драматическая сцена.

– К черту с твоей бабкой! – шипел Стефан. – Опомнись, или я дам тебе по морде! Где они?!

– Черти бы их взяли! – стонал Януш, почти готовый биться головой об машину. – Тот поезд их переехал!!!

Он утратил чувство реальности, и в голове у него все перепуталось: судьба будильника ошибочно была перенесена на его приятелей. Обе потери казались ему одинаково невосполнимыми.

– Ты что бредишь, болван, они перескочили на ту сторону! Я видел это собственными глазами! Что они могут там делать столько времени?! Иди к ним, пусть бегут сюда, потому что меня сейчас хватит удар! Надо бежать, нельзя терять ни мгновения!!!

– Зачем идти, куда идти, ведь поезд-то стоит!…

– Ну так подтолкни его! Беги, если сможешь! Под вагонами, недотепа!

В момент, когда Януш перелазил под вагоном на другую сторону, Барбара и Каролек вынырнули из темноты возле взбешенного от нервного возбуждения Стефана.

– Где вы были?! – крикнул он в бешенстве. – Януш пошел за вами, идите за ним!!!

Потеряв немного ориентацию от лазания по грязи, Каролек послушно двинулся за Янушем, перелезая под вагоном, в то время, когда обеспокоенный Януш перелезал под другим вагоном, не найдя своих товарищей, назад. Увидев одинокую Барбару, он, не мудрствуя лукаво, полез снова под вагон второй раз на ту сторону, потерял горб и наконец обнаружил возвращающегося Каролека.

Ожидающий конца этих путешествий Стефан стал рвать на себе волосы.

– Бог мой, что они делают, ведь этот поезд может тронуться!!!

Но поезд стоял и дальше, потому что перед тепловозом разыгрывалась сцена, которую не мог предвидеть никто даже в самых смелых планах. Бегущий перед поездом Лесь задержался немного позже, чем догоняющая его махина, и поэтому находился в нескольких метрах от тепловоза. Он стоял, тяжело дыша, с факелом в руках и ждал, что будет, совершенно не представляя себе, что будет дальше и не в состоянии не только думать о чем-либо, но и двигаться.

С тепловоза соскочил крайне разнервничавшийся машинист, а за ним выскочил его необычайно удивленный помощник. Они оба остановились возле освещенного огнем факела горбуна с совершенно идиотским выражением лица.

«Наверное, сумасшедший», – мелькнула в мозгу мысль у машиниста, и он почувствовал вдруг желание укрыться на тепловозе. Но он не имел права показывать свой страх перед помощником, поэтому отступил немного назад, чтобы прийти в себя. Потом он снова сделал шаг в сторону таинственного человека.

– Что случилось? – гневно спросил он. – В чем дело?

Лесь ощутил беспокойство и страх гораздо больший, чем машинист. Он не мог ответить, что речь идет о нападении, но ничего другого в голову ему не приходило, поэтому он отступил на несколько шагов, сохраняя прежнюю дистанцию. Машинист снова двинулся в его сторону.

– Да говорите же, что случилось? Что здесь происходит?

Лесь, не отвечая, снова отодвинулся. Машинист с помощником снова пошел в его направлении. Но Лесь соблюдал дистанцию, и поэтому пятился задом.

– Может быть, он немой?… – вполголоса спросил помощник.

Машинист вдруг уяснил себе, что их двое, а тот только один. А сейчас, по всей видимости, к ним присоединятся начальник поезда и кондуктор… И он пошел в направлении Леся более решительно.

– Ну, говори, растяпа, что тебе нужно? – крикнул он зло, успокаиваясь. – Ты чего бегаешь по рельсам, ты, живой труп?!

Этот окрик произвел на Леся впечатление враждебности, поэтому он ускорил движение назад. Одновременно он хотел как-то объясниться с машинистом, поэтому придал своему лицу приязненное выражение и постарался улыбнуться.

Это выражение показалось машинисту, однако, глупой гримасой, и потому он его с презрением игнорировал. В глубине души он почувствовал, что не должен позволять какому-то идиоту издеваться над работниками железной дороги, и с криком:

– Стой, ты, жлоб полевой, громом прибитый! – бросился бегом к Лесю.

Ни секунды не размышляя, Лесь повернулся и с факелом в руках бросился бежать. За ним погнались, погоня состояла из нескольких человек, во главе которых был машинист и его помощник, а в тылу – начальник поезда и кондуктор. Оба, вырванные из сна, которому они предавались от станции к станции, вышли только сейчас, чтобы увидеть, что произошло.

Небольшая, но довольно растянутая группа работников железнодорожного транспорта преодолевала расстояние, всматриваясь в осыпаемого искрами человека, но вдруг машинист остановился как вкопанный. Он увидел что-то, что потрясло его до основания! У бегущего впереди них человека на ходу оторвался горб и упал в заросли.

Помощник машиниста издал сдавленный крик и тоже замер возле своего начальника, а затем возле них остановились и начальник поезда с кондуктором, напрасно силясь что-либо выяснить.

Утрата горба возвратила Лесю свободу действий, догорающий факел начал уже обжигать ему руку, поэтому он бросил его в кусты вслед за горбом и пустился бежать быстрее. Лишившись последнего невыгодного балласта в виде факела, он через мгновение исчез с глаз застывшей в неподвижности погони.

Придя в себя, машинист решил, что ни за какие сокровища мира не будет продолжать гнаться пешком, но ему в голову вдруг пришла мысль, что если тот распадающийся кретин и дальше будет бежать по шпалам, то выгоднее всего догонять его с помощью поезда. Поэтому он повернул назад, к тепловозу.

Хоть он и очень торопился, расстояние, которое образовалось между ним и тепловозом в результате погони, позволило Янушу и Каролеку произвести все перемещения под вагонами без опаски. В момент, когда поезд тронулся, вся четверка неудавшихся преступников, сосредоточившаяся вокруг машины, находилась в наивысшей точке горячего спора.

– Ну так что из того, что он трогается, ты, олух, ты, темная масса из провинции, – горячился доведенный до последнего предела Стефан. – Через минуту здесь будет дрезина с милицией! Вон отсюда! Садиться и драпать!!!

– Как же драпать, куда бежать, если того кретина нет! – нервничал Януш.

– Слушайте, может, он побежал к Влодеку? – беспокоился Каролек.

– Если он побежал к Влодеку, а мы стоим здесь как стадо баранов, то я ему покажу!…

– Успокойся! – крикнула Барбара, выведенная из себя еще и плачевным состоянием ее верхней одежды, неприспособленной для прогулок по грязи. – Мы успеем убежать, если что-нибудь услышим! Дрезина ведь за нами не будет ехать!

– Пусть кто-нибудь пробежится по этому чертовому пути, может быть, эта ошибка природы где-нибудь там болтается!

– Иди ты… – нервно сказал Каролек Янушу. – Я не могу надеть туфли.

– Что, мозоли?

– Нет, грязь…

– Да, удалось нам нападение, нечего сказать!

– Как я теперь бабушке появлюсь на глаза!… – простонал Януш, уходя в темень.

Через четверть часа решено было больше не искать пропавшего Леся и вернуться на машине назад. Все четверо уселись в автомобиль и уехали.

А тем временем Лесь, отвязавшись от погони, понемногу пришел в себя. Он оставил наконец железнодорожную колею и вбежал в заросли с намерением вернуться к ждущему его автомобилю.

Вообще говоря, он чувствовал себя неуютно. В его голове очень туманно возникали сведения о том, как сориентироваться по сторонам света и как найти нужное направление с помощью Полярной звезды. Полярная звезда должна была, по его мнению, находиться на небе и, в поисках ее задрав голову вверх, Лесь влетел в болото, из которого ему удалось выбраться лишь в результате панического страха, ибо он вдруг вспомнил историю об утопившейся в болоте корове. Продолжая движение дальше, он несколько раз падал, попал по пояс в какое-то озерко и полностью утратил чувство направления. Ужасная мысль, что ждущие его на переезде товарищи могут потерять терпение и уехать без него, придавала ему силы и вызывала желание поскорее продраться сквозь заросли и лужи. В результате нечеловеческих усилий он в конце концов ощутил под ногами твердую почву, что несколько его успокоило. Волновало его только то, что он не имел ни малейшего понятия, где он вместе с этим сухим грунтом находится. Он шел вперед наощупь с растущим беспокойством вместе, как вдруг наткнулся на какой-то откос и вылез из кустов на шоссе. Он осмотрелся и, не веря собственным глазам, увидел неподалеку ждущую его машину.

Совершенно непонятным образом он вышел как раз к тому месту, где со своей машиной находился Влодек!

Увидев приближающуюся к нему сгорбленную фигуру, Влодек зажег фары и в их свете узрел Леся. Ему стало плохо. Не потому, что Лесь вышел из зарослей один, тогда как уходил в ночь в компании, а потому, что появившийся на шоссе Лесь представлял собой фигуру, которую невозможно было описать человеческими словами. Влодек потерял дар речи.

Лесь молча влез в машину вместе с полным ассортиментом болотных растений и несколькими небольшими пиявками. Затем вместе с Влодеком они закурили. После длительной паузы Влодеку удалось выдавить из себя что-то напоминающее человеческую речь.

– Где остальные?… – хрипло прошептал он.

– Не знаю, – безнадежно ответил Лесь. – Нас разделили.

– Как это?! Что произошло?!

Лесь посмотрел на него, скривившись как от боли.

– Поезд подъехал не с той стороны, – сказал он с такой грустью и тоской, что Влодека просто парализовало. На мгновение перед его глазами мелькнуло кошмарное видение в виде кровавого месива из любимых друзей, размазанного по рельсам, а потом вдруг, обретя силы, он нажал на педаль газа…

И в этот момент из темноты медленно выкатилась «сирена» Стефана…

Через десять минут на месте непонятного происшествия на железной дороге затормозила дрезина, везущая, кроме работников железной дороги, еще и двух милиционеров. Когда стих производимый ею шум, до ушей пассажиров донесся какой-то необычный звук. Лихорадочные поиски источника этого звука привели к железному ящику, несколько покореженному под колесами поезда. Изнутри ящика раздавался продолжительный металлический неприятный звук…


* * *

Учитывая, что нападение было произведено случайным образом в субботу, на рассвете, в воскресенье, над головой Леся разразилась свирепейшая буря. Буря, может быть, была бы менее свирепой, если бы Лесь при виде целых и невредимых товарищей не начал цитировать поэтические строки.

На угрожающий вопрос Стефана:

– Что ты наделал, болван?! – Он ответил вдохновенно:

– Как бледный лютик всходит на болоте… – И видя направленные на него вытаращенные в безграничном изумлении взгляды товарищей, добавил:

– Как бледный огонек пропадает…

Сравнения, вполне подходящие к данному моменту, остались совершенно неоцененными. Реплики, которые затем были адресованы Лесю его не очень довольными друзьями, совершенно не могут здесь быть приведены…

Целое воскресенье компания приходила в себя и разбиралась в происшедшем в одиночку. В понедельник снова собрались все вместе.

Не было сомнения, что какая-то высшая неблагодарная сила помешала восстановлению справедливости. Мошеннический проект молодых бандитов с Белостока благополучно прибыл на конкурс. Гнаться за ним не было смысла и не было средств. Короче говоря, все пропало.

Стая черных ворон снова влетела в окно. Проблема чести польских архитекторов отодвинулась на задний план, чувство справедливости, попискивая, словно придушенная мышь, быстро умолкло, и снова на передний план выскочила грозящая всем финансовая катастрофа.

Прошедшая неделя решительно ухудшила положение. Охваченный преступными планами коллектив архитекторов перестал считаться с денежными потерями, легкомысленно тратя последние остатки средств, не заботясь о кредите, забыв об игре в тото-лотко, и, в довершение ко всему, забыв о семейных обязанностях. Все они, как один, перестали обращать внимание на своих родных и близких, на претензии с их стороны только отвечали раздражением и, если и были телом с ними, то душой были где-то очень далеко. Семьи почувствовали себя уязвленными.

В силу безнадежной катастрофы единственным спасением было превращение в деньги предметов личной собственности, и это стало предметом обсуждения в понедельник. Продажу машин Влодека и Стефана пришлось сразу исключить, так как Влодек еще не выплатил кредит, и ему, очевидно, запретят продавать машину, а Стефан очень любил свою «сирену» и решительно довел до сведения всех, что скорее продаст собственных детей. Детей, по непонятным причинам, почему-то никто покупать не хотел.

– На комиссию сдавать нет смысла, – сообщила Барбара. – Двадцать четыре… Слишком долго надо ждать денег.

– Но если пойти на рынок, то следует учитывать спрос… один, восемнадцать… то есть, я хотел сказать, что можно получить лишь треть стоимости, – зловеще произнес Януш.

– Так что, мы должны повеситься? – возмутилась Барбара. – Если даже мне дадут за этот свитер четыреста злотых, то я как-нибудь дотяну до конца месяца!

– А твой столяр?…

– Не хочу ничего слушать на эту тему!

– В следующий четверг мы вылетаем из жилищного кооператива, – сказал Каролек жалобно. – Что ты на это скажешь, Януш?

– Не хочу ничего слушать на эту тему! – взвизгнул Януш.

– Продаю усилитель, – с болью сообщил Влодек, входя в комнату архитекторов. – Может, кто-нибудь из вас купит? За полцены…

– Идиот, – мягко сказала Барбара от имени всех.

– Когда ты в последний раз платил взнос за кредит? – поинтересовался Лесь, поглядывая на Влодека. Влодек позеленел.

– Я не хочу ничего слушать на эту тему! – нервно крикнул он и выбежал из комнаты.

– Скоро мы вообще не сможем разговаривать ни на какую тему, – грустно вздохнул Каролек.

– Ну так и не будем говорить, – буркнула Барбара. – Если не будем болтать глупости, то, может быть будем…

– Думать глупо, – продолжил Лесь, меланхолически глядя куда-то в пространство.

По странному случаю все запланированные мероприятия по продаже были проведены в один день, а именно в четверг. В пятницу коллектив архитекторов купался в непривычном благосостоянии. В субботу снова расцвела отчаянная вера в добрую судьбу.

– Ну так я скажу вам, что я решил, – сообщил Януш. – Если меня выбросят из того кооператива, то и невеста от меня убежит, потому что сколько она может ждать? Осталось мне четыреста пятьдесят злотых, но чтоб я провалился, если я их уплачу. Все равно мне терять нечего. Я буду играть!

Перед глазами у Барбары мелькнуло страшное видение столяра, который договорился с ней на ближайшую среду. Не говоря ни слова, она достала сумочку…

К небольшой кучке денег присоединили свою долю Каролек, Лесь, Влодек и Стефан. Две тысячи четыреста злотых были предназначены на жертву Молоху судьбы. Каролек побежал за билетами. В пять часов после полудня они закончили заполнение билетов, и сразу же оказалось, что никто из них не имеет ни капли времени. Неделя, которая прошла вдали от родственников, принесла свои плоды, и сейчас вряд ли кто отважился бы одолжить еще полчаса Фортуне, отрывая его от ртов ожидающих дома близких. Но ведь кто-то все же должен был…

– Пусть идет этот… бледный огонек, – гневно сказал Януш. – Столько уже наделал, что пусть теперь отрабатывает!

Лесь хотел было запротестовать, но вдруг осознал, что ему, собственно, все равно, ибо сделалось так плохо, что хуже быть и не могло, и раннее возвращение домой совершенно его не привлекало. Ничего не говоря, он сгреб деньги со стола вместе с билетами, вышел из бюро и направился навстречу своему Предназначению.

Предназначение не заставило долго себя ждать и, прежде чем Лесь успел перейти на другую сторону улицы, воплотилось в образе одного его близкого приятеля, которого он не видел вот уже несколько месяцев. Увидев Леся, приятель широко распахнул объятия, а в глазах его заблестели слезы.

– Ты мне послан с неба! – крикнул он душераздирающим голосом. – Она изменила мне!…

– Нет! – крикнул Лесь взволнованно.

– Ради бога! Сегодня открылось! Идем, я уже больше не могу! Идем!…

Лесь быстро сообразил, что до восьми еще много времени, и это была его последняя мысль о лежащем на нем сегодня обязательстве. Трагедия любимого приятеля захватила его полностью.


* * *

После одиннадцати часов вечера измученный кельнер в «Амице» попросил покинуть зал двух последних посетителей, которые воплощали в себе два различных подхода к проблемам существования. Один из них рыдал на груди другого горькими слезами, а второй, прижимая к груди заплаканного товарища, извлекал из себя утешающие и воинственные крики, что-то вроде: «Ничего! Главное, что мы живем!… Вперед! Взвейтесь, соколы, орлами!… Они не люди!…»

Разумеется, в его словах было много здравого смысла, ибо если что-либо и пролетело, то лучше уж сокол, а не люди.

Опытный водитель такси, не вступая в долгие дискуссии, сразу же установил цель поездки, посмотрев в личное удостоверение заплаканного пассажира. Немного возни пришлось произвести в связи с возвращением удостоверения, ибо пассажир ни в какую не хотел принимать его назад, но с этим шоферу удалось справиться, вложив тихонько удостоверение в карман пассажиру. Полный сочувствия, водитель старался уговорить второго пассажира продолжить поездку домой, но тот решительно отказался, заявив, что у него есть очень важное дело, которое он должен сделать именно в Средомостье, и поэтому никуда больше не поедет. Водитель еще раз окинул взглядом двух приятелей, нетвердыми шагами направившимися к какому-то подъезду, махнул рукой и включил первую скорость.

Было далеко за полночь, когда Лесь, усыпив обиженного товарища, вышел из его дома. Он проходил какими-то полутемными улицами, через ямы и горы булыжников, распевая во все горло то бравым, то слезливым голосом:

– Гей, гей, соколы, пролетайте через горы, долы!… – при этом он ограничивался лишь одной этой строчкой.

Пение то усиливалось, то слабло, иногда превращалось в невнятное бормотание, а Лесь с трудом выполнял приказы, отданные им соколам. Усилия по преодолению препятствий так его увлекли, что он совершенно не принял во внимание, что раскопана лишь одна сторона улицы, тогда как на другой стороне было совершенно гладко и удобно. Поэтому он брел прямо вперед по глинистым долам и, наконец, преодолел последнюю яму. Почувствовав под ногами твердую почву, он поднял голову. И замер. Песня о соколах застряла у него в горле.

– …горы, долы… – пробормотал он по инерции.

На расстоянии нескольких метров от него стоял освещенный двумя фонарями самый настоящий розовый слон.

На лице Леся появилось выражение безграничного удивления. Он более или менее представлял себе свою предшествующую деятельность сегодня, и вот, видимо, настали последствия этой деятельности. Галлюцинация! Делириум тременс[4]! И не какие-то там мышки-кролики или хвостатые дьяволята, а сразу слон!… И какой! Розовый!!!

Лесь надолго закрыл глаза, а потом снова их открыл. Слон стоял и дальше. Лесь повторил операцию с глазами.

– Сгинь! Пропади! – угрожающе крикнул он сдавленным голосом. – Кыш! Кыш!

В ответ произошло что-то страшное. Откуда-то, из темноты, послышались вдруг тихие звуки чарльстона. Слон пошевелил ногами, ушами, приподнял хобот и, переступая ногами, начал со всей очевидностью танцевать!…

Для Леся это было уж слишком. Сквозь алкогольное опьянение к нему прорвалось воспоминание детства. Слон! Поросенок! Мышеловка для кота! Летающий слон!

– Летающий слон! – крикнул вдруг Лесь душераздирающе.

Он повернулся и бросился бежать в панике, непрерывно крича:

– Летающий слон!!! Летающий слон!!!

Он чудом промчался через всю раскопанную улицу и в ее конце, споткнувшись, попал в объятия привлеченного криком милиционера.

– Летающий слон!… – крикнул Лесь в последний раз.

– Что вы говорите? – спросил удивленный милиционер, который слышал на своем веку много пьяных выкриков, но такого еще не приходилось. – В чем дело?

При виде милиционера Лесь несколько опомнился, хотя на лице у него оставалось выражение необычайного потрясения. В голове его, однако, промелькнула мысль, что если милиционер выявит у него белую горячку, то не миновать ему лечебницы для алкоголиков. Скрыть, немедленно все скрыть!…

– Нет слона! – крикнул он в необычайном возбуждении. – Нет слона! Ни одного!!!

– Как это? – забеспокоился милиционер, который недавно обходил только что приехавший цирк. – Как это нет? Украли?

– Украли! – подтвердил вдруг Лесь, потому что ему было как-то безразлично, что сталось с его видением, лишь бы он от всего мог отказаться.

– Украли! Нет его! Нет! – добавил он с такой силой убежденности, что его тон, подкрепленный выражением лица, заставил поверить милиционера в необычайную кражу в цирке. Особенно еще и потому, что он своими глазами видел беспорядок и отсутствие всякой бдительности со стороны служащих цирка, когда делал обход.

– А ну пошли! – крикнул милиционер нервно и побежал по раскопанной местности, совершенно игнорируя другую, гладкую, сторону улицы, держа Леся за руку.

После нескольких толчков, спотыкаясь, Лесь пришел к выводу, что представитель власти требует от него каких-то дополнительных доказательств отсутствия галлюцинаций. Поэтому он перестал упираться и продолжал путь вместе с милиционером.

Они выскочили к дому и остановились как вкопанные. Вернее, остановился милиционер, а Лесь, ноги которого приросли к земле, а разогнавшееся туловище продолжало двигаться, сделал что-то вроде внезапного глубокого поклона, уперевшись руками в раскопанную глину.

Розовое марево стояло в свете двух фонарей и одного неонового светильника, добродушно помахивая ушами.

Обеспокоенный известием о краже слона и видя его перед собой целым и невредимым, милиционер с силой поднял упавшего Леся.

– Ну так что? – спросил он презрительно. – Ведь стоит!

– Что стоит? – простонал смертельно испуганный Лесь.

– Как это что? Слон! Вы что, не видите?

Лесь вытаращил глаза на слона, с отчаянным упорством давая себе клятву не признаваться ни за что ни в чем.

– Какой слон? – вяло спросил Лесь, напрасно стараясь изобразить удивление. – Где слон? Никакого слона нет!

Милиционер торопливо подумал, что кто-то из них должен быть не в себе, и стал припоминать, когда в последний раз он употреблял алкоголь. Позавчера, двести… Нет, не может быть, не от того…

Одновременно Лесь в отчаянии посчитал, что представитель власти либо пьян сам, либо устраивает ему какую-то гнусную провокацию. Ведь слона-то нет! Розовая гора с большими ушами является просто его личной галлюцинацией.

– Нет ни одного слона, – повторил он, правда, без особой уверенности.

Непонятное упорство Леся препятствовало милиционеру собрать свои мысли и понять сущность конфликта.

– Вы отрицаете, что здесь стоит слон? – гневно спросил он.

– Да, отрицаю. Не стоит!

– А что он делает? Лежит? Сидит?

– Танцует… – вырвалось у Леся против его воли.

И действительно, слон все еще переступал ногами в ритме доносящихся издали звуков.

Услышав наконец ответ, который был в согласии с очевидностью, милиционер обрел способность рассуждать. Он посмотрел на Леся и только теперь увидел, в каком тот находится состоянии. Он мгновенно понял, в чем состоит драма стоящего возле него человека, и чувство жалости тронуло его душу. Но так как он был зол на Леся, то решил забрать Леся в вытрезвитель, предварительно убедив его в ошибочности его мнения.

– Перестаньте говорить глупости, – сказал он решительно. – Слон стоит, как бык. Вы разве не видите, что цирк приехал? Никаких нет привидений.

У Леся что-то забрезжило в голове, но он еще был не в состоянии поверить в свое счастье.

– Но почему он розовый?… – недоверчиво спросил он и жалобно посмотрел на милиционера.

– Ах, черт, верно… Но это потому, что на него падает свет от красного неона. Вы разве не видите, что здесь неоновое освещение?

Только теперь Лесь заметил огромные неоновые лампы над магазином, и выражение глубокого облегчения появилось у него на лице. Итак, все-таки это в действительности есть, это не делириум!

– Ну а теперь пойдем, – твердо сказал милиционер.

– Куда?

– К нам. Зачем вам ходить по улицам?

Они вылезли из ямы и пошли вперед. Милиционер держал Леся за плечо, а тот шел рядом без сопротивления не потому, что был не способен к решительным действиям, а просто потому, что был смертельно испуган и не способен размышлять. В отделение!… Этого ему еще не хватало! В нынешней ситуации!… Жена!…

Мысль о жене в мгновение ока отрезвила его почти полностью. Он задержался и высвободил свое плечо, которое поддерживал милиционер. Тот не почувствовал ничего опасного в действиях Леся, потому что покорность Леся заставила его потерять бдительность. Он просто подумал, что Лесь хочет закурить или что-нибудь в том же роде…

Лесь не терял ни секунды. Он, как испуганный олень, бросился в сторону и помчался прямо вперед. Он бежал куда глаза глядят, не замечая, что бежит в направлении, противоположном его дому. Уже давно умолк за его спиной звук шагов милиционера, когда он остановился почти в Белянах, далеко от Мокотова, где он жил.

Прежде чем в половине третьего он добрался домой, он успел еще вспомнить, какое дело на него было возложено, успел выяснить, что билеты и деньги, которые были ему вручены, почти в целости и сохранности. Успел еще подумать, что может выслать билеты тото-лотко в воскресенье до двенадцати часов, и это более всего его утешило. Он двинулся к постели, полный впечатлений и почти счастливый…

Ощущение ленивого счастья продолжало удерживаться в нем, когда он пробудился. В квартире царила тишина, за окном расцветал всеми красками превосходный солнечный осенний день, и Лесь хотел уже было перевернуться на другой бок и снова заснуть здоровым сном, когда вспомнил о невыполненных обязательствах. Он вспомнил, что должен отослать билеты тото-лотко.

Он взглянул на будильник, но тот явно стоял, так как показывал десять минут шестого, что, судя по положению солнца, было совершенно невозможно. Он посмотрел на свои часы, но они, видимо, тоже стояли, потому что показывали без двадцати двенадцать, что должно было быть ужасным, если бы было именно так. После некоторого раздумья, он понял, что выяснение истинного времени является для него необходимостью, подтверждающей состояние счастья, встал и, отчаянно зевая и почесывая небритый подбородок, отправился к телефону. В его голове что-то стрельнуло, поэтому он сел возле телефона, немного посидел, а затем, сидя, набрал номер телефона. Вся его последующая жизнь, учитывая данное мгновение, проходила под знаком воспоминания этого мгновения, потому что ему показалось, что кресло под ним было подброшено ему рукой Судьбы.

– Одиннадцать сорок три, – с готовностью проговорил голос в трубке.

Не понимая этой удивительной информации, Лесь и дальше сидел с трубкой возле уха, лишенный каких-либо мыслей и чувств.

– Одиннадцать сорок четыре, – с той же самой благожелательностью сказала трубка.

После этого известия Лесю сделалось плохо. В его голове стрельнуло сильнее, и одновременно он услышал биение своего сердца. Если бы ему сказали, что уже двенадцать сорок четыре, или хотя бы двенадцать ноль одна, он признал бы, что все пропало, все потеряно, ничего уже не удастся сделать, и автоматически освободился бы от всякой ответственности. Он мог бы вернуться на диван и снова в отчаянии уснуть. Но в этой кошмарной ситуации у него оставалось еще шестнадцать минут, которые он должен! должен!!! был посвятить какой-то ужасной, неслыханно интенсивной деятельности, но он не в состоянии был эту деятельность развернуть!

Свою деятельность он начал с того, что перевернул кресло и сбросил на пол телефон. Затем он потратил несколько бесценных минут на упорное и бессмысленное натягивание на ноги своей куртки вместо брюк. Затем он сорвал в ванной вешалку с полотенцами. Потом разбил два стакана, один вазон и лампочку в опрокинутом торшере. Следующим его шагом было выбрасывание наружу содержимого полки в шкафу, где он шарил, бессмысленно желая найти чистую рубашку, а также содержимого шкафчика с обувью, где с непонятным упорством искал щетку для обуви. Наконец, он выбежал на лестницу в одиннадцать пятьдесят один с плащом в руках и в страшно грязных, вымазанных засохшей глиной туфлях. С первого этажа ему пришлось вернуться назад, закрыть входную дверь, а затем снова вылететь на улицу.

К киоску, продающему билеты тото-лотко, он приехал через пять минут на такси, если бы улица не зияла пустотой в обе стороны. Поэтому он помчался вперед галопом, и в двенадцать шестнадцать ткнулся в наглухо закрытые двери желанного помещения.

Итак, его усилия окончились. У него теперь было много времени на размышление, сожаление и планирование дальнейших действий. Теперь он сколько угодно времени мог колебаться, удивляться, выговаривать себе, рассматривать свои намерения и стараться исправить положение.

Прежде всего, очевидно, необходимо было ликвидировать это стреляние в голове, которое наполнило его до такой степени, что оглушало даже чувство постигшей его катастрофы.

На шум в голове был только единственный способ, и этот способ Лесь применил без малейшего колебания. Он только немного подумал, что ему выбрать: бар «Под Аркадами» или рыбный бар на Пулавской, и быстро решился на последний, так как воздух в том направлении казался ему более свежим. Он оторвался от враждебных, отталкивающих закрытых дверей, к которым прислонился плечами, и пошел на юг.

Выпитый на голодный желудок первый глоток подействовал на него чудотворно. Мысли Леся начали собираться с удивительной ясностью. И здесь уже не было места на сомнение или какие-то глупые надежды. Он пропал. Самым обыкновенным образом пропал, и теперь уже на всю жизнь. Не было никакого сомнения, что на не высланные билеты обязательно выпадет миллион, и этот миллион он должен будет вернуть своим коллегам. Каким способом и когда, он не мог себе представить, но в конечном счете знал наверняка, что теперь он является конченным человеком, который потерял все. Человеческое доброжелательство, какая-либо надежда на уважение окружающих, жена, дом, Барбара… Даже мечтать о Барбаре он уже не имеет права! Это конец. Ничего его уже не спасет! Он пал на самое дно!

Человек, который потерял все, естественно, больше ничего уже не может потерять. Лесь стал именно таким человеком. После третьего глотка он окончательно оценил свое положение и почувствовал даже некоторую гордость, что ему так интересно удалось прыгнуть в пропасть. В него влился дух отчаяния. Уже без боязни и дрожи он сунул руку в карман выгреб оттуда все деньги, предназначенные неизвестно для чего, и пересчитал их. Из общественных двух тысяч четыреста и его собственных двухсот злотых остались не больше тысячи трехсот, не считая тех мелких, которые должен будет оставить здесь, в баре. Остальные подверглись дематериализации.

Обыкновенное сидение в баре казалось ему недостойным человека, так морально падшего. Необходимо было сделать что-то большее, что-то мощное, что-то, что могло было бы стать вершиной уничтожения его жизненной карьеры.

Он вышел из рыбного бара и направился в северном направлении. Возможности, которые скрывались в центре метрополии, и северное направление полностью отвечали состоянию его духа. До сих пор у него было множество недостатков, но он был порядочным человеком. Теперь он перестал им быть. Он сравнил не принадлежащий ему миллион с принадлежащими ему тысячей сто злотых. Миллион, выигранный в проклятое тото-лотко, и тысяча сто, предназначенное на этот выигрыш. У него остался мизер, который жег ему карман.

Необходимо было избавиться и от этого мизера. Поскольку черти забрали столько, то пусть забирают и все остальное с ним заодно. Избавиться немедленно, без колебания, без сожаления и окончательно! Только с фантазией! С шумом! С фанфарами! Если падать, то падать с хорошего коня!… Коня!!!

Лесь вдруг остановился. К остановке подъезжал автобус с надписью «Бега». В него входила небольшая группа людей, но внутри было еще достаточно места.

– Коня!!! – забушевало в душе у Леся дерзко и бунтующе.

Подтолкнутый категорическим требованием вдруг разъяренной души он двинулся к автобусу. Подтолкнутый затем категорическим желанием контролера он двинулся к кассе. Затем настало время привести в порядок свои мысли.

Его душа требовала многое. Поэтому он купил самый дорогой билет за тридцать злотых, протиснулся мимо пустого входа и влез на трибуну. Программа бегов ничего не говорила о том, с чего можно начинать, поэтому покупать ее не было смысла. Правда, входной билет тоже ему ничего не давал, но его, к сожалению, необходимо было купить, чтобы войти на трибуну.

Лесь оказался посреди беснующейся в эмоциях толпы, которая старалась в самое кратчайшее время расстаться с возможно большим количеством денег. У самого выхода стояли два человека, один из которых хватался за голову и стонал:

– Эта четверка! Эта чертова четверка!…

А другой, молча, с унылым выражением, рвал на мелкие кусочки большое количество бумажек и бросал их на пол.

На Леся действовал не только дух отчаяния, но и алкоголь. Царящая вокруг атмосфера подействовала на него очень сильно. Он уже видел игровые салоны, кучи банкнотов на столах, горящие глаза, услышал звон золота, крики крупье… Монте Карло!…

– Моему деду посчастливилось в Монте Карло!… – подумал он с гордостью.

Но мысли его вдруг оборвались, ибо он никак не мог решиться на что-то. Что сделал тот дед в Монте Карло?… Потратил? Все спустил? Растратил?… Он ведь точно так же мог и выиграть. Правда, немного нехорошо было то, что Лесь вообще не мог припомнить ни одного счастливого выигрыша в своей семье, даже вспоминая прадеда.

Но мысль о дедовской фортуне в Монте Карло была такой сильной, что выпирала наружу, и он должен был ее немного затолкнуть внутрь. Желая пройти вперед, он наткнулся в толпе на какую-то преграду и с гордостью сказал:

– Моему деду посчастливилось в Монте Карло!…

Отсутствие ответа, касающегося судьбы счастья снова остановило его и он вопросительно посмотрел на то что-то, что его задержало и не ответило на его возглас. Это что-то было элементом конструкции трибуны, естественно выказавшее полное равнодушие к счастью Лесева деда. Он брезгливо и с некоторой долей недоумения осмотрел преграду, которая вопреки всему оказалась не человеком, и пошел дальше.

– Моему деду посчастливилось в Монте Карло!… – звенело в его душе громко, сентиментально и взволнованно.

Обойдя два этажа и переждав очередной забег, смысл и результаты которого остались ему неизвестными, он вспомнил, что пришел сюда тратить остатки денег и чести. Выбрасывание денег горстями на террасу перед трибунами не было для него привлекательным, при том у него крутилась мысль, что дед в Монте Карло как-то иначе поступал. Дед, вероятно, делал ставки… Ну, так и ему необходимо ставить! Все равно на что!

Обнаружив место, где люди платили какие-то деньги, и избегая малейшего беспокойства, он подошел к кассе, где стояло меньше всего людей. Не обращая ни малейшего внимания на зеленую надпись над кассой: «100 зл.», он беззаботно вытащил из кармана двести злотых и подал их пани в окошке, повторяя то, что услышал от предыдущего игрока:

– Два-один пять раз.

– Пятьсот злотых, – сказала пани, задерживая в своей руке билеты и протягивая к Лесю руку с его двумястами злотых.

– Что? – бессмысленно спросил Лесь.

– Пятьсот злотых. Еще триста.

Лесь пожал плечами, ибо ему показалось нетактичным поведение этой пани, принуждающей его к трате денег в ином темпе, чем он себе представлял, но сунул руку в карман и достал еще триста злотых. Он спрятал пять билетов с зелеными надписями и, избавившись от пятисот злотых, повернулся в направлении, куда тянуло его больше всего.

– Сто грамм и селедку, – решительно пожелал он.

Поданные ему сто грамм и селедка так его увлекли, что он не поддался течению и не помчался за толпой, которая сосредочилась возле стадиона. Не обращая внимания на раздающиеся вокруг крики, а также на результат забега, потому что считал, что его деньги уже пропали, он не связывал их ни с каким заездом. Дед в Монте Карло все больше занимал его мысли. Через некоторое время до него донеслись голоса каких-то двух панов, которые стояли возле него в буфете, также посвящая свое внимание ста граммам, только без селедки, а бутерброду с сыром.

– Два-один играет, – сказал один из них с неохотой. – Должны были так прийти, не было уже сил. Заплатят сорок злотых.

– У меня два-один есть пять раз, – сообщил второй, разглядывая билеты. – Я играл еще два-три, на новичка…

Лесь сперва почувствовал неудовольствие к себе, что опозорил деда селедкой, вместо того, чтобы поддержать его честь бутербродом, потом ему показалось, что паны говорят о чем-то знакомом. Два-один пять раз… Где-то он уже слышал это магическое заклятие.

Билеты, которые были в руках второго человека, тоже производили на него впечатление чего-то уже виденного. Он заказал следующие сто грамм, но теперь уже с бутербродом, и, исполнив таким образом свою обязанность перед дедом, все внимание переключил на двух довольно интригующих его людей. Он стоял, опершись о буфет, со склянкой водки в руках и присматривался к ним чутко и ласково, а предок-игрок просто протискивался к нему в рот с силой иерихонской трубы.

Два пана, занятые разговором, не обращали на него никакого внимания, но к ним подошел третий. Этому третьему сразу бросился в глаза ангельски кроткий взгляд стоящего рядом Леся. Игроки на скачках неохотно открывают свои тайны незнакомым людям, касающиеся прогнозов следующих забегов. У третьего пана возникли подозрения, что этот незнакомец подслушивает их, поэтому он оставил своих друзей и кивком показал на Леся.

Первый из тройки сунул руку в карман и вынул кипу билетов с зелеными надписями. Всмотревшись в него, Лесь сделал то же самое как раз в тот момент, когда все они обратили на него внимание.

Нет в мире такого игрока, в котором не возник бы интерес к непонятно ведущему себя чужаку. Три пана невольно вытянули свои шеи в направлении билетов Леся.

– У вас есть такие же? – спросил с любопытством один из них.

– Моему деду посчастливилось в Монте Карло!… – крикнул Лесь с силой в ответ, чувствуя облегчение от того, что может, наконец, поделиться с кем-то раздирающим его чувством. Одновременно он взмахнул билетами в направлении панов.

Все три внезапно вздрогнули от этого неожиданного крика удивительного содержания, но зеленые билеты притягивали их, как магнит. Ничем не выдав своего удивления по поводу непонятного содержания возгласа, они тем не менее внимательно посмотрели на билеты Леся.

– Да, тоже два-один. Счастья на этом вы не заработаете, никакой выплаты… – сообщил один из них, несколько скривившись.

– Всегда что-то есть, – сказал другой. – По сороковке дадут.

– Сорок четыре, – опроверг третий, выглядывая через окно. – Они уже вывесили результаты и выплачивают.

– Ну, так нужно взять. Пойдем…

Смысл сказанного полностью еще не дошел до Леся. Но он оставил недопитые сто грамм и бутерброд чести и пошел за ними только потому, что однократное сообщение о родоначальнике не удовлетворило его полностью. Он хотел поболтать на эту тему более подробно, а в трех панах увидел внезапно родственные души. Поэтому он стал вместе с ними в очередь в кассу, по их примеру подал кассиру своих пять билетов и, к своему великому удивлению, получил от него тысячу сто злотых. Не понимая, что это значит, он взял их в руку, посмотрел на них минуту в полном отупении, а потом на него нашло внезапно озарение. Наконец он знал, что совершил его дед в Монте Карло!…

– Моему деду в Монте Карло посчастливилось выиграть! – сообщил он мощно в пространство, потому что три пана уже отошли.

Он не обратил уже никакого внимания на их отсутствие, ибо его захватила теперь другая мысль. Ха! Если мог дед, то может и он!… Он пришел сюда все растратить, а оказывается, можно здесь все найти! Деньги, честь и, кто знает, может быть, даже и утраченный миллион!…

Дед делал ставки. Он тоже поставил и выиграл! Необходимо ставить и дальше! И дальше выигрывать!…

Не вникая в неизвестные ему подробности и сложности принципов игры на скачках, он не колеблясь, подался к той же кассе, что и в предыдущий раз. В голове у него ворочались мощные мельничные жернова, заглушающие всякие сомнения. У него даже не возникло тени допущения, что главным элементом этой игры прежде всего являются кони. Он вообще не знал, где эти кони находятся, не замечал их до сих пор, они просто не существовали для него. Он забыл о конях, помня только о своем счастливом деде в Монте Карло.

Он вручил кассиру следующие пятьсот злотых, произнося твердо то, что ему пришло в ухо в буфете:

– Два-три. Пять раз.

Гордый и глубоко взволнованный, он уже нигде не задерживался, только начал путешествовать по всему первому ярусу. Ему казалось, что сейчас должно произойти что-то, в результате чего он снова выиграет, он только не знал подробно, что это могло быть. Опутанный видением деда, он не мог избавиться от туманного образа зеленого стола, крутящейся рулетки, раздаваемых карт или еще чего-то в том же роде. Звонок, означающий прекращение приема денег, наполнил его глубоким беспокойством. Ему показалось, что он сейчас упустит что-то очень важное. Нарастающее беспокойство приказало ему броситься в ту сторону, что и все, то есть к краю стадиона.

В напряжении и весь во внимании он начал всматривался вдаль, поэтому старт пятерки лошадей арабской породы из-под самой трибуны совершенно не коснулся его сознания. Когда же кони прошли уже половину дистанции и находились на противоположной стороне стадиона, там, где находился его взор, он наконец понял, что что-то там бежит. Усилием ума он вспомнил, что это кони. В самом деле, кони!… Итак, он играет на скачках! Он поставил на какого-то коня, эти кони, собственно, уже скачут, сейчас они будут здесь, и в связи с этим он должен выиграть!

Понемногу стало доходить до него содержание звуков, раздающихся вокруг. Личность, стоящая возле него и прислоненная к балюстраде, смотрела в бинокль и информировала остальных, которые смотрели невооруженным взглядом. Все были очень возбуждены, и это возбуждение начало передаваться Лесю, до сих пор спокойному и уверенному в выигрыше, но теперь захваченному общим возбуждением.

– Пятерка впереди, она ведет! – кричал парень с биноклем. – Пятерка ведет, за ней тройка, потом двойка!… Тройка догоняет… нет, отстает!…

– Кто там идет последним, скажите? Кто там отстает?

– Сейчас… номер первый!… Первый, Калифат!

– Я же говорил, что Калифат последний!

– Идите вы к чертям!!!

– Говорите же! Что там на вираже?!

– Тройка выходит вперед, пятерка вторая!…

– Так и будет, три-пять, вот увидите!…

– Двойка в триплях! – взвизгнул кто-то душераздирающим голосом.

Этот отчаянный, но непонятный крик потряс Леся до глубины души. Он упал на грудь стоящего перед ним парня и не выдержал.

– Говорите же! – крикнул он, теребя за рукав обладателя бинокля.

Собственник бинокля старался выдернуть из его рук свой рукав, вместе с рукавом дергалась и рука с биноклем, который он напрасно пытался приложить к глазам. Кони были уже на прямой. Лесь нервно дергал, поэтому тот бросил бинокль и кричал дальше без уже оптического прибора:

– Валет идет, Валет! Пятерка вторая!

– Хала вторая! Двойка ее обходит! Уже три-два!…

– Двойка выходит вперед!

– Не давай себя обходить!!!

– Валет, давай! Валет, давай!!!

– Есть! Два-три!!!

– Черт возьми, а я играл три-два десять раз!…

Лесь, почти протрезвев и в полной прострации, позволил впихнуть себя снова в середину. Два-три!… Два-три – это было то, что у него написано на пяти купленных билетах! Выиграл! Снова выиграл! Сама судьба была на его стороне! Сама судьба направила его в это место, чтобы он мог спасти свою честь, достойно продолжив семейные традиции, начатые еще дедом в Монте Карло! Он отыграет все и в ореоле славы предстанет перед теми, кто его так недооценивал! Он бросит им под ноги это, по-мужски добытое счастье! Что там тото-лотко, в тото-лотко пусть играют одни никчемные люди, а объятия азарта только он один решил отдасться, и вот прошу, с каким результатом! Он бросит им больше, чем они ожидают, им всем и ей!… Барбаре!…

До гипотетического миллиона, который сам просился в его руки, было, по правде говоря, еще довольно далеко, но достойный потомок деда-игрока не считал, что должен заниматься арифметическими подсчетами. О размере выигранной суммы он узнал лишь во время ее выплаты, потому что все объявления по ипподрому и на информационных таблицах просто прошли мимо его внимания. Порядок два-три, оцененный в 220 злотых, дал ему в руки пять с половиной тысяч злотых и привел к тому, что, вычтя общественные деньги, он был еще в плюсах.

Из услышанных криков Лесь запомнил лишь некоторые. Подойдя снова к счастливой кассе, он сказал первое попавшееся, добавив:

– Десять раз.

Первое попавшееся было три-два. Три-два десять раз составляло последнюю реплику, которая попала ему в ухо в момент прихода коней на финиш. Глупая тысяча злотых, которую он выплатил этим разом на игру, была мизером по сравнению с миллионом, маячившим у него перед глазами. Возможностью и способами добычи миллиона на протяжении одного дня он не интересовался, ибо не намеревался вникать в подробности деятельности капризной судьбы.

Внезапный поворот в жизненном положении, неожиданный перескок со дна падения до вершин геройства, восхитительная и плодотворная смелость в борьбе с азартом, потрясли его до такой степени, что свели почти к нулю последствия употребленного перед тем алкоголя. Теперь уже сто грамм с бутербродом… – да что там с бутербродом! с устрицами!… – уже не были Лесю нужны. Теперь в его ушах гремели фанфары, он упивался удивительным настроением. Зеленые столы и вращающиеся рулетки выветрились у него из головы и пропали из глаз. Оглядываясь вокруг уже вполне осмысленно, он заметил принципиальный источник всеобщей заинтересованности: сперва кони на старте, а потом кони на поле. Гордый, растроганный, счастливый, он смотрел с высоты на лоснящиеся конские зады и понемногу начал различать номера, обозначенные под седлами, связывая их с номерами на купленных билетах. Он только не знал, почему этих номеров два, что означало, что игра ставится сразу на двух коней, а ему было известно, что всегда играют на одного коня и выигрывают тогда, когда этот конь приходит на финиш первым. Он никогда не был на бегах, он не вникал в тайны этого мероприятия и сейчас не хотел спрашивать кого-либо об этом. Раз уже дважды он выиграл на двойного коня, то выиграет и в третий раз, не стоит беспокоиться, лучше снова отдаться на волю судьбы.

Кони передвинулись из паддока на поле, продемонстрировали мелкий галоп и пошли к месту старта. Людской табун переместился с одной стороны трибуны на другую. Лесь вышел на балкон, нашел место возле парапета, устроился повыгоднее и стал ждать очередной победы.

Он ждал долго, потому что в этом забеге стартовали двухлетки на дистанцию 1400 метров, а старт двухлеток всегда очень сложное дело. Ожидая, он прислушивался к раздающимся вокруг него возгласам, стараясь понять технику выигрыша.

– Стайня придет, вот увидите, – говорил кто-то очень уверенно.

Леся это мало волновало, потому что не знал, что это означает.

– Какая там конюшня, первым придет Полонез, раз идет на тысячу четыреста, – ответил кто-то другой с издевкой.

– Ну и что с того, вот увидите, что придет!

– Чего они тех коней не пускают, ведь все уже в куче!

– Что вы, в куче, вон один в кусты попер!

– Что там ходит сзади? Посмотрите!…

– Это номер первый… – проинформировал один из обладателей бинокля. – Он стоит задом, нет, его уже привели… Пошли!!!

– Фальстарт!!! – одновременно раздался возглас, и выкрики стали нервными.

– Вырвались два! Один еще скачет! Куда он скачет? Идиот!

– Скажите, кто вырвался? Говорите же!

– Тройка, Полонез!…

– Вот тебе твоя конюшня! Если вырвался, то первым не придет!

– Если конь в форме, то и скачет! Должен прийти!…

Лесь тоже разнервничался неизвестно почему, ибо его успех был ему гарантирован. От его имени действовали высшие силы. Он был под опекой судьбы…

Второй фальстарт привел к тому, что все игроки пришли в возбуждение, а третий еще увеличил их беспокойство. Что-то там делалось такое, чего Лесь не понимал, но что было в значительной степени беспокойным, судя по поведению трибун.

– Что за кретин там сидит?!

– Что вы хотите, это ведь двухлетки, всегда так!

– Как может конь прийти первым, если три раза уже вырывается! Он почти всю дистанцию уже прошел!

– Пустят их в конце концов, к черту, или нет?!

– Одного уже имеем сзади! Скажите, кто там задом идет?!

– Номер один! Все время портит старт! Его уже возвращают!…

– Пошли!!!

– Кто идет?! Говорите же, кто идет?!

Лесь перегнулся через балюстраду так, что если бы не живая стена, держащая его сзади, он вылетел бы на нижнюю террасу. Он бессмысленно вытаращил глаза на коней, но совершенно безрезультатно, потому что и так не мог их различить. Он не имел никакого понятия, какой из них является его конем. Выкрики вокруг него возбуждали его нервную систему в высшей степени.

– Стайня идет! Стайня идет! Три-один!…

– Двойка его обходит сзади! Будет три-два!

– Пятерка скачет от поля!…

– Давай, Полонез! Давай!

– Не успеет!… Вот! есть три-пять!!!

– Три-пять…

– Ну, и где ваша конюшня?!

– Двойка идет третьей, глядите, а я ее совершенно не принимал в расчет!… А немного не хватило!

– Три-пять! Вот будет выплата! Вся игра была на конюшню!…

Лесь находился возле балюстрады, полностью ошеломленный. Перед ним, возле судейской башенки виднелись вывешенные на таблице номера 3 и 5. А он поставил на три-два… Что это может означать? Проиграл? Но ведь это невозможно! А что с той судьбой, которая работала за него и должна была доставить ему миллион? Где тот миллион?!

Судьба, очевидно, обиделась на Леся отсутствием у того достаточной увлеченности начинаниями и подвела его. Несчастный баловень судьбы не очень знал, что теперь делать. Требовать аннулирования результатов?… Сейчас, но ведь одного коня он угадал правильно… Может быть, хоть половину выиграл?

Возле Леся сидел какой-то человек, опершись подбородком о балюстраду. Вся его внешность выражала безнадежность. Посмотрев на него внимательно, Лесь снова почувствовал что-то вроде родства душ. Он вытащил из кармана свои билеты и протянул их человеку под нос.

– Простите, что это, – спросил он отчаянно, сосредоточив в этом вопросе все сомнения, какие его переполняли.

Человек посмотрел на билеты, потом на Леся, потом снова на билеты с безразличием.

– Макулатура, – ответил он с жалостью после минутного раздумья.

– Это значит, я проиграл?! – спросил снова Лесь, выражая в этом новом вопросе все чувства сразу: возмущение, недоверие, отчаяние, безмерное изумление и безмерную угрозу. Человек посмотрел на него с несколько большим любопытством и, ощутив от Леся еще невыветрившиеся пары алкоголя, подавил в себе нарастающее удивление.

– Попал в точку! – кратко ответил он и добавил: – Я тоже. Абсолютно все.

После чего он снова погрузился в полную прострацию.

Лесь понял, что не должен ему больше мешать. Но при этом слово «все» напомнило ему, что он проиграл еще не все. Снова в нем пробудился дух деда-игрока, приглушенный последними происшедшими событиями. Поскольку он проиграл еще не все, то может играть и дальше! Он продолжит свою игру! Будет играть и сейчас отыграет все…

Оберегающая безумцев милосердная Фортуна позаботилась о них, применяя два способа спасения стремящихся к гибели жертв. Во-первых, послала Леся на Бега только после четвертого забега, в котором он еще не успел принять участия. Выиграв в пятом и шестом забегах, он мог участвовать лишь в еще двух следующих. Благодаря второму способу Фортуны он не успел потерять в них больше чем две тысячи злотых по очень простым причинам.

Ему и в голову не пришло, что может ставить более чем на одну комбинацию, и никто из присутствующих такой мысли ему не подсунул. Держа высоко знамя дедовской чести, Лесь уже не мог ставить меньше чем тысячу и, если бы было еще несколько забегов, то, несомненно, проиграл бы все. Но благодаря заботам высших сил, он избавился лишь от тяжелого балласта трех тысяч, а со всем остальным остался.

Когда он покидал одним из последних поле разврата, его ум был в состоянии уже работать. Пережитые эмоции отрезвили его окончательно. Он пересчитал оставшиеся деньги и установил, что у него есть еще четыре тысячи двести злотых, что удивило его неимоверно. В тех двух последних жутких забегах он считал, что проиграл какое-то огромное состояние, родовые владения, села, дворцы, приданое жены… Свою собственную судьбу он спутал полностью с судьбой воображаемого деда в Монте Карло. Дед мог иметь хорошие земли, его жена, по всей вероятности, бабушка, имела несомненно большое приданое, но жена Леся не имела ничего. И счастье состояло именно в этом, потому что, если бы она имела что-нибудь, Лесь безусловно проиграл бы и его!

Чувствуя что-то вроде благодарности к господствующему строю, Лесь пешком шел и размышлял. Возникшее сумасшествие, которое охватило его в рыбном баре, позволило ему отыграть доверенную коллегами сумму. Но это еще не все, у него есть, сейчас… сколько?… У него есть даже… Двести злотых были его, но пусть будет, что он их пропил. Но ведь он имел еще тысяча восемьсот злотых сверх основной суммы. Теперь только должно быть новое чудо. Если на проклятые невысланные билеты не падет выигрыш больше того, который составлял его собственность, то он сможет всю эту ужасную историю скрыть перед товарищами и сохранить свою честь. Он не окажется в их глазах растратчиком и идиотом, он сможет смело смотреть людям в глаза… Необходимо сейчас, немедленно узнать результаты этой отвратительной кретинической игры!

Вот так, бросаясь от надежды к отчаянию, Лесь ускорил шаги и направлялся к своему дому, не предвидя, что его там ожидает.


* * *

Жена Леся, недовольная поведением мужа на протяжении нескольких последних недель, решила устроить утром в воскресенье ему скандал. На это решение повлияло его поведение в субботний вечер, проведенный Лесем весьма таинственно и закончившийся около трех часов ночью. После глубокого размышления спокойная, уравновешенная, рассудительная, терпеливая Касенька пришла к выводу, что ее терпение лопнуло и что Лесю требуется встряска.

Она решила устроить ему грубый скандал. До сих пор она никогда в жизни не устраивала никаких скандалов, и знания ее в этом направлении были скорее теоретическими. Опираясь на опыт других людей, она считала, что если скандал каким-нибудь образом начнется, то дальше он будет развиваться сам собой.

Рано утром, когда Лесь еще спал, она отвела ребенка к своим родителям, не желая делать его свидетелем предстоящей запланированной сцены. Теперь она возвращалась домой, утверждаясь в своем решении.

Ни раскаяние, ни просьбы о прощении ждущего ее Леся не могли вызвать у нее отклика. Его поступки, по мнению Касеньки, перешли уже все границы и безусловно требовали острой реакции. Она отказалась от приглашения друзей, уговаривающих ее пойти на какие-то вечерние развлечения, не обратила даже внимания на содержание предложения, занятая исключительно идеей наказания легкомысленного мужа.

При базарном скандале необходимо было чем-то бросаться. Спеша домой, Касенька в уме перебирала предметы, которыми можно было пользоваться. С легким неудовольствием она не нашла предметов, непригодных для использования или испорченных вроде бокалов без ручек, треснутых тарелок или выщербленных блюдечек. Она разозлилась на себя за слишком большое внимание к домашнему порядку, на родителей, которые дарили им исключительно нужные предметы прекрасного качества, на Леся за то, что он вынуждал ее к лишним тратам, и решила наконец, что использует вазу для супа. Ваза редко употреблялась, и без нее можно было обойтись.

Она еще не решила, начать скандал словами или сразу приступить к делу, открыла двери и задержалась на пороге. Некоторое время она так и стояла, удивленно осматривая внутренность прихожей, затем закрыла за собой дверь и приступила к исследованию остальной части квартиры. Наконец, она остановилась посреди комнаты и почувствовала, что в ней пробуждаются какие-то новые внутренние силы.

Раскаивающегося мужа не было, зато вокруг виднелось побоище, которое можно было сравнить разве что с землетрясением или с прохождением воздушного смерча. Утренняя деятельность спешащего мужа дала внезапно большие результаты.

Первым порывом потрясенной Касеньки было наведение порядка, и она невольно уже подняла опрокинутый торшер, но сразу же овладела собой. Она поставила лампу на прежнее место, села на кресло, мстительно сбросив на пол Лесеву пижаму, и задумалась.

Через полчаса ее планы были полностью составлены. Она встала с кресла, позвонила к друзьям, которых она так легкомысленно бросила, выразила готовность принять участие в их развлечениях, а затем спокойно и методично приступила к дополнению внутренней обстановки. Подавив в себе муки желающей порядка души, она выбросила из шкафа, по примеру Леся, весь свой гардероб, при случае выбрав из него для себя подходящую одежду, разбросала по квартире книги и журналы, сняла с окон занавески и бросила их как попало и произвела еще множество других полезных дел. Решение сделать мужу ужасный скандал крепло в ней, как бетон. Она наконец достала из серванта вазу для супа, поставила ее на видном месте и покинула помещение с непреклонной уверенностью, что закончит свое дело после возвращения, после возвращения домой где-нибудь около одиннадцати вечера.


* * *

Вблизи своего дома Лесь мощно затормозил.

Близость родственников внезапно напомнила ему о существовании семейных неурядиц. Он вспомнил, в каком состоянии он оставил квартиру, и ему сделалось как-то не по себе. Он представил себе очевидно же дожидающуюся его жену, от которой, безусловно, услышит все, что она о нем думает и как можно назвать его поступки и что можно от него ожидать в ближайшем будущем. При мысли, что на этот раз моральный натиск жены будет сильнее, чем обычно, что ему будут заданы вопросы, на которые он должен будет дать какие-то ответы, он ощутил непреодолимую потребность повернуть назад. Но угнетающая его неуверенность, касающаяся жуткого миллиона, заставила его продолжать путь в избранном направлении.

Последние метры он преодолел, еле двигаясь. Перед подъездом он остановился, посмотрел в небо, составляя прогноз погоды на завтра. Внизу, в парадной, он изучил список жильцов, нашел в нем собственную фамилию, кивнул грустно головой и обратил внимание на почтовый ящик. В ящике что-то находилось. Надеясь, что в ящике будет длинное письмо, которое он сможет прочитать сразу же и долго на лестнице, задерживаясь тем самым еще немного, он нашел в кармане ключик от ящика и вытащил уведомление с почты о пришедшем на его имя извещении. Он долго осматривал извещение, не представляя, что это может быть, ничего не придумал и должен был, наконец, открыть входную дверь.

То, что он увидел сразу же, было крайне непонятным. Красноречивое состояние прихожей и ванной, а также очевидные изменения в декорации комнат, неопровержимо доказывали, что жена побывала дома во время его отсутствия.

Убедившись в том, что она здесь на самом деле была, Лесь почувствовал сперва прилив утешения, а потом потрясения. Присутствие жены вместе с произведенным беспорядком было чем-то беспрецедентным. Что-то должно было произойти и что-то такое страшное, что Лесь не мог вообще себе представить. Вместо того, чтобы навести порядок и в этой обстановке, с претензией и упреками, без сомнения, справедливыми, ждать его, жена, наоборот, увеличила беспорядок и беззаботно ушла. Это было так поразительно, так страшно, так потрясающе, что у Леся в голове все перевернулось.

Испуганный до невероятной степени Лесь перестал думать и хладнокровно оценивать обстановку. Он стремительно бросился наводить порядок, словно решил побить все рекорды, словно от этого зависела его оставшаяся жизнь.

Упавшая в ванне вешалка никак не хотела возвращаться на свое место. Даже на мгновение Лесю не пришла в голову мысль, чтобы оставить это на более позднее время. Он вытащил свой слесарный инструмент, стукнул молотком в стенку раз и другой, пробил в стенке ванной дырку до самой комнаты и отбил большой кусок штукатурки, пыль от которого густым слоем покрыла всю одежду из шкафа, пол и мебель. Пришлось в значительной мере увеличить работу по наведению порядка.

Находящиеся до сих пор на первом плане результаты игры в тото-лотко совершенно отошли в сторону. Получив дополнительный импульс, ведомый паническим ужасом перед неизвестным, таинственным катаклизмом, Лесь впал в отчаяние. У него не было навыков штукатурных работ, да и подходящего материала не было под рукой. Кое-как он все же заделал стенку, высушил ее с помощью фена для волос, заделал с помощью гипса дырки к вешалке в ванной, повесил занавески на окна, подумывая, не выстирать ли их одновременно, и приступил к приведению в порядок пола. В начале первого ночи весь паркет уже блестел, а Лесь выносил из ванной килограммы песка, цемента и гипса, которые закрыли все отливы. В половине второго он завершил, наконец, свой гигантский, титанический, поистине геркулесовский труд, упал на кухонную табуретку и попытался упорядочить свои мысли.

Касеньки все еще не было. Очевидно, она не бросила его, потому что все ее вещи остались на месте… Какое-то несчастье? Катастрофа?!

В течение следующих двадцати минут он обзвонил уже все дежурные больницы, скорую помощь и милицию. Никто из них ничего не знал о Касеньке.

Лесю становилось все хуже и хуже. Стараясь проанализировать положение, он вспомнил проклятое, забытое тото-лотко. Это было уж слишком. Он ощутил ком в горле, замешательство в голове и необычайную дрожь в области желудка. Он был смертельно измучен после каторжной работы по наведению порядка, но не мог усидеть на месте, гонимый нервным напряжением, которое давно уже перешло границу истерии. Он поспешно встал, оделся и выбежал из дому.

Как раз через десять минут после него возвратилась Касенька.

Ее друзья, выказывая неуемные способности к развлечениям, проявили творческий талант и придумали оригинальный метод проведения вечера. Они решили поехать на природу, найти подходящее место, разжечь костер и испечь в нем гуся, обмазав его глиной. Общество, желающее таким образом провести вечер, состояло из восьми человек и двух автомашин.

Переговоры с собственницей гусей, проведенные в одной из пригородных деревень, продолжились довольно долго. Консервативно настроенная хозяйка упорно отказывалась продать обществу птицу в такую неподходящую пору года, предлагая необычному обществу отложить мероприятие до ноября. Разжигание костра на влажном побережье Вислы с помощью собранного в окрестности влажного хвороста также затянулось. Еще больше времени пришлось потратить на поиски подходящей глины, выкапывая ее руками в темноте, а также на кражу картофеля с соседнего поля для начинки. В конце концов гусь начал печься.

Развлекающееся общество не замечало течения времени, нелегко было и с горючим, принимая во внимание местность. Семь человек с развевающимися волосами и хищными взглядами бродили в окрестностях костра радиусом не меньше двух километров, восьмой человек отчаянно старался удержать огонь, разгребая его палкой, бросал в него все, что попадалось под руку, крича и выговаривая медлительным собирателям хвороста, гусь пекся и пекся, воняя палеными перьями, равнодушный к земным хлопотам месяц путешествовал в небе, стражи огня сменялись каждые полчаса, а время бежало. Уже был съеден весь картофель, за исключением того, что находился внутри гуся, благодаря чему был недоступен для изголодавшихся людей. Было выпито поллитра сливовицы, предназначенной сначала в качестве противоядия к жиру печеного мяса. Была высушена одежда, которую они намочили во время поисков глины в прибрежных водах владения королевы польских рек. А гусь все пекся, пекся и пекся…

В половине второго терпение общества иссякло. Дрожащими от поспешности руками они вытащили гуся из затухающего костра в уже засохшей глине. Первый же взгляд на результат многочасовых усилий заставил общество проникнуться сомнениями и усилил голод.

Гусь выглядел весьма удивительно. Верх был угольно-черным вместе с перьями, а грудь была почти нетронутой. Ни одна из частей его не была пригодна к употреблению, и все усилия в этом направлении были напрасными.

Они повыковыряли затем часть сгоревшего и часть сырого картофеля изнутри гуся и, отплевывая полусгоревшие перья и вытаскивая из зубов волокна страшно твердого мяса, решили окончить трапезу. Поступило предложение допечь гуся в новом костре, но в этом случае требовалось сменить место привала, ибо в радиусе двух километров уже не осталось ни одной хворостины. Поэтому общество, измотанное усилиями и голодом, решило вернуться по домам.

Вот так Касенька, вместо одиннадцати часов, как хотела, вернулась домой в третьем часу, измазанная с ног до головы землей, смертельно голодная, пронизанная влагой осенней ночи, в картофельной шелухе и древесном угле, пропахшая дымом, с опаленными волосами, бровями и ресницами, физически уставшая от бега по кустам и отчаянно засыпающая. Да и решение о скандале висело над ней дамокловым мечом, поэтому она была в угнетенном состоянии.

Отсутствие Леся она приняла в смешанных чувствах. С одной стороны, царящий всюду идеальный порядок произвел на нее утешительное впечатление, а с другой, ее разозлило то, что Лесь в эту пору снова отсутствовал и был недоступен ее упрекам, аргументам и уговорам, а с третьей, перенесение в будущее скандала несколько приглушило связанное с ним беспокойство. Падая с ног от усталости, но по-прежнему полная решимости, Касенька все же пошла спать.

Обегав полгорода пешком без цели, Лесь вернулся на такси где-то в пять часов утра. Он увидел в прихожей на вешалке плащ жены, и этот вид возбудил в нем такое волнение, что ему стало плохо. Он почувствовал, что именно сейчас, безусловно!… должен выяснить какое-то страшное, таинственное недоразумение, оправдаться, отвести обвинения, потребовать от нее объяснений ее действий, в конце концов, пусть даже так, понести наказание…

В волнении, растроганный, возбужденный, он вбежал в комнату.

– Касенька! – крикнул он отчаянно сдавленным голосом. – Касенька, проснись! Дорогая!…

И потребность искупления заставила его пасть на колени перед кроватью.

Касенька, вырванная из сна, в котором перемешивались темные заросли, недопеченный гусь и летающие тарелки, села на постели. Бессмысленно посмотрев на Леся, она вспомнила лишь одно. Неисполненную обязанность устроить скандал. Не говоря ни слова, тяжело вздохнув, она слезла с кровати, надела один тапочек, ибо на другом сидел Лесь, и, спотыкаясь, подалась в кухню за необходимым реквизитом. Лесь застыл в своей позе.

– Касенька!… – скулил он дрожащим голосом. – Дорогая!…

Он увидел возвращающуюся жену, и голос его прервался. Касенька несла в руках большую вазу для супа. Не открывая глаз, она размахнулась и со всей силой брякнула вазу на пол, после чего раздирающе зевнула и без единого слова возвратилась в кровать.

Лесь остолбенел окончательно. Неожиданный, невероятный, неправдоподобный поступок его жены, всегда спокойной и уравновешенной, произвел на него такое устрашающее впечатление, что он снова потерял разум. Долгое время он не смел даже пошевелиться. Наконец, на четвереньках, осторожно он выполз в другую комнату и, не способный ни каким уже реакциям, ослабший от пережитых эмоций, упал на диван и уснул.

Касенька тоже заснула в мгновение ока с неясным, но удовлетворенным сознанием хорошо выполненного долга…


* * *

По вполне понятным причинам, за воскресеньем последовал понедельник. Вместе с понедельником поднялся и Лесь. Преследовавшие его мысли о тото-лотко полностью вытеснили из него матримониальные проблемы. Полусонная, но обязательная Касенька уже давно пошла на работу, когда, молясь на возвращение чуда – призрака всех игроков, – Лесь закончил бриться.

Он не беспокоился, что опаздывает на работу, не думал ни о чем. Его единственным желанием было купить «Трибуну Люду», а в ней результаты последней игры. В третьем киоске он купил, наконец, желанный номер газеты, с которой, в силу инерции, сел в ближайший приехавший автобус.

Номера в Трибуне Люду ничего ему не дали, потому что он не помнил, какие номера зачеркнуты в их билетах. Дрожащими руками он вытащил из кармана сперва десять последних, проигравших билетов на бегах, потом уведомление с почты, потом все деньги и, наконец, попал на билеты лотереи. Имея в руках различные бумаги, он не мог держаться и, пошатываясь от толчков автобуса, обнял одного из пассажиров, а потом пришел к выводу, что это не те условия для исследований его дальнейшей жизенной судьбы. Решил поэтому найти более подходящее место для обследования.

Наилучшим местом оказался Саски Огруд. Он уселся на дальней лавке и принялся за работу.

Всех билетов у него было восемь. Пять с десятью вычеркнутыми числами, по 420 злотых каждый, и три с девятью, по 168. Этот удивительный метод игры коллектив архитекторов применил вследствие отсутствия времени, а Лесь теперь должен был это ощутить на своей собственной шкуре.

На билеты с девятью зачеркнутыми числами, по счастью, не выпало ничего, но зато три более дорогих, по 420 злотых, имели по четыре совпадающих числа!

В первое мгновение, избавившись от страшного призрака в виде миллиона, Лесь свободно вздохнул. Но он не отдавал себе отчета в том, что игра эта имела свою систему. Сейчас он, однако, вспомнил эту систему. Да и на билетах что-то по этому поводу было напечатано. Он прочитал инструкцию на обороте и задрожал.

Эти несчастные три четверки составляли какую-то огромную сумму, которую он не мог даже представить себе, но которую должен был все же вычислить. Он лихорадочно достал из кармана авторучку и, нервничая, принялся за арифметику.

Исписав все поля газеты и часть лавки, на которой он сидел, Лесь пришел к некоторым выводам. Принимая во внимание, что за четверку выплачивалось по триста злотых, а за тройку – двадцать, он должен был сослуживцам восемнадцать тысяч злотых. Из этой суммы он имел лишь четыре тысячи сто. Ему не хватало четырнадцать тысяч двести.

Подтвердив отсутствие этих денег, Лесь некоторое время сидел в полном опустошении. Он не мог себе вообразить, что будет делать теперь. Мысль о возвращении домой была невозможной, так как, во-первых, он имел очень смутное представление об отношениях с женой, а, во-вторых, дома его можно было легко отыскать. О том, чтобы показаться в бюро, и речи не могло быть. Гастрономические заведения отпадали, потому что в них необходимо было платить, а оставшиеся деньги не подлежали даже малейшему уменьшению. Что же теперь делать? Бродить по городу? Покончить жизнь самоубийством? Отдаться в руки милиции? Что делать?…

Осмотрев в двести восемьдесят пятый раз все бумаги, Лесь обратил внимание на уведомление с почты. Он решил пойти на почту и взять это извещение. Может быть, на почте будет большая очередь, и он сможет на некоторое время избавится от поисков места укрытия…

Почтовое отделение Леся находилось на Мокотове. Он поехал к ней окружной дорогой, несколько раз пересаживаясь и выбирая самые долгие транспортные средства. Охотнее всего он поехал бы на деревянной телеге, запряженной самыми ленивыми волами, но этот способ передвижения был ему недоступен.

Возле окошка, где забиралась корреспонденция, никого не было. Лесь тоскливо посмотрел на длинную очередь, где отсылали и получали переводы, сдержал в себе искушение стать именно в эту очередь и подал свое уведомление. Подписав квитанцию, он получил конверт с официальным грифом.

К конвертам, содержащим официальные грифы, Лесь относился с живым отвращением. В таких конвертах он получал обычно извещения из ОРСа о неуплаченных взносах и из Бюро Инкассо с напоминанием о неоплаченных счетах за квартиру, газ и телефон. Поэтому он не прочитал надпись на конверте, только поспешно открыл его, желая сразу инкассировать все удары судьбы. Из середины конверта он вытащил письмо.

Он прочитал его один раз и ничего не понял. Прочитал затем еще раз, потом еще, еще и еще. Потом сделал вывод, что это какое-то недоразумение, потому что такое не может случиться, а если с кем-нибудь и случается, то только не с ним.

Следует отметить, что в момент чтения письма Лесь был абсолютно трезв, а в моменты трезвости он относился к жизни значительно реалистичнее, чем после употребления спиртного. С определенной точки зрения, он был в эти моменты даже пессимистом, а в результате последних происшедших событий его пессимизм увеличился и окреп. Известие, полученное им в письме, было отрицанием всего, чего реальный человек мог ожидать от жизни.

Признав, что от чрезмерных опасений он подвергся галлюцинациям, Лесь обратился к стоящему на другом конце очереди человеку, довольно пристойному, на первый взгляд:

– Извините меня, – сказал Лесь грустно и кротко. – Не могли бы вы прочитать вслух, что здесь написано?

Несколько удивленный человек из очереди бросил взгляд на письмо. Письмо было кратким, поэтому одного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять смысл его содержания.

– О чем речь? – сказал он. – Здесь написано, что на ваш счет поступили какие-то средства. За картины, проданные в комиссионном магазине. А что? Это какая-то ошибка?

– Благодарю вас, – торжественно и с чувством сказал Лесь. – Очень большое спасибо…

Человек из очереди внимательно посмотрел на Леся, очевидно, совершенно неграмотного, чего нельзя было сказать по его внешнему виду, и пожал плечами.

– Не за что, – буркнул он, подумав, что в современном мире внешность бывает такой обманчивой…

Под Лесем подогнулись ноги, он уселся на стул, положил рядом с собой на столик бесценный документ и застыл, глядя в пространство в набожном смирении. То, что творилось теперь в его душе, напоминало состояние экстаза молящегося человека.

Полгода назад он действительно отдал на комиссию шесть своих картин, вырванных прямо из сердца. Он отдал их навсегда, на гибель, на продажу!… Отдав их, он сперва заботливо наведывался об их судьбе, потом, захваченный конкурсом в бюро, немного о них забыл, а потом и вовсе они вылетели у него из головы. Он потерял надежду, что кто-нибудь когда-нибудь их купит, тем более, что объявленная на них цена не принадлежала к разряду небольших. И вот теперь, особенно теперь, в самый трагический день его жизни, он получил известие, что все шесть картин нашли своих любителей!

А это дает ему в руки не только эти проклятые, потерянные деньги. Этот факт говорит о том, что он подозревал уже долгое время, что в себе переживал, что, в конце концов, должно было выйти наружу! Талант!!!

Пешеходы на улице Пулавской с определенным изумлением наблюдали за прилично одетым человеком, который бежал по улице с дикими подскоками, издавая время от времени громкие крики и покрывал поцелуями небольшой кусочек бумаги. Какая-то женщина даже с сочувствием вздохнула, убежденная, что этот человек с таким почтением относится к письму своей возлюбленной.

Вблизи улицы Раковецкой этот необычный человек перестал, наконец, фривольно подскакивать и замахал руками, останавливая такси…

В бюро с самого раннего утра царило глубокое беспокойство. Результаты игры в тото-лотко были уже всем известны, но никто из игравших не помнил, какие числа были зачеркнуты на заполненных в субботу билетах. Билеты должен был принести с собой Лесь, но Леся не было.

– Одно из двух, – с унылым убеждением сказал Януш. – Либо мы ничего не выиграли, либо эта мокрая искра умер от отчаяния или мы выиграли кучу денег, и он упился до потери пульса от счастья.

– А почему ты исключаешь, что он упился с горя? – заинтересовался Каролек.

– А за какие шиши? Мне кажется, у него ничего не могло остаться.

– Ну, так от счастья он тоже не мог упиться. Ведь выплаты производятся не сразу?

– Под залог билетов он мог бы занять деньги даже от кельнера. У кельнеров есть деньги.

Каролек на минуту задумался.

– Тогда зачем мы стали архитекторами? – недовольно спросил он.

– Затемнение мозгов, – кратко пояснил Януш, и снова воцарилась тишина.

Через несколько минул тишину прервала Барбара:

– А, в самом деле, как у нас получилось, что оказались идиотами? – с горечью спросила она. – Смотрите сами. Те, из Белостока, спокойно, без спешки, сделали свое полезное для себя свинство. А мы, мало что добросовестно, так и еще как на пожар. И зачем нам все это было нужно?

Януш внезапно повернулся к ним.

– Послушайте, – твердо сказал он. – Я категорически заявляю, что если та банда негодяев получит первое место, то на следующий день я собственноручно набью морду Геньо. Пусть у нас будет хоть моральная сатисфакция! А если не набью, то можете побить меня кнутом, прогнав на четвереньках вокруг площади в Новом Мире!

– А кто тебя должен гнать? – заинтересовался Каролек.

– Все равно. Можете все вместе.

– Ох, хоть бы две тройки выпали! – вздохнула тяжело Барбара. – Тогда нам вернулись хоть затраты!

В комнату заглянул Стефан.

– Нет его? – буркнул он гневно.

– Как видишь.

– А дома?

– Тишина. Мы звонили уже шесть раз.

– Ну, пусть только он попадется ко мне в руки! Боже ж ты мой!…

За Стефаном нанес визит Влодек, цвет лица которого напоминал мертвеца.

– Послушайте, может, с ним случилось что-то нехорошее? – со стоном спросил он.

– Что-то нехорошее случится с ним очень скоро, – зловеще предрек Януш. – Мне кажется, что у меня будут полные руки работы.

– Он потерял билеты! – вдруг крикнул Каролек в приливе озарения.

– Откуда ты знаешь?! – вытаращился на него Влодек на грани потери сознания.

– Я не знаю, я только предполагаю…

– От него можно ожидать всего. Надо же быть такими безмозглыми идиотами, чтобы поручить ему такое дело!…

Эмоции в комнате расцвели буйными красками: от вершин беспокойства до дна отчаяния. Но вот входные двери открылись, и предмет ожиданий не вошел, а вплясал в бюро, выделывая радостные пируэты с триумфальной песней на устах. Одурев от счастья, он упал на руки недоумевающей пани Матильды, уронил со стола вазон с цветами, благодарно притопывая, проплясал коридор и, вместе с последним поворотом, самым огненным из всех остальных, возле дверей комнаты архитекторов совершил свое самое эффективное дело. Не заботясь о равновесии в столь великий свой жизненный час, он покачнулся и сбросил плечом со стены огнетушитель.

Огнетушитель ударился о пол согласно инструкции по своему применению, то есть головкой вниз. Был совершенно новым, полностью исправным и, как оказалось, способным погасить даже пожар Рима.

Барбара, Каролек и Януш, которые уже издали услышали народные песни и танцы, выскочили в коридор, словно обожженные огнем, бросились назад и захлопнули за собой двери. Точно так же и Стефан, привлеченный необычными звуками, высунул свою голову в коридор из другой комнаты и сразу же нырнул назад, оглушенный чем-то удивительным, чего он никогда не видел. Главный инженер и директор столкнулись в других дверях со спешащим навстречу Лесю Влодеком, и все втроем, столкнувшись вместе, не смогли сразу сориентироваться и быстро скрыться с места события, которое скорее не увидели, а почувствовали на себе.

С пронизывающим, сатанинским шипением взбесившаяся струя пены, подобно концентрированному тайфуну, металась в маленьком коридоре, а в его объятиях метался Лесь, ошеломленный, пораженный и оглупевший более, чем когда-либо в жизни. Скользя и дрыгая ногами, с каждым ударом изменяя положение огнетушителя, который и так, в силу отдачи, обладал удивительной подвижностью, плюясь пеной, ослепленный, не понимая вообще ничего, он пытался укрыться где-нибудь от сошедшей с ума бестией, атакующей его со всех сторон, по совершенно непонятным причинам. В молниеносном темпе в голове у него мелькали мысли, что, может быть, это засада, устроенная на него, или не на него, а на какого-нибудь несимпатичного заказчика, а он попал в нее по ошибке, и теперь уже ему ни в какую не выбраться из нее. Дико шипящая струя бушевала во всех направлениях одновременно, открывающиеся двери захлопывались немедленно, хлопья пены нарастали на стенах и потолке, а грохот бьющегося обо все преграды огнетушителя широким эхом разносился по всему дому. Казалось, что этот удивительный концерт не окончится уже никогда.

– Господи, боже мой! – в безграничном изумлении сказал Каролек. – Что он притащил!!!???

Никто из закрытых за дверьми работников в первое мгновение не мог узнать источник неистового пекла, и все посчитали, что это Лесь принес с собой нечто неизвестное, что у него там выпало или взорвалось… Только главный инженер и директор бюро знали, счищая с себя клочья пены, что Лесь привел в действие огнетушитель, но и они думали, что этот огнетушитель Лесь принес с собой в неизвестных целях и в неизвестных целях его применил. Загадочным было то, что Лесь сам попал под действие этого огнетушителя.

– Что-то надо делать, он все окна разобьет! – тоскливо произнес главный инженер, когда пенная змея скользнула по стеклу дверей.

В следующий момент со стороны коридора донеслись лязг и грохот, слышимые даже за закрытыми дверьми сквозь оглушительное шипение.

– Что он там, черт побери, делает?! – разнервничался главный инженер. – Что у него там разбивается? Там ведь ничего нет!

– Люстра! – трагическим голосом отрапортовал бледный от потрясений Влодек, открыв на секунду дверь и успев глянуть одним глазом. – Люстры уже нет.

– Там есть еще столик для пишущей машинки! – отчаянно крикнула пани Матильда, заключенная за теми же самыми дверьми. – Он разобьет столик!…

Предположение пани Матильды было ошибочным. Лесь не разбивал столика, он только хотел под ним спрятаться. Перевернув его в суматохе, он не нашел ничего лучшего, как использовать столик в качестве щита. Он сидел сейчас на полу, под стеной, потопая в живописных потоках пены, держа столик за ножки и поворачивая его поверхность в направлении неутомимо прыгающего огнетушителя.

Ослепленный в первом броске Стефан начал ломиться в дверь.

– Я хочу умыться! – крикнул он с ненавистью.

– Мойся, кто тебе мешает, – буркнул Лесь, занятый сложной борьбой со стихией.

Защищающий его щит позволил ему несколько собраться с силами, а бушующие в его душе чувства в состоянии были справиться со всеми огнетушителями мира. Лесь молниеносно уклонялся от струй огнетушителя и умело пользовался столиком. Он ощущал себя тореадором на арене.

– Когда уже это кончится?! – нетерпеливо спросил Каролек, пожираемый любопытством, что это такое пришло Лесю в голову.

– Даже если там был какой-то пожар, то он давно уже должен был погаснуть, – одновременно заметил главный инженер возле других дверей.

– Кончай, к черту, это идиотство! Я ничего не вижу!! – рычал вне себя от ярости Стефан под третьими.

– Сам кончай!!! – взвизгнул Лесь, который слышал только Стефана, занимая оборонную позицию возле его дверей.

Этот ответ, высказанный нервным голосом, мог означать только одно: Лесь очень хочет закончить, но не может. Поэтому все слушатели были потрясены до состояния паники.

Содержимое страшного орудия, наконец, исчерпалось и умолкшее шипение позволило всем находящимся за дверьми прийти к выводу, что опасность уже миновала. Глазам сотрудников, которые выбежали в коридорчик со всех сторон одновременно, предстала тоскливая и отчаянная картина. Залитые пеной стены, пол и потолок, повсюду рассыпанные осколки разбитой сильной струей люстры, а также Лесь, гордо и триумфально сидящий под стеной со столиком в руках, на одежде которого явственно виднелись следы героической войны.

Осторожно, но решительно пани Матильда отобрала у Леся столик. Лишенный своего единственного оружия, Лесь со вздохом облегчения поднялся на ноги.

– Что вы гасили? – недоверчиво спросил главный инженер.

– Простите? – не понял Лесь.

Главный инженер удивился еще больше, до такой степени, что больше ничего уже не говорил, а только глядел на Леся с выражением безнадежной отрешенности. Вместо него в разговор вступил директор.

– Что горело? – нервно спросил он.

– А что горело? – полюбопытствовал сразу же Лесь. Директор бюро почувствовал, что ему делается как-то нехорошо.

– Так зачем же вы лили?! – закричал он с отчаянной жалостью в голосе.

– Это не я лил. Это оно само лилось, – запротестовал Лесь, а затем добавил:

– Оно само…

– Боже, боже! – застонал вдруг главный инженер и, схватившись за голову, выбежал из коридорчика.

Директор бюро, под влиянием инстинкта самосохранения хотел было уже бежать за ним, но его удержала страшная мысль, что ведь он здесь является начальником и что он должен как-то отреагировать на все это. Поэтому он остановился и посмотрел на Леся совершенно беспомощно, не в состоянии сделать ни единого шага.

– А что это вообще было? – с необычайным любопытством спросил Каролек. – Откуда все это здесь взялось? Так сильно и так много?… Это все из одного огнетушителя?

– Не знаю, – ответил Лесь, уверенный, что в коридоре бесновалось по крайней мере сто огнетушителей. – У меня другого не было.

– Прошу всех приступить к работе, – со стоном произнес директор, который при мысли, что Лесь и на самом деле может приходить в бюро каждый раз с огнетушителем, почувствовал, что сходит с ума. За все сокровища мира он не хотел больше принимать участия в разговоре на эту тему.

– И переоденьтесь, – добавил он. – И прошу вернуться к работе.

– Мне не во что переодеться, – доброжелательно известил его Лесь.

– В фартук, – холодно сказал Барбара. – И чем скорее, тем лучше…

В течение четверти часа, проведенного в раздевалке и умывальне, Лесь успел спеть несколько песен, причем преимуществом пользовалась ария тореадора из «Кармен». В очень живописной одежде, танцевальным шагом, он вошел в комнату, где его ожидали ближайшие коллеги, причем на лицах у них были выражения, не предвещающие ничего хорошего для Леся.

– Ну что? – враждебно спросила Барбара.

– Ничего, – радостно ответил Лесь и сразу же сообразил, о чем может спрашивать его Барбара. – А! Нет, все! Это значит, что совсем!

– Он сошел с ума, – сделал вывод Януш, презрительно глядя на Леся.

– Но, вероятно, не сейчас! – заметил Каролек довольно логично.

– Прошу вернуть билеты, – холодно пожелала Барбара. – Отдайте, пожалуйста нам наши билеты!

– У меня их нет, – закричал Лесь в бесконечном счастье. – У меня их нет! Они совершенно не нужны! У меня все пропало!

От момента выхода из почтового отделения он успел провернуть множество дел. Он подтвердил состояние своего вклада в банке, привез домой все соответствующие документы и вместе с билетами старательно все спрятал. На всякий случай, он решил не носить документы с собой.

Теперь же радостное признание Леся, с одной стороны, утешило присутствующих, так как они уверились, что с билетами ничего плохого не сделалось, а, с другой, признание того, что все пропало, причем самым радостным голосом, привело сотрудников в некоторое недоумение. Неизвестно только было, сердиться ли на Леся за то, что он оставил дома самые нужные сегодня вещи, или благодарить его за это. Радостный блеск глаз, плещущий из Леся, позволял надеяться, что все в порядке, и что какая-то крошка доброты судьбы упала и на несчастный коллектив архитекторов.

– Или говори как человек, или я тебя побью, – отчаянно сказал Януш. – Возьми только в толк, что я в последнее время очень нервный!

– Результаты! – одновременно закричал Каролек. – Какие результаты?!

– Гениальные! – с энтузиазмом выкрикнул Лесь. – Будем иметь немного денег!

– Сколько?! Что там выпало, черт возьми?! Сколько?!

– Три четверки! На те, по десять! Я уже вычислил. Будем иметь восемнадцать тысяч! Моя Кармен… Навек я твой, моя Кармен!…

Богатырский рев Леся смешался с радостными криками его коллег. Под звуки грохочущей арии пять человек бросились друг другу в объятия. Лесь удовлетворился созданием акустического аккомпанемента, не беря участия в объятиях, ибо его одежда затрудняла ему выполнение каких-либо внезапных движений. На нем были два фартука, один нормальный, а другой, тот, помещенный под первым, сковывал его почти как смирительная рубашка. Из-под фартуков выступали босые ноги, обернутые в полотенца, чтобы не мерзли.

– Что там происходит? – спросил директора главный инженер, услышав доносящиеся отовсюду мощные рычания. – Может быть, необходимо вмешаться? Может быть, его уже линчуют?…

– Ни за что!!! – опасливо вскрикнул директор. – Я не хочу принимать в этом участия! Я ничего не слышу! Я ничего не знаю! Я хочу быть нормальным еще хотя бы месяц!

– Почему только месяц? – удивился главный инженер, пораженный такой скромностью требований.

– Результаты конкурса, – слабо прошептал директор. – В течение месяца будут известны результаты…

Во внеурочное время все же решено было признать Леся героем. Оставление им билетов дома было признано как проявление сверхъестественного вдохновения, которое, правда было излишним во время манипуляций с огнетушителем, но, с другой стороны, деятельность огнетушителя как бы осветила и обессмертила этот памятный день, столь богатый событиями. Но в момент, когда все учреждение уже закончило работу и собиралось разойтись по домам, вдруг все опомнились: Лесь ведь не мог идти домой. Его одежда годилась разве что для прачечной, а выход на улицу в двух фартуках и с полотенцами на ногах показалось всем неудобным.

– Не будьте свиньями, – попросил Лесь. – Пойдите кто-нибудь ко мне домой и привезите хоть какую-то одежду. Я дам вам ключ, потому что не знаю, дома жена или нет.

Героем необходимо было заняться всерьез. Был брошен жребий, и он пал на Януша. Лесь остался в бюро, а остальные вышли по своим делам.

Когда Януш, в обществе Барбары, приближался к автобусной остановке, он увидел идущую ему навстречу прехорошенькую девушку. При ее виде Януш прирос к земле.

– Боже мой! – изумленно воскликнул он.

Необычность реакции, вызванной появлением невесты, уже издалека радостно улыбающейся, удивила Барбару чрезмерно. Она тоже остановилась и вопросительно взглянула на Януша.

– Подохнуть можно, – лихорадочно шепнул Януш, одновременно протягивая руки к прехорошенькой девице и вызывая на лице выражение, которое должно было означать ответную улыбку. – Барбара, спасай! Я совершенно забыл, благодаря этому сумасшедшему дому, что сегодня договорился с Данкой! Мы должны пойти к портному и заказать мне свадебный костюм! Я не могу!… После всех этих скандалов я не могу отказаться сегодня из-за того, что еду одевать этого болвана! Это свадебный, понимаешь?! Барбара, подмени меня!

Барбара поняла все в мгновение ока. Вследствие последних неудач семейное положение всех членов коллектива было таким острым и напряженным, что даже тень подозрения, что дела служебные выше дел личных, могло вызвать непредвиденные последствия. Будущее семейное счастье Януша стало под знак вопроса.

– Хорошо, – решительно согласилась Барбара. – Давай тот ключ.

– Ты адрес знаешь?

– Знаю…

Прехорошенькая девушка подошла к ним, и через минуту они удалились, держась за руки, а Барбара села в автобус.

Найдя двери Леся, она несколько раз позвонила, но, не услышав ответа, открыла двери и вошла. Она огляделась и начала искать его гардероб.

Это не представляло никаких трудностей и не было сложным, если бы не то, что в последний раз порядок в квартире делал Лесь, о чем Барбара и не догадывалась. Во время поисков одежды Барбара никак не могла понять характера живущей в этой квартире женщины, которая держала обувь в корзине для грязного белья, с особой тщательностью перемешивала на полках шкафа мужскую и женскую одежды, прятала галстуки мужа среди постельного белья, а его носки – в серванте. Найдя штормовку Леся из-под навешанных на нее кружевных ночных сорочек, из карманов которой торчали женские чулки, она почувствовала желание познакомиться лично с этой необычной женщиной. Она могла бы понять все, если бы в квартире царил общий беспорядок. Но перед лицом идеального порядка и зеркального блеска чистоты, диссонансом которых могли служить разве что остатки разбитой вазы для супа на пороге спальни, она не понимала ничего.

Она уже нашла для Леся всю подходящую одежду, за исключением рубашки. На рубашку никак не могла попасть. Она прекратила поиски и, вглядываясь в разбитую вазу, принялась интенсивно размышлять…


* * *

Касенька забрала ребенка из детского сада, сделала закупки и возвращалась домой, переполненная самыми различными чувствами. В ее сознании утвердилась глубокая уверенность, что где-то посреди ночи, по возвращении Леся, она устроила ужасный скандал. Гнев и возмущение по отношению к мужу переплетались в ней с наплывами беспокойства, потому что никак не могла вспомнить подробностей этого скандала, не помнила, какое впечатление произвел скандал на Леся. Она надеялась, что Лесь должен встретить ее в квартире с повинной, страхом и покорностью, готовый к уступкам и исправлению. Может быть однако, что она слишком переиграла, и Лесь обиделся.

Она открыла дверь квартиры, вошла внутрь и внезапно увидела незнакомую ей молодую и красивую женщину, сидящую в задумчивости над одеждой ее мужа. При виде такой картины она замерла на пороге.

Размышляя над тем, как ей найти рубашку для Леся, Барбара услышала звук ключа в двери и подумала, что возвращается эта необычная хозяйка квартиры. Она с любопытством взглянула на дверь.

Некоторое время обе женщины стояли неподвижно, разглядывая друг друга. В голове Касеньки промелькнули тысячами ужасные предположения. Лесь погиб в катастрофе, и эта особа привезла его одежду!… Воровка, обкрадывающая помещение!… Обиделся муж, решил ее бросить и прислал за своими вещами любовницу!… Не смеет показаться ей на глаза!… Его арестовали, а эта дама производит обыск!…

– Что это значит? – спросила она, затаив дыхание. – Как вы сюда вошли?

– У меня есть ключ, – с легким раздражением ответила Барбара. – Скажите, ради бога, где у вас его рубашки?!

– В шкафу, – автоматически ответила Касенька. – Но зачем?… Что все это значит?!

– Простите, – сказала Барбара, вдруг поняв, что без объяснений не обойдется. – Я работаю с вашим мужем. Он сейчас сидит в бюро в фартуке, и ему не во что одеться. Кто-то должен был приехать сюда за какой-нибудь одеждой. Это должен был сделать один из его сослуживцев, но в последний момент оказалось, что он не может, и оказалось, что только я могу. Я не нашла в шкафу его рубашек.

Несмотря на очевидное чувство облегчения, Касенька была сбита с толку. Она уже привыкла к самым удивительным поступкам Леся, но он еще никогда не терял одежду, в которую был одет. Что же могло там произойти, ради всех святых?!

Выражение лица Касеньки заставило Барбару прекратить поиски. Через четверть часа они продолжили поиски вместе и нашли рубашку хозяина дома в шкафчике с обувью. Выражение лица Касеньки вынудило Барбару к пояснениям, а также выражение лица Барбары при поисках вынудило и Касеньку дать некоторые объяснения, особенно еще и потому, что осколки вазы для супа хрустели под ногами и не позволяли ничего забыть.

Взаимные пояснения затянулись, превратились в личный разговор, и неизвестно почему Касенька, вообще-то не склонная к откровенностям, рассказала Барбаре о беспокоящих ее проблемах. Существенную часть откровений составляли предпосылки домашнего скандала.

– И вы только одну вазу?… И ничего больше? – спросила Барбара со странным блеском в глазах.

– Да, – озабоченно произнесла Касенька. – Видите ли, у меня нет опыта… А вы? Вы можете делать скандалы?

Барбара некоторое время молчала.

– Да, конечно… – наконец, ответила она голосом ленивой тигрицы.

Касенька ощутила усиливающееся любопытство. Она решила, что безусловно обязана поговорить с этой женщиной более подробно.

– Давайте выпьем кофе, – оживленно предложила она. – Видите ли, у меня есть несколько проблем…

Через час обе дамы были полностью охвачены весьма занятной беседой. Ком взаимных консультаций нарастал с минуты на минуту, а тонкая вначале беседы нить взаимного интереса и симпатии приобретала черты корабельного троса.

Сидящий в бюро Лесь сокращал себе время ожидания богатырским пением и упоительными мечтами. Через два часа, однако, у него начали мерзнуть ноги, и он ощутил голод, поэтому ему пришлось вернуться к земным делам. Куда, к черту, делся этот Януш с одеждой? Попал под трамвай, что ли? За два часа можно уже было дойти до дома и вернуться назад даже пешком! А может быть, разозленная Касенька не остановилась на ночном происшествии и, продолжая свою странную деятельность, отказалась выдать одежду?…

В беспокойстве он снял мешающие ему полотенца с ног, подошел к телефону и набрал свой собственный номер.

Голос жены в трубке в первое мгновение его так поразил, что он, не говоря ни слова, бросил трубку как можно быстрее на аппарат. Потом, однако, в голову к нему пришла страшная мысль. Его жена дома?… Так что же там делает Януш столько времени?!

Наполненный подозрениями и смертельно возмущенный, он снова набрал номер.

– Я слушаю, – сказала Касенька голосом, в котором чувствовалось вроде бы нетерпение.

– Что это значит? – сказал Лесь. – Что вы там делаете столько времени? Может, и я хочу тоже принять участие в ваших развлечениях?

– Об этом не может быть и речи, – решительно ответила Касенька. – Я занята. Не морочь нам голову.

И положила трубку.

Лесь помертвел. В мгновение ока воображение нарисовало ему жену в объятиях этой свиньи – картину мерзкую, разнузданную, распущенную!… Вот как?! Уже дошло до этого?! Эта женщина не имеет ни чести, ни совести, ни стыда! И этот Януш!… И это коллега, друг?! Лицемерная, подлая скотина! Нет, он этого так не оставит!…

Шлепая по полу босыми ногами, Лесь пробрался в раздевалку, где висела куча влажных лохмотьев, которые еще недавно были его одеждой. Куртка представляла собой еще более менее пригодную одежду, только была очень грязной, но плащ и брюки!… были в таком состоянии, что вызвали у него прилив отчаяния. О носках же лучше было и не думать. В ярости и отчаянии Лесь осмотрел измятые, несколько более толстые остатки темно-грязного цвета, бросил их на пол и снова помчался в комнату. Он схватил телефонную трубку с желанием остановить разворачивающуюся в его отсутствие дома идиллию хотя бы акустическим воздействием, но раздумал и остановился после того, как набрал уже половину телефонного номера. Нет, это ему ничего не даст, он просто спугнет эту пару разнузданных преступников, не поймает их на горячем и не сможет по телефону закатить Янушу пощечину! Он должен немедленно там быть! Должен! И немедленно!…

Через четверть часа после телефонного звонка Леся Барбара и Касенька уразумели вдруг, что означал тот телефонный звонок. Увлеченные беседой, двумя французскими журналами, оценкой коллекции косметики и подробным анализом недостатков, странностей и увлечений мужей, они полностью забыли о причине их знакомства. В невероятной спешке, терзаемые угрызениями совести, они завернули приготовленную одежду, договорились о встречах в ближайшем будущем и расстались не без сожаления. Каждая из них открыла друг в дружке очень любопытные черты характера, и они решили продолжить и сделать более тесными взаимные контакты.

Лесь же был переполнен с ног до головы невероятным возмущением. После нескольких посещений раздевалки и комнаты архитекторов он принял драматическое решение. Он натянул на фартуки куртку, надел на босые ноги туфли, причем вздрогнул от омерзения, ибо туфли его внутри были скользкими и противными, схватил в руки свернутые в комок брюки, плащ, галстук и рубашку и выбежал из бюро. Внизу он осторожно выглянул из подъезда и, выждав момент, когда на улице было мало прохожих, выскочил и перебежал на другую сторону улицы. Он надеялся схватить какой-нибудь транспорт на той стороне, потому что улица была с односторонним движением. К стоянке такси он не смел и приблизиться, опасаясь наткнуться на какого-нибудь милиционера. Он спрятался в подъезде и, время от времени выбегая из него, попытался задержать все, что двигалось.

Два свободных такси при виде выскакивающего из подъезда странно одетого парня внезапно ускоряли ход. Остальные машины, проезжавшие мимо Леся, тормозили, а затем, когда он направлялся в их сторону, удирали в невообразимой спешке. Немногочисленные граждане оглядывались, останавливаясь на безопасном расстоянии.

Леся начало охватывать отчаяние. Его ноги мерзли в скользкой внутренности туфлей, плохо свернутая одежда падала у него из рук и, это самое неприятное, сзади, с другого конца подъезда, собралась толпа детей, которые живо комментировали это сенсационное явление.

Привлеченная необычным поведением детей, вышла дворничиха, чтобы увидеть, что там привлекло их внимание. При виде мечущегося взад и вперед человека, одетого в куртку, из-под которой вылезало что-то вроде бежевого белья и голые ноги, размахивающего находящимися в руках страшными, висящими во все стороны лохмотьями, он захлебнулась от страха.

– Сумасшедший! – раздался за спиной Леся пронзительный, истерический крик. – Спасите!!! Милиция!!!

Лесь оглянулся, испугался, замешкался, а потом вдруг выскочил из подъезда, бросившись на группу прохожих, преграждающих ему путь к стоянке такси. На мгновение у него мелькнула мысль, что те могут его задержать, поэтому, не соображая, что делает, он рванулся прямо на них, оскалив зубы и зверино рыча.

В долю секунды группа людей разбежалась, охваченная паникой. Великолепным спринтом Лесь преодолел расстояние до стоянки такси на площади Малаховского, прекратив рычание, но по-прежнему с оскалом на лице, молясь при этом, чтобы на стоянке было хоть одно такси.

Неизвестно, разбежались бы таксисты при виде Леся в панике, бросая свои машины, но, на счастье Леся, случайно, на стоянке находился таксист, у которого был роман с замужней женщиной. Удивительная внешность Леся связалась у него с трагической судьбой убегающего от разъяренного мужа любовника, тем более, что ужасающая спешка тоже хорошо вписывалась в его концепцию. Водитель распахнул понимающе дверцы своего авто перед Лесем.

– Скорее садитесь! – крикнул он доброжелательно.

И сразу сорвался с места.

Предоставленная самой себе Касенька приступила к наведению порядка в доме, а также к наведению порядка в своих мыслях, которые, под влиянием знакомства с Барбарой, подверглись повороту если не вверх ногами, но где-то на 90 градусов. Убеждение, что в прошлую ночь она показала необычную сторону своего характера, немного в ней ослабло. Она не знала реакции Леся на эту разновидность протеста против его возмутительных выходок, и поэтому не могла принять решения относительно дальнейшего своего поведения. Она колебалась и сомневалась, перекладывая различные предметы на свои места, не зная, приступить ли сразу к дополнению начатой перед утром Великой Сцены, или сперва посмотреть на реакцию мужа относительно ее вступления. Характер склонял ее к выжиданию, опыт, однако, заставлял ее усомниться в положительном влиянии равновесия, спокойствия и рассудительности на поступки ее мужа. Разозленная и возмущенная, недовольная собой, переполненная беспокойством и неуверенностью, Касенька ждала прихода мужа.

Лесь, ужасно расстроенный разговором с водителем, который, шутливо защищая дела нелегальных любовников, подверг унижению рогатых мужей, влетел в квартиру, горя желанием мщения. Все еще сжимая в руках ужасные лохмотья, он достиг порога комнаты, где увидел невинную идиллическую картину: старательно складывающую его рубашки Касеньку и играющего возле нее ребенка. Он остановился как вкопанный, диким взором отыскивая скрывающегося в каком-нибудь углу Януша.

– Где он?! – мрачно и богатырски прорычал он, согласно с требованиями классической трагедии.

Как удивительный вопрос, так и внешний вид Леся застал врасплох Касеньку до такой степени, что она замерла над рубашками, глядя на него в оцепенении, не в силах вымолвить ни слова.

– Где он?!!! – заорал Лесь и снова осмотрел комнату страшным взглядом и вдруг увидел ребенка. – Где эта свинья?! При ребенке?!!!

Оригинальное соединение ребенка и свиньи потрясло Касеньку окончательно и вернуло ей голос.

– Посмотри на себя! Как ты выглядишь! – крикнула она в удивлении и с угрозой. – Почему не переоделся?!

– Стыда у тебя нет!!! – ответил на это Лесь в справедливом возмущении.

Касенька подумала, что Лесь таким способом выражает возмущение долгой проволочкой с одеждой, и почувствовала что-то вроде угрызения совести, поэтому воспитательная деятельность отодвинулась несколько в сторону. С врожденным чувством справедливости она признала, что в этом была и ее доля вины…

– Хорошо, хорошо, – сказала она с легким беспокойством. – Может быть, это продолжалось и долго, но ты сам в этом виноват. Мы не могли найти твои рубашки. Но Барбара уже выехала полчаса тому назад!

Лесь снова открыл было рот, чтобы обрушить на Януша очередной поток ругани и запротестовать против перекладывания вины на его голову за распущенные действия жены, но его поразило имя Барбары.

– Что? – спросил он в полном недоумении. – Какая Барбара?

– Ну, Барбара приехала сюда вместо Януша. Она и забрала твою одежду.

– Как это?! А Януш? Януша не было?…

– Говорю же тебе, что приехала Барбара. Они поменялись. Я вижу, что ты ее не дождался. Брось эти грязные лохмотья и пойди умойся.

Это добило Леся окончательно. Вместо того, чтобы дождаться в бюро Барбару, везущую ему одежду, ту одежду, которая могла бы их соединить каким-то интимным узлом, вместо того, чтобы из ее рук получить галстук, рубашку, брюки и надевать на себя, вместо того, чтобы, одевшись, провести с ней наедине несколько мгновений, он бродил по городу, как испуганный кретин, в одежде циркового клоуна! Какое же проклятие пало на его голову!

Вид Касеньки, непонятно оживленной и относящейся к нему по-доброму, более внимательно, чем можно было бы ожидать, утвердил в нем подозрения. Януша здесь и в самом деле не было, но что, собственно, делала его жена до поздней ночи? Где была? Почему ведет себя иначе, чем прежде?… Не намеревается ли она… не решила ли… не пришло ли ей в голову бросить его?!

При мысли, что в знаменательную пору его жизни в жене могла произойти страшная перемена, Лесь утратил способность говорить. Оглушенный количеством случившихся событий, ошеломленный разнообразными впечатлениями, он чувствовал себя абсолютно не в состоянии достичь истины, доискиваться правды и развязывать узел супружеских проблем. Лучше переждать… Если бы можно было, по крайней мере, рассказать о радостной тайне, огласить миру победу его таланта, если бы можно было открыто триумфовать!… Но нет, нельзя, ничего нельзя, потому что проклятый выигрыш в тото-лотко сдирает у него со лба свежий струп! И в самом деле, это должно быть, какое-то проклятие!…

Лесь пришел на следующий день в бюро в черном вечернем костюме, бальной бабочке и лакированных туфлях, потому что один комплект его одежды находился в стирке, а другой – в руках Барбары, которая, не в состоянии проникнуть в закрытое помещение бюро, известила об этом по телефону Касеньку. Он хотел было показаться в этом одеянии дворничихе напротив, которая своим истерическим криком спугнула его вчера из подъезда, сомневаясь в состоянии его мозга, но он преодолел искушение, ибо у него были более важные дела, чем мнение местных дворничих. Он опасался немного, что его коллеги станут глупо упираться, желая собственными глазами увидеть счастливые билеты, и, после некоторого размышления, решил заткнуть им рот деньгами. Билеты были на предъявителя, поэтому теоретически он мог эти деньги получить сам без всяких препятствий…

Оказалось, что, после вчерашнего происшествия с огнетушителем, ничего уже не могло удивить коллектив архитекторов со стороны Леся. Поэтому они не обратили ни малейшего внимания на его внешность, а особенно на то, что он, придя в бюро, небрежным жестом бросил на стол деньги, предназначенные для дележа. Из газет они уже знали размеры выплат, и девятнадцать тысяч шестьсот восемьдесят злотых, предназначенных для раздела, никак не хотели поделить на шесть, что привлекло внимание и заняло много времени. Взаимное одалживание остатков несколько затянулось и, наконец, все вместе решили, что, кому и сколько нужно одолжить, чтобы удовлетворить самые важные нужды. Когда все взаимные расчеты закончились, оказалось, что Леся в комнате нет, ибо он пошел пить пиво.

И только тогда, против ожидания всех, оказалось, что и на этот раз Лесю удалось удивить всех и причем больше, чем когда-либо.

– Послушайте, – остро сказал Стефан, входя в комнату через пятнадцать минут после того, как он оттуда вышел. – Откуда у него эти деньги?

Трое присутствующих оторвались от работы и посмотрели на него, не понимая вопроса.

– Как так, откуда, – удивился Каролек. – Кажется, мы выиграли в тото-лотко?

– Когда выиграли? В последнее воскресенье? Позавчера?

– Конечно. Не в прошлом же году!

– Тогда имейте в виду, что тото-лотко производит выплату по средам, а сегодня вторник. Что вы на это скажете?

Бесконечное изумление появилось на переглядывающихся между собой лицах сотрудников.

– Действительно, – сказал недоумевающий Януш. – В самом деле, в среду. Что-то здесь не так.

– Тогда откуда же он взял эти деньги? – спросил Каролек почти в остолбенении, потому что наличие у кого-либо денег в последнее время в бюро не умещалось в головах членов архитектурного учреждения.

– Собственно говоря, это я вас об этом спрашиваю!

– Это невозможно, – с уверенностью сказала Барбара. – У него нет никаких денег. Я об этом знаю от его жены.

– Но ведь он нам их дал!!!

Невероятность происшедшего на несколько минут парализовало все мысли. А затем все, как по команде, вывернули свои карманы, вытащили свои деньги и стали их внимательно и недоверчиво рассматривать, словно в опасении, не пали ли они жертвой какой-то галлюцинации. Наконец, Януш помотал головой.

– Что-то в этом должно быть. Я должен вам сказать, что те, вчерашние его заявления о том, что он оставил билеты дома, сразу показались мне подозрительными. Что он там снова скомбинировал?

– У него не было денег все время, потому что он отдал бы их нам еще раньше и заплатил за электричество, – сказала задумчиво Барбара. – А я знаю, что его отключили, а жена его одалживала деньги у своих родителей.

– Так откуда же, к черту, он их взял?!

Все побросали работу, стараясь разгадать загадку. Каролек выдвинул предположение, что Лесь на кого-то напал и ограбил. Стефан подозревал, что у Леся была связь с денежной пожилой дамой с противоестественными вкусами. Януш и Барбара рассматривали возможность выигрыша в карты по принципу: «дуракам всегда везет». Влодек думал о том, что Лесь мог что-то продать, только откуда и что он взял…

Общие усилия мысли не привели, однако, ни к чему, и все решили подождать возвращения того, кто единственно мог дать какие-то пояснения.

Избавленный от тяжести висящей над ним угрозы, не подозревая ничего плохого, Лесь вернулся в бюро только для того, чтобы забрать оттуда принесенный Барбарой свой костюм. Беззаботно он вошел в комнату архитекторов и оказался узником.

В дверях встал Стефан, держа в руках трафарет для чертежей. Остальные тесным кольцом окружили пойманного Леся. Выражение лиц коллег не предвещало ничего хорошего.

– Признавайся, – зловеще произнес Януш. – Признавайся сейчас же, откуда у тебя деньги. Мы знаем, что не от тото-лотко, но если они были у тебя все время, когда мы все здесь изводимся и выпрашиваем какие-нибудь паршивые сто злотых, то я с тебя сдеру шкуру!

Лесь облился холодным потом. Что за проклятие снова нависло над ним?! Он бросил вокруг затравленный взгляд.

– А почему не в тото-лотко? – жалобно и с тенью протеста спросил он.

– Потому что тото-лотко производит выплату по средам, – ответила Барбара с таинственной и холодноватой улыбкой.

– Проклятье! – сказал Лесь с тупым упрямством и умолк.

Он внезапно понял, что Барбара говорит дело. Желая во что бы то ни стало скрыть ненавидимые билеты и позорную правду, он слишком поспешил с реализацией выплаты. Лучше бы было, вероятно, выйти из дому и исчезнуть на целый день, даже в этом вечернем костюме и в лакированных туфлях, которые угнетали его подметками. Потом он как-нибудь выпутался бы… А теперь что? Что теперь ему, бедному, делать?…

– Ну, конечно, – сказал он бессильно. – А я думал, что сегодня среда…

Даже при самом большом старании нельзя было ответить лучше оглупевшим слушателям. Несколько минут всем казалось, что Лесь все объяснил. Просто он ошибся днем недели, подумаешь, что здесь такого, у каждого может так случиться… И вообще, все здесь было таким странным и непонятным, что никак ничего нельзя было уразуметь.

Первым опомнился Стефан.

– Кто-то из нас сумасшедший, – сказал он в отчаянии. – Или он, или я.

– Или дирекция тото-лотко, – дополнил убежденно Януш. – Одним словом, бедлам!

– А может быть, сегодня действительно среда? – неуверенно сказал Каролек, все еще не избавившись от затмения мозга.

– А в самом деле, – оживился Лесь. – Может быть…

– Перестаньте, черт бы вас побрал! – гневно крикнула Барбара. – Если я говорю: вторник, значит, вторник! Нет, он всех нас доведет до коллективного помешательства!

– Но могла быть и среда! – растерянно запротестовал Лесь, видя для себя единственное спасение в перестановке дней недели.

– Тихо!!! – выкрикнул Януш. – Кончайте эти среды и вторники, а то я сейчас сойду с ума! Говори, жертва календаря, с какого времени у тебя появились деньги?!

– Со вчерашнего дня, – поспешно ответил Лесь. – Ей-богу! Могу поклясться чем угодно!

После принятия от него сложной присяги, состоящей в выражении согласия на все возможные болезни с чесоткой и сумасшествием включительно, если врет, сотрудники вздохнули с некоторым облегчением. Они перестали считать, что один из них оказался свиньей, и атмосфера в комнате несколько улучшилась. Теперь можно было переходить к другому, более интригующему пункту программы.

– Ну, теперь говори, наконец, откуда у тебя взялись деньги, – спросили его тоном, исключающим отказ от ответа.

– Чудо, – ответил Лесь с божеским смирением. – Произошло чудо. А в тото-лотко мы действительно выиграли, только деньги уже никогда не достанем…

Через час более менее все стало на свои места. Правда достигла ушей ошеломленных слушателей. Подтвердив свои слова финансовыми документами, Лесь тем самым доказал существование своего таланта, и свежий лавровый венок засиял на его голове. Большой и сверх меры полезный триумф художника был почтен сперва минутой полной тишины, потом несколькими минутами хвалебного рычания. Понесенные им последствия грустного недосмотра, после некоторого раздумья, были признаны справедливыми и честными. Только на вопрос о подробностях субботнего вечера и воскресного утра не получено исчерпывающего ответа, потому что Лесь наотрез отказался откровенничать на эту тему.

Взрыв таланта имел большой резонанс. Счастье, которое сначала очень слабо, а потом все сильнее и сильнее расцветало в душе у Леся, было почти полным. Не только директор и главный инженер, но даже начальница отдела кадров прекратили нетактичный контроль его опозданий, относясь к ним с позиций доброжелательства и почтения. Золотой дождь позволил успокоить самые насущные, не дающие спать потребности. Окружающие его сотрудники и приятели перестали смотреть на него с неудовольствием и прониклись к нему симпатией, а иногда даже с удивлением и признательностью.

Только одна капля дегтя была в бочке меда его настроения. Беспокойство, вызванное непонятным поведением его жены, продолжало сидеть в его сердце и грызло его неуверенностью.

Касенька постепенно приобретала равновесие, а переполненный новыми ощущениями Лесь со все большим вдохновением посвящал свое время единственному занятию, которое отрывало его от сложных и нервирующих проблем и которое давало ему сладкое спокойствие сердца. Он творил с энтузиазмом, с подъемом, почти в экстазе, бросая на полотно все свои сомнения и беспокойства…

Время, согласно своей природе, текло неудержимо. Несколько поддержанный коллектив бюро с новыми силами продолжил борьбу с финансовыми трудностями на служебном поприще. Охваченный творческим порывом Лесь три четвертых своей души вкладывал в творчество, а одну четверть посвящал жене, которой начал заниматься с особым вниманием. С одной стороны, он хотел увлечь ее так, чтобы у нее не было времени на возможные подозрительные контакты, с другой, хотел убедить ее, что является идеальным мужем, не имеющим конкурентов. Жена без сопротивления согласилась на этот новый этап в матримониальных отношениях, терпеливо ожидая новых проявлений талантов вдохновенного мужа. Директор бюро, поддерживаемый главным инженером, прикладывал титанические усилия, борясь как за спасение учреждения так и за сохранение собственного здравого смысла.

И вот наступил великий день. Такой великий и такой прекрасный, что все остальные, пережитые до сих пор, канули в забвение и перестали существовать.

Великий день начался обычным, прозаическим звонком телефона, который зазвучал на столе директора бюро.

Директор как раз сидел в обществе главного инженера, и оба рассматривали два очень неприятных дела в хмуром угнетенном настроении. Дела планов работ, которые предвиделись на следующий год, представляющийся в довольно мрачных цветах, и дело Леся, который представлялся еще хуже, нежели год.

– Безусловно, у него есть талант, я не возражаю, – с безнадежным неудовольствием сказал директор. – Но что с того? В последнее время он уходит из бюро в двенадцать часов, и твердит, что ранний полдень играет всеми цветами радуги. Я уже не говорю о том, когда он является на работу… Я ему света не жалею, но хочу вам признаться, что я скорее бы пахал на волах, нежели иметь дело с этим художником. Ведь уже четвертый квартал!

– У нас на следующий год очень мало заказов, – мрачно ответил главный инженер. – Если сейчас завалим сроки…

Он не успел проложить, что будет следствием заваливания сроков, ибо тут, собственно, зазвонил телефон, и директор бюро спешно поднял трубку. В глубине души он чувствовал некоторое облегчение, что обсуждение неприглядного будущего отодвигается еще на несколько минут.

– Ну-у-у-у! – заворчал в трубке голос. – Поздравляю, поздравляю!…

– Большое спасибо, – автоматически ответил директор. – А кто говорит?

– Что, не узнаешь? – рычало в трубке дальше. – Так сразу заважничал, что ли? Устраиваешь интервью? Раздаешь автографы?

Директор наконец узнал в трубке голос своего приятеля из САРПа, но он был так угнетен, что в его сердце не задрожало ни одно предчувствие.

– Оставь в покое эти глупые шутки, – недовольно сказал он. – В чем дело?

– А что, разве ты еще не знаешь? Ах, да, конечно же, еще не знаешь, потому что только сейчас пришло это известие! Га-га!

– Какое известие? – спросил директор, а в голосе его появилось беспокойство, смешанный с какой-то неясной еще, несмелой надеждой. – Так что произошло?

– Га-а-а-а! – снова зарычал голос в трубку. – Вы получили первую премию за тот туристско-санаторный проект! И имеете уже задел на его реализацию! Ну, что, должны вы мне бутылку за хорошую новость? Как будто бы у вас исключительная цветовая концепция!…

Главный инженер, приглядываясь сперва к выражению лица директора с мрачной решимостью, ощутил нарастающее волнение, директор сначала покраснел, потом побледнел, затем снова покраснел, а потом создалось впечатление, что он сейчас задохнется. Видя, что он свободной рукой дергает галстук и безрезультатно старается его развязать, главный инженер сорвался с места, чтобы помочь коллеге. Он оторвал ему пуговицу и бросился к двери.

– Пани Матильда, воды!!! – крикнул он в панике, убежденный, что какая-то страшная весть в любой момент может привести начальника к апоплексическому удару.

Висящий на телефоне директор стал производить успокаивающие жесты, внезапность которых придавала им характер скорее конвульсий. Одновременно он от счастья потерял дар речи и выдавливал из себя что-то вроде неартикулированного гоготания, поэтому ничего удивительного не было в том, что как главный инженер, так и прибывшая с водой пани Матильда окончательно изумились. Главный инженер попытался даже вырвать из рук директора телефонную трубку, которую тот держал обеими руками и силой прижимал ее к уху.

В момент, когда насыщенная эффектами беседа по телефону закончилась, весь персонал бюро сорвался со своих мест, взбудораженный отчаянным криком пани Матильды.

Директор бюро положил телефонную трубку и минуту сидел неподвижно, силясь овладеть своими чувствами. Это, однако, оказалось ему не под силу. Вместо того, чтобы встать спокойно, как он намеревался, и сказать торжественно о победе, о заслуженной победе, он сорвался с кресла и схватил в объятия сперва пани Матильду, а потом главного инженера. Главный инженер еще успел подумать, что кто-то наслал на него проклятие, ибо все сумасшедшие в этом бюро только его избирают объектом внезапных чувств, когда до него донеслись восклицания директора бюро.

– Конкурс!… – выкрикивал директор между отдельными невероятными поцелуями. – У нас в кармане конкурс!… Первое место!… Реализация!… Колористика!…

Смысл восклицаний дошел до толпящихся под дверьми остальных работников бюро, в первое мгновение остолбеневших при виде непонятных удивительных выходках начальника.

– Нет?!! – прорычал первым Януш с радостным недоверием и также схватил в объятия ближайшего человека.

– Прочь, баран!!! – крикнул, вырываясь, ближайший человек, оказавшийся Стефаном. – Мозги у тебя вывернулись, что ли?! Девчонок тискай!

Весь персонал прореагировал не меньше оживленно, чем директор бюро. Влодек пал на колени и вознес хвалу небесам, хотя был неверующим. Пани Матильда, внезапно заплакав от счастья, выпила воду, предназначенную для директора. Барбара и Каролек исполнили фрагмент польки-галопа под собственный аккомпанемент. Лесь в несколько измененном ритме запел хвалебную песню. Главный инженер, теперь уже по собственной инициативе, пал на шею директора бюро, охотно принимая все доказательства доброжелательства.

Стихийные опасения помешательства после короткого отрезка времени подверглись упорядочению, и все сотрудники протанцевали вокруг переполненного счастьем директора что-то вроде триумфального танца, от которого все здание задрожало до основания. После чего все окончательно выбились из сил.

Служебные дела к концу рабочего дня пали в забвение. Директор бюро со слезами на глазах получил из САРПа официальное уведомление радостного известия и подробности оценки проекта. Ни секунды не колеблясь, он передал все подробности сотрудникам, и вот блеск, ярче солнца и постояннее бронзы, упал на одного из них и поразил глаза и мысли.

Элементом, который окончательно повлиял на решение жюри и который выдвинул проект на первое место, была гениальная, прекрасная, изобретательная концепция колористики! Размеры таланта Леся превзошли всякие ожидания!

Одним махом все бюро поднялось со дна пропасти на вершину успеха, как служебного, так и частного. Финансовые трудности сняло как рукой, потому что первая премия удовлетворяла все потребности. Реализация проекта заполнила планы работ на весь следующий год, а также и на следующие годы, потому что вместе с наградой посыпались заказы и на другие проекты в разных частях страны. Директор бюро и главный инженер начали теперь перебирать, какие заказы принимать, а какие нет, к тому же теперь они могли сами устанавливать сроки выполнения заказов, бурча и капризничая. Все бюро увидело перед собой яркую перспективу нормальной жизни, наполненную подходящими условиями работы, отдыхом и личными делами. Отовсюду неслись громкие звуки благодарности и признания. Бюро неслось на крыльях славы, а директор производил впечатление, словно вот-вот вознесется в космическое пространство на тех крыльях.

Имя Леся было у всех на устах. Директор бюро и главный инженер нашли наконец прекрасный выход как для себя, так и для него, дисциплинарного нажима на него теперь они уже и не думали производить ни в коем случае, но отказаться от его работы и речи быть не могло. Колористика была его делом и делом Леся должна была и остаться!

– Мы переведем его на свободный график, – сказал директор. – Это самое простое решение.

– И вообще это есть единственное решение, – подтвердил главный инженер. – Он работает периодами, но то, что ему надлежит сделать, он в течение квартала успевает сделать. Иногда ему приходится посидеть дольше, иногда не придет вовсе, но, по крайней мере, у нас не будет этих вечных проблем с его опозданиями и вывертами.

– А если захочет, то может работать и дома, – оживился директор бюро. – Рисовать-то он будет и дальше, в этом нет никакого сомнения, и даже проверять его не нужно. Вот и можно облегченно вздохнуть!… И как нам это не пришло в голову раньше?

– Потому что только теперь мы можем пойти на нарушение трудового закона, – трезво ответил главный инженер. – Мы же были только что на краю пропасти…

Расцветающее во всех сердцах счастье вызывало благородные и альтруистические чувства. Было решено устроить в САРПе большой совместный бал в честь успеха и удовлетворения любимых в лице жен, мужей и невест.

– Мы можем потратить по двести злотых с рыла, – вдохновенно сказал Януш. – Пусть даже по триста!… Семья – это тоже люди, ей тоже что-нибудь причитается.

– Подождите, – прервала его Барбара. – А Лесь? У нас ведь остается еще Лесь.

– Как нечто необычное? – заинтересовался Каролек.

– Это само собой, но независимо от этого, вы не хотите же остаться свиньями? Я, во всяком случае, не хочу. Не знаю, как вы.

Разговор происходил в отсутствие Леся, который использовал свое положение гения вне бюро.

– Неважно, хотим мы или не хотим, – сказал недовольно Януш, – но нам это не удастся. Быть свиньей не каждый может, к этому тоже надо иметь способности. А что ты имеешь в виду?

– О деньгах, конечно. Он, правда, сделал глупость с тем тото-лотко, но совершенно случайно, а затем честно все отдал. Я считаю, что ему следует вернуть деньги.

– Я тоже так считаю, – признался Каролек. – Это, конечно, несправедливо, но зато по-человечески. Я – за. А ты?

– Понятно, что тоже – за, – ответил Януш. – Вообще, между нами говоря, только ему мы обязаны первой премией. Он дал маху, но зато ведь и отработал…

– Надо еще спросить Влодека и Стефана…

Влодек и Стефан тоже без колебаний согласились. Возвратить деньги решено было сразу же после их получения, временно держа все втайне от Леся, желая сделать ему приятную неожиданность.

Вскоре наступил и подходящий момент. Закрытые для обычных смертных двери САРПа открылись перед персоналом победителей и приглашенными гостями, а нанятый по этому случаю оркестр загремел бравурными звуками. Сны и надежды директора бюро исполнились, за исключением лишь мелких деталей. Посреди тешащих взор декорадий не хватало хвалебной надписи на арабском языке, а среди высокопоставленных особ, выказывающих признательность, не хватало самых высоких. Однако, ничего не указывало на то, что эти детали будут присутствовать на следующих подобных приемах, и перед глазами директора яснела ничем не омраченная и полная успехов будущность. В благородном порыве он даже преуменьшал собственные заслуги и все приписывал таланту Леся.

А Лесь продолжал находиться в эйфорическом состоянии. В ушах у него звучали громкие фанфары, а на высоко поднятом челе он ощущал прикосновение лаврового венка. Неуверенность и беспокойство отдалились от него в туманную даль и исчезли бесповоротно. В глазах сияющей счастьем жены он видел заботливый блеск, полный уважения и удивления и, наконец, в первый раз в жизни он чувствовал, что его в определенной степени признали.

Мрачные подозрения развеялись в нем, как утренний туман, потому что в приливе чувств он признался Касеньке, как он боролся с тяготеющим над ним роком, преследующим его билетами тото-лотко, и услышал от нее взаимные откровенности, которые успокоили его душу. Не обольститель увлек его жену в ту памятную ночь, а лишь гусь, птица невинная, благодарная и милая. Никто не слышал, чтобы печеный гусь когда-либо разрушил чье-то счастье.

На взаимную откровенность склонил, без сомнения факт обнаружения где-то в середине бала конверта, обвязанного красным шнурком, возле тарелки на столике Леся и содержащий сумму около шестнадцати тысяч злотых и карточку со словами:

«Очевидно, что это было в среду! Мы не умеем быть свиньями. Благодарные должники».


* * *

В понедельник, после бала, более всех опоздавшим был не Лесь, а Януш. Он медленно и как бы с колебаниями вошел в комнату, сел на свой стул, дрожащими руками зажег папиросу и посмотрел на коллег неуверенным и оторопевшим взором.

– Послушайте, – сказал он, – нехорошо как-то получается…

Положение бюро изменилось настолько, что эти слова не вызвали даже тени беспокойства. Три пары глаз посмотрели на него с беззаботным любопытством.

– Почему? – несколько удивился Каролек. – Мне кажется, что все вполне нормально.

– Как кому, – буркнул Януш огорченно. – Я вел себя как скотина. И не знаю, как теперь себя вести.

– Но ты же почти не был пьяным, – запротестовал Лесь прекраснодушно.

– Только чуть-чуть более, чем когда-либо, – засвидетельствовала Барбара. – То, что ты хотел танцевать полонез с директором объединения, так это ничего такого. Он протестовал лишь из-за робости.

– Я хотел танцевать с директором объединения? – оскорбился Януш. – Вы сошли с ума. Я ничего такого не припомню, и вообще не в этом дело.

– А в чем? – полюбопытствовал Каролек.

– Дело в Геньо…

По понятным причинам Геньо был личностью, не пользующейся особой популярностью в бюро. На лицах всех троих отразилось выражение недовольства.

– Что он снова нарисовал? – неохотно спросила Барбара.

– Снова Геньо? – скривился Каролек. – Сколько времени он будет путаться у нас под ногами?

Януш засмотрелся в пространство понурым взглядом.

– Вышло недоразумение, – сказал он после минутного молчания. – Я все видел и поэтому сегодня опоздал, потому что разглядывал снимки. Знаете, они совсем другие… Оказывается, что они вовсе не сдирали проект с итальянского, а выслали свой собственный. Вполне нормально, как порядочные люди.

Он умолк, а трое пораженных товарищей переваривали услышанную новость.

– А мы хотели утащить у них весь проект?! – выкрикнул потрясенно Каролек.

– Как по морде дал, – коротко ответил Януш.

– Да, но ведь не стащили же, о чем тогда речь?

Януш внезапно отвернулся, в раздражении.

– А речь в том, что как я теперь буду выглядеть? Как скотина и свинья! Облаял человека ни за что ни про что, что мне теперь делать? Я ведь первый сказал вам об этом, да еще вас и науськал, сделал из него тряпку, мерзавца и преступника!… Должен же я его как-то реабилитировать? Должен! Так что, в газете сделать объявление? Или может быть, ему самому все рассказать, чтобы дал мне по челюсти? Так вот я и говорю вам, что не знаю, что делать!…

Три пары изумленных глаз смотрели на него некоторое время, а затем на глазах у всех начало появляться понимание, а затем и тень заботы. Чувство артельной справедливости отозвалось громким голосом.

– Геньо самому не следует, вероятно, ничего делать, – неуверенно сказал Лесь. – Но что-то очевидно, следует все же сделать…

– Обидели человека, – вздохнула Барбара.

– Сам напросился, – с неудовольствием сказал Каролек. – Ведь он же показывал тебе те снимки? Так что, солгал тебе?

– Выходит, соврал, – ответил Януш. – Вообще-то говоря, у них была такая мысль немного поживиться из итальянского проекта, но это предложение сразу же отпало. Геньо сделал из меня болвана, что значит болван в сравнении со свиньей!

Некоторое время все задумались, стараясь разрешить проблему.

– Ты должен взять все назад, – сделал вывод наконец Каролек.

– Я-то согласен, только как?

– Ну, разумеется, не письменно, – решительно сказала Барбара. – Ты же обругал его устно, поэтому не должен его письменно реабилитировать. Только устно.

– Резонно, – вдруг с запальчивостью сказал Лесь. – Ты его облаял, так? Теперь ты должен сделать противоположное.

– Натурально, противоположное, но это должно касаться лишь тех людей, которые это все слышали, – добавил Каролек с неменьшим энтузиазмом. – Кому ты говорил об этом?

– Только вам и никому больше.

– Ну, так это касается еще Стефана и Влодека. Они тоже должны здесь присутствовать. Подскочите кто-нибудь к ним, пусть мчатся сюда.

Быстро привели Влодека и Стефана, сказали им о решении опровержения мнения о Геньо и постановили, что все должно произойти официально и торжественно. Януш влезет под стол и на четвереньках троекратно громко огласит, что Геньо очень хороший человек, а в промежутках он будет лаять.


* * *

С момента опубликования результатов конкурса директор бюро отложил навсегда свое намерение посетить психиатра. Радостное потрясение показалось ему совершенно достаточным лекарством на умственные расстройства, которые возникли из прошедших опасений и боязни. Атмосфера в бюро как бы подверглась очищению, обрадованный персонал приобрел новые силы, здоровье и не показывал больше никаких отклонений от нормы. Даже Лесь вел себя как общепринято, хотя в его случае отклонения от нормы были бы оправданными и понятными. Натура художника имеет свои требования.

Директор бюро в значительной мере пришел в себя и без сопротивления и опаски мог входить во все комнаты учреждения, не чувствуя желания забаррикадироваться в кабинете, если издалека доносились какие-нибудь громкие звуки. Непонятные сцены, которые раз за разом потрясали его психическое здоровье особенно в служебные часы и после работы, теперь не представляли опасности, и он не предчувствовал больше ничего.

Он собрал со стола официальные документы, которые хотел обсудить с персоналом, и направился в комнату архитекторов.

В момент, когда он приближался к ним, до него донесся непонятный отголосок, как будто лай. Но его мысли были заняты проблемами осмотра местности, где должен быть построен туристический комплекс, и поэтому он не обратил никакого внимания на этот настораживающий душу звук. Просто он подумал, что где-то поблизости находится собака, после чего открыл дверь, посмотрел и остолбенел.

Вокруг стола, вытянутого на середину комнаты, сидели пять человек с торжественным и сосредоточенным взглядом. Под столом находился на четвереньках Януш, всматриваясь в пол виновато.

– Гав, гав, гав! – хрипло лаял он басом. – Геньо не скотина и не свинья! Гав, гав, гав!…

– Три раза, – буркнула предупреждающе кто-то из остальных особ.

Директор не пытался даже отгадать, кто. Если бы под столом гавкал Лесь, потрясение было бы намного меньше. Деятельность Януша неуклонно указывала на то, что это что-то заразное, расширивалось неуклонно и, противореча всем успехам и достижениям, никого не минет…

– Геньо не скотина и не свинья! – выл Януш решительно и с удивительным акцентом. – Гав, гав, гав! Гав, гав, гав! Гав, гав, гав!…

Директор бюро ослабевшей рукой захлопнул страшные двери. На подгибающихся ногах он возвратился в кабинет. Ему вдруг припомнилось, что в детстве он был слабым и худым. Он схватил телефонную книгу, медленно открыл ее и с усилием нашел там слово: «Врач»…


Часть третья
Путь к славе

Коллектив архитектурного бюро пополнился новой единицей рабочей силы.

Импонирующее количество заказов, а также вдохновенный энтузиазм директора, решительно стремящегося к удовлетворению потребностей общества, привели к тому, что сроки снова стали поджимать, персонал бюро удваивал и утраивал свои усилия, стараясь проделать массу работы.

Директор бюро удостоился чести быть вызванным для беседы к одному из официальных государственных мужей, откуда он вынес глубокое волнение и возвышенное настроение, которые задержались в нем надолго. Не менее надолго образовалось в его душе убеждение, что количество работ не только не уменьшится, но и даже возрастет.

Поэтому к работе был привлечен еще один сотрудник. Им оказался некий иностранец, родственник совершенно нерешительного князя, горячо рекомендованный тем же официальным лицом. Директор бюро охотно пошел навстречу и принял предложение устроить на работу вышеупомянутого иностранца, втайне надеясь, что таким способом его слава перейдет рубежи отечества, и не только его отечества, но и границы лагеря стран демократии. Он не был смущен даже тем, что понять друг друга им не удалось, но на первый взгляд иностранец произвел на него самое выгодное впечатление.

Такие же лишь оптические впечатления выпали на долю и всего коллектива бюро, поскольку иностранец не знал польского языка. В самой ничтожной степени и на очень низком уровне он знал английский. В бюро, куда он был приглашен на работу, два сотрудника говорили по-французски, два – довольно неплохо по-немецки, все знали английский примерно в том же объеме, что и иностранец, но его родного языка – датского – не знал никто.

В довершение ко всему, новый работник носил какое-то удивительное имя, безумно трудное для произношения. Почти целый час Барбара, Каролек, Лесь и Януш, бросив все дела, пытались выговорить это имя правильно, с датским акцентом, повторяли «Бьерн» на все лады, стараясь безуспешно произнести имя молодого человека с мягким выражением лица и с голубыми глазами.

– Хватит! – сказал наконец разозленный безнадежностью усилий Януш. – Мне все равно, как оно звучит. Ясно, что оно начинается на «Б» и звучит кратко. Да он уже и привык. У нас есть дела поважнее.

Директор бюро, немного смущенный в глубине души своим решением, ввел молодого человека в рабочую комнату архитекторов и поручил привлечь его к работе, после чего поспешно исчез, не вдаваясь в подробности, к какой работе и каким образом его нужно привлечь. Он лишь сказал, что принять его надо очень доброжелательно и по-дружески, то есть произвести на него как можно более выгодное впечатление.

Лишняя пара рабочих рук была как нельзя кстати, поэтому Януш приступил к выполнению задания директора. Он постарался усадить нового сотрудника за свободный стол и передать ему часть работы. Первые же минуты реализации этого плана заставили сомневаться в существовании хоть каких-нибудь общих точек соприкосновения между представителями различных наций. Интеллект оказался чисто теоретическим понятием.

– Сидеть будешь здесь! – твердо сказал Януш, указывая место у стола выразительным жестом, не оставляющим сомнений в его смысле.

– Я – да! – приятно улыбаясь, произнес он.

Януш, несколько ошеломленный, застыл, не успев повернуться к своему столу, и посмотрел на него с изумлением.

– А кто – нет? – недоверчиво спросил он.

– Ва ба? – вопросительно сказал иностранец, вглядываясь в Януша приветливо и с симпатией.

– Вот ролики для вашего Бобика или как там его, – одновременно сказал входящий в комнату Влодек. – Матильда выгребла их в магазине. А рейсшину Гипцио прямо от сердца оторвал, вот как. Вот, подавитесь. Шнурка у меня нет.

– Ничего, шнурок у нас есть, – ответил Каролек с легким раздражением, явно заинтересованный сценой у соседнего стола. – Погоди, я не понимаю, что он говорит.

– А вообще, кто понимает? – удивился Влодек.

– Мне показалось, что он говорит по-польски. Сказал, что он – да.

– А кто – нет? – внезапно оживился Влодек. – И что он – да?

– Может сидеть за тем столом. Не ясно только, кто – нет. Это, очевидно, значит, что никто другой лично, но я не знаю, почему он это так подчеркивает.

– Может, у них за столом обычно сидит по несколько человек? И взаимно мешают друг другу?…

– Ну что ты, я на снимках видел, что у них значительно больше места, чем у нас. Януш, что он говорит?

– А холера его знает, – хмуро ответил Януш, в поте лица стараясь объяснить иностранцу смысл приготовлений к работе. – Дайте эту рейсшину, я приспособлю ее ему, потому что уже сейчас видно, что ничего не выйдет.

При виде прикрученных к рейсшине роликов иностранец явно удивился и недоверчиво уставился на нее. Он выдавил из себя несколько нечленораздельных вопросительных звуков, осмотрел рейсшины, приспособленные к остальным доскам, подвигал ими и сделал несколько жестов, показывающих, что не понимает отсутствия поперечного рычага на двигающихся на роликах рейсшинах. Он осмотрел прикрученные Янушем ролики, обследовал механизм черчения, и на его лице появилось выражение неуверенности и сомнения.

– Ну что он, роликов не видел, что ли? – удивился кисло Лесь. – Дичь какая-то там, на Западе… А столько крику об их уровне техники!

Иностранец махнул рукой вдоль левого бока чертежной доски, извлекая из себя вопросительный грохот.

– Скажи ему, что мы работаем на роликах, потому что у нас нет третьей руки, – посоветовал Каролек Янушу. – Может быть, у них есть, но у нас ее нет.

– Сам скажи ему, – гневно буркнул Януш. – Я занят. И вообще, объясните ему как-нибудь, что это для параллельных прямых, потому что у меня уже нет сил.

Каролек и Лесь оставили работу. Они оторвали чужеземца от Януша, привлекая для этого легкие методы физического воздействия, после чего с энтузиазмом приступили к физиотехническим пояснениям единственным методом, который мог дать хоть какие-то шансы взаимопонимания. Через четверть часа обратные стороны старых чертежей были полностью изрисованы, причем чаще всего повторяющимся мотивом был человек в тремя руками. В тот момент, когда Лесь закончил оборудование стола для работы, в голову нового работника неизбежно должно было прийти убеждение, что где-то в Европе существуют таинственные трехрукие животные, которые используют традиционные линейки. Из нарисованных на старых чертежах историй следовало неуклонно, что эти существа эмигрируют из Польши, не оставляя после себя никаких следов, если не считать отрубленных, по всей вероятности, топором, третьих рук. Чем дальше, тем меньше что-либо мог понять иностранец в этих объяснениях.

– Ничего, может быть, когда-нибудь и приучится, – словно утешая, сказал Лесь. – Ведь даже обезьяну можно научить даже писать на машинке.

Януш отер пот со лба и закурил.

– Все это ни к чему, – решительно сказал он. – Живем лишь один раз. Возьмем быка за рога.

Эта реплика в первое мгновение показалась всем мало понятной. Но Януш отказался разъяснять смысл сказанного, подумал некоторое время сосредоточенно, после чего решительно применил метод непосредственного натаскивания. Он посадил иностранца за стол и разложил перед ним несколько тщательно выбранных чертежей. И вот вдруг оказалось, что наконец-то нашелся хоть какой-то общий язык.

В голубых глазах в первый раз блеснуло понимание. Чужеземец с интересом осмотрел контуры дома и показал жестом сечение.

– Snit, – сказал он. – Cup.

– Сечение, – согласился облегченно Януш. – Сечение еще нет. Not yet[5]. Ты сделаешь, понял? Вот здесь эскиз. You[6]. Machen. Arbeiten[7].

Иностранец ответил скрежетом, соединенным с удушением, хрипением и чавканьем. Тон звуков был полон одобрения.

– Ему нравится, – подтвердил Каролек с удовлетворением. – Я с самого начала говорил, что неплохо иметь дело с подобным коллегой.

– Дикий-то он дикий, но у него есть неплохой вкус, – согласился Лесь.

Первые трудности были преодолены, и новый работник начал приспосабливаться к окружению, доброжелательно относясь ко всем возможным вариантам своего имени. Служебная жизнь бюро стала разнообразным и наполнилась всяческими неожиданностями.

Интенсивное изучение польского языка давало скорее ничтожные результаты. Так как иной способ общения отсутствовал, пришлось использовать любые подходящие к данному моменту слова из других языков, причем никто не придирался к грамматическим правилам. Иностранец тоже относился к грамматике совершенно индифферентно.

– Давай мне кальку, ты. Плииз, – обращался он к пани Матильде с очаровательной улыбкой в голубых глазах. Следовало считать, что очаровательная усмешка играет также и на губах, потому что это было очень трудно подтвердить ввиду наличия густой бороды. Пани Матильда каждый раз отвечала нервной дрожью.

– Нет план fundamenten[8], – информировал Януш, стараясь сказать как можно понятнее. – Ты gehen do инженер.

Некоторое беспокойство представляли лишь два оборота, которые иностранец употреблял с непонятным упорством. Одним из них было то особое подчеркивание, что речь идет только о нем, а другим – слово «вишел».

– Почему он так себя индивидуализирует? – недовольно говорил Каролек. – Он – да, он – да! А кто – нет, к черту?

– Выделиться старается, – пояснил Лесь. – Вероятно, слышал что-то о коммунизме, вот и перепуталось все у него в голове. Он думает, что у нас здесь все общее, и хочет отделиться.

– А может быть, он хочет подчеркнуть, что согласен с нами? – сказал Януш. – Он – да, а как другие – это его не касается. В конце концов приехал к нам и сидит…

– Возможно. У него должен быть какой-то повод, если он приехал к нам на работу. Кто знает, может, желает дать нам понять, что его устраивает наш общественный строй?

«Вишел» казался более тревожным, чем возможное отношение иностранца к общественному строю. Он звучал в воздухе ежедневно бесчисленное количество раз и вынуждал весь персонал к интенсивным мыслительным процессам.

– О чем он говорит, к дьяволу, с тем вишелом? – нервничал Януш. – Что он хочет сказать этим словом?

– Может быть, он хочет сказать – вышел? – предположил Лесь. – Может быть, его кто-то так не правильно научил, и так и привык?

– Хорошо, но что у него на уме? – интересовался Каролек. – Он всегда употребляет это слово при обсуждении проектов. Не хочет их обсуждать? Хочет выйти?

Тайна «вишела» стала наконец такой мучительной и интригующей, что все потребовали разъяснений от директора. Директор бюро, ежедневно третируемый сотрудниками по этому поводу, после долгих и безрезультатных поисков кого-либо, кто знает датский язык, обратился наконец в припадке отчаяния к официальному лицу, которое рекомендовало нового работника. Лицо, несколько обеспокоенное, сделало более продуктивное усилие своих умственных способностей и ответило, после преодоления того же пути, что и вопрос, только в обратном направлении.

– Он вообще не говорит «вишел», – сказал директор, вернувшись в бюро, счастливый тем, что удалось разъяснить непонятные вопросы. – Он говорит «We shell». Будущее время всего. А «я – да» означает по-датски «Да, благодарю». Купите себе датско-польский словарь и не делайте из меня идиота.

Сразу же был куплен единственный доступный учебник, которым оказался «Разговорник польско-датский», почти полностью состоящий исключительно из гастрономических терминов. На основании этого учебника можно было прийти к выводу, что оба народа занимаются лишь жратвой или закупкой еды и продуктов, только изредка обращая внимание на искусство одеваться. Содержание учебника дало свои результаты.

Одним прекрасным летним днем улыбающийся иностранец ворвался в комнату, немного опоздав, положил на стол завернутый в небольшой клочок бумаги кусок колбасы и произнес торжественно:

– Кал… б́аса!

На мгновение воцарилась тишина, которую прервал Каролек.

– Моча тенора… – сказал он вполголоса рефлекторно и бессмысленно.

– Что?! – вытаращился на него Януш. Каролек почувствовал легкое замешательство.

– О боже, я же по ассоциации. Ведь существуют такие переиначивания слов. Есть кал б́аса и зуб тенора и разные другие. Ты что, не слышал?

– А-а! – сказал Януш, проявляя какое-то удивительное ошеломление. – Сперва «вишел», а сейчас кал тенора, простите, кал б́аса…

– Перестань, потому что я не смогу взять в рот этой колбасы! – гневно отозвалась Барбара. Иностранец глядел на них с любопытством.

– Калб́аса! – повторил он с радостной гордостью.

– Колбас?! – опроверг Януш. – Колбас?! КОЛБАС?! О боже, он всех нас доведет до идиотства! Я уже чувствую, как глупею по вине этих всех языков! Как должен я сказать, что я – да, то мне кажется, что говорю нецензурщину, и говорю, что я – нет, а потом все оказывается наоборот. Я уже польский язык забыл!

– Ты вспомнишь, как только он научится, – утешил его Лесь. – Видишь, что у него хорошо получается!

Изучение польского языка делало успехи, хоть и ничтожные, но постоянные. По неизвестным причинам для оживленных разговоров Бьерн-Бобек высмотрел себе Каролека и на нем испробовал свое умение.

– Сколько у тебя сантиметров? – спросил он вдруг на следующее утро, прерывая царящую в комнате полную сосредоточенности тишину и вглядываясь в него с явным интересом.

Оторванный от работы Каролек посмотрел на него и заморгал глазами.

– Каких сантиметров? – спросил он в недоумении. Чужеземец всматривался в него и дальше, наморщив лоб.

– Сколько у тебя сантиметров? – повторил он вопрос и добавил с усилием:

– Долго… ты…

– Мой боже! – простонал в отчаянии Каролек. – Что он говорит?

– Он затрагивает какие-то интимные подробности… – неуверенно сказал Лесь с некоторым неудовольствием.

– Какое-то скудоумие, – вынес приговор явно пораженный Януш. – Просто удивительно. А я слышал, что датчане – довольно тактичный народ…

– Идиоты, – спокойно сказала Барбара. – Он же имеет в виду длину.

– Длину! – с облегчением произнес иностранец. – Сколько сантиметров ты имеешь?

Смущение в комнате не уменьшилось. Каролек смотрел на докучливого иноземца оторопело.

– Не знаю, – ответил он с легким ошеломлением. – Чего, боже мой?

Бьерн встал, приблизился к нему и рукой провел от туфлей до головы.

– Тут, здесь, – повторил он. – Сколько у тебя сантиметров?

– А-а! – вздохнул Каролек с облегчением. – Высоты? Роста?

В результате общих долгих и многочисленных усилий наконец было открыто, что интерес Бьерна размерами Каролека был вызван тем, что у него был брат приблизительно такого же роста и комплекции, как Каролек, и он должен был послать ему подарок в виде закопанской дубленки, поэтому и воспользовался возможностью приспособить для этого Каролека. Каролек пошел дальше из сочувствия к согласился примерить дубленку во время покупки. Узы приятельства постепенно крепли.

– Я тья льюблью, – сказал Бьерн вскоре после того, как дубленка была куплена, глядя на Каролека с признательностью.

– Бога ради, чего он ко мне липнет, как репей к собачьему хвосту? – сказал Каролек в отчаянии.

– Любит тебя, разве ты не слышал? – ответил безжалостно Януш удовлетворенно усмехаясь, довольный, что чувства иноземца пали не на него. – К кому он может еще приставать, как не к любимому человеку?

– Он что, не мог любить кого-нибудь другого? – протестовал Каролек. – Обязательно меня?

– Я дам тья рыло, – пообещал в ответ ему Бьерн, благожелательно улыбаясь.

– Не хочу! – простонал Каролек, доведенный до отчаяния этим обещанием.

– Почему не хочешь? – удивился Лесь. – Увидим, что это такое.

– Ты не знаешь, что такое рыло!? – удивился в свою очередь Януш.

– Я тья льюблью, – повторил Бьерн, упорно обращаясь к Каролеку. – Отцепись, ты!

– Довольно оригинальное проявление чувств, – прокомментировала Барбара, с любопытством прислуживаясь к разговору. – Может быть, у него на уме что-то другое?

Большое терпение и тщательный анализ многих других, также удивительных ответов позволили установить, что в Польшу иноземца привели две причины, которые заставили также его внимательно отнестись к польскому языку. Одной из причин, которые привели его в Польшу, была некоторая молодая, весьма привлекательная дама, так тесно связанная с ним чувством, что языковая наука в ее присутствии ограничилась лишь одной областью. Остальные знания польского языка иноземец проводил в совершенно другом месте, а именно возле киосков с пивом. Пиво было совершенно необходимым напитком для его нормальной жизни, и со времени прибытия в Польшу он считал, что только пивные киоски являются единственным источником этого божественного нектара. Возле них он несколько раз в день получал небесное настроение и умственные стимулы, что в соединении с наукой, получаемой рядом с дамой, дало редкие, оригинальные и интересные результаты.

Многочисленные усилия персонала произвели в конце концов некоторый переворот в его понятиях, и служебное сосуществование каждый день приобретало все более и более приемлемый вид.

– Поедет весь персонал, – решил определенно директор бюро. – Темпы инвентаризации должны быть рекордными, все нужно сделать на месте, на вас падает большая ответственность!

Вдохновенные слова уже прозвучали, а участники совещания сидели и молчали. Это собрание было необычным, созванное по необычному случаю во внерабочее время, и обговаривалась на нем необычная тема.

Уже в течение долгого времени все подозревали что что-то не так. Туманные ответы директора, его намеки, выказываемое иногда возбуждение, давали повод думать, что его контакты с высокопоставленным официальным лицом не пройдут без эха. Не прошли. И эхо отозвалось довольно громко. Под видом обычного проектирования начато большое и революционное дело приспособления памятников архитектуры к туристическим целям.

Первым делом в ход пошла область, в которой реализовывался конкурсный проект. Вдохновенными и полными огня словами директор осведомил своих ошеломленных размахом подчиненных о расширении сферы их деятельности.

– Мы реализуем не только конкурс! – говорил он с энтузиазмом и зажигательно. – Мы будем делать все! Мы арендуем целый населенный пункт, ремонтируем существующие там строения и должны включить в работы развалины замка поблизости! Те развалины находятся в довольно хорошем состоянии!…

Потрясенный персонал глазами души видел перед собой перспективы инвентаризации без малого половины страны. Эйфористическое вдохновение директора бюро самым решительным образом не признавало ни границ, ни рубежей.

Заморочив голову основательно величием планов всем сотрудникам, директор бюро приступил к их конкретизации. Начать следовало с того, чем располагает этот район.

– Как это? Неужели мы должны выступить в роли геодезистов? – неуверенно спросил обеспокоенный Януш, прерывая царящую тишину на этой незапланированной конференции.

– Нет, геодезические замеры уже сделаны, – ответил директор бюро. – Речь идет об инвентаризации существующих строений, а особенно развалин замка. Мы должны решить, что подлежит сносу, а что восстановлению…

– Мы должны пересчитать крыс, пауков и скелеты? – спросил с милым любопытством Каролек.

– Паутину будем измерять на погонные метры или на вес? – поинтересовался Лесь.

– Там разве что еще привидение внештатно работает, – прибавил Януш издевательски. – Не известно только, какого оно цвета – белого или черного…

Директор бюро был в прекрасном настроении, вдохновленный творческим горением, поэтому его мозг без труда отверг все атаки.

– Привидение можете соблазнить, и все будет в порядке, – согласно ответил он. – Паутину рекомендую в свободное время свернуть в клубки. Зато будете иметь одно исключительное облегчение. Тот район перед самой войной был оборудован водоканальной сетью, которая очень хорошо укрыта, но кое-где ею пользуются. Говорят, что она подведена под самый замок. Это тоже нужно иметь в виду…

– Как? – прервала Барбара с подозрительной сладкой усмешкой. – Перекопать весь район?

Директор бюро в ответ шутливо помахал ладонью.

– Представьте себе, что сохранилась документация, – сказал он с торжествующим самодовольством. – В Народном Совете, кажется, есть немецкая карта с нанесенными строениями и всеми приспособлениями. Сборная схема. Нам будет достаточно взять у них эту карту, сравнить ее с существующим состоянием вещей, нанести возможные изменения, и можно будет делать транспаранты. Стефан и Влодек подскочат к вам через два-три дня и сориентируют вас в оборудовании.

– Это другое дело, – сказал Януш в размышлении. – Это меняет многое. Если без ничего, то пришлось бы работать полгода.

– Исключено! – запротестовал вдруг решительно директор бюро. – Вы должны окончить все в течение нескольких недель. Поэтому туда и поедут все.

– А где мы будем жить и где работать? – справедливо спросила Барбара. – Всю инвентаризацию необходимо проводить на месте. Сами измерения – это еще ничего, в случае чего можно будет и дополнить.

Директор бюро как бы обеспокоился.

– Есть там такой экс-пансионат, сейчас не действующий. Вы можете его занять. Там есть даже помещение для работы. Только нужно будет перевезти туда столы и чертежные доски. Попросим Народный Совет, чтобы выделил нам какую-нибудь уборщицу… Может быть, он немного запущен, но зато находится в очень хорошем районе. Я не сомневаюсь, что вы там сориентируетесь.

Многочисленные соглашения письменно и посредством телефона выявили неизбежность того, что все оборудование персонал должен привезти с собой, ибо местные власти имеют в своем распоряжении лишь письменный стол и в достаточном количестве туши. Отдаленность пансионата и замка от городка требовало решить проблему коммуникации. Единственным доступным средством сообщения оказался мотороллер Влодека, который отремонтировали за счет бюро и одолжили у него, причем он безнадежно решил им пожертвовать.

– Скажи спасибо, что не забираем у тебя машину, – решительно сказал Януш. – И вообще у тебя от этого одна сплошная выгода. Мотороллер на ходу, и если что, то свои пять тысяч всегда получишь.

– Только чтобы я не был виноват, если вы там все поубиваетесь, – мрачно и предостерегающе ответил Влодек.

Наконец все устроилось, текущие дела были сделаны, и вот в первых числах мая по живописному шоссе из Шленских Зобковиц потянулся странный табор. Во главе ехал самосвал, загруженный пятью чертежными досками, пятью парами подпорок, пятью гнутыми креслами, пятью чемоданами, рулонами кальки и ватмана, тюками с постелью, одной электрической машинкой и одним чайником. За самосвалом тянулось такси марки «Варшава», за такси – мотороллер. Других средств сообщения достать не удалось.

– Какая красивая край вы имеете! – говорил с искренним интересом Бьерн, сидящий в такси вместе с Барбарой и Лесем.

– Сиди прямо, – черт! – не вались на меня! – одновременно говорил нетерпеливо Януш, обращаясь к сидящему за его спиной на мотороллере Каролеку.

– А если я не могу иначе? Там какая-то пружина выступает и колет меня в… кое-каком месте, – объяснял Каролек. – Гляди, вот уже и замок!

– Где?

– Слева на горе.

– Действительно, выглядит вполне прилично…

Табор проехал через городок и тянулся под гору по серпантину дороги.

– Если бы, не дай бог, начался дождь, то нам тогда очень хорошо бы ехалось на мотороллере, – тоскливо говорил Лесь.

– Splendid![9] – говорил Бьерн. – Прекрасная, розная край!

Барбара хмуро молчала, переполненная самыми мрачными предчувствиями.

Пансионат находился на крутом склоне сразу же на ответвлении главной дороги. После вкручивания лампочек и открывания забитых гвоздями окон оказался весьма люксовым местом. На мелочи, вроде отсутствия некоторых рам, снятых с завес дверей и гигантских потеков на стенах и потолке, персонал постановил не обращать внимания. Более важным был факт, что из открученного крана в кухне тоненькой струйкой подтекала вода, что привело ко всеобщему возбуждению и уважению к довоенному оборудованию.

– В конце концов, не будем же мы здесь жить все время, – примирительно сказал Каролек. – А временно не так уж и плохо.

– Слушайте, в огороде есть фонтан! – вдруг выкрикнул Лесь, оживляясь.

– Где ты здесь видишь огород? – поинтересовался Януш.

– Да тут, за домом, ниже, должен же быть огород, правда!

На задворках пансионата вниз спускался спутанный клубок кустов и зелени. В месте, где зелень ползла на стену дома, вверх била привлекательная струя воды.

– Действительно, – сказал удивленный Каролек. – И действует! Ничего подобного…

– Немного неподходящее место для фонтана, – критически сказал Януш.

Струя воды вдруг потеряла силу, уменьшилась, зашуршала на листьях и исчезла.

– Где этот фонтан? – спросила Барбара, появляясь на ступеньках.

– Был здесь, – ответил Каролек, немного пораженный исчезновением струи, как ранее – ее появлением. – Только что был и вдруг сдох.

– Интересно… – начал было Януш и умолк. В зелени зашумело, струя воды снова брызнула и стала бить вверх с прежней силой.

– Действительно, – удивилась Барбара. – А я уже думала, что вы все придумали.

Фонтан действовал с минуту, затем снова исчез так же вдруг, как и недавно. На лестнице показался Бьерн, вытирая руки полотенцем.

– Что такое фан… та… на? – спросил он.

– Spring water, – ответил Каролек, который знал случайно это английское слово. – Но его уже нет. Был, а теперь нет.

– Он, видимо, действует периодически, – неуверенно предположил Януш. – Какой-то автомат, что ли?… И вообще, что за место для фонтана?

– А я хотел было помыть в нем руки, – с сожалением сказал Лесь. – Редко выпадает случай помыть руки в фонтане!

– Можешь умыться под краном, не требуй слишком многого, – посоветовал ему Каролек и повернулся к Барбаре. – Как там вода в кране? Для питья пригодна?

– Сперва текла ржавая, но теперь уже хорошая. Во всяком случае, следует ее сперва кипятить.

– Не могу понять, почему сделали фонтан в таком идиотском месте, – уперся Януш. – Ведь прежде всего вода подмывает дом…

Вдруг он перестал говорить, потому что из зелени снова брызнула струя воды.

Крики выволокли из кухни Леся с мылом в руке.

– А я все же умоюсь в фонтане, – закричал он воодушевленно и вернулся в кухню закрыть кран. Фонтан исчез. Лесь показался на лестнице.

– Холера! – сказал он после краткого молчания, вглядываясь в место, где только что била струя воды. Затем он снова подался в кухню.

Фонтан снова забил.

Тронутый каким-то предчувствием, персонал вглядывался в бьющий вверх фонтан до тех пор, пока Лесь не окончил мытье и не появился в дверях.

– Ну что? – спросил он с надеждой. – Не работает?

– Ты иди, открой кран, – хмуро сказал Януш.

– Зачем? – запротестовал Лесь. – Я уже умылся.

– А когда откроешь, то не закрывай, а возвращайся.

Лесь поколебался недоверчиво, но совет выполнил. Струя воды забила вверх с удвоенной силой. Лесь выбежал наружу.

– Работает! – закричал он радостно.

– Работает, работает, даже слишком хорошо, – буркнул Януш. – Иди закрой. Дьявольщина, подмоет дом. Прежде чем мы отсюда уйдем, эта хибара развалится.

– Не развалилась же до сих пор, какое-то время еще постоит, – утешил его Каролек. – Стена лишь в одном месте треснула, а в других местах еще цела. Хорошо, что текло снаружи, а не внутри.

– Интересно, что мы еще откроем, – зловеще сказала Барбара. – Давайте обследуем сперва электрическую проводку.

Не считая такой мелочи, как то, что розетка в кухне, предназначенная для включения машинки, действовала лишь тогда, когда на первом этаже включали свет, а включение света в комнатах производилось с помощью выключателя в подвале, электрическое оборудование было в порядке. На чердаке даже был громоотвод. Возможность регулирования струи воды с помощью крана в кухне всем показалась даже привлекательной и скомпенсировала немногочисленные непорядки.

В огороде была открыта дорожка, ведущая прямо вниз, к городку, сокращая расстояние почти впятеро. Сразу же был предложен способ переброски с места на место.

– Два человека поедут на шоссе на мотороллере, а три полетят пешком просто вниз, – решил Януш. – Потом один человек оставит другого там, где нужно, и вернется за третьим, потом за четвертым и так далее. Каждый раз будет ближе, потому что те три человека все время будут летать.

– Когда будет грязь, то они будут летать достаточно быстро, – заметил Каролек. – Поедут скользя от самого верха. Может быть, и успеют перед появлением мотороллера.

– Но ведь сейчас нет грязи, и вообще, давайте не терять времени, – решительно произнесла Барбара. – Прежде всего нам нужна та карта! Я предлагаю, чтобы идти туда еще сегодня…

Председатель местного Совета в городке был человеком большой амбиции. Не обращая внимания на величину его района, он решил по меньшей мере войти в историю. Услышав, что в ближайшем окружении должен возникнуть туристический комплекс по европейскому образцу, привлекающий валюту и иностранцев, он проникся нечеловеческой гордостью. Лицам, которые должны были участвовать в этом желанном ему мероприятии, он готов был достать луну. Луну, но не карту.

В его распоряжении был уникальный документ, подробно информирующий о богатствах подземного мира района, и он поэтому имел неясное впечатление, что историческую миссию возьмет на себя кто-то другой, а он останется в стороне. С ним перестанут считаться. На всякий случай он решил не терять власть по крайней мере, над этим документом. Он решил также своей инициативой, размахом и организационным талантом, не считая личных достоинств, потрясти всех и поэтому это решение начинало потихоньку перерастать его возможности.

Уже в первый вечер, перед заходом солнца, весь персонал бюро в полном комплекте стоял у стен ратуши и обозревал площадь городка. По форме площадь напоминала амфитеатр. Председатель Народного Совета, охваченный с самого начала своей власти энтузиазмом, намеревался улучшить площадь, колеблясь между строительством фонтана, памятником и помещением для развлечений на свежем воздухе. Выбор был нелегким, а последствия колебаний были оригинальными. Амфитеатральные склоны стали выравниваться, причем земляные работы казались в полном ходу, посредине же часть местности представляла собой земляную насыпь, а часть – большой бетонный круг, вызывая ассоциацию с гигантской лоханью, в которой можно было бы производить стирку. Отсутствие воды увеличивало возможности выдвижения различных предположений. Через несколько минут возникло убеждение, что решение Председателя Народного Совета является непреклонным. Святую карту, огромное, покрытое густой сетью линий и немецких надписей полотнище, он может лишь показать в своем кабинете, и то не часто и не всякому, может в конце концов позволить ее обследовать и скопировать, но ничего больше. Никто не может ни в каком случае не только вынести ее из здания, но даже дотронуться. Документ представляет собой уникум, и его повреждение или утеря были бы невосполнимой утратой.

Очень удивленный персонал просил и объяснял. Напрасно объясняли ему, что карту надлежит завезти в светокопировальную мастерскую, а не светокопировальную мастерскую к карте. Напрасно просили представить трудности, вытекающие из невозможности пользоваться этим документом, и преимущества, которые будут, если сделать плакаты и копии. Напрасно пугали сдвижкой сроков в далекое будущее и колоссальными затратами. Председатель Народного Совета был неумолим!

– Интересно, что может быть в середине? – спросил задумчиво Лесь, глядя на середину площади.

– Бассейн?… – неуверенно сказал Каролек.

– Разве что для уток, – буркнул Януш. – Кто еще здесь может плавать?

– Клумба с цветами, – неохотно сказала Барбара. – Пошевелите мозгами, что нам теперь делать?

– Ведь нам говорили, что карту достанем сразу и сделаем оттиски, – хмуро сказал Януш. – Не предвидели же, что председатель имеет обезьяний мозг. Черт побери, я не знаю, что нам делать.

– Убить его?… – предложил неуверенно Лесь.

Ознакомленный с подробностями о положении Бьерн живо заинтересовался темой, и вот следующий боец рванулся в атаку. Проинструктированный соответствующим образом, он начал с секретарши.

– Красивая ваша край, – сказал он вдохновенно. – Красивая женщина вы есть.

Исходя из ее возраста и признаков красоты, следовало признать искренность его заявления. Секретарша, однако, уже по горло была сыта визитом в Народный Совет красивой Барбары, и прибытие личности противоположного пола приветствовала с нескрываемым удовольствием. Бьерн же твердо придерживался своей политики.

– Я иду ваш босс, – продолжал он с неуменьшающейся приветливостью. – Я желаю говорить. Ты, красивая женщина, анонс.

Согласно с расчетами, он был принят незамедлительно. Председатель Народного Совета в первый раз в жизни увидел настоящего иностранца в роли заинтересованного лица и посчитал это счастливым знамением и началом славного будущего. Несмотря на мучившие его сомнения и хлопоты, он жаждал выслушать дело с нескрываемым любопытством.

Экзотический посетитель вошел в его кабинет с невероятно грустным выражением в голубых глазах.

– Давай бумага! – сказал просительно он. – Та бумага, ты, дай!

Председатель Нарядного Совета почувствовал внезапную озабоченность. Он испуганно подумал, что бумага ведь уже закончилась, а нового поступления не предвиделось. Он не был уверен в том, что, узнав об этом, иностранец будет недоволен, а с его, председателя, стороны, это будет копрометацией страны. В то же время болезненная грусть, мелькнувшая в глазах и в словах просителя, его умоляющий тон свидетельствовали о том, что бумага просто необходима ему. Председатель Народного Совета почувствовал себя несколько обалдело. Он подумал беспокойно, что из-за незнания существующих на Западе обычаев что-то здесь не в порядке, затем забеспокоился о состоянии здоровья иноземца, который, может быть, употреблял бумагу в гастрономических целях. «Этот мне чертов Юзефович со своими рыбами…» – быстро подумал он и согнулся под тяжестью собственной ответственности за все. Затем обалдел окончательно.

– Минуточку, – сказал он в отчаянии. – Прошу немного подождать. Айн момент.

Он галопом помчался из кабинета, и через минуту после этого работники Совета разбежались во все стороны по городку.

– Если нет в магазине, то пусть кто-нибудь принесет из дому! – в горячке посоветовал председатель.

Бьерн ждал, не выказывая нетерпения. Если бы на его месте находился Януш, Каролек или Барбара, то без сомнения, они попытались бы использовать положение и украсть карту, взламывая шкаф. Бьерну, однако, такая мысль просто не пришла в голову. Он ждал спокойно, а через четверть часа председатель с радостной улыбкой вручил ему три пачки туалетной бумаги.

– Нихт цу кляйн?[10] – спросил он заботливо.

Берн даже не пытался понять вопроса. По его понятию, в этом здании говорили на каком-то диалекте, напоминающем немецкий язык. Он уже привык, что здесь постоянно что-то получали для работы. Убежденный, что эта бумага предназначена для прибывшего сюда персонала, он с живым удовлетворением принял дар, затем снова вернулся к теме своего визита.

– Дай бумага! – сказал он не менее умоляюще, чем в первый раз.

Только теперь председатель подумал, что речь идет о чем-то другом.

– Какую бумагу? – недоверчиво спросил он.

– Документ, – пояснил Бьерн. – Дай документ. План оборудования. Оригинал. Спасибо. Прошу. Дай.

Председатель понял. Ни за какие ценности мира он не хотел быть негостеприимным, но еще больше он не хотел расставаться с бесценным документом, какой был у него в распоряжении. Из упорства иноземца он понял, что прибывшему сюда персоналу бюро эта старая карта необходима в такой же степени, как и ему. Он подавил в себе мысль о шпионстве, но зато в голове у него вырисовался постепенно некий туманный план действий.

– Ничто, – отрапортовал Бьерн, вернувшись к коллегам. – Он не даст.

– Тогда у нас нет другого выхода, – сказал угнетенный Януш. – Всю работу нужно делать сначала. Чтобы этот бюрократ подавился своей картой!

– А если поджечь городок? – предложил задумчиво Каролек. – При спасении мы можем украсть карту. Будем на месте вовремя…

– А может быть, официальными путями? – сказала Барбара. – Приказать ему отдать эту карту сверху?

– В конце концов так и нужно сделать, – ответил Януш. – Но для нас это будет совершенно ни к чему. Сколько это будет длиться? Все строительство закончится, а они еще будут переписываться. Нет, я сперва все же попытаюсь его забальзамировать…

Неясный план, который выкристаллизовывался в голове председателя Народного Совета, привел к необходимости принять приглашение пообедать. Странным образом намерения его по отношению к Янушу были такими же, как и Януша в отношении к нему. По странному случаю организмы обоих одинаково реагировали на мощнейшие течения жизни. Острый темп, который оба взяли с самого начала, оказался предрешенной крохой.

Подглядывающий и подслушивающий под окнами ресторана Каролек, заданием которого было завезти Януша в пансионат вместе с картой на мотороллере, услышал с опасением, как председатель Народного Совета, охваченный интеллигентными чувствами, жертвует Янушу все, чем располагает, склоняя его к принятию материальных благ в образе денег, как желает уступить ему свое место вместе с картой и жену вместе с детьми и как Януш со слезами на глазах всеми силами обороняется от этого несметного богатства, с ужасом он узнал, что председатель тянет его силой в свое учреждение для вручения ему бесценного документа и что Януш, внезапно протестуя, упирается ногами в раскопанный грунт, а руками из всех сил держится за лохань для слонов. Он увидел, не веря собственным глазам, как председатель прибегает к последнему средству, как падает перед Янушем на колени, как с криком:

– Сердце в груди вам отдам! Берите сердце!… – вытаскивает из внутреннего кармана куртки какие-то предметы и впихивает их за пазуху сморкающемуся от слез Янушу.

Увидев также и Януша, падающего на колени перед лоханью и делающего председателю какие-то таинственные присяги и обещания, Каролек попытался вмешаться. Это не дало никаких результатов, потому что его просто не заметили и оттолкнули.

Отчет, который он потом представил Барбаре и Лесю, подтвердился громко раздающейся песней «Красный пояс», поющейся в два голоса провожающими друг друга взаимно двух джентльменов. Председатель и Януш, соединенные трогательным чувством, не могли расстаться, а «Красный пояс» многолосым эхом разносился по пригоркам, лугам и лесам.

– Что со мной? – спросил наутро Януш, со стоном хватаясь за голову, когда соединенными усилиями удалось вырвать его из объятий Морфея.

– Портфель председателя Народного Совета, – сухо ответили Барбара. – Вот здесь порошок от головной боли, выпей это кофе и искупайся в фонтане. Работа ждет.

– Какой портфель, боже? – застонал Януш. – Ты пьяна, что ли? Откуда портфель?

– Вместо карты ты вчера принес портфель председателя вместе с комплектом фотографий его ближайшей и дальней родни. Принять карту ты отказался, ключ от ратуши выбросил в ручей. Кароль его нашел. Кроме того, Кароль говорит, что ты обещал ему что-то важное. Я не знаю, что из того выйдет, и надеюсь только, что он тоже не помнит. Приходи в себя и сходи отдай ему все это.

Легкое недомогание, в котором третий очередной участник битвы за карту оставался вплоть до вечера, привело к тому, что, возвращая председателю портфель вместе с изображениями его родственников, он забыл о ключах от внешних дверей ратуши. Забыванию способствовал тот факт, что ратуша с утра была открыта вторым ключом, находящимся в распоряжении уборщицы. Расцветшие накануне в сердце председателя трогательные чувства, несколько приглушенные не наилучшим самочувствием, после возврата утраченных предметов снова интенсифицировались. Хозяин городка и окрестностей приступил к реализации своего грандиозного плана, несколько озабоченный неуверенностью относительно результатов предыдущего вечера. Шаги, которые он предпринял накануне, как и вечер, удивительно гибли в глубине забвения.

План же этот касался мощного, исторического мероприятия. В ближайшее время наступала годовщина какого-то эпохального случая для городка.

Председатель Народного Совета не был уверен, идет ли речь о трехстах лет, или, может быть, о двухстах пятидесяти и была ли случаем закладка первой в этой округе шахты по добыче серебра или же уничтожение этой шахты каким-то катаклизмом. Он все же решился на триста лет и на закладку и постановил ознаменовать юбилей выступлениями деятелей искусств, доход от которых будет предназначен для восстановления местных, забытых объектов.

Два месяца тому назад приглашенный начальником инструктор культуры и просвещения с совещательным голосом советника секретаря первичной партийной организации закончил писать драматическую пьесу, которая должна была быть представлена в рамках торжеств. Произведение искусства относилось скорее к традиционным историческим драмам. Весьма поучительная и сложная интрига происходила в шахте по добыванию серебра, а затем в комнатах дворца, подчеркивала в целом разделение на классы и нечеловечность кровопийцев, и лишь один в ней был изъян. Погоняемый вдохновением инструктор культурно-просветительского учреждения впал в преувеличение и сотворил слишком большое количество действующих лиц.

Поэтому не хватало актеров. Уже решено было пригласить почти весь персонал ближайшего госхоза в качестве статистов, привлечь часть жителей городка к эпизодическим ролям, но не удавалось найти людей на главные роли.

Сюжет драмы описывал деятельность молодой аристократки, без взаимности влюбленной в рабочего шахты ценного продукта. Папа аристократки – владелец как замка, так и шахты, оказывал решительное сопротивление по отношению к чувствам единственной дочери, молодой же рабочий, занятый романом с равной ему по социальному положению девушкой по соседству, выказывал полное безразличие в вопросе чувств аристократки. Ищущий руки аристократки граф с дальнего края выказывал явное неудовольствие, обманутая в чувствах аристократка выказывала непостоянство характера, то бросаясь на шею избранника, то отрицательно влияя на отца, который с удовольствием снижал заработки и ухудшал условия работы угнетенного рабочего класса. Вследствие долговременных разногласий и сложностей наступал всеобщий конец света. Шахта погибала, залитая водой, граф из далеких краев погибал по ошибке, отец погибал, настигнутый апоплексическим ударом, разнервничавшаяся и разочарованная аристократка погибала в результате самоубийства, остальные персонажи погибали по иным причинам, на руинах всего оставался лишь твердый, как скала и несгибаемый работник физического труда, всматриваясь рядом с выбранной девушкой сердца в светлое, но однако далекое будущее.

Драма содержала массовые сцены вроде забастовки в шахте. Статисты из госхоза едва покрывали нужду. Роль отца-кровопийцы председатель местного Совета решил играть лично, соседям и сотрудникам он поручил лишь позитивные роли, кандидатов на главные роли пока что не находилось.

И вот теперь он увидел перед собой спасение в лице прибывшего на инвентаризацию коллектива архитекторов. Роль гордой аристократки была словно создана для Барбары! Меланхолическая физиономия Леся сразу же настраивала на мысль об утраченных чувствах графа, и только в вопросе выбора роли работника физического труда могли возникнуть колебания между Янушем и Каролеком. Председатель местного Совета решил предоставить выбор им самим.

– Только согласятся ли они? – с беспокойством спросил инструктор культуры и просвещения с совещательным голосом, посвященный в тайные намерения председателя.

– У меня уже есть план, – таинственно ответил председатель. – В конце концов это им будет выгодно.

Сердце болезненно сжалось у председателя при мысли о том, что придется временно расстаться с бесценной картой, но мероприятие, о котором было оповещено даже воеводское начальство, стоило далеко идущих жертв.

После захода солнца измученный и обескураженный персонал бюро отдыхал после тяжелой работы на нижнем краю своего огорода. Инвентаризация шла полным ходом, дом за домом были обмерены, и все было бы хорошо, если бы не перспектива все сделать заново, а также неуверенность относительно санитарной сети. Рассматривалась возможность беспокойства председателя множество раз с целью несколько раз в день смотреть на карту. Но вот снизу донеслись малопонятные, приглушенные расстоянием и тяжелые крики возвращающегося только теперь Януша.

– Эй, послушайте! – лихорадочно просопел он, падая на пень от дерева. – У нас есть шанс! Я сейчас расскажу вам. Ну и дела, говорю я вам!

– Переведи дух, а то задохнешься, – заботливо посоветовал Лесь.

– Нельзя так мчаться на гору, – заметил критически Каролек. – Это очень мучительно.

– Разумеется, под гору было бы легче, – презрительно отозвался Януш, еще несколько запыхавшийся. – Возможно, что кто-то из вас будет лететь вниз, если что-то кому-то не нравится. Но я все решил за вас.

– Что ты снова скомбинировал? – забеспокоилась Барбара, помня еще о своей прошлой роли соблазнительницы.

– О боже, во что он нас снова втягивает? – отчаянно простонал Каролек.

– Делать он катастрофа? – заинтересовался Бьерн.

– Тихо! – потребовал Януш. – Знаете ли вы, что тут через две недели будут исторические празднества? Знаете?

Четыре пары глаз смотрели на него недоверчиво и с беспокойством, а четыре рта предусмотрительно молчали.

– Ну, так знаете или нет? черт бы вас побрал?! – занервничал Януш.

– Знаем, – осторожно сказал Каролек. – И что?

– А то, что мы примем в этом участие. Председатель на коленях меня упрашивал и руки целовал, чтобы мы играли в представлении. У них нет актеров. Я сначала сказал, что об этом и речи быть не может, слишком много работы, но потом мне ударило в голову, что это неплохая мысль…

– И что?! – простонала Барбара, так как Януш прервал свое речь и триумфально засопел.

– И я от имени всех согласился. Будем звездами!

Ошеломленные принесенной новостью, все словно в рот воды набрали. Януш посмотрел на друзей подозрительно и на всякий случай отодвинулся на другой конец пня. Несколько заинтересованный непонятным разговором Бьерн присматривался ко всем со все возрастающим любопытством.

– И на самом деле он, вероятно, полетит вниз, – сказал Каролек мрачным и безнадежным тоном.

– Допустим, что он рехнулся, – с презрением засвидетельствовала Барбара. – Разве нам здесь делать уже нечего?

– А одного тебя не хватило бы? – ласково спросил Лесь. – Мы все должны?

– Вы – трубы, – нетерпеливо заявил Януш. – Иерихонские. Неужели непонятно, что я согласился не за так?

Наступило некоторое оживление, и появилась надежда.

– Я делал все, что мог, – тянул Януш с удовлетворением. – Мария Каллас меньше бы капризничала! И в конце концов мы сошлись на том, что за участие в представлении он даст карту!

– Ха! – крикнул Каролек возбужденно.

– Ты шутишь! – воскликнула недоверчиво Барбара.

– Боже, чудо! – радостно всхлипнул Лесь.

– Он дать карта? – удивился Бьерн.

– Вы должны целовать мне пятки, – продолжил Януш. – В конце концов это представление – ничего особенного, каждый скажет пару слов и покричит. А за ту карту стоило бы даже выступить в опере!

– Я лично лучше выступил бы в цирке, – убежденно промолвил Каролек. – Пусть будет так, хоть мне это и не по душе. Действительно чудо – половина работы будет сделана. А я уже думал, что нам придется сидеть здесь до поздней осени…

Януш снова пересел на пне ближе к товарищам.

– Завтра начинаем пробы, а он утром дает нам карту. Бобек поедет во Вроцлав и закажет отпечатки и транспаранты. Ему нужно будет написать на бумаге, а там, в светокопировальне, прочитают, чтобы не было недоразумений. Надо будет сделать две копии: одну для нас, а вторую – для того Гарпагона, иначе он нам отравит жизнь…

Придя в себя от первого шока, весь персонал бюро оценил размеры полученного успеха. Обладание желанным документом стоило всяческих жертв. Простыми словами они уведомили Бьерна о предстоящем задании и приступили к обсуждению подробностей драмы.

– Ты должна играть несимпатичную аристократку, – проинформировал Януш Барбару. – Как мне удалось установить, так как я видел только кусочки текста, добродетель проникла к тебе в голову, и ты волочишься за неким пролетарием и то и дело делаешь замешательство вокруг. Лесь будет играть графа и должен любить тебя без взаимности…

– Как это?! – вырвалось у Леся с горечью. – Опять?!

– Один из нас – ты или я, еще неизвестно, должен играть того пролетария, – продолжая Януш. – А второй будет свояком или чем-то вроде, который в конце концов бьет того графа по морде.

– Я хочу бить того графа по морде, а не хочу, чтобы она бегала за мной, – прервал Каролек с неожиданной энергией.

– Идиот, – сказала Барбара с обидой и недовольством. – Боже мой, что это за произведение искусства? Кто его написал, откуда они его взяли? В жизни ничего подобного не слышала!

– Никто не слышал, – согласился Януш с подозрительной торопливостью. – Это местный продукт, написал его инспектор культуры – тот, который где-то там пощипывал, а председатель и секретарь партийной организации произвели поправки. Пролетарий тоже обольщает для себя невесту-пролетарку, а в качестве этой невесты должна быть одна девушка из местного обувного магазина.

– Тогда я тем более должен бить графа, – решительно осведомил всех Каролек. – Я могу начать даже немедленно…

– Я очень тебя прошу, – согласился Януш с подозрительной торопливостью. – В таком случае я буду играть роль пролетария.

– И это за тобой я должна бегать? – заинтересовалась Барбара. – Тогда разреши узнать, почему ты меня не хочешь?

– Пахнешь гнилью. Являешься дочкой не просто помещика, но и капиталиста. В конце концов в результате такой распущенности кончаешь жизнь самоубийством, прыгая с башни.

– А что граф? – поинтересовался Лесь.

– Напрасно погибнет. Получит по морде, потеряет равновесие и влетит в шахту, которая залита водой. И вообще все гибнут, остаются лишь я да девушка из обувного. Я только не очень понимаю, как вода могла попасть в шахту, которая находится здесь, над нами…

– Вход находится над нами, – опроверг Каролек. – Дно, вероятно, было ниже…

– Здесь вообще несколько входов!

– Подождите, а почему она не хочет графа? – прервал Лесь с явственным выражением претензии.

– Я же уже говорил, что ее обуяло распутство, а граф имеет слабое здоровье…

– Я раздеваться не буду! – внезапно прервала Барбара. – И выбейте это у себя из головы. И так та уборщица каждый раз плюется при моем виде!

– Может, это просто какой-то нервный тик?… – буркнул Каролек.

– Что это тебе пришло в голову? – одновременно сказал Януш с горечью. – Это совершенно нравоучительная пьеса для молодежи. Классовая борьба или что-то вроде.

– Ну хорошо, но почему того графа так лупят по морде? – упирался Лесь с горечью. – Мало, что без взаимности, мало, что слабого здоровья, так еще по рылу получает…

– А он в свободное время пристает к той девушке из обувного. Свояк пролетария, то есть Каролек, является братом девушки, поэтому, сам понимаешь…

– Как это? – забеспокоился Каролек. – Ты раньше об этом не говорил!

– Разве? Вероятно, выпустил из виду. Но все равно, решайся. Подкатываться к той девушке или заботиться о ее чести?

– Ладно, лучше заботиться о ее чести. Я согласен. Итак, в принципе мы все обговорили, можем играть сразу, без проб. И вопрос, а где они репетируют? Нигде ничего не видно. Тайно, что ли?

– Пока что в госхозе, за той горкой. Проходят общие сцены, делают попеременно забастовку в шахте и бал в замке. Так как мы отсутствуем, то инспектор читает сам все роли, но у него затруднения. Завтра, после работы мы едем в госхоз и начинаем выступать…

Председатель местного Совета посреди тяжких вздохов и многочисленных предостережений, не скрывая опасений, беспокойства и полного отсутствия доверия, лично упаковал святую реликвию и торжественно вручил ее Янушу.

– Господа, – торжественно произнес он, – если бы с ней, не дай бог, что-нибудь произошло… Сами понимаете… Может быть, какой-нибудь эскорт…

Персонал бюро, который очень торопился, как один человек, торжественно поклялся, что ей ничего не будет. Посвященный во все письменные инструкции Бьерн был препровожден к автобусу.

– А он сможет? – забеспокоился Лесь, подпавший под влияние опасений председателя местного Совета. – Может быть, ему лучше ехать прямо в Варшаву и там сделать отпечатки в бюро?

– Не морочь голову, во вроцлавском градоуправлении им займутся, – нетерпеливо ответил Януш. – Там Метек, я распорядился, чтобы он пошел к нему. А в Варшаву было бы слишком долго.

– Так может быть, кто-нибудь из нас?…

– Исключено, мы все играем в представлении. Остается только он.

После захода солнца помещение госхоза было переполнено через край только актерами. На возвышении сидела Барбара с машинописным текстом в руках и с выразительным удовлетворением читала, обращаясь к вертящемуся возле нее Лесю:

– Вон с моих глаз, пан граф. Вы размазня, граф, а я жажду силы, которая должна быть в человеке.

Ожидающий своей очереди Каролек все чаще и чаще выдавливал из себя какой-то непонятный кашель, а Лесь на коленях скулил с нарастающим жаром:

– О, богиня! Верни назад эти страшные слова! Ведь это не люди, это скоты!

– Дочь моя! – громыхал через минуту председатель местного Совета. – Что ты делаешь? Встань, пан граф! Идем со мной в биллиардную, у моей дочки испражнения в голове…

– Что?! – вырвалось у Каролека, ожидающего в первых рядах.

– Испражнения, – невольно повторил председатель, глядя в текст.

– Какие испражнения?! Испарения! – закричал разнервничавшийся автор произведения искусства. – У вас просто неисправленный текст!

В следующей сцене Януш прижимался к телу разрумянившейся девушки из обувного магазина, уверяя ее без особого убеждения:

– Мы пойдем вместе и разрушим этот источник зла и насилия. Снова трое из нас погибли, а тиран остается безнаказанным. Там наша цель!

Девушка из обувного висла у него на плече, затрудняя перелистывание машинописного текста, разгоряченный автор требовал указывания цели вытянутой рукой и непреклонным жестом, и теряющий то текст, то невесту из народа Януш начал постепенно сомневаться, действительно ли обмен выступления на карту был таким неплохим?

Тяжесть своей роли ощутил он, однако, в полной мере в тот момент, когда, стоя в обществе Барбары над соломенным матрацем, служащем для укрывания парников, и изображающем собой болотистую лужу, он говорил:

– Ваша милость, графиня, вы испачкаете туфельки…

– Так перенеси меня, – предложила в ответ Барбара.

Януш узнал из текста, что должен в это время смотреть в даль, не слушая надоедливой аристократки, поэтому он уставился в транспарант: «1 Мая праздник рабочего класса», безнадежно стараясь найти способ открутиться от роли знаменитости. Он мог представить себе лишь то, как ломает ногу, и больше ничего.

– Перенеси же меня! Чего ждешь? – читала Барбара. – Боишься?

Януш продолжал находиться в прострации с выражением неудовольствия на лице. Мысль о поломанной ноге пробуждала в нем смертельную неохоту. Барбара оторвала глаза от текста.

– Перенеси же меня, черт тебя побери, что ты застыл, как соляной столб?

– Ты что, идиотка? – обиделся Януш, отрываясь от своих мыслей. – Что я, культурист?

– Вы обязаны перенести графиню! – с нажимом произнес автор.

Януш прекратил сопротивление. На другой стороне соломенной лужи Барбара изменила желание.

– Я хочу вернуться, – сказала она с гримасой. – Перенеси меня обратно…

– Бог мой, вы не преувеличили, пан автор? – спросил разъяренный Януш, когда Барбара начала требовать перенести ее в четвертый раз. – Я что, весь спектакль так и должен с ней бегать по той соломе? Сократите хоть немного!

– Нужно показать, что даже любовь аристократки была для народа тяжестью, – поучительно произнес автор. – Эта сцена должна быть доказательством. И вообще не стоните при этом, вы ведь представитель физической мощи…

Каролек забавлялся в стороне этим зрелищем, но до той поры, пока не пришло время его собственному выступлению. Вообще говоря, непонятное сперва согласие Януша на такую мучительную роль представителя пролетариата стала в конце концов ясной и понятной. Углубившийся в собственный текст Каролек сделал открытие, что, во-первых, значительно более тесные отношения объединяют девушку из народа с братом, нежели с женихом, во-вторых, от начала до конца пьеса наполнена моралистическими сентенциями в количествах, превышающих человеческую выдержку, а в третьих, содержание сентенций находится в удивительном несоответствии с возможностями его памяти. При словах:

– Сестричка моя любимая, дети, которых ты будешь носить на руках, наверняка доживут до лучшего будущего, а мы, братья, пойдем объединяться в жаре и труде! – он пришел к выводу, что из двух зол он лучше бы носил Барбару весь спектакль. Но было уже поздно вносить какие-либо изменения, и персонал приступил к выучиванию ролей на память.

В это же самое время директор бюро, бледный, с отчаянием в глазах, среди бесчисленных проявлений признаков угнетенности, читал главному инженеру срочную депешу, полученную только что от осуществляющего инвентаризацию персонала бюро.

– Меня охватывают тревожные чувства, – говорил он. – Послушайте!… «Барбара выступила в роли куртизанки, и вследствие этого половина местного населения при ее виде плюют и крестятся. Бобек достал три рулона туалетной бумаги, которые очень пригодились. Януш рискнул перерывом в биографии и украл у председателя портфель, наполненный деньгами и коллекцией фамильных фотографий. Мы планируем поджог городка…»

– У них что, не хватило денег? – прервал главный инженер, несколько ошеломленный. – Если так, то зачем им, к черту, коллекция фамильных фотографий председателя?! И зачем им поджигать город?!

– Нет, – со стоном ответил директор бюро, – это означает, что они не могут добыть из местного Совета той немецкой карты. Они действуют в том направлении и боятся, что ими займется милиция. Я не знаю, может быть, вам туда поехать…

Главный инженер насупился.

– Это нехорошо, – сказал он озабоченно. – Эта карта очень нужна, мы ждем транспаранты, чтобы можно было оценить ориентировочно возможности той области. Сейчас я не могу поехать, только через несколько дней. Может, попробовать через воеводские власти?

– Они, собственно что-то такое и предлагают. Но вы же сами знаете, как это мне не подходит. Нашим козырем была исключительная легкость застройки той области…

– И малая стоимость…

– А если начнем городить трудности, то все дело полетит к чертям… Завалим план работ на ближайшие два года и скомпрометируем замминистра. Не говоря уже о дальнейших последствиях, мы уже начали говорить на тему возможных доходов от тех туристических объектов… Боже мой!…

Главный инженер с беспокойством увидел, как директор бюро смертельно побледнел и приобрел странное выражение лица. Увидев появившиеся на его лбу капельки пота, он подумал, что его начальник преувеличивает, и стал его утешать.

– Не так уж все и плохо, – начал он. – Мы организуем письмо из воеводского управления к тому председателю…

– Лесь, – прервал его директор бюро хриплым шепотом. – Лесь еще ничего там не натворил…

Главный инженер был понятливым человеком, поэтому он сразу же понял, что имеет в виду начальник, и слова утешения застряли у него в горле. Он поспешно стал перебирать варианты спасения, чему мешал неприятный образ Барбары в роли куртизанки. Он с усилием прогнал этот образ из головы.

– Нужно немедленно выслать телеграмму, – сказал он энергично. – Запретить им любые шаги в отношении карты. Пусть работают над зданиями и замком. Властями я займусь без вас. Мы сделаем вид, что трактуем это мимоходом, в рамках установления санитарного оборудования. Я сейчас попробую позвонить, Матильда организует сообщение. Лучше всего молнию…

В пансионат с фонтаном прибыли одновременно Бьерн из Вроцлава и телеграмма из бюро. Бьерн, гордясь собой, привез два первых оттиска, приветствуемый криками радости.

– А остальное когда? – спросил Каролек.

– Ридень, – сказал Бьерн с триумфом.

– Три дня, – перевел сразу Януш. – Подождите, я не понимаю, что здесь написано. Что этот Гипцио от нас хочет?

Телеграмма гласила:


НИЧЕГО НЕ ДЕЛА КАТЕГОРИЧЕСКИ ТОЧКА ЗБЫШЕК УСТРОИТ ВСЕ СВЕРТИ ТОЧКА ХДАТЬ ИЗВЕСКИЙ МЕЛАТЬ ЗАМОК ТОЧКА НЕ ПОДЖИГАТЬ КОЛОД ИППОЛИТ.


– Какой колод? – невольно спросил Каролек, захваченный врасплох особенным приказом начальника.

– Збышек устроит все сверта? – удивился одновременно Лесь. – Что означает «сверта»?

– Перепутали на почте, – сказала Барбара. – Мы должны как-то установить правду, поскольку он выслал депешу. Это, вероятно, что-нибудь важное.

– Может быть, это должна быть колода? – недоверчиво сказал Януш. – Вы писали ему что-нибудь о площади?

– Не помню, – ответил Каролек. – Ты думаешь, что это значит «не топтать колоду»?

– Холера его знает, что это значит. Лучше уж Бобека понять. Я делаю из этого вывод, что он на нас в претензии, что мы ничего не делаем. Он что, поглупел? Мы уже почти полгорода измерили, да еще в таких неблагоприятных обстоятельствах!

– Но что-то он написал о замке, – неуверенно сказал Лесь. – Может быть, должны делать замок в первую очередь?

– А может, там написано «не делать замок»? – с сомнением произнес Каролек.

– Ох, горе мне с вами, – рассердилась Барбара. – В конце концов, делать или не делать?

– Я кое-что вам скажу, – предложил Януш не очень убежденно. – Этого Збышека «сверта» не отгадаем ни за что на свете, так как там может быть все, что угодно. Известно, что мы должны спешить так или иначе. На всякий случай сделаем этот замок, а если окажется, что это не нужно, то всегда можем все выкинуть.

– Сделать напрасно такой кусок работы? – возмутился Каролек.

Барбара приняла сторону Януша.

– Он говорит дело. А если через неделю придет распоряжение: «Прислать готовую инвентаризацию замка»? Что тогда? Ведь известно, что идет борьба за туристические объекты, я имею в виду заказы, может срочно понадобиться такой аргумент или еще что-нибудь. Я хочу, чтобы Гипцио выиграл. Не знаю, как вы.

– Я тоже хочу, – решительно сказал Каролек.

– Все хотим, – сказал Лесь. – Только мы не знаем, каким образом разгадать ту следующую депешу…

– Давайте вышлем телеграмму с вопросом, – решил Януш. – А сейчас за работу!

Весь персонал согласно набросился на работу. Бьерна отослали чертить планы измеренных объектов. При выкрикивании размеров местности глубокое знание языка было излишним. Он торчал возле чертежной доски, с энтузиазмом рисуя и чертя согласно доставляемым ему размерам и старательно обходя подробные надписи. Нанесение надписей ему было запрещено производить, так как однажды он написал: «стен атакой женщины как круг». Лишь после долгого размышления удалось установить, что там должно быть написано: «стена такой же толщины, что и вокруг».

Директор бюро с диким взором в то же время показывал главному инженеру телеграмму от фривольных подчиненных. Телеграмма гласила: «ЧТО ОЗНАЧАЕТ КОЛОД И СВЕРТА СРОЧНЫЙ ОТВЕТ ЯНУШ».

– Бог мой, что означает «колод» и «сверта»?! – простонал главный инженер. – Вы знаете?!

– Не знаю, – отчаянно ответил директор бюро. – Я перевернул все энциклопедии, словарь иностранных слов и перечень населенных пунктов в Польше. Нигде ничего нет. И я не могу представить себе, для чего им это нужно!

Главный инженер задумался.

– Да, теперь очевидно, что поездка туда необходима, – вздохнув, решил он…


* * *

Через три дня почти непрерывной работы Бьерн оторвался от чертежной доски и отправился во Вроцлав за обещанный остальными оттисками и заказанными транспарантами. Персонал утроил усилия. Времени оставалось немного, и хотя роль суфлера была сразу же обговорена с самого начала, но овладение текстом пьесы хотя бы в первом приближении было необходимым. Все возможные свободные минуты посвящены были науке.

– Те деревья есть в проекте, – говорил Януш. – К чему бы их привязать?… А от кровопийцы не возьмем ни гроша. С нового штрека не дадим ему ни горстки серебра, пока не исполнит наши требования. Что там дальше?

– Я сам стану на страже, – подсказал Каролек.

– Ты станешь, или я?

– Ты. Привяжем к углу того последнего сарая.

– Сарай предназначен к сносу.

– Но он привязан к домам. Барбара, пиши!

– Я сам стану на страже, – согласился Януш. – Шестнадцать двадцать три к оси…

– Но нам придется смотреть, как наши женщины и маленькие дети мрут с голоду, – сказал Каролек, сворачивая рулетку и меняя место. – Семь четырнадцать к оси. У нас нет никаких запасов, и уже сегодня нам не хватает пищи…

– Еды, – прервала его Барбара. – Еды вам не хватает. Что ты делаешь? Измеряй от сарая все три по прямой! Потом мы не узнаем, какой угол!

– Еды, – послушно повторил Каролек, возвращаясь на прежнее место. – Забыл, как дальше.

– А откуда помощь придет, – подсказала Барбара окруженная ужасным количеством бумаг, содержащих инвентаризационные измерения, а также текст пьесы.

– А откуда помощь придет, кто знает. Ниоткуда наверняка, и совесть моя вздрагивает перед преступлением. Двадцать два восемнадцать. Что с этой кладкой? Сплошной камень!

– Мне кажется, что как раз нам выпадает фундамент под террасой, – ответила Барбара. – От меня.

– Как это – от тебя? – удивился Януш. – Что ты имеешь в виду?

– Помощь от меня, не терраса. Я появляюсь в темноте.

– Да, в самом деле, Кароль, ты что-то там говоришь.

Сидящий в уголку под сараем Каролек не расслышал.

– Прекрасно, все на нуле! – закричал он охотно.

– Ты говоришь о графине! – взвизгнул Лесь. – Пусти, я уже обозначил! На чем мы стоим?

– На графине, – потеряв терпение, сказала Барбара. – Я появляюсь в темноте, вы что, ослепли, что ли?

– Графиня, – сказал Каролек, наклоняясь над лентой в новом месте.

– Помощь придет от меня, – неохотно произнесла Барбара.

– И восемь шестьдесят, – сказал Януш. – И чем нам графиня поможет? Это дело народа.

На Леся пали злые силы. Мало того, что ему поручили дополнительное дело – нарисовать декорации к спектаклю, так содержание пьесы пробудило в нем давно спящие чувства к Барбаре. Ведь каждый день он падал перед ней на колени, произнося нежные слова, каждый день производил попытки обнять ее женственность и целовать руку, каждый день Барбара, как всегда нечувствительная, отказывала ему. Она делала это, правда, согласно текста, написанного инструктором отдела культуры, и читала его на машинописных листках, но отталкивающие фразы и кровавые издевательства звучали в ушах Леся отчаянно реалистично. Барбара не хотела его как в жизни, так и на сцене. Питающееся весенним пленером и вдохновением инструктора воображение Леся тронулось с места. После каждой очередной репетиции, после каждого подтверждения, что хорошенькая аристократка отвергала чувства благородного графа и пренебрегала его ничтожной фигурой, он попадал во все более увеличивающуюся меланхолию и в слова роли вкладывал каждый раз больше сердца.

– Вы прекрасно играете! – засвидетельствовал убежденно и удивленно автор, который одновременно был и режиссером пьесы. – Если бы все так играли!… Вы должны стать актером, а не архитектором. Я удивляюсь, что вы не работаете в каком-нибудь театре в Варшаве…

Прекрасная погода, удерживающаяся все время, позволяла рисование мощных декораций прямо под открытым небом. Разместившись на огромной лестнице, Лесь творил на склеенной текстуре фрагменты интерьера замка, имея перед собой на дальнем плане действительную модель, а на ближнем – старинный, запущенный, идущий к упадку, покрашенный замазанными точками овин. Вокруг была расположена небольшая, покатая лужайка, а у его ног сразу же начинались первые строения городка. Он старательно заканчивал портреты предков на готической стене и, отворачиваясь от них в направлении крапчатого овина, повторял берущий за душу текст:

– Цветок мой, почему так горделиво меня отталкиваешь? Не отворачивай любимого лица!…

В такой, собственно, момент и появился главный инженер, гонимый больше беспокойством директора, чем своим собственным, ибо директор, по его мнению, впал в неконтролируемую истерическую панику. Он приехал на машине Стефана, благодаря чему имел свободу действий во всем районе. Не застав никого в пансионате, он подался на природу искать сотрудников, которые, несмотря на информацию местных жителей, должны были находиться на склонах возвышенностей, на краю городка или вблизи замка.

Посвященный в детали проекта будущего хозяйства округи, главный инженер без колебаний двинулся на ближайшую возвышенность и сразу же, за последними домами, увидел нечто такое, что на долгое время отбило у него способность владеть собой.

На небольшой лужайке, перед огромным, опирающимся на сложные стояки и подмостки, на огородной лестнице стоял Лесь с палитрой и кистями в руках и рисовал фантастические рамы вокруг больших, неясных прямоугольников. В момент, когда главный инженер врос в землю, на остатках последних строений, он, на минуту прервал работу, повернулся в направлении видимой в небольшом отдалении крапчатого овина и произнес с горечью:

– Почему сердце твое холодно, как камень?

Он замолк на некоторое время, всматриваясь в дом хозяйки, как бы ожидая ответа. Овин молчал, и молчал также замерший без движения главный инженер.

– Ах, возьми назад эти страшные слова! – закричал Лесь с болью в голосе, и главный инженер почувствовал какое-то удивительное ошеломление. Некоторое время он силился что-нибудь услышать, после чего уяснил себе, что даже если бы из овина раздался какой-нибудь голос, все равно это ничего не дало бы для выяснения дела.

Лесь махнул кистью и оторвался от прямоугольников.

– Оставь моей душе надежду! – проревел он. – Ведь может прийти минута, когда я найду у тебя взаимность! Что во мне такого, что тебя отталкивает? Что я должен сделать, чтобы смягчить твое сердце?

Овин вновь ответил молчанием. Главный инженер не слышал ничего, кроме эха последних слов Леся. Кроме того, Лесь сделал протестующий жест и зашатался на лестнице.

– О, нет! – закричал он возбужденно. – Ты издеваешься надо мной!

Главный инженер помимо воли посмотрел подозрительно на большие крапчатые ворота. Ворота, как и остальная часть строения продолжали находиться в абсолютном молчании. Лесь взял другую кисть и обмакнул ее в висящее на лестнице ведро.

– Ах, это пресловутое девичье упорство, – снисходительно сказал Лесь и махнул кистью по фанере. – Какая же ты безжалостная! – добавил он с грустью, снова обращаясь к овину.

Сравнение большого объекта с девичьим упорством оказалось слишком для главного инженера. Он осторожно выбрался из зараженного сумасшествием места, глубоко перевел дыхание и двинулся к замку.

Взбираясь по короткой дороге в гору, он мрачно думал о том, что, вероятно, Лесь ничего еще не натворил, так как сошел с ума. Коллеги, принимая во внимание состояние его здоровья, предусмотрительно отстранили его от всякой деятельности. Но почему, однако, они не сообщили об этом грустном факте директору бюро?…

Он достиг почти самого замка и из-под разрушенной стены неизвестного предназначения услышал знакомые голоса. Он приблизился с намерением преодолеть преграду и различил слова:

– Я не допущу, чтобы ты позорил честь моей сестры. Здесь есть дыра, – сказал Каролек, подчеркивая большую заинтересованность дырой, нежели честью своей сестры. – Что с ней делать?

– Выясни, как далеко она идет, – посоветовал Януш. – Может быть, это подвал? Давай дальше.

– Фредерик, – сказал Каролек, и на минуту воцарилось молчание.

Главный инженер остановился как вкопанный и старался собраться с мыслями. Насколько он знал, у Каролека не было родственников.

– Около четырех с половиной метров, а внизу как бы обломки, – сказал Каролек. – Что там дальше?

– Ах, нет, нет, не говори ему об этом, он его убьет, – сказала с явным нетерпением Барбара. – Эта твоя невеста из обувного должна взять отпуск и бегать за нами.

– Измеряй, чего ждешь? – вышел из себя Януш.

– Да, ты права, сестричка моя, – ответил Каролек. – Я возьму на себя всю ответственность. Два десять на восемьдесят пять.

Главный инженер ойкнул душераздирающе и сел на ближайший камень, ощутив у себя удивительную слабость. Внезапно он понял директора бюро…


* * *

Чемодан, с которым Бьерн прибыл на вокзал во Вроцлаве, был очень тяжелым. Его содержимое составляли сорок рулонов ватмана, двадцать экземпляров хорошо уложенных оттисков и картонная трубка большого размера, заложенная под крышку. Внутри трубки находились старательно свернутые транспаранты и оригинал карты.

Он с облегчением поставил чемодан на лавку в длинной галерее вокзала и осмотрелся. В глубине его души возникло непреодолимое желание выпить любимый напиток. Он посмотрел на часы, убедился, что до отхода поезда есть еще полчаса времени, купил билет и подался в буфет.

Как язык, который он применял, так и его вид внешности с первого же взгляда позволял отгадать в нем иностранца с долларами. Иностранец с Запада оставил на лавке без присмотра очень толстый, заграничный чемодан…

Оставив буфет через четверть часа, Бьерн с удивлением обнаружил отсутствие своего багажа. Сперва он подумал, что ошибся лавкой, потом решил, что чемодан взял по ошибке какой-нибудь пассажир, потом его охватило легкое беспокойство. Он вспомнил, что ему рассказывали какие-то удивительные и неправдоподобные истории о случающихся в Польше кражах. Кража чемодана, в котором находились исключительно официальные, никому не нужные документы, показалась ему совершенно бессмысленной, и его удивление возросло. Потом он вспомнил упрямство и нервное состояние председателя местного Совета, и его охватил настоящий страх. Потом отошел его поезд, а только потом он наконец начал выяснять неприятное недоразумение.

Ушел также и последний в тот день поезд в направлении Шленских Зобковиц, когда дежурный милиционер в вокзальном отделении закончил писать фантастическое сочинение, озаглавленное словом «Протокол», а ошеломленный и угнетенный Бьерн начал понимать, что то, что с ним случилось, не является грустной ошибкой или веселой шуточкой, а печальной действительностью. Фантастика милицейского протокола вытекала из факта, что представитель власти старался объясниться с потерпевшим на двух языках – польском и русском, после чего выяснил непререкаемо, что пропал ящик, наполненный тайными документами.

Главный инженер, вернувшись в равновесие после объяснений от персонала бюро, осматривая, собственно, с интересом особым образом локализованный фонтан, когда, вместе с убитым горем Бьерном, прибыла к персоналу кошмарная весть. Первой реакцией всех заинтересованных было страшное чувство нервной слабости в области низа живота. В следующий момент удалось установить что-то вроде паралича мысли и органов речи. Затем в течение некоторого времени все отказывались поверить в случившееся. Потом некоторое утешение принесло воспоминание времени, когда существовали человеческие жертвы разгневанным богам, и рассматривался вариант принесения в жертву иноземца. Наконец, наступил момент реалистического мышления.

– Это уж слишком, – сказал Януш тоном безнадежной решимости. – Разные несчастья я мог себе вообразить, но это переходит всякие рамки. Пропала карта! Что теперь, триста тысяч чертей, должны мы делать?!!!

– Повеситься, – посоветовал Каролек решительно. – Только коллективное самоубийство может спасти нашу честь.

– Вообще-то мы можем отравиться, – добавил Лесь с душераздирающей грустью. – Чем-нибудь действующим быстро и без мучений, ибо достаточно уже зла в нашей жизни…

– Вы полностью оба стали идиотами, – оборвала их гневно Барбара. – Эти идиотские роли в пьесе бросились вам в головы. Как можно, чтобы мужчины так сразу, от черт знает чего, совершенно сломались!

– Как это от черт знает чего? – спросил разгоряченный Януш. – Мы становимся вверх ногами, дурим человека, сами дуреем, выдираем у него из зубов ту холерную карту, на коленях даем присягу, что вернем ее в идеальном порядке, даем слово чести, и что? И теряем единственный экземпляр! Как идиоты, как мелкие жулики, как дебилы, как тряпки, как… как…

– Как половина задницы, – подсказал Каролек с горечью. Удивленный Януш прервал исповедь.

– Что? – спросил он. – Почему половина?…

– Еще глупее, чем вся, – пояснил Каролек.

– Подождите, – сказал главный инженер. – Это действительно идиотская история, но нужно найти какой-то выход.

– Ясно, что надо, – поддержала его Барбара. – В любом случае мы не можем признаться, что что-то у нас пропало. Об этом и речи быть не может. Януш прав, мы похожи на непроходимых кретинов…

– И такие, как мы, должны заниматься общегосударственной акцией изменения лица туристического родины! – воскликнул Януш с явным отвращением. – От таких, как мы, зависит строительство целых объектов!…

– Заткнись, – прервала его Барбара, находясь на грани взрыва. – Такие, как мы, должны этот паршивый документ найти!

– Как?! Помчишься выслеживать этого злодея по всему Вроцлаву?

Главному инженеру удалось вмешаться.

– Но ведь у вас есть две копии, – сказал он рассудительно. – Нужно эту карту просто-напросто восстановить.

Некоторое время персонал смотрел на него и молчал.

– Она была не на кальке, – сказал наконец тихо Каролек голосом несколько сдавленным.

– А на чем?

– На предвоенном астралоне…

Теперь умолк и главный инженер.

– Послушайте, а может, тот преступник сориентируется, что он украл, и вернет или подбросит чемодан или документы? – спросил Лесь с отчаянной надеждой.

– Когда он сориентируется, что он украл, то его хватит удар и он со страха выбросит все в реку или порвет на куски! – ответил хмуро Януш.

– Или сожжет, – дополнил Каролек. – Нет, на получение того нет никакой надежды. Давайте мыслить реально…

– Все в порядке, – сказал внезапно главный инженер с энергией. – В этом случае нужно сделать лист старого астралона. Он был каким?

– Тонким, – сказал Януш. – Не больше трех десятых миллиметра, а может, даже и две, но разницу в одну десятую никто не заметит. Был несколько пожелтевшим по краям.

– Края – это мелочь, всегда можно сказать, что при копировании желтизна пропала. Есть два оттиска…

– Наш никуда не годится, – прервал Каролек. – Мало того, что разрисован, порван, так еще и вымазан яичницей.

– Перестань нагромождать трудности! – разозлилась Барбара. – У председателя есть другой в хорошем состоянии и даже не перегнутый а свернутый в рулон. И вообще, сколько раз я говорила – не работайте, когда едите!

– Ну, так восстановите по этому второму оттиску!…

Забрезжила надежда. Каролек явственно оживился.

– Заметьте, мы дали ему лучший оттиск, очень неплохо сделанный. Подписи подделаем. Единственное затруднение – это холерная печать с орлом, которая совершенно ни к чему так хорошо отпечаталась…

– Печать – ерунда, – прервал Януш тоже с внезапным приплывом энергии. – Сделать на резине, а настоящую печать можно украсть и все будет в порядке. Единственная забота – это как вытащить у него эти оттиски, не говоря, о чем идет речь. Ставлю вас в известность, что я лучше повешусь, нежели признаюсь, что это свинство пропало. И вообще – удираю на Запад через зеленую границу и никогда в жизни больше не вернусь!

– К старости можно было бы… – несмело заметил Лесь.

– Откуда мы достанем астралон? – дельно спросила Барбара.

– В институте картографии, – ответил главный инженер. – Или в военном ведомстве. Возможно, у них где-нибудь есть довоенные запасы. Я, к счастью, знаю несколько людей. Разумеется, все это нужно будет устроить неофициально…

Против ожидания и намерений главный инженер выехал в Варшаву назавтра на рассвете, отягощенный заданием добыть старо выглядевший астралон и как можно скорее. Персонал бюро успокоил Бьерна, выказывающего признаки отчаяния, угнетенности и раскаяния. Они терпеливо выслушали его исключительно длинное и полностью непонятное объяснение, состоящее из бормотаний и скрежетов, разбавленных редкими польскими словами и оканчивающегося чем-то, что на всех слушателей произвело впечатление торжественной присяги.

– Мне кажется, что он обещал нам, что никогда больше не потеряет ни одной карты, – сказал Каролек с легким сомнением.

– Ну, и слава богу, – ответил Януш. – Все-таки это солидный народ и всегда держит слово…

Тогда же были начаты пробы получения оттиска у председателя местного Совета.

Уже первые усилия в этом направлении выявили, что единственным способом получения оттиска без объяснения причин его надобности является кража. Добровольно и без повода председатель ни за что с ним не расстанется. И что хуже, усилия добыть оттиск со стороны персонала бюро стали будить в нем далеко идущие подозрения, поэтому их необходимо было усыпить очень быстро.

– Собственно говоря, мы уже привычные люди, – утешительно сказал Каролек. – В прошлый раз не удалось, потому что и условия были другими и у нас не было опыта. Теперь же должно удаться.

– Все нужно устроить в течение одной ночи, – разъяснил Януш. – Вечером украдем, к утру начертим, а около восьми утра нужно подбросить его обратно. Он не сможет сориентироваться, что что-то не в порядке, так как начнет потом рассматривать карту и если обнаружит кое-какие расхождения, то сразу заметит…

– Ты его не переоценивай, – прервала Барбара. – Не так легко запомнить все подробности на такой огромной карте. И вообще, мы за одну ночь не успеем, если бы даже все легли костьми. Нам нужны целые сутки.

– Но днем он обязательно обнаружит, что оттиска нет!

– Нужно его будет как-нибудь занять. Лучше было бы сейчас, когда все заняты представлением…

– Но мы сейчас не можем, у нас нет астралона…

– Это будет грабеж, – сказал Каролек с бессмысленным утешением. – Мы должны проникнуть в шкаф в его кабинете…

– Это будет половинка дела, – прервал Януш. – Ключа от внешних дверей я в результате ему не отдал, поэтому самое важное у нас в кармане. А там, в середине и отмычки хватит.

– Нет у нас отмычки…

– Ну так применим кусок проволоки, подумаешь. Во всяком случае лучше поспешить с приготовлениями, потому что неизвестно, когда Збышек привезет астралон.

– Какое-то проклятие висит над нами, – с горечью произнесла Барбара. – Вечно у нас есть какая-то внепрограммная работа и в самых глупых условиях. Можем ли мы когда-нибудь работать спокойно, как все люди?

Каролек приступил к тщательному вырезыванию немецкой печати на большом куске резины. Януш начал производить продукцию отмычек, позволяющих открывать замки во всех местных советах всей страны. Барбара, Лесь и Бьерн увеличили темп инвентаризационных работ.

В переделанной в рабочую наибольшей комнате пансионата три человека чертили в лихорадочной поспешности, четвертый человек в поте лица отщипывал микроскопические кусочки резины, добавлял аккомпанемент неравномерным постукиванием.

– Я удивляюсь, как я не стал часовых дел мастером, – сказал Каролек с явственным неудовольствием к самому себе. – Оказывается, что у меня талант!

Януш посмотрел под лампой кусок прекрасно выгнутой и расклепанной проволоки.

– Отмычка что надо, – сказал он с удовлетворением. – Еще две, и у нас будут отмычки всех размеров.

Каролек посмотрел на него с интересом.

– Ты думаешь, что у тебя нет побочных талантов? Может быть, их тоже можно будет как-нибудь использовать?…

– Ну как же! Обязательно!

– Ради бога, давайте все тщательно приготовим, чтобы снова не наделать глупостей, – сказала Барбара. – Нужно предусмотреть все возможные ситуации. Помните, что ни в коем случае нельзя возбуждать никаких подозрений!

– Сейчас самое лучшее время, пока там такая неразбериха, – с жалостью сказал Лесь.

– Ну что ты! – запротестовал Каролек. – До поздней ночи на площади полно людей, и все нас знают. Что бы ни делать, всегда кто-нибудь может увидеть, как вылазишь со свертком из ратуши! Если не взрослые, то дети!

– Кретиническая мысль – делать представление в бане, – с презрением буркнул Януш.


* * *

Председатель местного Совета после долгих колебаний решил использовать амфитеатр площади городка в качестве зала для представления. Работы шли полным ходом. На склонах монтировались символические сидения, площадка внизу вместе с баней для слона покрывалась досками, на которых должна была быть сцена. Выдающаяся над поверхностью баня представляла определенные трудности, их преодолели, подняв часть сцены, представляющей собой антресоль комнаты в замке, или разные уровни шахты, или возвышенность на природе. Работу выполняли сообща всем миром, не видя в увлечении и спешке ни дня ни ночи, поэтому каждый час площадь была наводнена народом. Захваченные предстоящей игрой дети затрудняли монтаж больше, чем баня.

– Есть три возможности, – сказала Барбара. – В зависимости от того, когда Збышек привезет астралон. Перед торжествами и сразу после них. Хуже было бы, если после, так как председатель придет в себя и начнет вспоминать о карте.

– До представления тоже нехорошо, потому что много людей, – сказал Каролек. – Лучше всего во время представления.

– Ты считаешь, что мы можем раздвоиться? – недовольно спросил Лесь.

– Неважно, что лучше, важно, как в каждом случае, – твердо сказал Януш. – Начнем по порядку. Перед утром все успокаивается, во всяком случае нет тех проклятых детей. Один человек войдет внутрь, проникнет в шкаф, то есть, я хотел сказать, что откроет шкаф с помощью отмычки, заберет карту…

– И выйдет на глазах у всех со свертком, похожим на ствол пушки, так? – прервал его Каролек.

– Напротив. Он не может выйти со свертком, это исключено. Подаст рулон в окно другому человеку.

– Окно председателя находится на первом этаже и выходит как раз на площадь!

– Но ратуша не крепость и имеет другие окна, – сказала Барбара. – В другом конце дома есть, прошу прощения, дамский туалет. Даже если все комнаты буду закрытыми, то там будет открыто. В то окно и спустит этот рулон вниз, лучше всего на веревке.

– А как мы подбросим его обратно?

– Так же. Кто-нибудь войдет без рулона, выбросит веревку и вытянет его наверх. Закроет в шкафу – и баста.

– Просто и гениально, – согласился Каролек. – Тогда остаются лишь две проблемы. Чтобы нас никто не увидел и чтобы председатель не сориентировался в течение того дня, что его нет.

– Надо занять его чем-нибудь, – беззаботно сказал Лесь.

– Кто? – запротестовал Януш. – Все мы будем работать, как дьяволы, ибо та карта требует неделю нормальной работы. Каждая половина руки будет нужна! Нужно ведь нанести готические надписи по-немецки!

– Збышек, – сказала твердо Барбара. – Он останется на этот день и пусть делает, что хочет, но должен его занять. Пусть напоит его, пусть обговаривает с ним проект, все равно. Он не должен допустить его в его кабинет, и конец!

– Очень неплохая мысль, – похвалил Януш. – Теперь надо подумать над тем, чтобы нас никто не заметил.

На минуту воцарилось молчание. Четыре человека напрягали свою зрительную память, припоминая подробности площади, ратуши и окрестностей.

– Тоже просто, – вдруг сказал Лесь с вдохновением. – Пусть даже нас увидят, важно, чтобы нас не узнали.

– Снова горбы? – заинтересовался Каролек.

– Он говорит дело, – задумчиво сказал Януш. – Надо использовать наш опыт. С нападением на поезд нас никто не связал, а мы знаем, что там была милиция. Нужно будет как-нибудь переодеться…

– Лучше, – прервала Барбара. – Нужно переодеться так, чтобы в случае чего нас приняли за кого-нибудь другого. За кого-то, кто имеет право там быть…

– Ночной сторож или что-либо в том же роде?…

Эта идея показалась всем присутствующим подходящей, хотя подобрать нужных людей, присутствие которых в ратуше после захода солнца ни в ком не вызовет удивления, было нелегко. Среди многочисленных возможностей выбрали наконец патруль милиции, истопника центрального отопления, группу пьяных хулиганов и уборщицы.

– Милицией я бы не рисковал, – сказал. Януш. – Центральное отопление не работает летом, не говоря уже о том, что его вообще там нет. На хулиганов нынче какой-то дикий неурожай, и остается нам лишь уборщица.

– Причем та, которая плюет, сразу же отпадает, – добавил Каролек. – Никто из нас не сожмется до ее размеров.

– А та вторая беременна, – дополнила Барбара. На минуту снова воцарилось молчание.

– Ха! – вдруг крикнул Каролек. – Есть идея!

Все, не исключая и Бьерна, посмотрели на него с интересом. Каролек несколько неуверенно посмотрел на Барбару.

– Здесь есть церковный сторож, – сказал он. – Он ходит сгорбившись, и один из нас может переодеться в него. У него всегда бессонница, потому что бродит по ночам. Я сам видел его, когда следил за оргией Януша и председателя. А Барбара будет беременной!

– Ты с ума сошел? – спросила Барбара с непередаваемой угрозой.

– Ты переоденешься уборщицей! Платок на голову, очки – она носит очки, беременность, и если бы кто-нибудь увидел что-нибудь, то подумает, что она тоже страдает бессонницей. Ну так увидят церковного сторожа вместе с уборщицей, так что может быть общего с нами?

Януш упредил Барбару, у которой на мгновение перехватило дыхание.

– Прекрасная идея! Не протестуй! В конце концов все равно, как мы будем выглядеть, мы можем переодеться даже в слонов! Главное, чтобы нас никто не увидел. Мы – горбы, а она беременна!…

– Погодите, а если кто-нибудь увидит двух горбатых, тогда что? – запротестовал Лесь. – Двух церковных сторожей?… Тот один – и раздвоился?

– Какое твое дело, пусть смотрят до одурения! Пусть думают, что хотят, только на расстоянии от нас!

– Уборщица войдет в ратушу, церковный сторож будет ждать под окном…

– Второй церковный сторож посторожит на площади…

– И через неделю весь район будет знать о горестном романе уборщицы в соответствующем положении с церковным сторожем в количестве двух. Церковного сторожа выгонят с работы, а уборщицу отдел кадров. Все вы, как я вижу, рехнулись!…

Протест Барбары погиб во всеобщем одобрении. Немедленно приступили к поискам маскировочной одежды. Горбы нужных размеров приблизили Леся, Каролека и Януша к фигуре церковного сторожа, брошенного на съедение сплетням, недовольная Барбара в мгновение ока изменила свою фигуру.

– Смотрите, она выглядит совсем как живая! – восхищенно закричал Каролек.

– Согни немного колени, – посоветовал ему Лесь, когда Барбара, несмотря на живой протест, обвязывала себя шнурками с подушкой. – Этот церковный сторож ниже и вообще уже немолодой. Наверняка волочит ногами.

Заинтригованный Бьерн потребовал объяснений. При помощи двух словарей его проинформировали о предстоящем, приводя его в ужас. Укороченный курс использования отмычек дал неожиданно хорошие результаты, и не хватало лишь очков для Барбары-уборщицы.

– Нужно сообщить Збышеку, чтобы привез их из Варшавы, – решил Януш. – Если срочно, то успеет дойти…

Директор бюро сам перед собой скрывал тот факт, что главный инженер вернулся из командировки к сотрудникам тревожно другим. Интригующие слова «колодо» и «сверта» остались невыясненными, главный инженер выказал удивительное безразличие к этому, утверждая, что забыл о них спросить, и директор бюро счел нужным не вникать в подробности того, что произошло во время его подозрительно короткой инспекции. Приходящие ему в голову, помимо воли, образы и предположения вызывали шум в ушах и перебои в дыхании. Если таинственная эпидемия коснулась даже главного инженера, то не видел, собственно, места для себя на земле.

Главный инженер забыл о служебных обязанностях, проводя необычно подвижный образ жизни вне территории бюро. Что самое удивительное, он прекратил старания добыть карту официальным путем. И что самое удивительное, потребовал вдруг от директора подписи под однофазным проектом курятника на тысячу штук домашней птицы, одновременно делая невозможным ему вникнуть в подробности подписываемого объекта и отклоняя всяческие попытки выяснения. Блеск неспокойной решимости в его глазах сделал невозможным протест директора.

Когда наконец пришла в бюро депеша содержания:


ПРИВЕЗИ ОЧКИ ВСЕ РАВНО КАКИЕ ВОЗМОЖНО СЛАБЫЕ.


Директор бюро пришел к выводу, что должен сменить профессию и остаться лесничим в самой середине самого лучшего лесного края.

Главный инженер был человеком чрезвычайно обязательным и при этом также симпатичным и пробуждающим всеобщее доверие. Обязанность понуждала его к сохранению тайны при всех условиях драматической для персонала истории, поэтому он не мог дать начальнику никаких объяснений. Интеллигентность характера в то же время, высоко ценимая окружающими и всеми знакомыми, облегчала его старания. Приятель из института картографии пошел ему навстречу и порекомендовал директору комиссионного магазина, который обещал поискать в старых запасах несколько листов астралона формата А-0 при условии оказания ему небольшой услуги. Он построил себе курятник, поэтому должен был нелегально, задним числом, оформлять официально его проект…

Взяв на помощь Стефана, который и в самом деле ничего не понимал, но согласно приказу занял разговором сторожа при выходе, главный инженер самым обычным образом в мире украл в институте картографии три листа старого астралона.

Раздраженный многочисленными громоздящимися один на другой случаями персонал почти совсем бросил свои служебные занятия на алтарь предстоящего представления, чтобы председатель местного совета ни о чем не стал подозревать. Замок был заброшен. Замеры продвигались черепашьими темпами, зато на окрестных лужайках и пригорках раздавались слова потрясающей трагедии аристократки и пролетария.

День местного большого праздника наконец настал. Приспособленная к потребностям искусства площадь была довольно привлекательной, строившиеся обществом сооружения были готовы, приглашенные издалека гости стали прибывать, а пожарный оркестр настраивал инструменты.

После полудня торжества начались походом к выходу из старых штолен, где как председатель местного совета, так и иные знаменитые особы дали исход красноречию. Оркестр сыграл несколько гимнов, гости официально выпили вино, налитое в шахтерскую лампу, после чего все вернулись в городок, где, после краткого перерыва, должно было разыграться представление. После представления намечался фейерверк и бал в народном помещении.

Рано утром этого дня начался дождь. Он вскоре прекратился, но был достаточно обильным, так что ему удалось подмыть одну из досок, имитирующую лестницу в проходах между скамейками в амфитеатральном склоне. Первым воспользовался этой доской учитель физкультуры, человек молодой с гимнастической фигурой, поэтому, съезжая к просцениуму сцены на задней части тела, он не потерпел никакого ущерба, не считая содранного локтя. Сразу же после этого возле доски поставили двух рыцарей, которые предостерегали прибывающих зрителей от опасности, заботливо поддерживая под руки перелазящих через западню более старших личностей и менее развитых физически.

Главный инженер прибыл с астралоном уже в сумерках, когда представление было в самом разгаре. В бане, на епископском троне, одолженном из костела, сидел председатель местного совета и обговаривал со своим техническим директором-ветеринаром возможности предотвращения грозящей забастовки, на другой стороне сцены одновременно Барбара с возмущением отвергала авансы графа Леся. Гигантские декорации заслоняли совершенно вид в долину и расположенные за ними кулисы. Два необычайно талантливых электрика находились в когтях на двух ближайших столбах, где были смонтированы рефлекторы, и ловко сменяли светофильтры с помощью разноцветной промокательной бумаги. Занавес, исполненный с помощью проекта Януша в виде нестандартно высоких ширм, быстро расставляемых с помощью увлеченных своим заданием рыцарей, почти полностью справлялся со своим назначением. Словом, все было в порядке.

Главный инженер, сориентировавшись во время проезда по городку, что в пансионате не осталось никого, задержал автомобиль выше площади и подался на представление. Он попал как раз на место с подмытой доской. Служба спасения с момента начала представления перестала исполнять свои обязанности, и главный инженер, который хотел не производить шума и не привлекать к себе внимания, с глухим стуком рухнул вниз, прямо на барабан оркестра.

Доски, которые стали скользкими под ногами многих людей, прошедших по ним, усиливали скольжение, вокруг раздались крики удивления и страха, главный инженер, съезжая, изменил положение своего тела, повернувшись головой вперед и в конце своего путешествия въехал головой в барабан, отчего тот издал гремящий низкий тон. Председатель местного совета прервал скандальное предложение угнетения рабочего класса, а Барбаре и Лесю перехватило дыхание.

– О боже, что там произошло? – забеспокоился Каролек, ждущий за кулисами своей очереди вместе с Янушем и частью персонала госхоза.

– Какое-то замешательство в оркестре, – отрапортовал Януш, прижимаясь глазом к дыре в стене замка. – Кто-то, кажется, слетел сверху или что?… Погоди… О, господи, это Збышек!!!

– Появился Збышек? – поинтересовался Каролек внезапно и оттолкнул Януша от дыры.

– Зачем он гремит в барабан?! – занервничал оттолкнутый Януш. – Даже если у него есть астралон, то все же не следует прерывать представление!…

Главный инженер, силясь подняться, попал в барабан еще локтем и коленом, вызывая еще несколько мощных звуков. Помощь ближайших к нему зрителей, наконец, сделала возможным принятия им соответствующей позы. Ошеломленный своим непредвиденным выступлением, он поспешно поднялся наверх, к месту, где не достигал свет рефлектора, и уселся рядом с предательской доской.

– На час больше ежедневной работы! – закричал ветеринар, не дожидаясь конца реплики своего собеседника.

Председатель местного совета однако вызубрил свою роль так, как никогда не учил в школе, и автоматически ответил согласно с текстом пьесы. Инструктор культуры, который стал уже обливаться холодным потом, вздохнул с облегчением, некоторое отсутствие смысла в ответах актеров прошло мимо внимания зрителей, отвлеченных происшествием, и пьеса снова продолжалась далее без препятствий.

– Появился Збышек, – горячо прошептал Лесь Барбаре, не прерывая поцелуев ее ладони.

– Весь город уже заметил это, – буркнула Барбара и отняла руку. – Ты мне скучен, граф…

– Вы такая необыкновенная, – сказал Лесь горячо и снова понизил тон. – Эх, если бы он дал хоть какой-нибудь знак, что у него есть тот астралон…

– Должен иметь. Без астралона бы не приехал…

Между упрямой аристократкой и надоедливым графом удалось заметить какое-то удивительное взаимопонимание, совершенно не связанное со смыслом ответов. Любопытство зрителей возросло.

– Нужно его каким-то образом найти, – одновременно говорил Януш Каролеку. – Иди к нему! Приведи его сюда, потому что иначе нас всех хватит кондрашка от волнения! Я сейчас должен выйти на эту дурацкую сцену…

Внимание зрителей, сидящих на самом верху, вблизи опасной доски, несколько раздвоилось. За своими спинами они увидели темную фигуру, крадущуюся извивающейся походкой. Фигура достигла почти перехода, нагнулась и стала издавать странные звуки.

Диалог графа и аристократки потерял живость: как дама, так и ее кавалер перестали вдруг интересоваться собой, но зато вполне согласно начали с напряжением всматриваться в темное место зрительного зала. Первые ряды зрителей начали поворачиваться туда же, когда Каролеку удалось наконец пропасть в темноте вместе с главным инженером, но уже весь амфитеатр сидел спиной к сцене, а инструктор культуры подумывал о самоубийстве, а председатель местного совета был близок к апоплексическому удару.

На появившегося пролетария набросились согласно не только влюбленная аристократка, но также безразличный ей граф. Шепот при этом достиг даже до оркестра.

– Есть астралон? – шепотом спросила Барбара.

– Холера его знает, – также шепотом ответил пролетарий. – За ним пошел Кароль…

– Дочь моя, отойди! – зарычал председатель местного совета, в совершенстве сыгравший волнение и отчаяние.

Согласно текста уйти должен был граф. Пролетарий и аристократка выказали нервное напряжение.

– Мы должны как-то выяснить, – шептал одними губами Януш, не реагируя на лживые крики капиталиста. – Может быть в перерыве…

Взаимопонимание было затруднено, потому что кто-нибудь из персонала бюро обязан был находиться на сцене. Главный инженер послужил основой, передавая новости за кулисами. Согласно предложению, во время перерыва между вторым и третьим актами планы оказались окончательно согласованы.

– Все, кто гибнут, могут уйти раньше, – сказал Януш. – Только я должен остаться до конца, как идиот. Кароль, тебя хватит удар сразу за графом, сразу после смерти ты переодеваешься и вместе мчитесь к ратуше. Я буду кланяться как можно дольше…

– Задержи председателя, – сказала Барбара. – Держи его все время за руку, это даже будет хорошо. Я убегу сразу же после самоубийства…

– У нас нет горбов и беременности, – забеспокоился Каролек.

– Збышек привезет. Вот ключи. Все приготовленное лежит в рабочей комнате…

– И поставь машину немного ниже. Там, внизу, ниже ратуши, в стороне костела, есть такая площадка и вокруг склады. Оставь там все, это очень хорошее место для переодевания. Церковный сторож будет близко к окну, и только уборщица должна будет обойти ратушу вокруг…

– Где Бобек? – поинтересовался главный инженер.

– Сидит на представлении. Он упорно хотел увидеть пьесу.

– Может быть, его вызвать? Он знает, где что есть…

– Достаточно уже было замешательства, не будем делать больше ничего!

– Ну, так езжай поскорее, ради бога, потому что не успеешь! Сейчас лучше всего, это единственный случай, балаган продлится до послезавтра!…

Звонок вызвал артистов на сцену. Главный инженер, слишком поверхностно посвященный в планы персонала бюро, отдал Каролеку очки и, не очень понимая, что собственно, должен привезти, подался в пансионат. Въезжая на гору крутым серпантином дороги, он наблюдал в себе удивительное явление. Чем дальше он находился от сотрудников, тем больше отыскивал в себе трезвость ума. Правда, взамен весьма чувствительно давали себе знать его контакты с доской и барабаном, но главный инженер желал лучше иметь это, нежели тот удивительный переворот в мыслях, к которому он не был приспособлен.

Он вытащил из машины большой сверток астралона, нашел в рабочей комнате хорошо упакованный мешок, с интересом отпечатал на кусочке кальки сделанную Каролеком печать и положительно оценил произведенные приготовления. Свободный, очищенный от всякого мусора стол ждал оттиски, вокруг в необычном порядке отдыхали орудия труда, печать была сделана безошибочно, и главный инженер был тронут огромными усилиями, затраченными персоналом на приготовления. Он поклялся быть на высоте положения.

Четвертый акт подходил к концу, когда ушам заинтересованных пришлось услышать ворчание мотора. Главный инженер привез нужный инструмент для взламывания. Отъезда машины никто не слышал, бал в замке заглушил все другие звуки.

Контакт в последнем перерыве, между четвертым и пятым актами, был невозможным. За кулисами, весь в красных пятнах на лице, метался инструктор культуры, председатель местного совета решал вопрос, должны ли актеры переодеться в нормальную одежду, или принять участие в дальнейших торжествах переодетыми в исторические костюмы, необычайно заинтересованный главной героиней высокопоставленный сановник из воеводства старался прорваться за декорации, но наибольший хаос внес следящий за всем секретарь партячейки. Ответственный за фейерверк пиротехник сидел, собственно на столбе в качестве электрика, и никаким способом невозможно было уловить момент, когда его можно было освободить от его обязанностей, чтобы он успел на пригорок, где его неопытный напарник сторожил взрывчатые материалы и ракеты. Благодаря усилиям секретаря партячейки эту проблему стали решать все вместе.

– В таком положении на церковного сторожа и уборщицу никто не обратит внимания, – шептал лихорадочно Каролек. – Сами видите, что делается. Содом и Гоморра…

– Сразу же после спектакля все помчатся на взгорье, к тем холодным огням, – говорил проникновенно Януш. – Здесь мало кто останется. Только бы успеть! Сразу же к Збышеку!…

– О, боже, взял ли он реквизит! – беспокоилась Барбара.

– Они были все вместе, в пачке…

Драма окончилась. Барбара прыгнула с башни замка, председатель местного совета пал, пораженный ударом, электрик-пиротехник бросил цветную бумагу и съехал со столба, обращая на себя внимание незначительной части зрителей, гремящие звуки «браво» наполнили душу инструктора культуры волшебными звуками. Интерес не уменьшался, и никто не уходил из зрительного зала, среди кланяющихся актеров разыгрывались непонятные, но весьма привлекательные сцены. Председатель местного совета силой выволакивал из-за занавеса упирающихся звезд сотрудников бюро, одновременно стараясь вырваться из рук пролетария. При первых звуках «автора», «автора» инструктор культуры проворно выбежал и помог начальнику…

Граф Лесь достиг главного инженера первым с небольшим опозданием и скорее случайно. Главный инженер, плохо знакомый с окрестностями, ошибся местом и ждал с мешком на задворках отделения милиции. На счастье, именно туда вела дорога к запланированным складам и прокрадывающийся меж домами Лесь попал прямо на мешок.

Через минуту в то же самое место попал и Каролек, который, отдавая себе отчет, где находится, при виде двух маячащих фигур в темноте, чуть не получил инфаркт.

– О, боже! – простонал он вполголоса. – Почему здесь?! Скорее отсюда, ведь здесь милиция!

Главный инженер ужасно разнервничался, чувствуя неясно, что ошибся. Лесь взволновался еще больше. Со стороны площади доносился усиливающийся шум и гомон. Мешок передвинули в самое темное место, в кустарник, растущий под каким-то забором.

– Где Барбара?! – отчаянно шептал Каролек. – Она должна уже давно умереть, должна тут быть, боже мой, у нас нет времени!…

– Сейчас начнется фейерверк! – стонал Лесь нервно и озлобленно. – Все помчатся туда, а потом свалятся нам на голову. Только сейчас!…

– Начнем без Барбары! – пожелал с презрением главный инженер.

– Исключено!… Уборщица!… Я должен увидеть уборщицу!…

– Куда она делась, господи боже мой?!

Барбара не приходила по независящим от нее причинам. Вмешательство инструктора культуры дало возможность председателю местного совета вырваться из рук Януша и вытолкнуть на первый план главную звезду коллектива бюро. Секретарь партячейки постарался выключить из действия пролетария. Он изо всех сил держал за руку с помощью автора Барбару и Януша, которые кланялись, принимали поздравления и одаривали зрителей гримасами, должными означать улыбку. Окружающая их толпа любителей исключала исчезновение с горизонта.

Председатель местного совета переживал прекраснейшие моменты своей жизни. В его душе бушевал вулкан чувств. Он узнал, что власти решили одарить его не только дипломом признания, но также и отличием государственным, и эмоции раздирали ему грудь. Он почувствовал потребность минутного одиночества, необходимость прийти в себя и овладеть своими чувствами, ибо иначе не смог бы играть роль хозяина городка в дальнейших торжествах. У него было туманное ощущение, что проявление состояния эйфории посредством громкого пения, фривольных прыжков и плача было бы в глазах достойных гостей по меньшей мере неестественно.

Поэтому он прошел через подмостки сзади декорации и подался в ратушу. Среди звуков оркестра, гомона и криков толпы двинулись на ближайшее взгорье, а председатель вбежал в свой кабинет. Он упал на стул, дрожащими от волнения ладонями открыл ящик стола и вытащил чекушку рябиновки.

Уже через минуту приятное тепло успокоило его возбужденные нервы, ставя на их место ощущение гордости и счастья. Все, что он пережил в этот вечер, страшные моменты, связанные с грохотом последнего прибывшего зрителя, который слетел по ступенькам с самого верха, со странным поведением персонала бюро, которое чуть не погубило пьесу, со сложностями с пиротехником, отдалилось, а осталось лишь сознание достигнутого успеха. Он лихорадочно употребил крышку бутылки второй раз, потом третий и четвертый…

Барбары нигде не было. Из темноты вынырнул возле Леся и Каролека главный инженер, который то и дело выглядывал на улицу, раздраженный, нервный и полный сомнений.

– Все уже ушли! – прошептал он лихорадочно. – Если мы должны красть, то только сейчас! Сейчас двинутся те холодные огни, станет видно, господи, когда вы все то успеете начертить, печати нужно подбросить обратно!…

Достаточно бессмысленные и полные тревоги слова главного инженера снова выявили все трудности и мощное беспокойство. Ситуация становилась критической. Почти не сознавая, что он делает, Лесь нервно бросился развязывать мешок. Трясущимися руками Каролек приспосабливал на нем горб, сам, в свою очередь используя помощь главного инженера.

– Скорее, черт побери, здесь кто-нибудь может появиться! – гневно шептал главный инженер. – Что за кретинская организация!

– Барбара! – стонал в панике и отчаянии Каролек. – Барбара должна уже прийти! Как уборщица! Беременная!…

– Идите уж! – подгонял их главный инженер. – Иди сам, холера, ты по лестнице не можешь идти?!

– Да идите же наконец! – подгонял Лесь.

Каролек чувствовал нарастающее ошеломление. Он безусловно хотел пояснить коллегам, что между появлением в ратуше уборщицы или церковного сторожа есть большая разница, но не был в состоянии подобрать соответствующие слова. Он стонал над мешком, прижимая к себе подушку, обвязанную многочисленными шнурками.

– Но Барбара… Что с этим делать… Кто-то должен быть уборщицей!… – упирался он в отчаянии.

– Ну так обвяжи себя этим сам, черт побери, какая разница в конце концов! – нетерпеливо сказал Лесь.

– Он говорит дело, – поддержал его главный инженер, окончательно разнервничавшийся. – Переоденься в ту уборщицу, если надо! Теперь уже все равно!

Каролек потерял голову окончательно. При помощи главного инженера, не отдающего себе отчета в том, что делает, он привязал к себе мощное оборудование, повязал платок и вытащил из кармана очки.

– Я ничего не вижу! – запротестовал он со стоном, приложив их к глазам. – Что ты привез, все замазано!

– Не было слабее. Идите уже ко всем чертям! Я прослежу на площади!

Каролек больше не протестовал. Он схватил ключ и отмычки и выбежал на улицу вслед за Лесем. Оба нервным бегом обежали ратушу сзади, а Каролек помчался дальше, в направлении города.

В этот момент и выстрелили огни.

Председатель местного совета в своем кабинете захлебнулся смородиновой настойкой. В глубине души он уже чувствовал желанное устойчивое спокойствие, а в голове – первые нарастающие довольно быстро шумы, но в один миг он успел понять, что должен быть в эту минуту не здесь, в тиши своего места работы, а там, среди приглашенных и угощаемых важных персон. Время прихода в себя пролетело слишком быстро. Потрясенный собственным скандальным недосмотром, он сорвался с места и, не пряча бутылки, не закрывая бюро и кабинет, внезапно кашляя, он помчался вниз. На пороге он задержался, вдохнул свежий воздух, прикрыл глаза и находился так некоторое время неподвижно, все еще покашливая и силясь овладеть внезапным завихрением в голове.

Крадущийся под стеной Каролек достиг дверей дома с бьющимся сердцем, замедлил и достал из железа нужный ключ. Он уже намеревался взойти по лестнице, когда услышал кашель и остановился как вкопанный. Сердце прыгнуло у него в грудной клетке, в голове мелькнула вспыхнувшая мысль о необходимости придания себе вида уборщицы, лихорадочно достал из кармана очки, надел их, благодаря чему совершенно перестал видеть. Он застыл неподвижно там, где стоял, с пустотой в голове, полностью лишенный творческой деятельности.

Ракетницы снова выстрелили с громким звуком, председатель местного совета поднял веки, и глазам его предстал в красном блеске горбатый Каролек в женским платье на голове, в очках и на девятом месяце беременности.

Каролек и дальше не видел ничего, кроме красного отблеска, в котором замаячила некая смутная фигура. Фигура издала что-то вроде стона. Он не знал, что делать, поэтому и дальше он стоял неподвижно.

Председатель местного совета отреагировал первым. Отдавая себе отчет в том, что он употребил спиртное и издав стон, он снова закрыл глаза и покрутил головой с надеждой, что непонятная галлюцинация исчезнет с его поля зрения. Отчаянным жестом закрыл при этом лицо ладонью.

Свидетелем страшной для обоих сцены и стал главный инженер. Оторванный от сослуживцев и предоставленный самому себе, он постепенно пришел в себя. В момент, когда в красном отблеске он увидел на лестнице председателя местного совета, а напротив него как-то странно выглядевшего Каролека, он понял, что существует нечто, подобное до разницы полов, и ему стало нехорошо. Только теперь он понял, как необходимо было присутствие Барбары. Однако он мужественно преодолел потрясение и вмешался в операцию.

Пурпурный свет превратился в темноту, которая стала еще гуще. Председатель местного совета, открыв лицо, осторожно посмотрел. Страшное видение, видимо, переполнило его, но на его месте он узрел маячившего в темноте обычного человека.

Главный инженер решительным жестом взял его за руку.

– Я не знаю, как пройти к тому фейерверку, – сказал он, а в голосе его прозвучали нотки отчаянной решимости. – Я буду премного благодарен, если вы туда меня проводите.

Намерения председателя полностью соответствовали желанию важного лица, который в довершение всего показался ему знакомым, хотя он не знал, откуда. В опасении, что может это кто-нибудь из неучтенных высокопоставленных лиц, он послушно послужил ему в качестве проводника, не поняв, что главный инженер решил про себя в случае отказа завлечь его на место торжеств силой.

Каролек услышал голос главного инженера, и его остолбенение несколько уменьшилось.

Два неясных силуэта, видимые в свете снова взорвавшихся ракет, пропали из его поля зрения, закрытого очками. Двери ратуши остались открытыми. Каролек споткнулся на лестнице и поэтому стремительно влетел в середину дома.

Кабинет председателя оказался также открытым, как и входные двери. Сквозь окно светилось зеленым светом торжество, отмычка прекрасно подошла к шкафу, а печати в открытом столе сами впихивались в руки.

Через несколько минут Лесь с бьющимся сердцем и свернутым в рулон оттиском протискивался переулками к машине главного инженера, а Каролек под дверьми ратуши переживал муки раздвоения, не зная, закрыть или оставить открытыми входные двери. Мешающие ему очки он снова надел на нос и, ничего не видя, колебался в ключом в руках.

Так его и застали Барбара и Януш, которым только сейчас удалось вырваться из когтей инструктора культуры и кучи поклонников. При виде стоящей на крыльце дома фигуры они задержались словно громом пораженные.

– Боже, эта уборщица! – прошептал пораженно Януш.

– Святая Мария, это Кароль!… – прошептала мгновением позже Барбара тоном безграничного изумления.

Януш присмотрелся пристальней и с определенным усилием поверил собственным глазам.

– Они что, полностью стали идиотами? – слабо спросил он, явственно чувствуя, как при мысли о замене Каролека в уборщицу вместо Барбары у него мутится в голове.

– Я вытираю пыль, потому что утром не успею, – сказал Каролек удивительно писклявым голосом. Он сделал какое-то нерешительное движение, споткнулся и слетел с лестницы, при этом очки у него упали тоже.

– Вытираю пыль… – начал он снова неестественным дискантом и внезапно узнал друзей. – А, это вы, – сказал он нормальным голосом. – Я думал, что это люди…

Барбара обрела дар слова.

– Господи боже мой, кому это пришло в голову, чтобы переодеть тебя в уборщицу?! – простонала она.

– Если бы это был Лесь, то я не удивился бы… – добавил Януш, все еще в недоумении.

– Не знаю, – нервно сказал Каролек, поднимаясь с земли. – Само собой как-то вышло.

С него было уже достаточно. Несколько сумбурно, но кратко, он известил друзей о положении, и как Януш, так и Барбара пришли в себя.

– Замыкай, – решил Януш. – Где печати?

– У меня в кармане.

– Тем более нужно замкнуть. Лучше, чтобы туда никто больше не входил. Сразу поставим печать и вернем их обратно.

– Я больше туда не пойду! И вообще хватит с меня той беременности! Должна была быть Барбара!…

– Хорошо, я пойду туда… Успокойся ради бога, не переодевайся сейчас! Бежим отсюда!…

Через час новая уборщица прокралась в ратушу и подбросила печати обратно в стол. В первом часу после полуночи насыщенные впечатлениями толпы укладывались отдыхать, а в пансионате с фонтаном восемь рук чертили одновременно со всех сторон на одном столе, а главный инженер прилагал нечеловеческие усилия, чтобы склонить председателя местного совета вернуться к месту отдыха. Председатель с похвальным упорством выказывал энтузиазм в исполнении служебных обязанностей и тянул главного инженера в сторону ратуши, а тот тянул его в противоположную сторону, не будучи уверенным, удалась ли кража. В третьем часу главный инженер победил.

Почти до следующего вечера председатель местного совета безуспешно старался избавиться от назойливого клиента из Варшавы. Вывезенный на машине не просто за город, а и за границы района, он в изумлении выслушивал поразительные и в большинстве случаев взаимно исключающие предложения главного инженера, употреблял пищу в неизвестных ресторанах, исследовал глубину придорожных рвов и осматривал натыканные по дороге санитарные устройства. Нарастающая боль головы мешала ему собраться с мыслями и понять, для чего все это делается. Волочащий его за собой парень выказывал поразительную фантазию с редко встречающейся нерешительностью, что приводило его к постоянному изменению направления движения, поворотам, блужданиям и вращению по кругу. Председатель местного совета перестал в конце концов что-либо понимать, перестал слушать, перестал протестовать и в мрачном молчании мечтал лишь о том, чтобы наконец вернуться в собственный дом, лечь в тихом спокойном месте, положить холодный компресс на больную голову и закрыть глаза.

Главный инженер выполнил доверенное ему задание тщательно и безошибочно.


* * *

Во втором часу ночи весь персонал бюро облегченно вздохнул, отер пот со лба и триумфально поглядел на сотворенную вновь карту. Триумф был несколько затуманен мелким и мало значащим обстоятельством.

– Ты же брал те печати, как хотел, – сказал раздраженно Януш Каролеку. – Не мог уже посмотреть, не осталась ли какая-нибудь из них?

– Смотреть-то я мог, но ничего не было видно, – неуверенно отвечал Каролек. – Мне все мешало, а те очки совершенно были ни к чему.

– Вообще неизвестно, есть та печать там или нет, – недовольно произнесла Барбара. – Вероятно, она находится в пожарной охране.

– В пожарную охрану вламываться не будем, но немедленно это следует уточнить. Если есть та печать, то ее нужно извлечь, отпечатать, а завтра подбросить при оказии.

На старательно вычерченной карте не хватало маленькой, немного невыразительной печати инспектора противопожарной охраны. После некоторого размышления решено было забрать карту в ратушу и во время подбрасывания украденного оттиска приложить печать на нужном месте.

Необычайно работящая уборщица снова вошла в ратушу. Из окна женского туалета вылетел шнур. Горбатый Лесь привязал к шнуру большой рулон. Горбатый Януш скрывался на площади в тени бани.

Горбатый Каролек следил за выходом улицы сзади дома. Главный инженер ждал на окраине городка в машине.

Через четверть часа раздался шум мотора, и весь персонал бюро, вместе с картой в «сирене» Стефана, возвратился обратно в пансионат, где сокрушавшийся Бьерн готовил несколько запоздавший ужин.

– Я должна сказать вам, что у нас было просто слепое счастье, – сказала Барбара, отпихивая валявшуюся под ногами подушку, снятую с себя. – Не знаю, что мы делали бы, если бы тот председатель не упился бы и не оставил бы все открытым. Ни одна отмычка не подходит ни к столу, ни к двери в кабинет, я специально проверяла. Замки испорчены и очень туго открываются. Подходит только только одна – к шкафу, потому что только там стоит новый прекрасный замок…

Разбуженные ролью графа старые чувства Леся снова опутали его воображение. Их огонь, правда, несколько уменьшился, но все же угли еще тлели в его душе, только смысл их немного изменился. Руины замка вызывали романтические ассоциации, и глазам его явились образы разнообразных героических поступков. Он явственно видел заключенную в башню красивую кастелянку и спасающего ее из затруднительного положения влюбленного рыцаря, бородатых разбойников, нападающих на даму в повозке, сорвавшегося с цепи медведя или тигра и нападающего на них с копьем энергичного оруженосца, отдельно какой-то поединок на ристалище… Победитель в поединке, влюбленный рыцарь, атаман разбойников и энергичный оруженосец несомненно имели черты лица, которые ежедневно он видел в зеркале.

Башня лежала в руинах и не была похожа на тюрьму ни в коем случае, тигров не было даже на лекарство, в качестве разбойников могли выступить лишь местные хулиганы, но и как хулиганы они были удивительно вялыми и мало агрессивными. Прозаичная действительность не давала нужных реквизитов, и волей-неволей Лесь должен был прекратить бесплодные мечты.

Инвентаризационные работы подходили к концу. После захода солнца весь персонал бюро прерывал служебные работы, потому что в неосвещенном замке быстрее темнело, и измерения становились невозможными. Барбара, Каролек, Януш и Бьерн отдыхали на опушке рощицы вблизи городка, поедая с трудом добытые Барбарой помидоры и ожидая Леся, который был занят тем, что отдавал в вулканизацию шину мотороллера. Перед ними, на хорошо наклоненном склоне расстилалась поляна в цветах, на середине которой пасся молодой бугай.

– Чтобы их привлечь сюда для туристов, это было бы очень тяжело, – сказал Януш, посыпая солью помидор. – Будет все: гостиница в замке, бассейны, посещение шахты, но есть ли у вас понятие, как это все подать в рекламе?

– Бассейны есть всюду, – недовольно сказал Каролек. – Эта гостиница в замке и шахта – может быть в этом что-то есть…

– Ничего нет, а пропагандируем, – прервала его Барбара. – И люди приедут. Только мы все скрываем вместо того, чтобы показывать. Хороший человек для рекламы – вот чего нам не хватает!

– Что-то нужно придумать, – задумчиво сказал Каролек. – Что-нибудь вроде того, что один американец задумал здесь играть свадьбу. Распространить лозунг: только свадьба в польских замках дает нам максимум удовольствия!

– И брать за это огромные деньги, потому что иначе это будет малопривлекательно…

– Весь объект окупится за два года, а остальное – это уже чистая прибыль. Понимаете? Мы выигрываем баталию за туризм, у нас есть заказы на десять ближайших лет, общее развитие строительства…

– А этого человека для рекламы уже имеешь? – иронически прервала его Барбара.

Нарастающий энтузиазм увял внезапно, как сорванный цветок. Каролек впихнул в рот целый помидор и с возмущением забормотал что-то неразборчивое. Януш недовольно пожал плечами.

На противоположном склоне появился Лесь. Он избавился от шины и теперь шел медленно в направлении друзей, полностью поглощенный сценой побега на вороном коне с кастелянкой в объятиях. Погоню организовал несимпатичный муж кастелянки.

– Вот он спокойно себе пасется, а как ударит ему что-нибудь в голову, так неизвестно, что будет, – вдруг сказал Януш, морщась от неудовольствия.

Наблюдая за Лесем, Барбара и Каролек ощутили нечто вроде беспокойства. Лесь шел медленно с опущенной головой, но расстояние от его лица до буйной травы было довольно большим. Ничто не указывало на то, что он будет в этот момент есть.

– Почему ты считаешь, что он пасется? – спросила Барбара с нескрываемым интересом.

– Ну а что он делает? Ты же видишь, что он жрет траву!

– Я не вижу, – запротестовал Каролек. – Он идет и ничего не срывает.

Теперь уже и Януш ощутил странность положения.

– Ты что, поглупела? Что он должен срывать? Мордой жрет непосредственно!

Барбара и Каролек вытаращили глаза на Леся в убеждении, что какие-то его действия ускользают от их внимания.

– Ты видишь, что он что-то жрет? – спросила Барбара недоверчиво.

– Не вижу, – решительно произнес Каролек. – Он идет и даже не наклоняется. Ему, видимо, эти помидоры не пошли на пользу, и у него галлюцинации.

Януш оторвал взгляд от бугая и посмотрел с удивлением на Каролека.

– О чем вы говорите? – подозрительно спросил он.

– О Лесе. Он идет и ничего не жрет…

– А, вы о Лесе! Что вы, я ведь говорю о том бугае!…

Бугай пасся спокойно, как баран. Идущий через самую середину лужайки Лесь приближался к нему все больше. В сердцах персонала бюро начало пробуждаться любопытство.

– Я и не знал, что он такой храбрый, – удивился Каролек.

– Ну что ты! Он, вероятно, не видит…

– Сидите тихо, – буркнула Барбара. – Может быть, они не видят друг друга взаимно.

– Как будто бугая нужно схватить за хвост и перекрутить, – сказал оживленно Януш. – Он ляжет и не пошевелится.

– И так будет лежать даже тогда, когда его отпустить? – заинтересовался Каролек.

– Не совсем. В этом и заключается сложность. Без помощи извне нужно будет сидеть до конца жизни.

– Того держащего или бугая?

– Это уж более менее все равно.

– В случае чего подбежишь и схватишь?…

Януш с жалостью постучал пальцем по своему лбу. Лесь шел дальше в глубокой задумчивости и уже был на середине лужайки. Бугай поднял голову и посмотрел на него. Даже на расстоянии нескольких десятков метров было видно, что выражение его морды было малодоброжелательным.

– Эта анимал. Хороша есть? – вдруг спросил Бьерн, прислушиваясь с большим вниманием к разговору.

– Не очень… – буркнул Каролек.

– В зависимости от чего, – ответил одновременно Януш. – Он даст возможность испечь и съесть.

– Сейчас? – заинтересовался Бьерн.

– Сейчас, вероятно, нет, – ответил Януш, и в его тоне появилась тень беспокойства.

Вот уже в течение нескольких минут бугай перестал жевать. Он опустил лоб и наблюдал за Лесем, причем выглядел так, словно разбухал. Лесь сделал какой-то непонятный жест руками, левой махнул перед собой, а правой отпихнул что-то сзади. Группа следящих за ним приятелей замерла без движения.

Удивительный жест пробудил в бугае величайшую в мире неприязнь. Он внезапно наклонил голову еще ниже, затопал ногами, фыркнул и стал двигаться. Фонтан земли и травы рванул вверх вместе с вырванным без усилия колышка, а бубнящий грохот копыт зазвучал зловеще. Лесь услышал за собой шум погони, организованной несимпатичным мужем и помимо воли ускорил шаги.

Весь персонал бюро сорвался на ноги. Внезапные жесты и предостерегающие крики, видимо, разозлили бугая, потому что он ускорил свой бег. Лесь поднял голову и, поняв поведение сотрудников как взрыв невнятного энтузиазма, удивился так, что остановился, несколько дезориентированный. Опасность сзади приближалась с поразительной скоростью.

– Беги! – орал Януш. – Беги, ради бога!!!

– Обернись!!! – верещал Каролек, исполняя дикие прыжки.

До Леся наконец что-то дошло. Он обернулся и увидел прямо за собой разъяренную гору, изрыгающую огонь изо рта и сверкающую яростными глазами. Он замер лишь на миг, а затем стартовал сумасшедшим галопом на расстоянии два метра перед бугаем. На счастье он помчался не прямо, а под углом, что вынудило преследующее его чудовище изменить направление. Получив таким образом преимущество в несколько метров, Лесь мчался прямо вперед, топоча почти так же, как и бугай. Кастелянки и рысаки вылетели у него из головы, на мгновение у него мелькнула мысль о корриде и тореадорах, после чего все исчезло, а осталось лишь паническое состояние.

– Он убьет его! Господи, он его убьет! – трагически стонала Барбара. – Делайте же что-нибудь, чего стоите?!!!

Замечание было совершенно ни к чему. Никто из наблюдателей страшного видения не стоял. Все как один скакали, махали руками, топали ногами, бегали вокруг и даже пробовали в приливе отчаянной отваги выбегать на лужайку, стараясь отвлечь внимание бугая от Леся. Казалось, что уже ничто его не спасет, чудовище бесновалось сразу за спиной Леся. Внезапно мчавшийся Лесь попал ногой в ямку и упал, скользя животом по траве. Бугай перелетел через него, затормозил на расстоянии девять метров от упавшего, моментально повернулся и снова помчался.

Но, подстегиваемый дикими криками друзей, Лесь успел вскочить, также исполнить молниеносный поворот и помчаться в противоположном направлении, то есть прямо к ним.

Лесок, на краю которого отдыхали замученные работой сотрудники, был небольшим и полностью лишенный старых деревьев. Молодые березки, вперемешку с также молодыми сосенками, не позволяли никаким способом взобраться на безопасную высоту. Существовал однако определенный шанс, что они задержат разозленного зверя. Прежде чем запыхавшийся, потрясенный, бледный от опасности Лесь достиг первых кустов, весь персонал бюро уже рассыпался в панике, укрываясь за толстыми пнями.

Бугай на краю лесочка на самом деле притормозил. Гневными и налитыми кровью глазами он повел вокруг, увидел увеличившееся количество несимпатичных ему особ, фыркнул яростно и помчался наугад.

– Януш, внимание!!! – крикнул предостерегающе согласный хор. Януш сделал великолепный пляс вокруг молодой березки.

– Барбара!!! – раздалось отчаянно через минуту.

– Боже мой, неужели он никогда не устанет?! – стонал Каролек, оторванный центробежной силой от избавительного пня, вокруг которого он совершал уже седьмой круг.

– Это очень… господи!!! выносливые звери!… – дышал Януш в ответ.

Весь персонал бюро с необычайным оживлением играл во что-то вроде лапты, молниеносно сменяя позицию с помощью прыжков, похожих на прыжки кенгуру. Веселья от этой игры не удалось прочитать ни на одном из лиц. Бугай имел неограниченные силы, а лесок ограниченные размеры, и не было способа оставить его, потому что между ним и ближайшими строениями было открытое пространство.

– Что ему пришло в голову сказать, что неизвестно, что ему придет в голову?! – запыхавшись, возмущенно говорил Каролек по адресу Януша. – Накаркал!…

– Поймай его!!! – умоляла Барбара в отчаянии. – За тот хвост!… И перекрути…

– Сама лови! – дышал гневно Януш. – Холера, что он во мне видит?!

По неизвестным причинам бугай целиком игнорировал Леся и занялся исключительно Янушем. В отличие от нападавшего весь персонал выбивался уже из сил. В душах у всех возникло ужасное убеждение, что до самого конца света они обречены на присутствие в этом лесочке в обществе упрямо атакующего их чудовища.

И вот внезапно явилось чудо. На лужайке показался немолодой человек в помятой кепке с веткой орешника в руке. Без боязни и лишней поспешности он пересек пастбище и, присматриваясь с любопытством к участникам игры среди деревьев, приблизился к бугаю.

– Ну, ну, маленький, – укоряюще сказал он с легким недовольством. – Иди сюда, иди. Не убегай. Иди сюда, говорю тебе.

Изрыгающее огонь из пасти чудовище внезапно удивительно подобрело. Потерявший дар речи от испуга и ожидавший кровавого месива персонал бюро замер неподвижно на своих оборонных объектах. Собственник без особых усилий взял волочащийся за бугаем кусок веревки.

– Вы раздразнили зверя, – сделал выговор он им. – Но для него это неплохо, если немного побегает…

Он двинулся обратно через лужайку, а добрый, словно баран, зверь послушно пошел за ним, провожаемый взглядом пяти пар полных страха и недоверия глаз.

Вообще говоря, лишь четыре пары глаз выражали страх. Пятая пара выражала по контрасту с ними восхищение. Пятая пара глаз принадлежала Бьерну.

– Красивый край, анимал, красивый драка! – выкрикнул он с энтузиазмом, возвращаясь домой вместе со всеми, еле двигающими ногами сотрудниками. – Я буду говорить мой френдс! Ферие в Польша!

Когда он умолк наконец возле фонтана, из его выкриков можно было сделать вывод, что польские бои быков кажутся ему гораздо привлекательнее, чем испанские. Выпас на лужайках диких, гоняющихся за туристами быков он расценил как великолепную идею, нигде больше не применяемую. В тот же самый вечер он уселся писать полные энтузиазма письма ко всем знакомым, не скрывая, что намерен склонить их к посещению страны, в которой можно получить свежие, оригинальные, необычные развлечения.

Разговоры Бьерна давали много пищи для размышления. Все больше захваченный новой проблемой персонал бюро закончил инвентаризацию остатков камина в стиле барокко.

– Я могу сказать вам, что это не так глупо, – сказал Януш, пробуждая эхо в зале, называемом когда-то рыцарским. – Тот бугай сделал нам неплохую рекламу. Кстати, а где Бобек?

– Пишет пригласительные письма, – ответил Каролек. – Я уговорил его, чтобы он не переставал писать. Я тоже считаю, что это лучше, чем все усилия бюро путешествий «Орбис». В официальную рекламу они не верят, а если напишут им частным образом, то пол-Европы будет сюда стремиться.

– У нас должны быть заказы еще до окончания строительства, – с надеждой сказала Барбара.

– Но это продлится довольно долго, – озабоченно сказал Януш. – Я боюсь, что до того времени все забудут…

– Могли бы уже и сейчас приезжать…

– Сюда?!

– Нет, куда-нибудь еще. Валюта нам не помешает. А вообще, не знаю, может быть, один бугай – это мало? Монет быть, еще что-нибудь организовать? Например, дикие кабаны или еще что-нибудь…

Все взгляды невольно направились на Леся с выражением ожидания. Лесь на минуту прервал тщательный осмотр и чертеж камина.

– Вы что, ненормальные или что? – с недовольством сказал он. – Откуда я вам возьму диких кабанов?

– А откуда взял бугая? – спросил Каролек. – Тебе всегда удаются удивительные вещи, только напрягись немного. Если не кабаны, то, возможно, что-нибудь другое.

Лесь неохотно пожал плечами, сравнил свой рисунок с оригиналом и вдруг почувствовал потрясение. В его голове блеснуло сознание изменения, которое произошло в его существовании в течение двух последних лет. Постепенно, как бы этапами или, возможно, этажами, он прошел огромный путь! Его уже больше не считали за недоразвитого идиота, проклятия бюро, бесталанного кретина, которому ничего не удается! Наоборот: вот персонал бюро сейчас глядит на него с уважением, с надеждой, с доброжелательным удивлением, от него ожидают получения нужных привлекательных действий… Что бы он ни сделал, все оказывается теперь ценным, интересным, нужным…

Эти, здесь, требуют от него какой-то идеи, большой прекрасной идеи, которая принесет пользу всей стране, обогатит народное хозяйство и принесет славу отчизне. Дикие кабаны?… Кабанов нет, но что-то нужно придумать! Он не может обмануть ожидания и доверия!

Он поднял голову над чертежом и посмотрел на товарищей, оживленный новой, еще не совсем оформившейся идеей.

– Лохи, – сказал он поспешно. – Здесь есть лохи[11].

Минуту царило молчание.

– Лохи – это очень опасно, – предостерегающе сказал Януш. – Особенно, если у них есть дети. Нападает на всех.

Барбара и Каролек согласно почувствовали какое-то удивительное ошеломление. Оба знали, что лоха – это самка дикого кабана, но в первую минуту им показалось, что Лесь имеет в виду местность ниже замковых погребов. Видение лохов, рожающих маленьких кабанят и нападающих на всех, лишило их голоса.

Лесь посмотрел на Януша взглядом, полностью лишенным смысла.

– Они, вероятно, уже старые, – сказал он неуверенно. – И почему вообще маленькие?…

– Ну, маленькие, – нетерпеливо пояснил Януш. – Поросята. Я не знаю, могут ли старые иметь поросят, но ведь есть и молодые!

Теперь Лесь почувствовал ошеломление. Барбара и Каролек обменялись взглядами.

– Один из них сошел с ума. Я только не знаю, который, – тревожно сказала Барбара.

– Мне кажется, что оба, – сказал Каролек с глубоким убеждением.

– О чем идет речь? – удивился Януш. – Разве я неясно говорю? Поросята. У лохов бывают поросята.

– Нет, это у нас есть лохи, – слабо запротестовал Лесь, и Януш посмотрел на него с нескрываемым изумлением.

– Лох… – начал Каролек.

– Лоха, – поправил его Януш.

– Спасите, – безнадежно сказала Барбара.

Следующие несколько минут общих усилий позволили выяснить мелкое недоразумение. Без жалости они оставили диких кабанов и посвятили время новому обстоятельству.

– Откуда ты знаешь, что здесь вообще есть пещеры? – заинтересовался Януш. – Мы еще не делали подземелий.

– Я слышал краем уха. То есть говорил мне тут один такой. Короче говоря, один пастух из госхоза, очень старый. Вроде есть пещеры, которые соединяются со старой шахтой. Давным-давно там держали узников, а кто-то даже замуровал жену.

– Зачем? – поинтересовался Каролек.

– Подробно не знаю. Есть две версии. Одна, что она была ужасно некрасивой и болезненной, и он хотел избавиться от нее, а другая – наоборот. Была красивой и молодой, не хотела его, а имела кучу любовников.

– Неотесанный грубиян, – сделала вывод Барбара. – В каждой версии.

– Грубиян – не грубиян, а идея неплохая, – сказал Януш. – Кто это сочинил?

– Я не знаю, – ответил Лесь. – Не я. Тот пастух из госхоза, вероятно, тоже нет. Люди говорили.

– А откуда, собственно, ты взял этого пастуха из госхоза? – спросил Каролек.

– Он был рядом со мной, когда я рисовал декорации. Это очень милый человек…

В результате короткого совета весь персонал не только согласно, но и с энтузиазмом решил исследовать местность ниже подвалов. Зрелая мысль показала неуклонно, что только настоящие, аутентичные, в меру влажные, темные и неблагоустроенные пещеры могут составить элемент, притягивающий избалованных, разнузданных и слишком привередливых иностранных денежных туристов. Поход в подземелья, в которых на каждом шагу можно сломать ногу, заблудиться или получить по голове обломком камня сверху – вот единственное несомненное переживание для скучающих капиталистов, у которых благополучие уже сидит в печенках.

– А кроме того, что за пещеры они имеют там, у себя? – презрительно сказал Лесь. – Войдет в подвал, немного влаги на стенах, иногда что-то капает, подумаешь! Даже заблудиться не удастся, везде светло, даже и не вспомнит о туалете… У нас, по крайней мере!

– Мы еще не знаем, какое – наше…

– Так давайте узнаем!

– Только бы найти вход, – с надеждой вздохнул Каролек. – Дальше уже пойдет само собой…

Долгие, терпеливые и значительно более подробные, чем инвентаризация, поиски в подвалах протянулись значительно дальше, чем предполагалось по плану. Директор бюро был уверен, что персонал бюро давно уже должен был закончить работу в районе и вернуться обратно, в бюро. Напрасно, однако, он слал аварийные письма и телеграммы, напрасно грозил задержкой денежных переводов. Ответа он дождался лишь от Бьерна, разъяснения которого лишь усилили его беспокойство и волнение.

Бьерн сиял вдохновением и описывал какие-то удивительные вещи. В его реалиях тайные, мрачные комнаты и бои с быками перемешивались со скелетами красивых женщин и каким-то старым человеком, совершенно неизвестным директору. Привезенные оттиски и карты неуклонно свидетельствовали о том, что персонал выполнил инвентаризацию тщательно, подробно, старательно и полностью ее окончил. Самое время было приступить к проектированию.

– Что они там еще делают? – сказал нервно директор главному инженеру. – Вы там были, Збышек, есть ли там еще что-нибудь, заслуживающее внимания? Почему они не возвращаются? И что это за старый человек?

– Понятия не имею, – задумчиво ответил главный инженер. – Там больше ничего нет: маленький городок и госхоз. Я боюсь, что они там еще что-то придумали…

Тщательно допрошенный Бьерн лишь подтвердил свои прежние слова.

– Очень старый человек, – с нажимом сказал он, после чего повторил несколько раз и на разных языках: – Одна дама[12], красивая, молодая, она есть скелет. Он знает. Тот старый человек. Она есть лоха, скелет.

Таинственные лохи привели снова к помрачению умов, на этот раз обоих – и директора, и главного инженера. Телефонный разговор с Янушем, который пытался выяснить недоразумение, возникшие из разницы между лохой и лохами, это замешательство лишь усилили. Директор бюро абсолютно не мог сориентироваться, должен ли он включить в проект заповедник для диких кабанов, или подземелья в замке. Главный инженер не проявлял излишнего желания к выяснению его сомнений. После длительных волнений, взвешиваний и раздумий стало ясно, что не остается больше ничего, как произвести инспекцию.

В полдень ближайшей субботы директор бюро двинулся в путь на своей машине, везя с собой главного инженера, который неизвестно почему казался каким-то странным, не в своей тарелке и очень сдержанным. Директор бюро чувствовал, как в нем нарастает беспокойство и всеми силами старался избежать прогнозов и допущений, что там будет на месте…

Вход в пещеры был найден в самой глубоком подвале. Один из камней пола был подвижным. На него наступил Лесь, и Каролек в самый последний момент успел спасти его от падения в темную пропасть. Камень подняли и подперли другими камнями, старательно обезопасив вход от случайного закрытия.

– Что тут может быть? – размышлял Каролек, освещая глубокую черную челюсть электрической шахтерской лампой на очень длинной веревке, подключенной к автомобильному аккумулятору, взятому напрокат с местной машино-тракторной станции.

– Как – что? Пещеры, очевидно, – ответил Януш удивленно. – Что за глупые вопросы ты задаешь?

– Нет, не то. Я думаю, что здесь может быть в будущем. Как это использовать? Все в абсолютном порядке, сами видите, чем глубже, тем лучше состояние, жаль пропустить мимо. Что тут может быть?

– Винный погребок, – решительно ответил Лесь. – Само собой выходит.

Действительно, помещение представляло собой явственно часть погребов для вина. В одной из стен были замурованы даже несколько огромных бочек.

– Не знаю, – с колебанием сказал Каролек. – Я вижу, что здесь лучше создать игорный зал. Здесь и вот здесь лишь несколько нужно расширить, рулетка и другое…

– А проигравшие могут сразу же бросаться головой вниз, прямо в глубину? – спросила иронически Барбара, указывая на челюсть под камнем.

– Он прав, – с сожалением сказал Януш. – Для пещеры игры здесь слишком хорошая атмосфера. Но что с того, ведь не согласятся. Давайте остановимся на винном погребке.

– А там, внизу, что?

– А то, что есть там, внизу, мы должны увидеть…

– Не преувеличиваем ли мы? – забеспокоился вдруг Каролек. – Туда нужно спуститься с каким-нибудь страхованием или чем-нибудь в том же роде. Нужно иметь снаряжение и больше людей и вообще это должен делать исполнитель.

– Теоретически ты прав, – призналась Барбара. – Но на практике мы знаем, как есть. Никому не захочется, начнутся различные совещания, разрешения, утверждения, в движение придет вся бюрократия, и я не знаю, что из этого выйдет. Если мы хотим чего-нибудь достигнуть, то должны подсунуть им под нос весь готовый материал. Подземелья не были предусмотрены в проекте, и если мы сами этого не сделаем, то они так и останутся неиспользованными. А я считаю, что по крайней мере один объект должен быть полностью закончен. Достаточно уже этого бракодельства! Раз мы начали, то и должны дойти до конца!

В голосе Барбары нарастал благородный энтузиазм, который медленно стал проникать и в остальных членов персонала бюро.

– Ты попала в революционное настроение, – буркнул Януш. – Но все же ты права, на самом деле…

– Пока все не попадем в революционное настроение, до тех пор вечно у нас что-нибудь будет не удаваться! – закричала Барбара с огненным взглядом.

– Нужно сделать соответствующие приготовления, – энергично засвидетельствовал Каролек. – Лини, свет, пищу…

Уже на следующий день приготовлено в подвале все снаряжение. Снаряжение составляло четыре электрических фонаря вместе с запасными батареями, два пучка веревки, напоминающих корабельные, одну кирку, один большой молоток, пачку средней величины свечей, два килограмма колбасы, десять плиток шоколада, два термоса с кофе, восемь бутылок содовой воды, пакетик с мелом и что-то вроде веревочной лестницы длиной в три метра.

– Зачем ты купил свечи? – недовольно спросила Барбара. – Ты предвидишь нашу смерть?

– Они восковые, – ответил Каролек, помогая Янушу запаковать веревочную лестницу. – Восковые свечи лучше, чем обычные, а не было других восковых, только погребальные. Не будь суеверной.

Четверо первооткрывателей поочередно, с определенными трудностями, спустились вниз по веревочной лестнице. В свете свисающей сверху шахтерской лампы удалось рассмотреть коридор каменного склепа, уводящий вдаль. На стене коридора виднелась большая указательная стрела.

– Выглядит довольно свежо, – сказал с легким удивлением Януш. – Ее возраст не более пятидесяти лет. Тут кто-то был или что?

Никто из персонала не успел ему ответить, потому что над головой раздался вдруг мощный глухой грохот, от которого задрожали стены. Шахтерская лампа стала раскачиваться на веревке. Четыре пары глаз посмотрели вверх и увидели страшное видение.

Отвернутый предварительно камень упал на свое место. Выход из подземелья был наглухо заперт.

– Как это могло случиться? – спросил Каролек после минуты неприятного молчания.

– Кто-то его дернул?… – неуверенно сказал Лесь.

– Что ты! Там никого не было!

– Это тот стержень вылетел, – сказал Януш и поднял большой ржавый железный болт, который слетел сверху вместе с кусками раскрошенного камня. – Раскрошилось. Этим железом было скреплено. С другой стороны, вероятно, то же самое.

– Поглядите, а лампа не погасла! – удивился Лесь.

– А почему она должна была погаснуть – ведь шнур не поврежден, вот и не погасла. По крайней мере, у нас есть хорошее освещение.

– Что теперь будет, – забеспокоилась Барбара, обозревая с задранной головой, как и все, закрытый вход. – Удастся ли открыть?

– А холера его знает, – ответил Януш. – Если бы толкнуть с той стороны, то может и пойдет. Подождите, я попробую. Кароль, подержи лестницу.

Веревочная лестница свисала сверху вместе с лампой, прижатая упавшим камнем. Януш влез на нее, собрал силы и толкнул. Перекладина лестницы лопнула.

– Может, ему лучше опереться на нас, – предложил Лесь, когда Януш с Каролеком поднялись с пола.

– Ничего не выйдет, – хмуро ответил Януш. – Даже не дрогнет. Мне кажется, что без того болта не двинется.

– Ну и как ты себе все представляешь? Не останемся же мы тут навсегда?

– Ну, хорошо, попробую…

Через четверть часа усилий всякая надежда открытия выхода из подземелья постепенно угасла. Четыре сердца стали биться с беспокойством.

– Так что делать? – беспомощно спросил Каролек.

– Кажется, я хорошо сделал, что купил погребальные свечи, – буркнул Лесь.

– Идиот, – неприязненно сказала Барбара. – Теперь уже волей-неволей мы должны найти другой выход. Ты же говорил, что тот пастух считал существующим выход через шахту.

– Шахта, по всей видимости, уже давно завалилась, – сказал Януш. – Но в самом деле, нет иного выхода. Пошли!

– И даже есть направление движения…

– Фонари погасить. Пусть горит лишь один. Черт его знает, сколько нам идти…

– Послушайте, а может, лучше остаться здесь и подождать, пока нас не найдут? А если мы заблудимся в тех казематах, тогда что?

– Через триста лет найдут наши скелеты… – трогательно сказал Лесь. – Ни одна живая душа не знает, что мы тут.

– Глупости, Бобек знает.

– Бобека нет.

– Есть, он должен был уехать на короткое время, а сейчас возвращается. Увидит, что нас нет, и полюбопытствует, где мы. Организует спасательную экспедицию…

– Когда? Пройдет неделя!

– Ну так что? Пища у нас есть, вода тоже…

– И будем здесь сидеть, как идиоты, целую неделю под этими камнями? Лучше это время использовать со смыслом!…

После относительно короткого обмена противоречивыми мнениями, было решено идти – обозначать пройденную дорогу, смотреть на часы и в случае чего вернуться. Выбитые на стенах стрелы наполняли надеждой. Разделили между собой еду и снаряжение, и экспедиция двинулась в путь.

Пещеры находились в удивительно хорошем состоянии. Длинный коридор привел к чему-то вроде колодца, на стенках которого были железные скобы, на дне колодца был следующий коридор, уводящий прямо вниз, который сменился в конце каменными ступенями.

– Похоже, что мы спускаемся к центру Земли, – с недовольством заметил Лесь.

– Но ведь мы были на пригорке. Если должны идти низом, то пойдем низом, – сказал Каролек. – Не летите так, я не успеваю!

Идущий впереди Януш несколько замедлил шаги. Задачей Каролека было подчеркивание мелом выбитых на камнях стрел, которые в случае надобности указывали бы обратную дорогу.

– Очень мало влаги, это удивительно, – сказал Януш. – И воздух вполне свежий… Нетипичные пещеры!

– А говорила я, что нужно их использовать, – с удовлетворением буркнула Барбара.

– Погодите, а где тот скелет? – поинтересовался Каролек.

– Какой скелет?

– Той жены. Если ее замуровали под замком, то мы же не прошли мимо нее?

– Да кто его знает. И вообще, что ты хочешь – скелет находится где-то в стене, замурованный. Не будем же мы обстукивать стены, когда-нибудь найдется сам.

Каменные ступеньки окончились. Сужение коридора выглядело как двери. Януш пересек их первым, поднял над головой фонарь и остановился словно врос в землю. Идущая за ним Барбара наткнулась на его плечи.

– Что это тебе… – начала было она и вдруг умолкла.

За дверями находилась маленькая комнатка, низкая и тесная. В гробовом молчании замерли от страха все сотрудники, уставив взор в белеющую под стеной небольшую груду костей и вырисовывающийся над ней, на каменном возвышении, череп.

– Чтоб я пропал… – прошептал Януш.

Еще минуту продолжалась страшная тишина.

– Это, вероятно, здесь… – дрожащим голосом произнес Лесь. – Эта женщина…

– Какая-то странная эта женщина, – внезапно сказала Барбара критически и зажгла свой фонарь, освещая кости. – Я не хочу преувеличивать, но, по-моему, это ребра свиньи…

– Что?!

– Ребра свиньи. А возле – так называемая ляжка. Ни у одного человека нет таких костей.

Атмосфера явно разрядилась. При более тщательном исследовании груда костей утратила свое ужасное лицо. На череп перестали обращать внимание.

– Я не знаю, кто здесь лопал ребра и ляжку, но эффект весьма неплохой, – сказал Каролек увлеченно. – Даже если что, то череп можно оставить и говорить, что именно здесь найден скелет женщины. Или какого-нибудь узника. Смотрите, даже есть какое-то ржавое железо. Узник умер от голода, прикованный к стене…

– Это железо тоже странное, – твердо сказала Барбара. – Кароль прав: в случае чего можно создать легенду замка. Ясно, что женщина и узник, и не вздумайте утверждать иное! Идем дальше. Куда?

Из комнатки вели два выхода. После кратких поисков нашли на стене указующую стрелку. Коридор повернул под прямым углом, и весь персонал снова остановился, пораженный новым зрелищем.

Вдоль коридора шла большая, чугунная труба, исчезающая в стене.

– Я все понял, – сказал Януш со смесью недовольства и удовлетворения. – Это тот самый водопровод, который идет в замок. Мне кажется, что мы решительно отказались искать его на местности…

Возбуждающая недовольство труба соседствовала с ними довольно долго. Вблизи центра земли она повернула налево, а персонал двинулся направо. До сих пор привлекательные, милые, выгодные, довольно обширные и сухие пещеры изменили вдруг свой характер и превратились в неравномерно тесный коридор.

– До сих пор было все хорошо, – хмуро простонал Януш, перелезая на четвереньках через таинственную преграду из окаменевшей земли. – Мне кажется, что лишь теперь мы увидим настоящие пещеры.

– Боже, – простонал Каролек. – Свети немного назад! Ничего не видно, я ударился головой!

– Не бейся головой в потолок, потому что здесь может что-нибудь обрушиться, – предостерегающе сказал Лесь. Он зацепил ногой за что-то, выступающее снизу, и рухнул вниз руками вперед, его руки попали в скользкую вонючую глину.

– Господи, подождите! – заскулил он жалостно и со страхом. – Здесь такое!… Такое дерьмо…

Персонал возвратился. Из стены посыпались камни.

– Перестаньте делать глупости – ведь все обрушится! – нервно забеспокоилась Барбара. – Господи, что это так воняет?!

– Это Лесь, – пояснил Каролек. Он поскользнулся в глине и сел рядом с Лесем. – Боже мой, что это? Что ты здесь разлил?!

– Нет, это было…

Ароматическая глина была сосредоточена в небольших лужах на довольно большом пространстве. На ней поочередно поскользнулись еще Барбара и Януш. Беспокойство персонала бюро возросло, и возрастала влажность. По стенам плыли струйки воды, а под ногами чавкало вязкое болото, когда в свете фонаря Януша показалась груда щебня, полностью преграждающая дальнейший путь. Перед грудой зиял черный колодец, ведущий прямо вниз.

– Ну и что теперь? – спросил Каролек с нелепым любопытством. Януш посветил вниз, стараясь заглянуть в колодец.

– Откуда я знаю? Или спускаемся, или возвращаемся.

– Куда возвращаться? Через эту вонь?!

– На а как? Ты знаешь другую дорогу? И вообще, какая разница, мы все время воняем не лучше того болота.

– Что с того, что вернемся? Ведь другого выхода нет, – недовольно сказала Барбара. – Вы знаете, как долго еще мы будем бродить? Уже прошло шесть часов!

– Ага! – оживился Лесь. – Поэтому я такой голодный!

Темнота скрыла от него презрительные взгляды его товарищей.

В этих условиях голод казался понятием совершенно нелепым. Высказывание Леся, однако, привело к тому, что голод ощутили все.

После размышлений и более подробного обследования колодца решено было продолжить экспедицию. Нашли место для привязывания веревки.

– Я спущусь первым, – решил Януш. – Никто из вас не спускается, пока я не крикну, что можно.

– Упаси боже тебе кричать, – запротестовала Барбара. – Ты же видишь, что здесь все обрушилось. Если ты крикнешь, то обрушится и остальное.

– Ну, хорошо, я дерну за веревку три раза.

– Погодите, – неуверенно сказал Каролек. – А может, действительно стоит перед тем что-нибудь съесть? Неизвестно, что там, внизу…

Бутерброд, составленный из колбасы, шоколада и содовой воды, употребили, сидя на земле с ногами, опущенными в глубь черного отверстия. Термосов с кофе Барбара трогать не позволила.

– Неизвестно, что еще будет, – зловеще сказала она. – Кофе должен остаться на черное время.

– Я не очень могу представить себе, чтобы было еще чернее, – меланхолически вздохнул Лесь.

– А кстати, мы нашли для себя самое лучшее место для пикника, – заметил Каролек.

– Мы должны были совершенно сдуреть, чтобы вылазить сюда, – буркнул Януш. – Нужно было дойти лишь до трубы и возвращаться.

– Если бы тот камень не упал, то наверняка вернулись бы…

Обвязанный одной веревкой, Януш спустился на другой, на которой были сделаны узлы через каждые полтора метра. Три рывка дали знак остальным наверху, что дорога свободна. Вытянули первую веревку и обвязали ею Барбару. Каролек должен был спускаться последним, без страховки.

– Не бойся, если будешь падать, то мы тебя подхватим, – утешил его Лесь.

– Из двух зол я хочу выбрать меньшее – лучше лететь без этой веревки, – трезво заметил Каролек. – Самое большее – я сломаю ногу, а эта веревка, если что, может перерезать пополам…

Внизу была вода. Коридор спускался еще ниже, а воды было все больше. Теснота не позволяла принять вертикальное положение. Экспедицию первооткрывателей начало охватывать тихое отчаяние.

– Сахар намочишь, – буркнул Каролек, видя, как идущий перед ним Януш погружается в воду выше пояса.

– Ну так неси его выше, – иронически сказал Януш. – У тебя нет больше никаких забот?

Он не успел больше ничего сказать, потому что споткнулся о подводное препятствие, упал, окунулся с головой и потерял фонарь. Отказавшись от напрасного поиска на дне, он махнул рукой и взял фонарь Леся. Препятствие было вроде порога. Дальнейшую дорогу можно было преодолевать лишь на четвереньках, причем между поверхностью воды и потолком было расстояние в толщину головы. Каролек двигался вперед на коленях, неся в поднятых руках мешочек с сахаром.

– Долго так еще? – стонал он. – У меня уже все одеревенело!…

– Кажется, дальше становится выше, – неуверенно утешила его Барбара.

– Я уже вижу тех туристов с Запада, как здесь бредут, – ядовито просипел Януш.

Уровень воды стал понижаться. Направление коридора изменилось, начался подъем. Ведущий экспедицию Януш задержался, сел на небольшом камне и вытер пот и грязь с лица.

– Не знаю, как вы, а я намереваюсь отдохнуть, – решительно сказал он. – Мне кажется, что самое худшее у нас позади.

– Исходя из конфигурации местности, – задумчиво сказал Каролек, – если это должно идти через шахту… то нужно идти вниз, пройти под потоком, а потом идти вверх на другой склон. Эта вода была, вероятно, под потоком…

– Идем уже десять часов, – сказала Барбара. – Принимая во внимание скорость два километра в час, мы прошли уже двадцать километров…

– С ума сошла? Какие два? Полкилометра в час – этому я еще могу поверить!

– Слушайте, вы верите, что мы когда-нибудь выйдем отсюда? – угрюмо спросил Лесь.

В тот же момент погас второй фонарь. Страшная темень в соединении со страшными словами не привела к взрыву паники лишь потому, что всем сотрудникам перехватило дыхание и голос. Барбара и Каролек нервным движением схватили свои фонари, и два столба света прорезали темноту.

– Если еще раз ты скажешь что-нибудь подобное, то можешь сам перестать верить в то, что выйдешь отсюда, – враждебно сказал Януш. – Я лично о том постараюсь…

Двинулись дальше. Легкий подъем коридора наполнил надеждой измученные сердца. Все более уставший персонал шел и шел, перелазил на четвереньках, прихрамывал, спотыкался, падал и скользил. Внешний вид четырех первооткрывателей становился все хуже. С потолка и стен со зловещим шумом осыпались камни. В главном коридоре начали все чаще появляться многочисленные разветвления и перекрестки. Темп движения вперед замедлился, нужно было каждый раз убеждаться, в какой из черных ям находится избавительная стрелка.

– Какими гениальными были люди! – с благодарностью сказал Каролек. – Я бы им поставил памятник за эти стрелки.

– Это не очень похоже на стрелки, но в самом деле, ясно, что они существуют, – согласился Януш. – Что было бы, если бы их не было, представляете?

– Неделю блужданий – железно! – подтвердил Лесь.

Каменные ступени вели теперь вверх, Коридор расширился и кое-где представлял вид небольших комнат. В каждой из комнат раздавались неспокойные голоса и лихорадочные поиски дальнейшего пути, указываемого стрелками. Время шло…


* * *

Директор бюро и главный инженер прибыли в пансионат с фонтаном поздним полуднем. В пансионате застали лишь Бьерна, который три дня назад простился с ними в Варшаве.

– Где остальные? – спросил главный инженер. Бьерн выказал какое-то странное волнение.

– Они идут до замок, – сказал несколько неуверенно. – Визит к лоха.

Директор бюро и главный инженер обменялись тревожными взглядами.

– Как это – лоха? – невольно спросил директор бюро. – Есть там в конце концов эти дикие, или нет?

– Когда ушли? – спросил главный инженер, игнорируя сомнения начальника и грозно хмуря лоб.

– Утром. Девять часов. Они все есть. Фонарь и вода, и колбаса, и два шнура.

Главный инженер охнул. Директор бюро смотрел на Бьерна в остолбенении.

– Ничего не понимаю, – сказал он с тенью претензии. – Почему колбаса? Они кормят дичь колбасой? Может, он ошибается?

– Я не ошибается, – ответил Бьерн с обидой. – Визит к лоха длинный. Внимание, опасново… опасность. Они делать реклама для туриста. Я тоже.

Директор бюро почувствовал себя до конца обалдело. Главный инженер взволновался до крайней степени.

– Они ушли исследовать пещеры, – пояснил он. – Господи, наверняка все они посходили с ума. Это и есть то дополнение к инвентаризации, о котором не хотели говорить! Что это ударило им в голову?!

– Идем туда! – пожелал побледневший директор бюро.

Бьерн проводил начальников в подвал. В самом нижнем его конце они нашли большой автомобильный аккумулятор, к которому был подключен длинный провод. Провод терялся в щели между камнями кладки.

– Что это значит, скажите бога ради? – с волнением сказал директор бюро. – Зачем здесь это находится? Что они натворили?

– Пошли вниз, – хмуро сказал главный инженер. – Вероятно, подняли этот камень. Там должна быть какая-то лестница или что-либо в этом роде. Попробуем…

Попытки сдвинуть камень ничего не дали. Отсутствие железного болта сделало его полностью неподвижным. О том, что болт, выпал, не знали ни главный инженер, ни директор бюро, ни Бьерн, поэтому никто из них не смог отгадать, каким образом персонал бюро влез в подземелье.

– Может быть, они вошли где-нибудь в другом месте? – с надеждой спросил главный инженер. – Может быть, здесь они вышли и находятся уже дома?…

В погруженном в темноту пансионате не было живой души. Все указывало на то, что персонал погиб в пещерах.

– Если они не вернутся до утра, то нужно организовать спасательную экспедицию, – решительно сказал главный инженер. – Сообщить в милицию, пожарную охрану, в горную спасательную службу… Хоть бы было ясно, куда вошли!…

Директор бюро явственно почувствовал, как что-то душит его за горло…

Погибающий персонал стоял в очень тесном отсеке коридора. Два фонаря светили вверх, на четырех лицах засохшая глина скрывала бледность, четыре пары глаз отчаянно силились увидеть какую-либо возможность спасения.


* * *

– Я все время думал, что так оно и будет, – хмуро сказал Януш. – Там был такой колодец вниз, почему бы не должно быть такого же колодца вверх?

– Тот немного был удобнее, – неуверенно сказал Каролек. – Он идет под уклоном…

– Ну так вышел бы в каком-нибудь камине. Только как туда добраться?

Отверстие почти вертикальной скважины находился двумя метрами выше головы. Гладкие стены не давали возможности опереться ни на что.

– Попробуй вбить кайло, – предложил Каролек. – В конце концов ты альпинист!

– Был им, – опроверг Януш. – Десять лет тому назад и лишь в течение одного отпуска. Здесь бы пригодился какой-нибудь скалолаз. Во что эту кирку можно вбить, может, в кого-нибудь из вас? В сплошную скалу не войдет!

– Там, выше, есть дыры!

– Ну так там, выше, будет легко, лишь здесь это – проблема!

– Да, мы сотворили рекордную глупость, – недовольно сказала Барбара. – Это же совершеннейший кретинизм – влезть сюда. Еще чудо, что мы живы!

– У меня такое впечатление, что мы живем несколько нерационально…

– Ох, нет другого выхода, давайте делать живую пирамиду, – твердо решил Януш. – Воспряньте духом и не вертите головами, когда на вас я взойду. Барбара, свети обоими фонарями сразу!…

Живая пирамида обрушилась трижды. В четвертый раз кирка воткнулась в дыру.

– Смотрите, как мы прекрасно укомплектовали снаряжение, – сказал Лесь с набожным волнением.

– Стойте здесь и ждите, – приказал Януш. – И не стойте под дырой, потому что что-нибудь может упасть вниз. Я возьму веревку и попробую где-нибудь ее там укрепить. Хорошо, что мы взяли две… Ага, нужно завязать узлы!

С помощью веревки постепенно преграду преодолели. Наверху весь персонал почувствовал, что у него нет больше сил и что он находится на пороге истерии. Дальнейшую дорогу преграждал свисающий, частью обваленный потолок, возле которого можно было протиснуться лишь с большим трудом. Незначительные следы указывали на то, что когда-то его поддерживали деревянные стропила.

– Шахта, – прошептал Каролек. – Говорите шепотом…

– Лучше ничего не говорить, – прошептал Януш, – осторожность не помешает. Этот потолок висит на честном слове.

– Я пойду последней, – драматически шепнула Барбара. – Это все моя вина…

– Идиотка, – убежденно шепнул Януш.

Ничего не шепчущий Лесь решительно взял Барбару за руку и толкнул ее сразу за Янушем. С величайшей осторожностью, змеиными движениями, по одному, персонал протиснулся мимо руин. Едва составляющий боевое охранение сзади Каролек оказался возле товарищей, едва набрали в грудь тухлый воздух, чтобы с облегчением передохнуть, как что-то глухо стукнуло, и остатки потолка рухнули вниз. Щебень засыпал обратную дорогу окончательно.

– Успели в самый последний момент, – сказал Януш, идя дальше, все время вверх. – Теперь уже кончено, теперь мы должны идти туда вперед во что бы то ни стало. Обратной дороги нет.

– У вас есть еще силы? – безнадежно спросил Каролек. – Может быть, отдохнуть немного?

– Ты хочешь тут уснуть? – удивился Лесь недовольно. – Мне кажется, что уже недалеко.

– Спать не спать, но хотя бы давайте напьемся того кофе…

– Хорошо, пусть окончится этот подъем. Может быть вверху будет лучше?

Каменные ступени нерегулярно тянулись в бесконечность. Кое-где было натыкано что-то вроде лестничных площадок, от которых отходили ответвления коридора. Стрелок уже не было, но персонал бюро упорно взбирался вверх.

Ступени наконец кончились, и новый коридор, который показался в свете фонаря, позволил принять вертикальное положение. Полностью измученные первооткрыватели подкрепились кофе из термосов и сахаром вприкуску. Как вкус, так и запах сахара оставляли желать лучшего, ибо Каролеку не удалось предохранить его от отсырения. Но никто особенно не привередничал.

Дальнейший путь привел в новую комнатку. Из комнатки вели коридоры в четыре стороны света. Стрелы отсутствовали. Персонал остановился в нерешительности.

– Ну, и что теперь? – спросил Лесь.

– У меня такое чувство, что где-то свежий воздух, – неуверенно произнесла Барбара. – Но я не знаю, откуда он дует.

– Снаружи.

– А где это – снаружи?

– Нужно зажечь свечу, – посоветовал Каролек. – Посмотрим, что будет делать огонек.

Зажечь погребальную свечу оказалось не так просто. Находящиеся в карманах спички намокли и не хотели зажигаться ни за что. Несколько минут рассматривалась возможность получения искры от электрической батарейки в фонаре, потом вдруг Барбара издала крик и рванулась рукой к своим волосам.

– Падайте передо мной ниц! – решительно пожелала она. – Я, как только увидела воду, прицепила спички к волосам шпилькой. Сухие, как перец!

– Я видел в жизни более сухой перец, – критически заметил Януш. – Но, может быть, все же удастся зажечь…

Загорелись три погребальные свечи. Их подняли вверх у выходов трех коридоров, ибо четвертый, которым сюда пришли, в расчет не входил. Только один огонек показывал какую-то тенденцию к отклонению в середину помещения.

– Идемте туда! Оттуда идет свежий воздух! Кароль, на всякий случай отмечай мелом на стенах стрелки!…

Свежесть воздуха явно увеличивалась. Через несколько метров коридор сузился и снизился. Януш на четвереньках протиснулся через тесную дыру, и вот хромающая за ним Барбара увидела, что он странно дергает ногой, при этом ей показалось, что он что-то кричит. На всякий случай она несколько попятилась и попала туфлей в Леся.

Януш торчал задом в отверстии, а руками изо всех сил старался удержаться за какой-то корень, чтобы не слететь по крутому поросшему травой склону, который не только увидел, но ощутил в непроглядной темени ночи.

– Люди, вышли! – радостно стонал он. – Пусть я подохну, вышли! Боже мой, вылез! Конец этим холерным пещерам!!!

– Что ты говоришь? Я не слышу! – допытывалась беспокойно Барбара. – Внимание, все назад! Опасность!

Лесь толкнул Каролека, вокруг которого было немного места.

– Что-то там происходит, я не пойму, – сказал он беспокойно. – Барбара толкается и кричит что-то.

Каролек перестал водить по стене мелом.

– Господи, может, быть обваливается что-то?!

Не понимая действий Януша, Барбара на всякий случай схватила его за дергающуюся ногу. Януш повис на склоне головой вниз, фонарь выпал у него из рук, поехал вниз и погас. Держащая его за ногу Барбара вылезла наружу, захлебнулась счастьем, выпустила ногу и съехала за Янушем тоже. Высунувшийся за ними Лесь услышал внизу таинственную возню, внезапно дернулся и рухнул за товарищами. Последним прибыл Каролек.

Исцарапанный, помятый, переполненный счастьем и утехой персонал бюро сидел в уголке на крутом скалистом склоне, держась за какой-то пенек.

– Ноги моей не будет ни в одном подвале больше, – торжественно провозгласила Барбара. – Я не хочу больше и слышать о пещерах! Пусть себе те туристы делают, что хотят, но без меня!

– Это было действительно чудо, – подтвердил Каролек. – И вообще, я не понимаю, как нам удалось выйти из всего этого живыми.

– Идиотам всегда везет, – сказал Януш. – Я вам так скажу: если бы все мы были пьяными, то этот путь пробежали бы с песнями.

– Боже, как я голоден! – простонал Лесь.

– Где же мы находимся? – полюбопытствовал Каролек.

– Не все ли равно? Ясно, что на поверхности. Сориентируемся, когда рассветет. Кстати, который час?

– Четверть второго, – ответила Барбара, освещая часы фонариком. – Глядите, мы были там почти шестнадцать часов.

– Мне казалось, что шестнадцать лет. Вероятно, на небе тучи, потому что чертовски темно…

– Послушайте, до рассвета еще как минимум три часа. Если будет пасмурно, то еще больше. Мы же не будем сидеть здесь три часа без дела…

– Попробуем спуститься вниз.

– Темно, как у кабана в заднице. Мы поломаем себе руки и ноги…

– Надо привязать веревку к пню!

Освещая египетские ночи последним уцелевшим фонариком, поддерживая друг друга и используя веревку, персонал бюро начал спускаться вниз. Крутой склон наконец прекратился. Ноги ощутили гладкую твердую поверхность.

– Глядите, шоссе!

– Интересно, какое? Где мы можем быть, черт побери?

– Здесь низ, а там – гора… В какую сторону пойдем?

– Ни в какую, – решительно сказала Барбара. – С меня хватит. Если хотите, то идите, а я подожду здесь. Ног уже не чувствую и вообще ничего не чувствую!

– А я, наоборот, чувствую все слишком сильно, – сказал Каролек. – Она права, я тоже никуда не пойду. Здесь где-нибудь можно переждать…

Лесь застучал зубами.

– Холодно, как на полюсе! Мы получим воспаление легких…

– Можно разжечь костер.

– Давайте сойдем с этого шоссе, – сказал Януш. – Здесь лучше. Соберем несколько веток и разожжем костер. Всюду мокро – не будет пожара. Испечем на углях остатки колбасы. Жаль, что не взяли с собой поллитра.

– Что? – спросил вдруг Лесь. – Как не взяли? У меня есть чекушка!

– И только сейчас ты говоришь об этом?!

– У меня было замешательство в голове, поэтому я не знаю, что должен был сказать, и не помню, что…

Из последних сил персонал собрал в темноте кучку веток, сучьев и коры. Стук зубов раздавался все сильнее. Через четверть часа заполыхал огонь, выделяя из себя спасительное тепло, и чекушка Леся пошла по кругу, вызывая тепло также и внутри. Победившая, но смертельно уставшая экспедиция первооткрывателей разместилась тесной группой посреди каких-то густых, перепутавшихся кустов, у ее ног пылал небольшой костер. Измученные, но радостные голоса стали стихать, все реже и реже чья-то рука подбрасывала в костер пищу, и наконец мертвый сон свалил четверых чудом спасшихся первооткрывателей.


* * *

Беспокойство директора бюро усиливалось с минуты на минуту. О сне он даже и не мечтал. Не находя себе места, он ходил по пансионату и старался унять страшное давление в горле. Тяжесть ответственности за жизнь подчиненных ему работников сгибала его, словно груда мельничных жерновов, а угрожающую атмосферу сгущал тот факт, что он не мог зажечь погашенный Бьерном свет. Единственным светлым пятном была электрическая машинка на кухне, которая работала по неизвестным причинам.

Небо окутывали тучи, и вокруг пансионата царила абсолютная темнота.

Наступила полночь. Главный инженер ушел спать, и директор бюро ощутил себя ужасно одиноким. Он посидел минуту в одной из комнат, с горечью подумал, что если что-нибудь произойдет, то, независимо от причин несчастья, все падет на его голову, сорвался снова и снова забегал по дому. Он выглянул через одно окно, потом через другое, увидел глубокую ночь, вышел на маленький балкончик над невидимым огородом и, всматриваясь в темноту, в отчаянии думал о возможности спасения персонала.

Он стоял, надолго задумавшись. Замерз, потому что в него проникла ночная влага, намеревался уже войти назад, когда услышал какие-то звуки. Звуки показались ему человеческими голосами. С бьющимся сердцем он наклонился, напряженно вслушиваясь, но голоса не приближались. Они слабо доносились с небольшого расстояния. За кустами временами что-то блестело.

Директор бюро сбежал с балкончика и ворвался в комнату главного инженера. Главный инженер лежал в кровати одетым, и в темноте светился огонек его сигареты.

– Збышек, там что-то слышно! – закричал в волнении директор бюро. – Может, это они вернулись?

Главный инженер сорвался в мгновение ока. Они оба, спотыкаясь в темноте, выбежали на балкончик. Наклонившись вперед, они старались что-нибудь услышать и увидеть.

Голоса шелестели неясно за густыми кустами, и свет блестел то сильнее, то слабее. Никто не продирался сквозь заросли и не ходил к пансионату.

– Это не они, – мрачно сказал главный инженер. – Если бы это были они, то вернулись бы в дом. Кто-то там просто крутится в лесу.

– В это время? И в такую темную ночь? Кто же это может быть?

– Вероятно, хиппи. В Польше их немного, и вроде они любят такие странные условия существования.

Со стороны голосов подул ветер и принес с собой какой-то неприятный, трудный для определения запах. Главный инженер принюхался.

– Слышите? – спросил он с легким разочарованием.

– Да, вероятно, это все же хиппи, – ответил директор бюро с сожалением. – Курят наркотики. Что за ужасная вонь! Как они могут это выдержать?

– Как будто сероводород… И какая-то гниль. Они должны быть ужасно грязными…

– Боже, что им пришло в голову исследовать пещеры! – простонал директор бюро. – Там же может что-нибудь обвалиться! Может их засыпать!

– Я изучил документацию, – сообщил главный инженер. – Пещеры обследованы при проведении установки. Вплоть до потока… знаете, спускается вниз… вплоть до потока все должно быть в полном порядке. В прошлом году здесь работала группа гидравликов, под землей устроили себе базу, сидели по восемь часов, питались… Даже сделали какие-то знаки на стенах… Несколько выше есть небольшой колодец. Может, они выйдут через этот колодец?…

– Может быть, и выйдут…

– Идите спать, нет смысла так нервничать. Мы ничем не поможем этим выглядыванием, а завтра мы должны быть в форме.

Директор бюро теоретически признал правоту главного инженера, но не в состоянии был лечь в постель. Он немного дремал в одежде, пробуждаясь каждую минуту и наконец в пятом часу утра, почувствовал, что дольше не может выдержать этого бездействия.

За окном вставал пасмурный день. Директор бюро вышел из пансионата, посмотрел вдоль шоссе, перешел на другую сторону, к огороду, и задержался на лестнице, безнадежно оглядываясь вокруг. Его шаги разбудили главного инженера, который также спал в одежде, беспокоимый ужасными видениями. Он сошел вниз и остановился за спиной директора бюро.

– Не вернулись, – глухо сообщил директор бюро.

– Пять минут шестого, – сказал главный инженер. – В семь мы должны быть внизу, в милиции.

Ранний ветерок снова принес особенную невыносимую вонь. Директор бюро невольно повел ноздрями.

– С утра уже курят наркотики, – сказал он с нескрываемым презрением. – Это нужно запретить. Они отравляют воздух.

– Может быть, они до того грязны, – заметил главный инженер, желая хоть на миг отвлечь внимание директора от гнетущего состояния. – Пойдемте посмотрим. Если они желают курить это дикое свинство, то пусть идут куда-нибудь в другое место.

Они вошли в мокрую траву и с определенным усилием, несколько окольной дорогой продрались сквозь заросли. Они вернулись на место, где ночью доносились голоса и блестел свет, раздвинули густые кусты и замерли в абсолютной неподвижности.

Под привлекательным кустом дикой смородины спали сном праведников ужасно грязные, ободранные, вонючие Барбара, Каролек, Лесь и Януш, сладко и трогательно притулившись друг к другу. У их ног лежала кучка пепла погасшего костра.

После неслыханно длинной паузы главному инженеру и директору бюро удалось овладеть собой. Но они все еще не были уверены, что взяло над ними верх: безграничное утешение или вселенское удивление.

– Боже мой, почему они не вернулись в дом?! – закричал главный инженер, внезапно продираясь сквозь кусты. – Они что, скрывались от нас?!

Директор бюро набросился на найденных сотрудников, как волчица на своих детенышей. Заключить их в объятия помешала ему кошмарная вонь. Угрызения совести перемешались в его словах с криками счастья. Вырванные внезапно из сна исследователи пещер недоуменно глядели на ошалевшего от счастья начальника, не понимая вообще, где находятся и что делается…


* * *

– Кто бы мог подумать, что мы находимся возле самого дома, – недовольно сказал Януш, когда все, умытые и переодетые, уселись за вполне заслуженный завтрак. – Мы думали, что это какое-то неизвестное место, и у нас уже не было сил бродить в потемках.

– Почему, черт побери, не зажгли свет? – гневно вопрошала Барбара. – Тогда все было бы видно!…

– Мы надеялись, что глаз привыкнет и удастся увидеть что-нибудь снаружи, – признался озабоченно директор бюро. – И кроме того, я пробовал, но ни один выключатель не действовал…

Ясный день вернул всем способность думать. Они признались начальникам о причинах проводившихся обследований. Директор бюро заразился благородным энтузиазмом подчиненных и дал согласие на включение в проект подземных галерей, одновременно думая над тем, как получить разрешение на это от вышестоящих организаций. Бьерн четырежды услышал пояснения о происшедшем, требуя его от каждого из участников отдельно. Главный инженер погрузился в размышления о химическом составе столь вонючей субстанции…

В обратный путь в Варшаву двинулись все, причем Барбара, Каролек, Лесь и Бьерн были впихнуты в машину директора бюро, а главный инженер вместе с Янушем использовали мотороллер Влодека.

– Вы должны ехать с ними, пан Збышек, – сказал шепотом директор. – Ни за какие сокровища мира я не оставлю никого из них без присмотра.


* * *

Бульдозеры и экскаваторы уже начали свою работу на приятных склонах к вящему счастью председателя Совета, когда директор получил толстый конверт из-за границы. Пребывающий на лоне Отчизны Бьерн сообщал о достигнутых успехах.

– Я ничего не могу понять, – сказал директор главному инженеру, читая в третий раз письмо, написанное наполовину по-польски и наполовину по-английски. – Что он имеет в виду? Пишет, что он делает все, чтобы загладить свою ужасную вину… О какой вине идет речь? Что вынудил бюро совершить преступление… Какое преступление, Господи? Он обеспечил нам рекламу по всей Скандинавии, и все туристские агентства уже включили Польшу в свои каталоги… Уже целые толпы туристов прутся к нам, и меня уже спрашивали, знаю ли я что-нибудь об этом, потому что все туристы хотят посетить именно наши объекты. Но ведь этих объектов еще не существует! Замок на разные торжества… Какие-то дни рождения, свадьбы… на пять лет вперед! Туристов направляют, конечно же, на другие объекты, но для нас это несомненный успех, так как уже сейчас видно уже увеличивающийся доход и вообще реклама – это бесценная вещь, только что это на него нашло? Откуда он это взял?

Главный инженер несколько смутился.

– Ну, видите ли… Насколько я знаю, он потерял по неосторожности часть документации… инвентарной… И бюро должно было эту документацию восстанавливать. Он очень переживал и обещал все это как-то компенсировать. Он ведь знал, как важно нам привлечь туристов.

– Да, но какое преступление он имеет в виду?

– Наверное, не правильно понял. Чувствует вину…

Директор несколько скептически принял это разъяснение и перешел к просмотру пришедших одновременно с письмом рекламных проспектов. Главный же инженер спешно собрал своих коллег и сообщил им о письме. После недолгого совещания решено было посвятить своего начальника в обстоятельства дела, опуская, конечно же, некоторые детали.

Взаимное доверие и доброжелательность снова воцарились в бюро. Содержащиеся в проспектах прекрасные описания могли успокоить кого угодно. Директор чувствовал себя вполне удовлетворенным. Его душа пела в упоении, а будущее представлялось