Иоанна Хмелевская - Свистопляска

Свистопляска 1029K (пер. Селиванова) (Пани Иоанна-13)   (скачать) - Иоанна Хмелевская

Иоанна Хмелевская
Свистопляска


* * *

На ярком надувном матрасе, спиной вверх, лежало большое и толстое тело. Оно пришло на пляж и легло на матрас вскоре после обеда и, похоже, заснуло, потому что с тех пор не изменило положения, даже не шевельнулось. Близился вечер. Постепенно курортники расходились с пляжа, торопясь на ужин. На спящее тело никто не обращал внимания.

Я наблюдала за телом с того момента, когда оно появилось и плюхнулось на матрас, предварительно надув его. Наблюдала не специально, просто смотрела в ту сторону, чтобы заранее обнаружить появление на пляже настырного кузена и вовремя скрыться от него. Настырный кузен совсем не походил на заснувшего толстяка, напротив, был худой как жердь. Однако тело на матрасе настолько отличалось от других телес на пляже, было таким огромным и громоздким, что невольно приковывало взгляд, и я то и дело поглядывала на него. И даже с завистью подумала: наверняка такому битюгу ничего не стоит поднять самый большой чемодан. Хотя, основываясь на многолетних наблюдениях, тут же решила, что у этого громилы все чемоданы на колесиках. Вот такие глупые мысли приходили в голову, не иначе, умственное затмение нашло... Сидела я, значит, и поглядывала издали на толстяка краем глаза, высматривая кузена.

Через полчаса пришлось перебраться к телу поближе. Настырный кузен вылез-таки из прибрежной рощицы на дюнах и двинулся в моем направлении, вертя головой во все стороны. Я загодя успела спрятаться за чьим-то тентом недалеко от громилы на матрасе. Кузен прошел совсем близко и, к счастью, меня не заметил, но зато, подлец, сам расположился на песке поблизости и все крутил головой. Того и гляди обнаружит мое укрытие. К тому же выяснилось, что тент принадлежал семейству с тремя неимоверно живыми и громкоголосыми детьми. И пяти минут не прошло, а они уже успели насыпать мне в волосы кучу песка, с помощью мокрого мяча вырвать книгу из рук и проехаться по ногам какой-то чертовой ветряной мельницей на занозистых колесах. И при этом так пронзительно вопили, что я и без кузена бы не выдержала. К тому же криками и беготней милые детки привлекали всеобщее внимание, кузен поневоле проявлял к этому участку пляжа особый интерес. Нет, надо сматываться, пока не поздно.

Вот я и перебралась в более отдаленную часть пляжа, поближе к неподвижному телу. Не шевелится? Ну и что, мне какое дело, не сгорит, ведь уже порядочно загорел, да и солнце на балтийском побережье не такое уж убийственное.

Я на ужин не торопилась и решила — не двинусь с места, пока не удалится кузен, пусть даже останусь одна на пляже. Кузен, я знала, свято придерживался графиков приема пищи, что вселяло определенную надежду.

Такое неродственное отношение к родственнику имело, увы, свои причины. Кузен Зигмусь уже не первый раз отравлял мне жизнь. Начал он это делать довольно давно, когда мне было лет пятнадцать, а ему девятнадцать. Именно в ту пору он влюбился в меня, Христом-Богом клянусь — без взаимности. Мне он страшно не нравился, и даже непонятно — почему. Вроде бы нормальный парень, ничего особенно отвратного в нем не наблюдалось, не кривой, не горбатый, даже не очень прыщавый, а вот поди ж ты! Я прямо-таки смотреть не могла на него, а он упорно и последовательно пользовался любым случаем, чтобы схватить меня в объятия и носить на руках, отнюдь не скрывая далеко идущих матримониальных планов. Он приходился мне такой дальней родней, что не было препятствий для вступления в брак, но одна мысль об этом порождала самые страшные концепции, от самоубийства начиная и убийством кончая. Тогда, по молодости, я сама не могла понять, чем объясняется такое отвращение к Зигмусю, и только немного повзрослев, поняла. Зигмусь был неврастеником, одержимым манией величия, и вообще придурок, так что, выходит, меня спас здоровый инстинкт.

К сожалению, склонность ко мне у Зигмуся с возрастом не прошла, а какие-никакие родственные связи облегчали ему возможности общения со мной. В последние годы вера в себя все возрастала, и в настоящее время Зигмусь считал себя гением сразу в нескольких областях науки и культуры. Естественно, таким проявлением своей гениальности или по меньшей мере недюжинного таланта Зигмусь во что бы то ни стало желал поделиться со мной, вот и таскал, даже на пляж, кучу всевозможных бумаг — научные труды, официальные письма, воззвания и даже поэтические произведения. Господи, сжалься надо мной! Мало того, знакомя с этими творениями своего гения, то и дело хватал меня за коленку, целовал в локоток или прижимал к своей мужественной груди. И так уж мне не повезло, что отдыхать он вздумал как раз здесь, куда я вынуждена была приехать по очень важной причине, и у меня не было ни возможности, ни желания отсюда уезжать.

Если бы я не проявила бдительности и Зигмусь меня заловил, мне бы пришлось все послеобеденное время просидеть в воде, а ведь Прибалтика — это вам не какая-нибудь Полинезия. Да и море, боюсь, не остановило бы Зигмуся, он бы полез за мной в воду и продолжил знакомить со своими творениями, то и дело хватая за ноги и стаскивая с матраса в морские волны. И ещё считал бы это жутко остроумным, совершенно игнорируя мое неумение плавать. Нет, я не фантазирую, по опыту знаю, что так бы оно и было. И к тому же эта раздражающая, идиотская привычка до одури повторять слова, словно забивая их молотком в память собеседнику. С ума сойти!

Тем временем пляж постепенно пустел. Одной из последних его покидала семья с тремя горластыми детьми. Зигмусь удалился раньше, он всегда старался поспеть к ужину вовремя. И по-прежнему неподвижно лежало на матрасе громоздкое тело, о котором я почти забыла.

Открытие сделал средний из горластых безобразников, мальчик лет четырех. Я хотела подобрать к нему какое-то другое, более подходящее определение, но так и не придумала: в природе просто не существует ничего столь же непоседливого, неугомонного, вертлявого. Естественно, он не шел, а несся на всех парах, не разбирая дороги. Меня как-то, к счастью, не задел, споткнулся в нескольких метрах дальше и свалился на упомянутое тело. И вскочил с оглушительным визгом:

— Мама, оно холодное! Этот пан такой же холодный, как мороженое! Мама, купи мороженого!

Закаленные родители не отреагировали на вопли чада, но холодным паном заинтересовалась сестренка вертуна, стрекоза-попрыгунья годиком старше. Подбежала, тут же притворилась, что споткнулась, подобно братику, и тоже повалилась на лежащего мужчину под дикие вопли и восторженный хохот всей троицы.

Ну и случилось то, что должно было случиться. Восторженный хохот мгновенно сменился испуганными, тревожными криками.

— Папуля! Этот пан не такой, как другие. Он замороженный!

— Мамуля! Этот пан не настоящий, он из камня!

— Ой, этот пан искусственный! Он из холодного камня!

Родителям этих невоспитанных детей явно было наплевать на то, как их отпрыски ведут себя по отношению к окружающим, но тут даже их проняло. Не столько замороженный пан, сколько отсутствие реакции со стороны мужчины, на котором прыгали трое расшалившихся разбойников, привлекло внимание и их, и немногочисленных оставшихся на пляже курортников. Подошли и остановились молодой человек с девушкой.

— Может, солнечный удар? — неуверенно предположил молодой человек. — Я врач...

— Надо же, как везет некоторым! — завистливо прокомментировала толстая баба в ярком халате, тоже остановившись рядом. — Чуть что — и уже врач под рукой! А вот когда мне надо — не допросишься.

— Езус-Мария, а он и в самом деле как ледяной! — взвизгнула мать кошмарных деток, осторожно пощупав неподвижно лежащее тело. — Гжесь, Малгося, а ну отойдите!

И она подхватила младшенького, который рвался из её объятий к мороженому пану с воплем, не уступающим по децибелам пароходной сирене. Судя по поведению Гжеся и Малгоси, те готовы были когтями и зубами разорвать замороженного на мелкие кусочки.

— Помогите же мне! — обратился молодой человек к папочке этих цветов жизни. — Надо его перевернуть.

Еще до того как молодой врач поставил диагноз, я уже поняла, что произошло. Вот интересно, что скажет теперь завистливая баба в цветастом халате? А вокруг нас уже собралась небольшая кучка зевак, привлеченная необычным происшествием на пляже. Странно, откуда они взялись, мне казалось, что на пляже уже никого не было.

Зато был самый настоящий труп, лежащий в нескольких метрах от меня. Я могла встать, спустить воздух из матраса и отправиться по своим делам. Такой большой и толстый труп — наверняка не особенно привлекательное зрелище. Но я не ушла, победило чувство ответственности. А может, чувство долга, мой тяжкий крест, пронесенный сквозь всю жизнь? Я была долгое время недалеко от этого человека, я могла быть или причастной к его смерти, или просто свидетельницей, подозреваемой или бесценным свидетелем, наверняка менты принялись бы меня разыскивать, зачем создавать для них дополнительные трудности? Пусть уж я буду у них под рукой. А этот человек мог умереть от сердечного приступа, так что никакого преступления. Однако расследование все равно будут проводить.

— Неприятная история, — проговорил молодой врач, нахмурив брови. — Придется вызвать полицию. Человек мертв, и вообще я в отпуске.

Машина «скорой помощи» и полиция прибыли одновременно. В ожидании их я просидела на том же месте, только надела платье, а из матраса сделала кресло. Доктор отправил свою девушку на ужин, а сам остался ждать вместе со мной.

Полиция вела себя как ей и положено. С ними приехал фотограф и принялся щелкать фотоаппаратом. Меня, разумеется, сразу заметили. Комендант полиции подошел ко мне тут же после короткого разговора с доктором.

— Здравствуйте, я знаю пани, но на всякий случай.., паспорт у вас с собой? И может, вам знаком умерший? Или хоть где-то видели его?

Паспорт и водительские права у меня всегда с собой, предъявила. Придется взглянуть на труп, ничего не поделаешь. Поднявшись с песка, я подошла к мертвому телу и посмотрела на лицо умершего, совершенно не предполагая, что увижу. А увидев, чуть сама не пала трупом на месте.

Езус коханый, Гавел!!!


* * *

— Вы и сами знаете, что у отца было железное здоровье, он и тропическую жару переносил не моргнув глазом, — говорил мне убитый горем Яцек, сын Гавела. — И солнечный удар случился бы уж скорее в какой-нибудь Флориде, а не у нас на Балтике. Или в Касабланке, или другой какой Бразилии, черт возьми. А в последнее время он очень следил за здоровьем, давление в порядке, сердце как у восемнадцатилетнего! Что с ним случилось, от чего, холера, человек может вот так помереть, ни с того ни с сего?!

— От убийства, — мрачно ответила я. — Сама бы хотела лучше типун на языке заиметь, но другой причины не вижу. Самоубийство к Гавелу никак не подходит. Самоубийство и Гавел — две вещи взаимоисключающие.

— А они туг что?

— А они, как им и положено, произведут вскрытие. В таких случаях обязаны. Не здесь, на курорте, а в Новом Дворе. Признаюсь, я тоже удивлена, ведь я знала твоего отца многие годы.

— Может, он съел что?..

— Возможно. Гавел любил рыбу.

— Проще пани, я с ними поеду в Новый Двор. Вскрытие, сами знаете, можно сделать по-разному. И добросовестно, и спустя рукава... Прослежу лично!

И Яцек умчался. Я стала решать, куда отправиться, чтобы побыть одной, чтобы Зигмусь не добрался до меня. Хотелось спокойно все обдумать. Смерть Гавела потрясла. Вот такая — внезапная, в нескольких шагах от меня.

Гавела я знала лет тридцать, если не больше, и всегда относилась с симпатией к этому удачливому и талантливому предпринимателю, энергичному, жизнерадостному человеку. В свое время мы оказали друг другу большие услуги и навсегда сохранили дружбу, хотя в последние годы встречались нечасто <Читателям И.Хмелевской этот персонаж знаком по роману «Проклятое наследство»>.

Тот факт, что я сразу не опознала Гавела в громоздком теле, свалившемся на матрас, ничего не значит. Любовником моим Гавел никогда не был, без одежды мне его не приходилось видеть, а к тому же ещё вот в такой кепке с козырьком. Возможно, если бы он был без пляжной кепки, я бы и узнала его. А так лежит спиной вверх, ничком, поди узнай даже хорошего знакомого. К тому же уж кого-кого, а Гавела увидеть на пляже в Морской Крынице я никак не ожидала. Очень богатый с незапамятных времен, он обычно отдыхал на всевозможных экзотических курортах, и я бы не удивилась, увидев его на пляже в Рио-де-Жанейро, Майами, Биарицце, Палермо... Но не здесь!

И вот Гавел умер. Странно как-то умер...

Впрочем, и меня в это спокойное, идиллическое курортное местечко привели совсем не идиллические побуждения. Меня просто заставили сюда приехать. Ну, не физически заставили, а воздействуя на психику. Да, то самое гипертрофированное чувство долга, ответственности...

В данном случае на психику воздействовал некий Болек. Сколько он мне стоил сил душевных — никаким пером не описать. А опекала его потому, что в очень давние времена была смертельно влюблена в отца Болека. На меня, сопливую девчонку, будущий отец Болека (последнего, естественно, в ту пору и на свете не было) если и обращал внимание, то, так сказать, в негативном плане, усматривая во мне воплощение всех зол земных. В общем, разбил он мое сердце, а потом мы надолго потеряли друг друга из виду. Я знала, что он женился, и Болека родила не я, а совсем другая женщина. По прошествии многих лет и нескольких разводов папаша Болека внезапно изменил свое мнение обо мне, и я вдруг превратилась в некое божество, а дети его жен очень ко мне привязались. Особенно Болек. Последовавший затем разрыв с отцом, весьма драматичный, ничего не изменил во взаимоотношениях с его детьми, тем более что, расставаясь со мной, отец Болека расстался автоматически и со своими детьми, что было уже полным идиотизмом. Мужчины откалывают иногда такие неожиданные номера... Болек раз и навсегда поставил на отце большой крест и по инерции рассчитывал теперь только на меня.

В один прекрасный день Болек примчался ко мне в Варшаве жутко взволнованный и умолял летний отдых в этом году провести в Морской Крынице. Против Морской Крыницы я ничего не имела, она мне даже нравилась, раньше я неоднократно отдыхала на этом курорте, но отдыхала совсем не в курортный сезон — в ноябре, в феврале, в марте. Мысль о проведении там июля, с одной стороны, испугала меня, а с другой — заинтересовала.

— А зачем? — полюбопытствовала я, терзаемая этими противоречивыми чувствами. — Зачем мне ехать именно в Морскую Крыниду?

— Потому что я там буду, — угрюмо пояснил Болек. — И сдается мне, поджидает меня там что-то на редкость паскудное. Не спрашивайте, что именно, я и сам не знаю. Пока только нутром чую.

— И что тебе твое нутро подсказывает? Во что ты влип на сей раз?

— С виду во вполне легальное дело. Да я пани рассказывал о нем. Помните, пару недель назад?

Я поднапряглась и вспомнила. Действительно, недели три назад Болек хвастался, что устроился на очень выгодную работу в крупную фармацевтическую фирму — то ли посредником, то ли распространителем, причем на таких невероятно выгодных условиях, что у меня сразу же закрались подозрения. Подозрения весьма туманные и неопределенные. Признаюсь, для них не было никаких рациональных оснований, разве что фатальная невезучесть Болека. Я уже давно заметила: чем выше он кого-то или что-то оценивал, чем великолепнее представлялось ему какое-либо начинание, чем больше он чем-то или кем-то восхищался, тем ничтожнее оказывался конечный итог. Вот и в данном случае я подумала.., да нет, подумала — слишком сильно сказано, просто промелькнуло в голове весьма туманное предположение о том, что эта фармацевтическая якобы солидная фирма окажется на самом деле чистым надувательством, продает никуда не годные лекарства или ещё что, а когда её выведут на чистую воду, вся вина падет на бедного распространителя.

— Это не лекарства, а специальная лечебная косметика, — с воодушевлением рассказывал мне Болек три недели назад. — Например, потрясный крем от прыщей, он же моментально заживляет ожоги и при этом ещё придает свежесть и эластичность коже. Или, к примеру, зубная паста — средство против кариеса и одновременно снимает с зубов самый застарелый зубной камень. Или шампунь от перхоти — у лысого волосы вырастают! Представляете! Я-то не очень в этом разбираюсь, пани наверняка лучше меня понимает.

Я действительно понимала лучше, потому и не испытывала энтузиазма. Тем не менее Болек приступил к работе, и вот теперь оказывается, что она совсем не такая, какой представлялась раньше.

— Ну? — подгоняла я Болека. — Помню, что ты рассказывал. Так что же произошло?

— Да я и сам не могу понять, что именно. Вот и хочу, чтобы пани помогла. Появился босс, и что-то он крутит... Понять пока ничего нельзя, надеюсь разобраться в Морской Крынице. И тут мне пани очень бы пригодилась.

— Да какая тебе от меня помощь?

— Пока не знаю, мало ли, может, просто как свидетель. А вдруг какой опасный поворот? Вы не трусиха...

— А в Морской Крынице будут шастать привидения? Ты и в самом деле ничего толком не можешь сказать?

— Не могу. И не потому, что не хочу, сам пока ничего не понимаю. Только вот нутром чую — мне грозит опасность. На всякий случай, там, у моря, мы незнакомы...

Непонятная опасность не могла не встревожить меня, я тоже нутром почуяла нежелание вмешиваться в это дело, но море манило. Я не знала, на что решиться, колебалась, Болек уговаривал, особенно напирая на грозящую ему опасность со стороны вредного босса. И наконец пошел с козырной: там, в Крынице, чует он, перед ним открываются две противоположные возможности — или большие деньги, или небольшой могильный холмик.

Эти контрастные возможности заставили меня наконец капитулировать, я решилась ехать к морю, из-за чего и заварилась вся последующая каша.


* * *

Поскольку я не имела представления, что ждет меня в Крынице, решила не афишировать своего пребывания там, не поднимать шума, жизнь вести уединенную, во всяком случае на первых порах, пока не разберусь, что к чему. Однако уже одного Зигмуся хватило, чтобы нарушить это благоразумное решение, что уж говорить о знакомом покойнике! Полиции я призналась, что с Гавелом была знакома, и, если выяснится, что умер он не сам по себе, наверняка меня в покое не оставят. Во мне вдруг заговорил внутренний голос, настоятельно повторяя — тут что-то не в порядке. Холера! Если уж заговорил, мог бы и конкретно сказать — что именно. Нет, мне просто необходимо обдумать все в тишине и спокойствии.

Судьба распорядилась иначе, мне не повезло. Запирая на ключ свою дверь, я почувствовала, как меня схватили в объятия, и голос Зигмуся произнес с радостным удовлетворением:

— Ну, ну, ну! Теперь не сбежишь! Ищу-ищу, нигде тебя нет. Куда-куда запропастилась? Давно хочу показать тебе свое эссе-эссе, знать твое мнение-мнение, знаешь ведь, как я его ценю. Отпирай дверь, возвращаемся к тебе-тебе!

Как же, разбежалась!

Никакие просьбы, никакие доводы на Зигмуся не действовали, это я хорошо знала, требовалось в считанные доли секунды выдумать нечто экстраординарное. У меня схватило живот и я мчусь в аптеку? Только что выловила в голове вшей и бегу за керосином? Только что обнаружила.., что же такое я обнаружила, чтобы подействовало даже на Зигмуся? Крысу? Скунса? О, таракана!

— Невозможно! — решительно заявила я, вырываясь из объятий кузена и очень надеясь, что хозяйка меня не услышит. — Представляешь, только что обнаружила в ванной таракана, пришлось нафукать арабским хлорофосом, теперь до вечера не могу войти в квартиру. Надеюсь, на таракана подействует, окно в комнате я оставила открытым, до вечера проветрится. Так что пойдем куда-нибудь в другое место.

— Ко мне, ко мне! — обрадовался Зигмусь.

— Знаешь, после этого арабского таракана.., то есть, того, арабской вонючки, мне бы хотелось побыть на свежем воздухе.

Вопросы здоровья всегда стояли для Зигмуся на первом месте. Забота о здоровье любимой женщины заставила его выпустить эту женщину из объятий, чем я поспешила воспользоваться, и теперь мне оставалось лишь соблюдать образовавшуюся между нами дистанцию.

— Кислород! — выкрикивал Зигмусь, поспешая за мной на улицу. — Ты права-права, укрепить ткани бронхов новой порцией кислорода, дыши глубже-глубже, и все будет в порядке-порядке.

Оказавшись на улице, я вдохнула полной грудью свежий морской воздух — сама по себе, а вовсе не под воздействием Зигмуся — и почувствовала, как зверски хочется есть. Ну точно, таков уж мой дурацкий организм, всегда вечером хочется есть, знаю же, что вредно наедаться на ночь, но поделать с собой ничего не могу. Возможно, на сей раз я и пересилила бы себя, если бы не Зигмусь.

— Знаешь, я бы поела, — заявила я, не успев подумать, что не следовало этого говорить. — На ужин не пошла из-за гостя...

Прикусила язык, да поздно. Зигмусь вцепился в меня, по своему обыкновению, как репей в собачий хвост. Ему непременно требовалось знать, что за гость у меня был. Врать не хотелось, да и опасно:

Зигмусь со своей настырностью непременно сам бы обо всем узнал и вывел меня на чистую воду.

— Так получилось, — неохотно сказала я, — что скоропостижно скончался один из моих знакомых. Его сын приехал, пришлось поговорить с ним.

Вчера, когда меня допрашивал на пляже полицейский, я сообщила ему варшавский адрес Гавела. Точно его не помнила, Садыба 115 или 117, да там почтальон найдет, виллу 1 ввела на Садыбе все знали. Яцека известили телеграммой, о несчастье он узнал сегодня утром, успел допросить ещё в первой половине дня, побывал в полиции, в больнице в Новом Дворе, а потом появился у меня, и мы около часа с ним проговорили. Все эти подробности я Зигмусю сообщать не собиралась.

Легко говорить — не собиралась. Зигмусь забросал меня градом вопросов: что за гость, откуда приехал, куда поехал, что теперь делает и от чего умер знакомый. Очень хотелось сказать, что Гавел попал под трамвай, с трудом удержалась. Ох, как же хочется есть! В городке на каждом шагу продавали жареную рыбу, но в эту пору в забегаловках было много народу. Наконец удалось отыскать сравнительно небольшой хвост к одной из жаровен и свободный столик на открытом воздухе, и вскоре я уже сидела над жареным судаком и кружкой пива.

Пока я подкреплялась, Зигмусь подсчитывал, сколько денег я теряю, питаясь так нерационально, и давал бесплатные советы, как же следует питаться дешево и сердито. Рассуждения о питании он чередовал с информацией о том, как его буквально разрывают на части всевозможные издательства и редакции журналов, добивавшиеся чести печатать его произведения, а в промежутках пытался ознакомить меня с наиболее эффектными фрагментами своего нового эссе, зачитывая их громким, пронзи тельным голосом, то и дело обращаясь ко мне и заставляя запомнить самые гениальные формулировки. При этом ещё умудрялся задавать дополнительные вопросы о Гавеле и Яцеке. Просто удивительно, как я могла есть в такой обстановке, как кость не застряла у меня в горле? Может, благодаря пиву? Но оглушил он меня своей трескотней здорово, и вот доказательство — я имела глупость сообщить ему, что Яцек чудовищно богат.

И это была чистая правда. Яцек был богат и сам по себе, Гавел с малолетства приобщал сына к своему бизнесу, сын оказался способным и уже в семнадцатилетнем возрасте завел собственное дело. А теперь вот ещё и унаследовал состояние Гавела, других наследников у покойного не было. Как всегда предусмотрительный, Гавел загодя составил завещание, в котором все оставлял сыну. Из того, что мне известно, Яцек мог теперь запросто приобрести себе эскадру реактивных истребителей, целую флотилию крейсерских яхт и в придачу парочку замков на Луаре.

Зигмуся безумно заинтересовала эта информация, и он немедленно предложил мне переговорить с Яцеком о том, чтобы тот издал творения Зигмуся за свой счет, причем в роскошном оформлении. И силой заставил меня пообещать, что я это сделаю!

Нет, больше не выдержу, скорей, скорей отвязаться от Зигмуся, мне просто жизненно необходимо передохнуть от него! Сыта по горло его громогласными разглагольствованиями, этими бесконечными «да-да-да», «только так, только так», «просто-просто жемчужина» (его творения, он понимает, что мечет бисер перед свиньями, а что-что сделаешь?) и т.п. и т.д. Езус-Мария, не вынесу больше! А ещё при этом требовал, чтобы я непременно смотрела ему в глаза, иначе он потеряет нить повествования. Я не спятила только потому, что с самого начала переключила все внимание на судака с пивом и старалась не слушать, о каких жемчужинах и бисерах своего творчества втолковывал мне кузен во время нашей продолжительной беседы. Если только можно назвать беседой этот непрерывный монолог-клекот.

Послушно поглядывая на Зигмуся, я старалась не видеть его, останавливая взгляд на каком угодно постороннем объекте. За спиной Зигмуся в приятном окружении цветов и зелени находился ларек, в котором продавали янтарь. Будь на его месте куча навоза, я и то предпочла бы её Зигмусю.

Несмотря на позднюю пору, ларек был открыт и у него околачивался какой-то мужчина, внимательно разглядывая выставленный на продажу товар. Время от времени этот человек отходил от киоска, прохаживался по тротуару, любовался морем и столиками под тентом и опять возвращался к киоску. Лицо его показалось мне знакомым, но сначала я лишь пялилась на него без всякой задней мысли, ощущая в себе какие-то туманные подсказки памяти. В конце концов память вывело из себя отсутствие реакции с моей стороны, и она несколько разрядила туман. Тут меня осенило — ведь я же знаю этого человека! Северин Вежховицкий!

Удовлетворенная память оставила меня в покое, теперь подключился мозг. Он ясно и недвусмысленно заявил, что это чистой воды идиотизм. Последний раз я видела этого человека более тридцати лет назад, и он выглядел вот точно так же, как сейчас. Невозможно ведь, чтобы за тридцать лет ни чуточки не изменился. Сейчас Северину было бы около восьмидесяти, так я и поверила в этот феномен природы: гладкая кожа, черные волосы, гибкие молодые движения. Впору показывать такого за деньги! Вздор, не может быть!

Я уставилась на феномен природы, пустив мимо ушей эмоциональные разглагольствования кузена. Вот мужчина опять остановился, обратясь ко мне лицом. Да нет же, Северин Вежховицкий, он самый, хотя в это и трудно поверить. Северина я помнила прекрасно, в детстве лет десять подряд приходилось общаться с ним изо дня в день, и возненавидела я его страстно, запомнив на всю оставшуюся жизнь. Так что же означает сейчас появление вот этого типа? Двойник? Опять нонсенс, какой двойник, ведь другое же поколение!

А раз другое поколение, подсказал разум, то это может быть сын того Северина. Последний раз я видела сыночка, когда тому было лет десять, и уже тогда он поразительно походил на отца. И вот теперь наверняка сын Северина разглядывал янтарь в киоске и прохаживался передо мной по тротуару. Не может посторонний человек обладать таким сходством, оно фамильное. К тому же при такой оригинальной внешности...

— И что скажешь, что скажешь? — донесся до меня голос Зигмуся. — Твое мнение, твое мнение? Говори же, говори же!

Вот интересно, о чем это я должна высказать свое мнение? Черт бы побрал этого настырного приставалу, ведь я же ни словечка не слышала из того, что он втолковывал мне битых полчаса.

— Ты совершенно прав! — поспешила я заверить кузена, а то, не дай Бог, примется повторять все сначала. — Я целиком и полностью согласна с тобой!

Зигмусь просиял, и это обстоятельство чрезвычайно встревожило жалкие остатки моего сознания, свободные от Северина Вежховицкого.

— Чудесно-чудесно! Я так и думал! Значит, создаем малое предприятие и ты приступаешь! Все материалы у меня при себе, сама-сама убедишься. Вот, возьми-возьми с собой, только-только не потеряй! Сразу-сразу и передаю тебе!

Страстно поцеловав меня в локоть, Зигмусь принялся Перетряхивать содержимое своего чемодана, с которым не расставался, видимо разыскивая упомянутые материалы. Собственно говоря, чемоданом я называю кейс, но по размерам он не уступал и хорошему сундуку. Зигмусь в самом деле везде носил его с собой, даже на пляж. Мне ещё не доводилось видеть кузена налегке, без этого багажа, наверное, он забирал его с собой и в ванную, а ложась в постель, ставил рядом, под подушкой чемодан бы не поместился.

Воспользовавшись тем, что кузен с головой залез в чемодан, я незаметно вытерла локоть о подол и опять все внимание посвятила человеку у киоска с янтарем. Малое предприятие, совместное с Зигмусем, меня не очень ошарашило, как-нибудь отобьюсь. Не первый раз в его голову приходила безумная идея сотрудничества со мной, и до сих пор удавалось избежать такого счастья.

Роясь в бумагах, Зигмусь продолжал что-то оживленно обсуждать, но я уже снова отключилась. Человек у киоска опять повернулся в мою сторону и, слегка скривившись, приподнял одну бровь, ну точь-в-точь, как делал его отец много лет назад. Именно такое выражение очень часто появлялось на лице Северина Вежховицкого, когда он смотрел на меня, явно не испытывая при этом ни малейшего удовольствия. Теперь у меня не осталось сомнений — это был сын того Северина!

С семейством Вежховицких я была хорошо знакома. Чистокровные поляки, и деды их, и прадеды рождались и умирали в Мазовии, понятия не имею, откуда в их роду взялась такая внешность, прямо-таки итальянский тип: черные глаза, черные волосы, смуглая кожа, кошачья грация движений. Ну прямо Средиземноморье какое-то, а не Мазурские озера! Глядя на сына, вылитую копию отца, я не сомневалась, что он битком набит генами Северина-старшего. Если к ним прибавить ещё и мамулино наследие — берегись, Иоанна, перед тобой страшный тип! Такой взрывной конгломерат таит в себе скрытую опасность.

Ясное дело, тут же, не сходя с места, я твердо решила так этого не оставлять и попытаться выяснить, что смогу. Семейство Вежховицких я давно потеряла из виду, слышала только, что вроде бы старший Северин покинул этот мир. А раз покинул, вряд ли сейчас околачивается у киоска с янтарем, значит, это Северин-младший (сына тоже звали Северином, фамильное имя в роду Вежховицких). Сын не имел права меня опознать, ведь видел лишь в далеком детстве, с тех пор я немного изменилась. И фамилия у меня уже другая...

— Гляди-гляди, — чирикал Зигмусь и для убедительности тыкал пальцем в какие-то бумаги, — видишь, вот здесь нумерация страниц-страниц, а теперь она меняется, видишь-видишь?

Нумерация меня доконала. Нет, решительно я больше не в состоянии выносить Зигмуся, тем более что уже настроилась на Северина. Очень хотелось поглядеть на него вблизи, рассмотреть как следует и убедиться, что он действительно сын того самого «друга» нашей семьи. Друга я не случайно поставила в кавычки. Хотя Северин-старший долгие годы и считался близким другом моих родителей, я помню, как он нещадно эксплуатировал хорошее отношение к нему отца, занимавшего тогда довольно высокий пост в банке, и сколько неприятностей ему доставил.

Зигмусь тем временем завалил весь стол своими бумагами, так что некоторые из них оказались в тарелке из-под судака.

— Ну, ты поняла-поняла? — токовал он. — Повтори-повтори, ты рассеянна, как все писатели, не умеешь слушать, давай я все расскажу ещё раз, ещё раз.

С трудом удержавшись от того, чтобы издевательски не пропеть ему «эх, раз, ещё раз», я решительно поднялась с места и заявила открытым текстом:

— Пардон, мне надо в туалет.

Ничего умнее не пришло в голову, а туалет был единственным местом, куда, я надеялась, Зигмусь не попрется за мной со своим чемоданом. И, увидев ошарашенное выражение на лице кузена, замолчавшего на полуслове, добавила:

— Сейчас вернусь. Закажи мне ещё одно пиво. Предполагаемый Северин взглянул на часы, расстался наконец с янтарным киоском и не торопясь направился по аллейке к морю. Я двинулась за ним несколько ускоренным шагом, потому что хотела обогнать его и разглядеть наконец вблизи его лицо. Вот обогнала, теперь он оказался у меня за спиной.

И вот как раз в тот момент, когда я уже собралась обернуться, чтобы взглянуть в лицо предполагаемого Северина-младшего, юниора, вдруг увидела прямо перед собой Болека, бледного и растерянного. Почему он здесь оказался? Ведь мы же договорились встретиться только послезавтра. Не успев толком сообразить, что делаю, я машинально подняла руку, чтобы приветственно помахать ему.

Взгляд, которым Болек пригвоздил меня к земле, я не забуду до самой смерти. Нет, его надо было видеть! Шедший мне навстречу Болек словно наткнулся на невидимую стену, остановился как вкопанный, в глазах его метнулась паника. Да нет, не паника, смертельный ужас, а взгляд буквально парализовал меня. Последняя идиотка поняла бы значение такого взгляда. Я поняла и на момент замерла с поднятой рукой. Ведь он же сказал мне, что тут, в Морской Крынице, произойдет что-то такое, от чего ему крепко не поздоровится. Таинственный босс, подозрительные делишки подозрительной фирмы... Прямо за мной следует Северин Вежховицкий, чем не подходящая кандидатура на самого что ни на есть преступного босса? Если, кроме внешности, он унаследовал ещё и характер папочки...

Все эти мысли хаотично пронеслись в голове в считанные доли секунды, на которые я замерла с поднятой рукой. Что делать? Пробежав глазами по пестрой толпе курортников, движущейся в обе стороны по этому курортному Бродвею, я выхватила из толпы знакомое лицо. Меня могло спасти только чудо, и чудо произошло. Марыся!

— Привет, Марыся! — заорала я не своим голосом, наконец помахав приветственно загодя поднятой рукой, и успела заметить, как паника в глазах Болека сменилась невыразимым облегчением. — Знала, что встречу тебя здесь! Как я рада!

Абсолютное отсутствие логики в моих словах сразу вернуло мне утраченное было душевное равновесие. Во-первых, о пребывании Марыси в Крынице я не имела ни малейшего понятия. Во-вторых, мы с Марысей не виделись уже сто лет и обе не испытывали никакого желания увидеться. И в-третьих. Я к Марысе ещё ничего относилась, она же меня на дух не выносила, я об этом прекрасно знала, она знала, что я знаю, поэтому мое восклицание представляло собой верх идиотизма.

— Я правильно поняла — ты соскучилась по мне? — как всегда ехидно поинтересовалась Марыся.

— Вот именно! — громко и радостно подтвердила я, схватив Марысю под руку и поворачивая с ней в обратную сторону по аллее.

Очень хорошо получилось, очень естественно. Вот если бы я ни с того ни с сего вдруг сама обернулась и уставилась в лицо Северину, вышло бы намного хуже. Теперь же все произошло так, что лучше и желать нельзя. Я оказалась лицом к лицу с шедшим за мной объектом. Да, Северин Вежховицкий, никакого сомнения. И звали сынка так же, как отца... Хулиганская натура чуть не заставила меня отколоть номер. Очень хотелось крикнуть в лицо этому красавцу: «Привет, Севунчик, как дела? Сколько лет, сколько зим!» Я бы так и сделала, но краем глаза видела все ещё бледного Болека и воздержалась от хулиганской выходки Надо же, каким модным курортом вдруг стала дотоле тихая и скромная Морская Крышща! Сколько знакомых встретила сразу в первые же четыре дня моего пребывания в ней. Восемнадцать лет назад открыла я для себя это тихое местечко у нас на Балтике и изо всех сил рекламировала его среди знакомых, расписывала прелести отдыха здесь и даже давала адреса и телефоны пансионатов и частных лиц, сдающих комнаты. Видимо, знакомые, побывав здесь, потом рекомендовали отличное местечко своим знакомым. А я ещё удивлялась — откуда вдруг столько знакомых варшавян? Марыся была четырнадцатой.

— Не удивляйся, — пояснила я Марысе, понизив голос. — Я туг с кузеном, от которого уже не знаю, как отвязаться. Вот и ухватилась за тебя. Ты здесь ещё долго будешь?

— К счастью, завтра уезжаю. — был ответ.

— Да не бойся, просто в данный момент у меня не было другого выхода, обычно я отделываюсь от кузена другими способами. А тут само небо тебя послало...

Марыся в ответ только фыркнула. Болек шел перед нами, и я невольно подумала — что же такое с парнем приключилось? Обычно бодрый, стройный как сосенка, сейчас он производил впечатление тяжело больного пожилого человека: сутулился, тащился каким-то шаркающим шагом. Видно, и в самом деле в этой Крынице на него обрушился второй вариант — могилка. Да во что же он такое впутался, сто чертей?!

За поворотом я отцепилась от Марыси. Она сыграла свою роль, надо же и совесть иметь, избавить её от моего общества. Да и мне самой все настоятельнее требовалось уединиться и наконец хорошенько обдумать все события последних дней. Впрочем, вряд ли мои раздумья приведут к успеху, не мешало бы сначала пообщаться с Боле ком, теперь он уже наверняка располагает информацией.

Еще в Варшаве мы договорились с Болеком о встрече в Крынице. Наша встреча должна была состояться только завтра, а вот место встречи... Место выбирала я, поскольку хорошо знала Крыницу, Болек же до сих пор там никогда не был. Нелегко было мне назвать такое место не потому, что в Крынице не было укромных местечек, пригодных для тайного свидания. Нет, таких мест в этом маленьком курортном городке была пропасть, но как объяснить их расположение человеку, не знающему городка? Вот и пришлось местом нашей встречи выбрать зады небольшого рыбного ресторанчика, находящегося как раз напротив единственной в Крынице дамской парикмахерской. Время встречи мы назначили, опять же по моей инициативе, на одиннадцать часов вечера. По моим подсчетам, в это время на балтийском побережье станет достаточно темно. И мы встретимся под покровом ночной темноты. Все придумано здорово, вот только не следовало откладывать до завтра нашу встречу, но как мне незаметно предупредить об этом Болека?

Расставшись с Марысей, я поспешила за удаляющейся спиной своего подопечного, как вдруг она, то есть спина, исчезла из глаз моих. Прибавив шаг, я оказалась у тех же столиков на открытом воздухе, где оставила Зигмуся с его бумагами. Вот он сидит, ждет меня, грудью навалившись на свои сокровища, чтобы их не смели на пол. А смести могут запросто, у соседнего столика творилось что-то невообразимое. Я ещё во время еды обратила внимание на тот столик, за которым ужинало семейство с двумя детьми, мальчиком и девочкой. Правда, им было далеко до троицы с пляжа, но и они отличались недюжинными способностями по части устраивать столпотворение. Видимо, мальчишке наконец удалось высыпать под стол содержимое огромной пляжной сумки, и теперь все вокруг было усеяно мокрыми купальниками, вывалянными в песке апельсинами, кубиками, ведерками, мячиками и лопатками, сандалиями, купальными шапочками, роликами... — интересно, какого черта они тащили на пляж ролики?.. — ластами, косметическими принадлежностями и прочими причиндалами. Девчонке удалось безнадежно запутаться в веревке от надувного шарика, который тянул её вверх и колотил по лицам добровольных помощников, собирающих все это разлетевшееся добро. В числе добровольных помощников оказался и Болек.

С трудом пробралась я к своему стулу и опустилась на него.

— Наконец-то! — обрадовался Зигмусь. — Помоги сохранить материалы-материалы!

— Ты ведь хорошо запомнил, где я живу? — заорала я ему, надеясь, что Болек меня услышит. — Направо за углом, первое окно, высокий первый этаж! Просто повезло! Прекрасная комната с отдельной ванной! Обожаю романтику, два ящика из-под рыбы — и можно запросто влезть в окно! Свидание под покровом ночной темноты. А кроме того, одиннадцать это слишком, лучше десять. И сегодня.

Я отчетливо видела, как Болек прямо-таки поставил уши торчком и понимающе кивнул большой надувной утке. А бедный Зигмусь немного офонарел.

— Что-что-что? Как-как-как?

— Это я раздумываю над своим будущим шедевром, — пояснила я уже нормальным голосом. — Идеи приходят в голову в самое неподходящее время, вот я их и разрабатываю. Неужели ты намерен всучить мне всю эту кучу бумаг? А где мое пиво? Позови официантку, я хочу сразу рассчитаться.

Такими простыми словами я тут же переключила внимание Зигмуся. Он тут же принялся складывать в свой чемодан драгоценные бумаги, одновременно громко и настырно поучая меня, что два пива — это недопустимо, что я того и гляди стану алкоголичкой, что мне давно пора лечиться. Свои поучения он перемежал с указаниями относительно редактуры его бесценных произведений, одновременно пытаясь ознакомить с фабулой самых выдающихся из них. Вот чемодан уложен и перевязан для надежности веревкой. И все это я должна забрать с собой?!

Нет худа без добра, зато повод — лучше не придумаешь. И я заявила Зигмусю, что немедленно приступаю к ознакомлению с его творчеством, а для этого мне требуются тишина и спокойствие. Зигмусь всячески пытался навязать мне свое общество, я была непреклонна. Разумеется, разрешила проводить меня до дому, не волочить же самой его чемодан. Оглянувшись, увидела Болека. Умница, тащился за нами в некотором отдалении, в соответствии с инструкцией.

Хорошо, в последний момент вспомнила о тараканах, поэтому не стала входить в комнату, ограничившись засыпанной песком прихожей.

Прочно уселась в прихожей в плетеное кресло, велела Зигмусю поставить его чемодан на хромоногий столик и железным голосом потребовала удалиться, что он и сделал с большой неохотой.


* * *

— Это был он, — сказал мне Болек в десять часов. — Я было подумал, что это вы мне машете рукой, чуть на месте не окочурился. Ведь он шел за вами следом, значит, конец нашей конспирации.

— Знаю, что шел, — сухо отозвалась я.

— Откуда?!

— Догадалась. Мы с ним с детства знакомы. Назови его фамилию!

— Странные у вас знакомые, — ошарашенно произнес Болек. — И вообще я пани не понимаю. Во-первых, чье детство? Во-вторых, если знаете, то и фамилия его вам известна.

— Мало ли что, мне хотелось убедиться... Да и поменять фамилию ничего не стоит. Может, в детстве его звали по-другому.

— Как же его звали в детстве?

— Северин Вежховицкий. А сейчас?

— Понятия не имею, — удрученно признался Болек. — Я его только в лицо знаю.

— Слушай, кончай меня нервировать, говори толком, — рассердилась я. — Догадываюсь, за мной шел твой босс. Откуда тебе знакомо его лицо? Когда мы с тобой в Варшаве договаривались о встрече здесь, ты ничего ещё о нем не знал. И вообще, что происходит?

— Я для того и пришел, чтобы все пани рассказать, — мрачно произнес Болек.

И рассказал. Начал по порядку, с того, что мне уже было известно раньше. Возможно, он, Болек, и не ухватился бы так за эту фармацевтическую фирму, если бы не отчаянное положение, в котором оказался. Дело в том, что Болека здорово подкузьмил его предыдущий заказчик. Тоже выгоднейшая работа по оснащению электроникой роскошной виллы под Варшавой, Болеку наобещали с три короба, он влез в долги, чтобы закупить материалы и оборудование, вкалывал день и ночь несколько месяцев. Руки у Болека золотые, любую работу делал на высшем уровне, ну и в результате его крупно надули, не заплатив ни копейки. Мало того что ишачил бесплатно, ещё и в долгах по уши.

Я невольно подумала — в который раз так обманывают парня, поразительная невезучесть, что-то слишком часто попадаются Болеку одни мошенники.

Болек бился как рыба об лед, мошенник-хозяин водил его за нос, обещал заплатить, да все обманывал, ну хоть вешайся! Вот тут и подвернулась эта самая фармацевтическая фирма, и Болек ухватился за нее, как утопающий за соломинку. Работа Болека заключалась в том, чтобы рекламировать косметические изделия фирмы и развозить их по сопредельным странам. Не восточным, разумеется, в первую очередь планировались Германия и Швеция. Болеку выдали огромный картонный ящик с фирменной косметикой, предоставили служебный «полонез», и он сделал две удачные ездки в Берлин. Все прошло без сучка и задоринки. Болек сам удивлялся, что так хорошо платят за такую пустяковую работу. Человек, которого ему назвали в Варшаве, принял в Берлине весь товар, не капризничал, не пришлось его уговаривать и агитировать. Приехал, позвонил по указанному телефону и сразу договорился о встрече. И даже встретились не в офисе, не дома, а в какой-то садовой беседке, Болек встревожился было, но контрагент расплатился честь-честью. Вернувшись в Варшаву, Болек получил, как и обещали, свой процент за удачно совершенную сделку. И ещё обещали крупную сумму перевести на его счет в банке.

— И кто бы мог подумать, — рассказывал Болек, все больше мрачнея. — На вид такие солидные бизнесмены, мужчины в полном расцвете сил, знаете, из тех новых дельцов, которых у нас расплодилось такое множество. А вот теперь вылезло шило из мешка. Наркотики.

— Как ты сказал?!

— Наркотики, никакая не косметика. А солидные бизнесмены в расцвете сил просто бандюги, специалисты по мокрому делу.

— Холера! — прокомментировала я, переварив информацию. — И ты поначалу не догадывался?

— Меня сбило с толку количество этой косметики. Картонка с трудом помещалась в «полонезе», а внутри тюбики и флаконы в фабричной упаковке, я сам проверял. А главное — количество. Разве может быть столько наркотика?!

— Еще как может! — недовольно ответила я. — Ты что, только что на свет народился? Наоборот, удивляться надо, что так мало. Теперь контрабандистам невыгодно переправлять наркотики маленькими партиями, газет не читаешь, телевизор не смотришь? Ну да ладно, откуда ты узнал, что занимаешься наркотиками?

— Они сами мне сказали. И даже показали. Белый порошок и мелкие паскудные катышки, как мышиный помет. Предъявили, чтобы я не думал, что обманывают. И скромный шантажик. Перевозил? Перевозил. Денежки получил? Получил. Вот так я и затрепыхался у них на крючке.

— А зачем им этот шантаж, говори же наконец! Зачем им держать тебя на крючке? Шантаж ведь не искусство ради искусства, для чего-то им потребовался?

— Потребовался, ясное дело, не сам по себе. У них есть для меня задание, они что-то задумали и меня привлекают, но всем заправляет ихний босс, а он не любит несговорчивых. Толком пока ничего не сказали, лишь туманно намекнули, дескать, обо всем узнаешь на месте, в Морской Крынице. А главное, чтобы я не вздумал рыпаться, иначе угожу за решетку.

Очень не понравилось мне то, что я услышала.

— Лапшу на уши вешают! — раздраженно сказала я. — Интересно, как это ты угодишь за решетку? Донесут на тебя прокурору? Раз на тебя, значит, и на себя, так ведь?

— А разве мало мы слышим, что таможенники то и дело перехватывают партии наркотиков? — возразил Болек. — И думаю, попадается как раз такая плотва, вроде меня, крупная рыба уходит. Впрочем, решетка — это ещё цветочки, они люди серьезные. Или калеку из меня сделают, или совсем прикончат. «Преступникам удалось скрыться»...

— Погоди, а что, собственно, им от тебя требуется? Чтобы и впредь перевозил за границу наркотики?

— Не только. Хотят, чтобы я это делал так, как они мне велят.

— Как же?

— Пока не знаю. Намекали на какие-то нетипичные способы, потом, дескать, все расскажут. А с меня довольно, сыт по горло! Хотелось бы вырваться от них, желательно живым и здоровым, но вот как это сделать? В полицию идти мне не с чем, слишком мало я знаю. И о бизнесе, и о людях. Ведь я просто курьер, имел дело только вот с этими двумя. Вот я и подумал — если удастся узнать о них побольше, а ещё лучше — перехватить крупную партию товара, будет вещественное доказательство. Как вы считаете, пани Иоанна?

Закурив сигарету, я подумала и ответила: сама по себе идея неплохая, вот только понятия не имею, что именно можно считать большой партией. И попросила Болека описать мне его подозрительных бизнесменов. Один оказался тощим и бородатым, второй полным и бритым. Оба никак не походили на — Так откуда же босс взялся?

— Я как раз к этому подхожу. Расстались мы, значит, малость офонарелый от услышанного вышел я на улицу и не сразу вспомнил, что оставил в доме свои вещи — небольшую пластиковую сумку, а в ней кое-какие ценные для меня мелочи. Поставил её, как пришел, в укромный уголок, не хотел, чтобы заказчик видел. А я там, проше пани, ведь каждый уголок знаю, сам небось строил.

— А почему не хотел? Что у тебя там такое?

— Ничего особенного, к примеру, моя записная книжка, в ней телефоны и адреса. Незачем ему их знать. И радиотелефон, пани знает, как я им дорожу.

Я кивнула, действительно знала. К тому же и в самом деле, нелогично получается: человек требует деньги за проделанную работу, уверяет, что жить ему не на что, а у самого в сумке радиотелефон, который не каждый из современных крезов может себе позволить. И не имеет значения тот факт, что сделал его Болек собственными руками.

— Рассказывай, слушаю.

— Вернулся я, значит, причем вы догадываетесь, не воспользовался парадным входом. Сам отделывал виллу, все ходы-выходы знаю. Через недоконченную часть дома проник в комнату и слышу — в соседней звонит телефон. Из разговора понял, что звонил босс. Я решил подслушать. Правильно я сделал?

— Правильно, молодец, — похвалила я парня. — И что же ты услышал?

— Шеф распорядился, чтобы через десять минут оба мои компаньона были в каком-то им только известном месте и там ждали звонка от него. Получат дальнейшие распоряжения.

— Ну и?..

— Ну и моих компаньонов как ветром вымело, — наверное, знали своего шефа и привыкли исполнять его приказания точно и быстро. Через секунду я услышал, как за ними захлопнулась входная дверь.

— А ты?

— А я остался в одиночестве, сидел и пытался обдумать случившееся. Потом пошел к выходу и услышал, как к дому подъехала машина. Я опять скрылся в недостроенной части виллы. Услышал, как кто-то отпер входную дверь своим ключом. Меня будто что кольнуло, неслышно подкрался и поглядел на вошедшего. Говорю пани, это был босс!

— С чего ты взял?

— С того, что он вошел в кабинет моего мошенника и открыл сейф. Нет, в кабинет я заглянуть не мог, но по звукам понял, что именно там происходит, ведь я же сам этот сейф устанавливал и подключал. На слух определить ничего не стоило. А потом он позвонил из кабинета и дал обещанные дальнейшие распоряжения тем двум бандюгам. Я все отчетливо слышал, ошибиться не мог. А когда он выходил, опять на всякий случай внимательно оглядел его, чтобы хорошенько запомнить.

— Вот видишь, как все удачно складывается, чего же ты так нервничаешь, чего крутишься как ненормальный?

— Пусть пани послушает, потом не так все гладко получилось.

— Ты отмочил какую-то глупость?

— Сам не знаю, вот послушайте. Дождался я, пока босс уехал, вышел на улицу и тут наткнулся на возвращавшегося хозяина виллы, представляете? Ну, я не растерялся, накинулся на него, дескать, куда запропастился, я как дурак жду денежки, по улицам бегаю, ищу его, а его нет и нет. Тот страшно вздрючился, принялся допытываться, долго ли я в доме пробыл, а я твержу одно — отдавай мои денежки. Тот вроде как малость прибалдел и даже отстегнул мне столько, сколько я ещё от него не получал. А тут, в Крынице, я как раз этого босса и увидел. Шел по пятам за пани...

— Откровенно говоря, я махала тебе, — пришлось сознаться. — К счастью, вовремя спохватилась, а тут прорва знакомых. Слушай, а зачем нам вообще эта конспирация? Зачем делать вид, что мы незнакомы?

— Пока сам не знаю, — с грустью признался Болек. — Они развели конспирацию, вот я и решил, что нам тоже надо...

— В каком смысле они развели?

— В том смысле, что мы друг дружку не знаем. Никаких контактов, никаких встреч. О нашей связи никто не должен знать, каждая встреча особо оговаривается. Так что пани является моей единственной гарантией, лишь вам известно о моих проблемах, и лучше для пани и для меня, чтобы о наших встречах ни одна живая душа не знала. Да и потом.., если они не будут остерегаться пани, глядишь, чем-то себя и выдадут, вдруг вы чего заметите?

— В таком случае будем встречаться конспиративно здесь, в моей квартире. Сам выбирай время и влезай в окно, я не буду его запирать.

— Воров не боитесь?

— А что у меня можно украсть? Драгоценностей у меня нет, документы и деньги всегда ношу с собой. Разве что пишущую машинку, пусть, не жалко, сюда я привезла вторую, не самую любимую. А как же с ними вы уговорились общаться?

— В какой-то Лесничувке, сам пока не знаю, где это. Туда я должен ехать на одиннадцатом автобусе, только! Вы знаете это место?

— Тут в округе мало мест, которые я бы не знала. Лесничувку прекрасно знаю, там раньше был пограничный пост, теперь его нет. А ещё там постоянно устраивали харцерские летние лагеря, сама там девчонкой некогда отдыхала. Теперь, наверное, и лагерей нет.

— Да, они сказали — там пусто.

— Если лагерей нет, должно быть действительно пусто.

— И ещё говорили, у шоссе, прямо под дюнами, какая-то будка стоит.

— Не будка, а бетонный бункер, оставшийся ещё с времен войны, — поправила я. — В нем как раз располагался пограничный пост.

— Неважно, в нем, внутри, они оставят для меня пакет с инструкцией, из которой я узнаю, что мне дальше делать.

— Инструкция... Глупость какая-то! На чем инструкция? На березовой коре? На бумаге? Сами развили конспирацию, а сами оставляют письменное вещественное доказательство.

— А вот и нет! — угрюмо поправил меня Болек. — Никакого доказательства не останется. Улетучится. Наверняка инструкция будет завернута в целлофановый пакет или в фольгу и по прочтении надпись сразу же исчезнет. Да нет, никакие там не симпатические чернила, такие штучки устарели, сейчас имеется множество химических соединений, которые молниеносно испаряются, не оставляя следа. Меня предупредили, чтобы не медлил и быстренько выучил наизусть.

Я опять молча кивнула. Знала я такие субстанции, пришлось как-то лично столкнуться. Уж не помню, что именно, то ли какую записку, то ли счет держала в руках, прочла, спрятала в сумку, а когда дня через два опять захотела прочесть, на листке бумаги не оказалось никакой записи. Бумажку я запомнила, та самая, ошибки быть не могло, ведь сама же её и писала, а вот чем — убей Бог, не помню. Но факт остается фактом, было да сплыло, прощай, Калифорния...

— Фото! — посоветовала я. — Сначала щелкни фотоаппаратом надпись, потом пусть себе испаряется.

— А если за мной следят и увидят?

— Да ты что? В щелочку подглядывают? Так там нет щелей, бетон-монолит!

— Ну вот, теперь пани говорит глупости, пардон. Уж я-то прекрасно знаю, как легко установить фотоэлемент, скрытую камеру, она зафиксирует все, что делается внутри.

— Там темно!

— В инфракрасных лучах! Я разозлилась.

— Черт бы побрал все эти достижения науки и техники! Да нет, погоди, оба мы говорим глупости. Зачем все эти сложности, когда имеешь дело всего-навсего с обыкновенной контрабандной аферой? Это ведь не шпионские штучки...

— Но ведь афера с наркотиками!

— Ну и что? Подумаешь, наркотики! — рявкнула я. — Да их теперь совсем открыто на каждом углу продают! Давай лучше кофе выпьем.

Я принялась варить кофе. Болек немного расслабился и уже совсем спокойным голосом принялся рассуждать:

— Откровенно говоря, мне и самому вся эта их конспирация представляется сплошным идиотизмом. Сначала я подумал — может, Интерпола боятся, да какой, к черту, Интерпол в Крынице? Все это крайне подозрительно, согласитесь, вот почему я и боюсь. Что-то тут не то.

Я тоже немного поуспокоилась и согласилась с Болеком — лучше наше знакомство с ним держать в тайне. Действуя сама по себе, как лицо нейтральное, я и в самом деле располагала большими возможностями кое-что разузнать о Болековых опекунах. Раз они в Крынице, должны же где-то жить...

— Вы уже мне помогли, — прервал мои размышления Болек. — Знаете этого негодяя, значит, можно будет о нем порасспрашивать...

— Ага, ещё у меня могут украсть чайник, — вспомнила я, — ну да теперь чайник не проблема, куплю другой. А тех двух ты должен мне показать, тогда я смогу за ними последить. Вот только как это сделать, коль скоро у вас так конспиративно все обставлено? Придется, видно, мне тоже проехаться в Лесничувку. Для меня оставишь информацию в том же бункере, сразу же у входа, справа. Напиши на каком-нибудь обрывке бумаги, чтобы выглядело как мусор...


* * *

В полдевятого утра я была напугана стуком в дверь, подумала, что стучит Зигмусь. К счастью, это оказался Яцек, усталый, невыспавшийся.

— Вчера в одиннадцать прилетел патологоанатом, — сказал он. — Я вызвал самого хорошего, какого только можно у нас найти.

— Как тебе это удалось? — удивилась я.

— Пани никак не привыкнет к тому, что за деньги все получишь. Удалось и вертолет организовать. Всю ночь производилось вскрытие.

— И что?

— Инфаркт. Вздор, не верю! Разговаривать с Яцеком спокойно я не могла, боялась — вот-вот заявится Зигмусь.

— Знаешь что, пойдем куда-нибудь. Не знаю, как ты, но я бы позавтракала. В порту есть неплохие забегаловки. Или куда подальше, в окрестных селах отличную рыбу подают. Здесь опасно...

Яцек не стал расспрашивать, почему в моей комнате опасно разговаривать, а о завтраке он попросту забыл.

— Поедем, — поправил он меня — Лучше в порт, мне пока не до загородных прогулок.

Я поспешила забраться в его машину, и мы покинули опасную территорию.

— Поначалу врач готов был отстаивать инфаркт, — рассказывал Яцек, когда мы уже сидели над тарелками с копченым угрем. — Но пани меня знает, я настаивал на своем, пришлось ему подойти к делу серьезнее. Правильно, инфаркт, но вызванный аконитином.

— Знаю, алкалоид, извлекаемый из некоторых видов аконита. Сильный яд, употребляется в медицине как обезболивающее средство, например, при невралгии. Наверняка Гавел не заваривал ядовитую травку с целью улучшить пищеварение.

— Наверняка. По мнению врача, введена в организм за несколько часов до смерти. Ядовитая субстанция могла быть проглочена с пищей или проникла в организм другим путем. Достаточно даже маленькой царапины, не обязательно инъекция.

Коротко и исчерпывающе. Просто умиляет подобная вера в мой интеллект! Как же, сочиняю детективы, должна знать такие вещи. Укол миниатюрным шприцем с аконитином, чуть заметная царапина, смазанным аконитином... Действует быстро, правда, не столь молниеносно, как цианистый калий. О том же, как действует этот яд, принятый в пишу, я не имела ни малейшего понятия. Гавел был мужчиной сильным, даже укол мог бы выдержать в течение нескольких часов.

— А установили, во сколько он скончался?

— Считают — около шестнадцати, с точностью до получаса в обе стороны.

— А царапины на нем какие-то обнаружены?

— Множество, в основном на ногах. Пани видела, сколько здесь на дюнах колючей травы и кустов, шиповник к примеру. Он ещё сказал, я говорю о патологоанатоме, что у себя в клинике он смог бы дать более точное заключение, здесь не те условия. Сейчас его насторожила царапина на правой руке у локтя, он почти уверен — дело в ней, но пока это его личное мнение, официальное заключение напишет после того, как у себя в лаборатории произведет анализ слизистой оболочки желудка и чего-то еще. Вам понятно, что это означает?

Мне очень даже было понятно. Потеряла остатки аппетита, на любимую рыбку просто смотреть не могла.

А Яцек продолжал говорить, голос его был тверд и суров.

— Сам себе он аконитина не ввел, случайность я исключаю. Во сколько отец пришел на пляж? Вы заметили?

— Заметила, конечно, в полтретьего. Ну, может, было минут двадцать третьего, я тоже на часы не смотрела. Надул матрас и свалился на него ничком.

— Наверняка почувствовал себя плохо, холера... Ага, я не сказал еще, когда отец ел последний раз, ему что-то подсыпали в пищу, какое-то снотворное. Возможно, он заснул на пляже и умер во сне. Он не двигался?

— Не дрогнул. Сначала я посматривала на него время от времени издали, а потом переместилась поближе. Гавел все время лежал неподвижно, руки вокруг головы. Лежал ничком, я его не узнала. Думала, спит человек.

— Сначала, наверное, действительно спал, а потом умер. Ну и как пани думает, с какой стати отцу принимать за обедом снотворное? Я уже не говорю о том, что он вообще никогда в жизни не прибегал к снотворному.

Я молчала, дело было ясное. Яцек тоже замолчал, потом твердо заявил:

— Полиции я не верю, они получили протокол первого вскрытия местного коновала и полностью удовлетворились. Потом я им вручил предварительный протокол вскрытия, написанный лучшим польским патологоанатомом...

— И что?

— Не хочется выражаться при даме. С равным успехом он мог быть написан на санскрите. Для них ясно, пожилой человек скончался от инфаркта. А я этого дела так не оставлю! Убежден, отцу кто-то помог умереть.

— Погоди, не могут они так это дело оставить! Должны провести расследование.

— Да, вы так считаете? Какое расследование, смерть произошла в силу естественных причин, прокуратура сочла дело ясным и закрывает его. Виделся я с местным прокурором, законченная идиотка, для неё слово «аконитин» ничего не значит, поняла его как отравление организма никотином. А вы сами знаете, отец некурящий. Все аргументы от неё отскакивают, как от стенки, придется заняться самому. Вы мне поможете?

«Судьба на редкость ко мне неблагосклонна», — подумала я. Одного Болека хватило бы с избытком, не говоря уже о Зигмусе. Да, не соскучишься. И тем не менее я ни секунды не колебалась.

— Сделаю все, что смогу. А ты уверен, что делом не займется Варшава?

— Как же, держи карман шире. Варшава прикрыла бы дело даже в том случае, если бы в спине отца торчала рукоятка кинжала.

— Яцек, ты что-то знаешь?

— Вообще-то знаю, и даже довольно много, вот только неизвестно мне, что тут происходило в самое последнее время, ведь я по Скандинавии мотался, всего четыре дня как вернулся. И сейчас должен в темпе всем этим заняться, времени у меня в обрез, надо возвращаться в Варшаву, разобраться с делами отца, он привык к тому, что у него всегда все было в порядке, и меня приучил, это мой долг. Ну и похоронами заняться, перевезти тело в Варшаву... впрочем, это не проблема. Вцепиться в патолога и не выпускать его до тех пор, пока не получу новое заключение, он уже отправился в Варшаву делать анализы. А главное, найти подонка, который прикончил отца. В принципе, я догадываюсь, где его искать.

— Я тоже догадываюсь — морально в Варшаве, а физически здесь?

— Здесь, пани умница, сразу поняли, я в вас не ошибся. В Варшаве буду действовать я, но разорваться не могу, вот мне и нужен помощник здесь, потому я и обращаюсь к пани.

— Слушай, а что, собственно, твой отец здесь делал? Отдых в Прибалтике.., очень не похоже на Гавела.

— Вот именно! Отец узнал об одном таком нехорошем деле.., афера премерзкая, на редкость грязная и в таком масштабе — только ахнешь. Отец звонил мне перед поездкой сюда, по его словам, здесь ожидается нечто грандиозное и он желает при этом присутствовать.

Зная, что уже соглашусь, я лихорадочно раздумывала над тем, какая ещё информация мне может понадобиться.

— Яцек, наверняка ты расспрашивал патолога. Через какое время наступает смерть от царапины и через какое — после отравления?

— Расспрашивал, разумеется. После введения в царапину аконитина — от двух до трех часов. А если проглотил в пище, может пройти и часов восемь.

— Значит, завтрак или обед. Значит, следует проверить, с кем твой отец провел последние часы жизни. Значит... Ладно, попробую. И не такая уж я умница, тут ты преувеличиваешь.

— Возможно, — излишне легко согласился Яцек. — Может, просто инстинкт, — совсем уж бестактно прибавил он. Инстинкт в моем понимании как-то всегда связан с приматами... И добавил:

— Я очень рассчитываю на вас. У пани большие возможности, все вас знают, все уважают...

Я недовольно посмотрела на молодого человека. Ну почему так получается, что от моей славы мне одни неприятности или большие хлопоты? А когда надо, никакой от неё пользы...

...а мне уже пора улетать. Вся моя надежда на пани!

Вот, пожалуйста, и второй туда же...


* * *

С мечтами отдохнуть у моря я распрощалась сразу же, решительно и бесповоротно, причем собственное благородство весьма подняло настроение. Взглянула на часы: до назначенной встречи с Болеком оставалось целых два часа, достаточно времени, чтобы начать свое частное расследование. Вот только не мешает подумать, с чего же начинать.

Большой специалист по детективам, я знала, что обычно расследование начинается с опроса свидетелей. Это, так сказать, первая, вступительная фаза. Последующие действия следователя уже зависят от того, что наговорят свидетели. Некое физическое лицо поцарапало Гавела и накормило его ядом и снотворным. Необходимо отыскать данное лицо. Собрать доказательства. Мотивы... Мотивы были весьма туманны, не указывали пальцем на преступника. Впрочем, без доказательств, желательно железных, преступник и при наличии мотивов наверняка отвертелся бы.

От Яцека я узнала — в Крынице Гавел проживал в «Пеликане». Впрочем, я и сама бы догадалась: раз уж поменял Флориду на Морскую Крыницу, значит, поселился в самом лучшем и дорогом пансионате, переделанном из бывшего дома отдыха. И там же, в «Пеликане», питался. Значит, там и пообедал в последний раз.

Начала я со швейцара, новейшего приобретения пансионата. Благодаря этому презентабельному пожилому пану холл пансионата сразу приобрел европейский вид. Кроме того, администрация освободила угол в вестибюле, отгородив его двумя столами. Получился не столько гардероб — в летнюю пору он без надобности, сколько очень даже нужное хранилище для сумок и прочих пляжных причиндалов.

Неприступный на вид представительный швейцар оказался, опять же совсем по-европейски, вполне доступным и услужливым.

— Ясное дело, помню, как не помнить, ваш знакомый просто бросался в глаза, — охотно ответил он на мой вопрос. — Менты уже о нем расспрашивали. Ох, простите, шановная пани, я хотел сказать — фараоны. То есть, того.., полиция интересовалась.

— Скажите пожалуйста! — удивилась я. — Гляди-ка, успели. Когда же?

— А ещё вчера утром, до завтрака.

— И что?

— Ну как вам сказать? В моем положении человек обязан себя соблюдать, ведь покойный, пусть земля ему будет пухом, наш постоялец, гость. Языком молоть не пристало, сами понимаете... Пани — другое дело.

Я поспешила заверить — естественно, я совсем другое дело, и попросила:

— Будьте добры, расскажите, как оно все обстояло на самом деле. И я, и сын покойного будем пану чрезвычайно признательны. А я знала покойного столько лет, сами понимаете...

С частным лицом швейцар беседовал охотнее, чем с официальными властями, правда, начал с такого заявления:

— В случае чего — отопрусь. И продолжал:

— Память уже не та, проше пани, да и людей у нас крутится много. А он ещё с вечера оставил у меня надувной матрас, не хотел в номер тащить, не весь воздух выпустил. А как на пляж идти — пришел за ним. Стоял вот туточки, у этого стола, и разговаривал с каким-то таким, неизвестным мне. Первый раз я видел его, ничего у меня не оставлял, и вообще в нашем пансионате не проживал.

— И какое впечатление произвел на вас этот незнакомец?

— Для меня незнакомец, для пана Роевского, сдается мне, знакомый. Стояли, говорю, вот туточки, в этом закутке, почитай, впритык, и вроде как задушевно беседовали. Негромко, я не слышал о чем.

Меня бросило в жар. Впритык! Незнакомец мог запросто Гавела царапнуть...

— А этот, незнакомый, стоял спокойно или вертелся? Может, руками размахивал?

— А вы откуда знаете? — удивился швейцар. — Еще как размахивал! Все время, ну чисто ветряная мельница, ни минутки спокойно не стоял. То что-то говорил и руками махал как ненормальный, то по карманам шарил, вытаскивал сигареты, и то и дело пана Роевского за руки хватал, по плечу похлопывал, за рукав тянул, словно торопился куда. Сдается мне — в ресторан, такое создалось впечатление, у меня глаз наметан, проше пани, вот я и подумал, не иначе тянет за стол богатого гостя. Ведь наши обычно так руками не размахивают, это макаронники больше...

— А он на итальянца не был похож?

— Ни капельки.

— А на кого похож? Как он вообще выглядел?

— Ни на кого не похож, совсем неприметный. Трудно такого описать.

Швейцар поднапрягся, подумал и обескураженно закончил:

— И в самом деле, не уверен, что опознаю его, если и увижу. Среднего роста, не толстый, ну как вот, без обиды будь сказано, светлой памяти пани знакомый, не тощий, не лысый, без бороды, морда самая обыкновенная, нет, не круглая, скорее как груша. А что?

— Скажу пану правду, — решилась я. — Дело в том, что мой знакомый не умер от инфаркта, его отравили. Только это секрет, пожалуйста, никому не рассказывайте.

— Что вы говорите?!

— К сожалению, именно так. И не исключено — за обедом. Они вместе обедали?

— Господи, воля твоя... Вместе. Тот утащил-таки пана Роевского в ресторан. Но за столиком с ними был третий.

— Не знаете, кто именно?

— Из здешних. Значит, у нас проживает. Личность его мне знакома, фамилии не знаю. К нему обращались: «Пан Юзеф».

— Редкое имечко, ничего не скажешь.

— Зато его я опознаю, — утешил меня швейцар. — Да пани и сама сумеет. Кривой на один глаз.

— Сильно кривой?

— Нет, не очень. Вот так, в бок один глазик смотрит. Найдете легко, второго кривого у нас сейчас нет.

Итак, передо мной постепенно вырисовывался путь расследования. Выявив свидетелей, я наметила такую очередность беседы с ними: сначала сотрудник бюро обслуживания, потом официант', потом горничные. И тут обнаружилась интересная особенность пансионата «Пеликан». Владелица пансионата по неизвестным мне причинам не любила обслуживающего персонала мужского пола, предпочитала женщин. Во всем заведении мужчинами были лишь упомянутый уже швейцар да кельнер, остальные все молодые женщины. Именно единственный официант-мужчина и обслуживал тот столик, который меня интересовал.

В отделе регистрации работали две девушки. Одна была занята выслушиванием претензий какой-то супружеской пары, проживающей в пансионате, вторая что-то разыскивала под стойкой. Первой в данный момент было не до меня, поэтому я подошла ко второй. Та как раз отыскала, что надо, выпрямилась, бросила на меня быстрый взгляд и едва заметным движением подбородка указала мне на дверь в туалет в самом начале коридора.

Я ждала её там не больше минуты.

— Случайно слышала ваш разговор со швейцаром, — начала девушка без предисловий. — И чтобы вы меня правильно поняли, сразу скажу: вчера я видела сына нашего постояльца, ну, того, что скоропостижно умер на пляже. Он мне так понравился!.. Сын, разумеется, не покойный. По всей вероятности, пани старается для этого сына. Я тоже готова стараться. Спрашивайте.

Надо же, как повезло! И я со вздохом облегчения произнесла:

— Да пока работы немного. Тут у вас проживает один кривой или косой на один глаз. Хотелось бы знать его фамилию и пообщаться с ним. С этого начну, а там посмотрим.

— Ежи Колодзей. Занимает апартамент №124, забронировал до конца месяца.

— Питается он всегда в вашем ресторане?

— Завтракает и обедает всегда, а вот с ужином бывает по-разному. Вообще-то возвращается обычно не очень поздно.

— А почему мы с вами беседуем в туалете?

— На всякий случай, зачем людям знать, что я пани что-то сообщаю? Мне кажется, с этой скоропостижной смертью не все ясно... Да и вы расспрашиваете, хотите что-то узнать. Я готова вам помочь и уверена, лучше не делать этого явно, пока все так неопределенно. Мне пора. Пойду, пожалуй.

Я внимательно взглянула на девушку. На редкость красива и явно неглупа. Держится со скромным достоинством, совсем не похожа на разбитных горничных дорогих пансионатов. Культурная, правильная речь. Видимо, студентка, подрабатывает на летних каникулах. Интересно, на кого она учится?

Итак, следующим мне надо отловить кривого Колодзея. Времени в моем распоряжении оставалось не так уж много, похоже, расследованием придется заниматься, то и дело сверяясь с часами. Скоро двенадцать, судя по запахам, в пансионате приступили к приготовлению обеда. До встречи с Болеком ещё оставалось время, а с кельнером следовало пообщаться, пока он не занят обслуживанием клиентов. Завтрак кончился, обед ещё не начинался, подходящий момент. Да и есть хочется, видимо, угря утром я слопала в таких нервах, что мой организм его как-то не заметил. Ресторан в «Пеликане» работал без перерыва, по европейским канонам, весьма похвально. Швейцар по моей просьбе показал мне столик в ресторанном зале, пустоватом в настоящее время, за которым обычно сидели Гавел с Колодзеем. Я уселась за этот столик.

Кельнер вырос как из-под земли.

— Надо бы перекусить, — заявила я ему, рассматривая меню. — Обедать ещё рано, что-нибудь полегче. Может, пан посоветует? Скажите, позавчера вы обслуживали этот столик?

Если официант и замедлил с ответом, то только самую малость.

— Ага, видимо, пани спрашивает потому, что один из наших постояльцев скончался, — произнес он и, внимательно оглядев меня, воскликнул:

— А, это вы! Сколько раз видел вас по телевидению, очень приятно, такая честь для меня. Знаете, моя жена стояла в очереди, когда вы в Гданьске раздавали автографы.

Для расследования нет ничего полезнее непринужденных личных контактов. Яцек оказался прав, от меня действительно могла быть польза, а в Гданьске я и в самом деле подписывала желающим свои книги, и такой выстроился хвост, что я пришла в ужас. Знай я, что мне потребуется вот этот кельнер, по блату извлекла бы его супругу из очереди и, кроме обычного автографа, присовокупила бы ещё какие-нибудь наилучшие пожелания.

— Ах, вот как? — оживленно откликнулась я. — Надеюсь, бедняжка не замерзла? Ведь как раз морозы ударили. А скончавшийся постоялец был моим хорошим знакомым. Очень неприятное дело.

— Весьма и чрезвычайно. Позвольте высказать вам мои самые искренние соболезнованья. А жена в прекрасном состоянии, спасибо.

— Скажите, не припоминаете, что происходило за этим столиком в тот роковой день? Мне сказали, за ним сидели трое...

— Совершенно верно, трое. Двое наших постояльцев, они всегда садились ко мне, не хотелось бы хвастаться, но... А третий мне незнакомый, наверняка пришлый. И признаюсь пани, у меня создалось впечатление, тем двум не очень понравилось, что он сел за их столик. Могу, конечно, ошибаться, но у меня глаз наметан. И такой какой-то нервный, излишне вертлявый, ни секунды спокойно не посидит. Хотя, опять же, показалось мне, что немного.., как бы это сказать? Ну, не от природы он такой, а вроде как делал вид, специально старался. У меня глаз наметанный...

— Вы хотите сказать, он старался производить впечатление излишне подвижного, экспансивного?

— Что-то в этом духе, пани в самую точку попала.

Вот, пожалуйста! Выходит, не так уж глупо я придумала. Раз этот незнакомец пытался будто невзначай поцарапать Гавела, должен был отчаянно жестикулировать, крутиться-вертеться. Похлопывать по плечу, хватать за руки, прикасаться к локотку, наступать на ногу, толкать в бок. А если человек так крутится за столом, может, что и разбил?

Словно подслушав мои мысли, официант сказал:

— Он так метался, сидя за столом, что я боялся, как бы чего не разбил. Представьте, не разбил, даже удивительно. А будет мне позволено полюбопытствовать, почему меня пани о нем расспрашивает?

Вполне закономерное любопытство, только удовлетворить его надо по-умному, не обязательно сразу всю правду вываливать.

— А потому, проще пана, что мы, сын покойного и я, хотим знать, как несчастный провел свой последний день. Скончался скоропостижно, должна же быть какая-то причина, возможно, что-нибудь или кто-нибудь его взволновал, рассердил...

— А что, сердце?

— Да, инфаркт. Представляете, инфаркт в отпуске? Идиотизм!

— Ох, проше пани, пути Господни неисповедимы, человек не знает, когда придет смерть, всякое случается... Да вроде нет, взволнован он не был, а вот будто бы рассердился. И ещё — этот размашистый живчик его, похоже, смешил. Любого бы рассмешил, чего он только не вытворял! Паясничал, я бы сказал. Меня гонял безжалостно, то и дело новые закуски придумывал, изобретал какие-то несусветные коктейли, сам их смешивал за столом, гнался за мной со стаканом в руке до буфетной, лед ему, видите ли, срочно понадобился, говорю пани, минуты спокойно не посидел на месте, то и дело со стула вскакивал. А вам посоветую камбалу в масле жареную, пальчики оближешь.

— В масле! Сливочном! — обрадовалась я. — Давайте, давайте её сюда! Так вы сказали, пан Роевский со вторым постояльцем всегда садились за ваш столик?

— Да, тут уж такой обычай, наши постояльцы выбирают столик, за который потом всегда садятся. Нравилось им, наверное, как я их обслуживал. И я был доволен клиентами — народ солидный, я имею в виду тех двоих, заказы делали хорошие, ели не торопясь, меня не подгоняли. Рационально питались, проше пани. И редко кто присаживался за их столик. Только вот этот нахальный живчик...

— Мне ещё хотелось бы побеседовать с тем из ваших постояльцев, который обычно обедал вместе с паном Роевским. Он вроде бы немного кривоват на один глаз?

— Верно пани заметила, тонкое наблюдение...

— Могу я вас просить, когда он придет в зал, передать ему, что одна пожилая женщина хотела бы с ним поговорить? А то увидит незнакомую и не сядет за свой столик. Кельнер пообещал:

— Непременно. Скажу — молодая и красивая дама желает с ним побеседовать. Положитесь на меня, я прослежу за этим.

Что же, о вкусах, как известно, не спорят. Впрочем, по сравнению с какой-нибудь столетней кавказской рекордсменкой я и в самом деле могла сойти за молоденькую... Но думаю, кельнер, человек опытный и неплохой психолог, просто сообразил, что, услышав о желавшей пообщаться с ним пожилой даме, кривой Колодзей попытается сбежать куда подальше...

А он и в самом деле оказался крив на один глаз. Разговаривая со мной, смотрел на меня одним глазом, в то время как второй устремлялся в неведомую даль за моей спиной. Не всегда, впрочем, но довольно часто. Это было непривычно и раздражало, во всяком случае я наконец не выдержала и обернулась, чтобы посмотреть, на кого же это он уставился. И благодаря этому увидела Выдру-Выдру я очень не любила. Думаю, из зависти, ибо эта особа отличалась потрясающей худобой, нечто для меня совершенно недостижимое, сущий скелет! Благодаря этому она могла не только есть, но прямо-таки пожирать все, что ей заблагорассудится, с ума сойти! И вдобавок у неё никогда не было аппетита. Ну как такому не завидовать мне, которой с молодых лет приходилось заботиться о фигуре и отказывать себе в пище, иначе меня бы безобразно разнесло. Отказываться от самых вкусных вещей, мне! Ведь я так люблю поесть! А эта... Есть ей никогда не хотелось, сколько раз я наблюдала, как она лениво ковырялась вилкой в каких-то салатиках, оставляя их практически несъеденными, и на этом её питание заканчивалось. И втайне гордилась своей потрясающей худобой, восполняя вес избыточным макияжем. Ее лицо покрывала штукатурка толщиной минимум в полсантиметра. Вот, собственно, и все её недостатки, но я очень не любила эту женщину и ничего не могла с собой поделать. Не любила, и все тут! Она была одной из тех четырнадцати знакомых, которых я встретила на этом курорте в первые дни своего пребывания здесь.

Сейчас Выдра сидела за столиком в глубине зала с двумя мужчинами. Один из них был её мужем, а второй.., увидев второго, я забыла, зачем сюда явилась. Вторым оказался Северин Вежховицкий. Езус-Мария, что их связывает?!

Выдра нежно прижимала к груди огромного плюшевого медвежонка панду, так называемого бамбукового медведя. Он очень мешал ей принимать пищу, но как раз это было в духе Выдры — всячески утруднять себе процесс питания. Нет, невозможно, не может быть, что эта женщина притворялась, она и в самом деле не любила есть, о чем весьма красноречиво свидетельствовала её внешность — кости, едва прикрытые штукатуркой...

С трудом оторвавшись от созерцания этого феномена природы, я повернулась к своему собеседнику, но продолжала думать о Выдре и о Северине. Интересовал меня, разумеется, главным образом Северин, я ещё собиралась разузнать, где он поселился в Крынице. Может, тоже в «Пеликане»? Надо будет порасспросить об этом симпатичную девушку из бюро обслуживания пансионата, хотя Северин не имел к Яцеку никакого отношения, а девушке понравился Яцек, не Болек. К тому же Болек был, в отличие от Яцека, уже женат. Отогнав с большим усилием мысли о Северине, я сконцентрировалась на кривом собеседнике.

— Наш общий знакомый не жаловался на здоровье, и ничто не говорило о возможности смерти от сердечного приступа, — заявила я Колодзею открыто и прямо. — Вы были одним из последних, с кем Гавел общался, сидели с ним вот за этим столиком. Не произошло ли тогда чего-нибудь такого, что бы могло Гавела встревожить, взволновать, рассердить? Не съел ли он чего вредного? Не выпил ли лишнего? И кем был третий человек за вашим столиком, тот самый, излишне.., размашистый?

— Прямо сумасшедший, — согласился со мной пан Колодзей. — Я его не знаю, первый раз видел. И мне он кажется подозрительным.

Отбросив дипломатические ухищрения, я принялась жадно расспрашивать о подозрительном типе. Наверняка пан Колодзей счел меня недалекой любопытной бабой. Возможно, он в чем-то прав... Ну и ладно, главное, принялся рассказывать.

— Прямо вцепился в Гавела, слова не давал никому сказать. А ведь пан Роевский, откровенно говоря, приехал сюда из-за меня. Дела, уважаемая пани, не стану морочить вам голову этой скучной материей. Я тут ожидаю партнера, а Гавел тоже хотел с ним встретиться, уж не знаю зачем, наверняка у него с ним свои делишки.

— Ну а этот размашистый чего хотел от Гавела?

— Я так и не понял, но создалось впечатление, что ему и в самом деле что-то требовалось. Нет, я этого типа никогда не видел. Да, с Гавелом они были знакомы, не знаю, близко ли, во всяком случае, пан Роевский мне его представил, даже фамилию назвал, да она у меня тут же и вылетела из памяти. Что-то такое.., то ли Шмугель, то ли Шмергель.., и то, и другое очень к этому типу подходило, и на контрабандиста он смахивал, и явно был немного чокнутый, винтиков не хватало. Секунды спокойно не посидел, болтал без перерыва, то и дело вскакивал с места, размахивал руками, совсем задурил голову. Я уж даже подумывал пересесть за другой столик, ведь в таких условиях спокойно не пообедаешь, того и гляди тарелку опрокинет или рукой что смахнет со стола. Потом остался, в конце концов, один раз можно пообедать и в нервной обстановке.

— Я тут уже кое с кем поговорила, мне то же самое сказали. А если этот тип переставлял на столе солонку, хватался за тарелки и ложки-вилки, не мог он, как думаете, чего-нибудь подсыпать Гавелу в тарелку или стакан? Отравы какой-нибудь?

Пан Колодзей ответил не задумываясь:

— Мог, и очень даже свободно. Хоть целый пакет мышьяка мог всыпать. А что, Гавел был отравлен?

— Да нет, пока не знаю, вскрытие показало — скончался от сердечного приступа, но ведь существует множество препаратов для повышения кровяного давления и тому подобных. Я ведь как считаю, проще пана, Гавел был таким здоровым мужчиной, так всегда заботился о своем здоровье, не может ни с того ни с сего у него инфаркт приключиться.

И я уставилась на собеседника глупыми наивными глазами. Собеседник сфокусировал на мне нормальный глаз, исполненный печали и сочувствия.

— Для меня смерть Гавела тоже несчастье, — со вздохом признался он, — я так рассчитывал на его помощь в моем деле. Гавел и в самом деле успел предупредить меня о кое-каких подводных камнях, такой уж он был, честный и отзывчивый. Темными делишками никогда не занимался, сколько лет уже его знаю... Бывало, рассказываю ему, что можно хорошо заработать, а он только смеется этим своим характерным смехом, да вы знаете, тоненько так хихикает, да приговаривает — стар я, чтобы в таком дерьме мараться, да и не хочется на старости лет за решетку угодить. И пану, говорит, то есть мне, не советую, ведь они, говорит, готовы друг дружке глотку перегрызть. Подробности он мне не сообщил, но наверняка что-то такое знал... Нет, я расспрашивал, он не захотел говорить.

Вроде бы я постепенно начинала понимать причины, из-за которых кому-то понадобилось убрать Гавела. Кем же был этот чокнутый живчик и где его искать?

И я без особой надежды на успех попросила пана Колодзея описать мне внешность предполагаемого убийцы. Как он выглядел?

— Как идиот, — был ответ. — И не очень худой, скорее полный, а ведь такими непоседливыми обычно бывают тощие. Вот почему мне тогда ещё показалось — наигранная его веселость. И морда такая, вот здесь, — потрогал себя пан Колодзей за челюсть, — вроде чем-то набито. Будто что засунул в рот и держит, черт его знает... А все остальное обыкновенное. Да я вам говорю, раздражал он меня по-страшному, вот я и старался не смотреть на него, все жалел, что вовремя за соседний столик не пересел.

Ага, вот оно что! Если и в самом деле что-то засунул за щеки, это могло изменить его внешность до неузнаваемости, но такое может себе позволить лишь человек, которого никто не знает здесь. Приехал всего на несколько часов, ни с кем, кроме Гавела, не общался, сделал свое дело — и привет! Откуда приехал? Да откуда угодно, мог завернуть по пути из Швеции, например, и отчалил тоже в синюю даль. И неизвестно, знал ли его Гавел раньше, чтобы искать среди его знакомых, или они были незнакомы, может, тоже видел его первый раз в жизни. Почему Гавел общался с незнакомым человеком? Кто знает. Может, действительно деловое свидание, а возможно, этот придурковатый живчик просто-напросто забавлял Гавела.

— А о чем же они говорили? — поинтересовалась я.

— О заднице Марыни, да извинит меня шановная пани, но это действительно так, есть такая толстая девица в «Мариотте», в тамошнем казино, прошу меня извинить ещё раз, дело житейское, аппетитная, говорили, на редкость. Все остальные девицы этого пошиба худющие, она же была исключением, такая аппетитная толстушка, говорили...

— А о делах?

— А о делах ни слова, о всякой чепухе только. Например, о том, что когда в Африке дует сирокко, то в Средиземном море полно песку, нельзя купаться. Уж не знаю, правда ли, я в Африке не был.

— Правда, я была, знаю.

— В самом деле? В воде полно песку?

— В самом деле, потом трудно отмыться, песок въедается в кожу. О Господи, о каких глупостях мы говорим, а тут человек погиб!

— Так ведь они и в самом деле только о таких глупостях и говорили за столом. Может, о чем серьезном и успели поговорить, пока я не пришел, а при мне только о такой ерунде. О каких-то соломенных крышах и о том, какое существует для них огнеупорное средство. Слушал я краем уха, мне это ни к чему, нет у меня дома с соломенной кровлей. Мне и самому хотелось бы знать, кто был этот кретин. Вот я изо всех сил стараюсь припомнить хоть что-нибудь существенное из их разговора за столом, хоть словечко какое, и ничего такого не вспоминается.

— И что вы обо всем этом думаете?

— Теперь, когда поговорил с пани, тоже начинаю думать — не своей смертью умер Гавел. Я его не убивал, в этом-то я уверен, и что же остается мне думать?

Я удержалась от ответа на этот вопрос, не стала подсказывать, пусть сам решает, и попросила рассказать о завтраке.

Свой последний в жизни завтрак Гавел съел спокойно, вместе с паном Колодзеем, и как раз под конец завтрака и заявился этот ненормальный тип. Пан Колодзей уже поднялся, чтобы идти на пляж, а этот малахольный вцепился в Гавела и утащил его в бар. Что-то такое рассказывал Гавелу, тот ещё хихикал по своему обыкновению.

— Ну я и отправился на пляж, а они, думаю, в бар, но не уверен, надо бы уточнить. Я тогда не придал этому значения, а потом, когда тот и за обедом за нашим столиком выкаблучивался, вспомнил, что он ещё утром появился. Выходит, вцепился в Гавела с самого утра.

Оставив Колодзея в покое, я помчалась в бар. Мне повезло, барменша была та самая, что и позавчера. Все так, оба здесь сидели, один их постоялец, второй незнакомый. Она их хорошо запомнила, ещё бы, ведь не каждый день помирают их гости, да ещё таким необычным образом. Она, барменша, была потрясена, ещё говорила потом напарнице — вот, только что смешивала человеку коктейль, а его ухе нет на этом свете, Езус-Мария! А незнакомый.., странный он был какой-то, нервный, крутился на табурете, руками так размахивал, что чуть все стекло со стойки не смел.

Итак, все ниточки вели к этому психу, для меня он стал главным подозреваемым, вот только где его искать?

Я уже здорово опаздывала на встречу с Болеком, пришлось покинуть «Пеликан», хотя я ещё собиралась порасспрашивать о Северине Вежховидком. Ну да ладно, нанесу визит в бункер, раз обещала, а потом спокойно подумаю обо всем.

Правила конспирации я соблюдала последовательно. В бункере сбросила платье, оставшись в купальном костюме, спрятала в сумку платье и сандалии, до воды можно босиком добраться. Тоже мне конспирация, для чего мы занимаемся такими глупостями, просто смешно!

Мне сразу расхотелось смеяться, когда в полутьме бункера я разглядела у входа смятый клочок обертки от «Мальборо». Холера!

Из головы вылетело все, связанное со смертью Гавела, я переключилась целиком на Болека. Может, и не такая глупость наша конспирация? Черт её знает, раз переоделась, пойду на всякий случай к морю, вдруг и в самом деле кто-то наблюдает за нами? Делать из себя идиотку, так уж последовательно. Все равно в темном бункере не смогу прочесть послание.

Весь этот день, с раннего утра, я была так поглощена своим расследованием, так напряженно работала, что совершенно не обращала внимания на то, что делается вокруг. И не заметила, что погода испортилась, поднялся сильный ветер. На Балтике ветер вечно откалывает штучки: то притаится, то вдруг ни с того ни с сего сразу принимается дуть со страшной силой. Особенно любит делать это в полдень. Вот и сейчас дул жуткий ветер. Не знаю уж, когда начал, вчера было совсем тихо.

Когда я вышла к морю, ветер буквально подхватил меня и понес по пляжу, песок больно сек обнаженное тело. Надо же, какая дура! Разделась, купаться собралась! На море страшно было взглянуть, такие ходили волны. И опять добросовестность заставила меня влезть в воду. Первая же волна сбила с ног, я побарахталась у берега, сколько смогла, и поспешила на четвереньках выбраться на материк. Подумать только, столько сил потратила вчера на прическу, теперь же на языке культурных людей явно не хватало слов, чтобы охарактеризовать то, что украшало сейчас мою голову. Нехорошими словами помянув и Болека, причину этого катаклизма, я отползла подальше от воды, дрожа, уселась на пляжную сумку и стала думать, как бы похитрее прочесть Болеково послание, чтобы предполагаемый наблюдатель не понял, чем я занимаюсь.

Небрежно оглядевшись, обнаружила ещё несколько ненормальных, пришедших на пляж в такую погоду. Самым умным было бы засунуть клочок сигаретной обертки в книжку и сделать вид, что читаю книгу.

Может, оно и самое умное, да книги я с собой не захватила, дура баба! И даже паршивой газеты не было. Понося себя последними словами, принялась рыться в сумке, достала полотенце, села на него, сумку держала на коленях. Ага, вот старый блокнот, сойдет за неимением ничего лучшего. Сунула клочок «Мальборо» в свою записную книжку, вытащила её из сумки и демонстративно принялась листать. Дойдя до Болековой записки, стала изучать её.

В трудных условиях пришлось вести расследование. Ветер рвал блокнот из рук, яростно сыпал в лицо песок. Повернувшись к ветру спиной — пусть лучше сечет спину, чем забивает рот, — я с трудом принялась разбирать каракули на обрывке «Мальборо».

«Сег2встр 6 у пор...»

В этот момент сильным порывом ветра вырвало из рук записную книжку. Я успела подхватить её до того, как угнало ветром. По пляжу понесло несчастный обрывок «Мальборо» и какие-то две визитные карточки, сунутые мною в блокнот. Одну я догнала — владелица прачечной в моем Мокотове, на кой черт она мне сейчас? — вторую и Болеково послание уже унесло за границу.

Усевшись прямо на песок, я поспешила записать то, что успела прочесть, и принялась расшифровывать, невзирая на неблагоприятные погодные условия.

Видимо, так: «Сегодня двое встретятся в шесть часов у порта». Да, наверное, так, что иное могли означать эти обрывки в спешке накорябанных слов? Вот только у какого порта? В Морской Крынице их было целых три: один морской, а два на заливе, рыбачий и пассажирский. Так куда же мне явиться к шести часам? Наверняка Болек ещё что-то написал, дал инструкции, да я не успела на них даже взглянуть. Черт бы побрал этот ветер!

С тоской посмотрела я на восток, туда, где не очень далеко проходила русская граница. Надеюсь, вторая визитка тоже не представляла для меня особой ценности. Задумавшись, я утратила бдительность, и подлец ветер немедленно этим воспользовался, выхватив из рук банковский счет, на обороте которого я расшифровывала Болековы каракули. Как дикий зверь набросилась я на него, схватив вместе с песком и смолой. Вот интересно, я уже давно заметила, что смола, по всей видимости, самая продуктивная субстанция из всех имеющихся на земле. И сейчас вроде бы всего капельку подцепила, но её хватило, чтобы основательно вымазаться не только самой, но в придачу испачкать сумку, шариковую ручку и полотенце. Злость всегда действовала на меня освежающе, вот и сейчас я встряхнулась и сообразила, что лучше бы мне уйти наконец с проклятого пляжа. И вообще, на кой черт я устраивала это представление? Могла ведь сразу сесть в машину, которую оставила недалеко от бункера по ту сторону дюн, и в ней спокойно ознакомиться с инструкциями Болека. А потом уж для конспирации, так и быть, могла выкупаться в море, не понеся при этом никакого материального ущерба. Переутомилась я, видно...

Вернувшись к себе, я вымылась, переоделась в сухое, заварила кофе и наконец опустилась в кресло, чтобы спокойно обо всем подумать. А когда в дверь постучал Зигмусь, я покинула свою обитель через окно. Правильно я думала, окно мне действительно пригодилось...


* * *

К восемнадцати часам я объехала все три порта. Болек обнаружился в пассажирском, и то лишь благодаря тому, что небольшой прогулочный теплоход опоздал на целых четверть часа. Болек явно ожидал его прихода. Въезд на территорию порта машинам запрещен, и все происходящее я наблюдала издали, поэтому могла только видеть, но не слышать. Один из матросов спустился по сходням и передал Болеку тяжеленную сумку. Разглядеть всю сцену я не могла, заслоняли люди, я поняла лишь, что Болек получил обещанную передачу.

Поскольку не удалось прочесть всю записку, я не имела понятия, что же мне теперь следовало делать. Хорошенько запомнить моряка, передававшего сумку? Обратить внимание на кого-то из толпы? Проследить за Болеком? По нашим предположениям, передача должна содержать наркотики, являясь одним из звеньев преступной аферы.

Так я думала до тех пор, пока Болек не перенял посылку. Наркотики — не свинец и не платина, не могли они столько весить. Болек не притворялся, сумка оказалась страшно тяжелой. Поднять её Болек сумел, но тащил с трудом, сгибаясь чуть ли не вдвое, и то и дело ставил на землю, чтобы сменить руки. Я решила пренебречь окружающими и все внимание посвятить Болеку.

Парень с трудом доволок неподъемную ношу до своей машины, старенького «фиата». Тяжеленная, огромная сумка в него не поместилась. Из укрытия в некотором отдалении я наблюдала за действиями Болека. Оставив сумку без присмотра, — ничего удивительного, вряд ли на неё покусился бы какой вор, во всяком случае, далеко с ней не сбежал бы — Болек отправился на переговоры с рыбаками, возившимися неподалеку со своими лодками. Сговорился, одолжил у них небольшой прицеп, на котором те обычно возят улов, приладил к «фиату» с помощью одного из рыбаков, видимо хозяина прицепа, погрузил в него контрабанду и осторожно двинулся в сторону морского порта. Я двинулась следом.

А потом у меня закралось подозрение: возможно, тяжеленный багаж состоял из продуктов питания, поскольку Болек, проехав немного, остановил машину, стащил сумку с прицепа и, волоча по земле, скрылся с ней где-то на задах портового бара.

Почти полчаса я провела, любуясь на тамошнего кота, разъевшегося до того, что чуть не лопался от сытости. Самый счастливый из всех котов мира, он грелся на солнышке, будучи не в состоянии пошевелиться, лишь приоткрывая время от времени янтарные глаза, а его роскошная рыжая шерсть блистала в солнечных лучах. Не знаю, что бы я делала без этого кота, отрады для души и зрения, ибо все остальное во мне бушевало от бешенства из-за бесцельно потраченного времени. Кипя от ярости, так ничего и не узнав, вернулась домой.

Вытряхнув песок из одежды, я не смогла вытрясти его из волос, поэтому для успокоения решила вымыть голову. Косметические и парикмахерские процедуры всегда действовали на меня благотворно и не мешали думать, наоборот, весьма способствовали процессу мышления. Под успокаивающее урчание ручного фена я принялась всесторонне обдумывать дело Гавела, пока отодвинув на дальний план аферу с Болеком как излишне нервотрепную.

Итак, у меня появился подозреваемый. Один-единственный, на него ясно и недвусмысленно указывали показания всех опрошенных мною свидетелей. Глупость какая-то! Изо всех сил он старается привлечь к себе внимание: суетится, мечется, отчаянно жестикулирует, без передышки болтает, поднимает шум, а потом убивает Гавела. Полный кретин или человек, уверенный в своей безнаказанности? Возможна и такая версия: после обеда с Гавелом садится на самолет и улетает, например, в Аргентину, где его ждет потайное теплое гнездышко.

Колодзей мог соврать, мог сам прикончить Гавела, но трудно предположить, что он находится в сговоре со швейцаром, кельнером и барменшей, вряд ли владелица «Пеликана» набирала сотрудников из сплошных преступников, тем более что делала это ещё зимой. Не могла она знать ещё тогда, что в разгар сезона к ней в пансионат приедет Гавел и его придется убрать.

Нет, слишком примитивно все это выглядит, наверняка в деле имеется второе дно, и я обязана до него докопаться. Только как?

В любом случае следовало разыскать этого единственного подозреваемого, пусть даже он и в самом деле смылся в Аргентину. Значит, следует продолжать розыскную деятельность, возможно, даже поселиться в «Пеликане», порасспрашивать людей, не исключено, кто-нибудь и видел подозреваемого, заметил, как тот садился в какую-нибудь машину, мог и номер запомнить, не все машины краденые, вдруг повезет? Я сделала ошибку, не порасспросив об этом.

Или вот еще, отпечатки пальцев! Наверняка подозреваемый их где-то на чем-то оставил, следовательно, надо отыскать. Если, например, впрыснул Гавелу яд или только поцарапал его, мог это сделать с помощью миниатюрного шприца. Зажал в кулаке и... Чушь, даже если это и так, выбросить его в укромном месте, раздавить, в порошок стереть, — никакой детектив в жизни не найдет, не то что я, разве только какой специально выдрессированный полицейский пес, и то не всякий. Думай, думай, на чем ещё преступник мог оставить отпечатки? Сидели за столом, посуда, приборы... И то и другое давно вымыли. Стул? На стуле могли сохраниться отпечатки его пальцев, да мне какая от них польза? Даже если и найдем подозрительного типа, не станет отпираться, — да, сидел на этом стуле, все видели, ну и что?

Да нет, нельзя так рассуждать, одернула я себя. Известно ведь, для идентификации человека отпечатки его пальцев просто необходимы, а уж там будем решать, для чего они. На каждом из ресторанных столиков стоит вазочка с цветами, пепельница. Эх, надо было спросить Колодзея, хватался ли тот припадочный за вазочку или пепельницу, может, передвигал по столу? Или вот зажимы для салфеток, уж к ним любой прикоснется, если пользуется салфетками. Их не меняют, стряхнут скатерть, а вазочки, пепельницы, салфеточные кольца поставят опять на место. Правда, на них обязательно окажутся пальчики уборщицы, не страшно, под ними могут сохраниться и другие отпечатки.

Тут звякнуло оконное стекло. Обернувшись, я увидела, что в комнату лезет Болек. Легко перепрыгнул через подоконник и подошел к столу. Я выключила фен и, оторвавшись от Гавела, переключилась на Болека.

— Я уж решил, если застукают, выдать себя за воришку, — мрачно произнес Болек. — Вижу — в комнате никого нет, а вы в ванной. Ведь пани могла быть в ванной?

— Результаты налицо, — подтвердила я, указывая на свежевымытую голову. — Ох, если я из-за тебя не спячу, считай, просто чудо. Ну, рассказывай.

Болек повалился на стул. Похоже, его не особенно взволновало мое душевное состояние.

— Я, пожалуй, сяду, — сообщил он, что было явно излишним. — Устал зверски. Вы знаете, есть такие детские машинки, электронные, на полупроводниках, ими управляют на расстоянии?

— Знаю, есть такие игрушки, и не только машинки, а всякие там зайчики, медвежатки, слоники. Зачем они тебе?

— Зайчики мне ни к чему, а вот игрушечную лодочку ещё несколько недель назад мне велели немного переделать, чтобы стала подводной. Ведь вы знаете, я по электронике спец, можно сказать, собаку съел. И увеличить.

— Чтобы поместился один человек?

— Нет, один медведь. Бамбуковый медведь, панда.

— Болек, дорогой, может, чайку выпьешь? — как можно спокойнее спросила я. — Или ещё чего? У меня и пиво есть. Просто стакан водички? Тебе необходимо успокоиться, несешь Бог весть что и руки дрожат.

Болек открыл бутылку пива, отхлебнул, но не успокоился.

— Да нет, я в своем уме. Игрушечный медвежонок, размером с пятилетнего ребенка. В моей лодочке поместится. И сдается мне, это будет фаршированный медвежонок. Сидит он, значит, в лодочке и плывет по морским волнам. Теперь уже не так следят за теми, кто приближается к границам территориальных вод, можно плыть совершенно открыто хоть до самой границы, а потом пустить подводную лодочку и управлять ею на расстоянии пяти километров. А там, в пяти километрах, в своих территориальных водах плавает себе шведская яхточка, вылавливает мою лодочку с медведем — и большой привет. Никаких прямых контактов, люди выловили из моря, что там плавало, каждый имеет право, никаких подозрений, а яхточек этих там прорва...

До меня начинало постепенно доходить.

— Погоди, выходит, там, в порту, тебе доставили...

— ..лодочку, правильно.

— Это одноразовое предприятие.

— Медведь одноразовый, а вот что поплывет в следующий раз — не знаю. Может, и зайчик...

— Господи, смилуйся над нами, — только и могла произнести я.

И сразу в моем воображении узрела вдруг Выдру, нежно прижимающую к груди медвежонка панду. А рядом с ней Северина Вежховицкого, шефа преступной группы.

— Погоди! — не своим голосом заорала я, хотя Болек и не собирался никуда уходить. — Погоди! Это что же, такой урожайный год на медвежат панд?

Болек не понял.

— В магазинах игрушек или в живой природе? — осторожно поинтересовался он.

Теперь не поняла я и не знала, что ответить. Какое мне дело до живой природы? И откуда знать, что делается в игрушечных магазинах? Дошло, наконец.

— Да пошел ты... Тут, в Крынице, их что, множество сшивается?

— Понятия не имею, раздобывать медведя — не мое дело, мне уже готового дают. А что?

Сверкнувшая было в голове мысль так бы быстро и погасла, не оставив следа, только неясное ощущение — вот-вот поймаю её за хвост. Попробую воспроизвести отдельные этапы ассоциаций: Болек сказал об игрушечном медвежонке, набитом наркотиками, такого же точно медвежонка панду держала в объятиях Выдра, а рядом сидел босс, и в самом деле, очень крупный. Медвежонок, не босс, так что бы это значило? Выдра в одной шайке с Северином?..

— Видела я такого медведя у одной моей знакомой, — не очень понятно информировала я парня.

— Живого? — спросил совсем сбитый с толку Болек.

Ну прямо «толковала рыба с раком, а петрушка с пастернаком, а цыбуля дивовала, что петрушка толковала...» Нет, там танцевали, а не толковали, ну да все равно.

— Окстись, я же говорю о плюшевом.

— И пани видела плюшевого медвежонка панду у какой-то девочки?

— Какой там девочки, в том-то и дело, что у взрослой бабы.

— И что?

— И баба держала его на коленях, что ей очень мешало есть, ну да это на неё похоже. А рядом с ней сидел твой босс. Мелькнула у меня мысль, что вот сейчас все станет понятно, да дудки! Ничего не понятно.

— Где пани их видела?

— В ресторане «Пеликана».

— И этот заср.., паршивый босс рядом?

— Ага, наверное, проживает там, я не успела проверить.

Болек надолго замолчал. Автоматически откупорил вторую бутылку пива и попытался влить её содержимое в один стакан, я еле успела выхватить из-под стола пляжную сумку.

— Мог оказаться тот самый, — наконец заявил он. — Я имею в виду — медведь. Дал бабе подержать, он мужик рисковый. Сначала баба подержит, потом передадут мне.

— А когда его тебе доставят?

— Не знаю. И каким образом — тоже не знаю. Возможно, подбросят прямо мне домой.

— А хотя бы знаешь, что потом с ним делать?

— Знаю. Отнести в порт и засунуть в лодочку.

— А если кто свистнет?

— Не свистнет, они проследят.

— Выходит, ты только знаешь, что внутри большие ценности, сам не увидишь. Понесешь открыто?

— Нет, велели завернуть во что-нибудь. Туг в мою дверь стукнули и, не дожидаясь разрешения, распахнули. В комнату ворвался Зигмусь. Холера, принесла его нелегкая, совсем забыла о нем!

— Привет-привет! А я ждал-ждал... Ах, мое почтение, очень-очень рад познакомиться! Много-много слышал о вас, надеюсь, пани Иоанна вам обо мне сказала? Сказала? Деловые-деловые люди всегда-всегда найдут общий язык! Очень-очень рад!

Болеку с трудом удалось высвободить руку из пламенных пожатий Зигмуся. Хорошо, что он и до того сидел с остолбенелым выражением, теперь точно так же взирал на щебечущего Зигмуся.

А тот набросился на меня:

— Как ты можешь-можешь оставлять квартиру незапертой? Каждый-каждый может войти! А у тебя мои-мои материалы!

— Так ведь каждый не знает, что они у меня! — неловко оправдывалась я.

Зигмусь легко отвязался от меня, сейчас ему было гораздо важнее пообщаться с Болеком. И он накинулся на беднягу.

— Вы наверняка слышали-слышали обо мне, интересное предложение! Столько-столько возможностей, условия-условия обсудим. Пан не откажется от своего шанса-шанса! Ну и что скажете, что скажете?

У Болека на лице было написано, что поначалу он ещё пытался понять, что от него требуется, но очень скоро капитулировал и совсем отказался от попыток разобраться в происходящем. Я не успела Болеку ни слова сказать о Зигмусе, а тот явно принял его за богатого Яцека ну и набросился на парня со свойственными ему энергией и бесцеремонностью. Внезапно припомнив, по какому случаю Яцек оказался на курорте, Зигмусь спохватился, придал лицу соболезнующее выражение и вскочил со стула.

— Ох, извините меня, начинать надо было-было-было.., примите и прочее, такое горе-горе, искренне пану соболезную.

— Благодарю, — все с тем же отупелым выражением на лице бессознательно ответствовал Болек и опять вырвал руку у энергичного незнакомца.

Решив, что приличия соблюдены, Зигмусь вернулся к делу.

— Ну так что скажете, что скажете?

— Ничего! — опять же рефлекторно ответил Болек. В глазах Зигмуся метнулся ужас, и он так порывисто бросился к несчастному парню, явно намереваясь опять завладеть его рукой, что Болек поспешил добавить из чувства самосохранения:

— А впрочем...

Похоже, и меня оглушил натиск Зигмуся, потому что я не сразу смогла прийти на помощь Болеку. Впрочем, кузен болтал не переставая, не давая вставить слова. Нет худа без добра, у меня появилось время подумать, и я решила не выводить его из заблуждения. Ведь Зигмусь не из тех, кто заблуждается, наверняка в своей ошибке он тут же обвинил бы меня, а в Болека все равно вцепился бы: кто он, что здесь делает, чего это я с ним в таком тет-а-тете? А потом долгие годы пилил бы меня за то, что я его ввела в заблуждение и поставила в дурацкое положение перед незнакомым человеком. Наверняка сделала это из вредности, я такая, кому-кому, а уж ему это прекрасно известно. И наверняка не ограничился бы тем, что стал меня грызть, тут же поднял бы шум на всю округу, засыпал телеграммами близких и дальних родственников, а также государственных деятелей. И я в своем безудержном воображении узрела Сейм, погребенный под бумажными кипами его жалоб, ведь наш уважаемый законодательный орган занимается главным образом разбором именно таких идиотских проблем.

Тем временем беседа Зигмуся с Болеком приняла более конкретный характер.

— Так ведь, так ведь? — восторженно токовал Зигмусь. — Для электроники и одних суток хватит? Вот-вот, и я того же мнения, того же мнения. А согласно моему проекту полиграфия сделает громадный-громадный шаг вперед...

Болек не имел о полиграфии ни малейшего понятия, но теперь это ему уже не мешало. И он со знанием дела заявил:

— Но сначала надо все данные ввести в компьютер.

— Именно-именно, в компьютер! — с энтузиазмом подхватил Зигмусь. — Большой-большой современный компьютер!

— Большой, — согласился Болек. А чего ему упорствовать?

— Все дело в финансах-финансах, а вы располагаете...

Болеку уже море было по колено.

— Располагаю.

— Ну так за дело! У меня материал готов-готов! Стол содрогнулся, когда Зигмусь грохнул на него свой чемоданчик. Тут я решила, что пришла пора вмешаться.

— Ну как ты не понимаешь, неловко сейчас говорить о делах, — вполголоса произнесла я, выдавив из себя столько мягкого укора, сколько получилось. — Человек о похоронах думает, а ты...

Зигмусь опять вернулся на грешную землю и даже немного покраснел. Бедный Болек, услышав мои слова, что явственно отразилось на его лице, окончательно офонарел. Ах, да, правильно, ведь я же ему ни словечка не успела сообщить ни о смерти Гавела, ни о приезде Яцека! Такая сразу заварилась каша, до того ли?

— Вернемся к этому вопросу через пару дней, — поспешила я закончить, не давая им вставить слова, ещё не то вставят... — Не сейчас. И кроме того, я голодна, хотелось бы пообедать.

— Пообедать? — возмущенно воскликнул Зигмусь, дорвавшись до слова. Похоже, он обрадовался возможности сгладить неловкость, переменив тему. — Какой обед может быть в эту пору?

— Ну все равно, пусть ужин.

— Ужин тоже давно кончился, — упорствовал пунктуальный Зигмусь. Я разозлилась.

— Пусть в пансионатах время ужина прошло, что с того? Я сегодня так толком и не ела. Имеет человек право поесть?

Зигмусь не мог не признать права на еду, но последнее слово должно было остаться за ним.

— Хорошо, тебе надо поесть. — И обратился к Болеку:

— Извините, пожалуйста, а когда похороны?

— В понедельник, — не моргнув глазом ответил Болек.

— Выходит, через три дня?

— Нет, не в этот понедельник, а в следующий, — твердо стоял на своем Болек.

— В такую жару?.. — усомнился Зигмусь.

— Меры приняты, — туманно пояснил Болек.

— Понятно, понятно, — согласился Зигмусь. — Здесь?

— Что здесь? — не понял Болек.

— Похороны здесь? — пояснил свой вопрос Зигмусь.

Туг уж Болек не мог справиться самостоятельно и украдкой глянул на меня. Я чуть заметно покачала головой. И Болек решился:

— Нет, в Молдзях.

Теперь ошарашен был Зигмусь. Не знаю, слышал ли он когда-либо о каких-то Молдзях, во всяком случае неуверенно выдавил из себя:

— Ах, в Молдзях. Понятно-понятно... А почему?! И совсем неожиданно для меня Болек ответил с большим достоинством:

— Там наш фамильный склеп!

Зигмусь отпал. Никому не известные Молдзи с фамильным склепом до того ошеломили его, что он без сопротивления распростился с нами, когда мы все вместе покинули мою квартиру, и не вернулся больше к своей гениальной работе. Признаться, и мне Болек основательно заморочил голову своими Молдзями. Хорошо, что, выходя, я машинально взглянула в зеркало, иначе ушла бы в бигудях.


* * *

Вернувшись, я застала Болека у себя в квартире. Он вместе со всеми вышел через дверь, обратно проник через окно. Я ещё не успела войти, как он уже задал вопрос:

— Кто это такой?

Меня не удивил прозвучавший в его голосе ужас, я сама была в ужасе от кузена, да что поделаешь?

Удовлетворив любопытство Болека, я в свою очередь с нетерпением поинтересовалась, что за Молдзи такие. Не иначе, он их выдумал?

— А вот и нет, — ответил Болек. — Есть такая деревушка, под Элком, довольно большая, как-то мне довелось там побывать, а тут он так налетел на меня — назвал первое, что пришло в голову. Впрочем, кладбище там есть. А чьи похороны?

— Твоего безвременно погибшего отца. И я вкратце рассказала Болеку о непонятной и подозрительной смерти Гавела, о Яцеке, сыне Гавела, и о Зигмусе, моем кузене. До Болека дошло.

— Выходит, у пани теперь полные руки работы, — посочувствовал он. — Это что, случайно получилось?

— А ты думаешь, я специально позаботилась, чтобы не загнуться от безделья?

— Да нет, не думаю, надо же, сколько сразу на пани навалилось... А из-за этого кузена я так и не спросил, удалось ли вам рассмотреть тех двоих?

— Каких двоих?

— Ну тех самых, что меня караулят. Они там были. Пришлось рассказать Болеку — записку его я не смогла дочитать до конца, ветер вырвал из рук, как только я начала разбирать его каракули, так что с инструкциями не ознакомилась.

— Выходит, они там были?

— Еще бы, где я — там и они. И мне очень хотелось их вам показать. И лодочку передали, и потом проследили, когда я её опробовал. Да ведь вы ехали за мной до самого порта, как же их не заметили?

Я сокрушенно пожала плечами, злая как сто тысяч чертей. Надо же, такой неудачный день, сплошные ошибки! Из порта я поторопилась уехать, не рассмотрев опекунов Болека. Наверняка видела их, но не знала, что на них надо обратить внимание.

Свои разочарование и горечь Болек выразил в культурной форме, учитывая присутствие дамы.

— Желтая лихорадка и малярия! Такую муть подняли, самому мне ни в жизнь не разобраться, очень я на пани надеялся, — с грустной отрешенностью признался парень. — А о том, что именно мне предстоит плыть по морю и управлять на расстоянии лодочкой с контрабандой для Швеции, я уже успел вам рассказать? Успел?

— Нет, ещё не успел, да я сама догадалась, большого ума тут не требуется. Когда?

— Пока неизвестно, но скоро, завтра, послезавтра, дня через три, какая разница? Об этом мне сообщат в последний момент. И зачем только я выучился управлять парусной лодкой? Мастер по парусному спорту, холера, вот теперь и расхлебывай...

Впервые услышала я из уст Болека проклятия по адресу морских видов спорта. Море он всегда любил. Плавал как все рыбы, вместе взятые, греб так, словно только для этого и родился, ходил под парусом, как профессиональный моряк. И врет, что учился, у него это было в крови, видимо, какой-то прирожденный талант. Отец Болека тоже этим отличался, но куда ему было до сына! О спортивных достижениях Болека знали все, ничего удивительного, что преступники выбрали именно его для своих темных делишек.

— А поплывешь ты один?

— Один.

— Странно. Обычно на такое дело отправляются в компании, естественней выглядит.

— Не исключено, что за мной будут незаметно наблюдать.

Вытащив из сумки-холодильника бутылку холодного пива, я принялась с его помощью обдумывать ситуацию. Болек составил мне компанию, не мешая думать. После продолжительного молчания я стала думать вслух.

— Чувствую, что-то тут не так, да никак не пойму, что именно. Послушай, а как они узнают, что операция закончилась успешно? Что медведя выловил именно тот, кому он предназначался? Что товар попал по назначению? И так далее.

— А вот это не должно меня волновать, — ответил Болек, — они сказали — это уже не мое дело. Правда, велели мне настроить коротковолновик на определенную частоту, как услышу по-английски — «Гляди, какая крупная медуза, вот она, вытащил!» — так и могу возвращаться.

— А если не услышишь?

— Это меня не должно волновать.

— Послушай, расскажи толком, не то я спячу с тобой. Что значит «не должно волновать»? Меня волнует, что именно ты должен делать в этом случае! Болтаться в море до конца дней своих на границе наших территориальных вод? А может, утопиться?!

— Да нет, инструкция не предусматривает такой выход, хотя, возможно, для меня лучше всего именно утопиться. Если не услышу про медузу, ведено два часа подождать, а потом притащить обратно лодочку с медвежонком. Но это чистая теория, сказали, сигнал я обязательно услышу.

— Потому что сами его подадут! — вырвалось у меня со злостью, и тут я поняла, какую мысль безуспешно пыталась ухватить за хвост. Болек не услышал, он мрачно тянул свое:

— Между нами говоря, плевать мне на этого медведя, не стану я дожидаться сигнала, для меня уже второе задание подготовили, заграничный вояж, кажется, через Швецию, я подслушал...

— Получается, с первого задания ты вернешься благополучно?

— Так вроде бы получается...

— И что ты ещё подслушал? Да говори же толком!

— Немного подслушал, знаю лишь — повезу большую сумку.

— И с этой сумкой тебя прихватят таможенники?

— Нет, об этом не говорилось. Может, и не прихватят...

— Не нравится мне это все, жутко не нравится! — раздраженно заявила я. — Сам посуди — столько возни из-за каких-то дурацких двух передач...

— Может, не из-за двух? Может, шведы вернут мне лодочку, и в ней я опять отправлю к ним зайчика или гигантского гномика? И придется мне каждый день какую-нибудь зверушку переправлять. Хотя нет, не каждый, через день. День потребуется на подтверждение получателем нашей посылки. Они будут по-английски сообщать о получении посылки, а я по-польски о получении лодочки. Хотя я по-английски тоже могу. Вы считаете, игра не стоит свеч? Лодочка — одноразовый расход, а пригодится много раз. И на следующий год хватит.

Возможно, парень прав, не такая уж глупость эта идея с управляемой лодочкой.

— Знаешь что, — задумчиво произнесла я, — пообщаюсь-ка я завтра с Выдрой, может, что узнаю. Наверняка она в «Пеликане» проживает. А поскольку у тебя намечается небольшой просвет в занятиях, вот о чем попрошу... Я думаю, этот суетливый тип приехал сюда только для того, чтобы прикончить Гавела, и, сделав свое дело, немедленно смылся. Но не исключено, что одну ночь переночевал в Крынице. Неплохо порасспрашивать местных жителей, тех, что сдают комнаты, не останавливался ли у них такой на одну ночь. Одна ночь — явление нетипичное, наверняка хозяева запомнили. Да и сам тип тоже довольно колоритный. Ты парень быстрый, обязательный, попробуй, побегай...

Болек с интересом взглянул на меня:

— Это означает, что пани берется вести свое персональное расследование?

— Мы беремся! — с ударением на «мы» произнесла я. — А другого выхода нет. Полиция вынуждена слушаться прокурора и не имеет права пальцем пошевелить по собственной инициативе. А мне жутко хочется знать, как они отреагируют, когда я им суну под нос убийцу и неопровержимые доказательства. Вот интересно, как их затушуют?

— Мне тоже интересно, — решился Болек. — А по сравнению с тем, во что меня впутали, такое расследование — одно удовольствие...


* * *

Вряд ли человек вообще в состоянии понять, что пришлось мне пережить с проклятыми отпечатками пальцев.

Поскольку отпечатки оказались единственным конкретным элементом, всплывшим в ходе моего расследования, я просто обязана была ими заняться, хотя и представляла ожидавшие меня сложности. Нетерпение раздирало мою душу, я понимала, сколь важен каждый час, а значит — оставить отпечатки на потом просто не имела права.

Будучи женщиной обстоятельной, я предварительно поставила опыт на себе. Отправив Болека на дело, я не легла спать, о нет, а принялась ставить свои отпечатки на всем, что попадалось под руку. Работала старательно, добросовестно, наоставляла множество отпечатков, после чего принялась их рассматривать. Отпечатки, холера, не просматривались! Ничего, не страшно, человек не чуждый детективам, я знала, что отпечатки пальцев следует посыпать порошком. Хорошо бы ещё иметь этот порошок...

Начала я с пудры, никакого толку: стул светлый, пудра светлая, ничего не видно. Переключилась на драгоценную арабскую краску для бровей и ресниц, черный порошок. Посыпала то место на стуле, где оставила отпечатки пальцев, вместо папиллярных линий какая-то абстракция получилась. Посмотрела через лупу — никакого отпечатка, холера! А все потому, что нет у меня под рукой необходимых причиндалов. Профессионалы пользуются специальным порошком, в аэрозольной упаковке, а не краской для ресниц и клочком ваты. Хотя, может, сошла бы и кисточка.

Проведя бессонную ночь, вся дрожа от нетерпения, с утра пораньше бросилась в магазин, который, я знала, открывался в шесть утра, и приобрела там кисточку для бритья, прозрачную клейкую ленту и множество открыток с гладкой тыльной стороной для сохранения будущих отпечатков. И всю дорогу радовалась: наконец я живу в стране, где любой нужный предмет ширпотреба можно приобрести без проблем, были бы деньги. Подумать только, ещё несколько лет назад мне в подобном случае пришлось бы слетать в Копенгаген, не иначе, а теперь — пожалуйста! И открывают магазин В такую рань, заинтересованы в клиенте, и продают тысячу мелочей. Подобные мысли весьма улучшили настроение, и, невзирая на бессонную ночь, к себе я вернулась напевая.

С энтузиазмом по новой наотпечатывала опять свои пальчики, опять воспользовалась черным порошком, но уже наносила его с помощью кисточки, после чего сдула с бумаги излишек порошка, благодаря чему мне удалось покрыть черными точками хозяйскую занавеску, скатерть, собственный халат, два помидора, соленые орешки и себя лично. Как же я могла забыть, что приобретенный мною на арабском базаре черный порошок на редкость эффективный? Несколько размазанных черных абстракций я заклеила скотчем, отодрала его, прилепила на обратную сторону открыток и схватилась за лупу.

Вышло! Богом клянусь, получилось! Могло бы наверняка получиться и лучше, профессионалы явно остались бы недовольны, но я не профессионал, для меня и это было достижением. Возможно, отпечатки пальцев в черной размазне я разглядела лишь потому, что именно их высматривала. А профессионал наверняка понадобится для расшифровки отпечатков, подумала я. Ну, за профессионалом дело не станет...

Позже мне доходчиво объяснили, что, расшифровывая полученные моим методом данные, любой профессионал скорее бы спятил, чем получил нечто стоящее. Но это было потом, пока же я радовалась полученным результатам.

Правда, недолги были радости. Как только представила, что в «Пеликане» воспользуюсь своим замечательным арабским порошком, так мне плохо стало. Наверняка там меня не поймут, не понравятся им мои методы, ведь арабская краска прочная, на себе испытала... Ну, допустим, какую-нибудь солонку украду, потом подброшу обратно, то же можно проделать с вазочкой. А как быть со стульями? Парочку украсть надо обязательно, так что же, с грузовиком подъехать? А может, хватит и вазочек? Эксперименты в домашних условиях я, правда, ставила на стульях, но ведь это самое трудное и, если отпечатки получились на дереве, на стекле тем более должны получиться. Вот только хватался ли этот придурок за вазочки?

Как можно осторожнее и аккуратнее ссыпала я остатки арабского порошка в бутылочку, к сожалению засыпав при этом и пол. Количество ценного ингредиента уменьшилось катастрофически, если так и дальше дело пойдет, мне порошка не хватит, не говоря уже о том, что я останусь без необходимого косметического средства. Ну да ладно, в конце концов, на этот раз к морю я приехала не для того, чтобы сеять опустошение в мужских сердцах, но вот если застопорится расследование...


* * *

От Зигмуся мне удалось сбежать в последнюю минуту, он уже появился в конце улицы, когда я рванула с места машину. В «Пеликан» я подгадала к завтраку.

Пан Колодзей в одиночестве заканчивал завтрак. Глянула я на злополучный столик и чуть не упала: за столиком было всего три стула. Где четвертый?! Мне стало худо при мысли, что теперь придется снимать отпечатки со стульев во всем зале. Невольно в душу закралась мысль, что все-таки хлопотное это дело — частное расследование.

Пан Колодзей, не замечая овладевшей мною паники, сразу меня успокоил. Оказалось, с самого начала за их столиком было всего три стула. Четвертый забрали вон для того семейства с двумя детьми и бабушкой. Размашистый придурок сидел вот на этом, у стенки. Вазочка? Хватался за все, что под руку подвернулось, но вот вазочка... Да наверняка и за неё брался, переставлял все на столе, минуты спокойно не посидел.

Немного придя в себя после только что пережитого волнения из-за стула — если каждый раз буду так нервничать, меня надолго не хватит, — не отводя хищного взгляда от вазочки и зажима для салфеток, я решила пообщаться с Выдрой, пока она ещё сидела за столиком, по своему обыкновению лениво ковыряясь в тарелке. Вещдоками займусь, когда народ разойдется после завтрака.

— Где пани купила своего прелестного медвежонка? — начала я с места в карьер, причем изображать заинтересованность мне не пришлось, я и в самом деле была заинтересована. — Уже давно ищу такого медвежонка панду для внучки, представьте, нигде нет.

Сказала и тут же подумала: надо же, как я врать выучилась! Всего каких-то две фразы, а лжи в них невпроворот. Во-первых, никакого медвежонка я по магазинам не разыскивала, во-вторых, одна моя внучка давно выросла из медвежат, а вторая обретается в местах, где у неё под носом полным-полно этих самых живых панд, в-третьих, в детском магазине на площади Конституции в Варшаве я видела множество именно таких игрушечных медвежат, о котором расспрашиваю. Если бы небесные громы и молнии имели привычку реагировать правильно, сейчас от «Пеликана» осталось бы одно мокрое место.

Бесхитростная Выдра вежливо ответила на вопрос.

— Не знаю, — сказала она, и в её голосе прозвучало искреннее сожаление — Это не мой медвежонок, я его не покупала, так что не имею понятия, где они продаются. Купил его один мой знакомый в подарок какому-то ребенку, а сам пошел в гости к другим знакомым, меня же попросил пока подержать у себя медвежонка. Он мне так понравился, что я его взяла с собой в столовую. Правда, прелесть?

Так, давайте разберемся. Купил знакомый для ребенка, а сам пошел в гости... Северин Вежховицкий никуда не пошел, сидел рядом с Выдрой, все время сидел, я собственными глазами видела, хотя и была занята опросом свидетелей. Значит, медвежонок принадлежал не Северину, значит, боссом был не Северин, значит... И ничего все это не значит! Один такой медведь, что ли, во всей Крынице? Он мог оказаться вполне невинным медведем, без криминального наполнителя. Или тот же Северин.., сидел рядом, делал вид, что он ни при чем, а сам был самым что ни на есть боссом... Нет, так просто я не отступлюсь!

— А этот ваш знакомый... — начала я нахальным голосом. Впрочем, я вошла в роль, ведь если мне так хочется приобрести для любимой внучки плюшевый шедевр, я имею право проявить нахальство. — А этого знакомого вы могли бы спросить, где он купил медвежонка? Вы его ещё увидите?

— Разумеется, — охотно согласилась Выдра. — Он наверняка придет на пляж, обязательно спрошу.

Зал постепенно пустел, официантки принялись убирать со столов. Я внимательно следила за тем, как они это делают. Солонками мне не имело смысла заниматься, они постоянно перемещались с одного стола на другой, а вот вазочки и зажимы для салфеток оставались на своих местах. Распрощавшись с Выдрой, — и так уже последние фразы произносила с непростительной рассеянностью, увлекшись наблюдением за официантками, — я улучила момент и подбежала к столику Гавела. Выхватив салфетки из зажима, я положила их прямо на столик — а то Колодзей поднимет крик, что на столе нет салфеток, — вазочку же схватила и тоже сунула в сумку. Черт побери, она оказалась с водой! Стараясь не бежать по залу, изо всех сил заставляя себя идти не торопясь, степенно, я в коридоре перехватила сумку так, чтобы из вазочки вода больше не выливалась, и опорожнила сосуд в туалете. Мокрую вазочку, цветочки и зажим для салфеток осторожно завернула в специально для этой цели прихваченную тряпку и направилась на пляж.

Начала с того, что выкупалась, чтобы прохладиться после испытанных эмоций. Освежила тело и разум и предприняла дальнейшие шаги на пути расследования.

Выдра на пляже вела себя совершенно однозначно. То и дело вскакивала с шезлонга, оглядывалась во все стороны, потом отправила мужа на поиски. Я не могла слышать, что она говорила, но все её поведение не могло свидетельствовать только об одном. Муж вернулся с каким-то мужчиной. Выдра принялась его о чем-то расспрашивать, мужчина что-то отвечал, после чего Выдра опять принялась выискивать кого-то среди пляжуюшихся. Ясно, кого — меня. Значит, привели владельца панды.

Естественно, я не показывалась. Теперь все внимание уделила незнакомому мужчине, дождалась, когда он покинул пляж, и незаметно двинулась следом. Мужчина не прятался, не пытался скрыться, шел себе спокойно, так что следить за ним не представляло трудности, учитывая обилие отдыхающих на улицах городка. Таким образом я довела его до дома. Владелец панды проживал, оказывается, в Доме творчества художников (разумеется, бывшем), в его самом удаленном от моря сегменте, на первом этаже. Это мне удалось определить благодаря тому, что объект выглянул в окно, а потом вышел на балкончик. Думаю, он там действительно проживал, потому что сначала снял рубашку и потому, что больше никого в той комнате мне обнаружить не удалось.

После этого я вернулась в «Пеликан» и смогла пообщаться с девушкой, которой понравился Яцек. И в самом деле Северин Вежховицкий проживал у них. Какая-то эпидемия — оказывается, все проживают в «Пеликане»! Ах да, как же я забыла? Ведь это единственный пансионат, где в свое время построили номера с ваннами. Ну и рядом с морем...


* * *

Обед закончился, поэтому пляж был густо покрыт курортниками. Однако Болек меня разыскал. С индифферентным видом шлепнулся на песок поблизости, посидел немного, разделся и направился в море, не взглянув на меня.

Не уверена, что я последовала бы за ним в воду, купаться не тянуло, но тут я увидела приближавшегося Зигмуся. Уж этот меня обязательно найдет! Ни минуты не раздумывая, я схватила матрас и помчалась к воде. Зигмусь что-то кричал мне вслед, но я имела право не услышать его в разноголосом шуме. Прорвавшись сквозь скопление детей на мелководье, я взобралась на матрас и поспешила удалиться от берега.

По правде говоря, море кишело людьми не только у самого берега. Пришлось проплыть не менее ста метров, чтобы оказаться в одиночестве. Здесь я и увидела торчащую из воды голову Болека.

— Только, пожалуйста, не переверни матрас ненароком, а то ведь я плавать не умею, — предупредила я парня на всякий случай и поинтересовалась:

— Есть новости?

— Есть, — ответил Болек, отфыркиваясь. — Медведь у меня.

На пляж я пошла, если честно, надеясь хоть немного отдохнуть от трудов детектива и упорядочить добытые сведения. Это частное расследование у меня уже в печенках сидело, утомительная штука, а результатов — чуть. Болек, однако, не дал мне времени на обдумывание, и, надо признаться, у него были веские основания. Медведь — это уже серьезно. Услышав про него, я даже вздрогнула, но вовремя вспомнила, что нахожусь на зыбком плавсредстве, и взяла себя в руки.

— Так говори же толком! А если тебе трудно держаться в воде на одном месте, можешь ухватиться за эту вот штуковину у меня под головой. Только поосторожней.

— В воде мне держаться нетрудно, нет необходимости ни за что хвататься. В бункере меня ждала инструкция: вернуться домой, войти в комнату ровно в тринадцать часов пять минут, ни раньше, ни позже. Зачем такая пунктуальность, я понял, лишь вернувшись. Дверь моя стояла нараспашку, пакет лежал у порога. Вернись я позже — в комнату могли забраться воры, вернись раньше — мог бы слишком много увидеть из того, что мне не положено... А так — даже не знаю, кто мне подбросил медведя. Ну вот, он уже у меня. И не только он.

— А что еще?

— Много чего еще, — ответил Болек и нырнул под матрас. Вынырнул по другую сторону, отфыркнулся и опять приблизился к моему лицу. — Еще у меня есть сумка и очередные инструкции. Завтра я должен отплыть, невзирая на погоду. Даже если установится штиль — не страшно, отчалю с помощью моторчика, а в открытом море уж какой-нибудь ветер поймаю.

Я невольно взглянула в сторону порта. Там как раз рыбаки спускали на воду свою лайбу — наверное, собирались ставить сеть на камбалу. Вот их катер закачался на воде, и теперь я смогла увидеть и парусную лодку Болека. От пузатенького рыбачьего катера она выгодно отличалась стройностью и изяществом, но покрашена была тоже в желтый цвет и тоже с серенькой полоской. Что ж, каждый имеет право окрасить свою лайбу в любимый цвет.

— Второго медведя найти не удалось, — информировала я торчащую из моря голову. — У той бабы его не оказалось, думаю, выявила хмыря, которому он принадлежит, но хмыря тоже не было, возможно, это тот самый, который теперь у тебя, а может, совсем другой человек.

— Ничего не понимаю! — разозлился Болек. — Не могла бы пани изложить понятнее? Что за хмырь и почему он у меня?

Пришлось рассказать все по порядку. Болек потребовал дать подробное описание хмыря.

Я поднапряглась и сконцентрировалась, не так просто было описать эту подозрительную личность.

— Знаешь, он такой.., массивный, топорный. Вот ведь, специально разглядывала его, чтобы тебе описать, а описывать-то и нечего, никаких особых примет. Самому Рембрандту было бы трудно написать по памяти его портрет. Возраст.., где-то между сорока и пятьюдесятью...

Болек на мгновение замер, потом нырнул, чтобы прийти в себя, и выскочил из воды, как дельфин.

— О Господи! Как вы сказали?! Повторите, пожалуйста.

Немного встревоженная, я послушно повторила описание незнакомца.

— Так это же он! — воскликнул Болек. — Тот самый! Босс! Я бы точно так же его определил — топорный и массивный! Но ничего не понимаю, ведь вы же говорили, что знаете его с детства!

Теперь взволновалась я, и пришел мой черед заниматься гимнастическими упражнениями. Стремительно сев на матрасе, я чуть было не опрокинулась с ним в воду. Постаралась взять себя в руки и осторожненько опять принять лежачее положение, утонуть именно сейчас было бы просто глупо.

— Как ты сказал? Может, я перепутала? Тогда, на бульваре, за мной и в самом деле шел мой знакомый Северин Вежховицкий, но ведь не один он шел, народ двигался сплошной стеной! А мне как-то в голову не пришло порасспросить тебя о внешнем виде твоего босса. Массивный, говоришь? Высокий, низенький?

— Приблизительно мой рост, метр семьдесят-восемьдесят. Но намного толще меня.

— Ясно, что не тоще, тогда обращал бы на себя внимание... — фыркнула я, ибо Болек был поджарым, как борзая, и человеку более худому просто опасно было бы появляться на людях. — А нос у него какой-то был?

В нервной обстановке, с большим трудом принялись мы уточнять детали внешности босса. И пришли к однозначному выводу: босс никак не мог быть Северином Вежховицким. Надо же, как я опозорилась!

— С меня достаточно, — раздраженно заявила я. — Не намерена ещё раз ошибаться, и этого массивного осмотрим вместе, чтобы избежать ошибок. Именно он дал Выдре подержать медведя, а Северин тут с боку припека, просто сидел рядом. Слушай, я в нервах забыла, что ты мне ещё сказал.

— Я сказал пани, что получил дальнейшие инструкции, — ответил Болек, чрезвычайно довольный. Еще бы, не он совершил ошибку, а я! — Мне вручили сумку с контрабандным товаром, запертую на ключик. С ней я должен отправиться в Копенгаген через Щецин и Варнемюнде. И там этот товар... Нет, вы не поверите! Там я должен эту контрабанду рассовать по разным идиотским местам, в том числе и по мусорным ящикам! Конспирация называется! Ясно — дело нечистое, чтоб мне лопнуть!

И, желая успокоить нервы, Болек опять с головой погрузился в морскую пучину. А я, тоже чрезвычайно взволнованная, охладила морской водичкой горящее лицо и, закрыв глаза, попыталась осознать услышанное.

Потрясение, вызванное ошибкой с Северином, постепенно проходило. Если и в самом деле боссом был тот тип из Дома художника, Выдра была с ним как-то связана, а это давало мне шанс исправить ошибку, ведь с Выдрой я знакома. Хотя... Почему связана? Просто дал ей подержать медвежонка, Выдра сама сказала, он, медвежонок, ей чрезвычайно понравился, вот он, как джентльмен, и сделал даме удовольствие, дал подержать. А что, ему это ничем не грозило. Наркотики не пахнут. Вот если бы панда была набита чесноком, Выдра могла бы ещё что-то учуять, а так.., да хоть целый день прижимала бы к груди игрушку, откуда ей знать, что внутри? Был бы медведь набит золотом, тоже по тяжести могла бы заподозрить неладное, наркотики же можно было вручить ей без всяких опасений.

С большим трудом изгнав из мыслей Выдру с медвежонком, я попыталась думать конструктивно. К сожалению, мне как-то не доводилось в жизни переправлять контрабанду. Вообще никакую, не только наркотики. И тем не менее те штучки, которые предписывалось выделывать Болеку, переправляя наркотики, показались мне чрезвычайно странными и лишенными всякого смысла. А может, во всем этом просто по своей темноте я не усматриваю никакого смысла? Крепче зажмурившись, я попыталась докопаться до смысла. Значит, так. Одна посылка отправляется в Швецию морем, плывет в виде медведя. Допустим. Вторую Болек собственноручно доставляет в Данию, осчастливит Копенгаген. Что ж, пока все более-менее нормально и понятно, может, даже и не так уж глупо, пересылка контрабанды таким путем не вызовет подозрений. Итак, в данный момент в руках Болека окажется довольно крупная партия товара. Не тот ли случай, которого дожидался Болек, чтобы явиться с доказательствами к властям?

Я уже открыла было рот, чтобы высказать эту идею Болеку, но захлопнула его, не издав ни звука. В голове пронеслись отрывочные сведения о каких-то огромных количествах контрабандных наркотиков, перехваченных властями, вроде бы трофеи исчислялись десятками и даже сотнями килограммов, куда там до них медведю с торбой... Такую потерю наркотическая мафия пережила бы безболезненно... С другой стороны, даже несчастные несколько килограммов, находящиеся в распоряжении Болека, тоже являются железным доказательством преступления, а главное, Болек может сообщить о новом оригинальном методе контрабанды. Очень даже имеет смысл обратиться к властям!

Болек давно уже вынырнул и отфыркивался неподалеку.

— А где ты вообще остановился? — поинтересовалась я, открыв глаза.

— Снимаю комнатку у одной бабы, рядом с почтой.

— Если встать к почте лицом, направо или налево?

— Налево, такой розовый домишко. Я обрадовалась.

— Чудесненько! Я тоже снимала там комнатушку восемнадцать лет назад. Слушай, тебе не приходило в голову, что подворачивается удобный случай?

Оказывается, приходило.

— Но сначала я хотел посоветоваться с пани, — сказал Болек. — Сейчас я мог бы отколоть номер, но с кем? Хотелось бы так все провернуть, чтобы уцелеть, иначе мне просто не сносить головы.

Я опять принялась думать. На первый план нахально выдвинулась идея, которую я и высказала Болеку.

— Считаю, начать надо с того, чтобы нам с тобой вспороть медведя. Ага, погоди, ты должен был порасспрашивать про размашистого недоумка, предполагаемого убийцу моего знакомого. Порасспрашивал?

— А как же, целых шесть домов обошел. Выдумал себе дядюшку, с которым мы договорились тут встретиться, а я по дурости прозевал его на вокзале, вот теперь и разыскиваю. Все бабы мне сочувствовали, искренне старались вспомнить, но такого не видели. Во всяком случае в этих шести домах он не ночевал.

— А в каких домах? Ты хоть улицу и номера домов запомнил?

— А как же, пани меня уж совсем за дурака считает! Я даже записал, выйдем на берег, дам список. Но боюсь, такие поиски не один год займут, многовато здесь домов.

Решение пришло само. Я уже знала, что надо делать.

— Возвращаемся! — возбужденно потребовала я. Разворачивая к берегу матрас, я нечаянно ухватила Болека за волосы, который с криком «Да нет же, я не тону!» немедленно погрузился в воду и принялся пускать пузыри. Отпустив беднягу, я принялась энергично грести руками, по дороге излагая свой план.

— Надо сделать так, чтобы ты стал недосягаемым для своей шайки, а то ещё отберут у тебя товар. И ни в коем случае не обнаружили нашей связи. Где я тебя разыщу?

— На автобусной станции. Я там спрячусь где-нибудь. Часов в восемь?

И Болек быстро поплыл к берегу, покинув меня в море. Я не видела его, так как плыла к берегу задом. О том, что земля близко, догадалась тогда, когда зацепила рукой какого-то ребенка. Значит, совсем мелко. Я рискнула соскочить с матраса в воду, обернулась к берегу лицом и замерла от ужаса. Приплыла я точнехонько к оставленным на берегу вещам, и рядом с моей пляжной сумкой на разостланной подстилке сидел Зигмусь, а Болек шел прямо на него, не отдавая себе отчета в том, что делает!

Если бы у меня было лассо... Если бы я умела им пользоваться... Я непременно набросила бы петлю на парня и оттащила его обратно! А так... Кричать не имело смысла, любая, даже самая нейтральная фраза сразу положила бы конец нашей конспирации. Да и не услышал бы Болек моих криков, такой шум стоял на пляже. Орали дети, рядом группа молодежи играла в волейбол, родители оглушительно призывали свои чада, гремели транзисторы. Как лунатик, вышла я на берег и, волоча матрас, двинулась следом за Болеком, сразу же смешавшись с толпой на пляже.

Зигмусь узнал Болека, когда тот чуть не наступил на него, и жутко обрадовался. До меня донеслось:

— Приветствую-приветствую! Как я рад, как рад! Такая приятная встреча! Мы не успели всего обсудить, вот удобный случай. Да-да, понимаю, вы очень торопитесь, но хоть чуточку отдохните. Присядьте вот здесь, вот здесь!

Болек до такой степени обалдел, что послушно сел на мою подушку, по которой Зигмусь гостеприимно похлопывал.

Что было делать в такой ситуации? Отвернувшись, пройти мимо, надеясь, что Зигмусь меня не заметит? А потом что? Бегать по курорту в одном купальнике, босиком, прижимая к животу мокрый матрас? Моя сумка с одеждой, ключами от машины и от квартиры стояла между ними, и утащить её незаметно мне не удастся. Вот если бы Зигмусь был склеротиком и своим громким голосом представил мне Болека, забыв, что это я их познакомила, и все вокруг поняли, что мы с Болеком незнакомы... Нет, на это надеяться нельзя, мечты, мечты...

В этот момент Зигмусь узрел меня и окончательно расцвел.

— Вот и ты, вот и ты! Я увидел тебя в море, сижу, жду-жду! Где это видано, бросать вещи на произвол судьбы? Пришлось сесть и стеречь! А мы тут встретились, видишь, пан Мачек...

Оба с Болеком мы одновременно поправили Зигмуся:

Я:

— Яцек!

Болек:

— Болеслав!

Я сделала это совершенно сознательно, Болек, напротив, чисто рефлекторно. Зигмусь понял его по-своему.

— Пан говорит о покойном отце? Понимаю-понимаю, светлой памяти пан Болеслав, пусть земля ему будет пухом. Но надо же хоть на минуту оторваться от грустных мыслей, вот и почитайте мой труд, очень-очень полезно, а сразу после похорон пана Болеслава и приступим. Дело выгодное, чрезвычайно-чрезвычайно...

Среди многочисленных достоинств Зигмуся была и привычка совершенно не слушать, что ему говорит собеседник. Как токующий тетерев, он слышал только себя. Я безжалостно оборвала это словоизвержение.

— Оставь Яцека в покое, он торопится. И я тороплюсь. Брошу матрас, когда высохнет, принесешь мне. И подушку тоже.

Выгребла из-под ног Зигмуся сандалии, накинула халатик на мокрый купальник, схватила сумку и со всех ног бросилась наутек, не дожидаясь реакции ни одного из них.


* * *

— Почему бы мне и не воспользоваться помощью общественности, проще пани? — вежливо удивился сержант Гжеляк. — Правда, общественность не очень-то торопится предлагать свою помощь, но уж если предлагает, я никогда не откажусь.

Очень понравились мне такие слова представителя местной полиции. Сержанта Гжеляка отдал мне на съедение комендант Крыницкой комендатуры полиции, когда я обратилась к нему по дружбе за советом. По дружбе, говорю, имею право считать, что мы подружились ещё прошлой зимой, а самой мне ни за что не справиться со всеми сложностями частного расследования, это я уже поняла.

Проклятая вазочка с цветочками, которую я свистнула из столовой пансионата, успела перевернуться в моей пляжной сумке, немного воды вылилось. Это обстоятельство и огорчило, и обрадовало меня. Огорчило — понятно почему, все вещи в сумке намокли. А обрадовало, поскольку, судя по запаху, вода не менялась как минимум дня три, и отпечатки пальцев подозреваемого имели право сохраниться. Хотя.., та же вода могла их смыть. Я не стала вазочку вытирать, подождала, пока сама не высохла, после чего произвела манипуляцию с черным арабским порошком, потратила почти весь порошок, прорву клейкой ленты, три почтовые открытки и уйму времени и убедилась, что никаких отпечатков не получилось. И порошка осталось что кот наплакал. Если к этому добавить мою же собственную ошибку по выявлению босса, фаршированного медведя и ещё сумку с наркотиками, можно понять: я созрела для установления контактов с профессионалами.

Не скажу, что разговор со знакомым начальником Крыницкой полиции протекал в теплой, дружеской обстановке. Начала я с вопроса о том, как продвигается дело о расследовании убийства моего знакомого Гавела Роевского. С совершенно каменным выражением лица и сухим, как молотый перец, голосом комендант информировал меня, что такого дела вообще не существует. Не существует, и все туг! Прокуратура не возбудила дела, неужели непонятно? Считает, что смерть вызвана естественными причинами, нет оснований для возбуждения уголовного дела. А в таких случаях полиция сама расследования не ведет.

Я разозлилась жутко и высказала все, что по этому поводу думала. Нет, комендант не вышвырнул меня за дверь, даже, по-моему, не особенно рассердился. Глядя в потолок, он стал говорить о посторонних вещах. О том, например, что даже полицейские не работают по двадцать четыре часа в сутки. Отработал — и свободен. А в свободное от работы время полицейский может заниматься чем ему заблагорассудится. Один отправляется на рыбалку, второй — к знакомой девушке, третий пялится в телевизор, а четвертый, к примеру, повышает квалификацию. Имеет право человек на такое невинное хобби? Взять хотя бы молодого сержанта Гжеляка, которого на летний период прислали из Эльблонга для усиления местных полицейских сил. Парень с головой и не откажется со мной пообщаться. А как я?

Я тоже не отказалась, а поскольку сержант Гжеляк как раз забежал в комендатуру за оставленными здесь ластами, чтобы немного поплавать — на дежурство ему заступать только в восемнадцать, — то мы сразу же и пообщались, не откладывая. Познакомив нас, комендант отправился по делам, предоставив свой кабинет в наше распоряжение.

— Я насчет покойника на пляже, — начала я без обиняков.

— Пани может не продолжать, — перебил меня сержант. — Я в курсе, сам присутствовал при обнаружении тела и все знаю.

— И заключение патологоанатома?

— И заключение.

— Очень хорошо, а о паршивом аконитине пану что-нибудь известно?

— И даже довольно много, специальную литературу прочел.

— Ну и что вы думаете по этому поводу? На этот вопрос сержант не дал ответа, только посмотрел на меня как-то странно. Думаю, я правильно поняла выражение его лица, но одного выражения лица мне было мало, хотелось полной ясности. В конце концов, если ценит помощь общественности, если его хобби — повышать свою профессиональную квалификацию, так пусть воспользуется представившейся ему счастливой возможностью пообщаться со мной, а для этого требуется полное доверие обеих сторон.

— Тюкнули его, пан сержант, и я даже понемногу начинаю догадываться — почему. Могу сказать. Хотите?

Сержант хотел.

— Покойный уже долгие годы занимался крупным бизнесом, настоящим, честным. Я знаю, мы знакомы лет тридцать. В своем деле разбирался прекрасно и безошибочно чувствовал малейшее жульничество. В последние годы, сами знаете, развелось у нас бизнесменов что собак нерезаных, в основном мошенников и прохиндеев. Гавел, как мог, воевал с ними, уж такой он борец по натуре, вот и сунул палку в муравейник. Подробности узнаю, когда поговорю с его сыном, он скоро приедет. А мне доводилось слышать о честных предпринимателях, пытающихся бороться с мафиозными структурами, и о том, как этим предпринимателям затыкали рты, просто-напросто их убивая. Гавел не первый, боюсь, и не последний. Я хочу найти сначала исполнителя, чтобы от него по ниточке добраться до заказчика убийства. Убийство заказное, это ясно.

Сержант внимательно выслушал меня, не перебивая, и взволнованно произнес:

— И я об этом знаю, приходилось сталкиваться, да что толку? Несчастный случай или естественная кончина, и все тут. Сам сколько раз бывал свидетелем того, что расследование уже добиралось до преступника, но прокуратура неожиданно прекращала дело за отсутствием факта преступления. Более того, случалось — хватали преступников на месте преступления, арестовывали, а прокуратура приказывала их освободить «за недоказанностью»...

Туг сержант явно прикусил язык, полагая, что сказал больше, чем следовало, в конце концов, мы с ним только что познакомились. А может, полагал, что выдал служебную тайну? Так эта тайна была мне прекрасно известна. Я обрадовалась и не стала этого скрывать.

— И выходит...

— ..я с самого начала знал — это было убийство, и решил для себя — непременно займусь этим делом, чего бы мне это ни стоило. И даже уже начал, признаюсь пани.

— Знаю! — подхватила я. — Вы разговаривали со швейцаром «Пеликана».

— Разговаривал, — мрачно подтвердил сержант. — Сказал бы я, что мне дал этот разговор, да выражаться при даме не хочется.

Мне, напротив, уже давно ни один разговор не доставлял такого удовлетворения. Я даже успокоилась, ярость мою как рукой сняло.

— Тогда, пан сержант, послушайте меня. Я от швейцара кое-что все-таки узнала, да и кроме этого...

И я рассказала сержанту обо всем, что узнала в ходе своего частного расследования. Сержант слушал внимательно и с некоторыми моими выводами согласился. Например, что размашистый недоумок и в самом деле является подозреваемым номер один и его непременно следует искать. Одобрил также мою эпопею с отпечатками пальцев, осудив одновременно её техническое несовершенство. Тут же извлек из шкафа чемоданчик, видимо, непременную принадлежность следователя, раскрыл, и я с величайшим удовлетворением констатировала наличие в чемоданчике большого количества специального порошка для закрепления и снятия отпечатков пальцев.

Напоследок я преподнесла сержанту ещё один сюрприз.

— Если вы думаете, что это все, то глубоко ошибаетесь, — заявила я, не поднимаясь с места и заставив и сержанта сесть. — Тут такое дело... Вторая афера. Сейчас я пана с ней познакомлю, и только тогда вы поймете, какая же каша здесь заварилась...


* * *

С нетерпением поджидала я Болека на автовокзале. Время шло, а его не было видно. Но вот подъехал автобус из Песков, из автобуса выскочил Болек и сразу увидел меня. Молодец, не задерживаясь развернулся и целеустремленно направился к почте. Под мышкой он нес мой матрас, надеюсь, с подушкой в середине.

Вздохнув с облегчением — до встречи с сержантом оставалось совсем немного времени, — я двинулась вслед за Болеком.

Надо признать, сержант оказался хорошим помощником, и ещё до ужина я смогла подбросить обратно похищенные из столовой «Пеликана» предметы сервировки. Вдобавок были профессионально обработаны три стула из той же столовой-ресторана, так что в настоящий момент ничто не мешало целиком переключиться на Болека с его наркотиками.

Ни с того ни с сего я вдруг изменила мнение относительно необходимости соблюдать конспирацию — думаю, просто терпения не хватило, ну не могла я ждать, пока мы с ним доберемся до почты!

— Эй, проше пана! — заорала я на всю улицу, высунувшись из окошечка автомашины.

Мужчины на улице все, как один человек, обернулись в мою сторону, в том числе и Болек. Я энергично принялась махать ему рукой, продолжая кричать:

— Проше пана, я за матрасом! Он у пана, большое спасибо, теперь я могу его взять!

Болек остановился, немного поколебался и неуверенно направился ко мне. Остальные, поняв, что мои крики к ним не относятся, отправились по своим делам, происшествие не было из ряда вон выходящим. А я продолжала орать на всю улицу — на всякий случай, кто знает?..

— Спасибо, огромное спасибо, я так пану признательна! Могу подбросить вас, куда надо! Не стесняйтесь, прошу, прошу!

Мои вопли гремели по всей округе и наверняка неслись по водной глади залива до государственной границы. Болек понял, что следует подчиниться. Деревянным шагом, не сгибая коленей, он перешел мостовую и влез в машину со своей ношей.

— Так и помереть недолго, — убежденно заявил он, — вон как сердце колотится! Не хотелось бы обижать вас, но, честно признаюсь, я подумал, уж не спятила ли пани. И не знал, что делать — притвориться глухим или бежать куда глаза глядят.

— А что, по-твоему, плохо получилось?

— Нет, не очень плохо, средне...

— А почему? Я плохо притворилась? Хотела, чтобы все поняли — мы незнакомы.

— Думаю, все так и поняли, что я у незнакомой дамы свистнул матрас, а она за мной на машине погналась. Уж и не знаю, как лучше...

— Неважно, главное, побыстрее нам пообщаться. Ты почему приехал на автобусе? Ездил в Лесничувку?

— Нет, просто сел в автобус и ездил до Песков и обратно, чтобы они не могли меня поймать, ведь пани сама велела, а ничего лучшего мне не пришло в голову. И видите, в самом деле не поймали.

— А как тебе удалось отвязаться от Зигмуся? — спросила я с любопытством, испытывая легкие угрызения совести: ведь бросила парня на съедение этому зануде кузену.

Озабоченное выражение вмиг покинуло лицо Болека, чело его разгладилось, и я с удивлением услышала, как он удовлетворенно захихикал.

— А я и не отвязывался, он ездил со мной в автобусе.

От неожиданности я нажала на тормоз на самом повороте.

— Ты шутишь?!

— Помереть мне на этом месте! Ну, не все время, проехался два раза, а потом у него подошло время ужина, пришлось ему меня покинуть, и в третий раз я поехал один.

Забыв, где стою, слушала я захватывающий отчет Болека об автобусном общении с Зигмусем.

— Его жутко заинтересовал наш фамильный склеп в Молдзях, я подумал — чего скупиться? И расписал его так, что у бедняги глаза на лоб полезли. Еще бы: часовня в готическом стиле, позолоченный купол с медным крестом. Чтобы грабители не забрались, запирается на особый электронный замок. И тут я принялся описывать этот замок во всех технических подробностях, уж в этом я разбираюсь, одного замка мне хватило на весь маршрут туда и обратно. Немного не дотянул, пришлось подбросить освещение на фотоэлементах. Я уж готов был ещё добавить и микроволновую печь в гробнице, установленную специально для безутешных родственников, когда они съезжаются поминать покойников. А что было делать? Чуть только я вылезал из склепа, он сразу начинал разоряться о нашем безумно выгодном совместном предприятии, а я напрочь забыл, что за предприятие, вот и держался за склеп. Сразу вспоминал об очередном удобстве. Вот, к примеру, там ещё и кран есть.

— Кран? Зачем?

— А как поддерживать чистоту в помещении, где установлены гробы?

Ну все, пропала я. Зигмусь непременно распишет чудо-склеп всем родичам, и на меня смертельно обидятся и наша тетка, и сестра Зигмуся, ну да что теперь поделаешь? С трудом различая дорогу сквозь слезы, выступившие от смеха, я наконец включила газ и освободила поворот. Хорошо, что в Крынице движение не очень оживленное.

По дороге я рассказала парню о подключении к делу сержанта полиции.

Болек поначалу обрадовался.

— Здорово! Второй свидетель, к тому же полицейский.

Однако, немного подумав, встревожился.

— А что, если он с ними снюхался? Знаете ведь, как бывает, кто-то из секции наркотиков получает взятки...

— Наверняка получает, — успокоила я парня, — иначе у нас так буйно не процветал бы этот наркобизнес. Но не волнуйся, в Морской Крынице нет секции наркотиков.

— Ну тогда другое дело, — утешился Болек. — И очень хорошо получается, поднимем шум снизу, наверху не так просто будет его приглушить. Неплохо, неплохо... Если ещё мне повезет, может, и выйду сухим из воды, жив останусь. При благоприятных обстоятельствах...

— Благоприятные обстоятельства мы потом обсудим общими силами.

Сержант появился сразу же, не заставил себя ждать. Очень тактичным оказался этот молодой человек, не стал приставать к Болеку с бестактными расспросами об его участии в контрабанде наркотиков, а сразу перешел к медведю.

— Времени у меня в обрез, — как-то загадочно обронил он, — действую я неофициально и потому прошу не предавать огласке мое участие. А ну, быстренько!

Игрушечный медвежонок панда был так прекрасен, что рука не поднималась его распарывать. Болек успокоил меня — собственноручно зашьет так, что и следа не останется. И все равно в разрушительной работе я не стала принимать непосредственного участия, лишь наблюдала с любопытством за действиями сообщников. Они вспарывали игрушечный живот так аккуратно, с такой деловой сосредоточенностью, словно производили сложную хирургическую операцию на живом человеке, осторожно, по кусочку раздвигая в стороны мех и обнажая внутренности медвежонка.

Под меховым покрытием в медведе обнаружилось множество кубиков эластичной губки, и ничего больше.

Удар обухом по головам не произвел бы такого впечатления, как вышеприведенное открытие. Мы самым внимательнейшим образом рассмотрели через мою филателистскую лупу каждый кубик, нюхали их, лизали и даже пытались пожевать, подвергая риску собственное здоровье, если бы в кубиках оказался наркотик. Нет, не оказался, самая обычная губка без каких-либо посторонних примесей.

Вся операция заняла у нас около часа. Закончив её, мы переглянулись. Естественно, первой вопрос задала я:

— Ну и что бы это значило?

— Сплошное надувательство, — подумав, ответил сержант. — И какая-то грандиозная махинация.

А на меня в который уже раз снизошло озарение, причем теперь соизволило задержаться в голове, а не промелькнуть неуловимой мыслью. И передо мной вдруг предстала настолько странная, ни на что не похожая картина, что я не сразу сумела её выразить в словах. Покопавшись в наитии, я выловила из него самые четкие фрагменты, самые логичные, и попыталась облечь их в слова.

— Сдается мне, — запинаясь, ещё не очень уверенно произнесла я, — сдается мне, я не настаиваю на этом, но, похоже, кому-то понадобился козел отпущения. Тебя хотят подставить, мой милый! Развернуть кормой к ветру.

Сообщники с таким интересом уставились на меня, словно я вся вдруг покрылась рыбьей чешуей, а я вдохновенно продолжала:

— Тебе всучили г..., дорогой, а не наркотик. Посылка крупная, деньги тоже немалые. А если ещё и сумку прибавить, на несколько килограммов потянет. И вот получатель заявляет, что никаких наркотиков не получил, отправитель клянется и божится — отправил все, как и договаривались. Ну и кто виноват? Посредник, доставщик, курьер, то есть ты, мой дорогой. Денежки прикарманивает босс, а ты обречен. Тебя просто обязаны кокнуть, причем, возможно, обе одураченные шайки. Вот помяните мое слово, в сумке тоже ничего не окажется!

— Вот именно, — мрачно протянул нахмурившийся сержант.

Побледневший Болек бросился к шкафу и извлек из него большую туристскую сумку, похожую на рюкзак. Обычный рюкзак средних размеров, запирается на замочек, небольшой, но довольно сложный. И ещё у сумки были четыре наружных кармана. Сержант молча остановил Болека, который, похоже, собирался растерзать сумку, а начать хотел с замочка. Полицейский извлек из кармана какие-то миниатюрные железки, покопался в замочке, и тот, мелодично щелкнув, раскрылся.

— Неплохо, — завистливо прокомментировал Болек.

Мы все трое жадно заглянули в сумку, стукнувшись лбами. Там находилось обычное туристское снаряжение: «Адидасы», свитер, джинсы, полотенце, две ковбойки, приборы для бритья, мыло, три рулона туалетной бумаги и завернутый в целлофан плоский пакет форматом с том энциклопедии, только, похоже, в пакете было завернуто два тома. На пакет мы набросились как стервятники, истосковавшиеся по падали.

Белый порошок, обнаруженный в пакете, мы пробовали все трое. Болек даже решил пожертвовать собственным здоровьем и с помощью моего кипятильника приготовил чай, в который всыпал две ложечки упомянутого порошка. Сержант последовал его примеру. Ну и сомнений не осталось: белый порошок должен был сыграть роль контрабандного наркотика, на самом же деле это была безобиднейшая сахарная пудра!

Для соблюдения чистоты эксперимента я чаю не пила и в течение получаса внимательно наблюдала за своими сообщниками, но никаких подозрительных симптомов в них не обнаружила. Если бы к сахарной пудре был подмешан какой-нибудь наркотик, то, учитывая потребленное ими количество, оба уже должны были пребывать в бесчувственном состоянии или, на худой конец, впасть в эйфорию. Ничего подобного не наблюдалось. Наоборот, оба пребывали в меланхолии.

— Честно скажу, — заявил сержант, — понятия не имею, что теперь предпринять. Думаю, пани Иоанна права: вас, уважаемый, и в самом деле предназначили на убой.

Уставившись в мрачном молчании на распоротого медведя и рассроченную сумку, мы предались столь интенсивной умственной работе, что, казалось, даже воздух в комнате сгустился. После довольно продолжительного молчания первым заговорил сержант, которому как-никак по долгу службы уже приходилось иметь дело с преступными махинациями.

— Могло случиться и так, — принялся он вслух рассуждать, — что они намеревались эти.., гм.., упаковки заменить настоящими в последний момент. Ну, предположим, пан уже вышел в море, тут подплывает некто, хватает этого медведя и вручает другого. Сумку же могут перехватить даже в Щецине. На их месте я поступил бы именно так, если бы и в самом деле собирался переправить наркотики.

Я поддержала сержанта.

— Каждый здравомыслящий контрабандист сделал бы так, тем более что, сдается мне, видела я второго медведя. И заметьте, они как-то не очень бдительно охраняют эти свои упаковки с наркотиками. Но это только наши предположения, настоящих планов преступников мы не знаем, и, по-моему, самый лучший способ их узнать — позволить осуществить. С другой же стороны, нельзя допустить, чтобы эти планы осуществились, так что уж и не знаю...

После очередного раздумья сержант твердо заявил Болеку:

— Плыть вам опасно. Не плыть — тоже. Значит, надо сделать вид, что отплываете, даже немного отплыть от берега и сразу же вернуться. По техническим причинам, их легко придумать: лодка протекает, руль заклинило... Пану там понадобится электричество? Кто-то свистнул аккумулятор. Или леску от него.

— Лучше всего протекать, все прочее теперь без проблем можно купить, — посоветовала я. — Да и не поверят, что кому-то понадобилось красть леску.

И я повернулась к Болеку.

— Ну как, управишься?

— С чем? — не понял несколько ошарашенный нашими предложениями Болек.

— Чтобы к завтрашнему утру уже протекал. Похоже, Болек немного взбодрился.

— Не знаю. Дайте подумать... Все должно выглядеть естественно, устроить течь — не проблема, просверлить дырку в днище лодки и за пять минут можно. Надо сделать так, чтобы поверили — я тут ни при чем. К примеру, кто-то повредил обшивку, врубился в мою лодку, задел чем-то...

Сержант раскритиковал Болеков проект.

— В таком случае пришлось бы ему палить из чего-то крупнокалиберного. А вот детишки свободно могли играть возле твоей лодочки, разжечь под ней костер. Такие случаи бывали.

— Сейчас уже все детки спать легли, — язвительно заметила я. — Что же, вытаскиваем деток из постелей и склоняем к тому, чтобы они занялись Болековой лодкой?

Сержант возразил:

— Детишки могут сделать это и по собственному почину, причем не обязательно ночью, с утра успеют. А лодка у пана какая?

Тут оба моих партнера начали обсуждать совершенно чуждые моей душе проблемы парусного спорта. Единственное, что я умею, — это одной рукой держаться за руль, а второй за парусный канат и направлять лодку в более-менее нужную сторону, если, разумеется, парус только один, а ветер дует мне в спину. Моим партнерам что-то в строении Болековой лодки не понравилось, данное обстоятельство их чрезвычайно воодушевило, ибо облегчало задачу выведения лодки из строя. Теперь оба с головой погрузились в обсуждение уже совсем не понятных мне технических деталей.

Я стала думать о своем, но краем уха слушала. Версии выдвигались самые разные. Хорошо бы на Болекову лодку наскочила другая и тюкнула её. Нет, на это нечего рассчитывать, на лодках тут плавают в основном рыбаки, а они уже давно научились загодя обходить кретинов. Ага, ещё можно, отчаливая, элегантно долбануться о столбик лебедки, которые вытаскивают на берег рыбачьи лодки и катера и даже поднимают их на вершину дюны, к сараю. Нет, не пойдет, не поверят, что Болек это сделал нечаянно. Очень пригодился бы хороший шторм, но надежды на такое счастье мало. А если штиль? Дохлый номер, в штиль Болек отчалит на моторчике, а уж в открытом море поймает ветер. Хоть вешайся!

И все-таки они наконец придумали, как организовать течь, к которой не придерешься. Отличная, мощная течь сразу же на первых метрах выхода в море. Днище лодки было повреждено, когда её тащили через кучу камней, как назло оказавшуюся на пути к воде. И поначалу повреждение не было заметно, течь обнаружилась уже на воде. Если постараться, такое повреждение можно организовать, но к делу надо приступить немедленно. Лично меня это не касалось, физический труд, для которого требовались сильные руки, — это не для меня.

Покончив с лодкой, мы перешли к медведю. Доставить второй экземпляр панды должен был человек, игрушечный медвежонок сам не ходит. Итак, следовало выявить такого человека и последить за ним. Вот эту задачу поручили решить мне, потому как сержант разорваться не мог, а на помощь родимой полиции рассчитывать не имел права. И в самом деле, пока ничего противозаконного не произошло, а нашими с Болеком неофициальными подозрениями и выводами можно подтереться, так что ему не приходилось рассчитывать на дополнительную полицейскую силу. Комендант — опять же неофициально — позволил ему заняться Гавелом, наркотики же вообще всплыли неожиданно, о них начальство ничего не знало. Сержант имеет право в нерабочее время заниматься чем хочет, может вообще не спать, прогуливаться ночами по берегу моря, любоваться закатами и восходами солнца, восхищаться луной и так далее, но нормальную полицейскую службу нести обязан, от неё его никто не освобождал. Вот если бы в медведе или рюкзаке обнаружились наркотики — другое дело, но теперь, перед лицом сахарной пудры...

Итак, мы обсудили все проблемы, и сержант обратился ко мне:

— Отпечатки пальцев я снял. Нечеткие, страшно глядеть, но что поделаешь? Я отправил их в Эльблонг, в тамошней полиции у меня сердечный приятель, он любит похвастать своими достижениями. И по правде говоря, эксперт он первоклассный, так что я очень на него надеюсь. Но нужны отпечатки ещё нескольких лиц, вот, у меня записано... Колодзей, покойник, кельнер, уборщица. Хотя нет, покойник не требуется, есть у нас его пальчики. А остальные, уж будьте добры, обеспечьте, я не имею никакого основания хватать людей за руки. Сумеете?

Быстренько перестроившись с наркобизнеса на убийство, я заверила стража порядка, что сумею.

— Ничего особенного, дам им что-нибудь подержать. Лучше стеклянное, и желательно перед этим заставить людей поволноваться, чтобы у них вспотели руки.

— Экстра-супер! — восхитился сержант. — И не забудьте надписать, где чьи.

Я только головой кивнула. Болек оторвался от медведя, которого уже принялся зашивать, и посочувствовал:

— Сдается мне, веселенький денек пани предстоит...

Как в воду глядел!


* * *

В порт я прибыла к пяти утра. Оставила машину на стоянке и, зевая во весь рот, спустилась на пляж.

Болек уже крутился возле своей лодки, не торопясь снимал с неё брезент и что-то там ещё делал. Вот интересно, успел ли он этой ночью хоть ненадолго вздремнуть, ведь с часу ночи они с сержантом, переодетым в штатское, занимались порчей лодки. Уж не знаю, что именно они делали, технические детали меня не интересовали, достаточно того, что вот сейчас я собственными глазами увижу конечный результат.

Усевшись на склоне дюны под вытянутым на песок рыбачьим катером, я принялась любоваться морским пейзажем, на переднем плане которого крутился Болек. К нему никто не подошел, никто издали не наблюдал за ним.

Сначала пляж был вообще пуст, потом появился какой-то спортсмен и трусцой двинулся вдоль берега в восточном направлении. Вскоре по соседнему проходу между дюнами сбежала молодая пара и с разбегу кинулась в море. Болек прицепился к тросу лебедки. Сверху не торопясь спустились к своему катеру рыбаки, без особого интереса глянули на Болека, влезли в свой катер и занялись снаряжением. Болек поднялся наверх, включил мотор. Его лодка дрогнула и поползла по тросу к воде. Съезжала она как-то неуклюже, но быстро, и я ещё подумала — не нарочно ли это делается с целью оправдать последующее повреждение? Лодка совсем легла на бок, Болек выключил мотор и подошел к ней.

Рыбаки посочувствовали Болеку и громкими криками предложили помощь. Один из них поднялся к мотору лебедки, а Болек внизу подпер свою лайбу, чтобы держалась прямо. Пока я, преодолевая сонливость, сообразила, что ни один из рыбаков не приближался к Болеку, лодка последнего оказалась уже наполовину в воде.

Рыбак вернулся к товарищам, а Болек с лопатой в руке поднялся по склону дюны и выкопал из песка предмет, который и в самом деле по форме напоминал миниатюрную подводную лодку. Ага, та самая, управляемая на расстоянии, с контрабандным медвежонком в середке. С некоторым усилием Болек потащил её по песку к воде. Все ещё не исключалась возможность, что кто-то с другой пандой в руках подбежит к нему и произведет замену, но никто не подбегал. Вот Болек дотащил свое изобретение до воды и прицепил игрушечную лодку к настоящей, затем, войдя в воду, протолкнул обе на более глубокое место. Когда вода уже достигала ему до пояса, парень влез в лодку и принялся натягивать на мачту парус.

Натянув до половины, Болек вдруг засомневался, огляделся по сторонам, махнул рукой и включил моторчик. Наблюдая за каждым движением парня, я тоже огляделась. Море было спокойно, как тарелка с супом, и совершенно пустое, если не считать упомянутой уже молодой пары, плещущейся в некотором отдалении. К Болеку мог подплыть аквалангист, чтобы заменить медведей, но вероятней всего, сделал бы это подальше от берега. Во всяком случае пока ничья голова из моря не высовывалась.

Болек не торопясь отчалил от берега, глядя не вдаль, а себе под ноги. Вот затормозил, немного постоял на месте, потом снова двинулся вперед, на этот раз с удвоенной скоростью.

Тем временем рыбаки успели столкнуть свой катер на воду, и появилась бригада того катера, у которого я сидела. Пришлось переместиться подальше, зачем рисковать? Ведь тросом лебедки запросто могли отрезать мне ногу, такие случаи бывали. На минуту я перестала наблюдать за Болеком, а когда, усевшись в безопасном месте, опять на него взглянула, увидела, что он повернул назад и несется к берегу на максимальной скорости.

Похоже, не я одна обратила на это внимание, заинтересовались все, находившиеся в этот час на пляже: пятеро рыбаков и трое посторонних мужчин, появление которых на берегу я прозевала. Во всяком случае теперь, когда такая куча народу бросилась навстречу Болеку, я имела полное право тоже проявить интерес к происходящему, встала и присоединилась к кучке любопытных.

Уж не знаю, как им с сержантом удалось такого добиться, но лодка Болека была полна воды. Управляемая на расстоянии контрабанда спокойно телепалась на поверхности моря позади лодки. Рыбаки вытащили Болека на песок и принялись осматривать лодку, из которой Болек стал энергично вычерпывать воду пластмассовым ведерком. Из трех посторонних мужчин один прогулочным шагом двинулся в направлении бывших советских прибалтийских республик.

Внутренний голос повелел мне следовать за ним. Незнакомец шел не торопясь, останавливался, любовался на утреннее море. Найдя плоский камешек, ловко бросал его так, что тот раз семь прыгал по поверхности воды, прежде чем потонуть. В этих случаях я тоже останавливалась и восхищенно наблюдала за такими подвигами, благодаря чему имела возможность, на всякий случай, как следует рассмотреть незнакомца.

Это был мужчина лет сорока, блондин, волосики средней длины, до ушей, рост высокий, упитанность тоже средняя, лицо круглое, чисто выбрит, нос как нос. Ничего особенного, никаких характерных примет. Миллионы таких мужчин расхаживают по свету.

Незнакомцу надоело швырять камешки, он прибавил шагу и через очередной проход в дюнах направился в порт, причем два раза обернулся, но я такую опасность учитывала и заблаговременно пряталась в прибрежных зарослях. Надеюсь, меня он не заметил. Таким образом довел меня до порта, и тут выяснилось, что его машина на стоянке припаркована рядом с моей. Мужчина сел в машину и двинулся в направлении города. Из очередного укрытия я бегом кинулась к своей машине и помчалась следом. Догнала его, когда делал левый поворот у бензоколонки, запомнила номер машины и повернула направо, чтобы чего не подумал. Отъехав, остановила машину и записала номер, не полагаясь на память. По опыту знала — на десять минут хватит, а потом.., лучше и не говорить.

Вернувшись в порт, я увидела сержанта, который уже сидел на мотоцикле, готовясь в путь. Остановив рядом машину, сунула ему клочок сигаретной обертки с номером незнакомца, сказала о нем два слова и успела узнать, что за отплытием Болека сверху наблюдал какой-то бородатый. Сидел на песке и наблюдал. Впрочем, до сих пор сидит, сержанту надо возвращаться, а жаль, не мешало бы и за бородатым присмотреть, а так останется без присмотра, вот разве что я...

Болек уже вычерпал почти всю воду из лодки. Рыбаки с интересом рассматривали её нижнюю часть, поминая нехорошими словами камни на мелководье и у самого берега. Похоже, происшествие не показалось им таким уж чрезвычайным, они искренне сочувствовали Болеку, интересовались, не приходилось ли ему причаливать в Песках, там у самого берега до сих пор торчат остовы затонувших в войну двух кораблей, запросто мог зацепиться и именно там повредить обшивку лодки. Или, может, плыл во время отлива вон возле той полузатонувшей баржи? Тоже опасная штука. Болек охотно признал и Пески, и баржу.

Я мысленно выругала себя: ведь прекрасно знала об этих опасных для моряков западнях и не сообразила подсказать такую отличную причину аварии!

Один рыбачий катер уже виднелся в море, второй тоже готовился к отплытию. На пляже стали появляться курортники, многие уже плескались в воде. Я взглянула на часы — седьмой час, могу и я окунуться, чтобы немного взбодриться.

Воспользовавшись тем, что рыбаки оставили его в покое, Болек сел на песок рядом с лодкой, вытащил из кармана блокнот и карандаш и, глядя на лодку и морща лоб, принялся что-то записывать. Молодец, очень хорошо притворялся, любой, глядя на него, подумал бы, что подсчитывает нанесенный ему ущерб и составляет список того, что потребуется для ремонта лодки.

Оставив парня заниматься делом, я отправилась на поиски бородатого. В указанном сержантом месте никто не сидел, зато вообще на пляже я обнаружила аж шестерых мужчин с бородами. Шестеро даже для меня слишком много, поэтому я оставила бородачей в покое и пошла переодеться, все-таки в эту пору на пляже было холодно в мокром костюме.

Предполагаемый список необходимого для ремонта лодки я обнаружила за «дворником» на стекле моей машины. Похоже, Болеку надоело общество Зигмуся, поскольку он предложил встретиться в Песках. Он отправится туда на автобусе, я на машине, а встретимся мы на остановке. Я не имела ничего против, в Песках тоже продают свежежареную рыбу, а я сегодня ещё ничего не ела. Какой нормальный человек может завтракать в пять утра? А вот сейчас прямо-таки зверски хотелось есть.

Болека я прихватила у остановки и решила ехать к пани Ядвиге, в доме которой снимала комнату не один раз и у которой, я знала, всегда можно вкусно поесть на террасе, где она из года в год кормила курортников.

— А зачем нам вообще с тобой сейчас встречаться? — поинтересовалась я.

— Потому что они наконец проявились, — ответил Болек, почему-то очень довольный этим обстоятельством. — На пляже один из тех двух следил за мной, когда я отчаливал. А потом велел смываться и ждать инструкций.

— Думаю, они оба там были, — поправила я парня. — Одного подозрительного видела я, а второго — сержант. Хотя с трудом верится в такую удачу.

Болек просто вцепился в меня, так его заинтересовало сообщение. Остановившись у дома пани Ядвиги, я, сидя в машине, описала метателя камней. Точно, это оказался он, один из опекунов Болека.

— Ну и чему же ты так радуешься? — не поняла я.

— Видели бы вы, как злился мой мафиозо! — продолжал радоваться Болек. — Злой был как черт и еще, сдается мне, порядочно напуган.

— А как выглядит медведь?

— Могу держать пари, что пани не найдет шва. Может, я и кретин, но руки у меня умные. Туг уж мне щедро отпущено природой, да и я не ленился всю жизнь учиться. Жалею, что не сфотографировал медведя до того, чтобы пани могла сравнить.

— Послушай, Болек, как только получишь новые инструкции от своих наркоманов, постарайся мне поскорее их сообщить, чтобы я успела связаться с сержантом, если потребуется. Когда ты их получишь?

— Как обычно, завтра в полдень, в том же бункере, в этом отношении никаких перемен. И я сделаю так же, как в прошлый раз, — исчезну до этого времени, не хочу рисковать, непредвиденные неожиданности мне ни к чему. А там что Бог даст...

Что касается меня, то я решила поскорее провернуть расследовательские мероприятия, после чего смыться в Лесничувку и там ждать. Двух зайцев убью: и от Зигмуся избавлюсь, и от толчеи на пляже в Крынице.

Похоже, я понемногу начинаю привыкать к преступлениям, в том числе и к своим собственным. В ресторане «Пеликана» мне удалось стибрить следующие предметы: стакан, из которого пан Колодзей пил чай, небольшой металлический поднос, на минутку оставленный кельнером на столе, и две щетки, которыми пользовались уборщицы. И никто меня за руку не поймал! Награбленное я с величайшей осторожностью сложила в свою пляжную сумку и опять же как можно аккуратнее положила на сиденье в машине, очень довольная, что Колодзей выпил весь чай, на сей раз ничего мне в сумку не выльется. По своему воровскому опыту я уже знала, что сухие предметы красть легче.

Затем я разыскала сержанта и вручила ему похищенное.


* * *

Инструкция, с которой я ознакомилась в положенное время, оказалась длинной и сложной. Видимо, Болек сокращенно переписал её для себя, а мне оставил оригинал. Оригинал очень хорошо сохранился и, похоже, не собирался исчезать. По форме это было школьное сочинение, написанное детским, ещё не устоявшимся почерком. Ни начала, ни конца, вроде как фрагмент сочинения. Вот он:

«...сразу отправился к лодке и забрал сестренкину игрушку. Потом пошел домой, закутал игрушку в купальную простыню и опять принес на пляж, хотел сделать сестренке приятный сюрприз. На пляже подождал, пока не пришел папа, весь полосатый, и положил игрушку на песок рядом с папой, а сам пошел купаться и сделал вид, что забыл об игрушке. Папе пришлось игрушку забрать самому. А потом он вернулся домой, взял сумку и отправился на автовокзал, потому что собирался на автобусе съездить на полдня в Эльблонг. А на автовокзале ошибка вышла. Он поставил свою сумку рядом с точно такой же сумкой какого-то бородатого мужчины, и они перепутали сумки. И поэтому он никуда не поехал, а вернулся домой».

На этом кончался листок в клеточку, вырванный из школьной тетради, и можно было подумать, что сочинение не закончено. Ничего не скажешь, идея неплохая! Потерялся листок какого-то школьного сочинения, никто не подумает, что такую чушь писал взрослый, и в то же время инструкции ясные и понятные.

Мужчина в полосочку явился на пляж перед самым обедом и лег загорать на видном месте, на склоне дюны. Полоски просто бросались в глаза: полосатые плавки, полосатая рубашка, полосатая подстилка, на которой разлегся этот тип, и ко всему прочему ещё и огромный мяч в полосочку, который этот тип принялся лежа демонстративно подбрасывать, привлекая к себе внимание. Лицо типа разглядеть не удалось, оно было густо намазано то ли кремом от загара, то ли мазью от прыщей, к тому же на глаза надвинута кепка, разумеется, тоже полосатая. Так я и не поняла, тот ли это, что на рассвете бросал в море камешки, или кто другой.

Передача ему свертка с медведем прошла без осложнений. Болек случайно проходил мимо, случайно уронил рядом с полосатым большую сумку и, не оглядываясь, проследовал прямиком в море. Обилие полосок исключало ошибку.

Я рискнула забежать домой, чтобы смыть с себя морскую соль, да и сигареты все вышли. В обеденное время Зигмусь мне не угрожал, а вот сержант мог заглянуть по делу.

Принимая душ, вытираясь, одеваясь в чистое, я все время раздумывала сразу над десятью проблемами. Ну, например, кому нужна эта идиотская конспирация, которая так осложняет жизнь? И что мне будет за украденное из «Пеликана» имущество? Разумеется, я не насовсем украла, только на время позаимствовала, но прекрасно отдавала себе отчет в том, как могла прокуратура расценить этот заем.

Ведь у нас как бывает? Украли «мерседес», разбили в лепешку, милиция передала документы в прокуратуру, и та с ходу прекращает дело «по причине его незначительного общественного вреда». А вот факт похищения мною стакана, подносика и двух щеток наверняка будет расценен прокурором как преступление, подрывающее устои государственной экономики.

И вот как раз в тот момент, когда я решала, сколько же лет получу и есть ли у меня шансы отделаться условным наказанием, явился Яцек. И сразу быка за рога:

— Надо поговорить, а я не знал, как лучше организовать. Писать письма — долго идут, телефон — не все скажешь, да и нет уверенности, что застану здесь пани и непременно одну. Вот я и решил приехать. Вечером должен вернуться. Вам удалось что-нибудь узнать?

— Немедленно выходим! — крикнула я в ответ. — Скоро два, того и гляди Зигмусь появится.

— Что такое Зигмусь?

— Мой кузен. На редкость въедливая личность. Ага, на всякий случай предупреждаю — он считает, что Болек — это ты.

— О Езус! Кто такой Болек?

— Так, один человек. Зигмусь мечтает обделать с тобой дельце.

Яцек рефлекторно взял у меня из рук пляжную сумку и нахмурился.

— А откуда он вообще знает обо мне? Я виновато вздохнула.

— Несчастный случай. Пошли, все тебе расскажу. Тут и без того такая пошла свистопляска, черт ногу сломит, а уж Зигмусь делает мою жизнь и вовсе невыносимой. Мне приятнее встретиться с гремучей змеей, чем с ним. Скорей, бежим, Зигмусю жутко везет на встречи со мной, как я ни стараюсь — заловит непременно.

— Мне бы поесть...

— Сейчас найдем какое-нибудь тихое местечко.

Тихим местечком оказалась «Межея». Нам повезло, освободился столик внутри, на террасе я бы не решилась сидеть, слишком на виду, соколиный глаз Зигмуся непременно засек бы меня. Мы поотдавали лишние стулья многодетным семействам и остались за столиком вдвоем с гарантией, что к нам никто не подсядет.

Начала я с того, что рассказала Яцеку о Болеке, покаялась и попросила прощения за совершенную глупость.

Яцек не зациклился на моей глупости, деловой человек, он сразу уловил суть случившегося с Болеком.

— Кретин ваш Болек, — безжалостно заявил он. — И влип в очень нехорошую историю. Надо будет подумать... Ладно, постараюсь не забыть, что он — это я. Так удалось пани что-нибудь узнать для меня?

С облегчением вздохнув — меня все-таки грызла совесть, — я доложила о последних своих достижениях и сообщила, что к нашему расследованию подключился сержант Гжеляк. Яцек слушал внимательно, нахмурившись по своему обыкновению. Привычка, перешедшая к нему от Гавела. И опять горестно сжалось сердце.

— А пани уверена в этом полицейском? — спросил Яцек. — Не могли его нам подсунуть, чтобы сбить с толку?

— Вряд ли кто мог знать, что у меня кончится весь арабский порошок и я побегу к знакомому крыницкому коменданту. Да нет, я уверена — сержант честный человек, и не только нам помогает, но и ему самому давно претит вся эта коррумпированность полиции и мафиозных структур, как у нас в газетах выражаются. А что, у тебя есть основания полагать, что полицейские чины от мала до велика будут швырять нам камни под ноги?

— Вот именно! — отрезал Яцек и опять нахмурился. — Ведь я вроде бы не новичок, знаю, что у нас происходит, но когда вот так конкретно на каждом шагу сталкиваешься с пакостами, волосы встают дыбом. Сплошное смердящее болото. И хотя уверен, вам это будет не в новинку, все-таки послушайте.

И я послушала. В угрюмом молчании, не прерывая, узнавала я о расправах с людьми, осмелившимися вывести на чистую воду махинации заправил черного бизнеса, их подозрительные валютные операции, об необоснованном предоставлении кредитов крупнейшими банками страны, о полнейшей безнаказанности преступлений и финансовых и уголовных, о пренебрежении всеми законами, процветании наркобизнеса и автомобильных мафий, коррумпированности властей и органов правопорядка, роскошной жизни представителей недавней номенклатуры. Зная обо всех этих преступлениях, Гавел постепенно добрался до самой верхушки мафиозных структур, у него были свои методы и свои возможности. И он решил не только информировать кого следует об известных ему махинациях, но и представить документированные доказательства. И не успел...

— У меня получается, — продолжал Яцек, — что отец больше всего был опасен преступникам в этом их последнем предприятии. Ну, «последнем» чисто условно, оно давно подготавливается. Сейчас у меня на примете восемь человек, непосредственно замешанных в этом деле и достаточно влиятельных, которые могли дать распоряжение заткнуть отцу рот.

— А что за последнее мероприятие? — поинтересовалась я. — С чем оно связано?

— Алмазное, — ответил Яцек. — Ну что вы на меня так смотрите? Алмазное в буквальном смысле, не переносном. Русские похищают их у себя на алмазодобывающих предприятиях, производят огранку, нелегальную, но на уровне мировых стандартов, и переправляют нам, от нас же бриллианты отправляются дальше, на Запад. Этим уже наши занимаются. Механизм взаимодействия отлажен тоже на уровне мировых стандартов, дисциплина железная, с людьми обходятся круто, прибыли же баснословные. С деталями этого грандиозного предприятия я знакомлюсь постепенно. К сожалению, отец не оставил никаких записей, все держал в голове.

— А жаль.

— Еще бы! К счастью, удалось разыскать кое-какие бумажки, бесспорные доказательства, но не в этом дело. Минутку, потом поясню, все это не так просто, давайте по порядку, сейчас для нас главное — показания патологоанатома. Специалист высшего класса! Ему удалось установить, что отцом занялись серьезно. Решили подстраховаться, сначала заставили его за обедом принять внутрь аконитин, а затем ввели яд ещё и подкожно, как врач и предполагал, через царапину на коже, обнаружил её над локтем. И ещё добавили снотворное. Обедом и ужином пани уже занималась?

— Да, и все наводит на одного подозрительного типа, тот самый размашистый недоумок. Утром ещё затащил твоего отца в бар и там тоже метался как ненормальный.

Описав внешний вид этого подозрительного типа, я поинтересовалась, есть ли такой среди известных Яцеку людей.

Подумав, Яцек отрицательно покачал головой.

— Наверное, ваши свидетели правы, этот человек притворялся, строил из себя экспансивного недоумка. Мне бы хотелось пообщаться с этим, как его... Колодзеем. А Колодзея, мне кажется, я знаю и догадываюсь, зачем ему отец понадобился. Он может пригодиться.

Я осторожно заметила:

— Но ведь они вместе питались, за одним столом. Ты уверен, что это не он.., заставил отца принять внутрь отраву?

— Дьявол его знает, но, думаю, не он. Колодзей — нормальный бизнесмен средней руки, особых преступлений не совершает, ну, разумеется, взятки вынужден давать, но это не то. А сюда приехал для встречи с одним немцем, тот тоже занимается переработкой рыбы, у них общие интересы и, возможно, планируют совместное предприятие. Где я могу увидеть Колодзея?

— В данный момент? Понятия не имею. А на ужин он приходит в разное время. О, погоди! В «Пеликане» работает одна симпатичная девушка, она может знать.

— А скажет?

— Тебе скажет, ты ей понравился.

— Что?!

— То, что слышишь, она сама сказала.

Яцек с тоской взглянул в окно на море и вздохнул.

— Жаль, такая оказия, но мне сейчас не до девушек. А вот Колодзея порасспросить надо. Так что же с тем подозреваемым? Удалось получить его отпечатки пальцев?

— Удалось, и я даже попросила попытаться его здесь поискать или хотя бы выяснить, где он останавливался.

— Вы считаете, он здесь останавливался? — скептически переспросил Яцек. — Я бы на его месте не стал. Сюда он прилетел для того, чтобы убить отца. Я бы прилетел ночью, провел здесь день и, сделав свое дело, вечером улетел бы...

— Ты молодой, — перебила я Яцека. — Хотя, честно говоря, если бы я заявилась сюда с преступными замыслами, тоже бы так поступила. Но возможно, он не был уверен, что сразу найдет твоего отца, что сразу может сделать свое дело... Так что не исключена остановка на одну ночь. Знаю, ищем иголку в стогу сена, но попытаться стоит.

— Стоит, — согласился Яцек. — И вообще отпечатки пальцев вещь хорошая, имеет смысл и в Варшаве поискать.

— Я попрошу сержанта дать и тебе немного порошка. Знаешь, какой замечательный, куда там моему арабскому!

— Не беспокойтесь, сам раздобуду. Сейчас за деньги и в самом деле можно достать абсолютно все. Если получу здешние отпечатки — там, в Варшаве, у кое-кого сниму пальчики и сравню, я знаю, где их искать. Выйду на мерзавца и слегка притисну, расколется, скажет, кто ему велел отца ликвидировать! Но это ещё не все. Здесь, в Крынице, находится сейчас один тип... Думаю, именно вслед за ним отец и приехал в Морскую Крыницу. Пока мне ещё не совсем ясна его роль, но как-то уж слишком часто наталкиваюсь на него, то и дело мне попадается. Может, его цель — следить, контролировать? Черный такой, южного типа, и я даже знал когда-то, как его зовут, но убей меня Бог, не могу вспомнить. Редкое какое-то...

— Может, Северин?

— Точно, Северин!

— Северин Вежховицкий?

— Да, он. Вы его знаете?

— Знала когда-то, лет двадцать назад, — угрюмо ответила я. Выходит, не напрасно я заподозрила Северина, меня тогда как что кольнуло! — Вот только не знаю, как он с этим связан.

— А он ещё здесь?

— Здесь, сегодня я видела его на пляже. Тоже в «Пеликане» проживает.

— Минутку, мне надо подумать.

Я почувствовала, что подумать надо и мне. Тут уже не просто неразбериха получается, а прямо бестолковщина какая-то, ну просто свистопляска. Северин в роли контролера? Что же, холера, он тут контролирует? Идиотская конспирация Болековых работодателей.., связано ли это с Северином? Где Рим, а где Крым... А может, контролировал, так сказать, Гавела? Следил за ним? Ну тогда должен бы уже уехать отсюда. Хотя нет, мог и остаться, не желая вызывать подозрения. Хотя какие подозрения? Ведь никакого преступления не было, человек умер сам по себе. Ох, совсем я запуталась.

Яцек глядел в пространство прямо перед собой, явно не замечая мучений официантки. Девушка пыталась правильно расставить стулья, которые тут же какой-то милый маленький шалун выхватывал у неё из-под рук и с гоготом ставил вверх ножками на столы. Она опять ставила их на пол, а он опять на стол. Родителей поблизости не было видно, бедная девушка старалась быть вежливой с клиентом, но, как видно не выдержав, сбежала, оставив шалуна победителем на поле боя, и он тут же попереставлял стулья по-своему.

— Восемь человек, — вдруг сказал Яцек. — Два министра, два заместителя, один Прокурор, один председатель правления банка, два депутата Сейма. Может, есть и ещё кто, но об этих я знаю точно. Это кто-то из них принял решение ликвидировать отца. Опасность угрожала им всем более-менее одинаковая, но хором они вряд ли решали — убить, должен был принять решение один из них. И где-то находятся улики против них, не просто улики, а железные доказательства, отец знал где... Я уж не говорю о том, что в дерьме по уши сидит большая компания, не только эти, а их подручные, гориллы-телохранители, наемные убийцы, шантажированные марионетки и прочие гниды. Многих из них я знаю, но не всех. И среди них обязательно должен быть тот, размашистый. Что ж, придется покопаться поглубже. Итак, действовать! Начну с девушки, через неё найду Колодзея. Отец с ним говорил, а для меня каждое слово может быть важным.

— Ну так начинай. Хотя погоди, давай подъедем ко мне, я тоже сяду в машину, чтобы не терять времени, и покажу тебе девушку, ведь не знаю, как её зовут. А пока ты будешь с ней беседовать, я попытаюсь разыскать сержанта.

Рядом с моей машиной прочно, как придорожный столб, врос в землю Зигмусь и только вертел головой, высматривая меня. Невольно вырвалось несколько крепких словечек. Произнесла я их вполголоса, но слух у Яцека был отличный.

— Неплохой лексикончик! — похвалил он. — А что случилось?

Я лихорадочно решала — стоит ли Зигмусь у моей машины случайно или знает, что она моя. Ладно, рискну.

— Слушай, там стоит Зигмусь у моей «тойоты». Вот тебе ключики, садись и отъезжай, может, он не знает, что это моя машина. А я на твоей развернусь, потом, у «Пеликана», обменяемся транспортными средствами. Отключи сигнальную установку.

— «Тойоту» я знаю. Ладно, попробую. Как отключается сирена?

Представление я наблюдала с большого расстояния. Яцек подошел к моей машине, сирена хрюкнула, Зигмусь стремительно оглянулся и уставился на него. Яцек отпер дверцу, Зигмусь подскочил и сзади схватил его в объятия. Я подумала — у моего кузена уже стало дурной привычкой хватать людей в объятия независимо от питаемых к ним чувств. И не знала, стоит ли мне радоваться этому обстоятельству. Яцек проявил сдержанность, не уложил его левым хуком в челюсть, но Зигмусь все равно поднял крик.

— Эт-то что такое, что такое? Пан влез в чужую-чужую машину! Машина не ваша, не ваша! Ключи-ключи откуда? Пан вор!

Видимо, Яцек ответил, что ключи получил от владелицы машины, потому что крик принял другой характер.

— Где она, где она? — на всю улицу орал Зигмусь. — Это машина моей кузины! Где она, где она? Едем-едем к ней вместе!

Поняв, что дело безнадежное, я вылезла из Яцековой машины и направилась к ним. Тем временем Яцек как-то удивительно легко высвободился из объятий Зигмуся, и, хотя тот пытался опять схватить подозрительного типа, это у него не получалось. Не иначе как Яцек занимался и дзюдо, и каратэ.

Зигмусь не унимался, отважно лез в схватку с более сильным противником, грудью встав на защиту моей машины и не переставая кричать на всю улицу:

— Не позволю, не позволю! Не ваша машина. Где моя кузина?

— Тут я, — обреченно сказала я. — Отпусти этого пана, я его сама послала, чтобы пригнал машину, немного ногу подвернула...

Надо же было мне такое придумать! Я прикусила язык, да поздно было. Выпустив Яцека, Зигмусь ухватился за мою ногу, да так, что я только чудом не упала. Пришлось разрешить ему прощупать всю якобы вывихнутую стопу, после чего он авторитетно заявил, что с моей ногой все-все в полном-полном порядке. Это я знала и без него. Вырвав силой у него ногу, я наконец представила мужчин друг другу. У Яцека хватило сообразительности представиться только фамилией, и мужчины благодушно посмеялись над недавним недоразумением.

От Зигмуся я до самого ужина так и не сумела избавиться. В его обществе отыскала я девушку из «Пеликана». Оказалось, её зовут Мажена. В его обществе разыскала и сержанта, который вернул мне сумку с похищенными из «Пеликана» предметами, и в его же обществе мне пришлось подбрасывать похищенное на место. И все это время он, не умолкая, засыпал меня советами и поучениями. А когда ехали, учил водить машину, хотя я её вожу уже, почитай, лет тридцать, а он ни разу в жизни не сидел за рулем. Нет, вспомнила, сидел, сам рассказывал, что хотел получить права, но даже стальные нервы инструкторов не выдержали неумолчных поучений этого всезнайки, и прав он так и не получил.

И когда наступил вечер, я уже была ни на что не способна.


* * *

На следующий день события стали развиваться где-то ближе к обеду. Сначала я встретилась с Яцеком, который с удовлетворением сообщил, что Колодзей — настоящее сокровище. Думаю — не только Колодзей, уж слишком он торопился вернуться в «Пеликан»...

А ближе к обеду мы встретились с сержантом.

— Кое-что удалось сделать, — с удовлетворением сообщил и этот.

— Ну? — жадно поторопила я.

Разговаривали мы, сидя в машине, сержант покопался в папке и извлек из неё множество снимков отпечатков пальцев. В таком увеличенном виде даже я могла заметить между ними различия.

— Очень неплохо получились на похищенных вами предметах, — похвалил он меня. — Мы исключили пальчики официанта, уборщиц, Колодзея, покойного, ну и ваши. Я уже говорил, у меня в лаборатории работает приятель, специалист классный, вот эти фотографии сделал, я только что получил. И вот среди всех этих отпечатков два неизвестно кому принадлежат, думаю, один из них — наш подозреваемый. Вот, глядите, это его отпечаток на стуле, этот на вазочке, вот эти из бара, а эти опять со стула, так что, наверное, тот самый тип, что за все хватался. Странно, но лучше всего отпечатки вышли на стуле, наверное, не только хватался, но и с силой сжимал — Тут приехал сын умершего, — сказала я, потрясенная фотографиями. — Надо дать ему парочку снимков, пусть и в Варшаве поищет.

Мое предложение было встречено не только с пониманием, но и с откровенной радостью.

— Замечательно! А он в курсе дела? Да? Очень хорошо. А теперь о другом. Я узнал фамилию человека, за которым пани проследила утром. Машина его собственная, по номеру и узнал. Некий Анджей Дембик из Воломина под Варшавой.

И сержант выжидающе замолчал.

— Не знаю такого, — нетерпеливо ответила я.

— Ничего страшного, — успокоил меня полицейский. — Приехал сюда отдыхать, снимает комнату, ни в чем подозрительном не замечен. Ну и наконец, главное. Возможно, я напал на след размашистого.

Меня бросило в жар. И он только теперь об этом сообщает?!

— Ну!!! — севшим от волнения голосом прохрипела я.

Сержант напрасно старался скрыть распиравшую его гордость.

— Не так уж это было сложно. В принципе нам известно, в каких пансионатах есть места, где можно остановиться на одну ночь, а также кто из местных сдает комнаты. Порасспросили, поговорили. Нет, вы не думайте, не об этом подозреваемом говорили, у нас множество забот, там с мусором не в порядке, тут ещё что-нибудь, а при таком общении многое можно узнать.

— И что же узнали? Фамилию?

— Фамилию тоже. Те, что сдают курортникам комнаты, сами, наученные горьким опытом, требуют паспорта и записывают фамилии и адреса постояльцев. На всякий случай, береженого Бог бережет. Тут ведь люди живут не бедные, и деньги дома держат, многие и янтарь. Ну я и наткнулся на одного подходящего.

— И кто же он?

— По имени Хенрик, а вот фамилию проклятая баба записала неразборчиво, не то Шангер, не то Шмогер, а может, и Шампор, чуть ли не Штопор.

— Подходит! — вскричала я. — Колодзей тоже называл что-то вроде Шмергеля.

— Скорее всего, Шмагер, так мне кажется.

— И руками размахивал?

— Никто не заметил, чтобы особенно размахивал, да и то сказать, видели его не очень часто. Приехал вечером, на следующий день сразу отправился по делам, а в середине дня уже расплатился и уехал. Поэтому у меня нет ещё стопроцентной уверенности, что это подозреваемый, и я продолжаю поиски.

— А отпечатки пальцев?..

— Ясное дело, в его комнате поснимал, где возможно, к счастью, там ещё не убирали. Знаю я ту хозяйку, только языком трепать мастерица, грязища у неё страшная, потому и не сразу находит желающих на комнату. Снял я эти отпечатки только сегодня, ещё не успели обработать. Я ведь на себя не очень полагаюсь в этом, опять желательно, чтобы эксперт взглянул.

— Тоже в лабораторию отправите?

— Отправлю. Звонил в Эльблонг, услышал пару ласковых слов, дескать, голову морочу, у них и плановой работы хватает, но помог приятель, вступился, сказал, сделает мой заказ в нерабочее время. Конечно, обязательно сравним с вашим стулом из «Пеликана».

Тут я сообразила, что всю эту работу сержант провернул в считанные часы, и преисполнилась уважением к работяге полицейскому.

— Когда же вы успели? Ведь одному...

— А кто сказал, что я действовал один? Думаете, только мне не по душе все эти гнусности, что творятся вокруг? Поверьте, даже в прокуратуре не только мерзавцы сидят. Так что мне тут кое-кто помогает, по собственной инициативе, хотя очень хорошо помнят: был тут в комендатуре парень, который не согласился с мнением прокурора и вел свое расследование, на свой страх и риск. А потом ему организовали торжественные похороны... Тьфу, язык мой... Учтите, ничего я пани не говорил. Так вот, пока что из всех, о ком мне парни сообщили, только этот Шмергель и подходит. Приехал один и сразу же уехал. Правда, так часто приезжают, но за детьми и женами, уезжают уже семейно, а этот один.

— И адрес его эта неряха записала?

— Записала, но так, что его уже никто прочесть не в состоянии, в том числе и она сама. Понятно только, что из Варшавы.

Я аккуратно сложила и спрятала отпечатки для передачи Яцеку, после чего сочла возможным перейти к делу Болека и передала сержанту листок со школьным сочинением. Ознакомившись с ним, сержант недовольно сказал:

— А ведь я видел тут нескольких бородатых, жаль, раньше не прочел. Хватать их сразу, ясное дело, не стал бы, но вот понаблюдать за кое-кем надо было, и второго бы выявили. Ну да ладно, подождем сообщения из Варшавы...

И в ответ на мой недоумевающий взгляд смущенно закашлялся.

— Не помню, говорил ли я пани о том, что есть у меня парочка знакомых в Главном управлении...

Я не стала придираться к парню и тянуть его за язык, ведь у меня тоже был кое-кто из знакомых в Управлении.

Поспешив оставить скользкую тему личных знакомств, связей и прочей семейственности, сержант принялся обсуждать последние события.

— Значит, сумку и медведя у него забрали, так, так... Сдается мне, авария с лодочкой здорово нарушила их планы, это мы хорошо придумали. Теперь им придется сочинить что-то новенькое, посмотрим, может, и сообразим, чего же они добиваются на самом деле, потому как, признаюсь честно, во всю эту контрабанду наркотиков я не очень верю. Что-то другое у них на уме.

Очень понравились мне такие его рассуждения, сразу припомнилось второе дно, которое проглядывалось с самого начала — недаром душа подсказывала мне такую возможность. Хотя и малость подзабыла, в чьем именно деле моя душа предчувствовала второе дно — в деле Гавела или Болека.

— Дежурство у меня кончается в шесть, восемнадцать значит. С часок мне ещё потребуется, попытаюсь самостоятельно до кое-чего докопаться, я имею в виду нашу дактилоскопию. Возможно, у меня получится, а вы пока подождите. До семи. Ладно?

Естественно, я согласилась подождать, заверила сержанта, что на него надеюсь, после чего мы согласовали время и место его встречи с Яцеком. Непосредственное общение этих двух умных и сильных мужчин казалось мне совершенно необходимым в нашем деле. Нет, не скажу, что я недооценивала собственных заслуг, но на вещи смотрела трезво и что-то мне подсказывало, что Оскара за роль посредника я вряд ли получу.

Сержант вышел из моей машины, и только теперь я увидела Зигмуся, который, похоже, уже продолжительное время демонстративно разгуливал перед капотом машины. Меня затрясло от ярости. Столько дел, надо поскорее разыскать Яцека, я беспокоилась о Болеке, не знала, что с ним, только мне Зигмуся не хватало!

Кузен, ясное дело не спрашивая позволения, влез в машину. Я с трудом подавила в себе желание стукнуть его чем-то тяжелым, в голове даже мелькнула туманная мысль об автокатастрофе. Хорошо, что Зигмуся, как всегда, интересовал только он сам. Не обращая внимания на то, что происходит со мной, он без обиняков приступил к делу.

— Вижу, что ты занята-занята, но наверняка нашла время заняться и моей работой. Прочла-прочла? Твое мнение-мнение? Правда, надо приступать немедленно-немедленно?

С трудом заставив себя сосредоточиться на том, что Зигмусь говорит, я попыталась припомнить, что же от меня требовалось.

— Да, — ответила я. — Нет. Сам видишь, у меня нет условий, все чего-то хотят от меня, отвлекают...

Я не докончила, потому что сообразила: если вот сейчас, немедленно, не приму какого-то радикального решения — пропала. Придется везти с собой в Варшаву весь этот хлам Зигмуся, потом договариваться с кузеном, чтобы забрал его обратно в Быдгош, потому что, к счастью, Зигмусь проживал в Быдгоще, подумала о бесконечных телефонных разговорах, которыми он будет терзать меня ежедневно, с рассвета до поздней ночи. И я сказала:

— Мне удалось прочесть только начало. И сразу тебе скажу — дело непростое, издатели боятся высокоинтеллектуальных произведений. Боюсь, ни один не решится издать, надо бы самому поискать храброго издателя или спонсора. Попробую поискать и дам знать.

Зигмусь встревожился и засуетился. Сначала потребовал, чтобы я прочла весь шедевр, пожертвовав для этого сном ближайшей ночью, а потом забеспокоился о судьбах своего детища. В этой суматохе, которую я создаю вокруг себя, недолго и потерять страничку-другую. Я ухватилась за идею и не преминула отругать его за легкомысленное отношение к шедевру. Как можно было создавать его в одном экземпляре? Неужели нельзя было сразу отпечатать в двух или вот теперь отксерить? Зигмусь сокрушенно признался — я права, как он мог так опростоволоситься?

И тут меня озарила гениальная идея. Я включила зажигание, прогрела двигатель и, тронувшись с места, твердо заявила:

— Займешься этим немедленно. Просто смешно держать дома такую ценность в одном экземпляре. Это тебе не хаханьки!

Пришлось потратить десять минут, но от Зигмусевой рукописи я избавилась, она опять оказалась в руках владельца.

И тут же выяснилось, что избавилась я от макулатуры, но не от Зигмуся. Хотелось бы мне посмотреть на следователя, который ведет расследование с присосавшейся к нему пиявкой!

Машина Яцека стояла на стоянке у «Пеликана».

— Посиди в машине, подожди меня, — бросила я Зигмусю, выскакивая из «то йоты». Ох, наверняка примется включать все подряд приборы, но что мне оставалось делать?

Обнаружив Яцека в регистратуре, я поманила его за собой в холл.

— Потрясающая девушка! — были первые слова Яцека. — Надо поговорить, я как раз собирался к пани.

— Надо избавляться от Зигмуся, даже если придется его задушить! В семь ты встречаешься с сержантом, вот ключи от моей комнаты.

Смерти от удушения Зигмусю удалось избежать. Выходя из «Пеликана», я неожиданно увидела Болека, который бодро топал в сторону моря. Мгновенно оценив ситуацию, я приняла решение. Поскольку в происходящем Яцек нисколько не повинен, а Болек напротив, если уж и жертвовать кем-то из них, то Болеком. Впрочем, Зигмусь и сам уже заметил несчастного.

— Какая встреча, какая встреча, пан Яцек, пан Яцек! — радостно вскричал он, выскакивая из машины. — Такой случай, такой случай! — восклицал он, наверняка благодаря небеса за свалившегося на него спонсора.

Яцек проявил выдержку, услышав собственное имя, даже не вздрогнул. Я не стала терять времени.

— А ну, быстро! В машину! Едем!

Слава Богу, Зигмусь не нанес «тойоте» никакого ущерба, только включил отопление и поставил машину на ручной тормоз. Приведя в порядок и то и другое, я рванула с места, и уже через три минуты мы были далеко. Яцек спокойно смог сообщить мне полученную информацию. Мажена, разумеется, обратила внимание на Северина Вежховицкого, мужчина видный, бросался в глаза. Жгучий брюнет, пожиратель женских сердец. В него втюрились, кроме Выдры, ещё две бабы из «Пеликана» и очень мешали друг дружке. Думаю, мешали и Северину, вот как мне Зигмусь. Косоглазый Колодзей оказался вне подозрений, впрочем, Яцек так и думал. Мажене удалось случайно подслушать его разговор но телефону с Варшавой, из которого явствовало, что смерть Гавела очень его огорчила. Мало сказать огорчила, Колодзей был в отчаянии, все его планы летели к черту.

— Теперь мне многое стало понятно, — угрюмо сказал Яцек, — напрасно отец распространялся о своих намерениях вывести мерзавцев на чистую воду. Дал понять, что ему кое-что известно об алмазной афере. Я пока не знаю, что именно было ему известно, но, видимо, достаточно для того, чтобы оторвать от корыта парочку свиней. Впрочем, напрасно я свиней оскорбляю, свинья хорошее животное. А отцу, похоже, удалось нащупать главный нерв мафиозной организации, смотрите, вот что я нашел в его бумагах.

И, вытащив из портмоне четвертушку бумажного листа, Яцек протянул её мне. На рисунке не очень тщательно были изображены какие-то прямоугольники с цифрами, соединенные между собой стрелками и линиями.

— Что это?

— Пока не знаю, но для развлечения отец такое бы не стал чертить.

Решение пришло мгновенно.

— Не знаю, есть ли в Морской Крынице ксерокс, так что давай сделаем копию на стеклографе.

Отыскав у себя подходящий лист бумаги, я приложила его вместе с рисунком Гавела к лобовому стеклу машины и на свет перевела рисунок Гавела.

Может, и не будет необходимости в копии, но не исключено, что и понадобится. Я критически заметила:

— Похоже на то, что не очень знающий человек попытался изобразить план дома. Немного перепутал помещения...

— Дома, вы говорите? — задумался Яцек — Дома? Отец совсем не умел рисовать. Дома... Интересно!

— Да нет, я не настаиваю на своей версии. Послушай, давай я лучше расскажу тебе о том, что сержант вроде бы напал на след подозреваемого...

В семь, как и было намечено, Яцек встретился с сержантом. Кажется, они понравились друг другу. Сержант опять был очень доволен собой.

Разложив на моем столе многочисленные снимки отпечатков пальцев с черными подтеками, он принялся втолковывать нам:

— Вот, поглядите, эти очень подходят к стулу. Да вот через лупу посмотрите, видите расположение папиллярных линий? Я почти на все сто уверен, что это тот самый Шмергель или как его. Теперь остается лишь его разыскать. К сожалению, адресом мы не располагаем.

— Зато я знаю, где его искать, — радостно подхватил Яцек. — Да и фамилию приходилось слышать. Поляроидом снимали?

— Поляроидом, так скорее. Своего аппарата у меня нет, пришлось попросить у знакомых, ну да ничего, заплачу за клише. Вы знаете, они, проклятые, очень дорогие, пришлось экономить, сделать всего несколько штук.

Яцек обрушился на меня:

— И пани мне ничего не сказала? Не будете вы ни за что платить, все следствие на мой счет. А фотоаппарат за мной.

Оторвавшись от драгоценных снимков, сержант посмотрел на спонсора и, подумав, сказал:

— Пожалуй, я не стану возражать, хотя и не рассчитывал ни на что такое, работал для собственного удовольствия.

— Я и не собираюсь лишать вас удовольствия, продолжайте в том же духе. Мне кажется, туг ещё не хватает нам пана Вежховицкого. Хотелось бы знать, в чем именно он принимает участие, где путается.

С Северином Вежховицким мы покончили сразу же... Свой служебный чемоданчик сержант всюду носил с собой, ну точь-в-точь как Зигмусь свой чемодан, поэтому ничто не мешало нам немедленно смотаться в «Пеликан». Северин сидел в баре, меня поставили на шухере, а сержант с чемоданчиком проник в его номер, причем старательно прятал от нас инструмент, с помощью которого отпер замок.

На обратном пути он счел своим долгом пояснить:

— И без того я то и дело нарушаю. Одним нарушением больше, одним меньше... Вот только почти весь служебный порошок израсходовал, на этих двух пошла прорва, ведь я не знал, в каком месте искать отпечатки. Впрочем, тот самый, как его... Шампор хватался за что ни попадя, а вот этот... Вежховицкий? Вежховицкий вроде бы совсем в своем номере не бывает или все одеколончиком за собой протирает. Знаете, где я обнаружил самые отчетливые отпечатки? На подоконнике, причем снаружи, за окном, на железке. Видимо, высовывался и осматривался.

Сержант опять гордился собой и явно нуждался в одобрении общественности. На последнее ни Яцек, ни я не поскупились.

Тут, похоже, сержанту вспомнились многочисленные нарушения Устава полицейской службы, допущенные им в ходе частного расследования, ибо он неожиданно насупился, но молодой оптимизм взял свое.

— В конце концов, я имею право повышать свою квалификацию! — громко, стараясь убедить себя и нас, сказал сержант. — А в свободное от служебных обязанностей время имею право делать что хочу. Вот, к примеру, эти отпечатки снимал для приобретения опыта, может так быть? Поручат мне серьезное дело, уж я постараюсь отличиться, глядишь, и повышение по службе получу или звездочку на погоны. Имею я право быть идиотом и верить в такое? Мы дуэтом подтвердили — имеет полное право. А сержант уже разогнался и не мог остановиться.

— Если надо, напишу объяснительную. Я и в стрельбе тренируюсь, причем совершенно легально и официально. К сожалению, правда, очень редко, у нас слишком экономят боеприпасы. Но очень поощряют такого рода тренировки.

По всему видно, деморализация сержанта полиции происходила в устрашающем темпе, явно под нашим влиянием. Умный Яцек перевел разговор на конкретику, спросив, какой именно порошок для снятия отпечатков пальцев сержант предпочитает. Последний приободрился, и мужчины принялись оживленно обсуждать неинтересные для меня подробности. Помог Яцек расследованию и другими техническими средствами. Даже мне вручили радиотелефон и научили им пользоваться. Я как-то сразу поняла, впрочем, особо хвалиться нечем, штука несложная. Таким вот образом в нашем частном расследовании наметился явный прогресс. Технический уж во всяком случае...


* * *

По возвращении домой я застала у себя Болека. Кажется, для него уже вошло в привычку влезать через окно, другой возможности он не представлял. Я очень обрадовалась, увидев его, так как беспокоилась о парне, не получая о нем известий.

— Хорошо, что ты здесь! Видела, как ты возвращал медведя, а больше ничего не знаю. Тут сплошные проблемы, но сначала — что будешь пить? Кофе, чай, пиво?

— Пожалуй, пиво, — выбрал Болек. — Глядишь, поможет по-трезвому подойти к делу, а то я малость оглушенный. Знаете, общение с вашим кузеном... Переговорить его трудно, тут ему нет равных, но я переплюнул его с помощью электроники. В ней я побольше разбираюсь, и пока он выдумывал, какие свои три гроша вставить, я без передыху заливал, ведь пани знает, у меня даже несколько изобретений в этой области. Но кузен ваш — мужик крепкий, быстренько оклемался и принялся усовершенствовать мои изобретения. И от всего этого у меня в голове теперь такое!..

Я от всего сердца посочувствовала парню, уж кто-кто, а я знала, на что способен Зигмусь.

— Ладно, а теперь к черту Зигмуся, он и у меня уже в печенках сидит, чтоб ему пусто было...

— Нет, зачем же? — неожиданно возразил Болек и вдруг разулыбался. — Он очень даже мне помог, к тому же я от души повеселился.

Пришлось подавить в себе желание немедленно обсудить с Болеком животрепещущие проблемы расследования и отвлечься на Зигмуся.

Произошло же вот что.

После того как я бросила Болека на произвол Зигмуся и последний мертвой хваткой вцепился в первого, они отправились вдвоем на поиски меня, по наущению Зигмуся. И вот их обгоняет очень знакомый Болеку тип, идет перед ними и роется в карманах, причем так неловко, что роняет на землю скомканную пятидесятитысячную банкноту. Бумажка упала прямо Болеку под ноги и явно ему предназначалась. Бандит надеялся, что Болек сообразит её поднять, но на всякий случай, проходя мимо, наполовину обернулся к Болеку и грозно сверкнул глазами. Это был тот самый, бородатый. И ничего из этой хорошо продуманной операции не получилось, все испортил Зигмусь. Оттолкнув уже нагибавшегося Болека, он схватил купюру и кинулся вслед удалявшемуся быстрым шагом бородатому. Представьте, тоже развил совершенно неожиданную прыть, быстрым аллюром нагоняя потерпевшего, умудрился, невзирая на взятый темп, развернуть купюру и при этом ещё орал на всю улицу:

— Стойте-стойте! Пан потерял! Ведь это же деньги-деньги, и немалые! И к тому же какая-то бумажка затесалась! Разве можно так, можно так? Надо аккуратнее-аккуратнее! Вот ваши денежки! Не то бы потеряли!

Стиснув зубы, бородатый заставил себя порадоваться и рассыпаться в благодарностях, после чего поспешил удалиться, ибо было ясно, что Зигмусь разошелся и так быстро своих поучений не закончит, привлекая внимание прохожих. И бородатый был прав, Зигмусь никак не мог остановиться, и Болеку пришлось выслушивать нескончаемые упреки по поводу легкомыслия теперешней молодежи и мудрые советы, как следует поступать во всех случаях жизни. И так заморочил голову бедняге, что Болек до сих пор чувствовал потребность передохнуть и прийти в себя. Ну уж я-то слишком хорошо знала, что Зигмусь чрезвычайно вреден для здоровья.

И не закралось в мою душу ни малейшего предчувствия относительно того, что и мне кузен пригодится, причем в самое ближайшее время. Странно, ясновидение и всевозможные предчувствия я всегда считала своим неотъемлемым качеством...

Немного успокоившись, Болек смог приступить к делу. По его мнению, неожиданная дыра в его лайбе выбила из колеи преступников и они пока ещё не разработали следующего плана. А в той сумке, что поменяли на автовокзале, инструкции сводились лишь к указанию бдить в ожидании инструкций. Видимо, тех самых, которые перехватил Зигмусь.

— Очень пригодился кузен пани, — ещё раз повторил Болек, — и инструкции черти взяли, и меня потеряли. Я ведь сюда, к пани, забрался нелегально, хорошо лани придумала с окном, никто меня не видел, и наша конспирация пригодилась, о нашем знакомстве не знают. Наверное, подбросят указания мне домой, а если нет, то обнаружу их завтра в Лесничувке, а значит, выигрываю время. Хоть какой-то передых.

Я печально отозвалась:

— Для кого передых, а для кого и нет. Пожалуй, и я хлебну пива, пусть теплое. Твой босс меня беспокоит, не было у меня времени им заняться, запустила я его...

Болек перебил меня:

— Больше вам не придется им заниматься, и пусть он вас не беспокоит, я сам все разузнал. Как вы мне рассказали о нем, я устроил засаду в кустах у Дома художника. Точно, это он там живет в последнем окне.

Все совпадает, медведя та баба от него получила. Вот только понять не могу, зачем он ей его давал?

— Я тоже над этим голову ломала. Думаю, тогда он ещё не был нафарширован, а если бы даже и был, она ведь этого бы не почувствовала, зубами ведь его не раздирала, могла до посинения, то есть до упоения прижимать к груди безо всякого вреда для здоровья и бандитских планов. А потом он его отобрал...

Тут я словно воочию увидела картину в ресторане «Пеликан». Северин сидел рядом...

И я гневно закончила:

— А я уж было подумала, что напрасно подозреваю пана Вежховицкого. Ну и что с того, что он в детстве приставал ко мне? То есть его папаша приставал. Это ещё не доказательство преступной деятельности сыночка. А вот теперь вижу, что поспешила снять с него подозрения. Есть основания подозревать — не напрасно я на него думала, Северин ещё как замешан в махинациях, вот только пока точно не известно каких.

Теперь Болек потребовал от меня подробного рассказа, немного сумбурно я высказалась. Передав ему сообщение Яцека, я обрадовала парня известием, что ему не надо больше разыскивать по домам местных жителей размашистого подозреваемого, его нашла полиция.

Болек согласился с предположением Яцека о том, что Северин может быть контролером-наблюдателем за действиями мафиози от наркобизнеса. Хотя, тут же добавил парень, этот Вежховицкий мог быть и просто курортником, отдыхающим на берегу моря, совершенно не причастным к наркобизнесу и другим преступным махинациям.

— Всем этим должен заняться кто-то поумнее и поопытнее, — резюмировала я. — Не знаю, как ты, но я считаю — не для моего ума это дело. Боюсь, и тебе не по зубам. Пока по-прежнему буду по мере сил прикрывать тебя, и подождем, что принесут дальнейшие открытия Яцека, может, прольет свет и на твое дело...


* * *

Куда бы человек ни смотрел, он обязательно что-нибудь увидит.

На пляже у «Нептуна» я могла бы стать свидетельницей супружеской сцены. Законная супруга в элегантной пляжной хламиде пыталась бить по головам сложенным пляжным зонтом попеременно то супруга, то разлучницу. Поскольку действовать ей приходилось на ограниченном пространстве, окруженной плотным кольцом сопереживающих зевак, её удары каждый раз приходились по какому-то необычайно косматому коротышке восточного вида, который, вместо того чтобы сбежать, принялся вырывать зонт из рук разъяренной дамы. Однако лишь когда к баталии подключилась массивная баба — в её клубничный мусс насыпали песка! — мужу с разлучницей удалось найти спасение в морских волнах, благо оба были в купальных костюмах. Тогда пылающая жаждой мести жена схватила их одежду и скрылась. Очень неплохая месть. Всю эту сцену в тесной толпе любопытных наблюдала Кася, моя знакомая, и потом в подробностях мне описала.

Могла бы я увидеть и мальчика, который на мелководье наткнулся на крупную, давно сдохшую рыбину. Ребенок помчался к родителям и с торжеством положил находку на спину загорающего папочки. Под воздействием осязания и обоняния папочка вскочил как ошпаренный, и на отлетевшей в сторону рыбине поскользнулся пожилой джентльмен, целенаправленно пробегавший трусцой по кромке воды. Джентльмен со всего размаху приземлился на заднюю часть — потом не мог встать без посторонней помощи, а рыбой с радостными возгласами занялась стайка детей. Заинтригованная все усиливающимися криками, долетавшими с другого конца пляжа, я потом узнала подробности от знакомого издательского бухгалтера.

Я могла бы стать свидетельницей отчаянного поединка двух юношей за обладание манерной местной красоткой. Оружием бойцам служил туго надутый, словно каменный, волейбольный мяч. В разгар боя пущенный с огромной силой мяч угодил в желудок пробиравшейся к раздевалке матроне в накинутой на мокрое тело купальной простыне. Простыня слетела, а скрытые под ней прелести ненадолго привлекли внимание окружающих. Об этом происшествии поведала мне Данка, моя давняя сослуживица.

Могла бы я увидеть и то, как симпатичный карапуз осторожно тащил из моря большой целлофановый пакет с морской водой и тремя крупными медузами, и пакет разорвался как раз в тот момент, когда пыхтящий карапуз переносил его над головами усевшегося подкрепиться многочисленного семейства в возрасте от нудя до ста лет. Рассказала мне об этом Агата, дочка моей давней приятельницы Боженки. Агату чрезвычайно интересовало все, связанное с детьми, ибо своих была целая троица.

Все описанное выше я могла бы увидеть собственными глазами, но я была в другом месте и видела совсем другое.

К расследованию я приступила с самого утра. В укромном месте у Дома художника дождалась я момента, когда крупнокалиберный босс покинул свой номер, и вошла в здание. Определив номер его апартамента, я рассказала девушкам из бюро обслуживания сказочку. Оказывается, встретился мне здесь знакомый, фамилию которого я по склеротичности забыла. Он ко мне с открытой душой и «Иоанночка», а я, склеротичка старая, ни имени, ни фамилии человека не помню. Не могу же в ответ на сердечное обращение отделаться официальным сухим «проше пана». А проживает он у них в Доме творчества, сам говорил, в восемнадцатом номере.

Девушки посмеялись и охотно назвали фамилию и имя искомого. Пожалуйста, некий Бертель. Станислав Бертель.

Поскольку эта фамилия ничего мне не говорила, я разыскала сержанта и передала её ему. Полиция располагает возможностями, пусть узнает, у меня таких возможностей нет. А приехал Бертель из Варшавы, это я узнала. После чего, видимо, растеряла остатки разума, так как отправилась на пляж.

Жара наступила страшная, редко на Балтике сталкиваешься с такими тропиками. Переполненный пляж вызвал отвращение, ступить было негде, в море на мелководье сплошь клубились дети. Меня просто отбросило от пляжа при виде этого кошмара, и я решила ехать в Лесничувку, там наверняка пляжи не так забиты.

Когда покидала пляж, мне бросился в глаза высокий бородатый мужчина, мчавшийся по песку, перепрыгивая через тела загорающих. Вот, интересно, промахнется и все-таки на кого-нибудь наступит? Нет, к моему разочарованию, прыгал ловко, никого не придавил, добрался на свободный участок на склоне дюны, надо же, повезло! И плюхнулся на песок рядом с каким-то отдыхающим, который выставил на солнце незагорелую спину, закутав голову и вытянутые вперед руки большим платком. Прыгун уселся чуть не на этот платок, спиной опираясь о выброшенный штормом большой пень. Этот пень я, можно сказать, знала в лицо, часто сидела на нем, когда приезжала сюда ранней весной, тогда на песочке не посидишь.

Вместе со своим имуществом я оказалась рядом, чуть повыше по склону дюны. Имущества была пропасть: уже наполовину надутый матрас — страшно тяжелый и неудобный, вечно выскальзывал из-под мышки, — снятое с себя платье и тяжеленная сумка. В ней, кроме обычного пляжного барахла, был ещё термос с чаем, книга и черт знает что еще. Сандалии я несла отдельно, и ничего удивительного, что уронила-таки их. Одна сандалия воспользовалась случаем и покатилась вниз по склону. Слава Богу, далеко не укатилась, застряла, зацепившись за упомянутый пень. Пришлось спускаться за ней.

Наклонившись над пнем, я явственно расслышала обрывки разговора бородатого и лежащего. Шепотом общаться они никак не могли, учитывая царящий на пляже шум. Еще бы, по одну сторону от них играли в мяч, по другую разрывался магнитофон, а все покрывал оглушительный детский визг. Опять же, шептаться они не решились — общались, делая вид, что незнакомы. Бородач внимательно глядел в море, тот, под платком, вообще не шевелился, загорал себе. О том, что они разговаривали, можно было узнать, лишь вплотную приблизившись к ним.

— ..а если выживет? — поинтересовался бородач. Из-под платка послышался ответ:

— Сдохнет от нанесенных травм. А теперь отваливай.

Бородач послушно встал и побежал дальше, все так же перепрыгивая через тела пляжующихся. Меня, похоже, не заметил, даже не глянул в мою сторону, ну да я старалась не привлекать к себе внимания. Осторожно прихватив сандалию, я не торопясь поднялась на самый верх дюны и только там обернулась. Бородатого уже не было видно, а лежащий сидел, вытирая лицо платком, так что разглядеть его не было возможности. Видимо, платок играл немаловажную роль.

Злая как сто чертей, все ещё мечтающая окунуться в прохладное море в недалекой Лесничувке, я тем не менее села не в машину, а на скамейку недалеко от стоянки. Мне просто жизненно необходимо было понять, что же такое меня беспокоило из только вот происшедшего. Закрыв глаза, чтобы не отвлекаться ничем, я принялась фрагмент за фрагментом вспоминать сцену на пляже.

Понадобилось несколько минут, чтобы понять, что же показалось мне странным. Бородач мчался по песку, перепрыгивая через тела лежащих... Мчался, мчался... И перепрыгивал.., и делал это с легкостью восемнадцатилетнего юноши, можно сказать, юность мчалась и прыгала вместе с ним. И когда приблизился, когда я смогла увидеть его лицо, оказалось, человеку не меньше сорока. Тоже не старость, но ведь и юным его не назовешь! Вот этот контраст и не давал мне покоя. Поняв, в чем дело, я открыла глаза и подняла голову.

По тропинке, ведущей через дюны к стоянке, шел тот человек, с которым разговаривал бородатый. Теперь на этом человеке были брюки и рубашка, а также темные очки на лице, но я его сразу узнала. Узнала по платку, который мужчина нес в руке, ибо размеры не позволяли затолкать его в карман. Платок я опознала по расцветке. Колористика всегда была моей сильной стороной, можно сказать, моим специфическим хобби, цвета я распознавала безошибочно вплоть до малейших оттенков и сразу запоминала. Видимо, ещё там, на пляже, не отдавая себе отчета в этом, подсознательно отметила очень приятную расцветку платка: по бежевому полю деликатные, ненавязчивые акценты цвета киновари. Платок разительно выделялся на общем пляжном фоне с его кричащими расцветками, безвкусной пестротой: агрессивными красными полыханиями или ядовитой зеленью, ненормальной желтизной и убийственно мертвенными синими или фиолетовыми тонами, от которых просто болели зубы. Спокойная и вместе с тем эффектная раскраска платка изливала бальзам на душу.

Вот я и опознала этого типа, невзирая на очки. Они помогли ему как мертвому припарки.

Долго ещё сидела я на лавочке, оцепенев от ужаса. Под платком скрывался, оказывается, холерный Болеков босс, личность которого я установила сегодня утром, и, значит, разговор они вели о Болеке. Ну конечно же, тощий, бородатый... А я собственными ушами слышала, что кто-то сдохнет от полученных травм.

И выходит, тот, кто сдохнет от нанесенного его здоровью ущерба, — Болек!


* * *

Трудно представить, как я напереживалась, пока не разыскала Болека. Обнаружила я его, живого и невредимого, на автовокзале, и только тогда перевела дыхание. И разжала зубы. Оказалось, со стиснутыми зубами я металась по всей Крынице, будучи уверена, что обнаружу лишь хладный труп парня.

Узнав о моих опасениях, Болек как-то не очень испугался, возможно, просто не до конца мне поверил.

— Вы считаете, что они покушаются на мою жизнь? — недоверчиво переспросил он. — Ведь покушались уже, да ничего у них не вышло. Все комбинации сорвались.

— Боюсь, это песня будущего. Комбинации когда-то осуществятся, и сразу после этого тебя прикончат. Не переживай, я постараюсь не допустить этого, вот только пока не знаю как. Не станешь же ты ходить в железных доспехах! На всякий случай постарайся пока ничего не пить и не есть в их обществе.

— А они пока и не торопятся меня угощать. Что же касается доспехов, возможно, мысль и неплохая. Не знаете, где здесь ближайший музей? Потому как больше нигде их не найдешь. Не волнуйтесь, есть и пить с ними не собираюсь, если предложат мне стаканчик горячительного — случайно уроню стакан, так всегда поступают в детективах, сколько раз видел в кино.

— Не нервируй меня, не то скажу, что о тебе думаю! Простыми словами, как рабочий со стройки...

— О, скажите! — живо заинтересовался Болек. Кажется, я немного поскрежетала зубами, потом взяла себя в руки.

— Я бы вообще не хотела терять тебя из виду, хотелось бы, чтобы все время ты был у меня на глазах. А сейчас куда мы едем?

— Можете свернуть в Лесничувку.

Я охотно воспользовалась советом Болека, очень было бы неплохо оступиться в прохладных водах Балтики.

Невзирая на скептическое отношение к собственной судьбе, Болек послушно выполнил мое истерическое пожелание и на четвереньках выполз из машины, а к воде пробирался кустами. Я наконец прохладилась, обрела какое-никакое душевное равновесие и почти спокойно пообщалась в воде с Болеком, который, переговорив со мной, с наслаждением поплыл в голубую даль. Единственное место, где я могла за него не опасаться, была вода, ибо я знала Болека с его младенческих лет, знала, что море — его стихия, знала о его просто сверхъестественных, на мой взгляд, способностях в морских видах спорта и лишь удивлялась, почему он никогда не выступает на официальных соревнованиях. Был бы олимпийским чемпионом, как пить дать!

По сравнению с Крыницей пляж в Лесничувке можно было считать безлюдной пустыней, лишь в отдалении, дальше к Пескам, слонялись отдельные нудисты, что нам не мешало. Нудисты вообще меня никогда не интересовали, не видела я в них ничего особенного. Нравится им ходить голыми — их дело. Нравится выставлять на солнце голые задницы — пожалуйста, их задницы. Дело вкуса, ибо эти части тела у большинства из них были ярко-красного цвета, ну точь-в-точь как у павианов. Впрочем, не уверена, может, этот вид обезьян называется резусами? Надо бы проверить в энциклопедии. Видела я таких обезьян и на свободе, и в зоопарках: большие, кудлатые, с голыми малиновыми задницами. Вон тот нудист ну вылитый павиан!

Через какое-то время мы с Болеком смогли спокойно обсудить проблемы. Прежде всего, как поддерживать постоянную связь, причем так, чтобы никто не догадался.

— А ты уверен, что они ничего не знают? Болек не понял.

— Чего не знают?

— Ну, того, что ты босса знаешь в лицо? Понятия не имею, с какой целью скрывают это от тебя, но ведь зачем-то им это нужно?

— Откуда им знать? — со снисходительной улыбкой произнес Болек. После того как он проплыл свои несколько километров в море, пришел в замечательное настроение. Море всегда благотворно на нем сказывалось. — И сдается мне, я ихнего босса лучше их знаю, вон ведь, сами же сказали, что с бородатым он общался с платком на морде. Пани просто повезло, счастливый случай...

— Ох, как нам пригодился бы профессионал! Человек, который умеет делать выводы...

Уже вечером позвонил Яцек. Это он здорово придумал — радиотелефон!

— Нашел! — с торжеством заявил Яцек. — По отпечаткам пальцев, сидел с отцом за столом. Зовут Хенрик Шмагер, шестерка в их банде, такой, знаете, на подхвате, выполняет отдельные поручения. Нашел я его по отпечаткам пальцев, очень хорошая вещь эти отпечатки, с их помощью можно многое выяснить и доказать. Я пособирал их где только можно, набралось множество, но я тщательно записывал, где чьи. И мы сравнили их с теми, от сержанта. Ну и одни совпали, с высокой точностью, говорю пани, как в банке — все сошлось! Теперь отловлю этого Шмагера, сначала как следует по морде получит, а уж потом я развяжу ему язык, признаюсь пани, аж руки чешутся.

Я понимала Яцека и не осуждала, только поинтересовалась:

— Ты надеешься ещё сегодня его отловить?

— Сегодня не получится, его нет дома, и никто не знает, где сейчас этот клоп, в какую щель забился. Ну да я своего добьюсь, оставил там человека стеречь. Хочу его в Крыницу привезти...

— Связанного?

— А хотя бы и так! Я намерен устроить очную ставку, чтобы не мог отпереться. И никакой он не размашистый, не придурок, специально делал из себя шута горохового, чтобы отца ненароком задеть. По полученным мною сведениям, тип этот страшно напуган, может, где и притаился, и неудивительно, причин у него предостаточно. Нет, не выключайте, это ещё не все, говорю же пани, отпечатки пальцев — гениальная вещь! Я тут научился их классно снимать, порошок раздобыл первый сорт, правда, помогает мне один такой — профессионал. Так вот, сдается мне, что я случайно и на Вежховицкого вышел.

Я не выдержала пассивной роли слушателя.

— Если все это ты сделал один, без ментов, без свидетелей — грош цена твоим открытиям! Неужели не понимаешь? Частному лицу не поверят ни прокуратура, ни суд, глядишь, тебя же ещё обвинят в злостном оговоре или как он там у них называется...

Не на того напала, Яцек заявил твердо и непреклонно:

— А на оговор мне ....., не считайте меня за идиота, знаю, что и как делать. И знаете, по-моему, уже понял, в чем тут вообще дело, не хватает кое-каких конкретных доказательств, ну да это лишь вопрос времени, вообще же материала у меня пруд пруди. Завтра привезу Шмагера, не беспокойтесь, расколется!

И он отключился.

Я долго не могла успокоиться. Вот, пожалуйста, какие потрясающие результаты можно получить и при частном расследовании! Разумеется, я отдавала себе отчет в том, что, по сравнению со мной, Яцек располагает гораздо большими возможностями, к тому же с детства по уши сидит вместе с отцом в этих их холерных бизнесах, знает все нюансы, знает людей, знает, чего от них можно ожидать, на какие штучки они способны. Ну наконец-то забурлит это стоячее болото, вонь пойдет такая, что просто невозможно будет сделать вид, будто её не замечают.

И я принялась раздумывать над тем, как это произойдет. Сначала заставить Шмагера заговорить. Это Яцек сумеет — силой, хитростью, с помощью денег, на худой конец. Предположим, действительно Шмагер спровадил Гавела на тот свет. Предположим, Шмагер упрется всеми четырьмя лапами, будет отбиваться копями и зубами, не захочет признаться. Яцек закусил удила, пойдет на все, но правду из него выжмет. Хотя и сейчас понятно, сделал это мерзавец не для собственного удовольствия. Сведения, которыми располагал Гавел, его угрозы и насмешки были слишком многим опасны, нет, Шмагер действовал не в одиночку. Расколется, нет сомнений, скажет, кто послал его на убийство, а тот важнее исполнителя. А потом этот подонок Шмагер может хоть в Аргентину сбежать, это уже значения не имеет, если предварительно всю сволочь на свет Божий вытянет, а я уж сама постараюсь поднять вокруг дела как можно больше шуму, и Яцек прав — ....., мне на оговор!

Столь радужная перспектива привела меня в восторг, я как-то упустила из виду то обстоятельство, что и мне могут попытаться заткнуть рот. После того как я в Варшаве разделала под орех ипподромную мафию, а она не попыталась перерезать мне горло, я пришла к выводу — видно, не такая уж важная я персона, и слава Богу. Да что там я, есть много других, которые знают больше меня, и с завтрашнего дня число знающих начнет стремительно расти! Ключом к дальнейшему развитию событий является Шмагер. Вот интересно, что Яцек станет делать с ним, когда доберется до подонка? Сразу станет потрошить или для начала уши пообрывает? Ох, как хотелось присутствовать при этом, хотя зрелище и не из приятных, но очень уж хочется услышать, что тот расскажет. Да нет, ничего не станет обрывать, существуют другие, более цивилизованные способы...

Минут через десять после звонка Яцека ко мне в окно влез Болек. Разумеется, я не замедлила поделиться с ним радостной новостью, разумеется, Болек ей обрадовался, но был какой-то встрепанный. Тут только до меня дошло — не станет парень в пол-одиннадцатого ночи без причины меня тревожить.

— Ну? — вопросительно буркнула я.

— Вот именно, — вздохнул Болек. — Получил очередную инструкцию — так сказать, общего характера. Как я и предполагал, подбросили мне в комнату. Теперь я должен каждый день находиться в Лесничувке с двенадцати дня до трех...

Я удивилась — ведь это для него не такая уж неожиданность, с самого начала велели ему околачиваться в Лесничувке.

— А теперь задание усложнили, — мрачно пояснил Болек. — Я не договорил, пани меня перебила, мне ведено каждые полчаса навещать бункер и рыться там в углу. Понимаете, от меня требуется кошмарная пунктуальность, выходит, я должен туда-сюда бегать с часами в руках с точностью до секунды! И к тому же должен изображать из себя местною рыбака, сшиваться у лодок в рыбацкой одежде, никакой я не турист и не отдыхающий.

— Что такое рыбацкая одежда?

— Да уж никаких цветастых плавок, обычные портки, ковбойка, резиновые сапоги. Ковбойку, если жарко, имею право скинуть, рыбаки снимают. А если дождь — черт их знает, зюйдвестка, наверное, только вот откуда я её возьму?

— Из магазина.

— Как же, разбежался, не столько у меня денег, чтобы выбрасывать на ненужную вещь. И ещё я обязан помогать настоящим рыбакам, когда те вокруг своих лодок хлопочут, уж не знаю, подпирать их, что ли. Должен им глаза мозолить, это ясно сказано в инструкции. Что это за новые выдумки?

— Возможно, потом тебе велят свистнуть их лодку, вот и надо, чтобы тебя запомнили, — предположила я. — Ох, слишком все это запутано, столько всего наворочено — не разобраться. А где товар?

— Понятия не имею, с тех пор, как забрали, назад не вернули. Но, как пани видит, состояние боевой готовности не отменяется. И остаются в плане два путешествия. А знаете, может, вы и правы насчет того, что потом заставят лодку свистнуть, как-то раз интересовались, умею ли я обходиться с рыбацкой лайбой.

— А ты умеешь?

Болек удивился вопросу.

— Еще бы! Со всем, что по воде плавает, я умею обходиться. Выходит, в бункере меня будет ждать инструкция, получу я её в последний момент, и мы ничего не успеем сделать...

Решение я приняла мгновенно.

— Значит, я там тоже буду. Поблизости, на пляже. В бункер сбегаю после тебя, сделаю вид, что забежала переодеться. И если кто станет за мной следить, примет меня за последнюю кретинку, потому как в качестве раздевалки помещение совершенно непригодное, ну да уж пусть принимает, переживу.

— И в самом деле, пусть принимает, не все ли пани равно, — утешил меня Болек. — Ведь вы же не собираетесь выставлять своей кандидатуры на выборах?

— Ты прав, не собираюсь, не то, как законченную кретинку, как раз бы и выбрали.

Мы ещё способны были шутить, не предполагая, что очень скоро нам предстоит пережить ужасные мгновения. Они уже приближались к нам большими шагами...


* * *

— Такого ещё не было, чтобы человека убили тросом от лебедки для вытягивания лодок, — с недоумением и чем-то напоминающим претензию произнес сержант Гжеляк. — Просто не представляю, как взяться за дело.

Я тоже ничего посоветовать не могла, ибо потеряла всякую способность соображать. Уж если полицейский был ошарашен случившимся, что же говорить о впечатлительной женщине? А полицейский, явно растерянный и огорченный, машинально размешивал сахар в чашке с кофе, сидя у меня в комнате за столом, и, похоже, собирался провертеть ложечкой дыру в чашке.

— А вы вообще-то сахар положили? — осмелилась поинтересоваться я, по собственному печальному опыту зная, что бывает по-всякому.

— Что? — очнулся сержант. — Кажется, нет.

— Ну так положите, будет, по крайней мере, что размешивать.

Бросив на меня взгляд обиженной лани, сержант послушался совета. Просто жалость брала смотреть на парня! Видимо, эта жалость и помогла мне прийти в себя. Надо же кому-то и делом заняться.

— Давайте вместе думать, — предложила я. — Иногда рассуждение вслух здорово помогает...


* * *

В Лесничувку я отправилась к одиннадцати. До этого в укрытии дожидалась прибытия Яцека со Шмагером, а дождалась Зигмуся. Этот, подобно охотничьей собаке, в поисках меня прочесывал окрестности, но меня не учуял, все-таки не собака. А Яцек так и не появился.

Болек же в Лесничувке действовал точно по инструкции: появился ровно в полдвенадцатого, спустился к воде, посидел, любуясь морским пейзажем, и полез вверх по склону дюн.

Приблизительно через час, когда немногочисленные загорающие покинули пляж, ибо время близилось к обеду, он опять спустился и принялся пялиться на подплывающий к берегу рыбацкий катер. Полюбовавшись, он повернулся к морю задом, осмотрел пляж, очень стараясь не замечать меня, поднялся на верхушку дюны и исчез где-то в районе бывшего пограничного пункта.

И в самом деле подходила пора обеда, было уже полвторого. За неимением ничего лучшего, я тоже уставилась на приближающийся рыбачий катер с уловом камбалы. На нем было три рыбака. К берегу они подошли легко, чувствовался опыт экипажа катера, да и море было спокойно. Вот один из них спрыгнул в воду и сразу же направился через пляж наверх, на верхушку дюны, где находился механизм, включающий лебедку для вытаскивания на берег лодок и катеров, и где околачивался в данный момент Болек. Вскоре и второй спрыгнул в воду и на берегу раскопал канат с крючком на конце. Третий рыбак остался на борту судна, которое потихоньку покачивалось у самого берега. Первый рыбак включил наверху механизм лебедки, второй зацепил за трос крюком своего каната, канат натянулся, и катер медленно вполз на песок, причем винт ещё находился в воде.

Тот рыбак, который прицепился к тросу, вдруг крикнул и принялся кому-то махать, глядя на берег поверх моей головы. Первый рыбак остановил мотор, а второй с присоединившимся к нему третьим подошли и принялись внимательно разглядывать крюк, оживленно переговариваясь. Потом замахали рукой, призывая первого. Тот, видимо, закрепил трос и сбежал по склону дюны к товарищам. Вот они уже все трое принялись дебатировать над канатом и крюком, а их катер наполовину, кормой, все ещё сидел в воде.

Рыбакам что-то явно не нравилось, что-то тревожило. Они ещё немного посовещались, затем, как видно приняв решение, все трое поднялись наверх, и вскоре я услышала шум автомобильного двигателя. Наверное, сели в машину и уехали. Наполовину вытянутый на берег катер они так и оставили на канате, прицепленном к тросу лебедки. Из-за какой-то неисправности катер не могли совсем вытянуть на берег, не могли даже подтянуть повыше, но отцеплять не стали, чтобы он не уплыл. Наверное, полагалось кого-то оставить или на катере, или на пляже, но рыбаки почему-то уехали все трое.

А мое внимание уже переключилось на другое, рыбаками я перестала заниматься.

К этому времени пляж совсем опустел, оставалась только я, вдалеке какая-то пара и двое мужчин. Они шли издали и медленно приближались к тому месту, где я сидела. Один тащился по песку со стороны Морской Крыницы, действительно тащился, нога за ногу, как паралитик какой, а второй приближался с противоположной стороны, от Песков. Не дойдя до рыбачьего причала метров тридцати, этот второй остановился и принялся любоваться морем, а первый все тащился, не останавливаясь. Взглянув на часы, я подумала — время Болеку опять подниматься к бункеру за возможными инструкциями. На это у парня уйдет минуты четыре, может, пять, надеюсь, он тоже потащится туда не спеша, чтобы не привлекать внимания. Правда, непонятно, чье внимание мог бы привлечь Болек, пляж совсем опустел, а эти явно никем не интересуются. Трое рыбаков уехали, к берегу приближался следующий рыбацкий катер, но был он ещё далеко.

Тот мужчина, что шел со стороны Крыницы, добрался-таки до каната, который удерживал катер и перерезал ему путь, и засомневался — перешагнуть или обойти. Полный кретин, я бы ни за что не стала рисковать, обошла бы стороной, однако крикнуть, предупредить кретина не могла, ибо, во-первых, он был ещё довольно далеко от меня, а во-вторых, ветер все равно дул в другую сторону и отнес бы мой крик в море. И тут вдруг мне послышался шум мотора кем-то включенной лебедки. Что такое? Точно, застучал мотор испорченной лебедки! Туг уж я с тревогой взглянула на кретина, который теперь стоял и пялился вдаль, действительно кретин, я невольно тоже взглянула туда, куда тот смотрел. Там стоял второй мужчина, который в этот момент повернулся и как-то подчеркнуто демонстративно взглянул на наручные часы. Идиот вдруг решился и перекинул ногу через канат, я вскочила с матраса, собираясь все-таки закричать, и в этот момент трос лебедки с силой дернулся.

Глаза я закрыла на мгновение позже, чем следовало бы.

Стальная змея совершила нечто чудовищное. Завиваясь спиралями, её серебристая петля с быстротой молнии стегнула воздух, со свистом рассекая его. И не только его...

К несчастному я не бросилась. Не только потому, что он уже ни в какой помощи не нуждался, но просто не могла двинуться с места. Ноги не повиновались и казалось, вот-вот потеряю сознание. А рядом с тем, что осталось от пострадавшего, оказались двое мужчин, одним из них был тот, что шел со стороны Песков. Увидев случившееся, причаливавшие рыбаки поторопились и кто-то из них прыгнул в воду, не дожидаясь, пока катер подойдет к берегу. По склону дюны скатился какой-то голый мужчина, завернувшись в купальное полотенце, примчалась замеченная мною вдали пара. Сверху спустился Болек.

При виде его я сумела взять себя в руки и тоже бросилась к месту катастрофы. Там, стараясь не глядеть на останки несчастного, я прошипела Болеку в ухо:

— Смывайся, идиот! Именно это они задумали! Теперь пришьют тебе, ведь это ты пустил в ход лебедку! Смывайся, но сначала надень цветастые плавки! Марш отсюда!

Невозможно было несколькими словами передать все, что хотела, отсюда и логические пропуски, но Болек понял меня. Бледный, с трясущимися губами, он с трудом удержался, чтобы не кинуться на помощь пострадавшему, хотя это и не имело никакого смысла. Прошептав в ответ: «Это не я!» — как будто я и без него не знала! — он развернулся и собрался подняться наверх, откуда только что сбежал.

— Да не туда! — дернула я его за рубаху. — Там тебя перехватят. Через дюны!

Невзирая на испытанное потрясение, Болек не растерял кондиции и моментально исчез с глаз долой, а я так и не могла понять, как ему удалось взлететь по отвесному склону дюны, не оставив следов.

Но взлетел!

Тут к нам подбежали рыбаки с причалившей наконец лайбы. Одного из них я предложила подбросить в полицию, чтобы сообщил о случившемся. Он попросил меня сделать это, быстро объяснил, как добраться до ближайшего полицейского отделения. И пусть они вызовут «скорую», напомнил он. Я кинулась к машине, только тут вспомнила, что у меня есть радиотелефон Яцека. Вытащив его из бар-дачка, я набрала нужный номер. Возвращаясь, увидела джип, мчавшийся к рыбачьей пристани. Наверное, тот, на котором уехали рыбаки с первого катера. Только почему-то их теперь было двое.

О том, что произошло, я узнала уже вечером того же дня. Комендант полиции прекрасно понимал, для какой цели одолжил нам сержанта Гжеляка, и не гнал меня из комендатуры. Произошло же следующее.

На ловлю камбалы рыбаки отправились вдвоем, никакого третьего с ними не было, и все тут! Всегда они ловят вдвоем, они здешние, их все знают, всегда справляются вдвоем, зачем им третий? Вернулись они, значит, с уловом, один выскочил на берег, прицепил их канат к тросу лебедки, поднялся к мотору, включил, потянул. Тут выскочил на берег второй, увидел, что петля у крюка перетерта, три канатные волокна лопнули, остальные еле держатся, того и гляди тоже лопнут. Непонятно с чего, ещё вчера все было в порядке. Он крикнул напарнику, тот остановил лебедку, вдвоем они помчались за другим канатом и инструментами, катер оставили, как стоял, боялись тронуть, а отцепить — в море унесет. Ну, они и смотались в момент, а когда вернулись, застали от человека одно мокрое место. И понятия не имеют, кому в башку пришло включить лебедку. Когда уезжали, пляж был пустой, только у бывшего пограничного пункта околачивался какой-то посторонний тип, ну да они на него внимания не обратили, незнакомый, зачем он им? Они торопились.

Голый в простыне ничего не видел, ничего не знает, загорал себе на склоне дюны, услышал страшный крик, слетел вниз и увидел весь этот ужас. Думал, может, какая помощь понадобится. На вопрос, сколько народу столпилось у катера и пострадавшего, ответил, что не считал, думает, человек пять. Потом ещё набежали. Одна женщина была, он, голый, видел, как бегом бежала вверх по склону, наверное, чтобы позвонить в полицию. А больше он ничего не знает.

Рыбаки со второго катера сразу поняли — беда случилась, они-то сообразили — трос лопнул. Издалека видели, как по песку какой-то мужчина шел к этому месту, но потом его скрыл из глаз первый катер, и сам момент несчастного случая они не видели, заслонял катер, они ещё надеялись, может, обошлось. Да, подплывая к берегу, они видели трех мужчин, кроме пострадавшего. Один перед этим на пляже торчал, второй выскочил откуда-то из-за дюн, полотенцем обернулся, а третий сверху сбежал. И вот этот третий наверняка должен знать, кто же запустил мотор лебедки, скорее всего, он сам это сделал.

Показания того, который шел по пляжу со стороны Песков, получить не удалось, ибо он исчез ещё до появления полиции. Это неудивительно, мало приятного оказаться свидетелем несчастного случая.

Исчез и тот, что сверху сбежал. Как метеор блеснул и исчез. А прибежавшей издали молодой паре показалось, что с горушки спустились двое, один сразу, а второй попозже. Первый даже помог вытащить второй катер, вытягивали его руками, в создавшейся ситуации ни у кого не хватило духа включить лебедку. А второй куда-то подевался. Ни одного из них молодые люди не знали, но готовы поклясться, что оба были с бородами.

Ознакомившись со всеми протоколами опроса свидетелей, я заявила:

— Чистую правду сказали только рыбаки, что приплыли на втором катере. Те, что приплыли на первом, врут как сивые мерины, а остальные перепутали все, что можно. Бородатый сверху вовсе не сразу прибежал, а перед Болеком, а Болек вообще явился последним.

— Зато пани была единственным свидетелем, который все видел с начала и до конца, — отрешенно заметил комендант. — И я не знаю, что мне с пани делать.

— Придушить! — посоветовала я.

— Да нет, я думаю — обнародовать ваше присутствие или нет. Третьего рыбаки наверняка взяли на борт без ведома боцмана и теперь не признаются, потому что это запрещается. Очень пригодился бы свидетель, который выведет их на чистую воду, но, может, лучше не говорить о наличии такого свидетеля.

Я взяла в руки один из протоколов.

— Минутку, а что показывают рыбаки со второго катера?

— Они были ещё далеко от берега, когда причалили первые, и не все видели, занятые своими делами. Очень интересует меня тот, третий. И вообще сбежало в общей сложности три свидетеля. Одного из них вы знаете.

Пришлось признать:

— Знаю, сшивался наверху, и теперь на него станут валить. Попытаются обвинить его в случившемся, правда, пока не представляю, каким образом. Я уже и раньше догадывалась, что из него собираются сделать козла отпущения, и пожалуйста, не спрашивайте, почему и зачем, сама не знаю. Но могу поклясться — в роковой момент его у лебедки не было, это я точно знаю, на часы смотрела, а у них все точно по часам было расписано. Немного сумбурно я объясняю, пан комендант, но уж поверьте, так оно и было.

Комендант неплохо соображал и, невзирая на сумбур, все понял, ведь история с Болеком хорошо ему была известна с моих слов.

— Ясное дело, его там не было, — согласился он. — Им понадобилось в данный момент вашего подопечного в другое место отвлечь, иначе тот бы увидел настоящего преступника. Ведь как ловко все было задумано! Я бы и сам запутался, если бы не узнал от вас кое-какие детали. Итак, насколько я понял, мы столкнулись с умышленным, заранее запланированным убийством и фрагментом какого-то крупного дела. И надо признаться, организовано все у них прекрасно. Как им такая точность удается?

— Мне и самой интересно, но хоть понятно теперь, зачем велели Болеку бегать туда-сюда с часами в руках. А убитый кто? Удалось установить его личность?

Комендант вытащил из картонной папки лист бумаги и прочел:

— Некий Хенрик Шмагер из Варшавы. Пани эта фамилия о чем-то говорит?

Да, фамилия мне многое говорила, а вот я зато ни слова произнести не могла. Горло перехватило.


* * *

Сержант наконец пришел к каким-то выводам и перестал размешивать кофе.

— Мне кажется, этому Роевскому надо бы сюда приехать, — сказал он. — Шмагеру удалось от него ускользнуть, а вот почему он оказался на пляже в Лесничувке — пока не знаю. И вообще, все концы начинают сходиться в одно, сдается мне, что из этого образуется одна грандиозная афера.

— Уже образовалась, — поправила я полицейского. — И вы, надеюсь, обратили внимание на скорость? Четыре часа! Понадобилось всего четыре часа, чтобы дело закрыли, всего-навсего обыкновенный несчастный случай!

— Комендант предвидел это, — согласился со мной сержант, — поэтому он так и торопил нас поскорее снять свидетельские показания.

— Вот именно. Предполагается, что тех рыбаков было двое, канат выстрелил сам по себе, потому что оба рыбака отправились за новым канатом и инструментами, а кто-то включил мотор лебедки, не ведая, что творит. Увидел лодку, наполовину вытащенный катер, захотелось ему вытащить, а когда произошло несчастье — испугался и сбежал. Сделал это не профессионал, не рыбак, а какой-то случайный кретин. потому как включил резко, не переждал, пока человек пройдет по пляжу. Нет, все говорит за то, что этим кретином был Болек. Он уже давно здесь сшивался, брался помогать рыбакам, услужливый молодой человек, псякрев! Однако, учитывая, что дело прекращено производством, не он был тут главной фигурой, а погибший Шмагер. Для мерзавцев важнее было отправить Шмагера на тот свет, чем подставить Болека. Болека они пока ещё подержат...

— Целиком и полностью согласен с вами, — сказал сержант.

А я продолжала:

— В таком случае положите перед собой какую-нибудь официальную бумагу, держите наготове ручку, а если при вас имеются наручники, то и их положите на видное место, потому что того и гляди примчится Зигмусь, а мне одной не по силам избавиться от него.

Сержант не сразу понял, о ком я говорю.

— Зигмусь, Зигмусь... А, это тот тип, что тогда был с вами? Понял, не беспокойтесь, вдвоем справимся. А что касается тех двух рыбаков, которых в самом деле было трое, то я не успел ещё вам сообщить. Они признались. Можно сказать, последнее известие. Сразу же как вы ушли, комендант уже на свой страх и риск поприжал их, а я при этом присутствовал.

— И что же они сказали?

— Вроде бы ничего особенного. Прибился к ним какой-то незнакомый мужчина, не то турист, не то рыбак. Наговорил с три короба, вроде бы живет и рыбачит на Мазурских озерах и очень ему хочется посмотреть, как ловят камбалу в море. Напросился, в общем. И в самом деле, не новичок в рыбацком деле, даже пригодился им в море, только вот из-за него пришлось сделать крюк и приблизиться к русской границе, очень просил, хотелось ему, видите ли, на русский берег взглянуть. Это именно он выскочил на берег вторым, прицепился канатом к тросу, и он же заметил, что петля перетерта. Вместе с рыбаками поехал за новым канатом, но в городе исчез, а рыбаки не стали его разыскивать, времени у них не было. И больше ничего о нем не знают. Как его зовут, не помнят, хотя тот и называл фамилию, не то Недойда, не то Чамайда.

— Ясно, сообщник преступников, проследил, чтобы все прошло по графику, минута в минуту. Надо бы его разыскать.

— И чем скорее, тем лучше, — согласился со мной сержант, — иначе и с ним могут так же расправиться, как со Шмагером. А он многое может знать.

И тут раздался стук в дверь. Нет, это был не Зигмусь, а Яцек.

— Сорвался с моего крючка, — без предисловий начал он. — И примчался сюда. Поехал добровольно, это мне известно, и я не понимаю...

Может, и несправедливо с моей стороны, но я вдруг испытала по отношению к Яцеку нечто вроде претензии: почему он не смог хотя бы вчера этого Шмагера перехватить и избавить меня от душевного потрясения? Вот почему грубо и безжалостно, тоже без предисловий, выложила:

— А чего тут не понимать? Прикончили его, пока он не успел проболтаться.

— Что?!

— То, что слышишь. Прикончили и все тут, так что нет у нас больше свидетеля. Садись и слушай, а потом станем думать.

Оторвавшись от дверного косяка — а Яцек, как вошел в комнату, так и остановился в дверях, — он пошарил в карманах, извлек сигареты, потом передумал, спрягал сигареты и вытащил плоскую бутылочку с бренди. Подойдя к столу, плеснул немного в стакан, спокойно произнес «Холера ясна» и проглотил напиток. Жестом пригласив нас с сержантом последовать его примеру, он опять же почти спокойно сказал:

— Единственная ниточка, которая была у нас в руках. Что произошло?

Дальнейшие события развивались словно по заранее намеченному плану. Не успели мы просветить Яцека, как в окно влез Болек. Ну прямо настоящий пленум, что идет точно по графику.

— Сказать по правде, я теперь тоже не один действую, — признался Яцек. — Один майор из Главного управления...

— И я даже догадываюсь, какой именно, — пробормотала я неразборчиво.

— ..посоветовал мне обратиться к одному из ихней братии. Вы были правы, проше пани, нашим ментам тоже не всем по душе теперешний беспредел. А поскольку я располагал информацией, мы с моим новым помощником поделили алфавит, я взял себе всех на буквы начиная с «А» и кончая «М», а он остальных. Не скажу, что было легко, одна баба даже собаку на меня натравила, но так уж получилось, что эту собаку я знал лично и она меня признала, а баба нет. И везде я снимал отпечатки пальцев — то под видом огородника, то сантехника, как получится. Шмагер оказался четырнадцатым сряду. Я их нумеровал, проше пани, чтобы не перепутать, а отпечатки по мере получения тут же сравнивал с полученными от вас, чтобы времени даром не терять, и как я на Шмагера вышел, прекратил поиски. Он из Варшавы уехал, пришлось ждать, наконец его жена проговорилась — к морю муженек укатил, я тут же сообразил — к какому, и прилетел. И опоздал, псякрев!

— Когда же ты успел столько дел провернуть? Небось не спал?

— Когда уж тут спать...

— И ещё время на дорогу потратил...

— Да, часа полтора в общей сложности.

— Всего?

— У меня же вертолет, а в Новом Дворе, под Гданьском, я на всякий случай вторую машину держу. Сюда я не рискнул на вертолете лететь, не хотелось привлекать внимание. Устроил развлечение для пацанов в Новом Дворе.

Я взглянула на Болека. Тот восхищенно слушал отчет Яцека. Как видно, сердцу парня были близки такие проявления разбушевавшейся энергии.

— А ты что видел?

— Г...! — не задумываясь ответил парень — Если бы я хоть что-то видел!

— Но ты же находился наверху, рядом с механизмом лебедки.

— Правильно, и слышал — там кто-то крутился, но ведь мне это было до лампочки. То есть трех рыбаков, что поднялись с берега, я видел, сели они в свой джип и уехали. Перед этим ящик с механизмом на ключ заперли.

— Ты это точно видел? — живо заинтересовался сержант.

— Так я ж стоял, почитай, рядом с ним.

— Значит, поступили по инструкции. А как выглядел третий?

— Откуда мне знать, который из них третий.

— Тот, который не вернулся. Уехали трое, а вернулось двое, так нас интересует тот, которого не было.

— А меня самого уже в тот момент не было. Я дал деру через дюны, как пани Иоанна велела, и ихний джип видел издали.

— Куда же ты направился?

— Через лесок вышел к морю и по берегу до самой Крыницы шел, как пани Иоанна велела, босиком и в одних плавках.

Сержант огорчился.

— Выходит, и манипуляций с лебедкой не видел?

— Издалека. Не до них мне было, я не спускал глаз с часов. Видел, правда, на пляже какого-то типа, но сзади, ни в жизнь не опознаю. Зато успел разглядеть того, который шел по пляжу от Песков...

— ..и тоже с часами в руках дожидался катастрофы, — вставила я.

— А потом исчез, — закончил сержант.

— Так вот, тут я уверен — это один из моих патронов, — продолжал Болек. — Тот, который бритый. Пан сержант выявил его личность.

— Анджей Дембик, — подтвердил сержант. А Болек закончил неожиданным заявлением:

— Но официально я ничего не видел и не знаю. Мне уже успели передать — я слепой, глухой и немой и чтобы не смел рта раскрыть!

— Что ж, все логично, — мрачно подвела я итоги. — Одна шайка. Шмагера пришили, а то, не дай Бог, в минуту слабости выдаст работодателя. Так что ты, Яцек, можешь считать — за тебя расправились с убийцей отца.

— Еще что! Он только орудие, а где рука, что его направляла?

Как ответ на этот риторический вопрос в дверях возник Зигмусь. Может, он и стучал, да мы за разговором не услышали. В глазах у меня потемнело, и я издала слабый стон.

— Привет-привет! — с обычной радостной энергией приветствовал нас кузен. — Кого я вижу! Пан Яцек!

Оба парня вздрогнули и уставились на него. Яцек от неожиданности, а Болек с опаской. Разумеется, восклицание Зигмуся относилось к Болеку.

— Рад-рад вас видеть! — разливался соловьем Зигмусь. — Вы разрешите, господа? Присяду-присяду, такое приятное общество. А мы так и не успели все обсудить, вот теперь-теперь...

Мне наконец удалось под столом пнуть Яцека. Вообще-то я хотела привлечь внимание сержанта, но промахнулась. Яцек опять вздрогнул и вопросительно взглянул на меня. В ответ я ему послала полный немого отчаяния взгляд. Если сейчас вдруг выяснится, что Болек — не Яцек, претензии обманутого в своих надеждах кузена примут размеры стихийного бедствия, на меня обрушится смерч упреков и циклон поучений, которых хватит, чтобы отравить мне всю оставшуюся жизнь. От такой перспективы кровь заледенела в жилах.

Сержант, как загипнотизированный, не отрывал взгляда от щебечущего Зигмуся и даже не мигал. Положение спас Болек. Парень встряхнулся, сделал над собой сверхъестественное усилие и почти спокойным, но твердым голосом произнес:

— В другой раз. В настоящий момент я, как бы это поточнее выразиться.., недееспособен.

Молодец парень! Я бы сама лучше не придумала!

— Как это, как это? — встревожился Зигмусь. — Что с вами?

— Видите же, даю показания!

Тут я снова пнула Яцека, знала уже, какую ногу надавить под столом, и глазами показала ему на загипнотизированного представителя власти. Яцек незаметно толкнул в бок сидящего рядом с ним сержанта, тот стряхнул с себя чары, солидно крякнул и по возможности внушительно поднялся со стула, видимо, для пущей официальности.

— Прошу извинить, — заявил он не терпящим возражения тоном, и в голосе его прозвучал металл, а в устремленном на Зигмуся взгляде, клянусь, сверкнула молния. — Пан нарушил процедуру. В данный момент я провожу допрос, посторонним присутствовать не положено. Личные дела пан обсудит позже, а сейчас прошу покинуть помещение!

Не на того напал, Зигмуся голыми руками не возьмешь!

— Как это, как это? — возмутился он. — Допрос в квартире моей кузины? По какому праву? Но и сержант уже полностью оправился.

— Да, снимаю свидетельские показания по важному уголовному делу. Полиция предпочла это сделать здесь, а не в комендатуре, где ваша кузина может столкнуться с упомянутым уголовным элементом. Пан желает, чтобы его кузина столкнулась носом к носу с бандитами?

— Нет, не желаю, — пошел на попятную Зигмусь. — А какое отношение имеет к бандитам моя кузина? По какому праву... Тогда нужен адвокат-адвокат, я сейчас...

— Никакого адвоката не надо! — загремел сержант. — Ваша кузина ни в чем не обвиняется, даже ни в чем не подозревается, она только допрашивается в качестве свидетеля, а таковые показания может дать и без адвоката как особа совершеннолетняя. А если вы настаиваете, поехали в комендатуру!

Зигмусь нашел возможным согласиться с полицейским.

— Да нет, да нет, я понимаю, я понимаю и не настаиваю. Так лучше-лучше, полностью с паном согласен! Но я забочусь о кузине, может, мне остаться-остаться?

И он бросил на меня такой взгляд, что я не могла больше отмалчиваться.

— Да нет, не беспокойся, просто мне не повезло, но ничего страшного. Иди, не волнуйся за меня. Завтра я тебе все расскажу.

Зигмусь капитулировал. Кивнув на прощанье всего три раза — явно с кем-то не захотел проститься, но с кем — непонятно, думаю, с вредным сержантом, — оскорбленный в лучших чувствах кузен покинул помещение, недовольно бормоча:

— Вынужден-вынужден подчиниться, понимаю-понимаю, мое почтение, итак, до завтра, до завтра...

И он закрыл за собой дверь. Сержант сел на место и с ужасом спросил меня:

— Вы что?

— А пан и поверил? — возмутилась я. — Вынуждена была ему пообещать, иначе он бы отсюда ни за что не ушел. Перескажу ему завтра один из своих детективов, и делу конец. Ну, поехали дальше!

— Минутку, — не согласился Болек. — А как мне от него избавиться? Прицепился ко мне как клещ, я же понятия не имею, чего он от меня хочет, но наверняка невозможного. Мне-то что делать?

Меня и без того мучила совесть, что я напустила на парня кузена, и я нашла выход. Не иначе как в приступе отчаяния.

— Не волнуйся, я скажу, что ты все состояние потерял! По глупости.

— А неплохая мысль, — обрадовался Болек.

— Может, мы наконец приступим к делу? — призвал нас к порядку Яцек.

Обо всем увиденном мною на пляже в Лесничувке я рассказала сообщникам как можно подробнее, ведь никогда не известно, какие мелочи могут пригодиться. Преступники строили замысел на точном соблюдении времени, преступление было расписано по секундам, и, наверное, именно для этого им понадобился свой человек на рыбачьем катере. Русским берегом любовался, как же, просто глядел на часы и следил за соблюдением графика. Выбрали удобное время, когда в обеденную пору пляж опустел, договорились о встрече со Шмагером в точно назначенное время, так же как и с Болеком, предназначенным на отстрел. Когда и как удалось им привести в негодность петлю на канате — неизвестно, но, по словам сержанта, дело нехитрое. Приближавшийся со стороны Песков к порту Дембик контролировал ситуацию. Остановился он специально для того, чтобы Шмагеру пришлось перелезть через канат, если тот собирался подойти к нему. Второй сообщник наверху без труда отпер ящик с механизмом лебедки и в нужный момент, по сигналу, включил её. Этого Болек видеть не мог, ибо в соответствии со своим графиком в данный момент должен был находиться в будке. Все предусмотрели! Оба сообщника, когда несчастье уже произошло, поспешили к жертве не для оказания помощи, а для того, чтобы добить несчастного, если бы в этом оказалась нужда. Не оказалась, за них всю работу сделал трос. После чего оба исчезли бесследно.

— А не мог запустить лебедку тот самый третий? — предположила я. — Пока рыбаки возились с новым канатом и инструментами, мог незаметно вернуться. Болек!

— Исключено! — категорически заявил Болек. — Никто туда не шел, ничего не ехало. И говорю вам, кто-то там заранее прятался за зданием наверху, я слышал.

— Свидетели видели, как сверху сбежали два бородатых, — напомнил сержант, искоса поглядывая на бородку Болека.

— Отпечатки пальцев! — вырвалось у меня.

— Думаете, я сам не догадался? — обиделся сержант. — Хотя не очень верю в успех, ящик с механизмом деревянный, ну, кое-где железо. Посмотрим, чего добьются в лаборатории, они вообще бы не взялись за такую работу, не будь у меня там дружка. Может, третий и в самом деле приехал с Мазурских озер, но я все равно попытаюсь его разыскать.

— Это он обратил внимание настоящих рыбаков на перетертую петлю, — напомнил Яцек, внимательно слушавший наш обмен информацией. — Как вы думаете, по собственной инициативе или ему велели?

— Если бы ему велели не обращать внимания, сразу же насторожился бы, если он не из их шайки. Каждый знает, чем грозит надорванная петля каната.

— Если он тоже член шайки, наверняка привлек внимание рыбаков к петле, сделал, так сказать, рекламу, чтобы дальше все шло в соответствии с графиком.

— Наверняка он из той же шайки! — настаивали мы с Болеком. — Пан сержант сумеет найти его?

— Вряд ли помогут объявления по телевидению, — скептически заметил сержант.

— Рыбаки говорили — он и в самом деле рыбак. Может, имеет смысл начать поиски на Мазурах? Что вам стоит? Может, у него и вырвалось правдивое словечко, а у нас в случае неудачи хоть Мазуры отпадут.

— Да, здорово складываются дела, — задумчиво произнесла я. — Одного убили, чтобы не болтал лишнего, второго припрягали, потому как помогал прикончить первого. Распоряжается всем таинственная личность, официально никто не должен этим интересоваться, сплошные несчастные случаи, а из-за чего все — хоть убейте, понятия не имею. Невозможно ведь, чтобы все правительство нашей несчастной страны состояло из одних преступников?!

Многозначительное молчание было мне ответом. Я удивилась. Мой Бог, и в самом деле ни одного порядочного человека?

— И что теперь? — растерянно спросил Болек. Яцек пожал плечами.

— Теперь уже ясно — твои наркотики и мой отец — звенья одной цепи. Я и раньше пришел к такому выводу, вот только не успел вам сказать, а теперь и вовсе убедился в этом. Одни и те же люди, и одно место действия — Морская Крыница. Отец знал о готовящемся именно здесь каком-то грандиозном преступлении, может, как раз твой фокус с медведем... Надо будет расширить поиски, до сих пор я зациклился на Шмагере, остальное лишь немного копнул. Теперь займусь ими всерьез. Дела этого так не оставлю, уж это я твердо обещаю!

Во взгляде сержанта выразились симпатия, восхищение и благодарность. И он признался с тяжелым вздохом:

— А я скажу — вы и не представляете, как тяжело вести расследование одному, в свободное от основной работы время, без помощи полицейского аппарата...


* * *

Зигмусь принялся подстерегать меня уже с полвосьмого утра. А все потому, что в его пансионе были установлены идиотские часы работы столовой. Представляете, на курорте она открывалась уже в шесть часов! Бесчеловечно да и просто неприлично.

Кузен был настолько заинтригован, любопытство настолько его распирало, что Зигмусь безропотно снес все мои капризы, даже не попытавшись поучить меня уму-разуму. Назло ему я заказала на завтрак кофе и рюмочку коньяка, такое он всегда горячо осуждал. Откровенно говоря, мне и самой больше хотелось выпить чашку нормального, хорошего чая, но в кои-то веки я могла безнаказанно сделать ему назло! Да и взбодриться немного не мешало, ведь мне предстояло сочинить нечто потрясающее, так что пришлось прибегнуть к сильным средствам в неурочную пору.

Начала я с правды.

— Здесь произошли два несчастных случая, и я была свидетелями обоих. Дело очень сложное, полиция не может полностью исключить злой умысел, и, прежде чем закрыть дело, им надо выявить все обстоятельства. Погибли два человека, один из них отец Яцека...

— Пан Болеслав, — не преминул похвастаться своей великолепной памятью Зигмусь, а я постаралась ничем себя не выдать, даже глазом не моргнула.

Теперь надо было как-то удалиться от правды. Хорошо, коньяк уже начал действовать.

— А второго все видели издали, — продолжала я рассказ. — Не знаю, имею ли право тебе говорить, полиция просила никому ни слова, да уж ладно... Знаешь, тут, в Морской Крынице, банда грабителей готовилась провести широкомасштабную операцию. Сколотили шайку и собирались одним махом обобрать всех богатеньких курортников, а потом смыться. Ищи ветра в поле! Провели предварительную работу, наметили кандидатуры. Ведь здесь большинство отдыхающих деньги при себе держат. Никому не хочется таскаться на почту и выстаивать очереди. Да и драгоценности многие бабы с собой прихватили. Не такие, конечно, как в каком-нибудь Биаррице, но тоже неплохие. Так вот, второй, погибший тоже вроде бы от несчастного случая, был из этой шайки, но полиции удалось его как-то обработать, и он собирался засыпать своих дружков. Не успел, — вздохнула я.

— А пан Яцек как с этим связан? — поинтересовался Зигмусь, который слушал, боясь перевести дыхание.

— Яцек знал этого человека, возможно, с его помощью... — расфантазировалась я и ещё раз предупредила:

— Но учти, это большая тайна, никому ни слова, а то нас с тобой прирежут. Эти люди ни перед чем не остановятся!

Дав волю фантазии, я уже не могла остановиться и поголовное ограбление богатеньких курортников в Морской Крынице описала во всех подробностях. Шефом негодяев я сделала кривого Колодзея, он показался мне очень подходящим кандидатом на эту должность. Надеюсь, Зигмусю он никогда не попадется. Разумеется, у главаря банды было несколько помощников, один из которых являлся точной копией Анджея Дембика.

Зигмусь был в полном восторге.

— Надо же, надо же! — восклицал он, вскочив со стула, но, спохватившись, сел и немного тише продолжал:

— Кто бы мог подумать, мог подумать! И ты, бедняжка, в самом центре циклона-циклона! Откровенно говоря, между нами, между нами, полиция сейчас мух не ловит, не ловит! Надо предостеречь будущие жертвы, устроить ловушку-ловушку, схватить-схватить на месте преступления, предостеречь-предостеречь!

Сам Зигмусь стал первой жертвой моей выдумки, вот я и предостерегла его, повторив ещё раз как можно убедительнее:

— Учти, ты должен делать вид, что ни о чем не знаешь, ещё не хочешь, чтобы мне перерезали горло! Да и с полицией неприятностей не оберешься, ведь я же тебе выдала государственную тайну!

— Понимаю-понимаю, буду молчать как могила-могила! Но бдить буду. Держать руку на пульсе, на пульсе!

Пришлось пойти на уступки — пусть держит руку на пульсе, если уж ему так хочется. Я только отняла у него собственный пульс, ибо кузен для наглядности принялся демонстрировать на мне, как он собирается держать руку на пульсе. Обретя руку, я поднялась со стула и тут с ужасом увидела, как с противоположного тротуара мне кланялся прохожий, видимо уже давно старавшийся привлечь мое внимание.

И не только кланялся, уже развернулся в мою сторону и сошел с тротуара на мостовую, явно собираясь подойти ко мне. Ну конечно, для полного счастья мне не хватало только, чтобы теперь на Зигмуся нарвался майор Литовский из отдела особо тяжких преступлений Главного управления полиции!

Майора Липовского я знала добрый десяток лет начиная с тех времен, когда он ещё не был майором. И считала его порядочным человеком, ибо он как-то признался мне в приступе откровенности, что ещё будучи капитаном однажды взял взятку. Выбор у него был ограничен: взять взятку и дать возможность валютчику спокойно покинуть родной край или распроститься с работой, а весьма возможно, и с жизнью. Капитан предпочел жизнь и бабки. Возможно, на него оказало влияние то, что совсем недавно произошло с его близким другом и коллегой. Друг упорствовал в решении вести дело честно и очень скоро оказался на том свете, разумеется, в результате несчастного случая. И другие товарищи по работе то и дело оказывались перед подобным выбором, причем одни даже радовались — работы меньше, денежек больше, другие были недовольны, но сделать ничего не могли.

Разумеется, открытым текстом он мне в этом не признался, но очень доступно растолковал общее состояние дел в наших правоохранительных органах. Очень доступно, очень доходчиво, как мужик корове на меже. И до меня, как и до коровы, тоже дошло. Я даже подумала тогда, а что бы было, если бы такой же беспредел воцарился, например, в наших проектных бюро? Видимо, сказывалась давняя профессия. Что бы в таких случаях делали проектанты и архитекторы? Игнорировали бы фундаменты построек? Возводили перекрытия из картона? Не производили никаких расчетов конструкций, будь это мост через реку или лестница в подъезде жилого дома? Въезжаешь на такое или входишь — и все рушится! Да нет, за такие вещи проектанта обязательно упекут в тюрьму, да ещё за компанию с ним инспектора из контроля. Нет, аналогия не подходит.

Тогда я переключилась на медицину. Надо вырезать аппендикс — врачи злостным образом удаляют часть кишечника. Совершенно сознательно ставят не правильные диагнозы, прописывают не правильные лекарства, скальпелем чинят карандаши, а хирургическими ножницами обрезают себе ногти. Другие врачи знают об этом, но профессиональная солидарность заставляет их молчать. Ага, и ещё за не правильный диагноз или операцию с летальным исходом получают крупный куш. Господи помилуй, жуткая картина!

Мне стало так нехорошо, что я поскорее оставила врачей в покое. Тем более что совсем запуталась. Ведь как преступников-проектантов, так и преступников-врачей должна выводить на чистую воду полиция, а она сплошь коррумпирована, она получает взятки именно за то, чтобы не выводить преступников на чистую воду. Сумасшествие какое-то!

А ведь главное зло составляли не, архитекторы и не медики, это я себе представила их лишь потому, что обе эти специальности мне близки, вот воображение и подсказало жуткую картину. Представляю, какие претензии могут питать ко мне представители этих профессий, узнай они о моих инсинуациях! Слава Богу, в их среде преступность ещё не приняла такие размеры, да и наша полиция не состоит из одних преступников и взяточников. Я уверена, найдется среди полицейских несколько человек честных, добросовестно выполняющих свой долг.

К последним относила я сержанта Гжеляка и майора Литовского, которого в данный момент надо было любой ценой уберечь от контакта с Зигмусем.

Я сразу же догадалась, зачем майор приехал в этот курортный городок, хотя одет был как типичный отдыхающий и выглядел так же. Наверняка его вызвал звонок сержанта. Сказать Зигмусю, что это мой знакомый зубной врач или владелец булочной, где я покупаю булочки к завтраку? Исключено, Зигмуся с его всезнайством я достаточно хорошо знала. В нем наверняка вспыхнет мгновенная страсть печь булочки или лечить зубы. А отделаться от него все равно что мухе отцепиться от довоенной липучки.

Вот почему, глядя расширенными глазами на майора, я в панике покачала головой, выставив перед собой растопыренную пятерню. Майор понял, повернулся и удалился неспешным шагом. К сожалению, мои знаки заметил и Зигмусь.

— Что-что такое? Ты кого-кого увидела? В голове мгновенно блеснула идея. Ох, правильно делают датчане, начиная день с рюмочки коньяка!

— Если хочешь помочь — пользуйся случаем, — таинственно прошептала я кузену, выискивая глазами в толпе отдыхающих подходящую жертву. — Видишь вон того толстяка, ну вон же, зеленая распашонка в цветочек? Давно разыскивается, надо бы за ним проследить.

Толстяк в зеленой распашонке уже неторопливо удалялся от нас. Видела я его только сзади, понятия не имела, кто он такой, но мне он показался подходящим объектом.

Зигмусь пришел в восторг. Наконец-то перед ним раскрывалось широкое поле деятельности, как раз для его деятельной натуры!

— Ну так идем? За ним, за ним?

— Ты один пойдешь и делай это по возможности незаметно. Мне надо остаться здесь, сейчас следом за тем пройдет второй подозрительный толстяк, за ним пойду я. Быстрее, ведь скроется с глаз!

Преисполненный сознанием ответственности и собственной значимости, Зигмусь сорвался со стула, схватил свой чемодан и рысцой кинулся вдогонку за преступником. Я ещё успела заметить, как он нагнал подозрительного толстяка и крадучись двинулся за ним, шаг в шаг.

У майора, похоже, глаза были со всех сторон головы, он видел происшедшее, хотя шел к морю, и теперь поздоровался, подойдя к моему столику.

— Угодил бы пан, как кур в ощип! — приветствовала я старого знакомого. — Учтите, держитесь подальше от моего кузена, того человека, что только что сидел на вашем стуле. По сравнению с ним пиявка — ничто! Вы, разумеется, приехали сюда отдыхать?

— Разумеется, — беззаботно подтвердил майор, — я в отпуске, полицейский тоже человек. А толстяк, за которым вы послали кузена, кто?

— Понятия не имею, случайно выбрала жертву в толпе, показался подходящим объектом. Видите же, все остальное — мамаши с детьми, даже кузен засомневался бы, что приехали к морю с преступными целями. Велела ему последить за толстяком.

— Слишком близко идет за объектом, так недолго и по морде схлопотать, — профессионально заметил майор, глядя вслед Зигмусю.

Я тоже успела ещё заметить зверя и охотника. Зигмусь и в самом деле почти навалился на спину объекта, но я легко примирилась с возможной травмой кузена.

— Ничего страшного, возгордится, что теперь у него есть заслуги.

— А я ведь и в самом деле в отпуске, — сказал майор. — Не может быть и речи о возбуждении официального расследования, меня же ваше дело интересует чрезвычайно. Ваш Роевский действует отважно, я бы сказал — с безумной храбростью, идет напролом, а это ни к чему хорошему не приведет. Возможности его ограничены, а противники — мужики серьезные, уж я-то знаю.

— Выходит, вы все знаете? — обрадовалась я.

— Все не все, но многое. Кое-что неизвестно, и чрезвычайно настораживает такое сборище в Морской Крынице, не должно бы тут быть ни одного исполнителя. У вас есть что сообщить мне?

— Еще бы, и очень много. И вообще до сих пор меня недооценивают как доносчика. Сейчас поделюсь своими знаниями, только погодите минутку. Со вчерашнего дня что-то такое меня беспокоит, вертится под темечком, покою не дает, вроде бы только что проясняться начало. Минуточку...

Майор не мешал думать и терпеливо ждал, пока прояснится мелькнувшая в моей голове мысль. Она уже вчера вечером не давала мне покою и вот под влиянием слов майора вроде бы стала отчетливей.

— Вот именно, не должно тут быть ни одного исполнителя... И не только. Не одна я голову ломаю, к чему изобретать такие сложности, обычно преступный мир не занимается подобной дипломатией... Пан майор, не обращайте пока внимания на мои слова, это я пытаюсь вслух рассуждать. И его намного проще было бы элементарно застрелить, зачем им столько лишней работы? Ведь другие дела они решали самым простым образом, не прибегая к подобным ухищрениям, ведь они уверены в собственной безнаказанности, преступников тут никто не ловит. И смотрите, что получается. Гавел. Аконитин вместо какого-нибудь.., ну не знаю, стрихнина, что ли, вместо обычной отравы для крыс. Теперь берем Шмагера. Его рассчитали до секунды, ну прямо старт межпланетной ракеты! С канатом сколько сложностей. Все это в голове не укладывается, ничего не понимаю. То есть не так, не понимала. А вот теперь мне приходит в голову... Может, так делалось для того, чтобы облегчить правосудию его задачу? Чтобы легче было закрыть дело? Сплошные несчастные случаи, никто бы не стал вникать, даже сержант Гжеляк поверил бы, только вот один Яцек... Путанно я излагаю, но пока...

— И вовсе не путанно пани излагает, напротив, чрезвычайно ясно, — галантно возразил майор. — И все правильно. Добавьте только ко всему сказанному такой пустячок: мафия состоит не из ангелов, а из людей, люди же могут придерживаться разных мнений. И вот такая случайность смертей, для организации которой потребовалось немало усилий, возможно, делалась не только для облегчения задачи коррумпированных властей, но и с учетом недовольства некоторых сообщников. И пожалуйста, немедленно забудьте то, что я только что сказал.

— Не желаю! — живо возразила я. — Мне доставляет удовольствие думать о наличии в лоне мафии разлада и разногласий. И я желаю подробно поговорить на эту тему, только давайте быстренько слиняем отсюда, чтобы Зигмусь опять в меня не вцепился. Куда бы лучше? О, знаю, едем в Лесничувку. По дороге поговорим и прошу задавать мне наводящие вопросы, ибо я не знаю, чего вы не знаете.

Майор не преминул воспользоваться предложением, и мы очень продуктивно использовали потраченное на дорогу время.

В Лесничувке мы пошли на пляж, я показала майору место последнего преступления мафии. На ящике с механизмом лебедки висел новый амбарный замок. В море две рыбачьи лайбы занимались своим рыбачьим делом, на большом расстоянии от берега. Болека ещё не было.

Майор внимательно оглядел новый прочный трос.

— А где старый, сорванный? — недовольно спросил он. — Куда он делся?

— Думаю, полиция забрала. Конкретно сержант Гжеляк. Вы с ним уже виделись?

— Нет, я приехал вчера поздно, можно сказать ночью. В комендатуру я вообще не собираюсь заходить, мне надо встретиться с ним на нейтральной почве.

— Значит, вы оба придете ко мне в гости. Нет, не стоит, Зигмусь непременно заявится. А где вы остановились?

— Снял комнату в доме на центральной улице, сразу за аптекой. Приведите его ко мне.

— И Болека тоже приведу, — предложила я — Мне почему-то кажется, что все нити к нему сходятся, что он в центре столпотворения, кошмар тут в Крынице творится. Мы уже головы сломали, пытаясь понять, что же на этот раз собираются схимичить преступники, по всему видно — очень уж крупная афера, а я постепенно начинаю сомневаться, что дело в наркотиках.

— Правильно начинаете, — подтвердил майор и принялся надувать матрас. Я жутко заинтересовалась.

— Серьезно? Так в чем же тут дело, в конце концов? Что он возил в Берлин?

Майор не сразу ответил, занятый делом. Закончив надувать головную часть матраса, он заткнул клапан и только после этого пояснил:

— Наркотики. И не ради того, чтобы получить прибыль, им нужно держать парня в руках. А об истинной сути аферы я могу лишь догадываться. Думаю, гораздо больше о ней знает Роевский.

И майор приступил к надуванию второй части матраса.

Я так и всколыхнулась.

— Яцек упомянул бриллианты! Думаете, это возможно? На мой взгляд — вполне. Не такие кары, как за распространение наркотиков, а товар даже дороже. Если бы от меня зависело, я непременно выбрала бы алмазы. Они не портятся, а наркотики.., не знаю, может, со временем выдыхаются? И если вся их шайка занялась драгоценностями, если у них налажено дело, если оно приносит хороший доход.., а тут нашелся такой, кто хочет все загрести сам...

— Жадность человеческая не имеет пределов, — философски отозвался майор, сделав передых.

Жестом побуждая его закончить надувание, я взяла на себя продолжение беседы и с жаром возразила:

— Нет, ошибаетесь. Безгранична на этом свете лишь человеческая глупость. Впрочем, тут, думаю, замешаны одинаково и жадность, и глупость. Я себе это так представляю: побуждаемые тем и другим, они решили ограбить собственную шайку, одновременно запутав в это дело Болека, подставить его, понимаете? Вцепятся в него негодяи — куда подевал сокровища? А Болек им не скажет, ведь он никуда их не девал. Вот его и пристукнут. Может, открыто, может, организуют смерть в катастрофе.., а удобнее всего, если Болек утонет. Удобнее для других негодяев, тогда можно предположить, что сокровища утонули вместе с нйм.

Майор опять похвалил меня.

— Прекрасные идеи приходят вам в голову, пани Иоанна. Негодяям следовало бы непременно с пани проконсультироваться. Мы в принципе уже давно следим за ними, да что толку? Вот только сейчас появились кое-какие шансы... Готово, желаете сесть на него или поплавать?

— Давайте посидим, в воде неудобно беседовать... А вы сами этим делом интересуетесь?

— Не стану возражать. Скажите, я не очень похож на полицейского?

— Если не прицепите пушку на видное место, никто и не подумает.

— Исключено, пушки у меня с собой нет. Беседовали мы тепло и непринужденно, но особой словоохотливостью майор не отличался. Однако и не скрывал некоторых своих познаний о членах мафии, во всяком случае, на простые вопросы давал простые и четкие ответы.

Так, например, мне хотелось знать:

— Идиот или законченный мерзавец?

— Идиот. Выбран именно из-за своей тупости.

— Трусливый кретин или беспринципный подонок?

— Беспринципный подонок.

— ?

— Хитрая, расчетливая сволочь.

— А этот?

— Просто законченная свинья.

Сидя на самой толстой части матраса, я уперлась локтями в поднятые колени, положила подбородок на скрещенные ладони и уставилась в морскую даль. Господи, смилуйся над этой страной, какие люди ею управляют!

— А если бы, — начала я с надеждой в голосе, — а если бы прижать кого-нибудь из сильных мира сего? Не знаю только, кого лучше. Генерального прокурора? Министра внутренних дел? А может, замминистра достаточно? Председателя Высшего суда? Сейм? В конце концов, заседания Сейма происходят открыто, вон, даже по телевизору транслируют. Не могут же они поставить на голосование вопрос — преследовать убийцу или отпустить его на все четыре стороны? Хотя что я говорю, ещё как могут, вон какие предложения проходят — волосы дыбом становятся, вряд ли что их скомпрометирует... Ну, предположим, вы знаете, кого именно следует прижать. Так отловить мерзавца, если он такой скользкий и не найдется законного основания вытащить его на свет Божий, втихую заняться подонком, есть же у него жена, дети?.. Пригрозить серьезно, вдруг подействует и он выдаст нужное распоряжение.

Майор, открывая за моей спиной бутылку с пивом, поинтересовался:

— Пани предлагает мне лично этим заняться?

— Не обязательно. Нанять веселых хлопцев.

— Ага, превосходная идея — мне собрать шайку террористов. Мы и так страдаем от терроризма, по всему миру сейчас эта проблема выходит на первый план. Итак, вы предлагаете с преступниками бороться преступным путем?

— Если другим нельзя...

— Может, другой найдется. Я же сказал вам — появились шансы. И хватит разговоров о политике.

Оставив в покое морские просторы, я повернулась к собеседнику. Моя надежда приняла несколько иной характер.

— Ну так что? — нетерпеливо спросила я. — Сейчас, когда вы уже обо всем знаете...

— А где доказательства? Хотя бы заполучить показания этих людей в письменном виде. И Гжеляк хорош... Вы могли бы исправить это упущение? Да, да, именно вы, ему ничего не скажут. Насколько я понял, есть люди, готовые дать показания. Девушка из «Пеликана», Колодзей, рыбаки... Кто еще? Кельнер, швейцар. Способны вы получить показания за их подписью?

— Попытаться во всяком случае могу.

— Попытайтесь. Для собственного удовольствия, ибо официально дело закрыто. Сбежавшего рыбака я постараюсь разыскать сам, по блату, так сказать. Почему на этом пляже так мало народа?

— Ведь здесь же не живут местные, нет домов, значит, нет и курортников. Оживленно лишь тогда, когда приезжает какой-нибудь детский или молодежный лагерь, разбивают палатки. Сейчас их тоже нет, одни нудисты. Вон те кирпичные бараки, видите?.. — остались от пограничников, и бункер тоже. Бараки используют рыбаки, лебедку здесь установили, вытаскивают на берег свои лодки и катера. А до человеческого жилья отсюда в любой конец пять километров, редко какие отдыхающие добираются, хотя в самой Крынице пляжи переполнены. Ночью тут, наверное, и вовсе никого нет, даже сторожа.

— Уверен, что нет.

— Почему вы так уверены, пан майор?

— А как вы думаете, когда привели в негодность канат? Средь бела дня, при свидетелях?

Чуть ли не с нежностью поглядев на майора, я порадовалась — как хорошо, что появился среди нас профессионал высокого класса. Вот, сразу ему приходят в голову умные мысли. А теперь проверит людей, станет ясно, кто есть кто...

Следующего вопроса я не успела задать, так как появился Болек. Он спустился сверху в своей рыбацкой одежде, поглядел на медленно приближающиеся лодки и опять поднялся на дюну. Оставив майора наблюдать на нудистами, что он делал с большим интересом, я отправилась за свежими новостями.

Болек крутился возле одной из вытащенных на песок лодок, делая вид, будто что-то в ней починяет. Немножко попритворявшись, что любуюсь сверху на море, я решилась приблизиться к парню, ведь рядом не было ни души.

— Ничего новенького, — вполголоса информировал Болек. — По-прежнему мне ведено появляться здесь точно по графику.

— И что ни слова о несчастном случае на пляже?

— Ни слова. А у пани?

— Приехал тут один, — небрежно бросила я. — Считай, помощь прибыла. Сегодня встречаемся у него, пройдись под окном.

И сообщив, где именно и когда следует пройтись, я вернулась к майору.

— На мой взгляд, поддерживают свои прежние инструкции, чтобы ввести противника в заблуждение, — недовольно доложила я. — Не было тут никакого несчастного случая, а что приключился он, как раз когда Болек находился поблизости, — так это не имеет значения. А чем, собственно, Яцек занимается в Варшаве?

Похоже, поведение Яцека одновременно раздражало и смешило майора.

— Вытворяет жуткие вещи, — ответил он. — У него несколько помощников, помогают добровольно, но по разным причинам. Так, секретарша погибшего отца, уже немолодая женщина, обожала своего шефа и теперь намерена мстить за него всеми силами. Говорю пани, женщина готова на подвиг! Это она обнаружила очень существенную деталь. Оказывается, Шмагер уехал отсюда сразу же после обеда с Роевским и не знал, что тот умер. Узнал об этом только на следующий день, в Варшаве, встревожился и помчался к знакомому лаборанту, которому дал на анализ известную нам субстанцию. Узнав, что это аконитин, расспросил о его свойствах и ещё больше разъярился. Ему, похоже, и в самом деле были неизвестны истинные намерения работодателей, неизвестно, что аконитин смертельный яд, думал, просто сильное снотворное или средство, вызывающее, например, жесточайшее расстройство желудка, что должно явиться старшему Роевскому предостережением. Пока, дескать, по-хорошему предупреждают, если не отступится — пусть на себя пеняет. А Роевский и в самом деле поесть любил, это всем было известно, ну и Шмагер мог думать, что его послали для предупреждения, а не как киллера, наемного убийцу.

— А когда узнал правду, проявил недовольство, — поняла я. — И стал опасен для окружающих, вот им и пришлось заставить его замолчать.

Тем временем первая лодка подошла к берегу, и майор пожелал наблюдать вблизи, как её станут вытаскивать на берег. Я же решила поплавать на своем матрасе, отдохнуть немного от всех этих ужасов. Надо же, как все получается! Сюда я приехала по личной просьбе Болека, а теперь мне на голову сваливается вся эта свистопляска!


* * *

В Крыницу я возвращалась одна, майор не пожелал воспользоваться моими услугами. Наверное, по дороге собирался что-то для себя выяснить.

Поскольку сержант в это время должен был находиться на службе, я заехала в полицию и сообщила ему о вечернем сборище, назвав адрес и ни словом не упоминая о приезде майора, после чего отправилась домой. Зигмуся я боялась до такой степени, что, скоренько ополоснувшись, поспешила покинуть квартиру и оставшееся до встречи время провела в сквере на скамейке.

Болек уже прохаживался под окнами майора. Когда вдвоем мы поднялись в квартиру, там уже был Яцек, и они с майором, похоже, успели все обсудить, потому как майор без промедления занялся второй жертвой мафиозных структур. Болек мужественно покаялся во всех совершенных грехах. Я подумала: парень понемногу начинает злиться и уже не такой затравленный.

— Наконец они откровенно признались, — сказал Болек. — Обратно я не стал возвращаться на автобусе, пошел пешком по пляжу, очень хотелось поплавать, вот и выбирал безлюдное место, чтобы не удивлялись, с чего это вдруг рыбаку вздумалось купаться, для рыбаков нетипичное явление. Искупался, уже подходил к пляжу в Крынице, и тут появился тот самый, бородатый. На весь пляж заорал — нет ли у меня спичек. Очень хотелось сказать, тоже на весь пляж заорать — нет, намокли, и я их выбросил, но не решился, дал прикурить мерзавцу. И когда прикуривал, наклонившись ко мне, прошипел: «Ты околачивался у лебедки, так ведь? Видели тебя. Выходит, это ты прикончил того типа. Учти». И пошел себе, спички возвратил. Вот видите, хотя я и без того догадывался, что на меня будут валить.

— Каждый дурак бы догадался, — вставила я.

— И какого черта я полез в это болото?.. — по своему обыкновению заныл Болек.

На этот риторический вопрос он не дождался ответа и, вздохнув, продолжал:

— И ещё я получил инструкцию — уже с завтрашнего дня заняться водным спортом. Каждое утро я должен выходить в море, поболтаться там где-нибудь вдалеке и через пару часов вернуться. Чтобы все к этому привыкли. О медведе — ни слова. Такая инструкция заключалась в полученной мною записке.

Я не успела спросить, во сколько точно должен он начинать свои морские путешествия, в дверь постучал сержант. Неожиданно увидев майора, сержант то ли хотел броситься ему в ноги, то ли на шею, во всяком случае сделал такое движение, но сдержался и ограничился тем, что расцвел и дрожащим от радости голосом произнес:

— О, клянусь всей селедкой в море! Ангел небесный! То есть, того, разрешите доложить, пан майор.., даже Лоллобриджиде я бы так не обрадовался!

— Давно меня так никто не встречал, — отозвался майор. — Садись, Янек, отставить рапорт, я сюда приехал в отпуск, и послушай самые свежие известия. Или у тебя что срочное?

Сержант явно предпочел бы пуститься вприсядку, но послушно сел, хотя рот сам собой растянулся до ушей.

— Да нет, ничего особо срочного. А что у вас? Болек повторил свое сообщение.

— Так во сколько ты обязан выходить в море? — наконец задала я свой вопрос.

— Сразу же после рыбаков. Не позже шести утра.

— Смилуйся, Господи...

— Ничего страшного, — вмешался сержант. — Я имею право купаться на утренней зорьке. Никто не может мне запретить! Купаться могу и в порту.

Болек настолько был удручен своими проблемами, что не сразу понял смысл предложения сержанта.

— А зачем?

— А затем, что тебе могут всучить медведя в последнюю секунду, — пояснила я. — Тебе велели плавать с лодочкой или без?

— С лодочкой на буксире.

— Ну вот видишь. Могут перехватить даже в море, вдруг какой аквалангист выставит голову и передаст тебе контрабанду. Очень надеюсь, сержант будет купаться с биноклем в руках.

— Не такой уж я дурак, чтобы не подумать об этом, — подтвердил сержант.

Майор загодя подумал о предстоящей конференции и запасся необходимыми напитками. Были и кофе, и чай, и пиво, и минералка — необходимая принадлежность всякого уважающего себя бюрократического сборища. Выбрав бутылки похолоднее и разлив напитки, майор задумчиво произнес:

— Самое смешное в том, что даже если мы перехватим аквалангиста, это ещё не доказательство. Медведь окажется пустым, а плавать с аквалангом никому не возбраняется. Ну, узнаем фамилию, скажите, какое достижение! Правда, будем знать, что они приступили к осуществлению своего таинственного плана.

— Таинственного! — презрительно фыркнул Яцек. Я резко повернулась к нему.

— Так ты что-то знаешь?

— Все. Но при даме не стану выражаться, какая мне от этого польза.

— Не выражайся, только и нам скажи, что же тебе стало известно.

— Я только что рассказал майору.

— Насколько я майора знаю, для себя придержит. Мне тоже интересно!

— Ну ладно. Разрешите, пан майор? Драгоценные камни поступают от русских непрерывным потоком, раз больше, раз меньше. Сейчас наклевывается крупная партия. И над ними — никакого контроля. Баснословная прибыль, потому как договорились с одним таким дельцом в Германии, тот выставляет их на подпольный аукцион, чтобы не платить налогов. И у меня есть основание полагать, что все это сокровище затеряется по дороге, кто-то намерен прикарманить единолично, отсюда и эти идиотские штучки с медведем и лодочкой. Все свистнет посредник, то есть ты, и концы в воду...

Яцек мотнул подбородком в сторону Болека. Тот в нервах долил себе в минералку кофе из термоса и огрызнулся:

— Из двух зол я уж предпочел бы прикарманить сам.

— Что прикарманить-то? — усмехнулся Яцек. — Да ты камешки и в глаза не увидишь, пройдут стороной. Так вот, из элиты никто о таком плане и не подозревает, уже собираются нагреть руки, как обычно, а отец откуда-то прознал. Думаю, подкупил кое-кого и радовался, как одни мошенники облапошат других. Я бы ни в жизнь ни о чем не догадался, если бы не сопоставил отрывочных сведений с той свистопляской, которую обнаружил в Крынице. Ведь что выясняется? Тебя знают человека три, не больше, с остальными у тебя никаких контактов не было, так что ты ничего не знаешь, а к ментам.., ох, извините...

— Да ладно, чего уж там, — махнул рукой майор.

— А в полицию, если тебе такая дурь в голову взбредет, можешь обращаться сколько влезет, тут не полиция распоряжается. Надумаешь обратиться в прокуратуру — любой прокурор тебя пинками выгонит за дверь и предупредит кого надо. Нет, не к кому тебе обратиться, ты вообще всплывешь — возможно, и в буквальном смысле — пост фактум, и, как всегда, все сведется к несчастному случаю на воде. А тем объяснят — неудачно выбрали посредника, уж извините. Впрочем, возможно, того, кто выбирал, тоже ликвидируют.

— Да, действительно свистопляска! — вздохнул сержант.

— И тем не менее благодаря этому у нас появляются шансы, — твердо сказал майор. — Война между преступниками нарушит их солидарность, один подставит другого из мести.

Яцек высказал предположение:

— Правильно, ведь может случиться и так, что тебя устранят незаметно, чтобы ни следа не осталось, неизвестно куда ты делся, мог и в Аргентину смыться. А здесь прикончат того, кто тебя нанял, ведь он становится главной фигурой. А такая вот одноразовая прибыль — это попутная польза от ликвидации противника.

— Кого же именно? — недовольно вскричала я. — Ладно, не настаиваю на фамилии, все равно я там никого не знаю ни по фамилиям, ни в лицо, но вы-то знаете? Может, сейчас удобный случай нарушить планы его противников, предупредить подонка, пусть в стане негодяев и в самом деле такая свистопляска поднимется, что небу тошно станет?

Майор с Яцеком как-то подозрительно переглянулись, после чего майор поинтересовался у сержанта:

— Канат?..

— Так точно, — энергично отозвался сержант. — В порядке. Гарантирую!

Ему не удалось скрыть прозвучавшего в голосе торжества. Единственный участник конференции, который был доволен собой...


* * *

Я решилась отправиться на ужин в надежде, что в эту пору не встречу Зигмуся. Сержант остался у майора, Яцек уехал в Варшаву, Болек с большой неохотой отправился домой. Поужинать я решила в рыбном ресторанчике у аптеки.

Не мне одной захотелось перекусить перед сном, все столики на свежем воздухе были заняты, причем за некоторыми виднелись даже дети дошкольного возраста. Поскольку свободных мест не было, очередная варшавская знакомая, назову её кретинкой, подошла к моему столику.

— Мой муж ничего не соображает. Обещал повести на ужин, но задержался, — пожаловалась она. — Придется теперь его ждать. Вы разрешите сесть за ваш столик? Надеюсь, явится до того, как придется расплачиваться.

— Разумеется, пожалуйста.

Кретинка заказала себе жареного угря, потому что ничего дороже не нашлось, а все, что дешевле, явилось бы для неё несмываемым позорным пятном. Я смотрела на неё не только с удивлением, но прямо-таки с восхищением.

Кретинку я знала с давних пор. Она была просто гениальным детским стоматологом, подобного которому мне в жизни не довелось встретить. Поверить трудно, что такие вообще существуют. И при этом была потрясающе красива, не агрессивной, но ослепительной красотой, излучающей, по-видимому, настолько мощный сексуальный призыв, что мужчины за ней стаями бегали. Рубеж сорокалетия она перешагнула довольно давно, но по ней этого никак не скажешь: свежая бело-розовая кожа, пышные блестящие волосы и талия как у Скарлет О'Хара. Изумительные ноги и все прочее. На призывы она отвечала довольно часто, почему бы и нет, но чрезмерно не увлекалась.

А вот муж подкачал. Выходя за него, она совершила мезальянс. Он просто-напросто купил её у родителей, правда, заплатил дорого, чем она неизменно гордилась, но купил. Ведь её семья — не ровня ему, у её предков в гербе щит и меч, а за плечами — многие века богатой жизни, культура и европейское образование, у него же только деньги. И все-таки она вышла за него, чем-то он ей нравился, хотя снисходила до мужа не часто и каждый раз за большое вознаграждение, о чем трубила направо и налево, ибо скромность и сдержанность были для кретинки совершенно чуждыми понятиями. Каждый раз после исполнения супругой своих супружеских обязанностей этот нехороший муж обязан был являться к ней с дорогим подарком, настолько дорогим, чтобы никакому потенциальному любовнику не удалось его перещегольнуть. Один, правда, перещеголял, презентовал колье из белого золота с бриллиантами, причем два средних по двенадцати каратов, проще пани, а в самом центре — на четырнадцать каратов! А второй, проще пани, притащил форменную дрянь, браслетик, причем такой тонюсенький, что его и не разглядишь без микроскопа. Ну сколько такой может стоить, проще пани? А уж изображал из себя такого влюбленного — дальше некуда. Третий поклонник вполне приличный, слова плохого не скажешь, уже два года осыпает её драгоценностями. Правда, один раз осечка вышла, розовый коралл преподнес, большой, эффектный, но разве это настоящий подарок? Правда, тут же спохватился и на следующий день явился с настоящим презентом — большой звездный сапфир в окружении бриллиантиков. А соболье манто, что пани видела, тоже от него.

И наряду с этим кретинка была, повторяю, гениальным зубным врачом. Уж не знаю, как она этого добивалась, но дети сами лезли на кресло в её кабинете и не плакали, когда она лечила их зубки. Зарабатывала при этом целое состояние, к чему ей были ещё презенты поклонников? Может, для самоутверждения?..

Вот и теперь она без умолку болтала над своим угрем, к которому в этой жалкой забегаловке ей не могли подать шампанского.

— Сама пани видит, до чего я дошла, — жаловалась кретинка. — Ведь собирались мы ехать на Майами, а этот глупый муж уперся, что не может, ему пришлось подрастратиться, теперь денег не хватает, а я прекрасно знаю — пошли на взятки. Он признался в утрате двух миллиардов, так я пани клянусь — врет как сивый мерин! Платить ему пришлось не только за себя. Нет, вы представьте, этот глупец платил ещё и за других! Люди совсем потеряли совесть, этот прокурор — настоящий Гарпагон, я уж подумывала, может, имеет смысл мне с ним лично познакомиться, так муж и слышать об этом не желает! И сюда мы приехали якобы ради бизнеса, так я ему и поверила...

Только услышав о прокуроре, я насторожилась и проявила внимание к болтовне своей соседки по столу.

— Надеюсь, деньги, заплаченные за других, ему вернут? — осторожно поинтересовалась я.

— Разумеется, уж он за этим проследит, но только когда это будет? Не понимаю, зачем он выбрал эту дыру, здесь просто нет приличного общества. Хотя вот пан Северин...

— Какой пан Северин?

— Вежховицкий. Именно с ним у мужа тут дела, пан Северин выступает в качестве посредника. Вот он интересный мужчина, но представьте, дал мне понять, что это именно я должна его пригласить.

Представляете? Не он меня, а я его! Просто смех. Разумеется, я тут же поставила на нем крест, хотя он и может нравиться женщине, вот только с его взглядами никак не могу примириться. Впрочем, он всегда был таким, мы уже сколько лет знаем друг Друга...

Я уже давно покончила со своим куском рыбы, но готова была заказать второй, пусть хоть лопну, пусть растолстею, готова была заплатить за кретинкиного угря, только бы сидеть и слушать её болтовню. А та продолжала болтать. Это был один бесконечный монолог, кретинка в собеседнике не нуждалась.

— И мне кажется, проще пани, нет, я просто уверена — он часть денег не передает по назначению, а придерживает, кладет себе в карман. Ведь он такой скупой, этот Северин, вы не представляете! И приходится мужу отстегивать громадные суммы, а то бы я уже десять раз могла купить себе ожерелье как у королевы, да что я говорю — даже шиншилловое манто, настоящее полноценное манто, а не накидку, как сейчас. Правда, муж признался, что, если это его новое дело выгорит, я получу роскошные брильянты, уж и не знаю... Сами видите, на какие лишения приходится ради них идти, не можем себе позволить провести отдых как люди.

Вот так кретинка! Надо же, какие интересные вещи сообщает. Ну-ка, ну-ка, что она ещё скажет об алмазах?

— Ах, Боже мой, рассчитываются они по-разному, кто наличными, кто перечисляет деньги, а уж если наличными, то, разумеется, в долларах. А этот Вежховицкий... Как это зачем? Посредник просто необходим, не все желают входить в прямые контакты, он же знает всех на свете! С любым может договориться, этого у него не отнять, уж вести дела он мастак. И я скажу, почему у него так хорошо получается. Просто он нравится женщинам, а ведь у каждого из серьезных людей есть жена, любовница, секретарша. Так эти бабы для Вежховицкого на все пойдут, сами набиваются, избаловали его — дальше некуда, вот он и позволяет себе, совсем зазнался. Он для женщин и пальцем не шевельнет, это они соперничают из-за него. И если он соизволит какой-то из них уделить внимание, так это для неё счастье и награда, другой не требуется. Видите, все с ног на голову поставлено, просто ужас! Мы с мужем тоже не всех подряд принимаем, но кое-кто у нас бывает, взять хотя бы замминистра Ковальского с супругой. Глупая фамилия, вы не находите? Как можно вообще на свете жить с такой фамилией, в Польше сотни тысяч Ковальских, а уж как он стал министром — и вовсе непонятно. Из какого министерства? Не помню, то ли финансов, то ли внешней торговли. Так за мной ухлестывает, просто неприлично! Вы не поверите, что он мне преподнес! Топазы, причем в серебре. И это называется замминистра! Одно слово — Ковальский. Я поспешила разделить возмущение собеседницы:

— В самом деле, какая безвкусица! Топазы непременно должны быть в золотой оправе, с серебром не гармонируют.

— Да, хоть бы в золотой... Но все равно, топазы, фи! Такой скупой идиот, больше я с ним не желаю встречаться, пусть не воображает. Вот ещё прокурор.., какого, фамилия из головы вылетела, Венсик? Бейсик? Нет, он у нас не бывает, с ним встречаются на даче, даже не знаю чьей, муж ни разу меня не брал с собой, как я ни просила. А там может быть интересно, бывают интересные люди, депутаты Сейма, очень, очень богатые...

Я готова была хоть до утра сидеть с кретинкой и слушать её болтовню, кто знает, что бы она ещё рассказала, но, к сожалению, её глупый нехороший муж все-таки появился. Крупный интересный мужчина, разумеется, важный и самоуверенный. Заплатил за угря, со мной даже не поздоровался, хотя знал меня, и увел супругу, бесценный кладезь информации. И только когда они удалились, я сообразила: ведь в этом ресторанчике самообслуживание, платят и забирают тарелку с рыбой, как же у неё получилось? Я не выдержала и спросила у кассирши.

— Да ведь эту пару тут все знают, — снисходительно пояснила та. — Жена делает что пожелает, а муж потом приходит и за все платит. Они сняли виллу Кондзерков, так вот Кондзерок говорит, что теперь может себе позволить весь год лежать пузом кверху, нет необходимости рыбачить, на рыбу он и смотреть не желает. Его жена заставила дочку им прислуживать, за эти деньги дочка потом в Париж съездит. И вообще вокруг них все семейство крутится. Кондзеркова продукты закупает и готовит, Кондзерок за коньяком аж в Гданьск ездит, ну и для себя прихватывает. Разные люди сюда приезжают, нагляделась я, но с таким не сталкивалась. Просто сумасшествие какое-то. Для них миллион злотых — что один грош.

Придя несколько в себя — во всяком случае, щеки перестали гореть, — я помчалась к майору. Откровения кретинки передала ему по возможности точнее, уж он-то должен сделать из них соответствующие выводы, многое ему понятнее, чем мне. К моему большому удовлетворению, майор так обрадовался, что даже не пытался этого скрыть. Думаю, что и Яцек обрадуется...


* * *

Зигмусь все-таки придумал, как меня заловить. И появился чуть свет, в начале девятого, когда я как раз собиралась сбежать из дому. Для меня утро всю жизнь было самой неблагоприятной порой дня, по утрам я, сонная и вялая, ещё не обретала свойственной мне энергии. Вот и теперь у меня не хватило сил в окно сигануть.

Зигмусь, наоборот, свежий и бодрый, уже с порога восклицал:

— Сдаю рапорт-рапорт! Задание выполнено! А в таком важном деле дорога каждая минута, каждая минута. Поделюсь своими наблюдениями и выводами-выводами!

Покорившись судьбе, я заварила чай и уселась слушать, хотя меня совсем не интересовало, чем занимался толстяк в зеленой распашонке.

А преисполненный энтузиазмом Зигмусь принялся вдохновенно докладывать:

— Этот вор-вор.., или взломщик? Очень-очень подвижный, такой проныра-проныра! Наметил себе жертву и принялся-принялся её обрабатывать! А я все записал!

И Зигмусь начал рыться в своем чемодане. Вытащив школьную тетрадь и полистав её, он нашел нужную страницу и принялся зачитывать:

— Поздоровался, я был рядом-рядом! Пошли на пляж. Он полез в море-море, плескался-плескался, плавал-плавал, вылез, стали разговаривать. Я был рядом-рядом! А вот описание второго: волосы темные, густые, короткие. Лоб высокий. Резкие черты лица, нос узкий, брови асимметричные, одна прямая, а другая треугольная. В незначительной степени...

В этом месте я стала слушать внимательнее, что-то такое знакомое мелькнуло в описании сообщника преступника, вора или взломщика.

Зигмусь продолжал:

— Губы узкие, но не очень. Подбородок разделен надвое, с левой стороны шрам длиной около трех сантиметров, еле заметный. На правом виске родинка, круглая, темная, на левой руке недостает последнего сустава мизинца...

Ну вот, все точно. Пан Януш!

Зигмусь зачитывал дальше:

— Рост высокий, почти с меня. Худощавый. Цвет глаз не удалось установить, потому что щурился. И что ты на это, что ты на это?

Ничего путного не приходило в голову. Ну что я могу сказать в ответ на это? Что я поняла — толстяк встретился с паном Янушем и они оба пошли на пляж? Что пан Януш — мой добрый старый знакомый, ни в чем не повинный честный человек?

Не отвечая, я поинтересовалась, что же было дальше.

— Я его предостерег! — заявил Зигмусь, чрезвычайно гордясь собой.

— Что?!

— Да-да, это мой долг-долг! Хотя и пострадал за свою доброту.

— Расскажи поподробней, — попросила я.

— Значит, вернулся-вернулся! Объект, подозрительный тип. Фыркал-фыркал, отозвался о воде позитивно-позитивно. Уговорил номера второго. Номер второй купался-купался, курил-курил. Номер первый задал вопрос-вопрос, подозрительный. Именно: «Деньги дошли?» Второй номер ответил утвердительно-утвердительно. Туг подошел номер третий. Сел. Блондин, почти лысый. Лысина на темени. Глаза-глаза неприметные, светлые. Брови густые, прямые, обильные. Лицо продолговатое, широкое. Нос мясистый. Подбородок и челюсть. Плотного телосложения. Тоже высокий, шея толстая. Беседовали. Третий номер ещё не купался. А второй номер... Нет, минутку-минутку. Вот, ребенок в море кричал:

«Дядя, воздух выходит». Второй номер побежал в море-море. Народу тьма-тьма. Не разглядел, что там делал, наверное, ребенку помогал. Воспользовавшись случаем, номер первый и третий общались, с помощью шифра. Я все записал! Вот. №1: «Ну и как пошло дело?» №3: «Остался при своих». №1: «А на чем?» №3: «Раз желуди, прошлись, но я поднял, а потом пришел Фулл».

Искоса бросила взгляд в записи кузена, фулл у него был записан как «п.Фул», пан Фул, Боже!

А Зигмусь продолжал зачитывать, очень гордясь собой:

— №1: «В руке или из прикупа?» №3: «В руке, я их заставил нагнать. Открыли банк, Фул загреб под себя. Они и прокатились». №1: «Четверней?» №3:

«Вот именно. Прикупили, но я был начеку. Ну и отдали банк». Тут вернулся второй номер, а первый и третий пошли купаться. Надеюсь, полиции известен этот шифр? А может-может, воровской жаргон, они разберутся-разберутся?

И Зигмусь, прервав рапорт, озабоченно поглядел на меня, явно сомневаясь в способностях полиции. Боже ты мой, да этот жаргон я отлично знала, как и пана Януша, а Зигмусь никогда в жизни не играл в покер, я же очень любила. Надо же, как не повезло пану Янушу, оказался не при деньгах и только теперь их получил, иначе коллег-партнеров выпотрошил бы он, а не «номер третий», потому что пан Януш был отличный игрок. Когда мы встретились и туг, в Крынице, он уговаривал меня тоже присоединиться к их компании, но я не могла отвлекаться, будучи занята Болековыми проблемами.

— Ну! — нетерпеливо подогнала я кузена. — А что дальше было?

— Мой святой долг-долг. Я счел необходимым предостеречь второй номер.

— Ты так и обратился к нему: «Проше пана, номер второй»?

Зигмусь растрогался.

— Ах, милые шуточки-шуточки! — и поцеловал меня в локоток. — Конечно, нет-нет, я просто сказал-сказал: известно мне, некто намечен жертвой-жертвой, следует остерегаться-остерегаться. Припрятать имущество!

Я словно воочию увидела, как Зигмусь перехватил несчастного пана Януша и, придерживая его за рукав, чтобы не сбежал, предостерегал отчаянным шепотом, оглядываясь по сторонам. Большого труда стоило мне удержаться от смеха. Справившись с собой, я все-таки спросила:

— А он что?

— Был ошарашен-ошарашен, но взял себя в руки, проявил мужество-мужество; И поблагодарил.

Вероятнее всего, пан Януш подумал, что к нему привязался ненормальный, и решил не спорить с ним: понятно-понятно. Поймав себя на том, что уже стала думать в стиле Зигмуся, я утешилась тем, что при встрече с паном Янушем расскажу ему все. Посмеемся вместе, за покером!

Хотелось знать, чем же кончилась Зигмусева эпопея. Я не стала выпытывать у Зигмуся, почему он именно пана Януша представил себе в роли жертвы, а грабителем выставил злополучный «номер третий». Не стоит кузену отвлекаться, пусть рассказывает о том, что было дальше.

— Итак, ты предупредил второй номер, и что же он сделал?

— Тоже пошел купаться, — был ответ. — Наверняка чтобы прийти в себя, прийти в себя. Прохладиться-прохладиться! Вернулись все вместе, взяли свои вещи и отправились на восток.

Видимо, в море пан Януш рассказал о ненормальном курортнике, и они поспешили убраться от психа подальше.

— А что было дальше?

— Я пошел за ними, за ними. Первый номер почуял опасность и устроил мне сцену-сцену.

— Какую?

— Якобы я иду за ним след в след, след в след, дышу ему в затылок, в затылок, он не желает, не желает и не любит такого! На воре шапка горит, правда-правда?

— А ты что на это?

— Изложил свое понимание свободы-свободы и прав человека, каждый-каждый имеет право ходить, где хочет.

Позже пан Януш описал мне эту сцену. Три приятеля действительно решили убраться с пляжа, подальше от психа, кто знает, что такой может выкинуть. Зигмусь неотступно следовал за ними, шаг в шаг. Первый номер, а был им адвокат Кочарко, не выдержал и обратился к преследователю:

— Эй, пан, ты что за мной шуршишь? Что ты мне на спину навалился? Мало тебе другого места для прогулок? Идешь как приклеенный. Что я тебе, магнит?

— Каждый имеет право ходить-ходить, — с достоинством ответствовал Зигмусь.

— Я и не требую, чтобы пан летал или ползал, ходите себе, только не за моей спиной!

— Никто не запрещает! Нет такого закона-закона, — начал было кузен, но импульсивный адвокат не дал ему закончить.

— А вот как я дам пану в морду, сразу дойдет, кто запрещает! — совсем разъярился законник.

Видимо, этот аргумент показался Зигмусю достаточно убедительным, ибо он отстал немного от подозрительной троицы и дальнейшее наблюдение осуществлял уже из укрытия. Как выглядело это укрытие, мне поведала Кася, с которой на пляже мы оказались рядом.

— Повстречался мне тут один ненормальный, — сказала мне Кася. — Я думаю, вам, как писательнице, это будет интересно, такие вещи ну прямо из ваших детективов. Идут, значит, по аллее три курортника, а этот тронутый следит за ними, прячась за деревьями и кустами, перебегая от одного дерева до другого, иногда приседая за кустом. А на открытых местах даже ползком передвигается, ну не совсем ползком, на четвереньках. Я его тогда и заметила и уже стала за ним наблюдать. Сначала даже подумала — вон обезьяна прыгает. Откуда такая большая обезьяна взялась в Прибалтике, подумала я, не иначе как из какого зоопарка сбежала. Потом пригляделась — все-таки человек. Зрелище, скажу я вам, то еще! Явно следил за тремя мужчинами, но как-то по-дурацки это делал, говорю вам, просто умора! Прятался, пригибался, прыгал, явно ненормальный какой-то. Прыгал со своим чемоданом, а он большой и тяжелый, только представьте себе эту картину! Если там они поубивали друг друга, могу быть свидетельницей, всех четверых я хорошо запомнила.

Я заверила Касю, что все четверо пока живы, и, похоже, весьма её разочаровала...


* * *

Но это было позже, пока же Зигмусь продолжал свой отчет. Трое мужчин — двое подозрительных мазуриков и одна предполагаемая жертва — меж тем добрались до «Пеликана» и застряли на террасе, в открытом кафе с видом на море. И пили там горячительные напитки, занятие предосудительное, весьма-весьма! Потом отправились на обед, чем воспользовался Зигмусь и тоже сбегал к себе, пообедал. Обедать пришлось в спешке, без всякого удовольствия, но долг важнее! И опять их выследил. До конца дня не отступал от них ни на шаг. Они на пляж — и он за ними. Незаметным образом третий номер куда-то улетучился, но два других остались, и Зигмусь принялся пасти тех, что остались. Второму какая-то дама привела ребенка, тот пошел с ним ужинать, а потом, когда стемнело, по всей видимости, домой. Проживают они в обычном доме, видимо, снимают комнату. Первый же номер отправился на ночь в пансионат. Вот таким образом Зигмусь установил местопребывание пана Януша с племянником.

— Жертва-жертва! — в волнении твердил он. — Знаю, где проживает, надо организовать ловушку-ловушку! Устроить засаду! Сообщить в полицию-полицию и поймать преступников на месте-месте преступления.

— Да нет же, — возразила я хитроумному следопыту, вспомнив, что именно наплела ему о шайке грабителей. — Они собираются за один раз очистить квартиры сразу всех! Поэтому теперь задача такая: проследить за первым номером, он должен встретиться с шефом.

— А как этот шеф выглядит-выглядит?

— Ну, такой.., брюнет, очи черные, лицо смуглое, среднего роста, сухощавый. Вот только после этого будет дан сигнал, и очень важно не упустить момент. Если бы тебе удалось — рухнут все их преступные замыслы!

Зигмусь обстоятельно записал приметы Северина Вежховицкого. По всему было видно, что он вошел во вкус роли Шерлока Холмса.

— Чудесно-чудесно, уж я с него глаз не спущу! Прослежу-прослежу! Можешь-можешь положитесь на меня!

Идея переключить Зигмуся на выслеживание преступных элементов оказалась гениальной. У него появилось занятие, а врожденная дотошность просто визжала от наслаждения. Я очень надеялась на то, что адвокат Кочарко — надо же, не узнала я его в толстяке, ничего удивительного, цветастая распашонка и вид сзади — вообще не знаком с Северином Вежховицким, а случайная встреча маловероятна. Прибавив ещё Выдру, чтобы Зигмусь не жаловался на недостаточную загруженность, я сурово поинтересовалась:

— Что же ты сидишь? Дело серьезное, это тебе не хаханьки, первый номер наверняка вышел на промысел, интересно, кто за ним будет следить?

Зигмусь вскочил как ошпаренный, торопливо обнял меня и сразу выпустил — не до того сейчас, — затем схватил свой чемодан и, громко заверяя, что на него можно положиться, преисполненный ответственностью, вылетел за дверь. До меня ещё долго долетали издали его заверения.

Вздохнув с облегчением, я отправилась на розыски своих сообщников. Майора я застала дома. Спокойно позавтракав, он, как каждый нормальный курортник, собрался на пляж, дожидаясь лишь одиннадцати, ибо обещал сержанту до одиннадцати ждать его у себя. Яцек, по его словам, уехал и собирался вернуться часам к трем.

Время шло к одиннадцати. Я тоже, как всякая нормальная курортница, решила отправиться на пляж. Без десяти одиннадцать в комнату, как метеор, ворвался сержант.

— Нашли! — радостно крикнул он. Я поспешила снова шлепнуться на стул, с которого было привстала, собираясь смотаться к себе за пляжной сумкой, и мы с майором оба уставились на сержанта, ожидая продолжения. Сержант оправдал наши ожидания и принялся оживленно рассказывать.

— Нашли того самого рыбака! Вы не поверите, но он и в самом деле оказался рыбак. Из Бризгеля, так называется деревушка на берегу озера Вигры. Застали его в тот момент, когда он ставил пиво всей местной рыбачьей братии в тамошней забегаловке. Хуберт Неглойда его зовут. Оказывается, он на пари взялся доказать, что и на море сумеет наловить рыбки. И выиграл пари, да ещё и рыбку выгодно продал. Ловил он с незнакомыми рыбаками, все по-честному, рыбу они разделили поровну. Об остальном пока не знаем, наш человек не стал проявлять излишнее любопытство, чтобы не спугнуть.

Майор нахмурился, но мне показалось, он доволен.

— Прекрасно, — сказал он. — Теперь надо будет этого Неглойду вызвать на откровенный разговор, лучше всего подключить Роевского.

Я не верила своим ушам.

— Как же вам так быстро удалось его разыскать? Ведь не по официальным же каналам действовали?

— Видите ли, пани Иоанна, — начал было сержант, но взглянул на майора и прикусил язык-Майор, однако, решил не проявлять обычную в таких случаях сдержанность и суровость, наверное, подумал, что в нетипичной ситуации можно и действовать нетипично.

— Видите ли, милостивая пани, мир не без добрых людей. И порядочных в нем немало. В социалистической Польше много чего делалось по блату, в этом мы достигли большого искусства, и, знаете, не такая уж плохая вещь все эти знакомства. Вот я и обратился с личной просьбой к старым знакомым в комендатурах на озерах. Естественно, обращался лишь к тем людям, которых считал порядочными, ещё не совсем деморализованными, а они по собственной инициативе порасспрашивали через своих знакомых, там все друг друга знают. Да и описание рыбака помогло. Их все-таки ограниченное количество, я имею в виду рыбаков, а если исключить старых, горбатых, хромых и бородатых, а также лысых и кудрявых, то и вовсе не так уж много остается. Пани же сама говорила, что третий не был бородатым, так что рано или поздно на него просто обязаны были выйти, если он, разумеется, в самом деле был рыбаком. За все заплатит Роевский, мне его денежек не жаль, он сам попросил. В каком-то отношении получается, что на этой войне каждая из сторон сражается с помощью одного и того же оружия — денег. Кто больше выложит, тот и победитель. Вообще-то вместо меня Роевскому следовало бы нанять частное детективное агентство, но меня очень интересует заварившаяся тут каша, и я взял неиспользованный отпуск, чтобы попытаться лично разобраться во всей этой свистопляске. Имею право?

— Так точно! — автоматически подтвердил сержант.

— Имеете, — поддержала майора и я. — И не исключено, я сама его опознаю, хотя и видела издалека. Но ведь все видели: как с катера соскочил, как на берег выбежал, как наклонился над крючком и как осматривал канат. Стройная фигура, парень — что тополь, видимо, совсем молодой. Велите ему на опознании наклониться.

— Не беспокойтесь, все сделает, ему хорошо заплатят.

— Сделает, если ни в чем не виноват. А если тоже член шайки, может и не согласиться, — позволил себе усомниться сержант в заключении начальства.

— Ну тогда за него возьмется Яцек, — решительно заявила я, — и не побоится как следует смазать по морде. И тогда этот стройный тополь встанет перед выбором: материальная компенсация или физический и моральный ущерб. А опыт нам подсказывает, что все выбирают первый вариант, кроме того, наверху его видел Болек. Я уже не говорю о наших рыбаках, им достаточно будет только на него взглянуть.

— В преступных деяниях его вряд ли можно будет обвинить, — задумчиво произнес майор. — Нет, не инкриминируешь их. Он не пытался укрыть поврежденный канат, напротив, обратил на него внимание и сам встревожился. И знаете, это единственная вещь, которую он должен подтвердить в официальном протоколе, а это ему ничем не грозит, независимо от того, является он членом шайки или нет.

Тут я вспомнила о Болеке и повернулась к сержанту.

— Ну и как, купался пан сегодня на рассвете?

— А как же, в полшестого, как штык! И знаете, неплохая мысль, пожалуй, каждый день буду освежаться в эту пору.

— Так рассказывайте же! Болек вышел в море?

— Вышел. Теперь ему достали другую лайбу, не ту, что была прежде. И никто к нему не подходил, не приближался. Ни на суше, ни на море.

— Он сам эту лайбу спускал на воду?

— Нет, я ему помог.

Я высказала предположение, что это могло быть рискованно, но сержант заверил меня — риска никакого. Кто его опознает издали в плавках? Все привыкли видеть его в мундире, даже Болек не узнал в первый момент. Болек отчалил нормально, видно, парень умеет управляться с парусной лодкой, хотя эта штука на буксире и очень мешала ему. Вернуться должен около часа.

Я решила собственными глазами увидеть возвращение Болека, а майору сообщила о том, что у нас имеются радиотелефоны и мы в любой момент можем связаться с Яцеком. Майор воодушевился и проводил меня до дому, чтобы забрать радиотелефон. Забрал телефон и сразу потерял интерес к моему обществу.

Что ж, я не обиделась и в одиночестве отправилась на пляж. Встретив по дороге пана Януша, я пояснила, что вчерашним ненормальным был мой кузен, которому то и дело приходят в голову разные глупые идеи. В настоящее время он вообразил себя следователем, находящимся на пути выявления крупной гангстерской шайки, и на нем, пане Януше, практиковался. Пан Януш не имел претензий к Зигмусю, в подробностях описал все действия кузена, и мы от души посмеялись. Вдруг пан Януш вздрогнул и, глядя на кого-то в густой толпе отдыхающих, удивленно произнес:

— Глядите, а эти из воломинской мафии чего сюда приехали? А как же варшавский ипподром? Запустили?

— Ведь и мы с вами его запустили, — легкомысленно заметила я. — Может, как и мы, приехали отдохнуть. А кто там из мафии?

— А вон, видите, рядом с теми, что играют в волейбол? Ну, если говорить обо мне, сюда я приехал не по собственной воле. Обещал сестре побыть с племянником, тому врачи предписали дышать морским воздухом, ну да сестра скоро приедет и сменит меня. Немного задержалась, у неё какие-то неприятности.

Пан Януш тяжело вздохнул, я же во все глаза уставилась в указанном направлении. Очень хотелось собственными глазами увидеть, как выглядит один из представителей знаменитой воломинской мафии, орудующей в Варшаве на ипподроме. Все их знали, я же ни разу не видела, хотя и считаю себя большим знатоком скачек. Однако сколько я ни пялилась, в пестрой толпе курортников никак не могла на глазок выделить мафиозо.

— Никого не вижу, — недовольно заметила я. — Обязательно покажите мне их при случае. Все говорят, что воломинская мафия рангом выше ожаровской и некоторые из её членов выглядят истинными джентльменами. Хотелось бы в этом убедиться.

Пан Януш со знанием дела подтвердил — так оно и есть. В наше время респектабельный господин в костюме от лондонского портного, небрежно пожимающий руки представителям самых высших сфер, с равным успехом может быть как председателем акционерного общества, так и членом воломинской мафии. Да, в наше время мафиози поумнели и уже давно не походят на бандитов, что отнюдь не означает изменения их сущности. Изменения чисто внешние. Пан Януш, постоянный бывалец ипподрома, имел обширные знакомства среди лошадников и некоторых мафиозо знал в лицо.

— Двух из них я видел на пляже здесь, — сообщил он. — Сначала сомневался, а вот сейчас уже не сомневаюсь. И слышал, что вроде тут и шеф их находится. Вот его никто в лицо не знает, не любит он показываться публично.

Шеф жутко меня заинтересовал, да и все сообщение пана Януша представляло интерес. Ко всем здешним преступникам добавляется ещё и ипподромная мафия, устроившая свой съезд в этом маленьком курортном городке <В конце марта с.г. в польских средствах массовой информации широко обсуждалась сенсация: воломинская мафия забросила-таки варшавский ипподром и переключилась на массовое производство фальшивых рублей, поставив дело на широкую ногу. На подходе следующий детектив пани Иоанны?>.

Распрощавшись с паном Янушем, я наконец добралась до пляжа, и тут на меня сразу набежала Кася. Она, в отличие от меня, предпочитала ходить на обеды в первую смену и, уже напляжившись, спешила на обед. Встреча с ней заняла всего несколько минут, я рассказала ей о заключительной фазе вчерашних приключений Зигмуся и бросила матрас на песок. В самое время, Болек на своем паруснике ухе приближался к берегу.

Выглядел Болек совершенно нормально, даже казался довольным жизнью, с лодкой управлялся ловко, но вот с лебедкой — чрезвычайно осторожно. Сначала он как следует осмотрел канат и трос и только после этого зацепился. Ему помогали рыбаки, которые вернулись с уловом камбалы почти одновременно с Болеком. Потом, разумеется, Болек помог им. Потом бросился на помощь людям, у которых ветром перевернуло пляжный зонт. За всеми этими хлопотами время шло незаметно, вот уже три часа. Пляж вновь стал заполняться людьми.

Среди них был и адвокат Кочарко, на сей раз в оранжевой распашонке. Он важно и неторопливо прогуливался по прибрежной кромке, у самой воды, видимо, совершал пообеденный моцион, а за ним крался Зигмусь, в плавках, но с неразлучным чемоданом в руке.

А затем я занялась собственными делами. После обеда, до самого вечера, просидела я за столом, по памяти составляя показания названных майором лиц. И ни один не отказался подписать, может, ещё и потому, что всем им я не уставала повторять — расследование веду назло полиции и прокуратуре, которые мух не ловят. «Назло» действовало безотказно. Итак, я получила подписанные показания кельнера, швейцара, Колодзея и барменши. Не хватало мне одной лишь Мажены, которая, пользуясь тем, что у неё были отгулы, пребывала неизвестно где. Ну ничего, завтра я её заловлю.

Болек явился ко мне уже в полной темноте.


* * *

Мы допоздна проговорили, и ближе к полночи Болек признался:

— Из головы не идут самые страшные мысли, все думаю, как меня прикончат, где и каким образом.

Погибну ли я в катастрофе... Но ведь пожар всякий дурак сумеет организовать, чего же они выпендриваются? Кстати, в пожаре отлично могут сгореть любые контрабандные товары. Вы случайно не знаете, героин не воняет, если загорится?

— Не имею понятия. Принимают его внутрь, не воняет, наверное.

— Ну тогда обязательно подстроят мне катастрофу, все сгорело и взятки гладки. Но ещё я мог сбежать в Аргентину, заранее позаботился о фальшивых документах. Хотя нет, не пойдет, ведь меня могут поймать, а при мне — никакого богатства. Станут меня пытать, нет, подошвы прижигать не будут, воспользуются какими-нибудь современными методами, ну я и признаюсь, нет при мне сокровищ. Обман раскроется... Нет, на такой риск они не пойдут.

— Еще тебя могут утопить, — услужливо подсказала я.

— Вряд ли, в воде я как в родной стихии. Не могут они об этом не знать. Ведь мне проплыть километров двадцать — раз плюнуть.

— А кто тебе позволит их проплывать? Получишь по голове и плыть не придется.

— Сам себя я по голове не стукну, пришлось бы мне оказаться в компании. И уж уверяю вас, я успею нырнуть в воду до того, как они меня шлепнут. Что еще? Можно меня усыпить, связать, застрелить, но это сложная работа. Одному человеку вряд ли со всем этим справиться, значит, в лайбе я буду не один на один с преступником. А вы ведь знаете, если на карту поставлены баснословные богатства, пострадавшие так проведут расследование, что куда там всем полициям мира! Достаточно одного неосторожного слова, и мальчики могут распроститься сначала со спокойной жизнью, а потом и с жизнью вообще. Так как же меня можно пришлепнуть без шума?

Этот интересный разговор мы вели в порту, сидя на корме вытянутой на песок рыбачьей лодки. Море было спокойно, светила луна. На соседней лодке примостилась какая-то парочка. Наверху, у механизма лебедки, дежурил сторож. Иногда по песку к воде спускались темные тени курортников и раздавался плеск воды. В общем, нормальная, спокойная ночь. А бедный, предназначенный на убой Болек все пытался разгадать намерения своих убийц, чтобы хотя бы знать, чего остерегаться.

В настоящее время ничего конкретно ему не угрожало, но уже завтра ему собирались доставить медведя, а на рассвете послезавтра он должен выйти в море. Хотя.., уже через несколько минут «завтра» превратиться в «сегодня», а «послезавтра» в «завтра». А потом, через день-два, ему принесут сумку, которую он должен доставить в Копенгаген... По всей вероятности, только после этого он исчезнет таинственным образом.

Встревоженная и озабоченная, я пыталась вжиться в роль преступников, чтобы разгадать их дальнейшие действия. Как бы я на их месте избавилась от ненужного посредника? Для того чтобы вжиться в образ, очень неплохо бы иметь при себе эти сокровища, но чего нет — того нет. Итак, надо представить, что предварительно мне понадобится задержать для себя пересылаемую контрабанду. Перехватить её, значит. Припрятать. Попробую представить, как бы я это сделала.

И тут же в своем воображении узрела курьера, которому передаю огромный конверт с порезанными на мелкие кусочки газетами. Курьер, получив посылку, доставляет её адресату. Адресат заглядывает в конверт, обнаруживает в нем вместо денег газету и хватается за телефонную трубку, чтобы позвонить мне. Бледная и потрясенная, я клянусь и божусь, что честно отправила ему денежки. Возможно, даже запаслась свидетелем, который собственными глазами видел, как я заталкивала в конверт настоящие доллары. А поменять конверты я сумела, например, в прихожей, перед тем как вручить парню. Получатель в ярости скрежещет зубами, оба мы, возмущенные до предела, дружным дуэтом взываем: «Куда по девался этот сопляк?» А сопляк исчез, испарился, растаял, как сон золотой. А потом узнаем, что его хладный труп обнаружен в одном из темных переулков, убит ножом, никакого конверта при нем не обнаружено, убийство и ограбление, а кто это сделал — неизвестно.

Как все-таки правильно предварительно все обмозговать! Главным оказался свидетель. Значит, должен и тут быть свидетель, который видел бы собственными глазами, как фаршировали медведя и упаковывали сумку. Один из трех известных нам опекунов Болека или кто-то четвертый, ещё неизвестный?

Тяжело вздохнув, я вынуждена была признать, что Болеково дело намного сложнее того, что я только что вообразила. Даже просто в переулке — зарезать Болека было бы для меня затруднительно, что же говорить об устранении посредника в открытом море? И еще, ведь не доллары я должна была вручить посланцу, а брильянты, это вызывает определенные сложности с подменой конверта. Или героин? Нет, брильянты, они легче наркотиков, чтобы выручить за наркотики сумму, адекватную небольшой коробочке с брильянтами, Болеку пришлось бы тащить на буксире не игрушечную лодочку, а целый пароход, ну катер, с контрабандой. Хотя я ведь не знаю, почем сейчас эта дрянь. Четверть века назад, знаю, за грамм гашиша платили двенадцать долларов... И брильянты почем сейчас — тоже не знаю, как же тут рассуждать?!

Дойдя до этого места в своих мысленных трудах, я разозлилась и перестала мыслить. Болек терпеливо пережидал мое напряженное молчание, боясь помешать мне даже жестом. Пришлось обратиться к нему за помощью. Сама не очень сильная в математике, я велела парню подсчитать, что сколько может стоить, исходя из десятикратного подорожания и заменяя караты на граммы. Нет уж, считать про себя, не мешать мне, я опять попытаюсь подумать, а мне сообщить только конечный результат.

Болек послушно вытащил из кармана калькулятор и принялся за работу, что-то бормоча себе под нос и записывая промежуточные цифры на песке, для чего ему приходилось время от времени подсвечивать себе фонариком.

Я опять вернулась к оставленной картине — Болек тащит на буксире катер или даже вагон с героином. Вагон с героином — это ещё можно представить, вагон же с брильянтами представить себе я никак не могла.

— Килограмм героина сто тысяч, — сказал Болек. — Килограмм брильянтов — полмиллиона. Брильянты лучше.

Результаты меня ошеломили.

— А у тебя случайно не потерялся какой-нибудь нолик? Нет, с героином, наверное, так оно и есть, у меня брильянты вызывают сомнение. Килограмм брильянтов... А по объему это сколько будет?

— Не знаю. Может, вам легче это представить? Ведь наверняка у вас есть какое-нибудь кольцо или что-то в этом роде?

— Есть, вот посвети сюда. Видишь брильянтик в кольце? Как это не видишь, посвети лучше! Ну, разглядел? Это ноль два карата. Ну от силы ноль и две десятых с половиной.

— Выходит, один карат раз в пять больше, — сообразил Болек. — Десять каратов — один грамм, взять пятьдесят раз...

— Погоди, ты что! Неужели они станут мараться ради какого-то одного карата? Не меньше двух каждый, даже и не думай!

— Хорошо, десять, тысяча штук по одному грамму... Тут я вспомнила, как когда-то, в пору увлечения янтарем, считала на штуки маленькие кусочки янтаря. Будь они бриллиантами, у меня оказалось бы целое состояние!

И я со знанием дела прервала расчеты Болека.

— Двести штук таких, достойных внимания, как раз заполнят пачку сигарет. Выходит, тысяча — пять пачек, представляешь, насколько это меньше по объему дурацкого героина?!

— И насколько дороже! — обрадовался Болек. — А ведь среди брильянтов могут оказаться и по пятнадцати каратов.

Видимо, математические расчеты благотворно сказались на моих умственных способностях. Ведь с самого начала всей этой идиотской аферы на меня просто умственное затмение нашло! Вот только сейчас я стала соображать. И принялась рассуждать вслух:

— Болек, оба мы с тобой словно ума лишились. Ведь с самого начала поняли — готовится грандиозная одноразовая махинация, такая, что ради неё идут на большой риск, и тебя выбрали козлом отпущения. Большой риск — большие деньги, а какие же деньги зарабатываешь на каких-то жалких нескольких килограммах наркотиков! Как же я с самого начала не догадалась, ведь и майор мне говорил — наркотиками тебе только дурят голову. Для стоящей наркотической контрабанды потребуется не менее грузовика товара, вот если бы тебе велели плыть на настоящей подводной лодке, битком набитой зельем, тогда другое дело. А тут — дурацкий медведь и жалкая сумка! Ну конечно же, алмазы, только алмазы! Ты мог и не сообразить, слишком молод еще, но я-то, старая дура... Ведь столько слышала о таких махинациях! А тут им и вовсе не надо красть, все оговорено в верхах, сановники неплохо нагреют на этом руки. И тот, кто решился перехватить груз, хорошо знает, что делает. И наверняка речь не о технических алмазах, их тоже потребовался бы целый вагон. Брильянты наверняка ювелирные, я слышала, на Урале их добывают, а может, и не на Урале, да какое это имеет значение? Главное, прекрасные драгоценные камни, голубые брильянты, им нет цены. Пятнадцать каратов, ха-ха! А восемьдесят не желаешь?

— Да нет, меня бы и пятнадцать устроили, — грустно отозвался скромный Болек. — А почем они на Западе, вы не знаете?

— Точно не скажу, но знаю, что там в принципе интересуются крупными камнями, от десяти каратов начиная. Да что мы с тобой на брильянтах зациклились, а рубины, по-твоему, дрянь? И поступают они, если мне память не изменяет, с дальнего Востока, а также из Афганистана и от русских. А среди них попадаются и звездные брильянты, это вообще бешеные деньги! На кой черт твоим знакомым героин, им достаточно перехватить несколько штук покрупнее, всегда можно выбрать, а если попадется какой-то потрясающий, о котором мир пока не знает, так и вовсе повезло.

— Очень понятно. Значит, нечто маленькое, но жутко дорогое. А рубины тоже горят?

— Ты что, это совсем другие минералы. Хорошо, отставим рубины, да и Яцек говорил только об алмазах. И даже если они отберут только от пятидесяти до ста каждый... Я имею в виду караты...

Тут из темноты у самой лодки вынырнула какая-то фигура.

— Не знай я, в чем дело, ни минуты бы не сомневался, что двое злоумышленников планируют ограбление ювелира, — сказала фигура голосом сержанта Гжеляка. В голосе звучало явное осуждение, смысл которого сержант тут же пояснил:

— Я подслушал, каждый может подслушать. Неосторожно с вашей стороны, хорошо, что поблизости никого не оказалось.

Здорово он напугал нас! Болек от неожиданности съехал с кормы в рыбью чешую на дне лодки, а я чуть не задохнулась.

— Ну, пан преувеличивает, — неуверенно попыталась я защищаться.

— И вовсе нет, — возразил сержант Гжеляк. — Я уже давно наблюдаю за вами, глаза привыкли к темноте, а сверху вы очень хорошо просматриваетесь.

— Ну ладно, никто ведь нас не слышал? А мы успели о многом поговорить. И пришли к выводу, что наркотики в этом деле только камуфляж, а от ваших следственных методов недолго и помереть от сердечного приступа. Вон, никак в себя не приду.

Пропустив мимо ушей упреки, сержант поинтересовался:

— И к какому же выводу вы пришли во время этого ночного разговора?

Коротенько сформулировав наши выводы, я продолжала:

— А когда мы уже остановились на брильянтах, у нас получается, что Болека они попытаются уничтожить, подстроив ему автокатастрофу с пожаром. В огне сгорят и брильянты, ведь они горят, как уголь. Вот только неизвестно, где это собираются устроить, у нас или уже после пересечения границы...

Сержант перебил меня:

— У нас. Майор тоже такого мнения, как и вы.

— А почему у нас? Откуда вы знаете?

— Майор знает. Копенгаген это липа, вас, пан Болек, получатели будут поджидать по ту сторону нашей границы. Значит, с вами надо покончить раньше.

— А откуда майору это известно?

Сержант вдруг смутился, что я смогла заметить даже при слабом лунном свете. Прокашлялся, вздохнул, крякнул и неуверенно заговорил:

— Ну, как бы это попонятнее объяснить... О некоторых вещах кое-что можно узнать. Не совсем уж беспризорными оставили мы все эти мафии, кое-кто присматривает за ними... То свой человек, а то и не совсем свой... Или ещё что...

— Судя по тому, как пан заикается, скорее — ещё что, — сделала я вывод.

— Возможно, не буду спорить. А вообще все эти мерзавцы настолько распоясались, чувствуя свою безнаказанность, что перестали соблюдать всякую осторожность. Вконец обнаглели! Знают, в случае чего им помогут на самом высоком уровне, с другой же стороны, деньги они любят по-страшному. И если очень захотеть, у них можно все выведать, а остальное пусть майор сам вам расскажет.

Я подумала — фиг мне расскажет майор, скорее уж я узнаю все от Яцека. Сержант напряженно над чем-то размышлял, наверняка думал, как поумнее перевести разговор на другую тему. Невзирая на все его уважение к общественности, он изо всех сил по привычке пытался блюсти профессиональные тайны.

— Да, кстати! — обрадовался сержант возможности свернуть разговор на другое, — тут пани разыскивает некая Мажена Черняковская из пансионата «Пеликан». У неё какое-то личное дело к вам, так она сама сказала. Я спросил какое, а она ответила, что не мое дело, она желает говорить только с пани Хмелевской, и все тут. Вы не догадываетесь, в чем дело? Еще сказала — о каком-то парне.

— Конечно, догадываюсь и даже знаю, о каком парне. Поговорю с ней завтра. Вот интересно, от кого же майору удалось столько всего узнать...

Пришлось сержанту опять круто менять тему разговора.

— А майор с Роевским привезли того самого рыбака! — заявил он. — Не сказали ему зачем, так что рыбак пока ничего не знает. То есть не знает, зачем его привезли. То есть теперь-то уже, наверное, знает, оба рьяно взялись за него.

Этим сообщением сержант добился своего, показания третьего рыбака были настолько важны для Болека и меня, что все остальное пока вылетело из головы.

— Ну и как? — вырвалось у меня.

— Откуда же мне знать, ведь я тут, с вами, а не там. Знаю лишь, что они добрались-таки до рыбака. Этот ваш Роевский — парень что надо! Действовал на полную катушку. Взяли его на озере. Майор в кустах парню путь отрезал, а пан Яцек подошел к рыбаку и прямо заявляет: «Добрый день, я Роевский, а пан?» Тот офонарел и чисто автоматически отвечает: «А я Неглойда». — «Очень приятно», — это Роевский говорит. И тут выкладывает карты: «Пан не откажется от некоторой суммы злотых?» Тот засмеялся и отвечает: «Урожайное у меня получается нынешнее лето на злотые, — и интересуется:

— А эти за что?» — «А просто так, нравится мне денежками швыряться, транжирить их», — это Роевский. И потом говорит рыбаку: «Брось, пан, эти сети, некогда их вытаскивать, потом новые купишь, сейчас надо кое-куда смотаться, а гонорар пан получит за ценный совет по своей специальности». Похоже, этот самый Неглойда не трус, оставил свои сети, и в самом деле уже старые, и пошел с незнакомым человеком. Майор за ними по бережку крался, до машины дошли, сели... Вот интересно, откуда у этого Роевского столько машин в каждом углу Польши? По дороге обсудили сумму гонорара, подъехали к вертолету, влезли и привет, не будет же он из вертолета выскакивать. Роевский ещё кого-то там попросил сообщить жене Неглойды, что муж ненадолго в служебную командировку убыл, чтобы баба шум не поднимала. Вот и все.

— А сейчас они где? — выдохнула я.

— Не знаю. Или в комендатуре. Или у майора. Или.., того...

И сержант опять поперхнулся и закашлялся и вроде бы разозлился, хотя, рассказывая, был в прекрасном настроении. Значит, место пребывания подозреваемого тоже входило в разряд служебных тайн.

Но я как-то не верила в то, что в Морской Крынице на этот случай используются потайные казематы, снабженные всем необходимым для пыток.

Оказывается, Болек думал о том же, потому что высказал свою версию:

— В лесу, по методу индейцев. Привяжут этого Неглойду за ноги к верхушкам двух наклоненных деревьев и отпустят деревья...

Сержант пресек неуместные шуточки строгим замечанием о том, что нам велено соблюдать осторожность, мы же устроили обсуждение секретной операции в публичном месте, не приняв необходимых мер предосторожности. А теперь вот все втроем тоже совсем напрасно выставляем себя на всеобщее обозрение, и он, сержант, намерен положить этому конец.

— А если кто из тех сидит на дюне, если заметит, если установит наши личности — конец всем трудам. Уже ничего не добьемся. Вот я пану сейчас выпишу квитанцию на штраф за парковку в неположенном месте.., то есть нельзя тут лодку оставлять на ночь, обязан пан её вон туда поднять, что пан, порядков не знает?

По мере выговора сержант все повышал голос и последние слова уже кричал на весь пляж скандальным тоном. Совсем разошелся!

— Нашел где пристроиться со своей девкой! — орал сержант. — Оскорбляет пан общественную нравственность в публичном месте! Есть ещё такая статья в нашем уголовном кодексе!

— Бася, жена Болека, очень обрадуется, когда полиция пришлет ей такую квитанцию, — вполголоса заметила я, хохоча от души. Очень мне понравилась роль девки.

Сержант продолжал на весь пляж обличать аморальность поведения рыбака и паненки, потихоньку подталкивая меня. Дошло — в данной ситуации любая паненка должна сбежать куда глаза глядят, подальше от строгого блюстителя общественной нравственности.

Прав сержант, хорошо придумал, если кто подозрительный и заметил Болека в компании с женщиной, теперь совершенно однозначно поймет суть ночной едены. К тому же я не теряла надежды все-таки разыскать майора с Яцеком и узнать от них результаты переговоров с рыбаком. Болек заявил, что домой не пойдет, поспит на пляже, в лодке, может, во сне увидит, как и где его убивают, ведь все равно на рассвете ему надо выходить в море. Но на всякий случай обратился ко мне с просьбой:

— Пани объяснит Басе, если что?

— Объясню, не волнуйся.

Сержант энергично продолжал заниматься наведением порядка на пляже, сильно нарушая ночную тишину. Пара на соседней лодке предусмотрительно сбежала, не дожидаясь, пока полицейский и до них доберется, а сверху стал спускаться любопытный сторож, разбуженный громкими криками стража порядка.

Я поняла, что больше мне здесь делать нечего, и тоже сбежала, стараясь придерживаться темных мест.


* * *

Нашла я их у майора, всех троих. Сидели взаперти, но мне сразу же открыли дверь. Впрочем, они и не очень скрывались, машина Яцека открыто стояла у подъезда дома. Рыбак Неглойда имел бледный вид. Буквально. Выглядел потрясенным и был очень бледен.

При моем появлении ему велели встать и пройтись. Сделать это в маленькой комнате оказалось непросто, пройти удалось всего шага три. Пришлось перенести следственный эксперимент в коридор. Рыбак послушно делал все, что ему велели: прошелся по коридору, наклонился, взял в руку валявшийся под стенкой кусок проволоки, оглянулся и выпрямился. А я уже с самого начала узнала — тот самый, третий. По моей просьбе запротоколировать очную ставку и следственный эксперимент мне разрешили на машинке, очень не люблю писать от руки.

Затем меня ознакомили с показаниями подозреваемого.

Ни в какой шайке он не состоит и ни о каких мафиях понятия не имеет. Однако действительно в последнее время с ним то и дело происходят непонятные происшествия. Сначала какой-то пришлый, может, турист, в местной забегаловке поставил по кружке пива собравшимся там рыбакам и принялся подначивать его, Неглойду, что слабо ему ловить на море, дружки тоже принялись насмехаться, и он, Неглойда, в нервах пошел на пари — а вот и не слабо, ещё как наловит! Знал, что сумеет, ведь родился и жил в Лебе, только десять лет назад, как женился, переехал на Мазуры. Ставка была высока, свидетелей хоть отбавляй, а этот турист из любопытства решил вместе с ним поехать к морю.

И уже на Балтике, когда он сам познакомился с какими-то рыбаками и уговорился с ними выйти в море... Нет, раньше с этими рыбаками не был знаком, с первыми попавшимися договорился. Так вот, когда он уже собирался выйти с ними на ловлю камбалы, подвернулся второй тип и опять захотел поспорить на пари. На этот раз, что он, Неглойда, не сумеет вернуться к назначенному заранее часу, и не только часу, но и минуте. Вроде как ещё одна проверка ею способностей. И сдается ему, Неглойде, что оба туриста сговорились, действовали заодно, уж очень все сходится один к одному. Но возражать не стал, амбиция его заела, он и на второе пари поспорил, тоже на крупную сумму. Да, вы правильно поняли, получается, он подрядился доказать не только свое умение наловить рыбки в море, но и вернуться пунктуально, как экспресс, минута в минуту, секунда в секунду. Причалить с рыбой точнехонько в тринадцать двадцать пять, ни раньше ни позже! И это он сам выдумал экскурсию к русской границе, потому что, боясь опоздать, сначала развил излишнюю скорость, рыбку наловили, а возвращаться было ещё рано, вот он одним глазом любовался на русский берег, а вторым все посматривал на часы. Рыбаки? Нет, они не возражали, со всеми его фокусами соглашались, всякая блажь их только смешила. Ну, к берегу пристали тютелька в тютельку, просто идеально, он сам выскочил, чтобы секунда в секунду подцепить канат, и он же сделал открытие. Да, канат оказался поврежденным, старый, видно, ну и протерся. Он, Неглойда, ещё удивился, как рыбаки могли допустить такую небрежность, ведь утром, как выходили в море, тот, что отцеплял канат, не мог не обратить внимания на такое! Тут он, конечно, сразу их подозвал, те встревожились и за новым канатом поехали, и он больше их не видел. А с туристами встретился, как же. С тем, что на пунктуальность ставил, договорились встретиться у автобусной остановки, турист уже ждал и честно выплатил проигрыш, а второй, который заключил первое пари, тоже ждал. Как и договорились — в Крынице, полчаса спустя. И тоже честно заплатил пари, раз проиграл. И получилось так, что он, Неглойда, на этих глупостях заработал столько, что теперь весь год может лежать брюхом кверху! Нет, на улов он не претендовал, хотя отличную камбалу наловили.

— А зачем же тогда вы сказали в кафе, что неплохо заработали на рыбке? — сурово спросил майор.

— Честно скажу — неудобно было хвастаться выигрышами в пари, — признался рыбак Неглойда. — Пари я держал на морскую рыбу, так ведь? Все слышали. И что, взялся ловить просто так, задарма? Да меня бы парни засмеяли, я ведь рыбак, не удильщик какой-нибудь. Рыбак же работает для того, чтобы заработать. И к тому же... Когда я уже домой ехал, стал вспоминать всю историю, и показалась она мне какой-то подозрительной. Вроде бы ничего такого, тринадцать двадцать пять он назначил для того, чтобы проверить — сумею ли я с такой точностью во времени уложиться. Я сумел, очень гордился этим, но как-то.., не знаю даже, как и сказать.., ну не очень ладно все оно получалось. Нет, заработал на рыбе — такое всем понятно, тут не придерешься.

— А почему вы в такой спешке уезжали?

— А я ещё раньше узнал, что в Эльблонге собирались в универмаге выкинуть зюйдвестки, то ли финские, то ли шведские, но отличные, знаете, уж эти шею не перережут, мягонысие. Давно мечтал я такую купить, но дорогая, холера, а теперь денежки были. А тут, только я получил их от туриста, как раз подкатывает автобус до Эльблонга, я сел и поехал.

— Купил?

— Купил, и сразу домой, очень уж не терпелось похвастаться перед приятелями. А о том, что здесь произошло, только вот теперь от вас узнал, аж нехорошо делается. Какая гнида действовала? А вы спрашивайте, все скажу, что знаю! На месте тех рыбаков я бы непременно человека оставил, но решать им, они заперли лебедку на ключ, замок на ящик навесили, это я собственными глазами видел. А когда все приключилось, меня уже там не было, говорю вам, столько денежек меня поджидало, вот я и спешил их заполучить. Честно скажу — радовался как дурак и очень собой гордился. Вот, мол, я какой, сумел свое доказать! Ничего себе доказал, чтоб ему, паскуде...

Неглойда задыхался от возмущения, у него перехватило горло. И несомненно, рыбак говорил искренне. Вот сейчас он был уже не бледным, а красным, но что-то вспомнил, и опять лицо покрыла мертвенная бледность. Похоже на то, что парень глубоко переживал смерть Шмагера, к которой и он руку приложил.

— Опишите их, — сухо приказал невозмутимый майор.

Рыбак Неглойда попытался сосредоточиться. Значит, так, турист был молодой, лет тридцати, блондин, и волосы завитые. Небольшая бородка... Глаза такие неприятные, прищуренные, а особых примет никаких. Во всяком случае он, Неглойда, ничего особенного не приметил. А этот здешний ещё хуже! Среднего роста, среднего телосложения, не блондин, не черный, не лысый, бритый, ну просто до тошноты обыкновенный. И тоже ничего особенного. А как же, фамилии свои они называли, да только пробормотали так, что не разберешь, да и, откровенно говоря, ему, Неглойде, они ни к чему.

Майор оторвал наконец холодный взгляд от подозреваемого, нет, бесценного свидетеля, и взглянул на меня.

— У вас есть машинка, и вы умеете на ней писать, — произнес он без всякого выражения. — К утру подготовьте протокол показаний свидетеля.

Вот тебе и на! Скоро два часа ночи, а мне велят садиться за машинку. Правильно я заметила, очень непросто вести частное расследование. Не знала, что придется идти на такие жертвы. Протестовать, однако, не стала, раз надо — значит, сделаю.

Майор сунул мне в руку магнитофон.

— Переписывайте все как есть и прибавьте собственное описание очной ставки и следственного эксперимента. После завтрака я забегу к вам и заберу документы.

За работу я решила сесть сразу же по возвращении домой, не откладывая до утра. Утром пришлось бы подниматься чуть свет, а в такую пору у меня голова совершенно не работает, к тому же может заявиться Зигмусь. Ночью на этот счет я могла быть спокойна.

— Сделаю только в одном экземпляре, — предупредила я. — У меня нет копирки.

— Неважно, делайте в одном.

Все это время Яцек угрюмо молчал, предоставив действовать сообщнику, но по лицу его было видно — он дело доведет до конца. А уж этого Неглойду из рук не выпустит, пока с ним на пару не выловит всех этих Бертелей, Дембиков и прочую нечисть. Вот для кого частное расследование действительно представляет настоящую муку!

— Спокойной ночи, — грустно попрощалась я и отправилась к себе.


* * *

Мажена должна была выйти на работу только с шести вечера, но поджидала меня в пансионате с самого утра. Проживала она в пансионате, им с подругой выделили служебную комнатушку, но у подруги была утренняя смена, так что мы могли побеседовать без помех.

— И вовсе это не правда, — начала Мажена с самого главного, — хотя не совсем не правда... Яцек и в самом деле мне нравится, но прежде всего мне хотелось бы поговорить именно с пани, рассказать, что я видела, и посоветоваться с вами.

Девушка была явно смущена, долго размешивала кофе, не зная, с чего начать. Опытный следопыт, я сразу поняла: свидетель что-то знает, но боится признаться. И я пообещала сделать все, от меня зависящее, чтобы ей ни в чем не повредить, хотя мне очень надо получить её информацию в письменном виде. Пусть не волнуется, я все устрою дипломатично.

И девушка решилась.

— Мне надо было это сразу же рассказать, но я не хотела говорить Яцеку. Понимаете, для меня очень важно, чтобы он обо мне не думал плохо... Просто не знаю, как лучше объяснить... У него горе, он занят своим делом, я тут лишь маленький эпизод, все понятно, но для меня чрезвычайно важно его отношение ко мне, ведь, возможно.., а вдруг?..

Девушка испытующе глянула на меня, в её голосе звучала надежда. Я все прекрасно понимала. Ответ мой был искренним и честным.

— Думаю, у тебя есть шансы. У него и в самом деле нет отбоя от девушек, каждой лестно захомутать парня, но ни о какой постоянной привязанности я не слышала. Яцек не бабник, это я знаю.

— Ну вот видите... Я сейчас вам расскажу, а уж вы посоветуйте мне, как поступить. Значит, так. Приехал тут из Варшавы один парень, понравилась я ему, он тоже вроде ничего, какое-то время мы были вместе, но недолго. Нет, не тот он человек. Я с ним ещё до каникул порвала, а я ему, видимо, здорово понравилась, никак отстать не желает. Ну, не скажу, что он совсем без ума от меня, топиться в море не станет. Так вот, он как-то тут приехал на один день, как раз мой выходной, мы с ним махнули в Лесничувку, я решила с ним на прощание последний раз переспать, не стану скрывать от пани, да и какое это имеет значение? А в основном мы с ним всю ночь проговорили. Искупались, на берегу сидели, луна светит вовсю, вот я и увидела. Ага, нас не было видно, уж я об этом постаралась, сидели мы в самом темном месте. А у лодок крутились двое мужчин, что-то там делали. Я видела, как тянули канат, тот, которым лодки подцепляют к тросу лебедки, с крюком. Парень говорил не переставая, все меня убеждал, я слушала вполуха и старалась на него не смотреть, вот и глазела на тех, с канатом, хотя они мне были вовсе ни к чему. Вы понимаете, о чем я?

— Прекрасно понимаю.

— Вот я и уставилась на них, ни о чем таком не думая. Хотя не правда, думала — хоть бы он перестал наконец! Ну как не понимает, что между нами все кончено, надо бы расстаться по-доброму, ведь он в принципе парень хороший и не заслуживает плохого обращения, не хотелось делать человеку больно, не знаю, понимаете ли вы...

— Понимаю.

— А он знай свое, а я никак не найду подходящих слов, знаете, как это бывает...

— Знаю.

— Поэтому я молчала и все время пялилась на тех двух. Что-то они там делали, пыхтели, железом бренчали, что-то вроде скрежетало или скрипело, явно металлическое, ночью на пляже звуки далеко разносятся. Сменяя друг друга, они вроде как что-то там откручивали или перепиливали. Что именно — не видно, потому что тоже находилось в густой тени, отчетливо были видны лишь их движения. Ну и эти звуки слышались. И тут вдруг выскочили нудисты, они там ночуют, четверо их было, принялись купаться. Так вот, как только нудисты появились, те сразу перестали скрежетать, это меня и насторожило. Ведь рыбакам все равно, наблюдают ли за ними или нет, правда? Они свое дело могут делать открыто. А эти замерли, будто их там и вовсе нет, не слышно их и не видно, притаились! Только когда нудисты принялись с шумом плескаться, они возобновили прерванную работу, а потом еще, когда те совсем ушли. О том, что мы сидим поблизости, понятия не имели.

Этот мой бывшенький.., он как ослеп и оглох, ничего не видел и не слышал, только меня агитировал, я, проше пани, чисто из жалости с ним переспала, чтобы парень немного в себя пришел, пусть, думаю, получит свое последний раз. И в самом деле помогло, он вроде опять человеком стал, его даже заинтересовало, что эти двое там делают. «Вроде как замок сворачивают», — сказал, но близко подходить к ним не стад, не до них ему было. Долго они возились, потом отпилили или открутили то, что хотели, и отбросили в сторону уже ненужный кусок железа. В нашу сторону полетел, в траву у самого подножия дюны...

Я поперхнулась кофе.

— А ты запомнила место?

— Конечно, запомнила. То, где мы сидели. Сорвавшись со стула, я нечаянно сбросила со стола сигареты и пепельницу.

— Едем туда! Немедленно! Закончишь, когда вернемся.

Мажена неуверенно поднялась с места.

— Да мне ещё много чего надо рассказать.

— Вот и хорошо, расскажешь, но потом. А сейчас едем!


* * *

На пляже в Лесничувке было немного народу, в основном любителей понаблюдать за нудистами, вот они и не сводили с них глаз. Очень кстати!

Мажена уверенно направилась в проход между двумя дюнами.

— Вот здесь мы сидели. А бросили они вон туда... Мы с девушкой спустились ниже, туда, где росли купы жесткой травы, и принялись шарить в ней. На третьей кочке я обнаружила кусок заржавевшего металлического ломика диаметром минимум двадцать два миллиметра. Как же его взять, чтобы не стереть возможных отпечатков? Не придумав ничего лучшего, я осторожненько ухватила железку двумя пальцами посередке и поместила в предусмотрительно захваченный с собой целлофановый пакет. Осторожно подняв его и стараясь не трясти, словно это был готовый взорваться часовой механизм бомбы, я позвала Мажену, и мы отправились назад.

На обратном пути девушка продолжила свой рассказ:

— Потом к ним подошел третий. Я подумала.., вернее, ничего я тогда не думала, но, если бы думала, решила бы, что это рыбак, оставленный стеречь лодку, или сторож какой. Он подошел к ним и посветил фонариком, вроде как помогал оценить работу. А потом он ушел. И мы тоже ушли, через дюны, на пляж не спускались...

— Почему же через дюны? Ведь это же очень неудобно, я уж не говорю о том, что запрещено.

— Так как-то получилось. Мне уже тогда не хотелось, из-за Яцека, чтобы нас кто заметил. На всякий случай, вдруг кто-нибудь и в самом деле заметил бы, а мне ни к чему. Пани права, очень трудно было идти через дюну, но тот, третий, тоже шел этим путем.

— Почему ты думаешь, что это был тот третий?

— Я по одежде узнала. Он был в черной куртке, довольно легкой, и в каком-то светлом кашне на шее. На пляже я видела, собственно, лишь его силуэт — отброшенный на спину капюшон, длинные волосы, и сейчас точно такой же силуэт шел следом за нами к дороге. Лешек.., так зовут моего парня, вернее, звали, так вот Лешек достал сигареты, хотел закурить, уронил их на песок, вернулся, чтобы поднять, я тоже обернулась, и как раз в этот момент тот, третий, поравнялся с нами. Я уже говорила — луна светила ярко, и я разглядела его. Наверное, узнаю, если увижу.

Вот и Крыница. Подъезжая к «Пеликану», я повернулась к Мажене.

— Немедленно... — начала я, желая попросить девушку, чтобы надела темные очки, но не докончила. Мажена уже была в темных очках. Громадных, закрывавших пол-лица.

— Умница, — похвалила я. — Жаль, что парика при себе нет. На всякий случай следовало бы натянуть. Совсем ни к чему, чтобы тебя кто-нибудь увидел вместе со мной.

Мы опять закрылись в комнате Мажены, и она продолжила прерванный рассказ:

— И у меня создалось впечатление, что я его видела у нас в пансионате. Был в нашем ресторане на обеде. Я тогда ещё подумала — вроде знакомое лицо, потом вспомнила и меня прямо затрясло от страха — да ведь это тот самый!

— Когда ты его видела?

— Вчера. И тогда я твердо решила, что обязательно расскажу вам о нем, вообще о том, что тогда видела ночью на пляже. Ведь я же слышала об этом кошмарном несчастном случае, оборвавшийся трос убил человека. А это наверняка связано с преступлением. Яцек меня расспрашивал обо всем, что мне известно о подозрительных лицах, останавливающихся у нас в пансионате, а я сразу подумала — надо рассказать о тех, на пляже, но язык не повернулся. Пришлось бы рассказать и о Лешеке, и о том, что я с ним... Вот я и подумала — расскажу пани, не могу Яцеку признаться, что... Вы понимаете меня?

Я прекрасно понимала сомнения девушки и лихорадочно пыталась найти какой-то выход. Раз она не хочет признаваться в своей связи с Лешеком, надо выдумать что-то другое, что-то другое, что-то умное...

— А ты не могла оказаться на пляже одна? Поехала в Лесничувку, чтобы искупаться...

— На чем бы я поехала? По ночам автобусы не ходят.

— Да черт с ним, с автобусом. Ты могла пойти пешком, по пляжу. Тут всего-то четыре с небольшим километра, от силы пять, не так уж далеко. Я сама сколько раз ходила.

— Вообще-то могла... Да, свободно могла и пешком пойти!

— Ну так порядок! Я сама переговорю с полицией. А если опять увидишь того третьего, приглядись, с кем он тут общается. Может, окажется кто из знакомых. Постарайся запомнить его.

Мажена все не могла успокоиться, было видно, как сильно она волнуется. Вот включила электрический чайник, чтобы угостить меня чаем, и тут же забыла про него, вот полезла за чем-то в шкафчик и, решившись, резко повернулась ко мне.

— О Боже, так и быть, все скажу пани! Влюбилась я в него, влюбилась как последняя идиотка! Мне уже двадцать три года, но такого со мной ещё не случалось. В ухажерах у меня недостатка не было, я могла выбирать и капризничать, но верьте мне, нравились мне очень немногие, я не из тех, кто по постелям валяется. Я студентка, учусь на экономическом, сюда приезжаю на лето, чтобы на каникулах и отдохнуть, и подработать к стипендии. В прошлом году я работала официанткой в Сопоте, официанткой, слышите, а не проституткой! А он ко мне относится как к шлюхе какой...

Я сразу поняла — речь идет о Яцеке. И вспомнилось, что он говорил о Мажене.

— Вовсе нет! — горячо возразила я. — Говорил о тебе как о нормальной девушке, очень хорошо отзывался. Но пойми, сейчас ему не до увлечений, бедняга с головой погрузился в вонючее болото, дай сначала ему вылезти из него. Он очень ценит твою помощь, верь, обратил на тебя внимание, так что наберись терпения и подожди немного, он же не дурак, разберется, что к чему. Очень скоро ты опять его увидишь, а сейчас извини, мне надо поскорее сообщить ментам, вот только бы знать, где их разыскать...

Мои слова явно приободрили Мажену. Девушка пошла меня проводить, по дороге отмахиваясь от трех поклонников. Их общество её не интересовало, это было видно невооруженным глазом. И оставаться в комнате тоже не хотелось. Мне она сказала, что хочет побыть одна, пожалуй, пройдется по пляжу до Лесничувки. В самом деле, что может быть более подходящим для девушки, переживающей любовные терзания и желающей на просторе предаться мыслям о возлюбленном? Я всячески одобрила её план, в глубине души тихо надеясь на то, что вдруг ей ещё что удастся подглядеть...

Майор куда-то запропастился, пришлось разыскивать сержанта. Отправилась на поиски, и вскоре мое внимание привлекли громкие крики, сопровождаемые всполошенным куриным кудахтаньем. Я правильно сделала, что пошла на шум. Оказывается, сержант занимался расследованием неприятного дела о похищении кур какими-то пришлыми молодчиками. Кричали пострадавшие хозяйки, им вторила уцелевшая птица. Сержант проводил так называемый следственный эксперимент, воссоздавая обстановку похищения, а оставшаяся наседка играла роль похищенной, что ей явно пришлось не по вкусу, вот она и протестовала изо всех доступных ей сил. Переждав следственный эксперимент, за которым вместе со мной наблюдало пол-округи, я перехватила сержанта на полпути к комендатуре и переключила его внимание с кур на более существенные преступления. Торжественно вручив сержанту пакет с вешдоком, я рассказала о показаниях Мажены и, подчеркнув значение бесценного приобретения, попросила как можно скорее заняться отпечатками пальцев на нем.

— Знаю, не очень-то качественными они получились, но сами понимаете, насколько это важно. К сожалению, я забыла снять с девушки письменные показания, но уверена, она охотно все расскажет ещё раз, сейчас же надо как можно скорее выявить отпечатки пальцев.

Сержант заглянул в целлофановый пакет и озабоченно покачал головой.

— Холера, трудновато будет, — пробурчал он. — Ну да ладно, попробую. А майор будет дома в три часа.

Последние слова я поняла как приглашение принять участие в очередной конференции. До трех оставалось совсем немного времени, но я успела понаблюдать за возвращением Болека после очередного вынужденного заплыва, перекинулась с ним двумя словами и кружным путем направилась к майору.


* * *

На конференцию я пришла первой. Вручила майору перепечатанные на машинке показания свидетеля и в который раз подумала — как хорошо, что в нашем расследовании принимает участие профессионал, пусть и связанный по рукам и ногам. Вот я, например, понятия не имела, как вышеупомянутые показания использовать, разве что завещать внукам, авось когда-нибудь напишут исторический детектив.

Вторым появился Болек, а уже после него пришел сержант.

— Просто жуть берет, — пожаловался он. — Железка сплошь захватана пальцами, лучше всех вышли ваши пальчики, пани Иоанна, в самой середине единственные два порядочных отпечатка.

Я, само собой, расстроилась.

— И что же, выходит, нам от железки никакой пользы?

— Да нет, кое-что выловим, вот только все отпечатки будут в крапинку, из-за ржавчины. Мне самому с ними ни в жизнь не справиться.

— Отправишь Левковскому в Эльблонг, — посоветовал майор. — С первой же подвернувшейся оказией. Знаешь же, Левковский гений, для него достаточно и тени отпечатка.

Сержант обрадовался и немедленно принялся расхваливать мой ломик.

— Следов множество, весь захватан. Пытались им подковырнуть, но оказался неподходящим, наверное, боялись, что старый и поломается, вот и выбросили. Хотя и в самом деле все в крапинку, гладкий металл сохранился в двух-трех местах, некоторые отпечатки, надеюсь, удастся расшифровать.

А через пять минут наша следственная бригада уже заседала в полном составе, так как подъехал Яцек. Вот интересно, спит ли он вообще когда-нибудь?

— Ну и что нового? — без промедления спросил он майора.

Тот ответил одним словом:

— Бертель.

Кажется, я поняла, что они хотели сказать, но на всякий случай пожелала убедиться в этом.

— Значит, Яцек поехал в Варшаву, а вы, пан майор, лично принялись обрабатывать Неглойду, — сказала я таким тоном, который исключал всякую возможность меня перебить. — Вы показали Неглойде подозреваемого, того самого, который настаивал на пунктуальности. И рыбак его опознал. А ночевал он где?

— Да здесь и ночевал, — кивнул на пол майор, — я ему матрас одолжил.

Я продолжала, ясно давая понять, что меня никто не заставит замолчать.

— Вы наверняка показали рыбаку и Дембика. А напрасно, вторым туристом Дембик не мог быть, ведь именно он шел тогда по пляжу, и Неглойда мог бы его заметить, что было для преступников крайне нежелательно. А тот, завитой?

— А тот сразу же смылся. Его нанимали на одноразовое выступление, после чего тот должен был исчезнуть. Я его не разыскивал, а даже если бы и нашел, нам от него мало пользы. Заключение пари не является уголовно наказуемым преступлением.

— Из чего следует, что всю кашу заварил пан Бертель. Неплохой организатор, вы не находите? Вот интересно, кто ему велел убрать Шмагера?

— Тот же, кто поручил Шмагеру убрать Роевского.

Все ещё стоявший у двери Яцек пошевелился и подошел к столу.

— Вот, кстати, и скромное доказательство, — сказал он и выложил на стол не очень толстую пачку зеленых банкнотов, красиво упакованных в прозрачный целлофан. — Пан прокурор получил их от пана председателя. Как всегда, при посредничестве Вежховицкого. Думаю, тут тоже можно обнаружить в изобилии пальчики всех троих.

— Откуда это у вас? — чуть ли не с ужасом спросил майор.

— А я у него из сейфа выкрал. Одно название, что сейф, просто ящик.

— И вы украли?!

— Не совсем, заменил другими.

Осторожно поставив электрический чайник, из которого наливал кипяток в термос с кофе, майор подошел к стулу и просто свалился на него, словно его не держали ноги.

— Да как же так?!

Яцек поспешил успокоить блюстителя правопорядка:

— Если потребуется, я опять заменю на прежние. Мне просто подумалось, что вам тоже не мешает убедиться...

Майор молча смотрел на зеленые купюры. Он открыл было рот, словно собирался что-то сказать, но опять закрыл, так и не произнеся ни слова. Сержант вопросительно смотрел на старшего по званию.

Поскольку все молчали, я сочла себя вправе задать вопрос.

— А от какого пана председателя?

— Председателя правления банка. Того самого, что дал задание Шмагеру. Фактического убийцы моего отца. Хотя действовал он не один, найдется парочка сообщников.

— Как же ты это сделал?

Яцек искоса посмотрел на меня, видимо, недовольный бестактным расспросом.

— А вам непременно хочется это знать?

— Всем хочется, да они не решаются расспросить, вот и пришлось это сделать мне.

— Ну да ладно, чего уж там... Пришлось познакомиться с уважаемой супругой пана прокурора. Глупа как пробка, но обладает одним несомненным достоинством: обожает часами сидеть в ванне, независимо от времени суток. По специальности она тоже прокурор, только в воеводской прокуратуре.

Не было времени выработать свое личное отношение к поступку Яцека. Говорят, бывают случаи, когда цель оправдывает средства...

Зато майор успел прийти в себя, пока я расспрашивала героя дня.

— А упаковка тоже их или ваша? — сухо поинтересовался он.

— Моя, можете не подвергать анализу.

— Ничего не скажу, обтяпал пан дельце... Для него это было бы доказательством, в ваших же руках теряет всякий смысл. Вот так любители портят работу профессионалам...

— Да нет же! — гневно перебил майора Яцек. — Вы думаете, он всего одну эту жалкую тысячу получил? Да там лежало десять тысяч свеженьких, а всего, на глазок, с две сотни было. Тысяч. Кое-что я сам проверил, вот это для вас осторожненько отобрал, а остальные и не тронул. А своих пальчиков я там не оставил, я не дебил, внешность обманчива, перчатки у меня найдутся, причем несколько пар и безо всяких особых примет. Только на той пачке, которую подбросил, я специально оставил свои отпечатки пальцев, если надо, смогу доказать, что именно я вот это забрал из сейфа, а ему подбросил подкидыша. А чтобы не приписали отцу, что он тоже давал взятки этому кровососу, так я специально вчера при свидетелях снял деньги со своего банковского счета и велел записать номера банкнотов! Вчера! Значит, мой старик не мог ему платить, разве что после смерти.

— Как же вы успели.., с этим сейфом? — выдохнул сержант, и было видно, что ему, профессионалу, очень интересно это знать.

— Я же сказал — дама любит купаться. А я не терял времени, вам пока не говорил, потому что не знал, насколько мои планы увенчаются успехом, но с самого начала все, что можно, сфотографировал. У меня и снимки готовы, вышли неплохо.

И, вытащив из кармана толстый конверт, Яцек высыпал на стол фотографии. Майор уже обрел хладнокровие.

— Да, не соскучишься с этими любителями, — недовольно бурчал майор, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Ладно, сержант, давайте обработаем. На пленку.

— Лучше использовать оба способа, — предложил Яцек. — У меня аппарат с собой.

Из другого кармана он извлек фотоаппарат размером со спичечный коробок. Только теперь я обратила внимание на одежду Яцека. На нем была летняя куртка, сплошь в карманах — и открытых, и застегивавшихся на кнопку, и запиравшихся на молнии. Невольно позавидовала — очень бы и мне пригодилась такая куртка. Судя по выражению лица Болека, не я одна испытала зависть.

У сержанта, как известно, всегда были при себе необходимые для работы инструменты, и он немедля взялся за дело.

Теперь наступила моя очередь, и я в подробностях передала полученные от Мажены сведения. Внимательней всех слушал Яцек.

— А что же она ночью делала в Лесничувке? — холодно поинтересовался он.

— А тебе какое дело? — огрызнулась я. — Ладно, потом тебе, так и быть, скажу на ушко.

Естественно, на меня тут же выжидающе уставилось восемь глаз, даже сержант оторвался на минуту от своих долларов.

Пришлось давать объяснения во всеуслышание, и я столь же холодно отрезала:

— Переживала. У девушки нелегкая жизнь, сами понимаете, неприятно порядочной девушке оказаться в двусмысленном положении то официантки, то горничной в пансионате, каждый смотрит на неё как на девицу легкого поведения, поди докажи, что ты не такая. Она бы не так переживала, но, когда к такому же выводу приходит дурак, в которого она имела глупость влюбиться, совсем худо дело. Но это, так сказать, к слову, об этом потом. Тогда же ей просто хотелось подумать обо всем, попереживать, а в таких случаях общество нежелательно. Имеет право человек на переживание? Имеет. А когда думает о своем, не замечает, как прошагает несколько километров до Лесничувки и обратно. Я и то удивляюсь, как она до самых Песков не промчалась, свободно могла и не заметить. Наверное, на пустынном ночном пляже оказались люди, она и вынуждена была присесть на песочек. В сторонке.

— Очень правильно сделала, что присела, — похвалил Мажену майор. — А вот сумела ли разглядеть тех людей в темноте?

— Одного разглядела.

— Почему же не сказала нам сразу?

— Потому что только потом сопоставила события, а до этого думала — те люди просто рыбаки, что-то чинили у своей лодки, а не портили. Да и теперь не уверена, мне сказала просто на всякий случай.

Яцек слушал с величайшим вниманием, и что-то подсказывало мне, что при встрече с Маженой он станет говорить не о подозрительных рыбаках. Возможно, теперь, когда свежо ещё воспоминание о жене прокурора, сравнение было явно в пользу девушки.

— Канат уже обработали, — сообщил сержант. — Вот где черт ногу сломит, его и трос, похоже, весь свет перещупал. Тоже отправить Левковскому?

— Тоже, — решил майор.

Мне же в голову пришла тревожная мысль, и я взволнованно спросила Яцека:

— Слушай, а прокурорша тебя знает?

— В каком смысле? — осторожно уточнил Яцек.

— Ну кто ты, твоя фамилия...

— Да вы что? — возмутился Яцек. — Я самый обычный искатель приключений, сюда приехал из Ломжи, уж не знаю, почему назвал именно её. Фамилию позабыл, но она должна помнить. Холера, меня всего так и переворачивало, когда расплачивалась за меня в ресторане...

— В таком случае нечего и говорить об этом, — пресек майор лишние разговорчики и повернулся к Болеку:

— А что у вас?

Болек, до сих пор молча сидевший со своим стаканом пива в уголке, вздрогнул и набрал воздуха в легкие.

— Ничего особенного. В открытом море, правда, поднялся сильный ветер, хорошо, что я умею управляться с парусом, волна большая, а эта дрянь на буксире мешает, как может. Завтра я выплываю в последний раз, медведя мне передадут ещё сегодня, инструкции получил в письменном виде, наконец, по всем правилам. И трех минут не прошло, как написанное улетучилось. Вот, смотрите.

Мы все с большим интересом осмотрели чистый листок бумаги в клеточку. Клеточка осталась, от написанного же и следа не сохранилось.

Болек уныло закончил отчет:

— А что будет дальше — не знаю, ведь я так и не сумел отгадать, каким именно образом они собираются прикончить меня...

В моем воображении опять возник, как живой, придуманный мною курьер-посланец, вот он, лежит с ножом в груди, в каком-то глухом переулке... А что, если он сломает ногу, выбегая из дому? Может человек оступиться, сходя с крыльца, да и просто на мостовой поскользнуться? Лежит беспомощный, бедняга, прижимая к груди драгоценный пакет с нарезанными газетами, никому не отдает, столпившиеся прохожие вызывают «скорую помощь», а он... Минутку, а что он? Он думает лишь о том, как сообщить о случившемся отправителю или получателю, как связаться с ними, как передать драгоценный конверт. Если конверт ему отдавала я, что я сделаю? Немедленно примчусь за конвертом, заберу его, а потом мне придется всю операцию провернуть с самого начала. Все организовывать заново. Хуже, если дойдет до получателя. Увидев газеты, тот сразу заподозрит, что дело нечисто. Курьер сломал ногу, выбегая из моего дома, на моем пороге или перед моей дверью, значит, не было у него возможности украсть денежки или заменить их на макулатуру. Получатель неминуемо придет к выводу, что именно я собиралась облапошить его, после чего наверняка перестанет меня любить...

И я принялась так и сяк вертеть в воображении курьера со сломанной ногой. А если он сломает её по дороге к моему дому? Еще до получения опасной посылки? Другого у меня нет, доверяла я только вот этому, он один годился на роль козла отпущения. Планы мои рухнули, приходится отложить их до другого удобного случая...

И опять подумала я о получателе, которому не понравилось бы откладывание драгоценной посылки до удобного случая. Наверняка и при таком раскладе он будет недоволен, наверняка у него возникнут подозрения, наверняка я не стану пользоваться у него прежним доверием...

Тряхнув головой, я с трудом прогнала завлекательные образы. Оказывается, мои сообщники оживленно обсуждают возможность гибели Болека в автокатастрофе, даже сержант подключился. Он успел покончить с долларами и теперь опять аккуратно складывал их пачкой, чтобы завернуть в целлофан.

— Достаточно малюсенькой бомбочки...

— Бомбочку могут обнаружить!

— Да кто будет обнаруживать-то? Погиб в автокатастрофе, несчастный случай, а то вы не знаете.

— Тогда сразу и тормоза, и система управления. Если они выйдут из строя, хана!

— А он вдруг как раз едет по прямому пустому шоссе? Тогда у него есть шансы...

— Так он же не знает, что они вышли из строя, И на первом же повороте...

Вконец удрученный Болек выдвинул свое предложение:

— Самое лучшее, чтобы машина просто сама собой разлетелась на куски. Вот только не знаю от чего... И загорелась! Взорвалась?

— А от чего она может загореться?

— Придется им за тобой ехать со спичками в руках...

— Хватит вам! — раздраженно потребовал майор. — С ума с вами сойдешь! Я всегда приветствовал помощь общественности, всю жизнь, боюсь, теперь изменю мнение.

— А разве это наша вина, что вам не дают нормально работать? — гневно выкрикнула я. — Ну ладно, в самом деле, успокойтесь, кажется, я что-то придумала. Вот послушайте. У меня получается, что Болеку надо улучить подходящий момент и сломать ногу...


* * *

День склонялся к вечеру, но до наступления темноты было ещё далеко. Закончилось время, отведенное для ужина организованных курортников, и у своего дома я напоролась на поджидающего меня Зигмуся, о котором за хлопотами совершенно забыла. Как всегда, кузена распирали энергия и энтузиазм, и он ещё издали приветствовал меня победными возгласами:

— Успех, полный успех! Тайная встреча-встреча! Я проследил-проследил! Скоро-скоро начнется операция! Точно-точно!

Жутко раздражала его манера повторять слова, теперь же, взбудораженный и донельзя взволнованный, он и вовсе не мог по-другому выражать свои мысли. Интересно, что же такое, Господи Боже, отмочили пан Януш с адвокатом Кочарко и примкнувшим к ним номером третьим? А казалось бы, такие порядочные люди...

И я поспешила заткнуть кузену рот предложением немедленно отправиться в кафе, чтобы за чашечкой кофе обсудить создавшееся положение. Опять же, выберем столик на открытом воздухе, есть шансы понаблюдать за членами преступной шайки. Не исключено, что они могли собраться б.., ну, например, в «Ракушке», так что имеет смысл отправиться именно туда. Зигмусь принял мое предложение с восторгом.

И ещё по дороге принялся докладывать о своих успехах. Я не мешала, понимая, что иначе он и лопнуть может от распиравших его чувств.

— В самом деле, в самом деле, видел я такого черного-черного, как ты говорила! Ты умница-умница, видел скелет, одни кости-кости, роскошная женщина! На пляже сблизились, вместе ушли-ушли, номер первый и второй общались-общались, появился ещё один-один, назовем его номер четвертый...

— Как выглядел? — перебила я.

— Высокий. Худой. Рыжеватый. Очки. Бритый. Нос большой, губы сжатые, челюсть. Весь острый-острый, вылитая ласка-ласка...

Нет, определенно кузену не откажешь в наблюдательности, мужа Выдры он описал очень ярко. Оказывается, этот ласкоподобный муж знакомил друг с другом две группировки. С одной стороны, пана Януша и адвоката Кочарко, с другой — Выдру и Северина. Ну как же я забыла, ведь муж Выдры знаком с паном Янушем, встречались и в казино, и на бегах, оба азартные игроки. Видимо, муж Выдры соблазнился возможностью поиграть в покер. Как же я не предвидела этого, бросая Северина Зигмусю на заклание? Идиотка безмозглая!

А Зигмусь вошел в раж и шпарил без остановки:

— Расстались, разошлись в разные стороны-стороны, но я успел-успел! Номер первый — на ужин в «Альбатрос», номер второй — к ребенку-ребенку, совести нет использовать для камуфляжа невинное дитя-дитя! Я установил, это дитя — мальчик. Остальные — в «Пеликан-Пеликан». Я поужинал быстро-быстро и выследил-выследил! Вот номер первый, идут вместе-вместе, второй их нагоняет-нагоняет. И все в «Альбатрос», сейчас там все-все!

Тем временем мы добрались до «Ракушки» и отыскали свободный столик.

— Кто-кто? — вырвалось у меня. Дурной пример заразителен! И я уточнила:

— Кто именно собрался сейчас в «Альбатросе»?

Обстоятельный Зигмусь, желая избежать ошибок, заглянул в свои записи. И зачитал:

— Номер первый. Номер второй. Номер четвертый. Прибывает номер третий. Все вместе-вместе!

Понятно, пан Януш, муж Выдры и таинственный третий номер сговорились сыграть партию в покер в апартаментах адвоката Кочарко. Я бы сама охотно присоединилась к ним.

Вслух, естественно, я сказала совсем другое.

— Молодец, — похвалила я кузена, — ты мастерски раскрыл их замыслы, но время ещё не пришло.

Сам видишь, не хватает чернявого. Возможно, один из них передает сообщникам его инструкции. Совещаются-совещаются, тьфу!

— Четвертый номер? — предположил Зигмусь.

— Наверняка! — подтвердила я. — Но сам видишь, одно руководство, ты ещё не выследил исполнителей. Пока они наверняка там, в «Альбатросе» намечают первые жертвы, объекты ограбления. Очень хорошо бы установить личности бандитов-исполнителей, но учти, они могут производить впечатление благонамеренных обывателей, порядочных людей. Не исключено, они явятся к главарям, собравшимся сейчас в «Альбатросе». Предупреждаю, их совещание может затянуться.

— Ничего-ничего! — успокоил меня Зигмусь. — Я дождусь-дождусь, не засну!

— Но это ещё не все, — медленно произнесла я, раздумывая над тем, как использовать блестящие шпионские способности Зигмуся для наших практических целей. Грешно ограничивать его поле деятельности безобидными картежниками.

И я произнесла, таинственно понизив голос:

— Обрати внимание на одного из главарей шайки, пока он тебе ещё не встречался: большой, очень крупный, хоть и не толстый, выражение лица всегда угрюмое, но не лишено привлекательности. Часто его сопровождает жена, очень красивая. Характерная черта — швыряется деньгами. А если встретится с чернявым — считай, тебе на редкость повезло, нам очень важно установить, что они общаются. Но на такую удачу вряд ли можно рассчитывать.

Мой скептицизм подействовал на Зигмуся как удар хлыстом на горячего скакуна. Трудности, сомнения, ха-ха! Это не для него! Он справится с любыми трудностями! «Большой, крупный, красавица жена», — принялся записывать он.

И Зигмусь потребовал назвать ему наиболее перспективное место, где можно встретить этого гангстера.

— Не имею ни малейшего понятия, — честно сказала я. — Знаю только, он будет там, где можно истратить побольше денег, уж его жена об этом позаботится. Их все тут знают, они сняли целый дом. Еще раз говорю — сами по себе они нас не интересуют, главное — знакомы ли они с чернявым.

Зигмусь довольно быстро сообразил, что в таком случае ему имеет смысл последить именно за чернявым, которого он уже знает. Я подумала — если Зигмусь приклеится к Северину, тому придется несладко, и эта мысль доставила мне большое удовольствие. Так им и надо, всем этим мафиозным шишкам, боком им выйдет тихая Морская Крыница!

Зато мне теперь совсем нетрудно было отделаться от Зигмуся. Еще бы, картежники, Северин, кретинка с мужем — вон сколько дел у бедняги, но он привык справляться с трудностями и был готов доказать мне, что и на этот раз преодолеет все препятствия, а задание выполнит. Уж я могу на него положиться-положиться, он не подведет!


* * *

Солнце уже давно перевалило на вторую половину дня, когда Болек возвратился наконец из очередного рейса. В эту пору пляж был переполнен, и у Болека не было недостатка в помощниках. В их число затесался и майор, тоже помогал вытаскивать на берег лодку.

Я наблюдала за происходящим, сидя на пляже рядом с паном Янушем. Неподалеку от нас стоял бритый блондин и тоже пялился на Болека.

— О, глядите, это он, — сказал пан Януш.

— Кто «он»? — не поняла я.

— Ну, тот самый, из воломинской мафии. Вы ещё выразили пожелание увидеть кого-либо из них.

У меня перехватило дыхание, жуткая догадка пронзила мозг. Как же так? Воломинская мафия опекает Болека, выступая составным членом всей этой идиотской аферы под эгидой таинственного Бертеля, представителя крупного коррумпированного бизнеса? Езус-Мария, как все запуталось, с ума можно сойти! И в самом деле сплошная свистопляска.

Взяв себя в руки, я с величайшим вниманием оглядела блондина, чтобы хорошенько его запомнить, и окончательно убедилась: нет, я не ошиблась, это тот самый, которого я видела собственными глазами после первого выхода Болека в море, ну того, неудачного, когда у парня обнаружилась течь в лодке и рейс пришлось сократить до минимума. Анджей Дембик. Я тогда ещё сообщила сержанту номер его машины, и сержант установил личность подозреваемого. Да, Анджей Дембик. Не исключено, конечно, что так зовут настоящего владельца машины, может, бритый блондин ездит на краденой? Не это главное. Главное, он упорно следит за Болеком, из чего следует.., следует такое, что волосы встают дыбом!

— А вы не ошибаетесь, точно из воломинской мафии? — на всякий случай спросила я пана Януша. Ведь мог же он ошибиться, дай-то Бог!

— Совершенно уверен, — подтвердил пан Януш, лишая меня последней надежды. — Не беспокойтесь, знаю его в лицо, так что ошибка исключаетс. Еще когда разгорелась война между двумя ипподромными мафиями, воломинской и ожаровской, именно он подложил бомбу под ожаровского «першинга». Ему поручили проследить за окончательным результатом. Во всяком случае, так говорили бывальцы ипподрома. Впрочем, возможно, просто повторяли слухи.

А у меня в голове молнией пролетело: тогда бомбу подложили в машину на территории ипподрома, от взрыва вылетели стекла в окнах административного здания, в котором помещались важные учреждения <И снова писательница говорит о действительных событиях, имевших место в Варшаве несколько лет назад.>... Обе мафии давно сводили счеты друг с другом, боролись за сферы влияния. Не исключено, что кто-то захотел воспользоваться противоречиями интересов двух могущественных мафиозных группировок и использовать их в собственных целях. Что общего может быть у этой бандитской организации с крупной бриллиантовой аферой в высших сферах? Наверняка высшие сферы используют профессионалов по прямому назначению. Наняли их, вот и все. Нет, не все, возможно, к услугам профессионалов прибегают обе высокие враждующие стороны? Интересно, как зовут этого блондина?

Пан Януш фамилий не знал. Ничего, не исключено, они известны полиции. Полиция знает очень много, подумала я, и может своими знаниями подтереться, толку ей от них...

За это время Болек успел вытащить свою лодку на берег, аккуратно свернул парус. На буксире у негр ничего не телепалось. Осмотрев ещё раз свою посудину — все ли в порядке, оставил её наконец в покое, поднялся на склон прибрежной дюны и там выполнил несколько физических упражнений, как бы расслабляясь после тяжелой нагрузки: сделал несколько приседаний, поворотов, одновременно размахивая руками. В руках у него ничего не было.

Я знала, зачем парень вдруг занялся гимнастикой, и не спускала с него глаз.

Медведя Болек получил вчера, уже вечером. Наблюдение за парнем осуществляли мы все — майор, сержант и я. И видели, как прибыл с медведем тот самый, бородатый. Его подвез на машине другой, остановил машину у дома Болека, а сам из машины не вылезал, из-за чего его не удалось разглядеть. Бородатый со свертком под мышкой выскочил из машины, через минуту вернулся, сел, и машина уехала. Единственное, что мы установили, — машина та самая, на которой ездил Дембик. Кем бы ни был её водитель, в данном случае он выступал в роли свидетеля, что имело для нас огромное значение.

Болек до утра не выходил из дому. За ним тайно следил какой-то парень и делал это с умом. Не только неплохо скрывался, но и наблюдал одновременно и за входной дверью дома, и за окнами на первом этаже. Логично, ведь, обретя сокровище, Болек свободно мог попытаться смыться с ним в неизвестном направлении, однако не стал бы прыгать с медведем из окна своей комнаты на третьем этаже.

Парня выследил сержант и предусмотрительно перекинулся с ним двумя словами, то есть дал тому понять, что видел его в определенном месте в указанное время, так что в случае чего тому уже не отпереться — был он в указанном месте. И все-таки этот сторонний наблюдатель нарушил наши планы, ведь мы намеревались незаметным образом как-то проникнуть к Болеку. Теперь это оказалось невозможным. Пришлось вносить в планы коррективы.

Поскольку было ещё не очень поздно, хотя уже начинало смеркаться, я решила открыто нанести визит хозяйке дома, моей давнишней знакомой, у которой я снимала комнату лет восемнадцать назад. Визит я нанесла в обществе майора, которому якобы требовалась комната. Вот я и спросила свою знакомую, не найдется ли у неё свободной комнаты для моего знакомого, хорошего человека. Разумеется, комнаты не нашлось, о чем я прекрасно знала. А выйдя от хозяйки на общую лестницу, мы с майором незаметно юркнули в комнату Болека, который уже ждал нас. Вскоре к нам присоединился сержант. Этот не скрывался, явился открыто, действуя в рамках своих служебных обязанностей. Громко, может быть несколько излишне громко, он выпытывал местное население о скандале, который учинили здесь неизвестные прошлой ночью, и просил свидетелей записываться, а потом принялся обходить квартиры в доме.

Медведь оказался тем самым, уже некогда распоротым нами и искусно зашитым Болеком. Столь искусно, что следы операции нам пришлось выискивать с помощью лупы. На всякий случай медведя мы снова распороли и снова обнаружили в нем только невинную фабричную набивку в виде кубиков губки.

Затем мы обсудили детали операции «костяная нога». Подворачивался на редкость благоприятный для неё случай, ну точь-в-точь как у моего курьера на крылечке. Сами судите: сокровище Болек получил, сам был чист, есть свидетели, трения должны возникнуть между отправителем и получателем, пусть до посинения выясняют между собой проблему исчезновения ценного груза.

Почти вся ночь прошла для майора с сержантом в тяжких трудах...


* * *

Тем временем Болек на пляже совсем разошелся. Не ограничился гимнастикой на песке, сбежал к воде, по дороге кувыркаясь и подпрыгивая, и забрался на какую-то железяку, торчавшую из воды у самого берега. Уж не знаю, что это такое было, возможно, деталь затонувшей у берега баржи. Сколько раз я пыталась посидеть на ней в час отлива, когда она целиком была окружена песком, да только у меня ничего не получалось, для сидения она не годилась.

Оказывается, Болек и не намеревался на ней сидеть. Влез на упомянутую конструкцию и принялся на ней подпрыгивать, продолжая размахивать руками, как последний кретин. И разумеется, свалился в воду, но тут же выскочил со страшным криком, на руках подтянувшись на песок.

Он ещё летел в воду, а я уже сорвалась с места, чтобы выполнить свою задачу. И успела краем глаза заметить, как воломинский мафиозо, уже намылившийся скрыться с пляжа, на ходу обернулся, услышав Болеков крик, и поспешил к нему.

Я была первой, ведь мне было ближе всех. Впрочем, нет, меня опередил майор. В плавках и тюрбане на голове он был настолько на себя не похож, что я его не сразу признала. Сверху скатились два рыбака и сержант, и вокруг Болека сразу образовалась толпа, к которой присоединился ничего не подозревавший пан Януш. Он просто из вежливости бросился за мной следом, но несчастье с посторонним человеком его взволновало чрезвычайно. Он загорелся искренним желанием помочь пострадавшему и чуть было не провалил так хорошо задуманную нами операцию.

— Пани Иоанна, на пляже я видел врача! Вы его тоже знаете! — крикнул он мне и, не дожидаясь ответа, громкими воплями принялся призывать упомянутого врача:

— Эй, пан Гжегож! Пан Гжегож, сюда, сюда, человек ногу сломал!

Врач, пусть даже и знакомый, нужен нам был как собаке пятая нога. Болеку не удалось позеленеть от боли, но он честно издавал громкие пронзительные крики при каждом прикосновении к нему, независимо от того, к чему прикасались. Кто-то из доброжелателей притащил большую широкую доску, сержант помчался звонить в «скорую». Болек, по-прежнему издавая крики, позволил все-таки уложить себя на доску и для разнообразия принялся душераздирающе стонать. Поскольку видимых травм на нем не было заметно, какая-то пани из толпы высказала соображение, что у парня наверняка лопнула печенка. Внутренняя травма, самое страшное! Майор с рыбаками понес пострадавшего вверх по склону, почему-то головой вниз, несчастный Болек вцепился в доску изо всех сил, как-то нетипично икая и подвывая с небольшими перерывами. За ним двинулась вся толпа. В процессии участвовал и воломинский мафиозо.

Почему-то никто не удивился, что «скорая» примчалась в таком невероятном темпе. «Скорая» как «скорая», санитары с носилками, Болека осторожно переложили на эти носилки, сержант сел к нему в машину, и «скорая», опять включив сирену, умчалась. А я принялась среди толпы распространять слух, что несчастный сломал ногу. Уж кому и знать, как не мне? Кто первым примчался к пострадавшему? Кто видел лучше всех пострадавшего? Кто слышал, что сказал врач из «скорой» о пострадавшем? Перелом, как пить дать, никаких сомнений! А поскольку я уже освоилась с курьером моей мечты, всевозможные убедительные детали просто сами просились на язык, и я не скупилась на них. До того убедительно врала, что сама готова была поверить в нашу выдумку.

Судя по выражению лица, блондинистый мафиозо в неё поверил...


* * *

Вечером у майора очень довольный собой Болек рассказывал нам:

— Я уже тому радовался, что мне не велели плыть до самой Швеции. Выслал медведя в нужном направлении, пошел, как по нитке! Получаю сигнал — прибыл, порядок, могу возвращаться. Теперь этот медведь у шведов, так им и надо!

Ногу в гипсе Болек вытянул на середину комнаты, костыли заботливо поставил рядом. Всю дорогу забываю об этих проклятых костылях, пожаловался нам Болек, так и тянет наступать на эту гипсовую подпорку, вот и стараюсь держать костыли на виду, чтобы не забывать о них. Гипс ему со знанием дела наложил посвященный в тайну полицейский врач и даже выдал чей-то рентгеновский снимок с изумительным переломом голени сразу под коленом. Он, Болек, прекрасно понимал, что, занимаясь гимнастикой на песке и прыгая на железяке у воды, делает из себя посмешище всего пляжа, но ведь никто бы не поверил, сломай он ногу прямо на песке пляжа. А железяку он приметил ещё утром, отправляясь в рейс.

— Они заявились ко мне уже в помещении «скорой помощи», — удовлетворенно сообщил Болек. — Оба, проверили и поверили. А потом на мою койку положили сделанную из одеял «куклу», спит вместо меня. Нет, никто не заметил, уверен.

— И впредь не должен заметить, — твердо заявила я, потому что версию с курьером не только успела продумать до конца, но и проконсультироваться с майором. — Ты по-прежнему находишься в больнице, не можешь двигаться, нога на вытяжке.

А Болек продолжал радоваться тому, как он гениально провернул операцию с переломом ноги. Вышло в точности, как мы и рассчитывали.

— Кажется, в перелом поверили, здорово я его изобразил, правда? И похоже, все их планы поломал.

— Так оно и есть. Но не очень радуйся, минет первый шок, и они попытаются проверить, не спрятал ли ты медведя в комнате или даже в больнице. А сумку они тебе успели передать?

— Нет, как забрали, так и не отдали. Собирались, наверное, меня сразу сегодня и прикончить. Но я их провел!

— Пока можно ручаться только за то, что тебе удалось избавиться от запланированной на сегодня поездки с сумкой. И медведь отправлен и получен, значит, ты его не свистнул. Очень хотелось бы знать, что теперь будет.

— Всем хочется это знать, — буркнул сержант.

Мы с майором так представляли дальнейшее развитие событий: получатель немедленно вскроет медведя и обнаружит отсутствие товара. Что он сделает? Разумеется, огорчится и тут же свяжется с отправителем. Отправитель был готов к такой реакции и намерен был бросить подозрения на Болека. Что он станет делать теперь? И потом, когда об инциденте узнают остальные члены банды?

Рассуждая логично, эти люди должны проявить интерес к Болеку. Ну, допустим, не к Болеку, допустим, они его лично не знают, но к посреднику, который так неудачно сломал ногу. Должны проверить все обстоятельства, выдавить из свидетелей малейшие детали случившегося, обыскать его комнату, обыскать лодку. Найдут его одежду — рубашку, шорты, обувь, прыгал он босиком... Что ещё найдут? Наверное, книжечку прав на вождение парусной лодки или как там у них называются такие права? Вот и все. Здесь и одного карата не спрячешь, что уж говорить о килограмме! Хотя, возможно, килограмм я сама выдумала, возможно, предполагалось передать брильянтов поменьше, но ведь это сути не меняет, посредник просто не мог прикарманить сокровище!

Итак, курьер не мог, но нельзя исключить сообщника. Вот здесь и пригодится парень, наблюдавший за Болеком всю ночь. Он поклянется, что Болек не выходил из дому до утра. А утром наверняка за ним проследили, как дошел до лайбы, как вышел в море. Сразу же по возвращении сломал ногу, вокруг него были незнакомые люди, сбежались со всего пляжа, на «скорой» с ним поехал полицейский сержант, гипс накладывал полицейский врач. Люди посторонние, им он не мог передать мешочек с камушками. Да и не было у него никакого мешочка, когда занимался гимнастикой в одних трусах, размахивал пустыми руками, весь пляж видел, видели и те, кому следовало... Нет, этот парень не мог прикарманить контрабанду.

Значит, следует подождать, пока не сделают обстоятельный обыск в комнате Болека, это была единственная возможность припрятать брильянты. Мог ведь ночью раскурочить медведя и вынуть камушки, а отправить в путь уже пустого. Вот и надо подождать, пусть как следует все перетряхнут у Болека, уж они знают, как искать, проверят, не вывесил ли за окно, в общем, должны убедиться, что у Болека драгоценностей нет. Нам ни в коем случае нельзя показываться у Болека в квартире, во всяком случае до тех пор, пока не произведут обыск, навещать его мы можем в больнице только с соблюдением всех мер предосторожности, ведь мафиози и тут постараются все как следует проверить.

Меня очень интересовал парень, поставленный следить за Болеком, и я спросила сержанта, удалось ли ему выявить личность последнего.

Сержант кивнул головой.

— Нашел я его, ничего сложного. Парень из местных, отоспался после ночного дежурства, ну я с ним и побеседовал. Думаю, сказал мне правду. Накануне с ним переговорил незнакомец, спросил, хочет ли он заработать, парень хотел, незнакомец отправился с ним на пляж и показал ему пана Болека, который как раз причалил к берегу. И велел постеречь его до утра, если выйдет из дому — проследить, куда пойдет и с кем встретится. И больше ничего. Предупредил, что если парень пренебрежет своими обязанностями — пусть пеняет на себя, зубов недосчитается. Парень оказался ответственный, к порученному заданию подошел настолько серьезно, что даже принялся записывать, в каком окне дома во сколько погасили свет. И так внимательно следил за выходящими, чтобы не упустить объект, что на входящих не обращал никакого внимания, они его не интересовали.

— А со светом что выяснилось?

— Дольше всех горел не в комнате объекта, а на первом этаже, у хозяев. Они до полуночи смотрели кино по видику.

— Кем же оказался этот незнакомец?

— Не удалось установить. Темные очки в поллица, без бороды, сильно загорелый, на голове белая кепка, но вроде брюнет. Мог быть и Вежховицкий, но без очков и кепки парень его не опознает. Правда, в порт отвез его на машине, но парень, дурак, номера не запомнил. Во всем сознался, ведь никакого преступления не совершил, незнакомец намекнул, что замешана тут женщина, вот и хочет выяснить, не отправится ли объект ночью к бабе. За такую работу никакой статьи не предусмотрено, а подработать каждому хочется, сами знаете, как трудно сейчас молодежи получить работу. Вот парень и рассказал мне все откровенно, чтобы я чего не подумал. Кодекса он не нарушал.

— Вежховицкий, — задумчиво произнес майор, — Вежховицкий, так, так...

— Неизвестно, Вежховицкий ли это, — повторил сержант.

Майор, не удержавшись, слегка пожал плечами, а я опять подумала — он знает больше всех нас, Не исключая и сержанта. Разве что Яцек может с ним конкурировать в этом отношении, но в данный момент Яцека с нами не было.

— Значит, так, — распорядился майор, — сейчас вы возвращаетесь к своей «кукле». Сержант, убедитесь предварительно, что вокруг спокойно, этот гипс очень бросается в глаза... Прочешите местность.

— А долго мне ещё придется в нем ходить? — недовольно поинтересовался Болек.

— Пока не зарастет перелом. Пан — молодой, здоровый человек, думаю, шести недель хватит, — ответил майор, не то на полном серьезе, не то шутил, мы не поняли.

— О, Езус-Мария!

— А вы как считали? И не вздумайте показаться без гипса, тогда не только конец нашим планам, но и вам. Неужели не понятно? Да и меня подведете, и нашего доктора. Привлекут к ответственности, и ещё неизвестно, чем это для нас обернется. Очень прошу не забывать об этом.

Болек покраснел, потом побледнел, потом опять покраснел и неуверенно взялся за костыли.

Я сочла нужным вмешаться:

— Подождите минуточку. Я что думаю... Когда Болек добирался сюда, к вам, пан майор, он был в сравнительной безопасности. Опекуны убедились — у него перелом, и помчались докладывать боссу, так что у нас есть все основания полагать — парня никто не видел. Иное дело теперь. Первый шок миновал, у бандитов появилось время, могут организовать наблюдение. А гипс и в самом деле чрезвычайно бросается в глаза, думаю, во всей Крынице сейчас нет второго такого, с гипсом. Парня сразу засекут. Да и как он с такой ногой в мою машину влезет? Нет, надо сделать так: пусть у парня гипс будет съемный. Разрежем аккуратненько, снимем это громоздкое хозяйство, Болек незаметно проберется к себе в больницу, думаю, даже если наблюдатель и поставлен, не обратит на него внимания, ведь его нацелили на гипс, на инвалида. А в палате Болек опять натянет на себя гипс, пластырем прилепит, чтобы держался как надо. Должны же в больнице быть пластыри, даже если в палате не окажется, незаметно, выкрадет из аптечки, мы потом подбросим. Я сама куплю, если Яцек не купит, теперь это не проблема, из-за пары пластырей не разорюсь. И ляжет на койку вместо «куклы».

Подумав, майор согласился с моим предложением. И в самом деле, с помощью двух нормальных ног Болек за две минуты доберется до своей койки в больнице, а вот доставка его в гипсе превращается в серьезную проблему.

Предложение приняли, и тут сразу возникла очередная проблема: чем гипс разрезать. В распоряжении майора из режущих предметов имелись лишь обычный нож, ножик перочинный, чрезвычайно тупой, и консервный нож со штопором, тоже неподходящее орудие. Не было у него маникюрных приборов, вещи, незаменимой для таких случаев. О, мои маникюрные ножнички были уникальным орудием, сколько раз выручали меня в самых сложных ситуациях, недаром я так их любила и верила в них. Купленные в Дании за большие деньги, они уже давно окупили затраченные на них средства, и я всегда возила их с собой. Значит, надо слетать за ними к себе, благо машина под рукой.

Когда я, прихватив вместе с маникюрным набором ещё другие режущие инструменты, подошла к машине, меня сзади кто-то схватил в железные объятия. Кто же, кроме Зигмуся, чтоб ему... И как я о нем забыла?

— Сейчас-сейчас! — возбужденно зашептал кузен мне в ухо. — Все-все! В сборе, в сборе!

Кузен был так возбужден, что сразу же выпустил меня из объятий и нетерпеливо переминался с ноги на ногу, ожидая, видимо, что мы немедленно с ним куда-то помчимся. Только его мне сейчас не хватало! Нет, как я могла потерять осторожность!

С трудом преодолев желание пырнуть его одним из своих режущих инструментов, я прошипела:

— В чем дело? Говори толком, но быстренько!

— Да-да, конечно-конечно, я понимаю! Чернявый и муж красавицы! Чернявый и муж! Встреча на пляже! Разговор-разговор, красавица в морских волнах...

Большое усилие воли понадобилось на то, чтобы переключиться со сломанной ноги на чернявого с мужем. Переключилась все-таки и, оценив полученную информацию, была потрясена. Ведь мне и в голову не могло прийти, что Северин поддерживает связь с мужем кретинки, проследить за ними я попросила Зигмуся лишь для того, чтобы отвязаться. И надо же, такой результат!

А Зигмусь долдонил свое:

— Разговор-разговор, важный-важный, ты была права! Минутку-минутку!

Докладывать на улице было очень неудобно, но Зигмусь привык преодолевать трудности. Положив свой чемодан на багажник моей машины, кузен раскрыл его. К счастью, заветная тетрадь лежала на самом верху. Сумерки ещё не совсем сгустились, да и Зигмусь здорово поднаторел в зачитывании своих произведений, потому и сейчас орлиным оком прекрасно разбирал свои каракули, так что принялся шпарить без запинки.

— Муж, грубо: «Когда вернете?» Чернявый, холодно: «Отказываетесь от своей доли?» Муж: «Это две большие разницы». Чернявый: «Больше прибыли — больше расходов». Муж: «Я и так платил за троих, холера вас побери!» Извини-извини, такие выражения... Чернявый: «Им, а не мне». — «А вы прижмите их». Чернявый, неохотно: «Не по душе мне, но ладно, напомню». Муж: «Неприятности?» Чернявый: «Нет, пока все путем». Муж: «Ладно, ещё подожду, но...» Вернулась-вернулась красавица жена, конец беседы. Чернявый ушел, я за ним, за ним...

Меня раздирали противоречивые чувства. Потрясенная, я подумала, что вряд ли кто другой смог бы подслушать такой разговор. Врожденная настырность Зигмуся очень пригодилась в данном случае, он запросто мог влезть между собеседниками, не соблюдая осторожности, те только отмахивались от явного дурачка.

— И что дальше?

— Все-все видел, — затараторил Зигмусь. — Чернявый шел к «Пеликану», по дороге встреча-встреча, номера первый и третий, а вдали появился номер четвертый...

Черт бы побрал Зигмуся с его номерами, я уже запуталась в них... Адвокат Кочарко? Муж Выдры? А где же пан Януш?

Как бы подслушав мои мысли, Зигмусь продолжал:

— Тут и номер второй подошел, все номера стали беседовать, ко мне нехорошее-нехорошее отношение, не желали свидетеля, после чего номер первый, третий и четвертый вместе-вместе направились в «Альбатрос»...

Ну, все ясно, договорились сыграть партию в покер.

— У номера второго дитя-дитя, отправился к себе. Чернявый на ужине в «Пеликане-Пеликане», но я успел-успел! Чернявый ждет на улице, дама-скелет, тоже красавица-красавица. Выбегает и что-то, что-то несет. Чернявый протестует-протестует, она упряма, ногой топнула-топнула...

Интересно, чем ещё она могла топнуть?

— ..упрямая-упрямая, а в руках игрушка-игрушка, огромная, медвежонок плюшевый, панда-панда...

— ЧТО?!

— Медвежонок плюшевый, панда, черно-белый. Меня как громом поразило, и сразу тысячи мыслей хаотично заклубились в голове. Второй медведь?! Так это значит... Я отключилась и уже ничего не слышала из того, что Зигмусь продолжал докладывать.

— Погоди, а где они сейчас?

— Я же говорю-говорю, а ты не слушаешь! — возмутился кузен. — Вместе вошли в «Альбатрос». И остались там-там!

Там-там, прекрасная идея! Будь у меня под рукой тамтам, я бы сейчас заколотила по нему, чтобы майор меня услышал, шифром передала ему важное сообщение. Второй медведь, Господи, надо что-то срочно предпринять, что именно? Кроме меня, некому... Подключиться к покеру? Это просто, но вот надо ли...

Тут до меня дошло, что Зигмусь продолжал говорить. Опять прослушала!

— Повтори! То, что ты только что сказал. Последние слова!

Зигмусь охотно повторил:

— Муж красавицы жены. Вошел позже всех. Вся шайка в сборе-сборе! Нельзя медлить-медлить, сегодня ночью наметили операцию, прихватить всю шайку на месте преступления, понимаешь-понимаешь? Я выследил-выследил!

Огромным усилием воли я собрала воедино расползающиеся мысли и пришла к решению:

— Немедленно возвращайся туда и продолжай наблюдение! Может, кто-то из них уже смылся! Главное — медведь! — прорычала я прямо-таки по-медвежьи, боюсь, в моем голосе не осталось ничего человеческого. — Если кто выйдет с медведем — глаз не спускай! Это.., это.., их условный знак! Ты молодец, выявил то, что ещё никому не удавалось, теперь главное — не упустить их. Понял? Если я появлюсь у «Альбатроса», притворись, что мы не знакомы. Наблюдай скрытно, чтобы тебя не заметили! Береги себя, дело опасное!

Зигмусь до того взволновался, что завертелся на месте и способен был выговорить одно бесконечное:

— А что-что-что?..

— Пока больше не имею права ничего тебе сказать, узнаешь в свое время. Государственная тайна! Сумеешь?

— Я-то сумею, — гордо заверил Зигмусь. — Уже иду-иду! А пароль у вас какой?

Пароль? Вот ещё закавыка. Пришлось срочно выдумывать пароль.

— «Поднимается ветер!» — назвала я первое пришедшее в голову. — Если от кого услышишь такие слова — это свой, можешь ему доверять Ну, не теряй же времени!

И не дожидаясь, когда настырный Зигмусь поинтересуется отзывом, я села в машину, отключила сигнализацию и умчалась, не обращая больше на кузена внимания. Уже в дороге пришел в голову отзыв. «Быть или не быть?» Очень неплохо. И, представив себе получившийся диалог, к дому майора я подъехала, глупо хихикая.

Второй медведь не давал покоя, надо же, как я все хорошо придумала! Воображаемый мною курьер получил вторую, запасную посылку, набитую мусором. Тут появляется второй медведь.., чем набитый? Может, мне и в самом деле имеет смысл явиться в апартаменты адвоката Кочарко, мило улыбнуться, обрадовать присутствующих желанием присоединиться к игре. Минутку, сколько у меня при себе денег?.. Ничего, хватит. Сесть, значит, за столик, улучить момент и выдрать у Выдры.., фу, нехорошая аллитерация получается, «выдра-выдра», даже в мыслях не люблю таких повторений. Выхвачу, значит, у Выдры медвежонка — и в ноги, а что, свободно представлюсь ненормальной или вдрызг пьяной, это мне раз плюнуть. Баба напилась и откалывает номера. А если за мной погонится Северин, в том же приступе пьяного безумия крикнуть ему: «Привет, Севочка, тридцать лет прошло, все думаешь, не жениться ли на мне? Что ж, не возражаю, проще бардзо!» Северин тут же окочурится, это точно.

Додумав до этого места, я ввалилась к майору с инфарктом Северина. Должно быть, мой внешний вид был под стать внутренней сумятице, иначе с чего бы все вдруг замолчали и уставились на меня?

— Что с вами? — осторожно спросил майор. Не было у меня времени на то, чтобы исподволь подготовить их к сообщению, рассказав предысторию Зигмуся.

— Все сразу! — выпалила я, брякнув на стол косметичку с режущими инструментами. — Появился второй медведь! Пусть кто-нибудь разрежет Болека, может, вы, пан сержант, а я попробую толком все рассказать.

Закончили мы одновременно, я и сержант. Мои маникюрные ножнички себя оправдали, спасибо Дании. Похоже, майор не был в восторге от самовольного подключения к расследованию ещё одного любителя, во всяком случае нервно ерзал на стуле, будто что его кололо, и гневно шипел, но мнение свое оставил при себе, вырвалась только последняя «мать».

— А ну пошевеливайтесь! — прикрикнул он на сообщников. — Пан уже должен спать вместо «куклы». Куда подевался Роевский, надо мчаться в «Альбатрос»!

И опять он явно проглотил рвущиеся на свободу слова.., осуждения, кроме уже упомянутого слышались лишь «холеры» и «дьяволы».

— Правильно мне говорили, пани одна способна заменить целый ад, — похвалил меня Болек, с наслаждением расправляя освобожденную от гипса ногу.

— И ты туда же, — обиделась я.

— Что ж, на пани теперь вся надежда, — как можно язвительней произнес майор. — У меня лично нет опыта в обращении с такими помощниками. Если уж мы решились прибегать к оригинальным формам расследования, вам и карты в руки, надеюсь, вы не поймете это буквально? Что вы теперь намерены предпринять?

— Пан майор, а я-то рассчитывала — это вы нам скажете, что теперь предпринять, — смиренно отозвалась я.

— Как же, разбежался! Будь тут мои люди, профессионалы, я бы знал, что делать, но в таких условиях отказываюсь! Ладно, давайте сначала избавимся от этой жертвы несчастного случая, а потом отправимся туда...

— Болек с сержантом вприпрыжку бросились к больнице. Один нес гипс, второй костыли. Болек забрался в свою палату через окно. И в самом деле в аптечке обнаружили необходимый пластырь, сержант помог надеть на ногу гипс и закрепить его пластырем. Болек сунул загипсованную ногу в спускавшуюся с потолка петлю, а сержант, освободившись, вылез обратно тоже через окно. Наверное, по инерции. Счастье, если их никто не заметил, прочесать местность у сержанта не было времени.

Майор решил ехать со мной в «Альбатрос». По дороге он принялся рассуждать вслух:

— Второй медведь с равным успехом может означать очень многое и ничего не значить. Если он служит для сокрытия сокровищ, его следует держать взаперти, не демонстрировать, чтобы противная сторона не увидела.

Я сочла своим долгом отозваться, хотя моего мнения и не спрашивали:

— Правильно, именно так я и рассуждала. Точь-в-точь как в придуманной мной истории с курьером и двумя пакетами. Я бы наверняка не стала размахивать, как транспарантом, пакетом с настоящими сокровищами.

— Вот именно. И веди я нормальное расследование, сейчас явился бы туда с ордером прокурора на обыск, а так? Расскажите, что знаете об этих людях.

Знала я Выдру, её мужа, адвоката Кочарко и пана Януша. По моим сведениям, никто из них преступным бизнесом не занимался. Особенно я могла поручиться за пана Януша, он недавно занял у меня в казино пятьдесят тысяч злотых и, кажется, до сих пор не вернул. И собственными глазами видела, как адвокат перед последним заездом на ипподроме напрасно пытался у кого-нибудь перехватить небольшую сумму. Думаю, сиди они в этом болоте, не нуждались бы в деньгах? О муже кретинки я знала лишь то, что она сама мне рассказала. С Северином Вежховицким все было ясно. Под знаком вопроса оставался неизвестный мне третий номер Зигмуся. К сожалению, я забыла, как он выглядит.

Машину я остановила, немного не доехав до «Альбатроса». Уже совсем стемнело, в окнах зажглись огни. Ярко горела лампа над входной дверью пансионата. Напротив, через дорогу, темнел жиденький скверик, наверняка именно там прятался Зигмусь. Погасив фары, я выключила и внутренний свет в машине. На всякий случай, вдруг Зигмусь забудет, что я велела ему отречься от знакомства со мной! Если сейчас он бросится ко мне со своим обычным криком, будет весьма некстати.

— Как они могли дать этой женщине медведя, если она не из их шайки? — недоумевал майор.

— Потому что она красивая женщина, — ответила я. — Несмотря на свои кости. Я лично знала человека, который из-за неё голову потерял, он брезговал более упитанными. Да и кто сказал, что ей дали? Сама взяла, по рассказу Зигмуся можно судить, как был недоволен Северин. Так что же мы делаем?

Вместо ответа майор снова принялся рассуждать вслух:

— Допустим, если бы я с предписанием на обыск явился туда на законном основании и обнаружил даже алмазные россыпи, это ещё ничего не значит. У нас не запрещается иметь брильянты, и каждый волен держать их в таком месте, которое сочтет наиболее для себя удобным. Кто держит в сейфе, кто в мешке с мукой, а кто в плюшевом медведе. И все-таки медведя я просто обязан проверить, нельзя всю дорогу ограничиваться гипотезами. Вы должны его украсть!

Блестящая идея! Мне она пришлась очень по вкусу. Первые шаги по воровской дорожке я уже сделала, похищая в пансионате вазочки и прочую посуду. Что ж, лиха беда начало. Воры тоже, наверное, начинают с малого. Интересно, что мне предложат похитить в следующий раз? Машину, наверное.

— Прямо сейчас? — с готовностью поинтересовалась я.

— Давайте на всякий случай дождемся сержанта, — ответил майор. — Думаю, он сейчас явится. Как по-вашему, они долго там будут играть?

— А вот это заранее трудно сказать. Могут уложиться и в два часа, могут и до утра засидеться, в покере никогда не известно... По моим подсчетам, они уже часа два с половиной сидят, ведь Зигмусь довольно долго ждал меня.

Сержант появился через четверть часа и отыскал мою машину среди других припаркованных, хотя стояла она в очень темном месте. Майор вышел, недолго поговорил с ним и обратно сел в машину, не хлопнув дверцей. Вокруг становилось все безлюднее, время шло к одиннадцати, изредка мимо проезжали машины. От нечего делать я принялась обдумывать похищение медведя. Пан Януш мне как-то сказал, что адвокат занимает номер двадцать два. Войти к ним, наверняка они не заперлись, притвориться пьяной, как я это и раньше придумала, схватить медведя и бежать! Наверняка в первый момент они оторопеют от неожиданности, значит, в погоню бросятся не сразу...

Я уже бежала с медвежонком, глупо, по-пьяному хохоча во все горло, когда майор бестактно разрушил созданную воображением картину.

— Хотелось бы мне знать, — пробормотал он, — они все ещё там сидят? Сплошной идиотизм, но уж коль скоро я дал себя в него втянуть, пусть это имеет хоть какой-то смысл. Хорошо бы пани удалось это проверить.

— Достаточно отыскать Зигмуся, — не задумываясь ответила я. — Рискну, попробую. Я его здорово накачала, наверняка глаз с двери не спускал. Вот и пароль пригодится.

Тоже стараясь не хлопать дверцей, я вылезла из машины и осторожно пошла к «Альбатросу». Дорожка, выложенная плиткой, вела от входной двери пансионата к калитке в ограде. Я потихоньку кралась по другой стороне улицы, где темнели деревья и кусты сквера, пытаясь разглядеть в темноте притаившегося Зигмуся. Меня обогнали двое мужчин, один, похоже, местный рыбак, а второй отдыхающий, и я услышала обрывок их громкого разговора.

Отдыхающий: «...завтра и отправимся?» Рыбак, совсем рядом со мной: «Завтра, наверное, не получится».

Отдыхающий, обходя меня: «А в чем дело?» Рыбак, уже впереди, я услышала лишь долетевшие слова: «Погода меняется, в большую волну не выйдешь в море. Слышите, поднимается ветер...» Разговор как разговор, ничего особенного, я слушала его краем уха. Все последующее наступило одновременно.

Распахнулась дверь пансионата, и выскочила Выдра, прижимая к груди плюшевого медвежонка панду. За ней бежал пан Северин, за которым по пятам мчался Выдрин муж. В проеме двери появился Зигмусев номер третий.

Рыбак с отдыхающим уже подошли к калитке пансионата, как вдруг из темного сквера выскочил Зигмусь с чемоданчиком и бросился на рыбака. Споткнувшись, он взмахнул руками, чтобы сохранить равновесие и не упасть, и со всей силы стукнул отдыхающего чемоданчиком в колено. Тот с громким криком отпрянул и налетел на успевшую выбежать из калитки Выдру. Замерев, я наблюдала разворачивающееся передо мной действо.

— Ну-ну-ну! — нервно выкрикивал Зигмусь. — Все в сборе-сборе! Задержать-задержать!

Не вникая в смысл выкриков кузена, я глубже спряталась в тени дерева. Что будет дальше?

Выдра отпрянула тоже с криком, но, поскольку сзади на неё налетел пан Северин и со всей силы толкнул, она чуть не упала. Правда, Северин успел подхватить даму, но медведя она выпустила из рук. Травмированный отдыхающий попытался освободить дорожку, чтобы его снова не травмировали, и, кажется, наступил на ногу Северину. Тот взвыл от боли. Набежавший муж с разбегу подпал ногой медвежонка, и тот вылетел на мостовую. Третий номер опередил остальных и вывел Выдру из игры, крепкой рукой втащив её обратно за ограду. Муж сделал попытку оттолкнуть бедолагу отдыхающего, все ещё загораживавшего проход, но ему под руку подвернулся рыбак, которого крепко держал Зигмусь, не выпуская из рук драгоценный чемоданчик. Рыбаку удалось освободить одну руку, и он заехал Зигмусю в ухо, моментально развернулся и успел ещё и Северина двинуть. От удара Зигмусь пошатнулся, взмахнул чемоданчиком и удачно подрезал им ноги отдыхающего. Последний рухнул как подкошенный.

Дальнейшее уже не прослеживалось в таких подробностях. На мостовой разгорелась битва, главным оружием в которой служил Зигмусев чемоданчик. Кто-то вырвал его из рук хозяина и бил по головам неприятелей.

Количество сражавшихся увеличилось, к ним присоединился какой-то мужчина, выскочивший из «Альбатроса», и два молодых человека, случайно проходивших мимо. Возникла необходимость в дополнительном оружии: кто-то схватил валявшегося медведя и принялся им наносить удары направо и налево. Находясь в безопасности, Выдра отчаянными воплями из-за ограды призывала мужа и пана Северина опомниться.

И тут несчастный медведь не выдержал. Я увидела, как он лопнул, из него вылетел небольшой завязанный мешочек. Описав дугу, он шлепнулся где-то в кустах скверика, а бесчисленные кубики белой губки посыпались на бойцов, покрыв их толстой, будто снежной, пеленой.

— Ну конечно, — проскрипел майор у меня за спиной. — Сто тысяч чертей и холера им в бок!

Где-то на краю поля битвы промелькнул вдруг сержант. На переднем плане Северин отчаянно пытался выпутаться из схватки. Муж Выдры, дико поблескивая очками, сражался как лев, от его ударов противники так и валились на землю, и я вспомнила, как кто-то из знакомых говорил о нем — сплошные мускулы, овладел несколькими видами борьбы. Похоже, правда, вон как славно работает!

На шум из «Альбатроса» высыпали люди, среди них я увидела пана Януша, тоже не слабак. Вновь прибывшие смело кинулись разделять противников, хотя и не поняли, кто с кем дерется. Рыбак громко поносил Зигмуся, Выдрин муж — отдыхающего-Шум свободно перекрывал возмущенный голос Зигмуся. Уже не повторяя, а утраивая слова, он жаловался, что на него напали и втянули в хулиганскую драку, его, честного человека и гражданина! Свой чемоданчик он нежно прижимал к животу, и я удивилась, как он, чемоданчик, выдержал. Ага, оказывается, предусмотрительный кузен перехватил его двумя ремнями. Зигмусь очень любил заботиться о своем имуществе. Не сомневаюсь, после сегодняшнего ещё больше полюбит. Может, даже страстно.

Майор, стараясь держаться в тени деревьев, незаметно подкрался к толпе на мостовой и смешался с ней. Никто не обратил на него внимания, впрочем, со всех сторон подходили и подбегали люди, интересуясь, что здесь происходит. А уже ничего не происходило, представление закончилось.

Выдра разыскала в уличной пыли и нежно прижимала к груди останки распоротого медведя и громко рыдала. Муж утешал её По примеру майора я, осмелев, тоже подобралась поближе и уже могла расслышать слова, в которых Выдра изливала свою скорбь: вот теперь пан Станислав будет иметь все основания отругать её, не надо было ей без спросу, тайно, забирать бедного медведя, и что теперь делать, не может же она возвратить игрушку в таком состоянии, нет, рука не поднимется вместо целого и чистого медвежонка отдать вот это распоротое безобразие!

— Ну так купим другого, — успокаивал супругу муж. — Отдашь новенького, не плачь. Хорошо, хорошо, ещё сегодня позвоню, чтобы завтра же и привезли. Ладно, сам съезжу, обещаю тебе!

Клянусь, в этот момент у меня уши были как у царя Мидаса!

(Для незнающих на всякий случай поясню. У царя Мидаса были ослиные уши, и сей прискорбный факт царь старался держать в тайне. Узнал об этом слуга, долго крепился, чтобы никому не проболтаться, не выдержал, побежал на берег озера, выкопал в песке ямку и шепнул в нее: «У царя Мидаса ослиные уши». А после этого тростники на озере оглушительно зашумели: «У царя Мидаса ослиные уши». Тайна перестала быть тайной; А к чему это я? Ага, наверное, такими ушами царь Мидас слышал лучше, чем обычными.) К скверику я направилась не сразу и кружным путем. Фонари светили по той стороне улицы, и окружающее просматривалось нечетко, точь-в-точь как в большинстве польских фильмов, действие в которых происходит преимущественно в ночную пору при выключенном за неуплату электричестве. Думаю, на вылетевший из медвежонка мешочек первым вышел сержант, недаром он держался на некоторой дистанции от драки. Вторым к мешочку подбежал Северин, но без толку, потому что из руки сержанта сокровище выхватил кто-то другой. Подскочил, молча выхватил и кинулся бежать. Сержант глупо крикнул: «Стой, стрелять буду!» — но так нерешительно, так неуверенно, что любой дурак поймет — не будет он стрелять, так что неизвестный и не подумал остановиться.

— Ax! — только и могла я произнести, обращаясь к ближайшему дереву. Это оказалось не дерево, а майор.

— Ну и как? — ядовито поинтересовался он. — Вы его опознали?

— Разве что внутренним взором, — отозвалась я. — Но ничего, Выдра скажет.

И не дожидаясь реакции собеседника, кинулась на улице. Беглец может описать круг и вернуться к машине, например. К моей, например! Майор наверняка не запер дверцу, а тому ничего не стоит вырвать замок зажигания, напрямую соединить проводки... А я очень не люблю, когда торчат проводки. Мало того что торчат, мешают, из них ещё и искры сыплются, я же всю жизнь боюсь электричества. Галопом преодолев трассу, которую так недавно проползла в темпе улитки, я с облегчением убедилась — все в порядке. И села за руль, ничего умнее мне не пришло в голову.

Через три минуты майор уже сидел рядом.

— В принципе вы правы, — сказал он. — Если наворочено столько, что больше человеку не выдержать, самое лучшее — относиться ко всему с юмором. Другого выхода нет.

— Значит, сержант его не догнал, — догадалась я.

— Угодил ногой в лисью нору, счастье еще, что не сломал. С нас довольно и одного в гипсе. Ладно, раз есть надежда получить информацию у той женщины...

— А я уже получила, — похвасталась я. И процитировала:

— «Пан Станислав теперь будет иметь все основания отругать меня за то, что без спросу взяла медведя». А пан Станислав — это тот самый Бертель, который проживает в Доме художника. И вообще Выдра — женщина порядочная, с преступниками никак не связана, мое же отношение к ней продиктовано исключительно завистью, мне так хочется быть такой же тощей!

Машина моя стояла в темном месте, сюда уже не проникал свет уличных фонарей, но на лице майора отразилось такое удивление, недоверие и даже осуждение, что я и в темноте его разглядела.

— Мне не хотелось бы обижать пани, но вы, часом, не спятили?

И такой ужас прозвучал в его голосе, что я сразу все поняла.

— Ага, пан предпочитает полненьких. Ладно, чтобы не принимали меня за ненормальную, так и быть, поясню: будь я такой тощей, как Выдра, я могла бы есть, что мне захочется, и не ограничивать себя в выборе блюд. Сколько себя помню — все худею, а поесть я люблю и, как назло, в основном то, от чего толстеют. Всю жизнь у меня был прекрасный аппетит, чтоб ему... И я всю сознательную жизнь вынуждена худеть, живу впроголодь и завидую этой Выдре по-страшному, всеми фибрами или тканями или как их там... Но не думайте, я способна проявить объективность, потому и говорю — она честный человек, и сердце у неё доброе. Но второй раз такого признания от меня не услышите, мой организм протестует!

Майор долго молчал. Наверное, бедняга был основательно потрясен и требовалось время, чтобы прийти в себя.

— Мне очень нужен Роевский! — сказал он наконец. — То, чему мы только что были свидетелями, представляется совершенно однозначно. Получатель информировал, что ничего не получил, и это вызвало переполох в стане.., скажем так, прежних сообщников. Но вся верхушка находится в Варшаве, и Роевский знает большинство из них. И может узнать все, что ещё нам потребуется. Надо бы связаться с ним.

— Телефон! — напомнила я.

— Я человек непривычный к роскоши, вот и оставил его дома..

— Значит, едем домой.

Яцек оказался в «Пеликане» и сразу отозвался. Вчера Мажена работала в вечернюю смену, значит, сегодня с утра до шести. Видимо, он находился у нее, и тот факт, что к майору прибыл одновременно с сержантом, я сочла достойным удивления.

О битве под «Альбатросом» Яцеку доложили во всех подробностях. Кое-какие из них потребовалось прояснить.

— А с чего вдруг кузен пани выскочил на них? — наморщив брови, поинтересовался Яцек. — Насколько я понял, ему ведено было наблюдать из укрытия.

— Так ведь рыбак назвал пароль, — виновато Призналась я. — Тот самый, что я придумала: «Поднимается ветер».

— А почему именно такой?

— Первые пришедшие в голову слова. Откуда мне было знать, что в тот же день, в одиннадцать вечера двое мужчин заговорят о погоде точно в таких выражениях и к тому же под носом у Зигмуся? А вот почему Выдра выскочила с медведем — не знаю, но постараюсь хитростью разузнать.

Сержант пояснил:

— Отдыхающий действительно собирался для интереса выйти с рыбаками в море, они соглашались его взять, но ветер и в самом деле поднимался, пани Иоанна верно предсказала, а такой ветер волну нагоняет...

Яцек перебил несвоевременные разговоры о погода, спросив сержанта:

— Так это Вежховиикий оказался рядом с вами? Тоже искал мешочек?

Сержант сначала поглядел на майора и только потом кивнул:

— Да, он. В кустах шарил, но я заметил, куда упал мешочек, правда, не совсем точно, ведь темно было, и я успел раньше.

Яцек задумчиво произнес:

— Ну вот, теперь сразу прояснилось чертовски много... Конечно же, Вежховицкий... Думаю, он осуществлял контроль над операцией и был здорово озадачен, увидев второго медведя. Об этом он не должен был знать, и если бы не эта знакомая вам выдра... А у неё есть фамилия?

— Зовут Нина, фамилии не помню, но, разумеется, есть. Мажена знает, она ведь из «Пеликана».

Что-то в лице Яцека дало мне основание полагать, что его личные контакты с Маженой складываются удачно. Однако сдержанный молодой человек не дал проявиться личным чувствам.

— Прекрасно, Нина, — равнодушным голосом заметил он — Лицо второстепенное, заправляет всем пара негодяев на высоких постах в разных учреждениях, они наняли исполнителей, в данном случае одного ответственного за операцию...

— Бертеля, — в свою очередь подсказал майор. Тут уж Яцека покинуло его хваленое хладнокровие. Услышав фамилию, он лихорадочно вырвал из кармана записную книжку, из которой вытащил записку отца, ту самую, что я срисовывала на свет на лобовом стекле автомашины.

— Минутку... А где этот ваш злополучный Болек?

— В больнице при здешней станции «скорой помощи».

— Он должен быть под рукой! Зачем создавать нам дополнительные трудности? Немедленно забираем его сюда из больницы!

— Сюда? — холодно поинтересовался майор. — Позвольте обратить ваше внимание на тот маловажный факт, что тут пока проживаю я, и даже по местным критериям эта комната на одного.

И в самом деле, в комнате майора с трудом умещались софа, стол, три стула, узкий шкафчик и малюсенькая стенная полочка. При всем желании затолкать в эту комнату вторую кровать было немыслимо, хотя должна признать, пройти к столу можно было без особого труда. Если очень постараться, Болека можно было бы уложить на полу, под столом. Так, например, переспал ночь рыбак Неглойда, и ничего.

— Послушайте, — вмешалась я в разговор, — если Северин догадался, если они знают уже об обмане, так, может, плевать им на комнату Болека? Может, вовсе не станут делать в ней обыск?

— Уже сделали, — перебил меня сержант. — Первое, что они сделали после несчастного случая с нотой, — это перетряхнули все в его комнате.

— Вы уверены в этом? Откуда знаете?

— Вы что, совсем за дурака меня считаете? — обиделся сержант. — У дома Болека я попросил подежурить приятеля.

— А кто перетряхивал? Ведь не Бертелевы же гориллы, он-то прекрасно знал, что у Болека никаких бриллиантов нет и не было.

— Горилла Вежховицкого.

Обидно, почему я об этом не знаю? Что за неизвестная мне горилла?

— Да видели вы его, — пояснил сержант. — Такой блондинистый амбал, держится от Вежховицкого на расстоянии, они стараются на людях не показываться.

Яцек нетерпеливо барабанил пальцами по записке т столе.

— Отцепитесь от гориллы, мне срочно требуется Болек. А вот рядом с вами, пан майор, дверь... Там кто проживает?

— Мать с двумя детьми, — вежливо ответил майор.

Яцек молниеносно принял решение.

— Значит, так, в освободившуюся комнату Болека переселяем эту многодетную мать, а сюда переезжает из больницы Болек Через полчаса! Ну, ладно, через час.

И Яцек стремительно покинул комнату, предварительно прихватив записку Гавела. А мы только молча переглянулись.

Мне было интересно, как Яцек организует переезд, и я ненавязчиво пошла следом за ним. Яцек постучал к соседке майора и на вопрос «Кто там?» ответил: «Сосед». Майор, естественно, дышал мне в затылок. Интересно, как он к этому относится? Я бестактно обернулась. У майора было каменное лицо, но в глазах металось отчаяние. Наверное, проклинал день и час, когда решил связаться с любителями-профанами. Или просто не знал, смеяться или плакать. Ушел от греха подальше к себе и выбрал третий вариант — откупорил бутылку пива.

Яцеку открыла женщина средних лет в ночной рубашке, немного встревоженная. Яцек вежливо, но решительно попросил:

— Выйдите в коридор, пожалуйста, не надо будить детей, и постарайтесь сосредоточиться.

Соседка, как и всякая нормальная женщина, сначала спросила, что случилось, потом заявила, что не выйдет, потом стала сомневаться, посмотрела внимательней на ночного гостя и вышла.

Яцек умел внушать людям доверие. Он отвел женщину к коридорному окну, присел на подоконник (женщина осталась стоять). Я бы на её месте тоже присела, сидеть на подоконниках в принципе безопасно, если, разумеется, окно не открыто и не находится на последнем этаже небоскреба.

— Такое дело, — сказал Яцек. — Несчастный случай, мой друг сломал ногу и нуждается в моем Врисмотре. Надо, чтобы он был рядом, под рукой. Предлагаю пани поменяться с ним комнатами, он живет в центре у почты. Компенсацией за хлопоты и моральный ущерб для вас будут сто миллионов старыми, плачу немедленно наличными. Пани согласна оказать мне такую любезность?

Женщина, похоже, была здорово ошарашена, потому как только глазами моргала, не отвечая. Яцек сделал над собой усилие и улыбнулся ей. И сразу преобразилось его суровое лицо, стали заметными редкие милые веснушки.

— Понимаю, это не так-то просто, революция, можно сказать. Вам одной трудно справиться. И я помогу. Вы забираете детей, сумочку и косметику, все остальное я беру на себя. Не беспокойтесь, аккуратно запакуем вещи, аккуратно перевезем, аккуратно внесем в новую квартиру. Все будет о'кей!

Женщина обрела способность говорить.

— Вы сказали — сто миллионов? — хрипло произнесла она.

— Да, они у меня при себе.

— Надо бы спросить мужа... — неуверенно начала она и сама себя перебила:

— Никаких мужей! Когда переезжать?

— Немедленно.

Женщину это смутило, она опять нерешительно взглянула на Яцека. Раздирающие её душу противоречивые чувства я читала так ясно, словно они были описаны на машинке. Деньги большие, а парень потрясный, а она ещё не старая и не урод, и выскочила как есть, Боже, всклокоченная, ненакрашенная, со сна, заела её жизнь — мать капризных детей и домашняя хозяйка, уже долгие годы все решает муж, её самостоятельность ограничивается областью приготовления обеда, а теперь надо решать самостоятельно, и как жаль себя... Жутко интересно, решится или нет?

Победил здравый смысл.

— Хорошо. Вы говорите, сейчас? Значит, я пошла будить детей?

— Не надо, это сделаем в последний момент, может, они сами проснутся, когда начнем паковаться. Одевать их не надо, перевезу как есть, в пижамках, вместе с вами. А вот, если хотите, задаток...

Женщина подозрительно разглядывала крупные купюры.

— Надеюсь, не фальшивые?

— Я как раз собирался сообщить пани, что у меня случайно оказался в гостях сержант местной полиции, он может быть свидетелем, что мы с вами заключаем честную, законную и вполне легальную сделку.

— Не нужен мне никакой сержант, — решительно заявила дама. Видимо, ей в голову пришла неприятная мысль о необходимости что-то отстегнуть государству в качестве налога за «легальную сделку».

Теперь я убедилась — Яцек полностью унаследовал блестящие организаторские способности отца. Ну вылитый Гавел: та же деловая хватка, уверенность в себе, физическая сила, быстрота в принятии решений и стопроцентная краткость выражений. Вон, совсем очаровал эту домашнюю гусыню, то и дело улыбается, поблескивая великолепными зубами. Только улыбается, да и не нужны больше никакие слова, Разбуженные среди ночи хозяева Болека оторопело согласились на замену постояльцев и даже притащили раскладушки, заверив, что завтра поставят в альков дополнительную тахту. Правда, альков ещё ремонтировался, в нем не был настлан пол, а окно забито досками, но все равно дети уже успели подраться из-за права спать именно в алькове. Вообще, с детьми никаких проблем не было. Разбудили их, правда, с трудом, но уже разбуженные десятилетний мальчик и двенадцатилетняя девочка с восторгом восприняли ночное переселение, дети вообще обожают такие неожиданные приключения. И без того прекрасное настроение стало совсем чудесным при виде радостно возбужденной матери, которая к тому же наобещала им на завтра какие-то совершенно восхитительные развлечения, а до этого скупилась на самое завалящее мороженое.

Ровно через час и пять минут в освободившуюся комнату, занимаемую так недавно матерью с детьми, был водружен счастливый Болек. Впрочем, его «лечащий» врач был ещё счастливее. Он с трудом верил в такую удачу: его освободили от дурацкой необходимости заботиться о мнимом больном.

— Просто чудо, я и надеяться не смел! — радостно восклицал он. — Могу отправляться в отпуск, жена совсем приуныла, а на Мазурах меня ждет удочка и хорошие люди! Представляю, как дети обрадуются.

Болек на свободе начал с того, что снял гипс, клятвенно заверяя — наложит его на ногу при первой же необходимости. Да, он понимает, из дому без гипса — ни-ни, ладно уж, на свежем воздухе будет строить из себя несчастного калеку, ни на секунду не выпуская из рук костылей, а поплавает, так и быть, под покровом ночной темноты. В темноте его не опознают, даже если и заметит кто.

— Всю жизнь я мечтала подключиться к какому-нибудь настоящему расследованию, — призналась я майору. — Чего только не делала ради этого, и все без толку. А вот теперь думаю — и к лучшему, уж больно хлопотное это дело.

— Вы совершенно правы, уважаемая пани, — галантно согласился со мной майор.


* * *

Провернув операцию с переселением, Яцек мог приступить непосредственно к делу. И приступил.

— Значит, так, думай, — сказал он Болеку. — Есть такая улица, Ананасовая...

— Есть, — с готовностью признал Болек, чрезвычайно довольный переездом. Сняв гипс, он с наслаждением растирал освобожденную ногу.

— И на этой улице строится вилла, — продолжал Яцек. — Большая, недоконченная, но часть её уже полностью отделана.

— Точно! — подтвердил Болек. — А остальное так и стоит недостроенное.

— Так и стоит.

— А в целом вилла предназначена для размещения крупной фирмы и жилых апартаментов владельца.

— Все правильно.

— И что с ней сейчас делается?

— А ничего. Или много, это как посмотреть.

— Говори толком, терпение мое кончается!

— Если хочешь, можешь дать мне по морде, — благодушно предложил Болек, видимо рассматривая это как справедливую компенсацию за счастье покинуть больницу и снять гипс. Нет, я ошиблась, ибо Болек пояснил далее:

— Пусть это будет рука судьбы, таких кретинов учить надо. Ведь я, как последний дурак, один там вкалывал, всю проводку им сделал, всю электронику, а там этого прорва. И ещё удивлялся: как же так, отделку конторы завершили, а апартаменты оставили недостроенными? Нет, потом я понял, что владелец и инвестор в одном лице получает денежки именно за простой, а не существующее официально здание использует в своих интересах эта обезьяна.

— Назови обезьяну!

— Там я его только в лицо знал, фамилию уже тут установил. И то не я, а пани Иоанна. Таинственным боссом, который устроил себе притон в той вилле, является некий Станислав Бертель. Близко я с ним не знаком, ничего больше о нем не знаю. Подчиненные боятся его как огня.

— Вот именно! — в ярости выдохнул Яцек и опять разложил на столе чертеж Гавела. — Это тебе что-нибудь говорит?

Болек взял чертеж в руки и стал со вниманием рассматривать, а майор с сержантом, сидя рядком на постели, со вниманием рассматривали Болека.

— Все сходится, — после непродолжительного молчания сказал Болек. — Вот это уже готовая часть дома, его контора, а вот здесь ещё ласточки могут вить гнезда.

Яцек пояснил присутствующим:

— Отец любил всякие ребусы и загадки, вот и здесь в такой форме изобразил постройку, наверняка она является важным невралгическим пунктом всей аферы, без крайней нужды отец бы не стал заниматься графикой. Там есть какой-нибудь сейф или что-нибудь в этом роде?

— Есть, конечно, я сам его и устанавливал, напичкал электроникой.

— А ты что, разбираешься в этом?

— Еще бы не разбираться, ведь я же электронщик. Люблю свою работу. И вечно выдумываю всякие такие интересные дополнительные штучки.

Они замолчали, я же очень нехорошо подумала о себе. Ведь эту записку Гавела, вернее, чертеж, перерисовав, я давно таскала в сумочке, и надо же, даже в голову не пришло, что это неумело начертанный план какого-то здания. Идиотка безмозглая! И в дорожных знаках тоже разбираюсь, могла бы и улицу вычислить. Ну да ладно, Яцек своего отца лучше меня знал...

Майор взял мою копию записки и принялся её изучать.

— Так вот, значит, это место, — бормотал он. Яцек уверенно перебил:

— Вот к каким выводам я пришел. Четверо негодяев, а возможно и пятеро, надумали отмочить номер с крупной партией русских алмазов. Вместо того чтобы делить прибыль на сорок частей, решили разделить только между собой. Дельце поручили провернуть типу с Ананасовой. Болек видел типа, выходит, Бертеля. А коррумпированная мафия на всякий случай отправила сюда Вежховицкого, штатного посредника, не исключено, он же и привез сюда сокровища. И сдается мне, Бертель решил самолично денежки прикарманить, имитируя пропажу сокровищ.

— И прибавьте к этому ещё одно звено, — вмешался майор. — Курьера он выбрал не случайно...

— Кто выбрал? — не понял Яцек.

— Вежховицкий. Вот его.

И майор мотнул головой в сторону Болека.

Теперь Болек не понял.

— Этот ваш Северин меня выбрал? Да я же его не знаю! И он меня тоже не знал.

— Неважно, вас знали другие. Сколько вы времени корпели над электроникой? Три года?

— Три с половиной. Почти четыре.

— И за это время вы успели прослыть как замечательный мастер и на редкость трудолюбивый недоумок, уж вы простите меня за солдатскую прямоту. Не скажу, что приобрели европейскую известность, но прославились в наших масштабах, факт. Вот один прохиндей и передает вас другому как талантливого мастера и законченного идиота. Такого, что работу сделает на совесть, а платить ему не обязательно. Неужели вы до сих пор ни разу не задумались, как получается, что при вашей постоянной занятости и таком количестве заказов вы сидите без денег?

— Я думал — мне просто не везло, — жалобно ответил несколько ошарашенный таким натиском Болек.

— А вот негодяям и мошенникам почему-то везет, — поучающе закончил майор. — Вас же передавали с рук на руки хорошим знакомым по принципу «услуга за услугу».

На Болека жалко было смотреть. За одну секунду на его лице сменились все цвета радуги. Бедный парень лихорадочно искал аргументы, оправдывающие его. И нашел.

— Так ведь я же не закончил! — возмущенно крикнул он.

— Что с того? Остались такие мелочи, о которых смешно говорить. Их закончит любой неуч, за десятую часть платы. И ещё похвалят вас — отлично сделана работа, все подведено, куда надо, только подключить осталось. Да, надо признаться, такие лопоухие в наше время нечасто встречаются.

Яцек, сержант и я с интересом наблюдали за Болеком — сколько правды о себе он в состоянии вынести? Майор не знал жалости, за что лично я была ему глубоко признательна. Должен же кто-то доходчиво объяснить парню настоящую причину его «невезения», для его же пользы! Так ему и надо! Когда я сама пыталась растолковать Болеку причины его постоянных неудач, он только нетерпеливо отмахивался. Я же давно чувствовала что-то подозрительное в этой череде, в этой длинной цепи вечной невезухи, да только не располагала такими сведениями, какие мы получили сейчас.

Болек встал, вышел на середину комнаты и сделал несколько приседаний на одной ноге, после чего пощупал обе и пожаловался:

— Опять забыл, которая у меня сломана. Мы молчали и только улыбались. Надо дать парню время переварить отеческий, но все равно неприятный, выговор майора. Даже прямолинейный и суровый Яцек тактично не нагнетал. Я решила сменить тему, направить разговор в другое русло.

— Ну, хорошо, — обратилась я к майору, — а зачем им это вообще понадобилось?

— Что понадобилось? — не понял майор.

— Ну, этот трудолюбивый недоумок. Тьфу! Прикусила язык, да словечко вылетело, вот так сменила тему! Ну да слово не воробей, надо брести дальше. И я пояснила:

— Зачем им чужой, своих исполнителей, что ли, не хватает?

— В том-то и дело, им нужен был посторонний, случайный человек. Постоянный, опытный курьер разбирается в ситуации, его на мякине не проведешь, сразу почувствует — все эти нетипичные требования опасны, что-то тут не так. А такой новенький, неопытный — просто находка. Он всему вериг, никаких неудобных вопросов не задает. Думаю, Вежховицкий разгадал планы Бертеля, знал о наличии второго медведя и был начеку, не спускал с него глаз.

— Вот почему так разъярился, когда кокетливая Выдра выхватила медведя и выскочила с ним из «Альбатроса»!

— Вот именно! Ведь ему надо было притворяться, что он ни о чем не знает, ни о чем не догадывается, и к медведю не приближаться, чтобы у Бертеля не возникло подозрений. Бертель не знал, что Вежховицкий знает, чувствовал себя уверенно и не остерегался его.

Сержант вполголоса заметил:

— Кажется, парень малость оклемался. Я решила дать Болеку ещё немного времени и обратилась к майору с бестактным вопросом:

— Откуда вы все это знаете, пан майор? Майор, напротив, проявил тактичность и вежливость, не стал крутить пальцем у виска, как ему хотелось, а лишь вздохнул и напомнил:

— Видимо, вы забыли, пани Иоанна, кто я по специальности. И что работаю в этой области уже двадцать лет. И что в мои обязанности входит не только знать как можно больше о всевозможных преступлениях и махинациях, но и о людях. Я и в самом деле знаю много. Уже завтра мы можем посадить всех этих так называемых бизнесменов с их помощниками, всех скоррумпированных высокопоставленных чиновников. На основе неопровержимых доказательств. Да и не только их. Не будем говорить о принявших грандиозные размеры кражах автомобилей. А вот приходилось ли вам слышать о больнице, весь персонал которой до последнего человека работает на то, чтобы все их пациенты отправлялись на кладбище?

— Приходилось, — ответила я не очень уверенно. — Вроде бы в городе Радоме...

— Ладно, одна больница весны не делает. Возможно это исключение, подтверждающее правило. Мне известно, что тем не менее почти везде находятся люди порядочные и честные. К сожалению, они немного могут сделать. В нашем ведомстве тоже. Сил у нас мало, но вот такой силой являются наши знания, мы их собираем по крупице. Сохраняем и доказательства, не даем их уничтожать. И на пана Роневского заведена документация, много её накопилось, знаем, что он не преступник, но вот его партнеры — совсем другое дело. А вы, пан Яцек, с ними тесно связаны. Ну как же мне не знать о них? Разумеется, не все и не сразу доходит до нас, но постепенно первоначальное неясное ещё подозрение обрастает дополнительными доказательствами и подозрение сменяется уверенностью. Пример — эта история с алмазами. О них мы давно знали, но далеко не все, а идея о мошенничестве в самой сердцевине скоррумпированной клики никому из нас и в голову бы не пришла. Вот эта записка, — майор постучал пальцем по лежащей на столе копии записки Гавела, — для нас важное доказательство, и мне бы хотелось сохранить её.

— Пожалуйста, берите.

— И ради Бога, не заставляйте меня больше произносить такие речи, надеюсь, до вас дошло, а в случае чего — откажусь от каждого слова!

В признании майора Болек, видимо, услышал что-то родственное и, сделав ещё несколько приседаний, совсем успокоился.

— Ладно, согласен, я полный кретин. Выходит, не Бертель их напустил на меня, а этот ваш Вежховицкий?

— Все так. И тут нам весьма пригодились излияния приятельницы пани Иоанны, этой, как её, Беаты Помет...

Я поправила:

— Только не Помет, пан майор! Кретинка не любит своей фамилии и называет себя не иначе, как «доктор Пометская». За Помета обидится на вас...

Майор не возражал.

— Как ей угодно, пусть Пометская. Так легкомысленно выболтать пани всю подноготную о своих взаимоотношениях с Вежховицким! При нормальном следствии мы бы немедленно составили официальный протокол с её показаниями, прослушали бы женщину официально и поприжали Вежховицкого...

— В нормальном следствии фиг бы она вам сказала, — фыркнула я. — Никакого протокола бы не получилось!

— Левковский звонил, — перебил нашу ссору сержант. — На долларах выявлены отпечатки пальцев.

— Ну вот, пожалуйста! — совсем расстроился майор. — Будь у нас коррупция подсудной — доказательство первый сорт, достаточное основание для ареста. Атак мы можем этими отпечатками.., можем их в сортире на гвоздик повесить...

— Минутку! — вдруг сказал Яцек. — Я вот все думаю, хотя вы мне здорово мешаете. И у меня получается — не было никакого получателя. Я имею в виду — на море не было, и твое гениальное изобретение, — обратился он к Болеку, — где-то до сих пор в волнах плещется. А получатель, возможно их постоянный партнер, должен был дожидаться на немецкой границе. Посредник, идеальный дебил, — опять кивок в сторону Болека, — не имел права добраться до него. Отсюда и задуманная катастрофа, дебил должен потерять и товар, и жизнь, что же поделать, несчастный случай, такое бывает, тут уж никто из них не виноват. И вот этот гениально задуманный план лопнул, как мыльный пузырь! Из-за непредвиденной малости — курьер сломал ножку и уже никуда не поедет. Мне кажется, тебе надо все-таки натянуть гипс, мало ли чего... А хочешь, я тебе раздобуду инвалидную коляску? Очень впечатляет. Хочешь?

— Не хочу! — твердо заявил Болек.

— Дело твое. Потом же появился второй медведь, набитый чем надо, каждый дурак поймет, в чем дело. Вопрос: опознал ли Вежховицкий того, кто сбежал с мешком, вылетевшим из медведя? Думаю, от этого будет зависеть дальнейшее развитие событий.

Я и сама уже интенсивно размышляла над этой проблемой, но мне сильно мешали думать остальные, то и дело сбивая мысли. И все-таки вспомнились мне слова пана Януша.

— Воломинская мафия? — ненавязчиво поинтересовалась я.

Майор сначала кивнул головой утвердительно, потом покачал ею отрицательно.

— Только в определенной степени. Когда я ехал сюда, о Бертеле знал совсем немного, только теперь оценил его по заслугам. Этот человек держит в руках обе стороны, верх и низ, в том числе, разумеется, и воломиискую мафию. Именно у них или с их помощью выискивает исполнителей. Но окончательно в этом я уверюсь лишь после визита на Ананасовую.. — В таком случае там его должны застукать ваши люди, а не Болек, — укоризненно заметила я. Майор опять разозлился.

— А с какой стати мне гонять своих людей по незаконченным строительным объектам, если у меня нет необходимых данных?

Очень ему досаждали любители, сразу видно. И наверное, для успокоения нервов профессионал обратился к профессионалу:

— Янек, кто у тебя вырвал мешок? Бертель?

— Мне показалось — он, — подтвердил сержант догадку майора. — Собственной персоной.

Майор по своему обыкновению принялся рассуждать вслух:

— Одно не укладывается у меня в голове: как он мог допустить, чтобы медведя вынесли из дому? Понимаю, выпотрошить панду он не имел возможности, Вежховицкий не спускал с него глаз, но позволить сокровищу улетучиться... Вы считаете, пани Иоанна, та женщина...

— А кто же еще? Подождите до утра, пан майор, и я все узнаю. Частным образом, в дружеской беседе. Думаю, Выдра расскажет, в конце концов, у нас ещё не запрещается бегать с игрушечными медведями, статья ей не грозит.

— Какая статья! Ей премия полагается! Наверное, оба, и Вежховицкий и Бертель, пытались незаметно прихватить медведя, не привлекая к себе внимания. Дипломатично.

— Вот и вышла им боком эта дипломатия, — неожиданно обрадовался Болек. — Жаль, что меня там не было.

Майор не отреагировал на эмоции, не дал себя сбить с темы, последовательно раскручивая нить рассуждений:

— Теперь в их муравейник воткнули палку, они обязательно закрутятся, занервничают, а это вода на нашу мельницу. Вот так, дорогие мои. А у меня нет людей, работать приходится, по всему видно, исключительно с помощью общественности, втайне от собственного ведомства. Увы! В нормальных условиях я окружил бы сейчас их такой стеной — муха не пролетит!

Присутствующая общественность явно была тронута безграничной тоской, прозвучавшей в голосе профессионала. Несчастный человек, столько мог бы сделать, а у него связаны руки! Как ему помочь?

Болек первый откликнулся.

— Пойду сбрею бороду! — пылко воскликнул он.

— И что? Подарите её мне? — не понял майор.

— Да нет же! Без бороды они меня не признают, и я смогу проследить за ними.

Неплохая мысль, я согласилась с парнем.

— Правильно, они привыкли видеть тебя с бородкой, а теперь ещё и непременно на костылях, без бороды и костылей нипочем тебя не признают. Только надо будет потом бороду опять приклеить, когда будешь показываться на людях. У меня как раз есть подходящий клей, для приклеивания искусственных ресниц. Мне-то он ни к чему, захватила по ошибке, а теперь вот пригодится. Раз ресницы приклеивает, думаю, и бороду возьмет. Правда, немного его, быстро измажешь.

— Нет проблем, — вмешался Яцек, — раздобуду новый.

Майор растерянно как-то оглядел нас и поинтересовался:

— Случайно зеркальца ни у кого не найдется? У меня такое ощущение, что я прямо на глазах седею.

— Если и так, пан майор, это не бросается в глаза, — вежливо успокоил его младший по званию.

Все-таки ограниченный народ эти специалисты! Что с того, если наше производственное совещание Проходило не так, как это принято в некоторых серьезных ведомствах? Зато продуктивно и с толком. А он, видите ли, истосковался по своему аппарату.

— Уже полчетвертого, — заявил вдруг майор, наверное не выдержав больше. — Предлагаю отдохнуть. Янек, а ты останься, — это сержанту.

— Холера! — вырвалось у Яцека, и он взглянул на меня.

— Да ладно уж, — нетерпеливо отозвалась я, моментально поняв, в чем дело. — Я с ней поговорю, ведь она же не кретинка...


* * *

— ..и не вернулся! — упавшим голосом закончила Мажена, глядя в окно невидящим взглядом.

Возможно, в её возрасте я бы отреагировала точно так же, но сейчас рассердилась.

— Ну и что, если не вернулся? Еще тысячу раз успеет вернуться! Значит, важные и срочные дела! Ведь вспомнил о тебе, хотя и в самом деле голова была не тем занята. Для него это жизненно важно, ну как ты не понимаешь! А если бы остался, я бы на твоем месте потеряла к нему интерес.

— Да нет, вы не поняли, — прошептала девушка. — Видите ли, у нас с ним не дошло дело до постели.

— Вот и хорошо! Знаешь, в каких-то вопросах я очень.., как бы это поточнее выразиться? Очень старосветская. И считаю, не стоит начинать знакомство с постели. Хотя и тебя понимаю, ведь в твоем представлении он должен был , ну.., воспылать... А он сумел перестроиться, сдержать себя, и это тебя беспокоит.

— Вот именно. Может, я ему нравлюсь, может, он меня даже уважает немного...

— А что, уже перестал относиться к тебе как к девице легкого поведения?

Мажена вроде бы чуточку приободрилась.

— Перестал. Боже, какая же я идиотка! Знаете, очень трудно увидеть себя со стороны, а когда пани вот так иронизирует, мне это очень помогает. Он уже и в самом деле не считает меня девицей, которую достаточно пальчиком поманить, стал видеть во мне человека, я было обрадовалась, а он ушел и не вернулся... А я ждала, ждала...

— И от этого ожидания впала в депрессию. Так вот, могу тебя заверить, что не выбросил он тебя из своего сердца, это по его просьбе я заявилась к тебе ни свет ни заря. В четыре утра просил меня об этом и, учти, потом отправился не спать, а делом занялся. Естественно, твое право осложнять жизнь, осложнения даже придают этой жизни пикантность, но не переусердствуй с ними. Вот мой совет, а там поступай как знаешь, не собираюсь тебя воспитывать.

Нет, я права, Мажена была девушкой умной. Сумела взять себя в руки, оторваться от далей за окном, хотя утренний морской пейзаж чрезвычайно привлекателен, и выслушать, что ей говорят. Поняла, лицо девушки просияло, в глазах появился блеск. Я все-таки подумала, не стоит ли мне более активно взяться за роль свахи, мне казалось, они созданы друг для друга, но, подумав, отказалась от этой мысли. Во-первых, никогда в жизни не выступала в роли свахи, не было у меня необходимого опыта, а во-вторых, не хотела рисковать. Кто знает, чем обернется впоследствии их брак, ни в чем нельзя в наше время быть уверенной, а я потом отвечай...

— Мне пора на работу, через пять минут заступать на дежурство. Да, кстати, вот тут я записала все, чему была свидетельницей, вы хотели получить мои показания в письменной форме, пожалуйста. И еще. Он туг был, тот тип. На завтрак приходил.

Я не сразу поняла, о каком типе она говорит. Потом вспомнила — о том, который наблюдал, как приводили в негодность канат. Я считала, что это мог быть Бертель.

— Здесь он встретился с такой худой дамой, шита Гарбатской. Она должна знать, кто он.

Бертель, я уже не сомневалась в этом. Хватит заниматься сердечными делами, самое время перейти к уголовным. Надо повидаться с Выдрой.

И я помчалась на пляж.


* * *

Прав был рыбак, жертва пароля. Дул сильный ветер, на мачте развевался черный флаг — штормовое предупреждение, море вздымало волны и с шумом обрушивало их на берег. Тем не менее я решила немного охладиться в морских волнах и смело вошла в воду. Меня сразу опрокинуло, я поднялась на ноги и встала боком к волнам, пытаясь удержаться на ногах. Когда разъяренное море в пятый раз опрокинуло меня и проволокло по песку, я решила — с меня достаточно, и на четвереньках выбралась из негостеприимных волн.

Солнце то и дело закрывали черные тучи, на пляже песок немилосердно сек тело, неудивительно, что пляжующихся было немного. Выдры среди них я не обнаружила.

Нет худа без добра, на почти пустынном пляже приятнее находиться, чем на переполненном, зато Зигмусь сразу меня разглядел. Впрочем, мне и самой интересно было пообщаться с кузеном, поэтому я восприняла его с меньшим, чем обычно, раздражением. К тому же после вчерашнего, пострадав от физического воздействия, кузен мог потерять охоту к дальнейшему наблюдению за преступниками и, значит, обрести возможность все время и силы отдавать третированию меня.

— Ах-ах-ах, — ещё издали кричал Зигмусь, и я, как ни старалась, не могла понять, что выражали эти выкрики, столько в них было всего намешано: и возмущения, и укоризны, и гордости собой. — Эмоции-эмоции! Драка-драка! Ужас-ужас! Ошибка-ошибка, а может, и недоразумение-недоразумение.

И, подбегая, продолжал немного тише:

— Панда-панда, женщина-скелет, противник-противник, возмутительная сцена! Сейчас расскажу тебе все-все! Что было!!!

Не по моему характеру был такой рассказ, от волнения Зигмусь повторял каждое слово уже по три раза. Естественно, у меня скоро кончилось терпение, тем более что главное внимание он уделял своему оскверненному чемоданчику, а не интересующим меня деталям. Поэтому я дипломатично перебила кузена на середине рассказа:

— Ты отлично справился с заданием! Никто другой просто бы не сумел! Ведь они и в самом деле готовились этой ночью начать грабежи, а из-за драки ничего у них не получилось. Ты разрушил планы преступников! Грабежи им пришлось отложить, теперь на подготовку новой операции потребуется время, возможно, и вовсе откажутся от своих преступных замыслов. Не знаю, с чего у них началось, но если все и произошло случайно, то, считаю, это очень счастливый случай.

Зигмусь призадумался, я поняла — размышляет, случай ли произошел или он гениально что-то предвидел, инстинкт его не подвел, личное участие оказалось просто неизбежным...

Я нисколько не сомневалась в выводе, к которому придет кузен, и удар чемоданчиком по ногам противника будет приравнен к героическому подвигу, а вся драка — к битве под Грюнвальдом. Как же, это именно он, он один, своими самоотверженными действиями пресек намечавшиеся на вечер и ночь грабежи, спас имущество отдыхающих, да и не только имущество, как знать, не спас ли он и жизни отдыхающих в Морской Крынице. Делом доказал — есть-таки в нем искра Божия, есть сверхъестественная интуиция, умение предвидеть развитие событий, и он, Зигмусь, ничуть не удивится, если благодарные горожане воздвигнут ему памятник на главной площади Морской Крыницы.

Я ничего не имела против памятника Зигмусю, пусть хоть на всех перекрестках воздвигнут, а вот как теперь отнять кузена от груди? Вон как он разговорился! Хотя с кем ему ещё поделиться впечатлениями, как не со мной? У меня же пропасть дел. Надо отыскать Выдру и побеседовать с ней, затем прояснить кое-какие неясности относительно роли Бертеля, ну и наконец передать майору показания Мажены, которые просто прожигали мою пляжную сумку.

И тут на пляж явилось спасение в лице Северина. Сойдя на песок, он огляделся, как будто надеялся, что на пляже ветер дует меньше, чем в городе, затем спустился к самой воде и там попытался раскурить сигарету. Не знаю уж, что он себе думал, ясное дело, это ему не удалось, спички гасли одна за другой. Я приняла решение.

Зигмусь как раз рассматривал проблему относительно уточнения момента, когда именно его посетило гениальное озарение — в тот момент, когда он увидел выбегавшую из пансионата Выдру с медведем в объятиях или тогда, когда он услышал произнесенный рыбаком пароль.

— Слушай, — безжалостно перебила я кузена, — не разорваться же мне! У меня и так два дела на очереди, а тут появился вот этот. Надеюсь, ты его узнал?

Никого Зигмусь не узнал, он никого и ничего не видел, кроме себя самого в ореоле сказочного героя. Грубо вырванный из мира грез, кузен вздрогнул и послушно посмотрел на мужчину у моря.

— Да-да-да! — взволнованно подтвердил он. — Конечно-конечно! Тот самый, чернявый!

— С него нельзя спускать глаз, я не могу им заняться, а нам непременно надо знать, куда он направится, что сделает, с кем встретится. И убереги тебя Господь показаться ему на глаза! Все должно происходить незаметно, он не должен знать, что за ним следят. Будь уж до конца героем!

— Трудно-трудно, — вырвалось у Зигмуся, но он взял себя в руки. Ему ли не справиться с трудностями?

И, вскочив с песка, Зигмусь схватил чемоданчик. Купаться в бушующем море он, кажется, не собирался.

Тем временем Северин отказался от напрасных попыток закурить. С незажженной сигаретой в руках, повернулся и пошел к дюнам, всем своим видом показывая, что собирается там покурить, раз у моря не получилось. Он действительно показывал это всем своим видом столь же явственно, как ожидает хозяина оставленная ненадолго собака. Зигмусь, пригнувшись, двинулся вслед за ним, быстро нагоняя благодаря длинным шагам. Так я их и оставила. Своих дел было невпроворот.


* * *

Выдры я нигде не могла найти, поэтому переключилась на пана Януша. Вот злюсь на Зигмуся, а ведь от него несомненно есть польза, только благодаря ему я знала, где пан Януш остановился. Он оказался дома, видимо найдя погоду недостаточно подходящей для выхода на пляж. Его малолетний племянник раскатывал на роликах по аллейкам близлежащего скверика. Пан Януш очень обрадовался моему приходу, должно быть, скучал, как мопс.

— Что у вас там вчера такое произошло на покере? — спросила я без предисловий. — Почему пани Нина выскочила как ошпаренная? Она что, много проиграла?

— Да нет же, выиграла, как всегда, — охотно откликнулся пан Януш. — А с чего вдруг выскочила, так откровенно скажу, не знаю. Как-то вдруг ни с того ни с сего поцапалась с мужем и ещё с одним паном...

— Сразу с двумя поцапалась? — удивленно перебила я.

— Да, так получается, странно, правда? Сорвалась с места, чем-то обиженная, и выскочила па улицу. Но мне кажется... Так и быть, признаюсь вам, мне кажется, она просто инсценировала ссору, воспользовалась первым подвернувшимся предлогом, сделала вид, что рассердилась, и в сердцах сбежала. А все потому, что не хотелось ей продолжать игру, боялась проиграть свой выигрыш. А ссора — только предлог.

Пан Януш был неглупым человеком, ему можно верить. Очень, очень правдоподобно.

Наконец я и Выдру отыскала. Она сидела одиноко за столиком в кафе «Пеликана», грустно поклевывая какую-то шарлотку. Не раздумывая, я подсела к ней.

Слухи о страшной битве под «Альбатросом» уже успели разнестись по всему городку, и я имела полное право тоже их услышать. Мне лишь не следовало знать о личном участии Выдры в потасовке.

— Говорят, тут у вас вчера был знатный мордобой, — начала я с ужимками завзятой сплетницы, — по всей Крынице только и разговору. Не поняла, правда, где дрались — у вас в «Пеликане» или в «Альбатросе»? Эти птицы у меня вечно путаются. А может, у Дома художника? Думаю, скорее всего у того громадного дома отдыха, который называется.., все забываю, как называется, что-то связанное с серой.., или с медью?

— У «Альбатроса», — сразу же призналась Выдра, проигнорировав и серу, и медь. — Я сама там была и, признаюсь пани, так и не поняла, из-за чего дрались. Но свалка была ужасная! И муж поддался общему психозу, ввязался в драку. Что на него нашло, не понимаю, а теперь вот приходится переживать.

— А что случилось? Ему здорово досталось? Его здорово помяли?

— Кому? Мужу? Да нет, он не пострадал, отделался синяком на ноге. Правда, весь исстонался, как всякий мужчина, но не из-за него я переживаю.

— Из-за чего же?

— Ах, проше пани, боюсь, я сама стала причиной дурацкой свалки. Такую глупость отмочила...

Я не стала настойчиво расспрашивать, какую именно глупость, только молча смотрела на Выдру, сочувственно и выжидающе. Лучший способ заставить собеседника говорить. Выдра не была исключением. Отодвинув вазочку с развороченной шарлоткой с таким отвращением, словно раскопала в ней таракана, она раздраженно пожала плечами.

— Все дело в панде. Помните, я как-то вам о ней говорила?

— Разумеется.

— Так вот, наш знакомый все никак не отдает медвежонка мальчику, для которого купил его, а мне эта панда так нравится, так нравится! Больше того, признаюсь пани, я чувствую к ней что-то такое.., словом, она для меня как талисман! Я уже заметила — она приносит мне удачу. Вчера мы собрались поиграть в покер, я пошла к художникам, чтобы попросить медвежонка у пана Станислава, он бы наверняка принес мне удачу в игре. Пан Станислав живет в Доме художника, знаете ли. Подхожу, а он как раз копается в своей машине, залез внутрь, багажник был открыт. Я сразу узнала сумку, в которой он держит медвежонка, и вытащила игрушку. И уходя, ему в открытую дверцу крикнула, что забираю медвежонка поиграть в покер. Наверное, он не услышал, иначе все дальнейшее непонятно. Непонятно, почему Северин сразу же попытался отобрать у меня панду, я не дала, а утром пан Станислав в грубых выражениях потребовал вернуть ему медвежонка. А как я верну, если он разорван и весь в грязи вывалян? Ведь они именно моим талисманом колошматили друг друга, подвернулся им под руку, представляете? Муж поехал в Гданьск, я попросила его купить точно такого же, чтобы отдать пану Станиславу, неудобно все-таки. Только, пожалуйста, никому не говорите об этом.

Непонятно что-то. Как мог Бертель держать драгоценного медведя в багажнике, да к тому же ещё и незапертом? Оставлял машину на стоянке, пусть даже и охраняемой, все равно рискованно. Представляю, как он обрадовался, обнаружив, что Выдра свистнула медвежонка! Как только на месте не окочурился...

— Я-то говорить никому не собираюсь, — осторожно заметила я, — но, похоже, половина Крыницы наблюдала за дракой, люди могли заметить, чем дерутся, ведь медведь довольно крупный...

— Думаю, он перестанет ко мне приставать, когда получит другого, нового медведя. И вообще он меня обманул, а я не люблю, когда меня обманывают.

— Кто вас обманул?

— Пан Станислав. Соврал, что уже отдал медвежонка мальчику, когда я у него ещё раньше попросила. Может, так разозлился ещё и оттого, что его ложь всплыла. А я забыла.

— Не понимаю...

— Я забыла, что он сказал, что медведя уже отдал, и побежала к нему за медвежонком, чтобы принес мне счастье в карточной игре. И вспомнила только тогда, когда увидела знакомую сумку в раскрытом багажнике. Я ещё пощупала её, ведь он мог и в самом деле медвежонка отдать, а в сумку положить, например, обувь или ещё что, но я нащупала медвежонка и рассердилась — зачем меня обманывает? И из вредности забрала медвежонка без спросу. Оказывается — правильно сделала, благодаря ему три раза выиграла в покер! Знаете, я свой талисман из рук не выпускала и выигрывала, выигрывала...

Я сочла нужным немного успокоить огорченную женщину.

— Да не расстраивайтесь так, муж купит нового медвежонка, и все утрясется, в чем проблема? И правильно сделал, что сразу поехал покупать, наверняка отдать его нужно мальчику ещё в Крыюще.

— Да, я тоже так поняла, — подхватила Выдра.


* * *

Ну, с Выдрой все ясно, а теперь следовало полученную информацию передать сообщникам. И я отправилась на их розыски, как-то позабыв о радиотелефоне.

Болека дома не оказалось. Значит, натянул свой гипс, паршивец, и отправился гулять. В такую погоду! Куда его черти понесли? На улице уже бушевал настоящий ураган, ветер срывал одежду, бросал в лицо мусор, песок скрипел на зубах, его полно было в волосах. Всклокоченные тучи совсем закрыли солнце.

Объехав весь город на машине, я обнаружила своего подопечного на автовокзале, причем в самом жалком состоянии: какая-то девочка на роликах нечаянно въехала в его гипс и выбила из рук несчастного костыли. Болеку пришлось симулировать полнейшую беспомощность, и это очень плохо у него получалось.

Я поспешила на помощь и, конечно же, наткнулась снова на знакомую.

Пани Ядвигу я знала лет двадцать, в её домике в Песках я прожила в общей сложности года полтора, разумеется, маленькими кусочками. Это у неё на тенистой веранде прошла тогда за завтраком моя конспиративная встреча с Болеком. Всегда такая спокойная и уравновешенная, теперь пани Ядвига была вся на нервах.

— Вальдек и Мешек в море, — ответила она на мой вопрос, что случилось. — Отправились, чтобы убрать сети, когда ветер поднимался, боялись, порвет. Поздно вышли в море, сами видите, что делается, настоящий шторм, глядите, волны какие! О Боже, как они теперь вернутся? Вся душа изболелась.

Я её понимала. Если бы мои муж и сын в такую погодку оказались в открытом море, я бы тоже беспокоилась. И все-таки посоветовала пани Ядвиге вернуться домой и беспокоиться там.

— На чем я вернусь? — раздраженно поинтересовалась пани Ядвига. — Поглядите на автобус.

Я поглядела. Автобус стоял со спущенным колесом, и никто не пытался накачать его с помощью домкрата, ждали техпомощь. А я только что видела эту техпомощь в рыбацком порту, занятую починкой автокрана, и тогда ещё подумала, что работки при их темпах хватит на весь день. Нет, техпомощь не торопилась, вообще там никто не торопился, да и при желании расстояние от Крыницы до Песков можно было без особого труда пройти пешком, по пляжу. Сколько раз я сама ходила. Правда, не в такую погодку, сейчас прогулка вряд ли бы доставила удовольствие.

— Что ж, садитесь, — предложила я пани Ядвиге. — Отвезу вас, садитесь, только минуточку подождите.

И, оставив её в машине, я бросилась на помощь Болеку. По дороге вспомнила — мы ведь друг друга не знаем, правда, когда-то он украл у меня матрас, но это не повод для тесных контактов и знакомства.

И принялась кричать издали:

— Погодите, сейчас подам пану костыли, погодите!

Болек наверняка тоже позабыл о необходимости соблюдать конспирацию, потому что с недоумением посмотрел на меня. Пришлось погрозить ему кулаком, что никак не вязалось с намерениями доброй женщины помочь незнакомому инвалиду, зато оживило его серые клеточки, и парень перестал прыгать, пытаясь дотянуться до костылей. Мать девочки нехотя извинялась, всем своим видом давая понять, что дебил-инвалид загородил своими костылями всю аллейку, ребенок не мог его объехать, сам виноват, и вообще такие инвалиды должны дома сидеть, а не по аллейкам прогуливаться.

Я громко совершенно с ней согласилась, после чего, подавая костыли глупому инвалиду, шепотом коротко передала ему последние новости. Болек все понял и обещал передать по цепочке дальше.

До Песков я добралась за девять минут. Вальдемара и Мешека ещё не было. Я сама предложила пани Ядвиге подвезти её к рыбачьему порту, что она восприняла с благодарностью.

Море к этому времени совсем разбушевалось. Правда, сегодняшний шторм и в сравнение не шел с зимними штормами, но все равно был опасен для рыбачьих катеров. Огромные волны разбивались уже на дальней отмели, между нею и берегом море клокотало, а две полузатопленные баржи при входе в порт целиком скрылись под водой. Очень трудно было при таком волнении угодить в узкий проход между ними. Почти невозможно.

К счастью, только одному катеру требовалось пройти этим узким коридором, но как раз на нем находились муж и сын пани Ядвиги. На берегу уже собралась вся рыбацкая братия, в том числе оба брата мужа пани Ядвиги и много рыбачек, которые с волнением наблюдали за борьбой со стихией их товарищей. Вальдемар и Мешек действовали умело и энергично, хотя и профану было ясно, как нелегко им приходится. Вот они уже во второй раз приблизились к узкому проходу, и опять волны отнесли их в открытое море. С трудом развернувшись на крутой волне, они сделали попытку в третий раз направить катер к берегу.

— А я ведь им говорила, — с горечью произнесла пани Ядвига, — говорила, чтобы поторопились, нет, протянули время, сами видите, что теперь делается!

— Не волнуйтесь так, — попыталась я её успокоить, — видите, развернулись правильно, ещё немного, и причалят. Даже если катер перевернется, выплывут, ведь плавать оба умеют.

— А катер? Разобьют на баржах!

Старший брат Вальдемара увидел невестку и подошел к нам. Он тоже постарался вселить бодрость в пани Ядвигу, хотя чувствовалось, что и он волновался. Тут раздался громкий крик собравшихся на берегу. Опять большая волна подхватила катер и отбросила его в море. Пытаясь удержать катер, Вальдемар придал ему опасный крен, от которого тревожно забилось сердце. Катер не перевернулся, но, кажется, много набрал воды, было видно, как оба рыбака принялись вычерпывать её. Теперь им приходилось опять разворачиваться носом к проходу. Если, конечно, не захотят пристать к берегу в Лесничувке, туда как раз их сносило.

— И чего упираются? — не понимала я. — В Лесничувке нет затопленных барж, могут пристать, где заблагорассудится.

— Не пойдут они на это, позор для рыбака! — пробурчал брат Вальдемара.

— Ох, лучше бы я всю зиму чинила сети, чем такое, — вздохнула пани Ядвига.

Весь берег, затаив дыхание, следил за маневрами рыбаков. Вот Вальдемар улучил момент и нырнул в открытое море под набегавшую волну. На то, чтобы развернуться и нацелиться носом на проход, ему, на мой взгляд, отводилось всего секунды полторы. И он гениально их использовал! Волна вздыбила корму, нос зарылся в воду, но тут же выскочил, и катер устремился ровнехонько в узкое ущелье между баржами. Берег вздохнул одной грудью, и этот вздох я расслышала даже сквозь рев бушующего моря. Вот они уже идут узким, не более восьми метров в ширину, проходом между остовами барж, на которых разбилось столько лодок и катеров при гораздо меньшем волнении моря.

— И почему, черт возьми, до сих пор не уберут эти железяки? — раздраженно спросила я. — При отливе порезать их автогеном на куски и вывезти. Ну и что с того, что они большие, что наполовину засосаны песком? И не такое выковыривали из моря, водолазов нагнать, военных подключить, можно же с этим справиться.

— Может, и можно, — согласился со мной брат Вальдемара, но в голосе его звучала полнейшая безнадежность.

Катер шел узким проходом. Если теперь море не выкинет какой-нибудь пакости, все в порядке.

Кажется, попыталось-таки выкинуть, но не на того напало. Вальдемар принял меры и твердо придерживался взятого курса. Мешек, наверняка мокрый с ног до головы, без устали вычерпывал воду.

— Потому как я, проше шановной пани, на дух не выношу такого паскудства! — неожиданно произнес кто-то у меня за спиной. — Не люблю, и все тут!

Рыбак как рыбак, явно выпивши, лицо знакомое. В конце концов, за восемнадцать лет примелькались лица местного населения, со многими я была знакома. И меня многие знали. Наморщив лоб, рыбак мрачно глядел на бушующее море, на приплясывающий в его волнах катер, и я, естественно, решила, что он говорит о море, которое и в самом деле вело себя крайне неприлично.

— А кто любит? — на всякий случай вежливо согласилась я.

Рыбак, найдя понимание, обрадованно продолжал:

— А они.., сукины сыны, не при пани будь сказано, я бы ещё и не так выразился, специально искали на помойках старый канат, не нашли, так новый решили испоганить, меня наняли...

Вальдемару удалось держать курс, хотя волны и сносили катер к западу. Я старалась не моргать, думаю, как и все остальные на берегу. Общественность замерла. Вальдемар дал «полный вперед» и в клубах пены проскочил узкий коридор. Не задев за железки, он въехал на берег на гребне волны.

Люди с криками ринулись к морю. Мешек спрыгнул с катера, вместе с ним посудину вытягивало на берег более десятка добровольцев, по пояс в воде. Кое-кого волны сбивали с ног. Вальдемар, смеясь, махал рукой и что-то кричал. Стараясь казаться спокойной, пани Ядвига обняла сына, но он вырвался от матери. Еще предстояло много работы.

Фу, слава Богу! Теперь можно заняться и другой проблемой.

И я решительно повернулась к морю спиной. Рыбак по-прежнему стоял сзади, не принимая участия в вытаскивании катера. Вверху, рядом со зданием подъемника, я увидела Болека с его гипсом и костылями, внизу, в толпе, промелькнул майор. Наверное, оба приехали на его машине.

— Обвели меня вокруг пальца! — угрюмо жаловался рыбак, мстительно грозя кулаком невидимому обидчику. — Наплели с три короба, мол, хотят снимать кино о том, как трос оборвется. Я им ещё сказал — дело опасное, у нас тут один парень без руки ходит, а его ведь только краешком задело, куда там, и слушать не желают. Им лучше знать, я в кине не разбираюсь. А они деньги в руки суют, только раздолбай им канат. Мне что, я и раздолбал, не до конца, как велели, в самый раз сделал. И через это убийство приключилось!

Я напрягла все свои умственные способности, чтобы понять, о чем же бормочет этот пьянчуга. Выходит, это его наняли господа из Воломина для того, чтобы избавиться от Шмагера. Ссылались на киносъемку... Пьянчуга помог им распустить петлю, на которой держался крюк, и только потом понял, что делалось все для того, чтобы убить человека.

Драгоценный свидетель!

— А ещё чего они хотели от пана? — жадно спросила я.

— А еще, милостивая пани, чтобы я с Мачеяком вышел в море. Чтобы к берегу прибиться тютелька в тютельку, как они велят, кино того требует. Я бы и вышел, да меня баба задержала дома, Мачеяк ждать не мог, раз времени в обрез. И потом вылезло шило из мешка, подставить меня хотели! А они потом меня искали...

Я встревожилась.

— И что?

— Не нашли, я с шурином отправился в Лесничувку на ловлю-Думаю, к лучшему, что они вас не нашли. Рыбак встревожился.

— А почему? Думаете, хотели мне рот заткнуть?

— Думаю, не только рот. Пристукнут пана, им это раз плюнуть.

— Ну так я до того все расскажу. Пусть в протокол запишут! Не люблю я такого паскудства...

Причаленный катер вытащили наконец из вспененного моря, и он медленно пополз по тросу на верхушку дюны. Надо бы сейчас же все рассказать майору, он должен быть где-то там, в толпе, но как оставить пьянчугу одного? Лучше всего разыскивать майора вместе, что же, ухватить за руку бесценного свидетеля и не выпускать? Эх, жаль, Зигмуся нет поблизости, велела бы ему схватить в объятия рыбака. Хотя нет, рыбаку бы это не понравилось, а он мужик сильный...

Возможно, майор что-то почувствовал, потому что неожиданно вынырнул из толпы недалеко от нас. Я рискнула оставить рыбака одного на минутку. Люди кричали, море ревело, ветер свистел, так что никто не мог услышать того, что я говорила майору, не спуская глаз с рыбака — как бы не сбежал.

Майор долго не раздумывал.

— Немедленно отведите его в комендатуру! Сами переговорите с комендантом, сами ведите протокол, копию оставьте для нас. Тоже подписанную. Пока даст показания без свидетелей, потом при свидетелях опознает преступников, позаботьтесь, чтобы оставался в городе. Разве что сержанта встретите, тогда пусть он этим займется.

С рыбаком я не стала церемониться, просто потянула его за рукав. Дотащила до машины, втолкнула внутрь и только там сказала, что собираюсь с ним делать. На пляже, в шуме и гаме, пришлось бы кричать. Рыбак не возражал, только поинтересовался:

— Едем к крыницкому коменданту?

— К крыницкому.

— Тогда поехали, мужик с головой. И честный человек.

Оказалось, мы вовремя уехали, моя машина, как всегда, была неудачно припаркована. Господи, всю жизнь плачу штрафы за не правильную парковку! На сей раз поставила машину так, что джип Мешека не мог уехать. Поэтому пани Ядвигу, как мне сказали, увез на своей машине брат Вальдемара, ей надо было спешить, подошло время кормежки отдыхающих. Вальдемару с Мешеком пришлось ждать, пока я освобожу дорогу.


* * *

Комендант оказался у себя, и рыбак дал показания.

Я вызвалась вести протокол. Рыбак, а звали его Адам Вишняк, видел также и того человека, который застопорил лебедку, когда Шмагер подходил к канату. Как раз в этот момент Адам Вишняк проснулся. Приснул малость за складом у лебедки в ожидании шурина, шурин должен был приплыть на втором катере. Никто Вишняка не видел, никто не заметил, как вздремнул по пьяной лавочке за бараком. Проснулся он, значит, и увидел, как какой-то тип быстро спускается вниз по дюне, и второго увидел, стоял у самой лебедки. Вишняк ещё подумал — может, шурин как раз причаливает, но не кинулся сразу вниз — придется ведь помогать вытаскивать катер. Шурин не заяц, в лес не сбежит, а у него, Вишняка, во время сна из кармана пачка сигарет вывалилась, вот он и вернулся за ней туда, где вздремнул. Только наклонился поднять — услышал страшные крики. Бросился обратно и увидел, как тот, что у лебедки стоял, кинулся за барак, выскочил по ту сторону и, петляя, сбежал за дюны. А чего петлять, Адам Вишняк его знает как облупленного, правда, не по фамилии, а по роже, это один из тех двух, что подговаривали его трос испоганить.

Туг я вспомнила показания других свидетелей и уже открыла рот, чтобы задать вопрос Вишняку, но комендант меня опередил. Он тоже не страдал амнезией.

— Который из двух?

— Который с бородой.

— И говорите, сбежал через дюны? Сразу?

— Сразу, только не совсем. Дал кругаля и вернулся на пляж как порядочный, по проходу, сделал вид, что из лесочка прибежал. Да оба они были бородатые.

Это свидетель уже перескочил на другое. И в самом деле, как показали рыбаки с первого катера, два бородача сбежали по склону дюны, услышав крик потерпевшего. Первым был преступник, вторым Болек.

Комендант сурово задал вопрос:

— Вы почему сразу нам не сообщили?

— А я знаю? — чесал в затылке свидетель. — Поначалу боялся — ведь вроде как сам руку приложил.

А потом зло меня взяло. От злости малость протрезвел, кое-что сообразил. На дух не выношу такого паскудства! А они меня уже разыскивали, я куда подальше на всякий случай смылся. И все думал, ломал голову. А тут вот ещё и шановная пани Иоанна говорит — могут меня пристукнуть, им это плевое дело, так и сказала. А нам это ни к чему. И теперь дошло — они, паскуды проклятые, чтоб......, такие-сякие специально на того мужика затаились, прикончить его надумали, моими руками, чтоб им......! И все свалить на меня, дубину пьяную!

Да, он знает тех двух, знает, где живут, пальцем может их показать. Не отвертеться паскудам!

После того как мы отпустили довольного свидетеля, комендант задумчиво сказал мне:

— Может, при таких обстоятельствах и в самом деле не удастся им отвертеться. А без показаний Вишняка в худшем случае все свелось бы к непреднамеренному убийству. Отдыхающий хотел помочь, желал сделать как лучше, как это он понимал, по доброте сердечной сорвал замок с лебедки и так далее. И лишь в контексте совокупности обстоятельств вырисовывается умышленное убийство. Хотя... Эх, сколько у нас было уже таких совокупностей, а приходилось прекращать дела! Впрочем, вы не хуже меня знаете... Не уверен, есть ли шансы в данном случае.

Интересно, как же в этой совокупности расценить роль Бертеля? Его люди держали в руках Болека, его люди расправились со Шмагером, теперь это и дураку ясно. Во всякой нормальной стране дело настолько очевидно, что никакой суд не придерется. Но у нас...

И я сердито отозвалась:

— Вот уж насчет шансов не уверена. Предумышленное убийство, на редкость трудоемкое, ясно как Божий день, но нужны мотивы, а с ними сложно. Придется доказывать, что Шмагера хитростью использовали для убийства Гавела, то есть гражданина Роевского, а Шмагера убрали потому, что он мог проговориться, назвать тех, кто его подговорил и всучил аконитин. Значит, следует найти распорядителя, и опять встанет вопрос о мотивах. Придется доказать, что Гавел знал о крупной афере с алмазами, знал и о происках махинаторов внутри мафии и собирался обнародовать свои знания. Логично предположить, что его устранили те, кто намеревался облапошить своих же партнеров по мафии. Возможно, это звучит немного монотонно, но повторяю: все все знают, и что можно с этим сделать?

Комендант дал не менее монотонный ответ:

— Не знаю. Я лично занимаю нижнюю ступеньку. Показания я обязан передать в прокуратуру.

— А какого-нибудь честного прокурора вы знаете?

— Да, и не одного, так что не преувеличивайте. Они делают что в их силах, а если не делают большего — не их вина. И что вы привязались именно к прокурорам? Ни в одной профессии вы не найдете сплошных ангелов или сплошных злодеев.

— Что касается злодеев, то хватит и одного, если он на самой верхушке...

Мы молча взглянули в глаза друг другу.

— Тот человек из Главного управления, который настаивал на проведении следствия и который погиб при исполнении, был личным другом майора, — сухо информировала я. — Может, в нашем случае после частного расследования организовать и частный суд? Ведь закончиться он должен только вынесением высшей меры наказания.

Наверное, я разонравилась коменданту, он отвел от меня глаза и уставился в окно.

— У меня в последнее время что-то со слухом, — пожаловался он. — Вот и сейчас я не расслышал, что вы такое там говорили. Нет, нет, не стоит повторять.

— Ладно, не буду и, пожалуй, пойду отсюда. А вам не мешает проследить за тем, чтобы и Вишняка не убрали, как того несчастного. Проще всего и надежнее, на мой взгляд, посадить его под замок, на время, пока те не уберутся отсюда. Не век же им вековать на курорте.

Боюсь, услышь мое предложение Адам Вишняк, он бы тоже во мне разочаровался. Наверняка предпочел бы сам позаботиться о своей безопасности, забившись на время в какое-нибудь укромное местечко.


* * *

От гипса все-таки была польза, с загипсованной ногой Болек стал менее подвижным и мог использоваться нами как пункт связи. Живому и подвижному парню очень не по вкусу пришлась такая роль, но несколько килограммов гипса и костыли ограничивали его свободу действий, так что бедняге осталось только примириться с новой ролью, и он попытался найти в ней положительные стороны. Ну хотя бы обилие информации, которой каждый из нас снабжал парня.

Когда я примчалась к нему с копией протокола показаний нового свидетеля, Болек в волнении сообщил мне:

— Что-то происходит! Янек на что-то наткнулся.

— Какой Янек?

— Да сержант Гжеляк.

— Ты что, уже подружился с ним?

— Понятное дело! И сделал для него пару электронных игрушек, уж он доволен! Так вот, я ему позвонил, а он шепотом послал меня к черту...

— И потому ты такой довольный?

— Да нет, велел отключиться, вот я и подумал — он что-то подслушивает с помощью моей игрушки... Сидит на подслушке.

Я тоже села, правда, на стул, и огляделась. Чего бы попить? Выбор напитков у Болека был большой: теплое пиво, теплая минеральная вода и теплый чай. Я выбрала чай, и Болек налил мне его. Дома он, ясное дело, гипс снимал и получал свободу движений.

— Давай по порядку, — напившись, сказала я. — Во-первых, твой гипс выглядит так, словно его у пса из пасти вырвали, неаккуратно ты обращаешься с ним. Заказать второй? Глупо, возни много, куплю тебе побольше бинтов, будешь заматываться. Во-вторых, что за игрушки?

— Что? — удивился Болек. — Какие игрушки?

— Это я тебя спрашиваю, что за игрушки ты изготовил для сержанта?

— А... Так, мелочи. Например, такой миниатюрный усилитель, или лучше назвать его акустический радар. С его помощью можно услышать, что шепчут на расстоянии пятидесяти метров от тебя, надо только направить его в ту сторону, а наушник к уху приложить. Я ещё раньше эту штукенцию придумал, вот вчера дал Янеку и научил его, как пользоваться. Мы тут ещё испытания провели, и вдруг залаяла какая-то собака, так я чуть не оглох, до сих пор в ухе звенит. Вот я и подумал — наверное, он что-то интересное слушает, если не захотел со мной говорить.

— Что ж, молодец. В-третьих, где майор?

— Не знаю, меня сюда привез, а сам сразу уехал. Не думаю, что он отправился на пляж.

Я невольно глянула в окно. Погода наконец решилась, тучи сгустились, и по окнам барабанил дождь. Похоже на шквал, думаю, скоро пройдет. Болек прав, в такую погоду пребывание на пляже может доставить удовольствие только ненормальному.

— А через стенку тоже слышно? — поинтересовалась я у Болека, который, к моему удивлению, с тоской смотрел в окно, так его тянуло наружу. Странно, ведь не ненормальный же.

— Что? — очнулся Болек от своих мыслей. — А, через все слышно, если вообще хоть какой звук доходит. Мой радар только усиливает, это скорей усилитель, понимаете, ну и подстраивается тоже на нужную волну. А если звука нет, то и усиливать нечего. А что?

— Да ничего, просто пытаюсь догадаться, где твой сержант может сейчас заниматься подслушиванием. Вряд ли кто беседует в такую погодку на пленэре...

— В забегаловке какой могут сидеть, — предположил Болек. — Или у себя в комнате, Янек знает, где кто живет. А услышать он может сквозь стену, сквозь оконное стекло, сквозь замочную скважину и так далее. Честно говоря, именно с помощью моего усилителя я и подслушал босса.

— Послушай, сейчас не выйдешь, а я сегодня не завтракала. Пойду, пожалуй, к твоей хозяйке, поклянчу какую-нибудь рыбку, что ли...

Болек нерешительно заметил:

— По-моему, уже и обеденное время давно вышло. Мне тоже поесть охота.

— Значит, иду. Посмотрим, что удастся выпросить.

Хозяйка меня знала. Впрочем, из-за идиотских выступлений по телевидению меня знало полстраны, нет худа без добра. Хозяйка к тому же оказалась моей читательницей, и я с ней легко договорилась. Она свято верила в сломанную ногу своего жильца, с готовностью собрала еду для нас двоих и даже выразила желание помочь мне отнести её наверх, с двумя подносами мне одной было не справиться. Хорошо, что я все-таки вспомнила о необходимости соблюдать конспирацию и уже на последних ступеньках лестницы громогласно принялась благодарить гостеприимную женщину. К счастью, до Болека дошло. Правда, из его комнаты донесся подозрительный шум и стук, но даже инвалид со сломанной ногой имеет право что-то опрокинуть руками. Когда мы с хозяйкой вошли со своими подносами в комнату, Болек уже смирно сидел в кресле, положив на мой стул ногу и прикрыв её пледом, а гипс прятал за спиной, загородив его ещё моей большой пляжной сумкой и накинув газету.

Милая хозяйка ничего не заметила, поставила поднос на стол и, пожелав нам приятного аппетита, заторопилась по своим делам.

Я решила какое-то время посидеть у Болека, может, кто-то из наших проявится, все равно кто — майор, сержант или Яцек. Пока же с удовольствием выпью принесенного снизу горячего пива, в такую собачью холодину в самый раз. Болек, правда, не торопился брать свой стакан.

— Ты чего? — удивилась я. — Ведь тоже небось замерз?

— Мне и в самом деле было холодно, — пояснил Болек, — но, когда я услышал, как вы поднимаетесь сюда с кем-то посторонним, меня в такой жар бросило, что до сих пор весь мокрый. Сейчас бы мне замороженного пивка хлебнуть.

— А что за грохот ты здесь поднял?

— Два стула опрокинул, в спешке хотел поднять и чуть головой в тот вон угол не врубился.

— Только этого нам не хватало, голова у тебя пока цела, слава Богу, достаточно хлопот с твоей ногой.

Попивая пиво, мы принялись беседовать. После того как над Болеком перестала нависать угроза смерти в автокатастрофе или в глубинах Балтики, он, сбросив с себя напряжение, сразу повеселел и поумнел. И с юмором рассказывал, что его опекуны уже дважды с ним связывались. Первый раз оба сразу после несчастного случая с ногой посетили его в «скорой помощи». Затем уже поодиночке навестили его дома и в грубой форме дали понять, чтобы ни на какой гонорар не рассчитывал, раз сорвал операцию, а главное, чтобы не раскрывал рта попусту, вообще лучше его держать герметически закрытым. Если будет паинькой, может рассчитывать на то, что снова получит работу, когда окончится вся эта свистопляска со сломанной ногой.

— И сдается мне, проще пани, — задумчиво продолжал Болек, — что они как-то потеряли ко мне интерес, им вовсе неважно, чтобы я молчал, могу ,хоть на все четыре стороны света орать, могу опубликовать в печати свои «Записки идиота», им на это.. Все эти угрозы по моему адресу — просто по привычке, по обязанности, что ли, а на самом деле для них теперь не имеет значения, стану я болтать или нет.

— Наверняка так оно и есть, — подумав, согласилась я. — Ну в самом деле, кому бы ты стал болтать? Влезешь на ящик в Гайд-парке и примешься вещать? Сама видела, там много таких, кричат что вздумается, да кому до этого дело? Пойдешь в полицию? Там тебя, возможно, и выслушают, но этим все и ограничится.

— Да я и сам понимаю.

— Хорошо, что понимаешь. Прокуратура, как известно, прекратит дело, тебя вышвырнут с твоим доносом за дверь. Их тоже можно понять, если перед человеком стоит выбор — или большие деньги, или нож в спину, обычно выбирают первое, так что можешь болтать до посинения. Многие у нас говорят о безобразиях, да что толку? Собственными ушами слышала, как заместители министра в министерстве финансов сами себе назначают зарплату в полтора миллиарда из наших денежек, и не только я, множество налогоплательщиков слышало, все понимают — чистый грабеж, и что? Хоть одного отправили за решетку за явное превышение своих полномочий? Как бы не так!

Во взгляде Болека я прочла полное взаимопонимание и согласие. Чтобы успокоиться, парень вышел на середину комнаты и несколько раз сделал приседание на «сломанной» ноге.

— А то привыкну к мысли, что и в самом деле сломана, — пояснил он. — Вы совершенно правы, никакого толку от болтовни мне не будет, и они прекрасно это понимают.

— И радуйся, ведь благодаря этому ты сохранишь жизнь.

Тут послышались шаги на лестнице. Я высунулась за дверь — это поднимался майор. Очень хорошо, правильно я решила его здесь дожидаться.

— А я так и подумал, что пани здесь, — сказал майор входя. — А вокруг вашей машины бегает какой-то тип с чемоданчиком, если не ошибаюсь, ваш кузен. Тот самый, от которого вы меня предостерегали.

Болек легкомысленно расхохотался, а я шепотом выругалась. Только Зигмуся мне не хватало! А потом подумала — ведь я же направила кузена проследить за Северином, дала ему четкие указания, может, он их выполнил и теперь жаждет донести о каких-то конкретных результатах? Видимо, на лице моем отразились терзавшие меня сомнения, потому что майор смотрел явно выжидающе. Интересовало его, на что я решусь. Ах, так? Пусть же сам принимает решение!

И я в двух словах изложила ему суть проблемы, вот теперь пусть он сомневается!

А он не стал сомневаться.

— С кузеном надо пообщаться, только вот что я хотел вам сказать, мои дорогие. По совести говоря, мне на свою общественность грех жаловаться. Работу делаете по мере сил, не болтаете напрасно, не распугиваете клиентов, хотя, надо признаться, они не очень-то пугливые.., и вот почему я считаю своим долгом поделиться с помощниками информацией. Здешние события вызвали в Варшаве переполох, сюда послали подкрепление. Прибыло ещё два врага.

— Пошел брить бороду! — сорвался с места Болек, схватил сумку и принялся лихорадочно в ней копаться, видимо, в поисках ножниц и бритвенных принадлежностей, поясняя:

— Сбрею бороду, надену темные очки, могу и наголо оболваниться...

— И что дальше? — поинтересовался майор.

— А дальше смогу принимать непосредственное участие, ведь ясно же — тут такое начнется!..

Я вырвала у Болека сумку, а майор силой усадил в кресло.

— Ни в коем случае, риск слишком велик. Принимайте себе на здоровье непосредственное участие, но с бородой и в гипсе. Если преступники узнают правду, я не поручусь за вашу безопасность, а охранять вас лишен возможности. Вы явно недооцениваете их интерес к вашей особе. Я не стал рассказывать, чтобы не волновать вас и пани Иоанну, но теперь вынужден сообщить. Один из них, Сосинский, с глазу на глаз переговорил с врачом...

— Кто такой Сосинский? — не понял Болек.

— Один из ваших опекунов, тот, что с бородой, убийца Шмагера, чувствуете? Такому убить раз плюнуть. Выдал себя за вашего родственника и проявил заботу. Ну, врач наш человек, знал, что отвечать. А второй сестру перехватил в кабинете и тоже в качестве родственника интересовался. Она, к счастью, видела рентгеновский снимок, тот самый, с настоящим переломом, и успокоила встревоженного родственника — у пана, мол, перелом чистый, никаких смещений. Вот они и поверили, и надо быть полным идиотом, чтобы разрушить с таким трудом созданную легенду. Если они хоть в чем-то засомневаются, я вам не завидую, так что без глупостей!

Огорченный Болек тяжело вздохнул, но подчинился и не пытался больше вскакивать с кресла.

— Так я побегу к кузену? — спросила я.

— Минутку, я ещё вот о чем хотел сказать, — задержал меня майор. — Обещал ведь передать моим сотрудникам новости, так вот, сержанту удалось подслушать очень важный разговор, не мог записать, к сожалению, на магнитофон, но сразу записал в блокнот, что запомнил. Итак, обманутые сообщники собираются во что бы то ни стало раздобыть мешочек с брильянтами, вылетевший из медведя. Говорилось и о той части товара, которую пан Болек должен был переправить в сумке. Предполагают, что и он у Бертеля. Начинают подозревать Вежховицкого, хотя именно он известил сообщников о чрезвычайном происшествии, о драке и осложнениях, возникших в связи с переломом ноги курьера. Дело принимает серьезный оборот, мне сообщили мои люди, что прокурор, не получая обещанной доли, начинает бунтовать...

— Один прокурор весны не делает, — перебила я.

— А это зависит от должности, которую он занимает. Вы же не знаете...

— Очень бы порадовалась, узнав, что он генеральный!

— Увы, не могу вас порадовать.

— А те люди, что вам сообщили...

— Нет, это не Роевский, как вы думаете, он занимается другой социальной группой, но, черт возьми, в полиции тоже работают люди, а не одни преступники. Вот мне потихоньку и дали знать...

— Чего набросились на меня! — обиделась я. — Ведь то же самое и я говорила. Некого ругать больше? Майор выпил теплой минералки и несколько поостыл.

— Ладно, вас ждет кузен. Пойдите поговорите с ним, пусть подробно расскажет, что видел и слышал, потом встретимся. Где? Давайте опять здесь, я, пожалуй, подожду вас.

Придется выполнить свой долг. Собравшись с силами, я неохотно спустилась на улицу, чтобы пообщаться со взволнованным кузеном.


* * *

Зигмусь весь изнервничался в ожидании меня, не мог стоять на месте и в самом деле, притопывая от нетерпения, бегал вокруг моей машины.

Первым делом он, по своему обыкновению, попытался схватить меня в объятия, но руки у него дрожали, он зацепился чемоданчиком за уличную урну, и мне удалось избежать высокой чести.

— Такое несчастье, такое несчастье! — кричал на всю улицу взволнованный кузен. — Такие осложнения!

— Говори тише! — попробовала я утихомирить кузена. — Нам нельзя привлекать внимание. Что случилось?

— Нога-нога в гипсе! Пан Яцек сломал ногу-ногу!

Прежде чем я вспомнила, что Яцек — это Болек, у меня чуть сердце не остановилось. Не хватало нам ещё и Яцека в гипсе!

Уведомив Зигмуся, что о переломе мне известно, и заверив его, что перелом чистый, без смещений, я постаралась довести до сведения огорченного кузена очень важную мысль: пан Яцек нуждается в покое. Надеюсь, дошло, какое-то время Зигмусь перестанет приставать к Болеку со своим творчеством.

Успокоившись немного относительно «пана Яцека», Зигмусь перешел ко второму вопросу. Положив чемоданчик на багажник машины, он раскрыл его и вытащил из вороха бумаг драгоценную записную книжку.

— Вот оно, вот оно! Чернявый идет, раскуривает наконец сигарету, подходит-подходит незнакомый, просит-просит прикурить, становятся к ветру задом-задом, но я все отлично слышу-слышу. Вот их разговор: незнакомец, грубо: «Товар где?» Чернявый, неуверенно, смущенно: «Должен быть у Выжиги». Так сказали, такое словечко, что поделаешь, отбросы-отбросы общества...

— Да ладно, — перебила я, — не смущайся, все повтори, как они сказали. Что дальше?

— Незнакомец, тоном приказа: «Отобрать!» Чернявый: «Как?» Незнакомец: «Твое дело». И пошли-пошли, ничего не слышно...

— Куда пошли?

— На стоянку у пансионата «Пеликан-Пеликан». Тут выходит прекрасная дама-скелет с медведем-медведем. Оба останавливаются, чужой: «Стерва!» Извини-извини, такой невоспитанный народ, такой грубый, но ты велела-велела все, как есть. Чернявый: «Спокойно, там ничего нет». Дама уже далеко, скрылась за углом, эти пошли дальше. К центру-центру. Идут быстро, но я нагнал. Слышу: «Общие знакомые, явитесь с визитом''.

— Кто сказал?

— Незнакомец. «Явитесь с визитом. Жду через полчаса». Чернявый исчезает...

— То есть как исчезает? — удивилась я. — Испарился?

Зигмусь опять разнервничался.

— Группа-группа, кто попало, ролики-ролики, молодежь-молодежь, толкаются, ругаются, какие-то претензии, необоснованные-необоснованные...

Ага, понятно. Невезучий Зигмусь в пылу преследования опять на кого-то наскочил, и его обругали. Ну, это неважно.

— И что дальше?

— Незнакомец идет-идет, я за ним, за ним, хотя нога болит-болит.

— А чернявого нет?

— Чернявый исчез-исчез, но я твердо иду за незнакомцем, ведь слышал — «через полчаса, через полчаса», вот я и держался за ним, за ним.

Ну что за умница, а я ещё сердилась на кузена! Пожалуй, надо будет как-нибудь позволить схватить себя в объятия...

Зигмусь продолжал рапортовать:

— Идем-идем, уже виден порт-порт, по дороге вилла-вилла, незнакомец вошел-вошел, я жду-жду на улице. Спросил, кто хозяин, вот записал-записал, некий Кендзерек, не правильно образована фамилия, грамматика польского языка требует-требует...

— К черту грамматику, сейчас не время заниматься ею, говори, что было дальше.

— Дальше появляется чернявый и тоже входит-входит. Там и остались!

— Незнакомец! — потребовала я.

И опять убедилась, что в наблюдательности Зигмусю не откажешь, он мне выдал полный портрет незнакомца:

— Лет пятьдесят. Волосы с проседью, впереди лысина. Президентские усы. Средней упитанности. Общее выражение лица — глуповатое. Четкие брови. Угрюмый. Следует установить наблюдение, своими ушами слышал — «товар-товар», значит, произвели ограбление!

Кузен рассуждал логично, ведь он по моей просьбе отслеживал потенциальных грабителей и, услышав, что уже получен товар, должен был прийти к выводу о состоявшемся ограблении. Какое задание теперь дать человеку, чтобы и избавиться от него, и пользу извлечь? Ведь вот как, оказывается, пригодились его наблюдения!

Однако прежде чем я выдумала новое задание, Зигмусь, полистав свои записи, снова принялся зачитывать. Оказывается, это ещё не все!

— Недолго-недолго, — информировал он.

— Что «недолго»?

— Недолго пробыли в той вилле-вилле, минут через десять-десять вошли ещё двое, пол мужской, одна борода. И вскоре вышли-вышли, с ними чернявый-чернявый, явно-явно знакомы, идут под ручку, под ручку, я за ними, за ними, они садятся в «мерседес», водитель: очки, кепка, борода. Уезжают.

Все закрутилось у меня в голове, такая поднялась свистопляска, что отдавалось в затылке. Не знаю, как ещё хватило сил спросить, в какую сторону они поехали.

Обстоятельный кузен огляделся по сторонам, посмотрел на небо и только после этого информировал: на восток. Туда, дальше по перешейку, к русской границе. И честно добавил, что за дальнейшее не ручается, потому что ехали они быстро и он скоро потерял их из виду, могли и свернуть.

— И ещё машины-машины, — оправдывался он. — Движение оживленное, плохо видно, плохо.

Я попыталась собраться с мыслями. Хорошие знакомые, под ручку идут, как же! Похитили Северина! Что теперь делать?

Но Зигмусь ещё не кончил.

— Номер третий-третий, — забубнил он.

— Что «номер третий»?

— Вдруг бежит-бежит. Меня толкнул-толкнул, не извинился, плохое воспитание, я всегда говорю...

— Оставь в покое плохое воспитание! Куда бежал третий номер?

— К машине-машине, торопился-торопился. Сел и уехал.

И не дожидаясь моего вопроса, по собственной инициативе добавил:

— Тоже на восток.

На этом у Зигмуся кончилась информация и начались предположения. То есть Зигмусь принялся горячо высказывать собственные соображения относительно того, как теперь следует действовать в создавшейся обстановке. Перебить его не было никакой возможности, так что я оказалась в самом дурацком положении. Надо было срочно вернуться к Болеку и рассказать сообщникам о важных открытиях кузена, но как избавиться от него самого? Во-первых, никакого нового задания не приходило мне в голову в сумятице чувств, охватившей все мое существо, во-вторых, Зигмусь просто бы меня не услышал за собственными высказываниями. А тут ещё ветер немилосердно трепал одежду и волосы и с грохотом гонял по тротуару пустую консервную банку.

— Подожди меня, — не придумала я ничего лучшего. — Я сейчас.

И, оставив Зигмуся с раскрытым ртом, кинулась в подъезд дома. Там я столкнулась с хозяйкой.

— Что это вы все бегаете? — удивленно поинтересовалась женщина. — Только что ваши мужчины меня чуть с ног не сбили, теперь вот пани...

У меня потемнело в глазах.

— Да я ничего, — попыталась я оправдаться, — просто думала, они меня ждут. Так, говорите, бежали? Не знаете, что случилось?

— Нет, не знаю, только очень торопились. Бедный инвалид чуть костылей не поломал, с трудом влез со своим гипсом в машину.

— Так они на машине уехали?

— На машине.

— Мне бы позвонить...

— Пожалуйста, войдите.

В спешке я набрала не тот номер. Была уверена, что звоню майору, но в трубке услышала голос Яцека.

— Холера! — приветствовала я его. — Ты где? Куда я попала?

— В «Пеликане». Что случилось?

— Чепе! Только пока не знаю, в чем оно заключается. Надо найти майора, но я забыла номер его телефона. Надо немедленно встретиться! Еду к тебе!

И опять бегом вернулась к машине, села, ни слова не говоря, и попыталась уехать. Зигмусь с другой стороны дергал дверцу. Пришлось открыть ему, он втиснулся рядом. Кажется, что-то говорит?

— Сержант! — перебила я кузена и продолжила в присущем ему телеграфном стиле:

— Доложить немедленно! Надо торопиться!

— Да-да-да! — обрадовался Зигмусь. — Номер первый. «Альбатрос». Немедленно обыск!

Вот он и сам подсказал мне, как от него избавиться. И я приказала:

— Подежурить у двери. Понаблюдать!

— Какая-какая дверь?

— В Доме художника, последний сегмент первого этажа. Надо знать, кто туда войдет, не препятствовать, пусть входит. У нас аврал, как хочешь, но помочь обязан!

Видимо, Зигмусь уже давно решил, что причастен к выдающимся, если вообще не эпохальным событиям, и не просто причастен, играет решающую роль. Я показала ему окно Бертеля, и тут подъехала машина Яцека. Зигмусь вышел из моей, Яцек на ходу притормозил, опустил окошко и, крикнув мне «За мной», помчался дальше. Я взревела мотором, Зигмусь лишь рот раскрыл. Не попрощавшись с кузеном, я рванула следом. Надеюсь, кузен заступил на вахту у Дома художника. Когда мы оказались у моего дома, оба остановились, я оставила свою машину и пересела к Яцеку.

— Все в Лесничувке, — сообщил по дороге Яцек. — Кажется, сержанту удалось подслушать много интересного. Приедем узнаем.

В свою очередь я рассказала Яцеку то, что удалось увидеть Зигмусю.

— Как вы сказали? Глуповатая морда, спереди лысый и валенсовки под носом?

— Это не я сказала, а Зигмусь.

— И назвал кличку Выжига?

— Да, а что?

— Ну, значит, у них земля горит под ногами и все рушится. Выжига — это кличка Бертеля, а лысый и глуповатый...

Яцек остро срезал поворот при подъезде к порту в Лесничувке и закончил:

— Не такой уж он и глупый, только вид делает. Ну, они где-то здесь.

И Яцек нажал на тормоз. Я схватилась за радиотелефон и от волнения вспомнила номер майора.

— И теперь хоть убей меня, не знаю, что делать. Пан майор, это вы?

Майор в трубке бешеным голосом велел мне: скрыться к чертям собачьим куда подальше и не лезть на глаза, не приставать к сержанту, оставить его, майора, в покое и вообще хоть минутку посидеть тихо.

Ну ладно... Я тут же выбила номер Болека, вовремя вернулась ко мне память на номера.

— Ты где?

— Здесь, — чрезвычайно довольный, ответил Болек. — А, в Лесничувке, меня из жалости привезли, прогуливаюсь для тренировки.

— И что там видишь?

— Много зелени. Мокрой.

Чуть не лопнув от злости, я проскрежетала в трубку:

— Постарайся увидать больше, пойди прогуляйся в другом месте.

— Сейчас, развернусь только. Эх, третьей руки не хватает, черт бы побрал эти костыли. О, холера!..

Мы тоже услышали выстрелы. Правда, донеслись они откуда-то издалека, к тому же их заглушали вой ветра и рев моря, но это были выстрелы, никакой ошибки. Не было поблизости детей с их пистонами, не могла выстрелить выхлопная труба автомашины — не было машин поблизости. Это было огнестрельное оружие, точно. Яцек направил машину в ту сторону, откуда раздались выстрелы. Мы мчались куда-то резко вниз, без дороги, подскакивая на корнях деревьев и выбоинах. Яцек притормозил у сторожевой будки бывшего погранпоста, ибо тут стояли на полянке три автомашины.

— Не на поляну, сверни в сторону! — прохрипела я.

Яцек резко свернул, мокрый песок брызнул из-под колес. Теперь нас прикрывал кустарник. Выстрелы продолжали греметь, прямо канонада! Между деревьями мелькнула фигура человека и сразу скрылась.

Болек стонал в телефонной трубке:

— Тут такое, такое... О, опять... Да они же друг дружку... Черт бы побрал этот гипс!..

Что-то оглушительно грохнуло. Болек замолк. Я замерла с трубкой у уха. Яцек выскочил из машины.

Я выскочить не могла, просто окаменела. Оказывается, иногда это к лучшему, ибо снова смогла услышать Болека. В трубке жутко трещало, сквозь треск донесся его голос:

— ..холера и сто тысяч.., не по.., алло, пани ещё здесь?

С трудом удалось подтвердить — здесь я.

— Вот и хорошо, а то я в какую-то яму свалился. Этот гипс, чтоб ему! О, да это к лучшему, отсюда все видно!!!

— Что тебе видно?!

— Бертеля вижу, чтоб ему, хотелось бы увидеть что поприятнее, прямо скажу — не очень приятное зрелище. А ещё один лежит чуток подальше, отсюда не разберу, кто это. А наш майор аж двоих держит на мушке!

— Кого держит?! — дико завыла я.

Ну почему мне так не повезло? Кроме мокрых кустов, ничего не вижу, а там такое!.. Яцек исчез, боюсь, парень вмешается сейчас в опасное дело. Что же там происходит?!

Болек ответил на вопрос:

— Один мой опекун, другой неизвестный мне. Да, да, я его не видел до этого. О, вот и пан Северин появился!

И тут я и сама увидела Северина. Прячась за деревьями, он пробирался к дороге. Теперь я могла хоть приблизительно определить местонахождение Болека. Правда, пока толку от этого мало. Наверное, и майор с его пушкой недалеко. А Северин.., а Северин уже близко, и какой-то он медлительный, не понимаю. Вот снова сделал два шага и вдруг свалился в мокрую траву. Чего уж тут непонятного...

Внезапно рядом с Северином я увидела Яцека. Не очень осторожно подняв Северина, закинул его на плечо и опять же не очень деликатно поволок к своей машине. Без церемоний затолкал Северина на заднее сиденье, сам сел впереди.

Вот таким образом я стала свидетельницей весьма необычного допроса.

— О Господи, что с пани? — кричал в трубку перепуганный Болек. — Пани Иоанна, где вы? Почему не отвечаете, вы же на проводе? Пани Иоанна, да отзовитесь же, вы хоть живы? Я же не могу сам выбраться, не могу к вам мчаться, ответьте. О Езус Мария!

Я слышала тревожные выкрики Болека, парень мог кричать до Судного дня, но ответить я была не в состоянии, хотя и не отнимала от уха онемевшей руки с трубкой. Просто вторым ухом я слушала Яцека с Северином.

— Отвали! — устало попросил Северин. — Не видишь, меня обработали профессионалы. Яцек не знал жалости.

— Плевать мне на тебя и твоих профессионалов. Кто велел прикончить отца?

— Не знаю.

— Знаешь! Ты, гнида, их всех знаешь. А не знаешь, так догадываешься. Говори, иначе — не сомневайся, и от меня получишь.

— Бобак, — прошептал Северин. — Ну и что тебе это даст? Вон он валяется. Этот больше всех боялся.

— Он один?

— Ковальский его поддержал.

— А ты об этом знал?

Ответа не последовало, из чего стало ясно — знал. Яцек раскалялся, он излучал силу, способную выбить показания и из бесчувственного пня. Ненависть переполняла автомашину, даже мне трудно было дышать. Северин не выдержал.

— Можешь верить или нет, но я считал это ошибкой. Мне соврали — только попугают. И Шмагер поверил этому.

— А когда правду узнал?

— Только когда сюда приехал.

— Врешь! Вспомни курьера, ведь это ты его нашел?

— За курьера должен был расплатиться Выжига, он всем поперек горла встал, мечтали избавиться от него...

— А отец разгадал ваши планы и вы боялись огласки?

Столько ярости и бессильного гнева прозвучало в голосе Яцека, что даже я содрогнулась. Северин не ответил, да и что было отвечать? Вопрос чисто риторический, и без того все ясно.

Итак, произошло то, чего я никак не могла предположить, — вот эта бойня, прямо сцена из фильмов о Диком Западе. А майор наверняка ожидал нечто подобное и подоспел на место разборки между двумя враждующими мафиозными группировками. В прежние времена парни в мундирах, независимо от цвета последних, под руководством мудрого майора переловили бы всех членов этой теплой компании и отправили бы компаний за решетку, а её имущество конфисковали. А теперь-.

А теперь в распоряжении мудрого майора не было парней в мундирах, разве что один сержант Гжеляк, а у его противника не было имущества. Да, да, у всех этих миллиардеров, разбогатевших на грабеже нас с вами, нет ни гроша! Эти опытные ворюги заблаговременно пристроили награбленное у родственников, близких и дальних, у них же самих ничего нет. А почему бы, спрашивается, и у родичей не конфисковать, если известно, откуда оно у них? Вот ведь кто наверняка знал о незаконном происхождении «подаренного» им имущества. А то ведь у нас как бывает? Купил человек машину, заплатил кровные денежки и ни сном ни духом не знал, что она краденая. А по нашим законам её отбирают у ни в чем не повинного человека. Если желает, пусть потом, чтобы вернуть потраченные деньги, на свой страх и риск гоняется за продавцом, обманувшим его. Так вот, почему-то наши законы без зазрения совести обирают такого неудачливого покупателя и защищают родственников богатых мошенников, хотя в последнем случае гораздо больше шансов, что они знают о незаконном происхождении доставшегося им имущества. Где смысл, где логика? Нет, в который раз убеждаюсь — вряд ли где на свете найдется ещё столь же глупый документ, как наш Уголовный кодекс...

Все эти мысли пронеслись в голове, как только ко мне вернулась способность соображать. Несвоевременные мысли, ничего не скажешь. Усилием воли загнав их подальше, я вернулась к реальности. И первым делом проворчала Болеку в трубку: «Заткнись» — Правда, Болек уже давно перестал взывать ко мне, а только стонал и кряхтел. Но, услышав мой голос, тут же радостно отозвался:

— О, слава Богу! А я уже боялся... Сейчас, минуточку, я к вам доберусь.

И в тот же момент я увидела и самого Болека. Правда, всего на мгновение, он промелькнул в чаще и скрылся за деревьями, но белый гипсовый куколь я разглядела отчетливо.

С Болеком я разъединилась. Что теперь? Памятуя жесткий приказ майора, я побоялась связаться с ним или с сержантом, мне же ясно сказали — оставить его в покое, видимо, занят делом. Очень может быть, я позвоню, а он как раз душит очередного злоумышленника, и рука дрогнет при звуке сигнала радиотелефона. А потом мне опять достанется от майора.

Тем временем Яцек выскочил из машины и помчался к месту событий. Я видела, как по дороге он на секунду задержался рядом с Болеком, кажется, в чем-то ему помог, ага, вон и костыль подал, а потом исчез между деревьями.

Болек наконец с трудом выбрался на дорогу, костыли очень мешали передвигаться бедняге, то и дело зарывались в мягкую песчанистую почву приморского леска. Вот он дохромал до нас. Нажав на какую-то кнопку, я по ошибке открыла сразу все окошечки в Яцековой машине.

— Похоже, проклятая яма спасла мне жизнь, — проговорил Болек, подходя поближе. — Вовремя подвернулась! Я загремел в неё как раз в тот момент, когда у меня засвистело над головой, и я вовсе не уверен, что в меня целились по ошибке. Вы как думаете? Никого рядом не было, а пули свистели рядом, значит, в меня, только вот понятия не имею — зачем?!

— Для того, наверное, чтобы ты посмеялся, — предположила я.

— Вот я и смеялся, да гак, что от смеха совсем ослабел, наверное, потому и выбраться сразу не мог.

Тут только Болек заметил на заднем сиденье машины Северина и, похоже, настолько обалдел — видимо, все-таки вредно оказаться под пулями, — что инстинктивно сделав шаг назад, склонился в вежливом полупоклоне и поздоровался:

— О, добрый день. Приветствую пана.

— Рад вас видеть, — вежливо отозвался Северин. Я уже давно заметила, что умственное расстройство — заразно. Вот, пожалуйста, яркий пример, развели Версаль в такую минуту.

А Болек, повиснув на своих костылях, замер, не в силах отвести взгляда от избитого Северина на заднем сиденье автомашины. Тот, хоть и побитый, первым пришел в себя.

— Не понимаю, как я сразу не догадался, — проворчал он, с отвращением глядя на Болекову ногу в гипсе. — Хотя, с другой стороны... Благодаря вашей сломанной ноге рассеялись последние сомнения.

Я обрадовалась так, что ко мне сразу вернулись утраченные было способности соображать и двигаться. А Болек — тот прямо расцвел! Наверное, мысленно сам хвалил себя за выдержку и благоразумие, ведь мог же в той яме наплевать на соблюдение камуфляжа и сбросить проклятый гипс. И выскочить из ямы этаким бодреньким спортсменом, пользуясь всеми руками и ногами. Нет, он до конца был верен принятому нами решению и вот, пожалуйста, теперь мог пожинать плоды примерного поведения.

Ни Болек, ни я не знали толком, о чем можно, а о чем нельзя говорить с недавним противником, поэтому мы на всякий случай просто молчали, и вот весь комплект — мы с Северином в машине и Болек на дороге рядом — стал медленно погружаться в пропасть какой-то беспросветной тупости. Невыносимое ощущение. Нет, надо срочно что-то предпринять, но что? Может быть, Болеку следует поблагодарить Северина за то, что тот выразил ему признательность?

За меня, к счастью, решили другие. Внезапно у стоявших в отдалении машин вдруг заклубилось множество людей, так и не заметила, откуда они набежали. Все