Татьяна Юрьевна Степанова - Готическая коллекция

Готическая коллекция 582K (Расследования Екатерины Петровской и К°-11)   (скачать) - Татьяна Юрьевна Степанова

Татьяна СТЕПАНОВА
ГОТИЧЕСКАЯ КОЛЛЕКЦИЯ


Пролог

Бывает так: спишь и видишь сон, что спишь. И видишь сон о том месте, где суша граничит с морем. Где гряда песчаных дюн кончается у самой воды. Неподвижная, мертвая луна цепляется за кроны сосен, чертит на волнах дорогу, прямую и четкую, как след мела на классной доске, касается тусклым лучом стен старой церкви за круглым прудом, затянутым ряской.

И тонет в наплывающих тучах.

Ветер гонит волну за волной в заливе и, словно клавиши фисгармонии, перебирает колокола на колокольне. Но они молчат. Ветер крепчает и приводит с собой прилив. Вода прибывает и, кажется, вот-вот разрушит единственную преграду — узкую полосу песка, именуемую Косой, защищающую от холодных волн церковь, пруд, старое, заросшее бузиной и боярышником кладбище и тропинку-змейку, уводящую в дюны.

Но постепенно ветер стихает, и все затихает вместе с ним — море, песок, луна. Серебряная полоса на воде снова выглядит четкой и прямой, словно указывает путь — из моря на сушу к старому пруду, похожему на потерянное в камышах зеркало. Лунные блики мерцают на черной, пахнущей илом воде. Но вот раздается громкий всплеск, точно крупная рыба ударяет хвостом. И снова все тихо. Легко плескаются небольшие волны у топкого берега, расходятся кругами от середины пруда, качают в камышах темной заводи мертвое тело, разбухшее и безобразное, объеденное рыбой и раками, мало уже похожее на человеческую плоть, больше на гнилую колоду, источенную червями.

И вот новый всплеск. В лунном свете что-то мелькает. Лунные блики. Или блеснула чешуя крупной прожорливой рыбы. А потом — руки (или это сон?), мощные сильные руки пловца, рассекающего гладь воды, подобно торпеде. И снова всплеск. И блеск чешуи Брызги и круги по воде. Как будто только что кто-то нырнул на самое дно — рыба, пловец?

И тишина снова смыкается над прудом. А потом ее разрывает тяжелый утробный гул мотора. На откос дюны из темноты выползает ржавый танк с бело-черным крестом, намалеванным на башне. Гусеницы взрывают песок, лязгают. Танк останавливается у самой воды. Мотор ревет, словно преодолевает препятствие, и гусеницы лязгают вхолостую. Но ничего не отражается в черной воде — ни угловатый силуэт бронированной башни, ни черно-белый крест, ни пушка, ни с грохотом откинутая крышка люка. Ничего. Гул мотора стихает, и танк, как мираж, начинает медленно таять, рассасываясь в лунном свете. И вот на его месте лишь облако пепельного тумана. Самого обычного тумана, окутывающего и дюны, и залив в предрассветный час. Хотя обычный туман вряд ли увидишь во сне.

Когда спишь и так ясно, так мучительно ясно понимаешь, что ты спишь и видишь сон, что спишь…

Человек, раскинувшийся на смятой постели, заворочался, застонал, повернулся на бок, протянул руку и пошарил на подоконнике у изголовья кровати, ища часы. Окно в комнате было открыто настежь, и ветер вздувал белые занавески, как паруса. Где-то в темноте над кроватью тонко гудел комар. Человек сел на постели. Отодвинул занавеску — над заливом клубился серый туман. Мутные клочья скрывали полосу берега, сосновую рощу, кладбище. Из тумана выступал лишь силуэт церковной колокольни. Доносилось звонкое кваканье лягушек. А потом послышался всплеск, точно кто-то с силой ударил по воде хвостом или лопастью весла. И лягушки испуганно смолкли.

Человек быстро потянул на себя створки окна, захлопнул их, защелкнул шпингалет. И плотно задвинул занавески.


Глава 1
ПРИБЫТИЕ

Никому нельзя верить. В наше время легче потерять веру, чем телефонную карточку. Катя — Екатерина Сергеевна Петровская, в замужестве Кравченко — убедилась в этом на собственном горьком опыте. Нет, никому нельзя верить!

Даже мужу. Но все по порядку. Вадим Андреевич Кравченко, именуемый на домашнем жаргоне Драгоценным В.А., клятвенно обещал еще 31 декабря: будущий отпуск проведем вместе у моря. Наступил июль, и муж как отрезал: бери отпуск, айда. И Катя сломя голову кинулась по начальству подписывать разные служебные бумаги, потому что попробуйте иначе уйти в отпуск в разгаре лета в таком строгом госучреждении, как ГУВД Московской области, где весь личный состав на учете и всегда под ружьем на каком-нибудь очередном усилении. И пока она оформляла и подписывала бумаги (а на это ушло немало времени), муж вел себя весьма загадочно. Привозил домой какие-то странные громоздкие баулы, коробки. А однажды вечером объявил, что авиабилеты уже взяты на восемнадцатое июля. Катя обрадовалась, однако на все ее вопросы, куда, собственно, летим — в Сочи, в Ялту или, может, в солнечную Албену или в прикольный Дубровник — Драгоценный В.А. таинственно отмалчивался, веско обещая некий сюрприз.

И сюрприз состоялся. Да такой, что у Кати ноги подкосились, когда в Шереметьеве объявили регистрацию на рейс Москва — Калининград и Кравченко, подхватив впавшую в ступор подругу жизни, баулы, чемоданы и прочий громоздкий багаж, повлек все это с песней к регистрационной стойке. Уже в самолете, когда убрали трап и просто невозможно было покинуть борт «Ила», не сломав себе ноги, Катя узнала, что вместе с Драгоценным примерно через полторадва часа совершит посадку в этом самом Калининграде. И в аэропорту их встретит друг детства Кравченко Сергей Мещерский, и оттуда опять же с песней они на машине поедут в сторону Светлогорска и еще дальше, дальше, на Куршскую косу, на побережье студеного, хмурого, серого, жуткого, мрачного, дождливого, чухонского Балтийского моря. Где и проведут «потрясные» — Кравченко даже присвистнул от удовольствия, произнося это кощунственное слово, — две недели среди воды, сосен, песка и бодрящего северного ветра.

— Мы с Серегой еще месяц назад потихоньку начали готовиться, — сообщил Кравченко, пристально наблюдая за выражением Катиного лица. — Он обещает мировую рыбалку. Там даже катер есть.

Самолет вырулил на взлетную полосу. Разбег, отрыв и…

— Что в сумках? — спросила Катя, когда они набрали высоту.

— Так, мелочи. Серега просил кое-что подбросить — кое-какая аппаратура для дайвинга: акваланги, потом снасти, прикормка для рыбы.

— Удочки? — медленно спросила Катя, следя глазами за стюардессой, появившейся в проходе с тележкой, уставленной напитками.

— Ну да, вроде. — Кравченко снова внимательно посмотрел на жену. — Ты что будешь пить — сок, минералку?

— А динамита нет? — с надеждой спросила Катя.

— Чего?

— Динамита, чтобы рыбу глушить?

Кравченко с любопытством повернулся.

— Если есть, — продолжала Катя, — лучше сразу отдай — я все равно на эту косу умру — не поеду. Станем жертвами авиакатастрофы.

— Что желаете? — спросила подъехавшая со своей тележкой стюардесса.

— Белого вина и красного тоже, будьте добры, — Катя сумрачно кивнула на маленькие пластиковые бутылки. Забрала их у стюардессы, минуя алчно протянутую руку Драгоценного В.А. — Это все мне. А мужу, пожалуйста, если есть, боржоми.

Кравченко ненавидел боржоми с детства, когда по причине частых ангин его поили этой целебной бурдой пополам с отвратительно горячим молоком.

Катя протерла салфеткой пластиковый стаканчик и налила себе белого вина. Выпила. Кравченко взвешивал на руке бутылку боржоми. Не решался.

— Ну, мягкой посадки, — Катя чокнулась с этой его бутылкой вторым стаканом уже красного вина. — Радуйся, мерзавец, что нет динамита.

— И совсем не остроумно. Плоско, — буркнул Кравченко. — Хотел же как лучше. Сюрприз тебе. Мы с Серегой головы ломали, как бы классно отдохнуть, без напряга. Ну, потом он и подыскал вариант. Это ж русская Прибалтика, почти заповедные места. Понимать надо. Тишина, дюны, прибой. Рыбалка, катер — ах да, это я уже говорил…

— А где мы будем жить? — прошипела Катя. — Нору, что ли, выроем в твоей дюне под сосной, как кролики? Или.., только не пугай меня, ты что — палатку купил?

— Да нет, Серега все устроил, не волнуйся. Я вообще-то точно не знаю, но… У них там свой туристический маршрут.

— Акваланги-то зачем?

— Как?! За янтарем нырять!

— А ты разве когда-нибудь занимался дайвингом?

— А чего им заниматься? — Кравченко без всяких усилий пальцами сковырнул пробку с бутылки. — Плевое дело. Нырнул и дыши.

* * *

— Ну а я-то что там буду делать? — уже капитулируя, спросила Катя. — Вы по целым дням рыбу будете ловить, а я?

— А ты выйдешь с нами в море, наловишь трески и килек. Эх, шаланды, полные кефали… Да загорать ты будешь круглые сутки, на пляже коптиться, купаться.

Самый сезон в разгаре. Жара!

Катя с тоской вспомнила курортный кошмар детства — Юрмалу, Палангу, Дзинтари, Мерейрано, куда любили ездить родители. И везде, по всему Балтийскому побережью от Литвы до Эстонии, когда ни приедешь летом — ветер, комары, изморось с неба и сырость, пробиравшая до костей. И море — холодное и мелкое на два километра от берега, воробью утопиться. Где это они там собрались нырять с аквалангом?

— Я вас просто убью, — пообещала она, снова впадая в трагический тон, — вот только приземлимся, прямо там сразу в аэропорту и прикончу и тебя и Мещерского. Я знаю, чья это идея! Кто тебя подбил на эту авантюру. Ведь мы же собирались на Красное море!

— В январе, счастье мое. — Кравченко поудобнее устроился в кресле и мечтательно прикрыл глаза. — И вообще, я не узнаю тебя. Неужели тебе не интересно увидеть трофейный Кенигсберг?

Катя налила себе остатки вина. Лучше напиться сразу в самолете, тогда проще будет воевать с ними на земле. С этими предателями и обманщиками. Мысленно она перебрала весь багаж, ища предмет поувесистее, потяжелее, каким легко и с пользой можно было огреть и Драгоценного, и его закадычного дружка по их лживым пустым головам. И тут же с ужасом вспомнила, что не взяла ни зонта, ни дождевика. И из теплых вещей не взяла почти ничего — джинсы и свитер.

«Ну и хорошо, ну и пусть. Пусть я там замерзну, в сосульку превращусь, пусть заболею, пусть умру», — подумала она, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло от смеси красного и белого сухого.

Сели ювелирно и мягко. Похлопали командиру корабля за то, что довез, не угробил. Было 11 часов 20 минут. Над Калининградом сияло ослепительное солнце. Термометр на фасаде здания аэропорта показывал двадцать восемь градусов в тени.

Мещерский встретил их в зале прилета в пляжных бермудах и белой футболке с гигантским иероглифом на спине.

— Вадим, Катюша, я здесь! Оставь, оставь сумку, тяжелая. Я сам, — он вертелся как маленький смерч и… И Катя выпустила из рук ремешок дорожной сумки, которым примерялась, как бы половчее огреть обоих этих врунов, когда отвернется аэропортовский охранник. Мещерский схватил сумку и звонко, пылко чмокнул Катю в щеку. Он был небрит, но свеж, радостен и улыбчив, как ребенок.

— Ни на секунду не опоздал самолет. А я думал… — Кравченко с достоинством приветствовал друга крепким рукопожатием.

— Что, были какие-то проблемы с самолетом? — встревожился Мещерский.

— Да нет… Правда, кое-кто интересовался, не везем ли мы динамит, рыбу глушить.

— Что? — Мещерский едва не уронил баул. — На таможне, что ли, цеплялись?

— Не слушай его, Сережечка, — вздохнула Катя, — лживый прохиндей, не слушай его.

— Расстраивается, — сообщил другу Кравченко, — еще никак не свыкнется с мыслью, что попала сюда.

— Надо было заранее подготовить. Я же тебя предупреждал, — виновато и воровато (как показалось Кате) шепнул Мещерский.

— Тогда бы фиг вырвались. Арриведерчи и рыбка, и катер… Ну, давай, командуй. Где тачка? Куда вещи грузить?

На стоянке аэропорта их ждала машина. Маленький такой джип. Оказалось, что и не джип вовсе, а какой-то там корейский «Спортаж». Мещерский заявил, что это машина сотрудника их фирмы «Столичный географический клуб», имеющей на Куршской косе свои «пункты приема и размещения туристов».

Катя забралась в машину. Ей было уже все равно. От смеси белого и красного, от мягкой посадки, двадцати восьми градусов по Цельсию ее клонило в сладкую дрему. Ей было даже не любопытно, как такое количество вещей поместится в багажник этого «Спортажа».

И как втиснется в него почти двухметровый Кравченко. Но все как-то рассосалось. Часть баулов приторочили на верхний багажник. Кравченко тоже сложился пополам.

Мещерский бодро юркнул за руль, завел мотор. Эта машинка была точно скроена по его маленькой фигурке. За рулем этого игрушечного джипа он чувствовал себя крутым. Это было видно по его довольному лицу. «Ой, жулики несчастные», — подумала Катя и погрузилась, точно в мягкую перину, в дремоту. А когда открыла глаза, первое, что увидела, — синий дорожный указатель «Советский проспект, на Светлогорск».

— Проспала, дорогуша, весь Калининград, — сообщил Кравченко.

Катя повернулась к окну. Посмотрела на сияющее небо. Странно, а где же дождь? Балтика ведь, а дождя ни капли.

— Обещают чудесную погоду, — вещал Мещерский, искоса поглядывая на Катю. — Прогнозы точные. И береговая служба тоже… Ни одного красного вымпела. Море как блюдце. Только вот соляркой для моторки надо загодя запастись, а то в пик сезона там нарваться можно на…

— Там — это где? — спросила Катя.

— Там, куда мы едем, — вместо Мещерского ответил Кравченко. — Сюрприз, радость моя, все еще продолжается.

Шоссе повернуло на северо-запад. Мелькали поселки, поля, а затем началось что-то вроде тенистой старой аллеи — деревья стояли вдоль шоссе, как солдаты на параде. И вдруг на горизонте всплыла округлая вершина, нависла над окрестными холмами зеленой шапкой — гора, заросшая хвойным лесом.

— Гильтгарбен, — указал в ее сторону Мещерский. — Местная гора сказок. По легенде, там, на вершине, было последнее капище древних пруссов. А священный дуб, росший там, по преданию, срубил сам святой Адальберт, за что пруссы-язычники предали его мучительной казни. Правда, насчет места казни, указывают еще и мыс Пиллау, недалеко от Балтийска. Но многие считают, что святого убили именно здесь, на горе Гильтгарбен. Темное место… Его в старину почитали не меньше, чем знаменитый Брокен.

Катя смотрела на заросшие лесом склоны «зеленой шапки». И чувствовала, что от ее полудремы, лени, усталости, равнодушия и раздражения не остается и следа.

— Кто этот Адальберт? — спросила она.

— Креститель пруссов, местный мученик, весьма почитаемый в прошлом. Между прочим, там у нас в Морском его церковь.

Так Катя впервые услышала название места, куда они направлялись, — Морское. Позже Мещерский назвал и старое немецкое его имя — Пилькоппен.

Дорога снова повернула и вновь озадачила их: указатель сообщил, что до Светлогорска десять километров. По левую сторону от дороги Катя снова увидела холмы, поросшие редким лесом. Почва была светлой, песчаной, и деревья четко выделялись на фоне песка и ярко-синего неба. Старые ели караулили въезд в узкую тенистую лощину у подножия холмов. А дальше, у горизонта, поблескивала бирюзовая полоса. Катя не поверила своим глазам: цвет моря был совершенно не похож на тот, что она готовилась увидеть. Море было как на юге. Катя оглянулась на Кравченко. Тот хмыкнул. Весь вид его говорил — ну что? Убедилась?

Но в Светлогорске они не остановились. Мещерский сделал небольшой крюк и у развилки шоссе свернул в сторону Романова.

— Вот примерно отсюда и начинается коса, — сказал он. — И поверь мне. Катюша, ты не пожалеешь, что приехала сюда.

Слева были сосновые леса и синева моря. В небе — чайки. Вдоль дороги крутые склоны дюн. И маленькие рыбацкие поселки, состоящие из приземистых, непохожих на наши домов с остроконечными черепичными крышами. Они были похожи на пряничные избушки из немецкой сказки, а вблизи оказались облупленными, тронутыми штормами и непогодой.

А потом и справа заблестела вода. Мещерский сказал, что это залив. И снова резко и зло кричали чайки, дерущиеся за рыбу. И шоссе, залитое солнцем, было почти пустым, дачным. Редко-редко навстречу попадался грузовик или подержанная, но все еще шустрая иномарка.

— Маяк. — Мещерский кивком указал налево, в сторону моря. Катя увидела башню, похожую на черную шахматную ладью. Шоссе утонуло в густом сосновом лесу, и за темно-зелеными кронами стало не видно ни маяка, ни моря, ни залива. Только чайки кружили высоко в небе. Мещерский, точно заправский гид, рассказывал, что это очень старая почтовая дорога, что вот слева развалины знаменитой некогда орнитологической станции Тиннеманна. Что лес, подступающий к самому морю, — это отроги знаменитого заповедного леса. Что вообще коса — это такое место, которое надо открывать для себя постепенно, шаг за шагом, потому что никогда не известно, что ждет тебя здесь за поворотом, какой вид.

— Катька, смотри! — присвистнул Кравченко от удивления. И Катя увидела издали Высокую Дюну (так ее назвал Мещерский) — огромный конический холм из золотистого песка, словно вырастающий из морской глади. А потом сосны плотно сомкнулись, замелькали как частокол и вдруг снова разошлись как по команде в разные стороны, зеленый луг и церковь над круглым, как зеркало, прудом, заросшим ряской, затененным старыми ветлами, склонившимися к самой воде.

— Почти приехали, сейчас поворот на Морское, и мы дома. — Мещерский сбавил скорость. — Тут напрямик через кладбище и дюны совсем близко, рукой подать.

— А где тут кладбище? — спросил Кравченко, закуривая в окно.

— Да вот же оно. Старое, немецкое, — Мещерский кивнул на луг, на ветлы, липы и кусты бузины. — Здесь все с войны заброшено. А там, в ложбине у подножия дюны, говорят, «Тигр» подбитый раньше стоял и наша «тридцатьчетверка». Они друг друга прямым попаданием порешили, когда тут бои шли в сорок пятом. Песком их занесло. Здесь пески зыбучие, двигаются. Тут много техники раньше ржавело. Мне Базис рассказывал. Ну и не только… Тут вообще много чего в песке можно было найти.

— Что, например? Подбитый «мессер» или фаустпатрон? — хмыкнул Кравченко. — Базис-то — это кто такой будет?

— Это наш Илья Медовников, к кому и везу вас. Он тут обосновался, прямо корнями врос. Они с женой Юлией все для туризма наладили, просто настоящий базис заложили. Его и прозвище тут такое. Он вообще славный. — Мещерский улыбнулся, словно кое-что вспоминая. — И руки у него золотые. У него тут ведь еще гараж-автомастерская. Ну, правда, слабости кое-какие есть. Но на нашем бизнесе это никак не отражается. За клиентов-отдыхающих они с женой прямо горой стоят. Сервис держат на уровне. Ну а насчет остального, насчет слабостей… Юлия, думаю, сама с этим благополучно справляется.

— Ты что-то плетешь, плетешь, дорогой, а я что-то ничего не понимаю. — Катя смотрела в сторону пруда и церкви. Они уже подъехали достаточно близко. И тут она что-то увидела.

В первый миг ей показалось, что это церковь, именно эта церковь подействовала на нее как удар током.

Церковь, как и маяк над заливом, была похожа на шахматную ладью гигантских размеров. Только сложена она была не из грубого камня, как маяк, а из темно-красного кирпича. И лишена башенных зубцов, а вместо них увенчана высокой колокольней со шпилем без креста. Фасад рассекали высокие узкие окна. Пять окон на мощном кирпичном фасаде. И одно лепилось у самой крыши, у основания шпиля. И в этом окне, на высоте почти тридцати метров над землей, прудом и кладбищем Катя увидела человека.

Он стоял на подоконнике, упираясь растопыренными руками в оконный проем, и, казалось, вот-вот готов был броситься вниз.

От неожиданности Катя лишилась дара речи.

— Нет, ты смотри, что делает, сейчас же в лепешку расшибется! — крикнул Кравченко. И Катя поняла — это не фантом и не морок. Вадим тоже это видит.

Мещерский так резко нажал на тормоза, что в маленьком корейском джипе что-то звякнуло, как в банке с леденцами. Катю основательно тряхнуло. Наверное, от этой встряски ее осенила поистине пророческая мысль: «Ну, началось! Влипли!»


Глава 2
DIE CHRISTLICHE PFLICHT [1].

Человек балансировал на подоконнике, словно одновременно желая и не решаясь оттолкнуться руками от сводчатых стен и ласточкой или камнем (это уж как бог пошлет) сверзиться вниз. Выглядело все это до безобразия нелепо и почти забавно, если бы не тошнотворный липкий страх, разом подкативший к Катиному горлу при одном только взгляде на…

— Halt!

Резкий окрик разорвал тишину. Чужая повелительная команда, ясная даже без перевода.

— Halt! Стоять! Я умоляю стоять! Не ходить! Умоляю тебя держать!

Голос, оравший всю эту тарабарщину, был высоким, мальчишески-сорванным, отчаянно взывающим о помощи. И тут Катя увидела на площадке перед церковным фасадом худого, коротко стриженного блондина в запачканных известкой рабочих штанах и линялой серой футболке. На вид ему было за тридцать, и своими резкими суетливыми движениями (он метался по площадке, не спуская глаз с человека в окне под шпилем) он походил одновременно на кузнечика и на сломанную марионетку, которую неумелые руки кукловода беспорядочно дергают сразу за все нити. Возле блондина валялось брошенное ведро известки и малярная кисть.

— Я умолять не смотреть вниз! Mein Freund Ivan! [2] Умолять спускаться!

— Пьяный или накололся. — Катя услышала голос Кравченко — вместе с Мещерским они подошли к блондину, прервав его очередной отчаянный вопль. Он резко обернулся.

— Он убивать себя так! Он уже раз убивать, его спасать. А теперь нет — он там, высоко, — блондин левой рукой ткнул вверх, а правой как клещ впился в плечо испуганного Мещерского. — Он кричать, если я ходить туда вверх (новый тычок в сторону колокольни), он прыгать быстро сюда (жест в сторону мощенного плитами двора). Я умолять вас идти вверх снимать.

Я тут с ним говорить, отвлекать. Es ist Schockierend [3]!

— Ладно, поняли мы, ты только погромче ори, — буркнул Кравченко. — Сдается мне, у него шок от твоего вопежа, он и прыгать-то не очень спешит. Колеблется. Мы идем. — И он подтолкнул изумленного Мещерского в сторону церковных дверей. До Кати долетел жалобный вопль — на этот раз Мещерского:

— Но надо хотя бы спросить у него, как подняться на колокольню!

И мрачный ответ Кравченко:

— Пока узнавать будем, этот наверху мозги свои в пол впечатает… Иди уж, разберемся. Там какая-нибудь лестница все равно должна быть.

И они скрылись в церкви. Скрипнула, захлопнувшись, тяжелая дубовая дверь на тугой стальной пружине. Катя растерянно посмотрела на блондина. Все произошло так быстро. Блондин вдруг резко вскинул руки вперед, словно сам собирался куда-то прыгать, стиснул пальцы, точно умоляя о чем-то всевышнего или воображая, что таким способом ему удастся удержать самоубийцу на подоконнике. Катя посмотрела вверх и лишь тут поняла, что человек на колокольне почти голый, — на нем ничего не было, кроме пестрых плавок.

— Mein Freund Ivan! — Блондина вдруг прорвало, как плотину весной. — Das Leben… [4] Жизнь нельзя убить! Человек убить нельзя, сам себя нельзя!

«А если и мне сейчас крикнуть, — вдруг подумала Катя, — жизнь — это просто конфетка, вишня в шоколаде, поэтому слезай оттуда, паразит несчастный, сию же секунду!» Но крикнуть она не смогла, да и не успела бы, даже если бы решилась, — послышался какой-то шум: треск сломанных досок, вопль изумления и гнева. Его издал человек на подоконнике. Он опустил руки и нагнулся, намереваясь спрыгнуть, но словно какая-то невидимая сила рванула его за плавки, стащив с подоконника. Послышались яростные протестующие вопли. Потом наступила гробовая тишина.

Блондин завороженно смотрел на колокольню, точно не веря в чудо спасения. А потом перекрестился коротким жестом католика.

— Ну, слава богу, — вырвалось и у Кати, — кажется, они успели.

Блондин глянул на нее так, словно только что увидел. Глаза его внезапно наполнились слезами. И Катя была готова поклясться, что слезы были совершенно искренними, столько в этих серо-голубых печальных тевтонских глазах было горячей благодарности, облегчения и религиозного восторга.

— Я молиться. Они его спасать, — он тяжело перевел дух. — Кто они?

— Это мой муж и его товарищ, — вежливо ответила Катя. Все-таки иностранец спрашивал. — Мы мимо ехали, — она кивнула в сторону машины, стоящей с распахнутыми дверями на обочине, — мы приехали отдыхать в Морское. Ехали мимо церкви, видим, этот… ваш.., бросаться собирается. Вы его знаете? Кто он такой? Больной, что ли? Или просто до беспамятства напился?

— Ja, ja… — блондин кивнул. Теперь, когда спала острота момента и опасность миновала, речь его стала более понятной и связной. Он явно подбирал слова, строя фразы в уме, как это и делают все, кто не слишком-то уверенно изъясняется на чужом языке. — Это неважно — пить или не пить. Мужчина всегда пить, когда горе. А у него горе. Он мне сказать, что не хочет жить. Будет убивать себя, прыгать вниз.

— Но почему? Какое у него горе? — спросила Катя.

— Die grosse Liebe [5], — ответил блондин светло и печально.

Кате снова не понадобился перевод. Однако развить далее эту волнующую тему она не успела.

Из церковных дверей показалась процессия: Мещерский, пятящийся задом, и медленно вышагивающий Кравченко. За руки и за ноги они несли (точнее, волокли) голое (увы, плавок на самоубийце уже не было) обмякшее тело. У Кравченко отчего-то под мышкой торчали еще и ласты. Блондин опрометью кинулся к ним. Они бережно опустили тело на плиты.

— Катька, отвернись, — скомандовал Кравченко. — Нечего глазеть на… das ist die Schwemheit [6]. А ты слушай меня.., да ты иностранец, что ли? Немец? Ферштейн? А, понимаешь. Тогда дай чего-нибудь, этого придурка прикрыть. Не видишь, что ли, — женщина, дама, фрейлейн. А я его за трусы ухватил, когда стаскивал, резинка возьми и лопни.

Блондин быстро закивал и скинул через голову свою футболку, накрыв горе-самоубийцу. Катя подошла ближе. Спасенный был относительно молод — крепкий, ладный шатен с татуировкой на плече в виде двух перекрещенных якорей и тусклой серебряной цепочкой на шее, на цепочке болтался какой-то брелок.

Глаза его были закрыты, грудь мерно вздымалась. От него разило перегаром шагов на десять. Блондин наклонился и осторожно потряс спасенного за плечо.

— Иван, Иван! — Он делал ударение в этом обычном русском имени не по-русски — на первый слог.

Кравченко хмыкнул.

— Ну что, обычный нокаут, — буркнул он на вопросительный взгляд Кати. — Ну, пришлось! Он брыкаться начал, как конь, вместо спасибо, когда мы на пол шмякнулись. Ну ладно, забугорный, ты давай вытрезвляй его тут, в чувство приводи, а мы поехали. Аллее!

Блондин вскочил и схватил руку Кравченко, бешено потряс ее, затем кинулся к Мещерскому:

— Вы его спасать! Я молиться, вы спасать. Линк, Ich bin Michael Link, — он ткнул себя в грудь. — Я здесь работать, — он указал на церковь. — А он врываться ко мне wie der Wind [7], кричать… Я не мог его успокоить, и он бежать от меня по лестнице вверх.

— Он за собой дверь на колокольню запер, — сказал Мещерский. — Вы уж извините, нам ее выбить пришлось.

Линк только рукой махнул — а, пустяки.

— С чего это он вдруг кончать с собой вздумал? — с любопытством спросил Мещерский и, видя, что вопрос его не совсем ясен Линку, старательно, с запинкой, перевел все на немецкий. Катя позавидовала: у Сереги талант к языкам. И хотя немецкий он не изучал ни в школе, ни в институте, а освоил его самостоятельно, как он выражался — «на вполне пригодном бытовом уровне». Линк просиял, услышав родную речь, и разразился длинной взволнованной патетической фразой. Кравченко слушал его, хмыкал. Немецкий он тоже знал. По крайней мере, понимал, что ему говорят. И только бедная Катя ничегошеньки не понимала. Как и все нормальные дети в школе и в университете, она изучала инглиш. А таланта к самостоятельному изучению языков не имела.

— Что он говорит, Сереж? — с нетерпением тормошила она Мещерского.

— Насколько я его понял, он толкует о жестокой депрессии, в которую впал этот тип из-за категорического отказа какой-то Марты выйти за него замуж.

Кравченко усмехнулся.

— Какой еще Марты? — не поняла Катя.

— Он говорит, это его родственница. Они живут здесь. А этого, — Мещерский покосился на тело у их ног, — зовут Иван Дергачев. И он твердит, что они любили друг друга с детства, как Ромео и Джульетта.

Линк закивал, повторяя свое «я-я».

— Ладно, быстро линяем отсюда, — Кравченко шагнул к машине.

Но тут Линк снова что-то горячо и умоляюще затараторил. Он пламенно жестикулировал, указывая то на бесчувственного Дергачева, то на двери церкви.

— Эй, Вадим, подожди! — окликнул друга Мещерский. — Он просит, чтобы мы забрали его с собой в Морское.

— Кого? — Кравченко остановился как вкопанный.

— Он говорит, что этого Дергачева нельзя пока оставлять одного. Ну, без присмотра. Попытка самоубийства может быть им повторена в любой момент.

И в этом он прав. — Мещерский скептически посмотрел на тело на каменных плитах. — Он просит, чтобы мы взяли его с собой в Морское, раз уж едем туда, и доставили… Да он и Медовникова, оказывается, отлично знает, Илюху нашего. Умоляет, чтобы мы доставили этого Дергачева к нему, они вроде друзей, и тот о нем позаботится.

— А сам он что, без рук, что ли? — Кравченко глянул на Линка. — Я ему сейчас сам скажу… Их бин…

— Да подожди ты! Он говорит — он никак не может.

Сейчас к нему мастера должны прийти, алтарь в церкви устанавливать. Он не может отлучиться. Не может и психа этого здесь оставить. Он боится, что тот снова на колокольню полезет, когда он с мастерами будет занят. Он просит нас выполнить наш христианский долг до конца, раз уж мы влипли.., раз уж мы спасли его и…

Ладно! — Мещерский решительно кивнул и хлопнул Линка по плечу. Нагнулся и начал поднимать Дергачева.

Футболка, конечно, упала. Кравченко свирепо выругался, рывком приподнял самоубийцу и взвалил его себе на плечи, словно вязанку дров. Перед Катей замаячили бледные ягодицы Дергачева. Просто удивительно бледные по контрасту с остальным загорелым дочерна телом.

Тут Дергачев проявил первые после нокаута признаки жизни — зашевелился, застонал и слабым голосом, но отчетливо произнес: «Зараза». Перегаром заблагоухало еще крепче. А потом его бурно начало тошнить. Катя поняла: чтобы самый первый день их приезда на косу не оказался окончательно испорчен, ей надо что-то срочно предпринять.

— Сереж, а до Морского далеко? — спросила она Мещерского.

— Да около километра, вон за поворотом шоссе и поселок начинается. А через дюны по пляжу совсем близко, а что?

— Тогда я пошла пешком, — решительно заявила Катя.

— Как это? Ты что? Мы же…

— Я с этим пьяницей в одной машине не поеду, — отрезала она. — Меня саму сейчас тошнить начнет от него. Ты хочешь, чтобы я сейчас же попутку поймала и вернулась в аэропорт?

— Нет, но…

— Все, я пошла. Прогуляюсь, воздухом подышу.

Нервы успокою, окрестности погляжу. — Катя двинулась к дюнам, огибая пруд.

— Вадим, ну что ты молчишь? Скажи же ей.., ну, я просто не знаю… — Мещерский махнул рукой. Кравченко тем временем запихивал голого Дергачева на заднее сиденье.

— Катя, подожди! — крикнул Мещерский. — Да что же это такое, черт… Ну, тут, правда, близко совсем, не заблудишься, но…

Но Катя была уже на той стороне пруда у старой ветлы, опустившей ветви в черную воду. Тут она остановилась и помахала им. И бодро зашагала туда, где слышались мерные удары волн о песчаный берег. Она чувствовала, что ей надо побыть одной. После всего, что она видела, лучшее противоядие — бриз, море, тишина и песок, осыпающийся под ногами. И еще вон та сосна. К ее широкому стволу можно прислониться спиной и смотреть на море и на ровную линию горизонта.

* * *

— Не надо было отпускать ее одну, — мрачно изрек Мещерский, когда они въехали на окраину Морского.

Кравченко сидел рядом с ним. На заднем сиденье возлежал спасенный Дергачев.

— И черт меня только понес к этому пруду, — продолжал Мещерский с досадой. — Вполне можно было бы в объезд.

— А этот пусть бы мозги себе вышиб? — Кравченко покосился на тело.

— А, никуда бы он не прыгнул, Я это понял, как только его на подоконнике увидел. Он же не прыгнул сразу, как мы туда ворвались, а мог бы, время было, значит…

— Что? — спросил Кравченко.

— Да ничего. Дурью он маялся, этот пьянчуга, куражился просто.

— Ты его знаешь?

— Откуда? Никого я в поселке не знаю, кроме Илюхи Базиса и его жены, — Мещерский вздохнул. — И этот Линк тоже, кажется, с приветом. К церкви какое-то отношение имеет. Прораб, что ли, инженер?

Алтарь какой-то там воздвигает. Тоже хорош гусь — спихнул на нас этого кретина, а сам руки умыл. Нет, надо было все же не оставлять ее там одну, — повторил он сердито. — Это я тебе говорю. Ты муж ей или кто?

Вам надо было вместе по пляжу прогуляться. Мог бы составить жене компанию. Ее тоже понять можно. Мало удовольствия с этим алкашом в одной машине сидеть, перегаром дышать.

— А, капризы… — Кравченко беспечно отмахнулся. — Я вообще не понимаю, чего ты паникуешь. Сам же ей сказал — тут по берегу и километра не будет. Что она — маленькая, заблудится в трех соснах?

Мещерский злобно оглянулся на мирно спящего самоубийцу, выругался, обозвав его «сукиным сыном».

Выражался Мещерский редко, и почти всегда это было признаком сильного стресса или беспокойства.

Они въехали на центральную площадь Морского.

По мнению Кравченко, озиравшего окрестности, площадь была какой-то чудной, словно наскоро слепленная декорация из совершенно разных спектаклей: две безликие двухэтажные стекляшки конца шестидесятых с вывесками «Почта», «Продукты» и «Салон красоты», пять новехоньких магазинов-палаток, крытых пламенно-алой металлочерепицей, старинный приземистый фольварк из красного кирпича, и все это в тесном окружении еще дюжины маленьких, одноэтажных, вросших в землю рыбацких домов, крытых где древней, чудом уцелевшей еще со времен Бисмарка, натуральной черепицей, где треснувшим шифером, а где новехоньким гофрированным железом, ослепительно сиявшим на солнце. Остроконечные фронтоны домов смотрели в сторону моря и были сооружены так, чтобы как можно меньше страдать от штормов и ветров.

Около площади располагалась пристань, и к молу со всех концов поселка вело сразу несколько улочек — узких и тенистых, стиснутых облупленными стенами и палисадниками, заросшими сиренью, кустами крыжовника и смородины, вишнями и карликовыми грушами.

Возле одного из таких домов, размером чуть побольше остальных и под новой крышей, Мещерский остановил машину. Палисадника тут не было, зато позади к дому лепился просторный ангар. Слева имелась еще и одноэтажная пристройка-флигель. А рядом с ней был раскинут полосатый летний навес с рекламой пива «Балтика». Под навесом стояли пластмассовые столики и стулья. Дверь пристройки украшала кованая, украшенная хитрыми чугунными завитушками вывеска "Кафе-бар «Пан Спортсмен».

Столики под навесом были пусты, зато со стороны ангара слышались оживленные голоса. На стук хлопнувшей двери автомобиля из окон второго этажа шустро выглянула черноволосая молодая женщина. Помахала Мещерскому, крикнув: «Сейчас, сейчас, спускаюсь!» Те, кто был в ангаре, видимо, тоже услышали, что кто-то приехал, и двинулись навстречу. Так поначалу показалось Кравченко, однако это было не совсем так.

— Не беспокойтесь, Григорий Петрович, все сделаю. Да это не машина, это симфония для скрипки с оркестром. С такой ходовой еще ездить и ездить. Вы только насчет резины узнайте, нужно достать как и на том «Хорьхе», помните? И насчет краски не забудьте, — донесся оживленный голос Ильи Медовникова, которого проще было именовать, с легкой руки Мещерского, емким прозвищем Базис.

— Краску достанут и доставят, я уже договорился, — ответил Базису низкий солидный мужской голос.

Мещерский с помощью Кравченко начал извлекать из машины бесчувственного Дергачева. Футболка Линка, скрывавшая его наготу, в результате снова оказалась на земле, Кравченко снова начал ругаться. И умолк лишь тогда, когда из ангара появился Базис со своими спутниками. Причем при виде одного из них голое пьяное тело снова быстро засунули в машину на заднее сиденье — от греха, чтобы не пришлось краснеть и извиняться.


Глава 3
ВЫСОКАЯ ДЮНА

Катя созерцала сапфировый горизонт и злилась.

Мало того, что ее выжили из машины и заставили топать пешком, так еще и отнеслись ко всему этому наплевательски! Когда она сказала, что пойдет через пляж, у нее и в мыслях не было, что она действительно это сделает. Но Драгоценный В.А. даже ухом не повел!

Да, в какое-то мгновение у нее действительно возникло острое неприятие этого абсурда, инстинктивное желание побыть одной на природе. Но не до такой же степени, господи, чтобы стоять вот так одной-одинешенькой в совершенно незнакомом месте, на пустом морском берегу! Ведь, заявляя о своем желании идти в Морское пешком, Катя рассчитывала именно на Кравченко. За ее капризом крылась трепетная надежда — раз уж он обманом завез ее сюда, на край света, то сам бог велит им теперь держаться вместе и никогда не разлучаться. И сейчас они пойдут берегом моря вдвоем, рука об руку, пока сердобольный Мещерский доставит в поселок того пьяного сумасброда, так и не прыгнувшего с колокольни. И тем самым выполнит, в том числе и за них с Кравченко, этот самый «христианский долг».

А они с Драгоценным В.А., опять же рука об руку, плечом к плечу, тесно обнявшись, как счастливые новобрачные, будут шагать вдоль прибоя, увязая по щиколотку (как вот сейчас она, черт побери) в этом мягком песке.

А потом остановятся, полюбуются на золотистый пляж, посмотрят в глаза друг другу и… И нежный страстный поцелуй будет длиться, длиться бесконечно, пока сладко не закружится голова, не замрет сердце и…

Катя отвернулась от моря, словно оно было виновато не меньше, а то и больше Драгоценного В.А. А он…

А он даже словечка ей не сказал на прощанье. Муж объелся груш… Даже не посмотрел — запихивал на заднее сиденье голые растопыренные ноги этого дурака, Дергачев, что ли, его фамилия? Словно этот Дергачев ему отец родной, брат, сват. Игнорировал ее! Всецело делая вид, что он, муж, сам по себе, а она, жена, сама по себе. Свободу ей полную предоставил, надо же какой! Фактически бросил ее тут. Бросил свою родную жену в совершенно незнакомом, диком, безлюдном месте, на берегу этого отвратительного (пусть и искрящегося, как драгоценный камень) моря, где вся округа так и кишит какими-то психами, которые прыгают с колоколен.

Да что же это, в конце концов, такое? Как он смеет с ней так обращаться? Вообще, как они с Мещерским смеют себе такое позволить? Сюрпризы какие-то устраивать, везти ее за тридевять земель куда-то, а потом бросать, не обращать внимания, не считаться с ней?!

Катя мрачно оглядела пейзаж. Еще в самолете она слушала разглагольствования Кравченко о том, как катастрофически непостоянна погода на Балтийском побережье. Как она в один момент меняется — то солнце, то дождь, то ветер, то мертвый штиль. И вот сейчас она чувствовала, что подобные мгновенные перемены происходят и с ней. Всего четверть часа назад она испытывала умиротворение и покой, разглядывая из окна машины дорогу в Морское. А сейчас на душе ее бушевала буря.

Ну, постойте, погодите же, дайте мне только добраться до гостиницы. А там всем, всем щедро достанется на орехи. И мужу-пофигисту, обманщику несчастному, и тихоне Мещерскому за его «сюрпризы». Катя со злостью пнула ногой пук засохшей травы и зашагала по песку. От прежней жажды одиночества не осталось и следа. Катя жадно хотела к людям, к человеческому жилью.

Прошла совсем немного и увидела впереди красную машину.

В первую секунду, все еще поглощенная ураганом эмоций, она не обратила на эту машину никакого внимания., Раздражение только отчего-то прибавилось, может, от того, что авто было красное, как кровь, яркое, праздничное, дразняще-красивое и чужое. А может быть, от того, что у него была настежь распахнута дверь со стороны водителя. «Что за типы тут обитают? — подумала Катя. — Разъезжают на таких кричащих „мобилях“, да еще вот так совершенно наплевательски бросают их открытыми прямо на пляже — садись угоняй».

Но уже через мгновение досада и раздражение схлынули. Катя подошла ближе и заглянула в салон.

Это был новенький «Фольксваген-Пассат». Припарковали его в укромном месте, за грядой дюн, так что с шоссе было совершенно не видно. Припарковали и ушли, оставив открытой дверь и… Катя увидела ключи, торчавшие в замке зажигания. А на заднем сиденье была небрежно брошена алая итальянская сумочка.

Катя обогнула капот и увидела на песке возле самых колес женскую пляжную шляпку из соломки с шелковой алой лентой, обвивавшей тулью. Шляпка была смята и вдавлена в песок, словно на нее наступили каблуком.

Катя не стала ее поднимать. Оглянулась — никого.

Пляж пуст, но за этими дюнами мало что увидишь.

Возможно, тот, кто приехал на этой машине, куда-то отлучился и вот-вот вернется. Здесь так тихо, так жарко, так спокойно, что, наверное, никто и не помышляет о ворах и угонщиках. Это не Москва-матушка, где вор на воре и ничего нельзя оставить — тут же упрут. Это морской курорт, к тому же — граница с Европой. Здесь и климат, наверное, мягче, и нравы людские лучше под действием целебного морского воздуха.

Справа из-за сосен послышался рев мотора. Ощущение было такое, что какая-то машина, тянущая непосильный груз, с великим трудом штурмует крутой подъем. Карабкается, ревет, свистит, хрипит и… Мотор рявкнул, словно медведь, подавившийся костью, чихнул бензином и заглох. Послышалось громкое, яростное восклицание, потом грохот, скрежет металла и тихий шорох.

Только взобравшись на холм. Катя поняла, что этот шорох издал пласт песка, съехавший вниз, к подножию высокой дюны, и увлекший за собой мотоцикл и свалившегося с него человека. Мотоцикл, увязший в песке, беспомощно лежал на боку — колеса еще крутились. Человек поднялся. Стряхнул песок. И теперь прикуривал сигарету, смотря попеременно то на своего двухколесного друга, то на отвесный песчаный склон, возвышающийся желтой стеной, казалось, до самого неба.

Катя стояла на своем низеньком холме в позе Паганеля, подбоченясь, приложив руку к глазам, изучая эту новую картину.

— Ну, что смотришь? — фамильярно и громко осведомился мотоциклист, точно она была его старинной знакомой. — Никогда не видела, как люди вверх тормашками летят?

— Почему не видела? Только что наблюдала, — ответила Катя, имея в виду прыгуна с колокольни.

Но мотоциклист, видимо, принял это замечание на свой счет.

— А что, в школе первую помощь пострадавшим не учили оказывать? — спросил он.

— А что, кто-то ранен?

— А может, я?

— Вы? — Катя не продемонстрировала ни малейшего желания подходить ближе. — И правда, вы без шлема. Ударились, да? Сильно? Но голова-то цела?

Не оторвалась, не раскололась?

— Откуда сама? Отчего не знаю'? — Мотоциклист бросил окурок.

К этому моменту Катя уже успела его разглядеть и составить о нем полное впечатление. Молодой. Честно говоря — совсем зеленый. Белобрысый, словно солнцем обожженный, как августовский подсолнух. Маленького роста, как Серега Мещерский. Но качок — грудь колесом. Одет просто и незатейливо — в пятнистые камуфляжные штаны, ботинки на шнурках и майку-тельняшку.

Мотоцикл, валявшийся на боку, был самым обычным «Уралом», самодельно, по-байкерски переделанным так, чтобы хоть немного походить на фирменную «бээмвуху».

В принципе, вывод напрашивался простой — юнец, дерзкий и разговорчивый, местный рокер. Однако собровские штаны-камуфляж и тельняшка как-то не очень с этим вязались. Парень чем-то смахивал на «голубой берет», явившийся в День десантника в Парк Горького пить водку с однополчанами и купаться в фонтане. Но берета нигде видно не было. Зато Катя разглядела валявшийся в песке шагах в десяти от мотоцикла шлем. И шлем этот подозрительно был похож на шлем сотрудника ГИБДД.

— А вы что, всех в округе знаете? — спросила Катя.

— Всех. А такое личико точно бы не забыл. Откуда?

Из Москвы?

— Да. — Катя отчего-то смутилась под его пристальным взглядом. — Как вы догадались? Мы приехали отдыхать.

— С подругой? — Он допрашивал ее! Ей-богу, это напоминало допрос.

— С мужем.

Он недоверчиво хмыкнул. На лице его появилось выражение — дудки, мол, не купишь на этот старый фокус.

— А где остановились?

— В Морском, тут рядом. Нам сказали, там есть какой-то отель.

Мотоциклист кивнул:

— В «Спортсмене» у Ильи? Нехило. Только шум будет будить.

— Какой шум? — не поняла Катя.

— Ну, из гаража. — Он нагнулся к мотоциклу. — А зовут-то тебя как, кареглазая?

Следовало, конечно, сразу поставить его на место.

Но Кате стало смешно.

— Меня зовут Екатерина Сергеевна, — сказала она. — А вас, молодой человек?

Он легко поднял мотоцикл.

— А еще говорят, что нет симпатий, любви то есть, с первого взгляда, — он широко улыбнулся. — А еще говорят, что имена ничего не значат. Эх, Катя, Катенька, Катюша…

В этот миг Катя наконец-то вспомнила, кого ей напоминает мотоциклист — неисправимого враля из «Семи нянек»!

— А меня Катюшин зовут, — сказал он, светло глядя на Катю. — Фамилия такая. Сечешь, ромашка? Катюшин. Значит, чей я на этом свете должен быть? Тото. Имя не обманешь. Судьба. Я это сразу понял, с первого взгляда. А что, никуда не денешься теперь. Фамилия обязывает. А имя мое Клим. Тоже редкое. Дед настоял на таком, всю нашу семью на уши поставил, а назвал меня по своему хотению в честь танка, на котором воевал. Так что, думай, вникай, соображай. Ну что, будем глубже знакомиться?

— Нет, — ответила Катя и повернула назад.

Услышала позади рокот мотоцикла.

— Подожди, садись, довезу до гостиницы, — и тут он тоже увидел красный «Пассат» у подножия холма.

— Твой?

— Нет, — ответила Катя, — я думала — твой. Там дверь открыта, и ключи торчат. А хозяина до сих пор нет.

Катюшин легко оттолкнулся ногами и съехал на мотоцикле вниз по склону. Объехал машину.

И тут Кате бросилась в глаза одна деталь: кроме гаишного шлема, к заднему сиденью мотоцикла была приторочена темно-серая форменная куртка. Форма эта была Кате до боли знакома.

Катюшин слез с мотоцикла. Нагнулся, поднял соломенную шляпу, вдавленную в песок.

— И это не твоя?

Катя отрицательно покачала головой. Хотела что-то сказать, но не успела и рта раскрыть, как вдруг…

— Помогите! — раздался из-за дюн чей-то истовый испуганный вопль. — Ради бога, помогите! Эй, кто-нибудь, сюда, скорее! На по-о-омощь!


Глава 4
НЕЗНАКОМКА В КРАСНОМ

Из-за дюн выскочил старик, облаченный, несмотря на жару, в брезентовый макинтош и резиновые сапоги. Лицо его было красное, обветренное, на нем застыло выражение ужаса.

— Семеныч, ты что? — окликнул его Катюшин. — Что кричишь? Что, снова водяной померещился?

В словах Катюшина не было ни сарказма, ни насмешек. Однако в тот момент Катя никак не отреагировала на эту примечательную фразу. Впоследствии она вспоминала эти слова не один раз, пытаясь точно припомнить ту самую интонацию, с которой Катюшин спросил старика про водяного.

— Убили! Клим, это ты? Слава богу, а я уж и не знал, кого кричать — милицию или «Скорую», — старик тяжело дышал, указывая трясущейся рукой за дюны. — Женщина там.., скончалась.

— Утопленница? — быстро, тревожно спросил Катюшин.

Старик отрицательно затряс головой.

— Ножом, ножом ее кто-то полоснул… — Он схватился за плечо и потащил его за собой. — Там на берегу. Она живой еще была, при мне скончалась. Ползла по песку, бедняжка, стонала. Я услыхал — гляжу…

Сначала прямо ноги подкосились, растерялся, не знал, что делать, кого на помощь звать. Тут же ни души!

Он тащил Катюшина на пляж. Катя спешила следом. Это с ее стороны было не любопытство. Просто она уже догадывалась, что помощь ее, хоть и слабая, может этим двоим вот-вот понадобиться. Ноги увязали в песке. Этот же самый песок, казалось, скрипел на зубах, саднил в горле. В небе кружили чайки, и крики их теперь казались Кате не дополнением к морскому пейзажу, которым она всего четверть часа назад так безмятежно любовалась, но досадным и зловещим дополнением, так резавшим слух. Среди пожухлой травы в песке мелькнуло что-то красное. Старик, бежавший первым, наклонился, тыча в ту сторону рукой. Какое-то мгновение за его сгорбленной сутулой спиной Катя не видела ничего, а затем…

На песке ничком лежала женщина в ярко-алом, коротком и открытом сарафане. Коротко стриженная мелированная блондинка — крупная, ширококостная, длинноногая, спортивная. Ее ноги в черных босоножках были как-то нелепо согнуты, словно в последний момент она пыталась приподняться и встать на колени. На правой руке поблескивал золотой браслет. На шее была золотая цепочка — она сбилась назад. Катюшин подошел к телу, наклонился, потрогал пульс на руке, затем осторожно перевернул женщину на бок.

Катя с содроганием увидела, что шея и грудь незнакомки залиты кровью. Голова безжизненно свесилась.

Даже под слоем макияжа и загара резко проступала мертвенно-восковая бледность. На губах, накрашенных ярко-красной помадой, налипли песчинки.

На вид незнакомке было примерно за сорок. Однако возраст выдавали только лицо и шея. Фигура же была хоть и крупной, но стройной и подтянутой.

— Мертва. — Катюшин снова пощупал ее пульс.

Потом очень внимательно осмотрел ее окровавленную шею. Делал он все это спокойно, неторопливо и как-то привычно. Почти профессионально, несмотря на свой юный возраст. Было видно, что возня с мертвым телом, такой вот его осмотр — дело для него неприятное, но, по крайней мере, хорошо знакомое. Катя вспомнила шлем и куртку. Черт возьми, неужели она и здесь, на этом безлюдном пляже, познакомившись и слегка пококетничав с парнем, нарвалась именно на…

— Отчего она умерла? — спросила она тихо. — Это ведь не огнестрельная рана, и выстрела мы не слышали.

— Семен Семенович вот сказал, — Катюшин кивнул на старика, горестно смотревшего на умершую, — резаная рана шеи. Ножевое ранение проникающее.

Вон кровищи сколько. В обморок-то не упадешь, радость моя?

— Сам не упади. — Катя нагнулась ниже и невольно почувствовала тошноту: не хвались, едучи на рать. Патологоанатома из тебя все равно не выйдет. — Ты что, в милиции работаешь? — спросила она прямо. — В ГИБДД что ли?

— Я участковый. — Катюшин внимательно осматривал тело. — Анискина смотрела? Вот и я такой же перст на всю косу. Мда, хана дело. Убийство, как пить дать. Семеныч? Э, да тебе плохо, что ли? Ну ты присядь и на кровь не смотри. Валидол есть с собой?

Старик только руками замахал — погоди, дай отдышаться, в себя прийти. Без валидола вашего. , — Ты сказал, она еще жива была, когда ты на нее наткнулся? — спросил участковый Катюшин чуть погодя.

— Ну да. Слышу, в песке кто-то стонет тихо так, жалобно, словно всхлипывает.

— А ты сам-то что тут делал? Ты что, не работаешь сегодня? Выходной, что ли?

— Выходной. Я в Пионерское с утра ездил. За пенсией. Дали, перечислили наконец. Ну, сошел тут с автобуса. Меня Линк просил к нему заглянуть. Вроде сегодня алтарь должны были мастера монтировать.

Ну, он и просил меня, чтобы я поглядел, ну сравнил, в общем, что, как… Я ему говорю, Миша, дорогой, я бы и рад, но я мало что помню, сколько годов с тех пор прошло. Я и в церковь-то потом не ходил — там же склад был, потом мастерская столярная. Ну, он вежливый, настырный такой, ты ж его знаешь. Нет, говорит, герр Баркасов, очень прошу, битте… Ну, я думаю, отчего хорошего человека не уважить? Он вон откуда приехал нам нашу же церковь восстанавливать. Пойду, гляну на алтарь, авось и вспомню, какой он был сорок лет назад. Ну, значит, сошел я с автобуса тут.

Почему не там, возле пруда? Так вот почему. Он, Линк-то, строгий, когда при своей церкви хлопочет. Ну, насчет этого дела строгий, понимаешь? А у меня с собой чекушка была припасена с пенсии-то. Дома баба моя сразу окрысилась — ни-ни, и не думай даже. В церкви совестно как-то. Ну, я и решил тут на берегу сесть, принять маленько, поотдохнуть малость, а потом туда, к церкви. А то Линк расстраивается, когда не то что водочные — пивные бутылки на церковный двор или в пруд бросают… Ну, сел я, выпил, вдруг слышу, стонет кто-то. Я сначала и значения не придал, ну мало ли…

Потом снова кто-то застонал, заохал, да так, что… Ну, прямо мороз у меня по коже. Я туда — батюшки-светы, женщина ползет еле-еле, в крови вся. Я к ней.

А она… — старик запнулся, кашлянул.

— А она умерла? — спросил Катюшин.

Старик помолчал. Потом посмотрел на участкового.

— Дух испустила почти сразу, как я сунулся к ней.

Но перед этим меня, видно, увидала и прохрипела…

Господи, до смерти не забуду, как хрипят-то с перерезанным горлом… Мне аж жутко стало, подумал — это агония у нее.

— Что она сказала перед смертью? — спросила Катя. — Может быть, назвала чье-то имя?

Старик покачал головой и как-то странно посмотрел на Катю, на участкового и на тело, распростертое на песке.

— Она прохрипела.., нет, никогда не забуду ни голоса ее, ни ужаса, что в глазах ее был. Она крикнула:

«Рука! Боже, у него выросла рука!»


Глава 5
ВНЕЗАПНЫЙ ЛИВЕНЬ

Имя и фамилия убитой стали известны сразу же.

Участковый Катюшин достал из красного «Пассата» дамскую сумку, а из нее паспорт и водительские права на имя Ирины Преториус, сорока трех лет, прописанной по адресу: Калининград, Комсомольская улица, владение. Но это ничего не прояснило. Наоборот.

Преториус в Морском никто не знал. По крайней мере, так казалось сначала и об этом говорили между собой Катюшин и Семен Семенович Баркасов, первым обнаруживший умиравшую. Баркасов так и сказал:

«Не наша, я ее ни разу в поселке не видел. Женщина из себя заметная, яркая, такую не забудешь — нет, никогда она к нам не приезжала прежде. И в соседних Рыбачьем и Пионерском я такую не встречал».

Однако все по порядку. Тот день, точнее, уже вечер, потому что с моря незаметно подкрались сумерки, вспоминались Кате впоследствии довольно часто. И когда она начинала думать ОБ ЭТОМ, мысли ее мешались.

Перед глазами всплывали, порой меняясь местами во времени, две пугающе яркие картины — полуголая мужская фигура, нелепо раскрылатившаяся в церковном окне, и фигура женская, безжизненно скорчившаяся на желтом песке пляжа. Эти картины были словно связаны чем-то между собой. Но когда Катя пыталась угадать эту связь, у нее ничего не получалось.

Единственное, что она твердо знала об этом дне — дне их приезда в Морское, — было то, что эти двадцать четыре часа оказались как-то уж чересчур перенасыщены событиями. Тут вам и Шереметьево, и взлет, и посадка, и незнакомый город где-то на краю страны, и море, и залив, разделенные узкой полосой песка, и двухчасовой переезд на машине куда-то в неизвестность, и какой-то чудной иностранец в церкви, и еще более чудной и оголтелый наш соотечественник, задумавший свести счеты с жизнью, и трагикомический порыв мужа и его товарища, выполнивших нежданно-негаданно свой христианский долг, и знакомство с местным донжуаном на пляже, и убийство. А еще те, последние, слова умирающей Преториус, которые слышал только старик Баркасов о какой-то «выросшей руке». Они словно бы добавляли ко всему случившемуся в этот злополучный день еще дюжину вопросов.

До гостиницы «Пан Спортсмен» Катя добралась одна и пешком уже в сумерках, оставив участкового Катюши на охранять тело и место происшествия, дожидаясь следственно-оперативную группу из Зеленоградска. Семен Семенович Баркасов был отряжен на ближайшую бензоколонку к телефону звонить в милицию. Катюшин, как-то сразу притихший, указал Кате на тропу, уводившую в дюны — через сосновую рощу прямо к поселку. Никакими «ромашками» и прочими фамильярностями он ей в тот вечер более не докучал.

Вообще стал сразу крайне деловит и по-детски серьезен, давая понять, что все глупости — побоку и он сейчас при исполнении и на работе.

У Кати даже повода не возникло намекнуть ему, что они коллеги и оба носят погоны, правда, кое у кого звездочек все же побольше. В принципе, долг требовал оставаться на пляже до победного конца — то есть до приезда эксперта и следователя прокуратуры, если таковые, конечно, водились в этом тихом морском заповеднике. Однако на этот раз к служебному долгу Катя оставалась глуха. Сторожить труп до приезда местных сотрудников ей не хотелось, Катюшин и один бы справился, не маленький. А участвовать в последующем детальном осмотре места происшествия и брошенной машины ей все равно бы никто не позволил.

Причина смерти Преториус была ясна — ножевое ранение в шею. Ножа, как они ни искали вокруг, пока было еще светло, а также каких-либо четких следов (песок был сухой и совершенно не хранил отпечатки) не было. Что же до остального… Катя вдруг вспомнила о Драгоценном В.А. и испугалась не меньше, чем в тот момент, когда увидела кровь.

К тому же солнце не успело еще полностью окунуться в море, а на горизонте уже замаячили серые растрепанные облака. Потянуло сыростью и холодом.

Семен Семенович Баркасов с тоской посмотрел вдаль и глубокомысленно заметил: «Как бы шквал к ночи не налетел». Кроны сосен сразу, как только село солнце, стали черными на фоне сине-фиолетового неба. На песке от стволов деревьев зазмеились лиловые тени.

Трижды по дороге в гостиницу Катя невольно пугливо оглядывалась назад. И с тревогой прислушивалась к каждому шороху. Ей чудилось… Конечно, это было всего лишь разыгравшееся воображение, однако несколько раз она вроде бы ясно слышала чьи-то шаги за собой. Словно кто-то крался там, за стволами сосен… Кто? Катя снова останавливалась, вглядываясь.

Черт возьми. Конечно, это все глупые страхи. Однако это ведь факт — кроме нее, Катюшина и Баркасова, кто-то ведь был на пляже. Тот, кто убил эту женщину.

Возможно, он прятался где-то в дюнах, наблюдая за ними. Возможно, находился там все время, пока они осматривали тело.

И конечно, Кате стало намного легче, когда сосновая роща кончилась и с песчаного холма она снова увидела море и дома на берегу. И совсем уж легко стало, когда поселковая улица привела ее на центральную площадь Морского к почте и там она нос к носу буквально столкнулась с Драгоценным В.А. и Сергеем Мещерским. Оба точно выступили в военный поход — такой у них, по крайней мере, был вид. Мещерский дико переживал. Это, точно по открытой книге, Катя прочла по его расстроенному испуганному лицу.

С мужем, однако, все было сложнее. С виду Драгоценный В.А. выглядел невозмутимо, но что творилось в его душе?

— Ты где была? — спросил он.

— Там, — у Кати уже не было сил рассказывать сейчас им об этом.

— А я думал, ты в аэропорт махнула, — сказал Кравченко непередаваемым тоном. — Между прочим, здесь в гостинице ужин ровно в восемь. Опоздаешь — твои проблемы. То есть наши. Сейчас уже четверть десятого.

— Катя, да что же это такое? Куда ты пропала?! — жалобно и виновато воскликнул Мещерский. — Мы уже не знали, что и думать!

Она и тут не стала говорить им об ЭТОМ. Психовали, переживали, голубчики? Вот пусть теперь совесть нечистая сгложет вас со всеми костями. В следующий раз будете внимательнее относиться к ее желаниям и капризам…

Кравченко подошел к ней и крепко обнял за плечи.

Однако лицо его было по-прежнему невозмутимым — вделай что хочешь, поступай как знаешь. Катя попыталась вырваться из этих медвежьих объятий, чуть-чуть ослабить эту хищную хватку собственника. Но не тут-то было.

— У нас номер для молодоженов, — шепнул Кравченко, когда Мещерский чуть поотстал. — И кровать шириной с Финский залив. Я уже испытал на прочность. Почти не скрипит. После ужина, если нам все же что-то дадут, я мыслю сразу же баиньки укладываться. Устал, переволновался. А ты что скажешь, мой зайчик?

Зайчик, так… Ромашка… Катя как можно серьезнее посмотрела на мужа. Эх, знали бы они, что она только что пережила, какие потрясения! Зайчик… Мещерский позади скромненько кашлянул.

Вот так и вышло, что ПРО УБИЙСТВО она объявила им даже не за ужином, а гораздо позже, в тесном, отделанном сосной баре «Пана Спортсмена», где в тот вечер (была как раз пятница) яблоку было негде упасть от любителей пива. И весть о трупе на берегу уже вовсю передавалась из уст в уста. Впрочем, в тот вечер Кравченко и Мещерский отреагировали на ее рассказ как-то недоверчиво и вяло. А Катя слишком устала, чтобы строить какие-то догадки.

Они с Кравченко ушли к себе в номер в половине двенадцатого. А в полночь хлынул сильнейший ливень и барабанил по крыше то громче, то тише до самого рассвета.

* * *

Сергею Мещерскому отвели седьмой номер на втором этаже. Катю и Кравченко поместили в четырнадцатый. Гостиница «Пан Спортсмен» на обоих этажах имела всего пятнадцать номеров, причем номера тринадцатого не было вообще. «Я сам так решил, так лучше, — признался Мещерскому Илья Медовников, прозванный Базисом. — Так и нам с Юлей, и клиентам спокойней. А то фиг сдашь кому тринадцатый. Все шарахаются. Суеверие сплошное».

Илью Медникова Мещерский знал уже несколько лет. Познакомились они в Питере на одном из первых автошоу старых автомобилей. Древние развалюхи были чуть ли не болезнью Базиса. Его отец был автомехаником и дома в стареньком гараже из разрозненных деталей ухитрился собрать себе «Победу» и «ЗИС». Базис, по его словам, родился в автомастерской. Тогда, на то самое первое автошоу в Питере, он прикатил (причем своим ходом, без обмана) на удивительном драндулете середины двадцатых годов, бывшем, как почудилось тогда Мещерскому, точной копией знаменитой «Антилопы-Гну». Драндулет с пижонистым верхом и ярко-оранжевой грушей клаксона, изготовленного, пардон, из гигантской старинной клизмы, Базис в течение нескольких лет собирал буквально по винтику. Полностью отреставрировал салон, и «Антилопа» благоухала новенькой кожей сидений и верха, сияла хромированными боками и произвела среди зрителей и жюри неслыханный фурор, сразу же обретя покупателя в лице богатого финна, помешанного на старых автомобилях.

На вырученные весьма приличные деньги, как Мещерский и догадывался, Илья Медовников начал потихонечку подниматься. Он женился по любви, перебрался к жене из Питера в Калининградскую область (что многих, кстати сказать, тогда удивило), врос в новый, незнакомый быт и постепенно начал все теснее сотрудничать со столичными и питерскими турфирмами, организуя для приезжих отпускников «рыболовные туры» на Куршской косе.

Турфирма Мещерского «Столичный географический клуб» как раз перед самым кризисом морально и финансово поддержала Медовникова, выделив ему кредит на ремонт и перепланировку старого дома, приобретенного им и его женой в Морском. В прежние времена в доме этом находились склады, а затем клуб рыбопромысловой артели. А еще раньше, при немцах, в этом доме сначала жил пастор, потом была гостиница для туристов, приезжающих на взморье из Берлина по так называемому «польскому коридору». А во время войны там располагался военный штаб.

Базис по совету жены решил вернуться к истокам и снова превратить этот заброшенный старый дом в уютную маленькую гостиницу с кафе-баром на первом этаже. Однако, как честно признавался он позже Мещерскому, замахнулся он уж слишком рьяно, и, если бы не энергия и упорство его жены Юлии, никогда бы ему не осилить этот гераклов подвиг с ремонтом и перепланировкой бывшего артельного клуба.

Юлия Медовникова — живая, словоохотливая, пышногрудая брюнетка — сразу после школы пошла работать в торговлю. И, по ее же словам, «хлебнула и повидала в жизни немало разного». Однако с годами приобрела ту самую цепкую деловую хватку, настойчивость и упорство, которые столь необходимы для всех, кто в одиночку или парой пускается вплавь по бурному морю мелкого частного предпринимательства.

Фактически «Пана Спортсмена» подняла Из руин и вывела в большую жизнь именно она. Она мужественно несла на своих плечах и весь основной груз работы в гостинице — убирала номера, меняла постельное белье, готовила «пансион» для постояльцев, а по вечерам еще и обслуживала клиентов в баре.

При всей этой адской работе она, по ее же собственному признанию, была абсолютно счастлива в браке и довольна жизнью. Мещерскому Юлия Медовникова понравилась чрезвычайно. Он вообще питал слабость к крупным высоким женщинам, хозяйкам своей судьбы. Он частенько ловил себя на том, что невольно наблюдает за этой парой. Грузный, толстый здоровяк Илья — рыжий, краснощекий, редко унывающий, всегда что-то тихо насвистывающий сквозь зубы. С виду — этакий рубаха-парень, вечно копающийся в своей автомастерской на задворках гостиницы, одетый всегда в старые вельветовые штаны и заляпанную машинным маслом и пивом футболку. И рядом с этим толстым добродушным неряхой — она, пани Юлия.

Всегда аккуратная, вежливая, с роскошными черными волосами, порой заплетенными в толстую русалочью косу. Одетая всегда либо в соблазнительный черный сарафанчик-мини, либо в топик и бриджи, обтягивающие ее бедра и прочие соблазнительно-округлые формы, точно на картинке из мужского журнала.

Мещерский ловил себя еще и на том, что невольно сравнивает чету Медовниковых с другой, хорошо ему знакомой супружеской парой. Да, жена Базиса ему приглянулась, причем сразу, но, увы, она была уже чужой добычей и собственностью. Мещерскому порой было горько сознавать, что вот опять двадцать пять.

Почему-то судьба-злодейка назначила ему в жизни нелегкий жребий всегда увлекаться и украдкой вздыхать о женщинах, которые, увы, уже были прочно и крепко заняты кем-то более расторопным, везучим и настойчивым.

На следующее утро он проснулся в своей одинокой холостяцкой постели в седьмом номере гостиницы в пять часов, когда уже рассвело и дождь перестал стучать по черепичной крыше. Мещерский лежал, смотрел в потолок и думал о том, что происходит там, в четырнадцатом номере для молодоженов. То, что это именно номер для медового месяца, ласково и ехидно сообщила ему Юлия Медовникова. Впрочем, Катя вчера вечером после этой истории на берегу выглядела такой встрепанной, продрогшей и испуганной… Эх ты, мой милый маленький воробышек…

Хотя она была почти на целую голову выше Мещерского, у того очень часто появлялись в отношении ее такие вот сравнения типа «воробышек», «ласточка», «малыш», «девочка». Ничего дружеского или отеческого в этих эпитетах не было, напротив… Их порождало само раненное когда-то давно, в далекой туманной юности, сердце. Мещерский никогда не произносил (в отличие от Кравченко так и сыпавшего порой этими своими «радостями», «куколками», «дорогушами», «зайчиками» направо и налево) свои ласковости вслух.

И никому, тем более ей, Кате, или другу Кравченко, даже под расстрелом не признался бы, что они так и вертятся у него на языке, когда он видит ее, слышит, говорит с ней, чувствует аромат ее духов, но… Нет, сердце, молчи, грусть, уймись. Все равно ничего изменить и поправить уже нельзя. Остается лишь ворочаться на узкой холостяцкой кровати седьмого номера и…

Впрочем, вчера Катя действительно была похожа на встрепанного воробья. И все рассказывала им об убийстве на пляже. И в баре вечером тоже все об этом судачили — он слышал: мол, нашли в дюнах на берегу моря мертвую женщину. Вроде туристку. Кто-то ножом ее пырнул, там сейчас милиции нагнали…

Черт, этого только тут не хватало! Мещерский свирепо забарахтался в постели. Посмотрел на часы. Четверть шестого всего. А ведь еще в Москве они с Кравченко мечтали, что в первое же утро махнут на моторке в открытое море на рыбалку.

Однако вчера за всеми этими волнениями и переживаниями он совершенно позабыл спросить у Базиса, что там с моторкой. А с ней, по закону подлости, действительно что-то случилось — мотор забарахлил.

Базис его вроде наладил, но… Совсем ведь из головы вылетело. А все этот хмырь с колокольни. Он во всем виноват. С него в этот день, который так славно начинался, все пошло наперекосяк.

Мещерский перебирал в памяти, как вчера они с Кравченко привезли сюда в гостиницу этого хмыря-самоубийцу. Базису этот Дергачев оказался действительно корешем. Вчера, когда они приехали, Базис находился в гараже. Как он сказал им впоследствии, он недавно вернулся из соседнего поселка. Около автомастерской стояла его грузовая «Газель».

Гости Базиса, которых они с Кравченко встретили в автомастерской, были Мещерскому незнакомы. Он поначалу вообще думал, что к Базису приехал отец с красавицей-дочкой. Но оказалось, что нет — то были жених и невеста. Базис опять же сообщил об этом позже, с какой-то двусмысленной усмешкой косясь при этом на все еще не подававшего признаков сознания пьяного Дергачева, водворенного на стул под тент летнего кафе.

Однако еще позже Мещерский вдруг вспомнил, что невесту он уже видел. Это произошло в самый первый его день в Морском, когда он приехал из Калининграда, благополучно посадив свою очередную тургруппу в аэропорту на самолет. Туристы возвращались из Германии на автобусе через Польшу с заездом в знаменитый замок Голау в Померании, где ежегодно в июле проводился красочный и почти самый настоящий рыцарский турнир.

Этот маршрут был эксклюзивным изобретением «Столичного географического клуба», и к его разработке Мещерский приложил всю свою буйную фантазию, насколько позволяла туристическая смета. Увы, на практике все оказались совершенно не так волшебно, как планировалось в Москве. Рыцарский тур вымотал Мещерского до предела. Слишком уж много было в Германии пива, в Польше «Старки», контрабандно провезенной через две границы русской водки, травм и ушибов у клиентов, получивших все эти «прелести» на пусть и призрачном, но все же историко-спортивном ристалище, где участники состязаний облачались в самодельные доспехи и рубили друг друга тупыми мечами, кололи тупыми копьями и то и дело падали со взятых напрокат на соседних фермах кротких, как голуби коней, удивленных этими падениями гораздо больше своих незадачливых седоков.

После всего этого хаоса, переездов с места на место и почти непрекращающихся пивных вечеринок двухнедельный отдых в Морском — месте совершенно тихом и уединенном, словно подвешенном в пустоте между небом, морем и заливом, — восхитительный отдых с рыбалкой, пляжным битьем баклуш и редкими выездами по просьбе Кати, например, к домику Томаса Манна или же на мыс Таран представлялся Мещерскому настоящим раем.

В тот самый первый день они сидели с Базисом здесь же, на Веранде летнего кафе под тентом, потягивали пиво, отмечая встречу, обговаривая все детали будущего отдыха, договариваясь насчет оплаты. И вот тогда-то Мещерский впервые и увидел невесту. Она прикатила к гостинице на стареньком, разбитом «Опеле». Здесь, в анклаве, как заметил Мещерский, почти весь легковой транспорт был из Германии или Польши. Приехала незнакомка к жене Базиса Юлии. Судя по всему, они были подругами. Юлия тут же приказала мужу «оторвать зад от стула» и присматривать в кафе, а сама повела гостью в жилую часть дома. Базис с женой жили тут же, при гостинице, занимали на первом этаже две просторные комнаты.

Гостья была миниатюрной кругленькой блондинкой — синеглазой и загорелой. И, как успел смутно отметить сквозь пивные пары Мещерский, — просто красавицей. Сколько в ней было изящества и обаяния!

Правда, красота ее была какой-то чересчур уж детской. Судя по тому, как она общалась с Юлией Медовниковой, они были ровесницами. Жене Базиса можно было дать лет двадцать восемь — тридцать. Гостья же выглядела гораздо моложе. Было в ее облике что-то, напоминающее школьницу предпоследнего класса. Кажется, заплети она свои золотистые волосы в две короткие тугие косички, укрась их бантиками, и тут же станет Красной Шапочкой из мультфильма.

Увидев эту же самую девушку во второй раз в автомастерской Базиса, Мещерский снова осознал, что видит перед собой очень милое и привлекательное существо. Но никаких чувств, никакого душевного подъема не испытал — феи, Дюймовочки и Красные Шапочки были не в его вкусе. А их маленький рост его просто раздражал. Однажды по совету Кати он пытался ухаживать за такой вот прелестной недомеркой, но, придя с ней к друзьям в гости и увидев себя со стороны в зеркале в прихожей, более никогда не повторял этих опытов.

На этот раз гостья приехала в «Пан Спортсмен» не одна, а со спутником, который выглядел старше ее почти вдвое и вдвое же был выше, шире и толще — крупный полный шатен с круглым, чуть тронутым оспой лицом и модной стрижкой. На вид ему было все сорок пять, а то и пятьдесят, но он тщательно следил за собой и молодился изо всех сил. Чего, например, стоил его костюм из денима — брюки в обтяг и короткая потертая курточка, так странно смотревшаяся на его квадратной фигуре, особенно в сочетании с автомобилем, на котором он приехал в автомастерскую.

Но авто это Мещерский увидел чуть погодя, а сначала ему бросилось в глаза то, как вежливо и подобострастно ведет себя с гостем Базис, уважительно величая его Григорием Петровичем. Они вышли из мастерской, видимо, Базис ему что-то там показывал, но в чем было дело, в тот момент Мещерский не понял. В беседу их он особо не вникал, так как был занят тем, что сначала вытаскивал из машины бесчувственного Дергачева, а затем снова запихивал его на заднее сиденье, потому что следом за мужчинами вышла и девушка, и нельзя же было оскорблять ее чувства видом этого голяка.

А когда они с Кравченко, извиняясь, чертыхаясь и пыхтя, все же затащили Дергачева под навес (Базис сбегал в дом и принес одеяло, прикрыть наготу), мужчина и девушка уже попрощались и укатили на новехоньком «Мерседесе» серебристо-стального цвета.

Вот тогда-то на вопрос Мещерского, что за любопытный тип с дочкой заглянули на огонек, Базис, с ухмылкой косясь на Дергачева, ответил, что первое впечатление обманчиво и что это, между прочим, не родственники, а влюбленные. Более того — счастливый жених и не менее счастливая невеста. Далее он сказал, что дело уже в шляпе, заявление в загсе, а время к свадьбе, что, по слухам, на Взморье арендован чуть ли не целый ресторан на первой линии пляжа.

По меркам Морского, это было верхом шика и удалого молодецкого разгула. И Мещерский не стал ничего более уточнять насчет малютки-невесты и пожилого жениха. В свою очередь, рассказал Базису свои новости — историю спасения самоубийцы, вскользь упомянув при этом фамилию Линка.

Базис слушал с живейшим интересом. Пару раз даже подходил к Дергачеву и щупал ему пульс, как больному. Потом сказал: «Да, дела. Никто от него такого не ждал, надо же». А потом сказал, что утро вечера мудренее и что он уложит Дергачева спать в одном из свободных номеров. "Завтра проспится, может, и не вспомнит ничего, — продолжил он. — Ну а если вспомнит… Надо же, никто не думал, что он это серьезно…

Михель-то что сказал? Ну Линк? Что его нельзя сейчас одного оставлять? Да уж, это точно… Но он лучше бы не нам это сказал, а своей сестренке внушил, что…

Ладно, делать нечего. Пусть побудет пока у меня. Юлька, конечно, разоряться начнет, но… В общем, я все с ней улажу. Кто, собственно, в этом доме хозяин, а?"

По лицу Базиса было в тот миг ясно: о Дергачеве и его сумасбродной натуре, толкнувшей его на колокольню, он знает гораздо больше, чем говорит. Но Мещерский не стал проявлять любопытство. Какая, собственно, им разница? Они приехали в Морское на пару недель отдыхать. И страсти, кипящие в сердцах и умах обитателей этой курортной глуши, не должны их ни в коем случае ни интересовать, ни касаться. И своих забот полно. К тому же Мещерский страшно переживал, что они оставили Катю одну на проезжей дороге. Когда же прошел час-другой и она не появилась, беспокойство перешло почти в панику.

Но все это было вчера, до дождя. А дождь, прошумев, омыв землю, унес с собой и все вчерашние тревоги и страхи. В пять утра, проснувшись и закурив в постели, Мещерский почувствовал себя совершенно другим человеком, однако…

Это убийство на пляже… Это чертово убийство. Что же там произошло? И надо же так случиться, что именно в этот момент там очутилась Катя — без Вадьки, без него, Мещерского, — маленькая, беззащитная Катя.

И как только он, Мещерский, позволил ей пойти пешком? Страшно даже подумать, но ведь на том месте на пляже вполне могла оказаться и…

Мещерскому стало жарко. Он сел, откинул одеяло.

Сна уже не было ни в одном глазу. Он встал и поплелся в ванную. Слава богу. Базис сумел осилить в «Спортсмене» вполне сносную современную сантехнику и даже горячую воду. После душа Мещерский подошел к окну и, подняв жалюзи, выглянул в окно. Небо почти совсем очистилось от туч, только на западе на горизонте маячила какая-то серая полоска. Солнце уже взошло, но над морем все еще висел бледный малахольный серпик убывающего месяца. Мещерский сладко потянулся — эх, утро-то какое, красотища! Рассеянный взгляд его упал на церковный шпиль, видный из-за остроконечных крыш, а затем на участок шоссе.

И вдруг он увидел на дороге какую-то темную фигуру.

Она быстро приближалась. Остановилась на углу соседнего дома, чуть помедлила, явно рассматривая фасад гостиницы и летнюю пустую террасу, и затем повернула к пристани, скрывшись за зелеными палисадниками.

Разглядеть незнакомца Мещерский не смог. Заметил лишь, что это был человек высокого роста со стремительной, энергичной походкой. Отчего-то сразу же вспомнился Линк. Может, это немец куда-то намылился спозаранку? Может, на рыбалку? Любопытный тип этот немец и, судя по реакции Базиса, в Морском совершенно в доску свой, хоть и иностранец. Однако нет, Линк худой и долговязый, а этот на шоссе крупный спортивный мужчина, вроде бы не похож на Линка.

Мещерский снова нетерпеливо глянул на часы. Господи боже, всего-то полшестого. Как же убить эти несколько часов до завтрака? И чтобы не было мучительно больно за бесцельно потерянное первое курортное утро, Мещерский решил сделать самое простое — пойти и тихонько стукнуть в дверь четырнадцатого номера. Разбудить Кравченко.


Глава 6
ЧАЙКА

На темно-синей скатерти — желтые чашки, кофейник и сахарница. Все из толстого стекла, чтобы удобнее было мыть в посудомоечной машине. И скатерть тоже толстая, мягкая, из рубчатого хлопка. Душная скатерть. Как этот день за окном.

Катя провела по ткани ладонью, точно смахивая несуществующие крошки.

— Нет, ну а я что, знаю, как она там очутилась?!

Мне что, разорваться, что ли? Это ваша обязанность, Семен Семенович, убирать территорию. И возле мусорных баков, между прочим, тоже! Я не желаю, чтобы на моем дворе разная падаль валялась! Не хватало, чтобы нас санэпиднадзор штрафанул!

Резкий крикливый женский голос. Катя опасливо прислушалась. Вроде здешняя хозяйка разоряется.

Хозяйка гостиницы, трактирщица. Серега вчера сказал, что ее вроде бы Юлией зовут. Ну и голосок — наверное, на причале слышно. А ведь взглянешь на нее — прямо глаз не оторвешь. Очаровательнейшая девица.

И коса в руку толщиной. В Москве никто из девчонок косы не заплетает. Не модно. А здесь, Серега Мещерский вчера вечером в баре толковал, анклав. Государство в государстве. Свои обычаи, свои привычки, свой уклад жизни, своя мода. Недаром до Польши и Литвы рукой подать, а Пруссию помнит каждый валун у дороги. Ой, ну и голосок у этой барышни. Что же она так кричит с утра-то? А что к вечеру будет?

— Да откуда я знаю, куда эту падаль деть?! И, заройте ее на берегу, ну Семен Семеныч!

Падаль? Катя с подозрением посмотрела на желтый кофейник. Хозяйка гостиницы разорялась где-то за пределами дома. Катя чувствовала себя в «Пане Спортсмене» еще скованно, как и всякий новичок в незнакомом месте. Внутренний микроклимат гостиницы, как и расположение комнат, пришлось изучать уже утром. Вчера вечером было не до того.

В душе Катя была бесконечно благодарна Драгоценному В.А. за вчерашние посиделки в баре. Она там лепетала о своих злоключениях, описывала, как они наткнулись на труп на пляже. Кравченко вроде бы слушал внимательно — даже пиво отставил в сторону.

Потом дважды заказал Кате джин-тоник — поддержать слабеющие силы и нервы. Затем, когда они поднялись в свой номер, он собственноручно разобрал постель — действительно широкую, удобную и мягкую, за руку, как ребенка, отвел Катю в ванную и даже великодушно подал ей туда забытое банное полотенце. Хотя дома все эти обязанности обычно выполняла Катя.

Ночь Катя спала крепко и никакого дождя не слышала. Зато где-то часов в шесть услышала сквозь дрему голос Мещерского — бу-бу-бу: спиннинг, блесна, грузила, кажется, забыли, а виброхвост ты привез? — бубу-бу… Какой еще там виброхвост?!

Окончательно проснулась она уже в девятом часу утра. Кравченко и след простыл. Не было его ни в кафе внизу, где ждал завтрак, ни на улице.

— Ваш муж и Сергей лодку опробуют, — охотно сообщила Кате Юлия Медовникова, причем вид у нее был такой хитрый, точно она доверяла Кате бог знает какую сплетню, — просили передать, чтобы вы их к завтраку не ждали. А вы…

— Я — Катя, Екатерина, — Катя протянула хозяйке руку и улыбнулась.

— Ну как, хорошо отдохнули? — Медовникова зорко оглядела сервированный у окна столик. Это был единственный накрытый стол в маленьком кафе. — Я вчера не смогла у вас принять заказ на завтрак. Ваш муж и Сергей просили им наскоро с собой котлет нажарить на бутерброды. Очень рано было еще. А для вас у меня омлет, кофе, булочки только что испекла с корицей.

— Отлично, — Катя сразу повеселела, — наверное, трудно вам вот так под вкусы каждого жильца подлаживаться?

— А, какие тут жильцы, — Медовникова махнула рукой, — сезон в разгаре, погода как на юге, в Сочи, а все равно что мертвый ноябрь на дворе. Нет никого.

Минуту подождите, я омлет принесу, булки, масло.

Кофе на столе, горячий.

Все это она произнесла быстрой любезной скороговоркой. Но уже через секунду орала на кухне насчет какой-то «падали» Семену Семеновичу Баркасову. Который, оказывается, работал тут же при гостинице сторожем, уборщиком, электриком и еще кем-то.

— Угощайтесь, Катюша. — Медовникова павой вплыла с пластиковым подносом, уставленным тарелками.

— Что-то случилось? — Катя вопросительно посмотрела на двери кафе.

— Дохлая птица посреди двора валяется, представляете? Чайка. Брр, гадость, брюхо ей кто-то все расклевал, — Юлия брезгливо поморщилась. — Там у меня контейнер для мусора возле гаража, ну, конечно, птицы лезут, роются. Чаек у нас тут пропасть, ворон, голубей. Наверное, это ее вороны заклевали в драке или кошка соседская, дрянь, постаралась… Я сама до этой мерзости пальцем, конечно, не коснулся, а Семен Семеныч…

— Баркасов давно у вас работает? — спросила Катя.

— Три года, как только мы открыли гостиницу, — ответила Медовникова машинально, а потом с недоумением покосилась на Катю — ведь только что приехала, откуда фамилию-то уже успела узнать?

— Там вчера в дюнах мы с ним познакомились, — ответила Катя на ее немой вопрос, — он нас и позвал туда…

— Это вы про убийство? — Глаза Юлии вспыхнули от любопытства. — Это правда, что ее, бедняжку, ножом? Горло располосовали?

— Ужас, — Катя покачала головой, — в кошмарном сне такое не приснится… Первый мой порыв вчера был, извините, собрать чемодан, забрать мужа и немедленно уехать отсюда.

— Да что вы! Ну, это просто какое-то недоразумение, несчастный случай… Может, это и не убийство совсем… Нет, точно убийство? Ой, господи… Вот невезуха-то! — Юлия в сердцах стукнула кулаком по колену — она бочком присела за Катин стол. — Только-только дела пошли на лад, только клиенты нормальные появились, так вот нате вам! Но поверьте мне, Катюша, это просто какое-то роковое совпадение.

У нас тут тихо-спокойно, и всегда так было. Да и кому тут безобразничать? В поселке все свои, все друг друга знают.

— Ваш участковый вчера сказал, что убитая — приезжая. — Катя налила себе кофе и выбрала булку с корицей порумянее. — А вы, Юля, со мной за компанию?

— Я уже завтракала. В половине шестого сегодня встала. Кофе выпью за компанию.

— Фамилия убитой по документам Преториус, зовут Ирина, — продолжала свой рассказ Катя, — вам эта фамилия ничего не говорит? Может быть, она к вам в гостиницу заглядывала?

Юлия отрицательно покачала головой. Сделала несколько быстрых глотков кофе и тут же поднялась.

— Ну, приятного аппетита. Пойду гляну — убрал он эту мерзость, или же придется…

Она не закончила фразы. В распахнутых настежь дверях появился высокий молодой парень. Он медленно спустился по ступенькам в зал, оглядел пустые столы. Катя сразу же забыла и про омлет, и про булку с корицей. И неудивительно — редко-редко в пустое провинциальное кафе заглядывает такая жар-птица в мужском облике. Ни больше ни меньше — принц в изгнании, оставивший свой спортивный автомобиль на шоссе, запорошивший пылью дальних странствий белую куртку и фирменные сандалии. Незнакомец был хорош собой — высок, строен, загорел. Черты лица — мужественны, волосы — черны как смоль. Глаза были синими, что в сочетании с темной шевелюрой и золотистым загаром навевало грезы о Карибском бассейне и рае одновременно. Если бы его заставили сниматься в рекламе мужских дезодорантов или нижнего белья, каждый кадр стал бы откровением и произведением искусства, потрясая воображение яркими и точными деталями.

По тому, как сразу подтянулась, подобралась, изогнулась, насторожилась, заулыбалась, засияла Юлия Медовникова, Катя поняла, что незнакомец произвел на нее сильное впечатление.

— Мы уже открыты, добрый день, — пропела Медовникова голосом волшебной флейты. — Что-нибудь желаете?

— Поесть что-нибудь — бутерброд, гамбургер, — буркнул принц самым недружелюбным и прозаическим тоном, — и чашку кофе. С молоком сколько стоит?

— Растворимый двенадцать, кофе по-восточному в турке от…

— Растворимый. — Незнакомец прошел мимо Кати и устало присел за столик в углу.

Его одежда Катю крайне заинтриговала. Она была стильной, насколько может быть стильным пляжно-спортивный прикид. К тому же явно из дорогого магазина. Но сейчас имела такой вид, словно ее владелец спал не раздеваясь где-нибудь под навесом пивного ларька или на вокзале, предварительно вымокнув до нитки. Впрочем, на внешность незнакомца это никак не влияло. Даже напротив. Да что там говорить — одень его хоть в рубище, и то… Кто из поздних классиков обмолвился, что природная красота ярче всего видна на фоне рваных джинсов и замызганной футболки?

Незнакомец опустил лицо на скрещенные руки, словно его клонило в сон. Но уже через мгновение Катя почувствовала на себе его взгляд.

— Вы здесь живете? — тихо спросил он.

— Да, — ответила она, отчего-то тоже понижая голос.

— А это единственная здесь гостиница, не знаете?

Катя одновременно и кивнула утвердительно, и пожала плечами.

— Это ведь частная гостиница? — продолжал допытываться незнакомец.

— Да, частный отель «Пан Спортсмен».

Незнакомец вздохнул вроде бы с облегчением.

— Угощайтесь, — Юлия павой вплыла с подносом, — приятного аппетита. Еще что-нибудь будете заказывать?

— Нет. Девушка, подождите.., я могу переговорить с вашим администратором? — спросил гость.

— Ради бога. — Юлия выпрямилась и улыбнулась победоносно и загадочно. — Я вас слушаю.

— А, тем лучше. Послушайте, для меня тут должен быть заказан номер. Для меня и моей спутницы.

— Двухместный? — спросила Медовникова.

— Ну, наверное… Я знаю — номер заказан здесь, то есть в частной гостинице. На все выходные. Это ведь единственная здесь, в Морском, гостиница?

— Да, других нет. — Катя заметила — в лице Юлии что-то изменилось. Она оценивающе и настороженно оглядела незнакомца. — А вы нам разве звонили насчет номера?

— Нет, номер заказывал не я. Просто номер заказан здесь.., на фамилию моей знакомой. Наверное… — Это слово парень добавил как-то растерянно.

— А как ее фамилия? — вежливо, но холодно осведомилась Юлия.

И хотя вид у нее по-прежнему был загадочный, а голос бесстрастный, Кате показалось, что нечто в этой ситуации Медовникову крайне забавляет. Да так, что она едва-едва удерживается от усмешки.

— Номер должен быть заказан на фамилию… Преториус, — сказал незнакомец.

Медовникова покачала головой.

— Извините, вы ошиблись. На эту фамилию никто номера не заказывал. — Она быстро взглянула на Катю и прикусила губу.

— Да нет, как же… Быть этого не может! Я же точно знаю. Мы сюда к вам и ехали, — энергично начал возражать парень, — номер заказали на имя Ирины Преториус. Как же вы отказываетесь теперь, когда он даже полностью оплачен?

Последняя фраза заставила Юлию вроде бы призадуматься — так, по крайней мере, показалось Кате, затаившей от любопытства дыхание, когда парень назвал фамилию убитой.

— Вы не могли бы немного подождать? — спросила Юлия. — Мне надо позвонить, узнать.

— Куда позвонить? — быстро спросил незнакомец. — Что происходит? Разве Преториус не здесь, не в отеле?

Вопрос прозвучал тревожно, даже жалобно и, как показалось Кате, фальшиво. Было в нем что-то такое, режущее слух.

— Простите, а кем вам доводится гражданка Преториус? — громко со своего столика спросила Катя.

Незнакомец опешил от такой дерзости. Круто повернулся, грозно сверкнул глазами — ну просто сапфир в ювелирной витрине.

— А ваше какое дело, дорогуша?

— Мое дело служебное, дорогой. — Катя произнесла это четко, буковка к буковке, слог к слогу, как говорят только асы в полицейских боевиках. Поднялась, стараясь выглядеть как можно внушительнее (насколько, конечно, можно было выглядеть внушительно в коротеньких сиреневых шортах и ядовито-розовом топе). Пока он остолбенело смотрел на нее, она потянулась к сумочке с деньгами и документами, которую из предосторожности не стала оставлять в пустом номере, а захватила с собой в кафе. Достала удостоверение. Раскрыла.

— Из милиции? Капита-ан? — Юлия вытянула шею, читая «корку», и вдруг хихикнула:

— Круто.

— Ирина Преториус вчера днем была найдена мертвой на здешнем пляже, — загробным тоном изрекла Катя, глядя прямо в сапфировые, темные, как море во время шторма, очи незнакомца (боже, какие у него глаза, какие ресницы! Ну, мужчина!). — И хотите вы того или нет, вам придется отвечать на вопросы начавшегося по этому делу следствия.


Глава 7
ЛОДКА

Мертвая чайка возле гаража настроила Сергея Мещерского на мрачный лад. По рассеянности он едва не наступил на этот комок окровавленных перьев… Так и не сумев заснуть, он вышел около шести в коридор с намерением разбудить Кравченко, но неожиданно столкнулся с ним возле четырнадцатого номера. Кравченко буркнул что-то вроде «комары заели» и «тихо, не суетись, Катька еще спит!». Судя по всему, планы у него на утро были точно такие же, как и у Мещерского, — ему не терпелось увидеть собственными глазами арендованное ими плавсредство и убедиться, что это не худое корыто. Шепотом обсуждая моторную лодку и цену, уплаченную Базису за ее аренду, они спустились во двор.

В «Пане Спортсмене» было тихо. Но спали не все.

Базис уже поднялся. По его словам, ему предстоял вояж на соседнюю птицефабрику за цыплятами и в совхоз за кефиром, сметаной и творогом. Стоя возле гаража и поеживаясь от утренней прохлады в ожидании, пока он отыщет ключи от замка швартовых моторки, Мещерский с отвращением созерцал распотрошенную птицу, валявшуюся возле мусорного контейнера. Вид этой чайки отчего-то его тревожил. Откуда она тут взялась? Вчера вечером ее точно не было. А разве чайки летают ночью? Отчего-то настойчиво лезли в голову ассоциации с чеховской пьесой, и возникал вроде бы нелепый вопрос: что бы это значило? Или это примета, знак? К чему?

Базис возник в дверях гаража с отмычкой и неожиданно раздумал ехать за провизией — успеется. Предложил проводить их до причала. Мол, там с замком проблемы, да и с мотором тоже… «Я, ребята, лучше сам вам сразу все покажу, как там управляться, как что. А то мотор хоть и зверь, но с капризами, гад». Мещерский и Кравченко многозначительно переглянулись — так, начинается, вот что значит выбирать плавсредства по телефону, не глядя. Правда, и выбирать, собственно, было не из чего. У Базиса имелась только одна моторная лодка.

Поселок еще спал. На остановке стоял первый автобус. В нем было пусто. Однако на пристани уже выстроилась вереница грузовиков-"Газелей" — перекупщики приехали к рыбакам за ночным уловом.

— Мало рыбы, — вздохнул Базис, перехватив взгляд Кравченко в сторону пришвартованных возле мола лодок и катеров, — так себе улов. Кое-что для продажи, кое-что себе на засол, ну и чтобы вас, отдыхающих, рыбалкой побаловать. И все. А для консервных заводов вся рыба из Польши идет. Черт их знает, сети, что ли, у поляков лучше? Григорий Петрович вон консервную фабрику у нас взялся реконструировать, уж не знаю, о чем он думает? Или с поляками начнет кооперироваться, или наших тюленей ударными темпами вкалывать заставит.

— Кто это — Григорий Петрович? — осведомился Мещерский, зевая. — Ох, и спать охота. Когда в кровати лежал — сна ни в одном глазу не было. А тут, на берегу, прямо сил нет.

— Хозяин. — Базис сказал это просто, как нечто само собой разумеющееся. — Крепкий мужик, денежный. И с размахом. Да вы его видели, ну вчера-то. Жених. Они с Мартой приезжали отреставрированный «Мерседес» смотреть. Ах, мама моя, машину-то вы и не видели… — Базис всплеснул руками. — Красавицу мою, гордость. Три года по гайке собирал. Сколько труда вложил, пота своего пролил. Но не жалко. Григорий Петрович говорит, что, если покупателя хорошего найти, машина тысяч за сорок уйдет. Потому что ,это раритет, да еще с такой родословной, что…

Мы с ним владеем ею пополам, как компаньоны.

Ему кузов всего за пятьсот баксов достался. Его в дюнах здешних наши поисковики нашли, ржавый весь, снарядом перекореженный. В песке лежал недалеко от развалин бывшего лагеря гитлерюгенда.

— Однако, атмосфера у вас тут, Илья, — хмыкнул Кравченко, — занятное местечко этот ваш анклав.

И народ тут, гляжу, любопытный, сплоченный. Прямо как партизаны вы тут.

Базис усмехнулся и повел их по причалу. Моторка оказалась хоть и не новой, но на первый взгляд вполне ничего — маленькая такая лодочка, аккуратненько и невинно выкрашенная голубой красочкой. Правда, мотор завелся не сразу, а лишь с четвертой попытки.

Базис утверждал, что лодка — зверь (у него все механизмы были «зверями»), что хоть в Швецию на ней плыви, что приобрел он ее у рыбаков, что еще на ней отличная лебедка была для сетей, однако, когда лодку поднимали, лебедку пришлось снять. Дергачев потом за ней даже и нырять не стал, потому что…

— Погоди-ка, Илья, — опешил Мещерский, — когда это вы эту лодку поднимали? Она что, тонула? — Он подозрительно оглядел корпус моторки и отметил, что краска на носу совсем свежая, да и нанесена слишком толстым слоем, словно специально, чтобы прикрыть заваренный шов пробоины или же…

— Ну, вроде. Но вы не волнуйтесь, дырку я сам заделал. Махонькая была дырка-то. — Базис потупился смущенно. — Это наши с маяка шли, ну и наскочили в тумане по пьянке друг на друга. Одна лодка затонула.

Потом мы с Ваней Дергачевым на место крушения сплавали. Он нырнул, посмотрел — человек он опытный, сказал: лодка в норме, пробоина небольшая. Ну, я у ребят лодку по дешевке купил, потом мы с Дергачевым ее подняли, а лебедку пришлось бросить, потому что…

— Дергачев, он что, тоже рыбачит? — недоверчиво спросил Мещерский.

— Рыбачит! Скажешь тоже. Сережа, дорогой мой, он профессиональный водолаз. Ныряльщик-спасатель. В Калининграде в портовой службе МЧС работал. А как сюда перебрался следом за… — Тут Базис запнулся, кашлянул. — Ну, в общем, сейчас у него трудные времена. Янтарем одним кормится, когда не пьет.

— Как он? Пришел в себя? — спросил Мещерский.

— Кажется, протрезвел. Юля его сейчас покормит…

Она хоть и кричит, а любит его, жалеет. Парень он что надо, но.., пропал совсем, а все потому, что… А, ладно, давайте грузиться. — Базис хищно, как пантера, запрыгнул в лодку, зазвенев якорной цепью. Лодка сразу неустойчиво закачалась, едва не черпая воду низкими бортами. — От причала на веслах немного пробежим, разомнемся. Вам, городским, это полезно — вместо гимнастики. А потом на глубине мотор опробуем. На все тридцать три оборота жахнем!

На весла сел Кравченко — как самый сильный.

Базис (он напрочь забыл и про свои обязанности в гостинице, и про куриную ферму) с упоением руководил с кормы, играя роль капитана. Мещерский угнездился на носу, втайне страшно гордясь ролью впередсмотрящего. В его памяти отчего-то всплывала картина из старого фильма про китобоев. Казалось — вот-вот в рассветном тумане мелькнет огромный фонтан, и тогда, эх, раскинулось море широко… Но перед ними расстилалась спокойная, плоская, как блюдце, бухта.

Слева по борту очень далеко на мысу мигал маяк, а справа желтыми волнами тянулись прибрежные дюны.

И над ними словно парила в воздухе кирпичная массивная башня, увенчанная тускло-ржавой иглой шпиля — церковь Святого Адальберта, смотрящаяся одновременно в гладь моря и невидимого отсюда мелкого пруда.

Базис рассказывал, где, в каких местах как клюет.

Конечно, как он и предупредил, рыбы здесь маловато, но для туристов хватит. Потом начали обсуждать прикормку — якобы у каждого рыбака она тут своя. Одной наживкой, мол, не обойдешься, нужно приваживать рыбу прикормкой, но только на спокойной воде. Секреты рецептов прикормки строго хранятся каждым рыбаком.

— Лично я, когда мы с Дергачевым в ночь на лов выходим, с вечера еще замешиваю крутое тесто, ну, вроде как для клецок, что Юлька делает. Потом тру туда три зубца чеснока, делю на малюсенькие такие порции… Миха Линк, правда, когда с нами едет, вместо чеснока кунжутное масло очень советует. Но это в фатерланде у них в супермаркете пошел купил. А я этот кунжут, например, и в глаза-то никогда не видел.

Нет, говорю я ему, нет, либер фройнд, чесночок наш ядреный для нашей балтийской селедочки, салаки, да даже для угря самый смачный на дух, потому что…

— Значит, и Линк с вами на рыбалку ездит? — спросил Мещерский, созерцая церковный шпиль. — А как вы с ним объясняетесь-то?

— Все путем. Он по-русски быстро схватывает. А уж насчет рыбки прямо с лета сечет. Он русский, между прочим, пять лет в университете учил. Но там ведь по книжкам все. В разговорном, конечно, он сильно плавает. Но это как обычно. Марта-то вон в немецком тоже не больно сильна. А ведь фактически немецкий для нее родной.

— Марта, как я понял, — это та курносая очаровательная Дюймовочка, что вчера сюда приезжала? — спросил Кравченко, налегая на весла. — А что — этот Линк и она тоже того?

— Ничего не того. Она его троюродная сестра. Кузина, как в старину говорили. Они друг о друге узнали в девяносто втором, что ли, когда она еще в университете в Калининграде училась. Через землячество, через консульство, когда наши немцы родственников в Германии начали искать.

— А Линк, он кто, собственно, есть? Чем он тут занимается? — с любопытством спросил Мещерский. — Он что, архитектор, археолог? Реставратор? Какое отношение к церкви имеет?

— Самое прямое. Будет ее настоятелем, когда ремонт закончится и он у себя в Германии сан примет.

Церковь, он нам рассказывал, когда-то давно католикам принадлежала, потом ее евангелисты забрали. Ну а сейчас ее опять евангелистской общине вернули.

А Линка сюда из Дрездена община прислала. Он говорил: есть проект такой у них и у нашего Министерства культуры — священник-строитель. Сам свой приход в порядок приводишь, сам паству набираешь, сам потом и пастором здешним будешь. Для Линка, как он говорит, это очень важно. Возвращение, мол, к корням, к истокам. У него все предки — выходцы из Восточной Пруссии. Отец и тот здесь родился, в Инстербурге, перед войной. Даже вон родственники, как видите, здесь остались.

— Интересно, много он тут евангелистов себе наберет среди вас? — фыркнул Мещерский.

— А это его дело. Православной церкви тут нет. Да и вообще никаких других до самой границы. Только в Ниде костел, кажется, но это уже Литва. А его община поддерживает, финансирует. Ремонт внешний почти закончен, осталась внутренняя отделка. А еще год назад поглядели бы вы, какие там руины были — ничего, кроме колокольни. Он и орган вон хочет поставить. Да пусть. Все не так скучно зимой будет. Сейчас лето, хоть какие-то новые люди, отдыхающие у нас. А зимой — тоска смертная. Дожди да шторм с ледяной крупой. Ну хоть праздники будем как люди вместе встречать — Рождество, Пасху, Новый год. А какая будет тут церковь — все едино. Мне лично, — Базис наклонился к мотору, словно слушая его глухое ворчание. — Да и другим тоже. Тут у нас, когда вторая девочка пропала, думаете, мать ее и бабка Вера Осиповна к участковому нашему побежали? Щас! В церковь к Линку сначала помчались, чтобы свечку за здравие, за счастливое избавление поставить. Линк мне потом рассказывал, что сначала даже не знал, как быть, потому что вроде не по их уставу все, потом мессу отслужил, потому что…

Базис вдруг осекся, тревожно уставился на Кравченко и Мещерского, словно казня себя, что сболтнул что-то лишнее.

— Так, — Кравченко перестал грести, — вот, значит, как оно тут, — он хмыкнул. — Ну, действительно ку-рорт.

Этот «ку-рорт» прозвучал с непередаваемой интонацией. Мещерский хотел сразу же строго уточнить: о какой еще второй пропавшей идет речь? Что, значит — была еще и первая? Но не успел. Пресекая и отсекая разом все возможные вопросы, Базис лихо нажал на стартер. Мотор на этот раз завелся сразу. Лодку дернуло, и она заскакала, как поплавок, с волны на волну.

— Тянет! — восторженно заорал Базис. — Я же говорил вам — до Швеции плыть можно, а? Чем мы не варяги?


Глава 8
СВИДЕТЕЛЬ

— Вам все равно придется отвечать на наши вопросы, — повторила Катя, не спуская глаз с незнакомца.

И в этот момент, по логике вещей, по любой из существующих в мире логик — книжной, киношной, авантюрно-приключенческой, детективной или научно-фантастической, незнакомец должен был понять, что пришло время открыть карты, что стечением обстоятельств он загнан в угол и ему просто ничего не остается, как развязать язык. Увы, Кате снова пришлось столкнуться с суровой реальностью, не признающей логики.

— Да? — хмыкнул незнакомец презрительно. — Щас, разбежался.

— Но гражданка Преториус мертва, и вы должны…

— Я должен? Кому? Тебе, киска, я не должен ничего. — Он залпом допил свой кофе, неторопливо и уверенно поднялся, пошел к стойке. Бросил на пластиковый лоток кассы деньги и повернулся к двери.

Катя тревожно следила за ним. Вот сейчас он уйдет, исчезнет из поля зрения, канет в неизвестность, и, может быть, с ним оборвется единственная нить, ведущая к разгадке убийства на пляже. Этого, естественно, допустить нельзя. Но как его задержать? Скомандовать: стой, к стене, руки за голову? Ой, господи, как все это сложно…

— Постойте, погодите, куда же вы?! — воскликнула она жалобно, вскочив из-за стола и едва не свалив на пол сахарницу. — Вы не можете так… Да послушайте вы меня!

Незнакомец уже взялся за ручку двери. Распахнул ее, и.., послышался удивленно-негодующий возглас.

Незнакомец на кого-то наткнулся на ступеньках бара и, возможно, впопыхах отдавил кому-то ногу. Кто ему там встретился лоб в лоб, Кате было не видно из-за сразу же захлопнувшейся двери, но голос она услышала:

— Ну ты, полегче, ослеп, что ли, в натуре? — Человек за дверью проснулся этим солнечным утром явно не в лучшем своем настроении.

Катя умоляюще посмотрела на Юлию Медовникову. Та, кажется, сразу узнала этот голос.

— Ваня, ну-ка задержи его, — крикнула она зычно, — он мне заказ не оплатил, сбежал! — Она быстро кивнула Кате на дверь в кухню.

— Ты что же это? — осведомился за дверью тот же недовольный хрипловатый баритон. — Денег нет?

Бедный совсем, а?

— Без рук, ты, давай без рук, понял — нет? А то ведь я тоже могу.

— Беги за участковым, ему по телефону сейчас фиг дозвониться, беги так, тут рядом, — скомандовала Юлия, — он у себя в опорном. Почту нашу видела уже? Так он там, только у него дверь с торца. Да беги же, а то Дергачев, кажется, не совсем еще пришел в себя с перепоя. Как бы ребра этому мальчику не переломал. Ой, да они уже, кажется, сцепились! Уже лупят друг друга… Беги же скорей, не жди!

Катя через кухню выскочила на задний двор гостиницы. Возле контейнера с мусором копошился вчерашний старичок Баркасов. Чертыхаясь, он нес куда-то на пожарной лопате дохлую чайку. Кучка белых окровавленных перьев валялась на земле.

— Семен Семенович! — уже по-свойски окликнула его Катя.

— Аюшки!

— Там драка в баре, клиент безобразничает. Дергачев его задержать пытается, идите помогите ему, а я по просьбе Юли за участковым. Если его в опорном нет — куда мне бежать, где его искать, не знаете?

— Или у себя он на квартире, или на причале, если не в опорном. Комнату-то он у Сидоренковых снимает. На площади переулок слева, дом кирпичный, синий забор, они вместе с Дергачевым там квартиранты.

Да нет, вряд ли на квартире, он должен быть в опорном… Э, милая, это вчера ты была на берегу-то? Ох, ну и дела, прямо жуть берет. Ты, значит, тут с ребятами у нас в гостинице отдыхаешь?

— Да, да, Семен Семеныч, кстати, меня Екатерина зовут.

Эту важную новость Катя сообщила Баркасову уже на бегу. В душе она была благодарна и этому милому старику за его подробный отчет о том, где сыскать участкового, нужного в этой ситуации позарез, и Юлии за ее сообразительность и находчивость, и даже Дергачеву, которого еще вчера она ну просто на дух не переносила.

Нет, какие все-таки славные, отзывчивые люди тут живут, на этой косе — узкой, как лезвие бритвы, полосе между морем и заливом. Морская душа — широкая душа. Да, этому лейтенантику Катюшину крупно повезло с таким сознательным населением. Ведь главное в раскрытии убийства что? Конечно, работа со свидетельской базой, как скажет Никита Колосов. И даже если большая половина этой самой свидетельской базы ничегошеньки о деле не знает, но все же косвенно старается помочь чем-нибудь, это уже греет душу человека в погодах. Доброе слово и кошке приятно, не то что милиционеру! Потому что вселяет хоть смутную, да надежду, что общими усилиями даже запутанное и темное дело сдвинется с мертвой точки. И блеснет луч надежды. И разгорится заря новой жизни и…

Нет, кажется, эта фраза совершенно из другой оперы.

Так восторженно мыслила Катя, мчась на всех парах и то и дело теряя на лету босоножки-шлепки, устремляясь к зданию почты на площади, — мимо домов, заборов, садов, кур, гусей, важно вышагивающих по дороге навстречу и абсолютно не расположенных уступать дорогу, мимо двух молоденьких мам с колясками и младенцами, мимо юного почтальона верхом на древнем немецком мопеде (год выпуска — никак не позднее середины шестидесятых).

Позже она кардинально изменила это свое скоропалительное и радужное мнение от знакомства с местными. Честно говоря, скоро от всей этой восторженной чепухи не осталось и следа.

Участковый Катюшин заседал в опорном пункте.

В обнимку с телефоном. Опорный пункт действительно располагался в торце почты — железная дверь, как в противоатомный бункер, а за ней две крохотные комнатушки. Одна — приемная, где на двух стульях сидели в расслабленных позах четверо бритых под братков подростков в спортивных костюмах. Вторая — кабинет, святая святых, где за письменным столом, смутно напоминающим школьную парту, между облезлым сейфом и шкафом, набитым бланками, расположился участковый Клим Катюшин, облаченный на этот раз, согласно уставу, в полную милицейскую форму. Как и положено в часы приема жалоб и заявлений от населения.

Когда Катя без стука влетела в опорный пункт, он хмуро беседовал с кем-то по телефону, то и дело что-то переспрашивая у пятого подростка, тоже бритого под ноль и тоже вяло и расслабленно раскинувшегося перед ним на стуле. Кате сначала померещилось, что это бритый мальчик, но оказалось, нет — бритая, колючая, как ежик, девочка лет пятнадцати в джинсовом комбинезоне, украшенном бахромой и булавками. На левом предплечье и голом фарфорово-розовом темени девочки синели татуировки.

— Значит, часто она в гараж ходила? — переспросил Клим снова, перед этим сердито буркнув что-то в трубку и брякнув ее на телефон. Тут он поднял глаза и узрел Катю.

— Нечасто, чаще все-таки в церковь, про которую вы раньше меня спрашивали. — Голосок у бритой девочки был тоненький и сипло-прокуренный одновременно. — Ей наш немец нравился, ну просто отпад.

Я ей говорила: и че ты, Светка, в нем видишь? Длинный шланг, тощий, как разденется на пляже — одни кости, а она…

— Ну ладно, Рита, спасибо, потом поговорим. Ты иди, ко мне пришли тут. Хм.., по делу. — Катюшин, не сводя глаз с Кати, медленно поднялся из-за стола.

Рита-ежик стрельнула в сторону Кати хитрыми глазками, сползла со стула и вильнула за дверь.

— Я всю ночь не спал, думал, волновался — как ты, как одна до гостиницы добралась. — Клим говорил и смотрел так, словно Катя была настоящим привидением.

— Как видишь, не рассыпалась, дошла. Я вот по какому вопросу. — Катя тут же хотела перейти к делу, но…

— Помнишь, что я тебе вчера сказал?

— Насчет чего? Насчет убитой?

— Нет, — он укоризненно вздохнул, — про любовь с первого взгляда. Так вот. Что скрывать? Это оно самое и есть. Здесь, — он приложил ладонь к кителю с левой стороны.

— Что? — не поняла Катя.

— Чувство.

После этого «чувства», произнесенного глухим бархатным тоном завзятого казановы, было ну просто грешно спускать его на землю, открывая суровую правду насчет субординации и старшинства званий.

Но без всех этих точек над i нельзя было и надеяться, что этот милицейский клоун доведет до ее сведения подробности осмотра места происшествия и трупа, произведенного опергруппой и экспертами. А подробности и новости (если таковые, конечно, имелись) Катю остро интересовали, тем более сейчас, когда в «Пан Спортсмен» так неожиданно, как снег на голову свалился какой-то знакомец Ирины Преториус.

— Послушайте, Клим…

Но он просто заткнул ей рот вопросом:

— Ты правда с мужем сюда приехала? Не разыгрываешь меня, нет? Я и об этом тоже думал. Значит, так.

Делаем все красиво. Я сейчас сажаю тебя на мотоцикл, везу в гостиницу, ты зовешь мужа, мы с ним говорим как мужики. Все. Без тебя — ты пока кофе в баре попьешь.

— Да в баре драка! — Катя, чтобы прервать это его «делаем красиво», даже ногой топнула. — Я поэтому и сюда примчалась. Скорее, там в кафе Дергачев типа одного пытается задержать до твоего прихода. Этот тип утром откуда-то появился, спрашивал о Преториус! Ну что ты.., что вы смотрите на меня так глупо, лейтенант?! — От злости она перешла на «вы». — Заводите свой драндулет, а то он вырвется от Дергачева, и тогда…

— У Вани не вырвется никто. — Катюшин царским жестом снял с сейфа фуражку и, приблизившись почти вплотную к Кате (он едва доставал ей до подбородка), сказал:

— Ты удивительная, просто необыкновенная.

«А ты контуженный, наверное», — в сердцах подумала Катя. Взгромоздившись за спиной участкового на мотоцикл, она прикидывала, когда же объявить ему, что они — коллеги, сейчас или сразу же после допроса незнакомца? Решила — лучше после. И когда Катюшин заложил лихой вираж на повороте, даже похвалила его скрепя сердце, перекричав рев мотора:

— А ты классно водишь!

На что он сразу живо откликнулся:

— С любимой женщиной я еще круче вожу. Шепни, что любишь, — в момент убедишься.

Кате захотелось съездить его по затылку за дерзость.

Удержало лишь то, что Катюшин был в форме и они в этот самый момент ехали мимо причала, где полно было лодок и суетились люди. Жизнь в Морском в этот солнечный погожий денек буйно кипела.

Столь же буйно кипела она и в «Пане Спортсмене».

Они успели вовремя. Едва Катюшин остановил мотоцикл возле гостиницы, как они услышали доносившиеся из бара звуки битвы — грохот падающих стульев и вопли Юлии Медовниковой.

Катюшин рывком распахнул дверь, словно укротитель, спешащий в клетку с тиграми. Битва переместилась уже на пол, в горизонтальное положение. Дергачев и незнакомец с сопением и невнятными ругательствами катались по полу, тузили друг друга кулаками и пинали ногами. Юлия, вооруженная щеткой, кружила над ними как коршун с еще не вполне ясными, но, судя по всему, недобрыми намерениями — огреть того, кто первый подвернется под руку, по голове.

— Руки вверх, — смачно скомандовал Катюшин с порога. — Иван, хватит, — брось. Отпусти его, слышишь? Да кончай, я сказал, пусти!

Дергачев, случайно оказавшийся в этот момент сверху, прижал своего противника к полу.

— Я что — я ничего! А он мне кулаком под дых, сволочь. — Он сел, тяжело дыша и трогая ссадину на скуле. — Я вообще сюда чай пить шел. А этот налетел на меня, чуть с ног не сшиб, да еще и за заказ не заплатил. Юля, подтверди!

— Врешь, придурок! — выпалил незнакомец, тоже садясь и с отвращением отпихивая от себя ноги Дергачева. — Сумасшедший, психопат буйный! Да уберите от меня этого алкаша!

— Я те сейчас покажу алкаша! — рявкнул Дергачев.

— Гражданин, ваши документы. — Катюшин, доходивший высокому незнакомцу едва до плеча, произнес это тоном околоточного (Кате показалось — вот сейчас добавит: «Благоволите, сударь!»).

— Но это же он ко мне прицепился ни с того ни с сего! Я-то тут при чем? А за ту бурду, что тут за кофе выдают, я заплатил!

— Бурду?! — Юлия швырнула щетку на пол. — Дома жене за завтраком это скажите. Бурду… Тогда нечего по барам спозаранку шляться! Всю посуду мне вон разгрохали, весь сервиз…

— Ваши документы, — терпеливо повторил Катюшин, — паспорт.

— У меня нет с собой паспорта. Не взял. Вот только что есть. — Незнакомец полез в задний карман некогда белых и стильных, а теперь мятых, покрытых пылью и пятнами кофе брюк и вытащил пластиковую карточку.

Катюшин взял ее, повертел в руках.

— Это филькина грамота.

— Это филькина грамота?! — Незнакомец обиделся не на шутку. — Да тут же все есть — фамилия моя, имя, даже фото — вот!

Катя из-за плеча Катюшина рассмотрела карточку — вроде бы клубная, членская карта какого-то «Трансатлантика» с цветной маленькой фотографией.

— Чайкин Борис Львович? — спросил Катюшин, сверяясь с ней.

— Ну да, Чайкин. Я — Чайкин. Со мной все выяснили. А с этим кретином что? Он же напал на меня при свидетелях.

Катя посмотрела на Чайкина. И, как и Сергею Мещерскому, ей вдруг сразу отчего-то припомнилась чеховская пьеса. И мертвая птица на дворе. Надо же…

Вот оно как, оказывается, бывает.

— Гражданка Преториус Ирина — ваша знакомая, родственница? — спросил Катюшин.

— Я не понимаю, — Чайкин посмотрел на Катю, — это какое-то недоразумение, да? Мне сказали, они… она, что — правда, мертва?

— Она убита вчера днем. А вы были с ней знакомы, судя по вашему восклицанию. И?

— Что? — Чайкин тревожно оглядел их. — Да что вам всем нужно от меня?

— Я же вас предупредила: вам придется отвечать на вопросы следствия: хотите вы этого или нет. Это вот местный участковый, — подала голос Катя.

Катюшин удивленно оглянулся.

— Прежде чем требовать документы, лейтенант, надо представиться самому, — назидательно шепнула она, снова переходя на «вы». — Он не из вашего поселка. И о том, кто вы такой, понятия не имеет.

— Юль, свари кофе, что ли, покрепче и пожевать чего-нибудь, — хмуро попросил Дергачев, отходя в дальний угол бара и усаживаясь за стол, что был накрыт для Кати. — Слушайте, а кто знает, что вчера было? Кто это бил меня вчера?

Видно, следом за «Чайкой» пришла очередь «На дне». Классика бессмертна.

— Ладно, ты-то помолчи пока, — приказал Катюшин примирительным тоном и снова обратился к Чайкину:

— Ну? Я жду ответа.

— Да какого ответа, какого?

— Вы знали Преториус?

— Ну, знал. А как она умерла? Кто ее убил? Муж ее тут? Он что, приехал?

Град вопросов. Град-виноград…

Катя краем глаза наблюдала за Юлией и Дергачевым. Оба с явным любопытством ловили каждое слово Чайкина. Заметил это и Катюшин.

— Ну-ка, давайте свежим воздухом подышим, — он подтолкнул собеседника к двери, а сам спросил Медовникову:

— Юля, а Илья дома?

— На птицефабрику уехал вроде бы. Что-то его долго нет, — ответила она. — Ему что-нибудь передать, Клим?

— Нет, спасибо, я с ним потом сам переговорю.

Когда они выходили на улицу, Катя оглянулась — Юлия была уже в кухне, взяла со стойки трубку радиотелефона и лихорадочно нажимала на кнопки. «Она ведь и раньше хотела кому-то звонить, — вспоминала Катя, — как только про заказ номера от него услыхала».

— Ну, я вас внимательно слушаю, — объявил Катюшин, когда почти насильно усадил Чайкина за столик на летней веранде кафе. — Все о вас и покойной гражданке…

— Погодите, дайте хоть с мыслями собраться… — Чайкин тупо глядел на стол. — Убита. Это что, ограбление, да? Или же.., это не ограбление? А муж ее здесь?

— Пока мы только разбираемся в деталях. Ваши показания, возможно, что-то прояснят, — снова подала голос Катя и снова поймала взгляд Катюшина. Он явно был взволнован и обескуражен — этим «мы».

— Но мне нечего скрывать. Мы приехали сюда с Ириной Петровной из Калининграда по делам. Точнее даже, по поручению ее мужа. Я.., работаю у ее мужа.

— Кем? — спросил Катюшин, разглядывая Чайкина.

— Я вожу машину.

— Красный «Пассат»? На нем вы сюда приехали?

— Ну да, да. Дела могли задержать нас с Ириной.., с женой моего шефа на несколько дней, и поэтому Ирина Петровна заказала номер в здешней частной гостинице. Так она мне сказала перед отъездом. Мы должны были там встретиться, когда…

— То есть как встретиться? Вы же ехали вместе. Вы же шофер?

— Ну да, я шофер, но и не только… Иногда мне приходится выполнять другие поручения шефа. Тут тоже пришлось задержаться по одному делу в Зеленоградске. Жена моего шефа поехала одна, она отлично водит машину. Мы договорились, что вечером встретимся в отеле.

— То есть еще вчера вечером?

— Да, да, вчера! Что вы все цепляетесь? Но я задержался несколько дольше, чем ожидал. Пропустил автобус, попутки что-то не попались. Приехал сюда только утром, на первом рейсовом. Пошел искать гостиницу.

— Как-то странно вы ее искали, — заметила Катя, — вы что, названия отеля не знали?

— Ну, я просто забыл.., здесь же всего один частный отель в Морском?

— Значит, когда точно вы расстались с гражданкой Преториус? — спросил Катюшин.

— Вчера днем, где-то около одиннадцати. Мы были уже в Зеленоградске, выехали из Калининграда рано…

— А чем вообще занималась Преториус? — спросил Катюшин.

— Она? Ну, ее муж известный предприниматель.

Экспорт машин из Германии. У него целая сеть автосалонов. Она тоже была в бизнесе.

— А вы, значит, просто их шофер?

— Да, — мрачно ответил Чайкин.

— А сюда, в Морское, по какому же делу вы приехали? — спросила Катя вежливо.

— Моя хозяйка собиралась провести здесь деловые переговоры.

— С кем?

— Я точно не знаю.

— Ах да, вы же простой шофер. — Катя поймала его взгляд — снова сапфиры сверкнули огнем, как на витрине ювелирторга.

— А что это такое? — Катюшин кивнул на карточку «Трансатлантика», лежащую на столе.

— Ну, это клуб такой, бизнес-центр в Калининграде, я состою его членом. Паспорт, извините, не взял с собой.

— А где же ваши водительские права? — Спросил Катюшин вкрадчиво. — Тоже позабыли?

— Я.., нет, почему? Все осталось в машине, я торопился. Господи боже, я же вам объясняю, я задержался в Зеленоградске, сюда добирался на автобусе…

— А где вы сегодня ночевали? — спросила Катя. — В баре ночь коротали в этом самом Зеленоградске?

Или на скамейке на пляже?

— Послушайте, я не понимаю…

— Это вы послушайте, Борис. Всю эту беспомощную нелепую ложь, что вы тут нам плетете, можете больше не повторять.

— Я говорю правду.

— Вы лжете, Чайкин, — отрезала Катя. — И зря.

Вы, по-моему, до сих пор ничего не поняли. Она мертва. Убита. И в такой ситуации, будь я на вашем месте, я бы сто раз подумала, прежде чем так нескладно и наивно врать.

Чайкин замолчал. Катюшин что-то обдумывал.

— Ладно, — сказал он, — сейчас в больницу со мной поедете, в морг в Зеленоградске. Формальное опознание тела нужно провести. Ну а после поглядим, как и что. Вон мой мотоцикл стоит. Идите, садитесь. Я сейчас.

— Послушай, ты что это? — спросил он, едва Чайкин удалился к мотоциклу. — Я не понял. Кто тут у нас командир, а?

— Мне кажется, я, — кротко ответила Катя и сделала то, что давно собиралась, — достала из кармана шорт удостоверение. — Из нас двоих, лейтенант, а кроме нас двоих тут власть никто, кажется, и правосудие пока не представляет, командовать парадом, как старшей по званию, надлежит мне.

Катюшин вник в удостоверение. Едва не зарылся в этот маленький кусочек картона.

— Не может такого быть, — сказал он.

— Все может быть. — Катя убрала удостоверение. — Впрочем, на лидерстве я не настаиваю. Это ваш участок.

— Мой, — тихо сказал Катюшин. — Нет, быть такого не может. А ты…что же ты…что же сразу не сказала?

— Так интереснее. Правда?

Он глянул на нее снизу вверх. Потом выпрямился, расправил плечи, гордо вздернул подбородок.

— Ни от одного слова своего не отказываюсь, — вздохнул он тяжко. — А вы.., а ты правда тут с мужем отдыхаешь?

— Чистая правда, — ответила Катя. — А теперь, Клим, вернемся к Чайкину. Что ты с ним после опознания в морге делать собираешься?

— На пятнадцать суток водворю, — меланхолично ответил Катюшин, думая явно о чем-то другом, — за вранье.

— Но это незаконно.

— Ну тогда за драку. Объяснения с Ивана, с Юлии возьму и оформлю как мелкую хулиганку.

— А ты давно этого Дергачева знаешь? — осторожно осведомилась Катя. — Мне сказали, вы вместе квартиру снимаете?

— А ты обо мне и справки навела? Уже? — Он глянул на нее и снова вздохнул. — — Я его знаю сто лет. Мы в одном дворе жили.

— Где? Здесь, в Морском?

Катюшин покачал головой — нет.

— Мы из Калининграда.

— Значит, ты оттуда родом? А сюда после училища попал?

— Ага, — ответил Катюшин, — почти. А карточка, между прочим, что нам этот фрукт предъявил, натуральная. Только «Трансатлантик» этот никакой не бизнес-центр. Это новый развлекательный комплекс возле порта: казино, бары ночные, стрип-шоу, клубы, кабинеты ВИП с девочками и все такое. И карта эта никакая не членская, пусть он нам тут не заливает. Это что-то вроде рабочего пропуска туда на каждый день.


Глава 9
СЕЛЬСКАЯ САМОДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

Перед тем как увезти Чайкина в морг, Катюшин о чем-то разговаривал с Юлией Медовниковой. Они беседовали у стойки бара, и нарушить их трогательный междусобойчик Катя не решилась, хотя… Судя по быстрым взглядам, которые бросала Медовникова в окно на курившего возле мотоцикла Чайкина, разговор шел о нем. И это было странно, ведь Юлия явно видела его впервые, он был чужаком в поселке. А потом Катюшин со свидетелем уехали. Юлия сразу же заторопилась наверх убирать номера, и Катя от нечего делать решила прогуляться по поселку. На этот раз не бегом, а медленно и с праздным любопытством, как и положено приезжим отдыхающим. Но тут вернулись Кравченко и Мещерский, вроде бы на первый взгляд вполне удовлетворенные и морской прогулкой, и лодкой. Тут же возникли шум, гам, суета, суды-пересуды. Решено было ехать рыбачить прямо завтра на рассвете. Тут же потребовалось срочно проверять спиннинги, лески и прочие причудливые удочки. Катя с полчаса терпеливо присутствовала при всем этом рыбацком балагане, наблюдая за счастливыми, довольными и, как ей казалось, младенчески-трогательными лицами мужа и его закадычного товарища. Потом терпение ее лопнуло, она позаимствовала из холла гостиницы складной шезлонг и отправилась по берегу от места вчерашней трагедии. И отлично позагорала.

Честно признаться, сначала на пустынном пляже ей было как-то не по себе. Она то и дело смотрела по сторонам, вздрагивала и зорко вглядывалась в дюны — не крадется ли и к ней какой-нибудь здешний псих с кухонным ножом? Но солнце припекало все жарче и жарче, и на берег сползались отдыхающие. Их оказалось в Морском не так уж и мало, несмотря на жалобы Медовниковой на мертвый сезон. В соседстве с двумя степенными супружескими парами из Калининграда, мамашей с двумя детьми из Черняховска и стайкой местных подростков, копошившихся на солнце, точно шпроты. Катя в конце концов совершенно успокоилась. Время текло приятно и неторопливо, пока солнце не село в море и не наступил вечер, принеся с собой одну весьма странную историю.

* * *

Как понял Сергей Мещерский, бар «Пан Спортсмен» был в Морском главным и единственным местом, где можно было тихо, культурно и без особенного напряга скоротать вечер за кружкой пива. Местные подтягивались в бар к девяти, а уже в половине десятого тесный, отделанный некрашеной сосной зальчик был полнехонек. В такие часы Илье Базису приходилось даже бросать молоток в своем гараже и приходить в бар помогать жене обслуживать клиентов.

Мещерский занял столик на троих возле маленькой эстрады, обычно пустовавшей. Но сейчас на эстраду выставили колонки, а это значило, что в «Пане Спортсмене» намечались танцы с музыкой. Вечер был субботний, теплый, погожий, вполне пригодный для сельской дискотеки. Соседние сдвинутые столы оккупировала большая шумная мужская компания. Оказалось — таможенники, приехавшие из Калининграда в Морское порыбачить на выходные. Мещерский в ожидании Кравченко и Кати, которые после ужина для чего-то «на минутку» поднялись к себе, ревниво прислушивался к громогласным рыбачьим вракам таможни: кто какой улов поднял да кто какие соревнования в прошлом году выиграл. Как раз в тот момент, когда он краем уха ловил душераздирающую байку о том, как у одного из таможенников, похожего на толстого сытого кота, во время прошлогодней поездки внезапно сильно натянуло леску, блесна отцепилась и ударила, словно хлыстом, по ноге, пробив резиновый сапог, так что крючок-тройник, как акула, впился в тело на три, а то и на все пять сантиметров, в баре появился Иван Дергачев.

Днем Мещерский не видел спасенного, да, признаться, к встрече и не стремился. Сейчас он просто не знал, как себя вести с этим типом. Интересно, помнит он что-нибудь? Должен помнить, хотя пьян он, конечно, был вчера сильно…

— Привет, — Дергачев обернулся к нему от стойки, — чего будешь, пиво или, может, что покрепче?

— Спасибо, я.., пиво в самый раз, спасибо, — Мещерский от неожиданности просто растерялся. Черт возьми, все он помнит. И если сейчас об этом заговорит, что ему отвечать? Как себя вести — сочувственно или как ни в чем не бывало?

Дергачев забрал со стойки две кружки пива, поданные Медовниковой, — Мещерский отметил, что он выбрал, не поскупившись, совсем не дешевый немецкий «Варштайнер», и присел к столу Мещерского.

— Будем знакомы, — сказал он, подвигая одну кружку Мещерскому, — Иван.

— Сергей, — ответил Мещерский, — очень приятно.

— Из Москвы сам?

— Да, отдохнуть приехал на пару недель с друзьями, порыбачить. В отпуск.

— Линк мне сказал, что это тебя я должен благодарить. Тебя, этого длинного твоего приятеля и его жену. Ну, что.., сняли меня оттуда.

— Мы просто… Иван, может, не будем об этом, а? — взмолился Мещерский. — Все, точка. Тебе самому не надо это вспоминать, не надо об этом думать, зацикливаться на этом. Это ведь была слабость, правда?

Глупость. Ты выпил, потерял контроль и… — Мещерский перехватил взгляд Дергачева. Тот смотрел мимо и, казалось, ничего уже не слушал. А в дверях «Пана Спортсмена» (а именно туда был устремлен враз изменившийся взгляд спасенного) стояла та самая блондинка по имени Марта — в белых изящных брючках в обтяжку и голубой кофточке, так соблазнительно и сексуально открывавшей ее загорелый живот. Блондиночка тряхнула волосами, поднялась на цыпочки и помахала Юлии, хлопотавшей за стойкой, словно говоря: а вот и я, оглядела зал, увидела Дергачева и.., отвернулась.

Прошла к стойке, бочком пробираясь между столиками. Что-то тихо спросила у Юлии. На Дергачева, просто пожиравшего ее глазами, она не обращала внимания. Как на пустое место.

Дергачев отодвинул кружку с нетронутым «Варштайнером», намеренно сильно двинул стулом и встал.

«Ну вот, — подумал Мещерский, — вот опять начинается. Базис-то что-то плел, вроде она чья-то там невеста…» И в этот момент в бар вошли Катя и Кравченко, увидели Мещерского и бодро взяли курс на его столик. Мещерский не знал, куда смотреть — на спасенного, на улыбающуюся Катю, на эту блондинку у стойки, на Юлию Медовникову, которая надела, наверное по случаю субботних танцев, чрезвычайно короткое и чрезвычайно эффектное красное платье.

Дергачев подошел к стойке. Они с Мартой стояли рядом, почти касаясь друг друга, но делали вид, что на тысячи километров вокруг них — пустыня и тундра.

По крайней мере, такой вид был у Марты. Она по-прежнему продолжала о чем-то шептаться с Юлией.

Дергачев кашлянул, потоптался, снова кашлянул и тоже громко сказал что-то Юлии. Мещерский завороженно следил за этой сценой. Медовникова тревожно посмотрела на Марту, потом с досадой на Дергачева и покачала головой, видимо, отказывая ему в чем-то. Но он настаивал. Марта по-прежнему холодно и упорно его игнорировала. А вот Юлия уступила, вышла из-за стойки и куда-то скрылась.

— Сережа, да что с тобой? Ты спишь или завтрашней рыбалкой грезишь?

Мещерский очнулся: Катя, оказывается, уже сидела напротив. И капризно требовала внимания. Кравченко пробирался к стойке за пивом.

— Катя, посмотри на ту парочку у стойки, — тихо сказал Мещерский.

— На нашего вчерашнего полоумного и девицу?

А что? — живо отреагировала Катя.

— Так. Мне кажется, там происходит что-то занятное.

— Что? — насторожилась Катя. — Ты надеешься,. он снова выпрыгнет из окна? Тут первый этаж.

— Мне кажется, они…

За стойку вернулась Юлия. Левой рукой она взяла у ожидавшего ее Кравченко деньги за пиво, правой протянула, точнее сказать — сунула, Дергачеву гитару. Мещерский разочаровался жестоко и сразу. Ну что за ерунда? При чем здесь какой-то музыкальный инструмент?

Что он, серенаду, что ли, намерен затянуть этой гордячке? Юлия, что-то щебеча и улыбаясь, налила Кравченко три кружки пива, а потом снова обратилась к Марте и пододвинула ей телефон. Та что-то сказала, и Юлия сама взялась за трубку. А Дергачев с гитарой в руках легко, точно мартовский кот через забор, запрыгнул на эстраду. Посетители бара тут же оживились, обрадовались. Видно, наступил час местной самодеятельности. Послышались свистки, хлопки, и чей-то довольный бас из угла громко поощрил: «Иван, давай!»

И в этот момент в бар зашел еще один посетитель, которого Мещерский узнал не сразу, а вспомнил лишь тогда, когда этот крепкий высокий и осанистый мужчина протолкался к стойке и по-хозяйски положил на плечо Марте руку. Марта вздрогнула, оглянулась и сразу же нежно, радостно заулыбалась. Мужчина наклонился и поцеловал ее в щеку. Юлия сразу же приветливо и даже немножко заискивающе закивала гостю и одновременно что-то тихо и быстро затараторила в трубку, то и дело поглядывая на Марту и ее спутника.

Мещерский тут же вспомнил, что это и есть жених, которого Базис именовал Григорием Петровичем, а еще, почтительно и подобострастно, хозяином.

Дергачев на эстраде тренькал струнами, настраивая гитару, а сам мрачно и неотрывно созерцал пару за стойкой. Вид его Мещерскому крайне не нравился.

С таким лицом обычно готовят себя если не к суициду, то уж к крупной потасовке с битьем окон и швырянием стульев непременно. Однако пока Дергачев ограничился тем, что взял на гитаре несколько минорных аккордов, пробуя басы. Снова послышался одобрительный свист и хлопки. Юлия в это время протянула телефонную трубку Марте. И тут Мещерский не выдержал. Пулей выскочил из-за стола и под удивленным взглядом Кати устремился к стойке подслушивать, едва не сбив с ног Кравченко, идущего с пивом в руках.

— Куда это он? — спросил тот у Кати, усаживаясь.

Та пожала плечами, невозмутимо заметив что-то про броуновское движение. Позже Мещерский сам себе не мог объяснить, что именно заставило его сорваться с места. Было ли то простое любопытство: о чем говорят молодые красивые женщины и кому звонят вечером из бара? Или это было что-то еще, смутно-инстинктивное, подспудное?

— Клим, я же тебе говорю: она приехала одна. Вот и Гриша тебе подтвердит, — услышал он голос Марты, — а номер просила заказать на двоих. Она потому и ехала сюда, что их здесь никто не знает. Они собирались пробыть здесь все выходные.

— Песня о любви, — громко объявил Дергачев с эстрады, взял новый минорный аккорд и запел-захрипел под Высоцкого. Мещерский разом оглох. Марта что-то продолжала говорить по телефону, закрыв ухо ладонью. Ее жених наклонился к ней, потягивал из высокого бокала тоже совсем не дешевый нефильтрованный «Эрдингер» и слушал. Юлия Медовникова, точно породистая гончая, так вся и подалась вперед, стараясь не пропустить ни слова из того, что говорила ее приятельница. А с эстрады неслось: «Над колыбелькою склонясь, земная женщина поет: не знаю я, кто твой отец, в какой сторонке он живет. Вдруг встал в дверях на склоне дня страны неведомый жилец — не бойся, милая, меня. Я сына твоего отец».

Мещерский горько пожалел в душе, что спас этого типа, оказавшегося таким кошмарным, хрипатым и сентиментальным бардом. Только звезд сельской самодеятельности, перекладывающих на доморощенную музыку свои ночные вирши, тут не хватало! А Дергачев пел: "В погожий, ясный день я заберу его с собой.

И научу в волнах нырять. И пенный побеждать прибой".

И вдруг Мещерский с удивлением понял — в баре воцарилась мертвая тишина. Большая часть посетителей смотрела на эстраду. «Ты ж выйдешь замуж за стрелка, и меткий будет он стрелок. От первой пули в тот же час погибну я и мой сынок», — спел Дергачев, повернувшись в сторону стойки. Ударил по струнам, словно ставя точку, спрыгнул с эстрады, поставил гитару, прислонив ее к ближайшему столику. Раздались жидкие хлопки. Хлопали, как понял Мещерский, только приезжие (в том числе и сердобольная Катя, решившая поощрить местную звезду). Остальные молчали. Дергачев прошествовал через зал и покинул бар.

После его ухода все вроде бы вошло в обычное русло, однако…

— Илья, что такое? — тихо спросил Мещерский Базиса, когда тот подошел к их столику. — Чего это все вдруг воды в рот набрали и уставились на него, когда он пел? Песня, что ли, не по вкусу пришлась или исполнение? Песня ничего, вроде баллады… Правда, голос у него жуткий, пропитой.

— Голос ни при чем. У нас просто не любят этих песен про Водяного, — ответил Базис и как-то странно потупил глаза, словно не хотел встречаться взглядами ни с Мещерским, ни с Кравченко, ни с Катей, — особенно к ночи.

— То есть? — спросил Мещерский. — Как это не любят? Про какого еще Водяного?

— Как-нибудь у Линка спроси, — ответил Базис. — Он у нас тут местный сказочник, Ганс Христиан Андерсен. А ты, кажется, по-немецки шпаришь.

Когда он отошел, Мещерский сердито буркнул:

— Ересь какая-то. Это он так прикалывается, не обращайте внимания. Или бензином в гараже надышался.

Катя посмотрела на Кравченко. За весь вечер он не проронил ни слова. И сейчас курил, невозмутимо смотря в сторону пустой эстрады.


Глава 10
БАЛТИЙСКАЯ НОЧЬ

А потом начались танцы. Из динамиков запела Земфира. А когда вечный, как египетские пирамиды, Том Джонс затянул про «секс-бомб», Катю галантно пригласил на танец участковый Катюшин. Когда, в какой момент он появился в баре, осталось загадкой. Между столиками «Пана Спортсмена» топтались обнявшиеся пары. Двери были распахнуты настежь — гостеприимно и призывно по причине духоты и сигаретного дыма. И праздный субботний народ — отдыхающие и местная молодежь — слетался на Тома Джонса и «секс-бомбу», как мотыльки на огонь.

В этот самый момент всеобщего праздника участковый Катюшин вырос возле их столика словно из-под земли. Сказал Кравченко и Мещерскому «добрый вечер» и потом церемонно и немного натянуто спросил: «Могу ли я пригласить вашу жену на танец?» Обращался он при этом к Кравченко, видимо, угадав именно в нем чутким инстинктом ревнивца своего счастливого соперника.

Кравченко кивнул, а потом лениво (Кате показалось, совершенно равнодушно) наблюдал, как они танцуют. Катя снова ощутила в душе досаду. Драгоценный В.А. вел себя уж как-то слишком тихо, чуть ли не наплевательски. Не спорил с ней, все ей разрешал, на все смотрел словно бы сквозь пальцы. Конечно, она терпеть не могла, когда ей противоречили, когда спорили с ней, запрещая поступать так, как ей хотелось здесь и сейчас. Но когда ей вот так равнодушно-великодушно давали полный карт-бланш на все, когда ни единым словом даже не возражали, это было… Это было ну просто ни в какие ворота!

— Я знал, что найду тебя здесь, — нежно шепнул Катюшин. По случаю сельской дискотеки был он не в форме, а в штатском — белой футболке и джинсах.

— У вас тут по вечерам вроде и делать больше нечего, кроме как в баре сидеть, серенады слушать про Водяного, — сухо ответила Катя, косясь в сторону Драгоценного В.А.

Катюшин посмотрел на нее. В такие моменты, когда он вот так красноречиво и вопросительно взирал на нее, Кате отчего-то так и хотелось погладить его по стриженым вихрам. Как второклассника.

— Ты в милиции не первый год? — спросил Катюшин.

Катя лишь пожала плечами — и что дальше? В душе она немного удивилась тому, что, кружа ее в танце под нескончаемую «секс-бомб» и весьма плотно прижимая при этом к себе, он спрашивает ее именно об этом — о работе, а не заводит речь снова про чувства.

— Классная ты, я таких еще не встречал. Честно.

Думаю, и в этих делах смогу на тебя положиться, если что. Вот что, давай выйдем на воздух, есть кое-какие новости по нашему мутному делу, — шепнул Катюшин.

— От Чайкина новости? — спросила Катя.

— Не совсем. Просто я хочу тебя кое с кем познакомить.

Они осторожно и быстро протолкались сквозь стену танцующих к дверям. Снаружи «Пан Спортсмен» окутывала чудесная, теплая звездная ночь. Такие ночи бывают лишь в Крыму или, возможно, где-нибудь на Босфоре, но никак не на севере. Однако Кате снова пришлось немало удивляться сюрпризам Балтики.

Воздух был напоен ароматом жасмина, буйно цветущего во всех палисадниках. А прямо над остроконечными крышами в небе ярко сиял ковш Большой Медведицы и еще какая-то крупная звезда, название которой Кате всегда было лень спросить у всезнайки Мещерского.

На летней веранде кафе за столиками, освещенными свечками в стеклянных колпачках, курили, смеялись, пили пиво, шептались, целовались парочки. А чуть поодаль, на углу гостиницы, стоял серебристо-серый «Мерседес». И Катюшин уверенно повел Катю прямо к нему.

— Клим, мы здесь, ждем тебя, — окликнул Катюшина из машины женский голосок — тихий и загадочный, как у заправского заговорщика в юбке. Из открытого окна «Мерседеса» выглянула Марта. Катя, в отличие от Мещерского и Кравченко имени блондинки не знала, однако предыдущее странное поведение Мещерского заставило ее присмотреться к блондинке повнимательнее. За рулем сидел спутник Марты, которого Катя в баре, опять же как некогда Мещерский, сначала приняла за ее отца. На заднем сиденье сидела Юлия Медовникова, курила сигарету.

— Клим, садись же, тут мы спокойно поговорим, — Марта кивнула на заднее сиденье. По ее тону можно было догадаться, что они с Катюшиным знают друг друга очень давно и дружат. И это Катю сразу заинтересовало. Потому что маленький участковый из Морского мало походил на бойфренда красивой, как топ-модель, девушки, разъезжавшей на дорогих иномарках с престарелым (как показалось в ту минуту Кате) кавалером.

— Вот познакомьтесь — это Екатерина, наша сотрудница из Москвы, оказывает мне помощь в расследовании. — Катюшин сказал это таким тоном, что осталось загадкой — шутит он или говорит правду. — А это Марта Линк и Григорий Петрович Сукновалов.

Екатерина первой вместе со мной обнаружила Ирину Преториус там, на месте происшествия. Ну, да это вы уже знаете, — он покосился на Юлию. Та кивнула и подвинулась на белом кожаном сиденье «Мерседеса», давая им место в машине.

— Вот Григорий всему свидетель, он тебе каждое мое слово подтвердит. — Марта живо обернулась к ним, одновременно энергичным жестом заставляя обернуться и своего спутника. Катя, услышав фамилию Линк, тут же вспомнила, как другой Линк по имени Михель, упоминал о своей родственнице Марте, из-за отказа которой выйти замуж якобы и задумал свести счеты с жизнью Дергачев. Она с любопытством украдкой разглядывала блондинку, размышляя, могла ли та стать предметом столь роковой страсти. Еще сразу заинтересовало то, что в отличие от своего немецкого родственника эта немочка говорила по-русски без всякого акцента.

— Дело очень серьезное, — сказал спутник Марты. — Когда Юля сегодня утром нам позвонила, я сразу сказал Марте, что она должна все вам рассказать. Все, что ей известно; Чтобы не попасть потом в крайне неприятную историю.

— Так ты, значит, была знакома с Преториус? — спросил Катюшин с явным облегчением. — Ты мне сейчас по телефону что-то про клинику вашу говорила… Я не совсем только понял.

«Так вот кому они сейчас звонили из бара, — подумала Катя. — Это они с Юлией вызывали его сюда».

— Клим, она же несколько лет подряд лечилась у моего отца. А муж ее, Алексей Модестович, у профессора Плавского наблюдался с аденомой. А у Ирины были проблемы с гинекологией. Отец ее консультировал, наблюдал, потом оперировал. Диагноз был сложный, но операцию он сделал хорошо, чисто. Короче, все обошлось, — Марта вздохнула, — да мои родители эту семью лет, наверное, десять знают, еще когда сам Преториус директором горторга был.

— А сейчас он вроде большим бизнесменом стал? — осторожно закинул удочку Катюшин.

— Об Алексее Модестовиче и я слыхал, как же. Так это муж ее был? Надо же… — усмехнулся Сукновалов. — М-да, влиятельный человек. Большие дела делает, большими деньгами вертит. Надо же, Марта, — он посмотрел в сторону девушки и улыбнулся, — ты мне никогда не говорила, какие, оказывается, знакомства у твоих родителей.

— Господи, какие знакомства у врачей? Да у отца в клинике весь город лечился, даже военные, хотя у них собственный госпиталь. Мне и в голову не приходило говорить тебе. Ирина наблюдалась у отца довольно долго. Когда она легла на операцию, мы с ней и познакомились. Отец хотел, чтобы я, как лечащий врач, тоже ее понаблюдала, поучилась у него. Мы сблизились, как пациентка и дочь доктора. Ирина, конечно, старше меня, и нельзя сказать, что мы с ней стали близкими подругами, но она была такой человек.., сильный, открытый, так мужественно болезнь свою переносила, а диагноз-то был плохой, мы все это знали.

Короче, я прониклась к ней глубочайшим уважением.

И в последующее время, хотя мы очень редко с ней встречались, я всегда была…

— Встречались вы редко, однако здесь у нас в Морском единственной ее знакомой еще по Калининграду была ты. И ехала она сюда с каким-то свои хахалем потому, что именно ты ее сюда так необдуманно пригласила, — оборвал ее недовольным тоном Сукновалов. — Марта, девочка моя, ты же уже не ребенок, ты должна понимать, насколько вся эта история серьезна. Ты должна рассказать товарищу милиционеру все и по существу.

— Да я их не приглашала в гости! — вспыхнула Марта. — Гриша, с чего ты взял, будто это я ее сюда позвала? Да мы бог знает сколько не общались, с того самого момента, наверное, как я сюда переехала.

Клим, слушай, как все было. Я ничего не скрываю, — она обернулась к Катюшину. — Около недели назад Ирина совершенно неожиданно позвонила мне из Калининграда. То-се, я обрадовалась, конечно. Она спросила, как мои дела? Довольна ли я переменами в своей жизни, что сюда переехала, что клинику оставила, любимую работу? Я сказала, что счастлива, — Марта нежно и застенчиво взглянула на Сукновалова, — и пригласила ее на свадьбу. Но она засмеялась и сказала, что хочет меня повидать раньше. Спросила, много ли сейчас у нас отдыхающих? Я ответила, что почти никого нет. Она сразу оживилась, спросила, не могу ли я снять ей номер в каком-нибудь из здешних домов отдыха. Я хотела сразу же дать ей телефон вашей гостиницы, — Марта посмотрела на курившую Юлию, — но тут она как-то замялась и попросила сначала выслушать ее. Сказала мрачно, что у нее с Алексеем Модестовичем проблемы. Якобы они на грани развода, якобы она совершенно случайно узнала, что у него есть другая женщина. Мол, это был для нее удар, но потом она оправилась, взяла себя в руки. Мол, сейчас и в ее жизни появился мужчина. Но от мужа, хотя они давно уже друг другу чужие, она это скрывает, потому что боится и за себя, и за близкого человека. Мол, у Алексея Модестовича тяжелый, вспыльчивый характер, и в этой истории от него ждать можно всего. Поэтому ей и ее другу приходится всячески скрываться.

Встречаться в городе очень трудно. Там все ее знают, знают мужа… Вот ей и пришла в голову мысль. Короче, она сказала мне так: мужу она скажет, что едет на машине ко мне в Морское повидаться перед моей свадьбой. У него не возникнет никаких подозрений, он, мол, глубоко уважает профессора Линка — моего покойного отца. А чтобы вообще не было никакого повода для пересудов и муж в случае чего не смог ничего узнать, она придумала следующее: она просит меня об услуге. Чтобы я заказала номер в гостинице на свое имя, предупредив, что поселюсь не я с кем-то, а…

Гриша. — Марта посмотрела на Сукновалова, который в этот момент прикуривал сигарету. — Я все это так открыто говорю при всех для того, чтобы ты не подумал… — Марта запнулась и снова вспыхнула. — Чтобы в будущем между нами не возникало никаких недоразумений, чтобы ты не думал, что номер был нужен мне самой, а не… Вот, Юля подтвердит, что все так и было.

— Да-да, Григорий Петрович, все так и было, — как попугай поддакнула Медовникова, — мы с Мартой так и условились насчет номера. Фамилию моей клиентки она мне даже не сказала, они законспирировались вконец. — Юлия насмешливо фыркнула. — Мне, собственно, и фамилия-то была не нужна. Марта обещала, что она свою приятельницу с ее парнем встретит и сама привезет в гостиницу.

— Погоди, Юль, не тараторь, а то у меня голова просто кругом идет, — прервал ее Катюшин, — давайте все по порядку. Значит, номер в гостинице для Преториус и ее любовника заказала ты, Марта, на свое имя?

— Я, я. Не могла же я на ее просьбу ответить: нет, я не буду этого делать!

— Почему? — тихо спросил Марту Сукновалов.

Катя (он сидел вполоборота) видела, как внезапно потемнело его лицо. — Ну почему ты не могла отказаться?

— Но ведь в этом не было ничего дурного! Ну что ты так на меня осуждающе смотришь, Гриша?! — жалобно воскликнула Марта. — Что в этом было такого, раз об этом просит моя старая знакомая? Разве ты бы не поступил точно так же, если бы тебя попросил какой-нибудь твой приятель?

— Мужчина — это совсем другое дело, — сказал Сукновалов несколько мягче, словно тронутый ее переживаниями. — Когда изменяет муж — это грязь из дома, а когда блудит баба — это… Нет, если бы я толком знал обо всей этой вашей глупой интриге в тот момент, когда мы ее встретили, я бы точно…

— Подождите, не так быстро. Значит, ко всему прочему, вы еще с ней и виделись в тот день? — снова прервал их перепалку Катюшин. — Так она одна приехала или с Чайкиным?

— Она приехала одна, — вместо Марты ответил Сукновалов. — Марта утром мне сказала: «Ко мне в гости приезжает знакомая моих родителей с приятелем, надо их встретить и проводить до гостиницы».

У меня все равно утро было свободным, и я согласился. Мы с Мартой на машине поехали в Зеленоградск встречать их. Откуда же я мог знать, что это какая-то водевильная карусель с рогатым мужем, любовником и номерами на чужое имя?

— Это не карусель, просто они… — пролепетала Марта.

— Самый обычный разврат за спиной мужа — уважаемого всеми, солидного делового человека, — сердито отрезал Сукновалов.

— Но Чайкина, когда она приехала к вам, с ней не было? — Катюшин железной рукой направил утлую лодку допроса в нужное русло.

— Она приехала одна, Клим. И это меня сразу удивило, — сказала Марта. — Мы еще по телефону условились встретиться на Взморье, там недурной рыбный ресторанчик недавно открылся. Я предложила посидеть, позавтракать. Мы с Гришей приехали первые, заказали столик наверху на веранде. Ирина приехала где-то в половине двенадцатого или чуть позже, на машине. Я познакомила ее с Григорием. Но у нее было просто ужасное настроение. Я спросила, что случилось, где ее приятель. Она как-то нервно ответила, что с ним все кончено, мол, мальчишка — она так и сказала про него: мальчишка — мерзавец и подлец.

— Взбалмошная, неуравновешенная, эгоистичная особа. Я понимаю, что о покойниках ничего плохого не говорят, но именно такое впечатление она произвела на меня при нашем знакомстве там, в ресторане, — сказал Сукновалов, обращаясь к Катюшину.

— Я спросила, как же быть тогда с гостиницей? Отменить броню? — продолжала Марта. — Она на минуту зажмурилась, потом сказала: нет, она же приехала сюда отдыхать на все выходные. И попросила меня пойти позвонить в гостиницу, пока она выпьет кофе и выкурит сигарету, а там и поедем. Я пошла звонить — телефон в ресторане на первом этаже. А когда вернулась, представьте себе, Ирины за столиком уже не было. Гриша сказал, что она вдруг заторопилась и уехала.

— Ну совершенно что-то странное. Да, Марта пошла по ее просьбе звонить, хотя зачем было звонить в гостиницу, если номер оставался забронированным — непонятно, — Сукновалов пожал плечами. — Она сидела со мной за столиком. Подошел официант, принес меню. Она курила сигарету. И вдруг сказала, что у нее срочное дело, что она приедет прямо в гостиницу, встала из-за стола, спустилась к машине и укатила. — Григорий недоуменно хмыкнул. — Я дара речи лишился, честное слово. Возможно, у нее и правда было что-то срочное, возможно, она о чем-то вдруг вспомнила, но все равно нельзя же так бесцеремонно, так невежливо обращаться с людьми, которые приехали ее встретить, оказали ей услугу… Не понимаю, нет, просто не понимаю такого поведения, пусть даже и женщин!

Катюшин внимательно его слушал.

— И больше в тот день вы ее не видели? — спросил он.

— Нет, — ответила Марта, — я совершенно была обескуражена. Честно говоря, сильно обиделась на нее.

Ирина, мне тогда казалось, поступила просто по-свински. Поругалась с любовником? Разозлилась? Ну а мы-то с Григорием при чем, чтобы на нас свое дурное настроение срывать? Я решила больше не лезть в эту кашу. Думала, она мне позже позвонит, все объяснит, когда приедет в гостиницу. Но звонка не было. Я тогда решила, что она раздумала насчет отеля и вернулась в город к мужу. А сегодня утром мне вдруг позвонила Юля и стала спрашивать, как фамилия моей приятельницы, для которой заказан номер, не Преториус ли, а то явился какой-то парень и настойчиво про этот номер спрашивает.

— А когда ты узнала об убийстве? — спросил Катюшин.

— Мы только сегодня утром об этом узнали от Юли.

Она сказала, что на берегу нашли женщину мертвую.

Господи, какой ужас. — Марта всхлипнула. — Ну кто же знал, что такое может с ней случиться?

— А Преториус ничего об этом своем любовнике в ресторане больше не говорила? — спросил Катюшин.

— Нет, просто сквозь зубы бросила, что все кончено, что он мальчишка, мерзавец и подлец, — снова всхлипнула Марта. — Я потом ее даже спросить боялась. Она вообще была в каком-то диком состоянии.

Словно в лихорадке. И все произошло так быстро, просто мгновенно. Я даже толком ничего не успела понять. Она попросила меня пойти позвонить в гостиницу. Я отсутствовала не больше пяти-семи минут, ну пока телефон нашла внизу. А за это время она уже уехала.

— А я вообще не знал, что ей сказать, кроме как насчет меню, — сокрушенно признался Сукновалов. — Да и не очень с разговорами лез, по правде сказать.

— А что вы делали после ресторана? — спросил Катюшин, обращаясь к Марте и ее спутнику.

— Домой поехали. Точнее, это я хотела домой, Гриша хотел еще посидеть, даже вина мне предложил бокал заказать, видя, как я расстроена. Но я хотела только домой. Переживала ужасно, что все так нелепо, неловко получилось. Звонка от нее ждала. Григорий довез меня до нашего дома, а сам поехал по делам. Он и так уже опаздывал.

— У меня инженеры и бригада монтажников приехали на консервный завод, — сообщил Сукновалов, — меня ждали. Там у нас реконструкция полным ходом идет.

— Я видел, Григорий Петрович, — сказал Катюшин. — И когда производство свое пустите?

— Ну, думаю, к осени приведем все там в божеский вид. И цех, и магазин при нем.

— Марта.., я чего еще хотел спросить… — Катюшин задумался на секунду. — А брат тебе вчера не звонил?

— Миха? Нет. И не появлялся. Да у него работы в церкви полно. — Марта снова сокрушенно вздохнула. — Он какой-то просто ненормальный стал с этой церковью. Сейчас с алтарем вроде бы эпопея закончилась. Теперь началась эпопея с колоколом и органом.

В Дрезден собирается осенью на фабрику музыкальных инструментов. Я его спрашиваю: "Михель, сердце мое, ну подумай сам, ну что ты понимаешь в органах?

Тут нужен хороший специалист-мастер, музыкант, а ты кто?" А он свое. Нет, правильно мой отец еще при жизни говорил: родственники за границей — хорошая вещь, когда это хорошие родственники. А когда это люди с хорошим сдвигом по фазе в виде бывшего бас-гитариста рок-группы и одновременно студента-этнографа, неожиданно впавшего в религию и вообразившего себя новым миссионером-просветителем язычников, от этого.., от этого, братцы, — Марта вздохнула, — становится просто неспокойно на душе.

— Ты к Линку несправедлива, — сказал Катюшин, — значит, он тебе не звонил? И о вчерашнем происшествии в церкви ты ничего не знаешь?

— О каком еще происшествии в церкви? — спросила Марта настороженно.

Катюшин покосился на Сукновалова.

— Да так, ничего страшного. Линк мне тут одну историю рассказал. Глупую.

— Опять ему те следы на полу померещились? — напряженно спросила Марта. — Не хватало еще, чтобы мой троюродный братец марихуану в церкви курил!

— Нет, Марта, кто тебе сказал, что он курит марихуану? И на этот раз ни о каких следах речь не шла, — мягко возразил Катюшин.

А Катя, внимательно и молча следившая за всем этим запутанным допросом, подумала: "Итак, Катюшин знает о попытке Дергачева покончить с собой.

А Марта, судя по ее реакции, об этом не знает ничего.

Или же весьма искусно делает вид. Но при чем тут тогда какие-то следы на полу церкви? Чьи следы?"

— Ладно, хоть что-то с этой Преториус теперь прояснилось, — сказал Катюшин. — Спасибо тебе, Марта, и вам, Григорий Петрович, за информацию.

— Как только мы узнали об убийстве, сразу же решили, что нам надо немедленно сообщить милиции все, что нам известно. Поэтому Марта вам и позвонила, — ответил Сукновалов, — с такими вещами шутить нельзя, тем более когда такое несчастье стряслось с вашими знакомыми. Тут малейшая деталь может помочь следствию.

— Вам, правда, еще раз придется все это повторить следователю прокуратуры. Но это позже, когда на допрос вызовут, — предупредил Катюшин.

— Мы готовы. Но учтите, — Григорий Петрович посмотрел на Марту, взял ее за руку и поцеловал, словно извиняясь за свои резкие высказывания, — после свадьбы мы едем с женой в путешествие — Германия, Австрия, Италия. Вот решили, как только дела с консервной фабрикой утрясутся, устроим себе медовый месяц недель этак на восемь-десять. А, Марта, как? Ты согласна?

Марта мягко и смущенно улыбнулась. А Катя подумала: "Что за симпатичное создание! И если этот Гриша, Григорий Петрович, по виду типичнейший «новый русский», выходец, судя по всему, из прежних хозяйственников-руководителей районного масштаба, то эта Марта абсолютно не похожа на невесту «нового русского», а как две капли воды напоминает.., кого?

Ну конечно же, Золушку из старого, всеми любимого фильма. Тот же лучистый взгляд, та же полудетская, немножко кукольная внешность. И глаза — незабудки Декуматских полей, как скажет Серега Мещерский".

Кате вспомнился Линк и его лицо, когда он так благочестиво благодарил небеса за то, что спасли горе-самоубийцу. Линк тогда чрезвычайно горячо говорил о die grosse Liebe. По-русски это даже занятно звучит — «великая любовь», а по-немецки в самый раз с уместной долей туманного романтизма. Но все же, при чем тут еще какие-то следы на полу церкви?

И при чем марихуана?

— Ну, так мы поехали, Клим? — спросила Марта. — Это, к сожалению, все, что мы знаем.

— Еще не все. — Катюшин открыл дверь машины, собираясь выйти. — Завтра утром приезжает муж Преториус. Ему уже сообщили в Калининград о гибели жены. Так, значит, она говорила, что боится за себя и своего любовника? Григорий Петрович, вы в бизнесе не первый год, имя этого Алексея Преториуса вам, как я понял, известно. Каково ваше мнение? Имелись у его жены основания для опасений?

Сукновалов посмотрел на Катюшина, на Катю, молча вылезавшую из машины следом за Юлией Медовниковой, снова достал из кармана сигареты, предложил сначала участковому.

— Черт его знает, — сказал он задумчиво. — Кое-какие слухи о нем по побережью ходят. Что до меня, я бы сто раз подумал, прежде чем тащить к себе в постель жену такого человека. Свинец, молодые люди, трудная штука для пищеварения, когда вам его всадят в живот из пистолета в вашем же собственном подъезде.

— Ах, вот даже как, — сказал Катюшин, — понятно.

Когда серебристо-серый «Мерседес» укатил с ветерком и Юлия Медовникова снова вернулась за стойку бара проведать мужа-бармена и веселившийся на дискотеке народ, Катюшин объявил, глубокомысленно изучая расположение окон на фасаде гостиницы:

— Ну, ясное дело. Либо муж ее пристукнул, либо Чайкин — любовник. Завтра взгляну мужу в его честные глаза, потом с любовником его познакомлю. А потом можно и следователю рапортовать, что дело в шляпе, раскрыто собственными силами с привлечением метода простейшей дедукции. Пусть обвинение предъявляет.

— Кому? — спросила Катя.

— Или Преториусу, или Чайкину. Кто больше подходит. Кстати, про Чайкина, — Катюшин хмыкнул, — мне ребята знакомые из Калининградского розыска проверку небольшую по нему устроили. Занятное, оказывается, у него место работы, как я и предполагал. Ну, просто малина, честное слово.

Катя только тяжко вздохнула — да, и послал же в Морское бог это чудо в перьях — участкового Катюшина!

— Клим, а вам не кажется, что вы слишком спешите с выводами?

— Мне не кажется. Мне мой богатый оперативный опыт подсказывает. А что это ты вдруг так официально? — Он усмехнулся. — Уж, пожалуйста, без чинов.

Или совсем забыла, что я сказал в самый первый раз там, на берегу?

«Ой, только не это», — не на шутку испугалась Катя и быстро спросила:

— А где сейчас Чайкин?

— В КПЗ опорного пункта переночует, я ему, между прочим, свой матрас принес и подушку.

— Задержание незаконно.

— Ну, пусть жалуется на меня, — великодушно разрешил Катюшин, — завтра посмотрим, как он на очной с мужем ее объясняться будет. Завертится как уж на сковородке. Преториус-то этот, видно, мафиози приличного градуса. Слышала, что про него Сукновалов-то сказал? А он сам — орех крепкий и в бизнесе не первый год. Да и не робкого десятка к тому же.

— Сукновалов, как я поняла, жених Марты, сестры Динка?

— Угу… Скоро у них свадьба. Правда, они уж с полгода и так вместе живут — она у него.

— Староват женишок-то.

— Ну, кому что нравится. Мне вот, например, москвичка одна сердце разбила, — томно вздохнул Катюшин, — но вам, видно, это даже неинтересно.

— А вы с Мартой, кажется, давние приятели?

— А ты ревнуешь? Уже?

— Ну, как тебе сказать? Повод для ревности налицо. Очень даже милая особа. Натуральная Золушка, уже приехавшая в хрустальных башмачках на свой бал.

К тому же, судя по брату, иностранка.

— Нет, это Михель Линк из-за Берлинской стены.

А Марта здесь родилась и выросла, точнее, не здесь, а в Калининграде. Мы все, между прочим, оттуда — я, она, Иван Дергачев. Мы с Мартой в одной школе учились, правда, она на два класса старше, а с Дергачевым в одном дворе жили. А дружили, потому что в одну студию театральную ходили в нашем Доме моряка.

Молодежный театр там был — ну, сила!

— И кого же, Клим, ты изображал на сцене народного театра?

— Только романтические роли. Гамлета, например.

Думаешь, слабо? — Он усмехнулся. — А еще, чтоб вы знали, я играю на рояле, гитаре и аккордеоне. И танцую степ. Сюда даже ботиночки свои привез с металлическими пластинами. Но негде, негде развернуться здесь моему таланту. Тесно тут, в глуши, одаренному человеку. Душа размаха просит, сочувствия, понимания, любви, — говоря все это, он все выше и выше привставал на цыпочках, приближаясь к Катиному лицу.

— А Дергачев, наверное, был герой-любовник? — спросила она, отступая.

— Ну, его на характерные роли всегда брали. Он, чуть что, петь рвался. Но, увы, с голосом нашему Ивану крупно не повезло. Да и со слухом тоже.

— Он и сегодня Марте пел.

— Эта старая история. Он в нее с шестого класса влюблен по уши. После армии в какой-то момент он своего добился — вместе Они были. И довольно долго, пока она в университете на медицинском училась. Потом она его бросила.

— Почему?

Катюшин грустно щелкнул себя пальцами по горлу.

— Может, из-за этого. Ваня выпить не дурак, расслабиться. Ну, у него работа такая была: расслабляться порой просто нужно было, а то кранты. Он водолаз по профессии, спасатель. А может, потому, что… Короче, встретила наша Марта богатого дядю — этого вот Сукновалова. Влюбилась или сделала вид, что влюбилась.

Работу бросила в клинике, она врач была, как и ее отец покойный. Да у них все в семье врачи вот уже лет сто. Сукновалов ее сюда забрал. У него здесь бизнес налажен, особняк себе на косе отгрохал. А у Ваньки Дергачева что было? Комната в коммуналке — ему от бабки в наследство осталась — да зарплата спасателя.

А сейчас и той нет. Он за Мартой сюда последовал.

Жить, говорит, без нее не могу, видеть ее должен постоянно. У него над койкой, если хочешь знать, вся стена ее фотографиями увешана.

Тут Катя хотела было осторожно коснуться вчерашнего происшествия на колокольне, но Катюшин вдруг вернулся к прежней теме:

— Ладно, насчет убийства вроде бы ясно все. Дело теперь за малым — за чистосердечным признанием.

Расклад, как видишь, банальнейший — сорокалетняя скучающая мадам, богатый мафиозник-муж и красавчик-любовник. Как там было в школе по геометрии?

Сумма катетов равнобедренного треугольника всегда… Одним словом, прокуратура сама разберется, не заблудится. У меня прямо гора с плеч, а то и так голова пухнет, а тут еще некстати это убийство.

— А что, разве так много криминала тут у вас? — спросила Катя, Катюшин замолчал. Из дверей бара вместе с обрывками диско на веранду выкатилась шумная стайка молодежи от пятнадцати до восемнадцати.

— Все, мне пора. Почти одиннадцать, — звонко объяснила одна из девушек.

Подружки и приятели разочарованно загалдели.

— Ну, Света, ну договорились же — возвращаемся все вместе! — раздались недовольные голоса. — Ну что ты дергаешься? На автобус успеем.

— Мне мать сказала — не позже одиннадцати. Я и так уже опоздала. Вам ничего, а меня потом на неделю дома запрут.

— Да ты малолетка, что ли?

— Как хотите, а я на остановку. — Света тряхнула светлыми волосами и повернулась, чтобы идти.

— Смотри мимо пруда не ходи и на берег ни ногой, — насмешливо бросил ей вслед один из мальчишек. А второй, еле стоящий на ногах от обилия выпитого пива, зловещим сиплым голосом прошипел: «Водяной, Водяной, не плыви в волнах за мной». Все с хохотом подхватили что-то вроде детской считалочки:

«Обхожу я стороной в час недобрый, час ночной черный пруд и пляж морской!»

— Мне надо домой, ребята, — сказала, обернувшись, Света. — Ну, пока, до завтра. — И она медленно, словно бы нехотя, зашагала в темноту.

Смех среди ее приятелей стих. Один из парней — по виду самый молодой и трезвый, сорвался с места:

— Света, подожди, не уходи одна, я тебя провожу!

Катя вопросительно взглянула на Катюшина, словно ожидая от него пояснений. Потому что в этой обычнейшей сценке было нечто донельзя странное! И настораживающее. В том, как вдруг разом, точно его ножницами обрезали, стих их смех, едва они увидели, что девушка действительно уходит одна. Странное и в том, что в голосе паренька, вызвавшегося проводить, явственно прозвучал испуг. Странно было и то, как на все это отреагировал Катюшин.

— Все, друзья, веселье закончилось. Все по домам, — сказал он сухо, — вы из Рыбачьего, что ли, все?

Тогда быстро на автобус. Я вас сам провожу до остановки.

— Под конвоем, что ли, в натуре, Клим Сергеич? — прокуренным басом запротестовал кто-то из парней постарше. — Не надо, мы сами своих девушек проводим.

— Тогда кончайте базар и все на автобус, — повторил Катюшин и обернулся к Кате:

— Ну, я их провожу.

Тебе тоже спокойной ночи. Тебя вон муж уже разыскивает.

Катя быстро обернулась на двери бара.

— Во сколько завтра приедет муж Преториус? — спросила она тихо.

— В одиннадцать, — ответил Катюшин.

— Тогда до завтра, Клим, — загадочно сказала Катя и пошла к своим.

Кравченко по-прежнему держал невозмутимый нейтралитет.

— Что это за тип с тобой танцевал и говорил? — сварливо осведомился за него Мещерский.

— Это здешний участковый Катюшин, — кротко ответила Катя. — Кстати, мы с ним только что допросили двух очень важных свидетелей по делу об убийстве и узнали, зачем сюда приезжала покойная Преториус.

— Ну, я ж говорил, тебе будет чем здесь заняться, — меланхолично заметил Кравченко.

— Вадичка, я хотела.., нет, вы только посмотрите, какое небо тут, какая волшебная ночь. Вадичка, давай немножко по пляжу погуляем? — Катя цепко ухватила Драгоценного В.А. за руку.

Он не протестовал. Мещерский понял: его на прогулку не берут. Конечно, муж и жена — одна сатана.

— Волшебная ночь, — передразнил он, — учтите, завтра подниму вас в полпятого. Позже даже смысла нет в море выходить, весь клев прозеваем.

— Вадим, ты знаешь, мне тут отчего-то не по себе, — призналась Катя, когда они с Кравченко миновали темную, скупо освещенную фонарями сонную улицу и подошли к пустому причалу. Возле мола медленно покачивались на волнах пришвартованные лодки и катер. К своему разочарованию. Катя не увидела среди них ни одной рыбачьей шаланды. Ей чрезвычайно нравилось это слово, но она очень смутно представляла себе, как эта самая шаланда выглядит.

— Что-то тут не так, что-то мне не нравится, — продолжала она задумчиво, — и дело не только в убийстве этой женщины. Я это чувствую, но пока не могу понять, в чем дело.

Она умолкла. Вот сейчас, как обычно, Драгоценный брякнет: «Чушь, фантазии, и двух дней здесь не прожили, как ты уже скучаешь, выдумывая разный вздор». Но Кравченко сказал нечто совершенно неожиданное:

— Ну, если хочешь, давай прямо завтра уедем отсюда.

— И ты вот так просто бросишь эту свою рыбалку?

— Еще не начинали даже, бросать нечего.

— Нет, Вадик, я уезжать не хочу. К тому же столько денег потратили на отель, на пансион, на билеты.

Жалко денежек. И потом, я же не говорю, что мне тут страшно. Собственно, чего нам тут бояться? Я просто чувствую какой-то дискомфорт — что-то тут не так.

Такое ощущение, что мы как опоздавшие к началу действия в театре. Явились уже ко второму действию.

И пока в толк никак не возьмем, с чего началась пьеса.

Тебе Сережа ничего не говорил?

— О чем?

— Ну, так, вообще… О здешней тихой, размеренной жизни. Он же раньше нас сюда приехал.

— Он приехал раньше всего на четыре дня. И он мне ничего такого не говорил.

Они медленно шли по пустынному темному пляжу.

Причал остался позади. Окончился и поселок. Дома отступили перед грядой песчаных холмов, соснами и морем. Далеко справа мерцала в ночи крупная ярко-оранжевая точка.

— Маяк, — пояснил Кравченко, — его хорошо видно. На море ясно, завтра, значит, будет хорошая погода.

— Ты на меня не сердишься? — тихо спросила Катя.

— За что?

— Ну, не знаю.., мне так показалось. Ты все молчишь, молчишь. Не оставляй меня одну, ладно?

— Тогда пошли в гостиницу, — он обнял ее за плечи, — слышала, что наш капитан Флинт приказал? Завтра подъем в полпятого. А мне еще надо собраться.

— Я на ловлю вашей селедки не поеду, — запротестовала Катя. — Вы что? Я вам не раб, чтобы вставать среди ночи.

— Тогда ничего не попишешь. Удел мужчин — море и тяжкий труд, удел женщин — праздность, трепет ожидания, надежда.

— Вадя, я серьезно. И потом, куда вы рыбу денете, если действительно что-то поймаете?

— То есть как — куда? Юлии отдадим, на кухню.

Я назавтра даже обеда не стал заказывать и ужина в надежде на свежий улов. — Кравченко плавно развернул Катю, чтобы возвращаться. — Так-то… И чтобы все совсем стало кристально ясно, одно маленькое дополнение вскользь, не по теме… Этому сопляку, ну, участковому… Да, да, ему скажи: если не прекратит пялиться на тебя, я его в узел завяжу.

— Сам ему это скажи. Вообще-то, он тоже какой-то странный. Я даже сначала решила — контуженый.

— Вполне может быть, — сказал Кравченко, — впрочем, скорее всего, этот оловянный солдатик не видел настоящих женщин в этой сонной дыре.

— Ну, почему это? — усмехнулась Катя. — Наша хозяйка очень даже ничего, Серега вот шею свернул, на нее глядя. И эта блондинка Марта — тоже.

— Чужое, новое всегда слаще, — глубокомысленно изрек Кравченко, притягивая Катю к себе. — Ну что, едешь со мной завтра?

Катя секунду поразмыслила:

— Еду, если сейчас донесешь меня до гостиницы на руках.

Она не успела ахнуть — Кравченко вскинул ее на руки.

— А ты вроде, Катька, поправилась на пять кило, — заметил он недовольно.

— Пусти сейчас же!

— Тихо. Рыб распугаешь.

— Отпусти меня!

Но он уже шагал семимильными шагами по песку.

И так до самой гостиницы. На втором этаже «Пана Спортсмена» было открыто третье окно слева. Освещенный слабым светом ночника, на подоконнике сидел пригорюнившийся Мещерский. Созерцал лунную дорожку на море. Кравченко опустил свою ношу на землю.

— Все равно никуда не поеду! — торжествующе заявила Катя.

— Куда? — печально поинтересовался Мещерский сверху. — Куда это она не поедет, Вадик?

Перед носом Кравченко захлопнулась дверь гостиницы.

— Ненавижу женщин, — поделился он сокровенным с другом.


Глава 11
ЯНТАРЬ

Несмотря на все прогнозы и надежды, утро первой настоящей рыбалки оказалось по закону подлости ветреным и хмурым. Море штормило, и было ясно, что это надолго. Причал был пуст. Местные не торопились в море, пережидая ветер. Только в конце мола, возле оранжевого катера суетилась и шумела какая-то компания. Мещерский узнал вчерашних таможенников. Все были еще с ночи под хорошим градусом и не собирались жертвовать воскресным утром из-за капризов погоды.

Кравченко, навьюченный, как верблюд, снастями и рюкзаком, сгрузил багаж в привязанную к молу моторку Базиса. Она качалась на волнах, как ореховая скорлупка, и, если бы не крепкий канат, ей бы давно уже не поздоровилось. Кравченко поежился и поплотрительными, такими осторожными. И чтобы перевести разговор на другую тему, он быстро сказал:

— Красивый камень. Большой какой:! Неужели,. Иван, это ты здесь нашел такой?!

— Здесь смолы нет, — ответил Дергачев, — я тут все дно обшарил. Этот я у мыса Таран взял, там сейчас самая богатая россыпь.

— А может, нам все же стоит тут поискать? Вдруг нам с янтарем повезет? — спросил Кравченко.

— А что, у вас есть снаряжение для погружения? — поинтересовался Дергачев. — Импортное? Хорошо живете, богато. У меня вон полный хлам. Я списанное в порту на складе МЧС купил. Скоро баллон прохудится, и хана. Ну, если вас так янтарь интересует, придется вам осенью сюда вернуться, где-нибудь в октябре.

— Почему? — спросил Мещерский. — Это почему же, а?

— Сейчас, летом, мертвый сезон для ловцов. Штормов нет, — ответил Дергачев, созерцая хмурое бурлящее море. — Смола на дне илом обрастает, не видно ни черта. Осенью ил, водоросли течение уносит, тогда и нырять, и искать легче.

— Это, значит, по-твоему, не шторм? — Кравченко кивнул на море.

— Это штиль для нас, водолазов.

— Тоже мне, дайвер, — хмыкнул Мещерский, — это еще надо посмотреть, кто из нас как ныряет.

— Соревноваться со мной будешь? — Дергачев окинул взглядом маленькую фигурку в дождевике. — А что?

Валяй. Я рискую: ставлю свое худое железо против вашего фирменного.

— Чем же ты существуешь, если сейчас янтарь не добываешь? — спросил Кравченко. — И что тогда тут живешь, раз тут вообще янтаря нет? Ехал бы на этот свой мыс Таран.

— Это мое дело, где я живу, — отрезал Дергачев, — я денег ни у кого не прошу. У вас я в долгу, парни.

И, честно признаться, не очень это мне нравится — в должниках ходить. Особенно у таких, как вы, — чистюль московских.

— Слыхал, как он нас? — Кравченко обернулся к Мещерскому. — Это взрыв местного патриотизма.

— Ну мы едем или нет? — взмолился Мещерский.

— Да погоди ты! А что, Иван, — Кравченко обернулся к Дергачеву, назвав его по имени так, словно знал сто лет, — давай рискнем — твое железо против нашего. А это будет наша фишка, — он взвесил янтарь на ладони. — Кидаем это в море, как Поликратов перстень, спускаемся, и кто первый найдет. Наше снаряжение на кону.

— Я с тобой или я с ним? — Дергачев посмотрел на Мещерского.

— Ты со мной.

— Ты спятил? — ахнул Мещерский, — Вадик, ты с аквалангом-то где плавал, позабыл? В Олимпийском, и то всего два раза. А тут море, Балтика. Знаешь, Вадим, ты пойди лучше тоже с колокольни сигани. Честное слово, вы друг друга стоите. Погружение он задумал на спор! В море! Ты вон хоть в пруд здешний хотя бы нырни, поучись…

— В пруд не суйтесь, — неожиданно сказал Дергачев.

— Почему? — удивился Кравченко.

— Стоячая вода. Тихий омут.

— Ну и что? Черти, что ли, завелись в омуте? — Кравченко хмыкнул. — Или водяной? Что-то я вчера слыхал, когда ты под гитару пел маленькой такой блондиночке-ангелочку.

— Вот ее не касайся.

— Почему? Такая симпапулечка. И говорят — уже невеста. Только жених вот…

— Ее не касайся, — повысил голос Дергачев.

Мещерский быстро вклинился между ними:

— А что насчет этого пруда-то? Я не понял. Что там?

— Ничего. Местные сказки. — Дергачев кашлянул. — Вода там гнилая, кладбищем отдает. А это что там у вас? — Он кивнул на торчащие из лодки удочки. — Импортные?

— Швейцарские из угле волокна. Легкие и прочные, — ответил Кравченко.

А Мещерский про себя отметил, как шустро их медлительный собеседник уклонился от вопросов. Как и Базис вчера вечером.

— Ну, доброй охоты на шпроты, — Дергачев зевнул. — Совет один: идите вдоль берега до Высокой Дюны — увидите ее. Там сразу за ней есть бухта. Когда погода портится, рыба там кучкуется. И с моторкой этой поосторожнее. Она уже раз тонула, между прочим. Насчет погружения предложение в силе?

— Я же сказал, — ответил Кравченко.

— Тогда выберем погожий солнечный денек. — Дергачев улыбнулся, кивнул на янтарь:

— Смолу жене отдай, пусть себе браслет сделает. Я на призовую фишку что-нибудь другое найду.

И он повернулся было уходить, но Кравченко удержал его. То, что Дергачев вспомнил Катю, словно навело его на какую-то мысль. Какую, Мещерский догадался позднее.

— Подожди, Иван, — Кравченко вроде бы замялся, — ты тут вроде всех в поселке знаешь…

— Ну?

— Участковый ваш что за фрукт?

— Катюшин? — Дергачев удивленно посмотрел на Кравченко. — Он не фрукт, прошу запомнить. Он — мой старый кореш: в Калининграде на одной улице жили. И тут в одном доме квартиру вместе снимаем.

— А что же твой земляк сюда перевелся?

— Он не перевелся. Сослали его сюда, в глушь, в Саратов… — Дергачев усмехнулся. — За характер свой боевой страдает Клим. У него, между прочим, дядька родной — ба-альшая шишка в милиции. Генерал. Он его сюда и запихнул, когда Климу дело прокуратура начала шить.

— Уголовное дело? — насторожился Мещерский. — Вашему участковому? За что?

— За инициативу, можно сказать, за героизм. Эх, люди-начальники, — Дергачев вздохнул. — Кого-то задержали они. Он в розыске в УВД Калининграда работал. Ну, хмыря какого-то они брали в приграничном с Литвой поселке. Тот деру дал к границе. Ну, и инцидент получился с литовской стражей. Драка, в общем… Они ж нормального языка не понимают. Клим, человек горячий, ствол достал. А что, надо было тому уголовнику дать на ту сторону уйти? Словом, стрелял он, в результате и того ранил, и пограничника литовского. Ну, конечно, скандал, прокуратура сразу дело завела. В тюрягу вполне мог загреметь. Хорошо, его дядька-генерал выручил. Правда, как выручил-то? Скоренько запихнул в сводный отряд спецназа, в Чечню.

Клим там три месяца оттрубил в разведроте, потом его сюда сослали, на косу, пока шум с прокуратурой не поутихнет.

— Ну, вы тут и даете, — процедил Мещерский, косясь на Кравченко, который уж что-то слишком внимательно слушал про злоключения участкового. — Неудивительно, что у вас тут людей среди бела дня на пляже режут. Каков поп, таков и приход.

— Это вы про убийство? — нахмурился Дергачев.

— Да. А еще я краем уха слышал, что вроде кто-то тут у вас пропал. И не один, а, кажется, двое.

— Трое, — ответил Дергачев. — Ладно, я пошел, плывите. — Он круто развернулся и зашагал враскачку по причалу.

Кравченко прыгнул в лодку и сел к мотору.

— Слушай, а что он приходил-то, я не понял? — спросил Мещерский. — Янтарь, что ли, подарить?

Кравченко спрятал подарок для Кати поглубже в карман и плотнее запахнул дождевик.

— Мы едем рыбачить или нет? — в свою очередь спросил он Мещерского.


Глава 12
КРИВОЙ, МЫШКА И РОГАТЫЙ МУЖ

Проводив Кравченко на рыбалку, Катя так больше и не сумела заснуть. Собственно, когда Драгоценный В.А. еще затемно заворочался в кровати, как бегемот в болоте, засуетился в поисках то того, то другого, заметался из душа к шкафу и от шкафа к не разобранному еще чемодану, Катя, сразу же стряхнув с себя сон, выскочила из-под одеяла и, как верная жена, тут же активно включилась в поиски, сборы и яростные споры приглушенным шепотом о том, что брать. В какой-то миг ей даже захотелось ехать с ними. Все равно она поднялась чуть свет. Не пугала даже кромешная темень за окном и холодный ветер, дувший в открытую форточку. Это было почти приключением — море, шлюпка, рыба, пляшущая на крючке, едва лишь закинешь удочку, спортивный азарт лова. Все лучше, чем снова сидеть как сова одной в номере или слоняться по пляжу.

Однако, взглянув на Драгоценного, Катя тут же раздумала рыбачить. Утром Кравченко даже не заикался о вчерашнем своем предложении. На лице его застыло благоговейное, сосредоточенное выражение: глава семьи, кормилец собирается на промысел. Ни-ни отвлекать его от этого священного ритуала.

В результате, проводив его, Катя вернулась в теплую кроватку. Закрыла глаза, полежала, потом открыла глаза, заворочалась, включила ночник, поискала, что бы почитать, конечно, ничего не нашла, потому что не взяла ни одной книжки (шляпа несчастная), решила в тишине поразмыслить о тайне убийства на пляже, но тут же расхотела — а ну его в баню. Не хватало еще с самого утра портить себе настроение и расстраиваться. И встала. Уже окончательно и бесповоротно.

Часики показывали совершенно нереальное время — без четверти пять. И тут Катю вдруг осенило: да это же самый подходящий момент, чтобы встретить рассвет на берегу моря. Хоть будет потом что вспомнить, чем похвастаться — мол, видела своими собственными глазами, как огненный шар солнца поднялся над морской пучиной, блистающая колесница Гелиоса начала свой дневной путь по небесному своду.

Катя порылась в чемодане. Кравченко в отличие от нее знал, куда они едут, и набрал немало теплых вещей. И как только она не обратила внимания, что он берет с собой «на юг» сразу две куртки и три шерстяных свитера, и не насторожилась еще в Москве? Ведь одежду-то она сама паковала, собственноручно. Эх, рассеянность наша…

Катя облачилась в свитер Кравченко. Он был толстый, кусачий, из грубой шерсти, просторный и длинный, как платье. Взяла и его джинсовую куртку. Видок у нее во всем этом был, конечно, аховый, но кто бы стал ее разглядывать в такую-то рань?

Сразу же после завтрака, как и планировалось вчера, Катя рассчитывала навестить опорный пункт, чтобы если и не поучаствовать непосредственно в допросе мужа Преториус, то хотя бы посмотреть на него со стороны, составить впечатление об этом человеке, которого уже коснулась тень подозрения. Но до одиннадцати времени было много. И надо было еще придумать, как бы его поинтереснее убить.

Катя на цыпочках спустилась вниз, повесила ключ от номера на доску, отперла дверь и вышла в предрассветные сумерки. Она решила взобраться на Высокую Дюну, чтобы встретить рассвет на ее вершине. (Вот Вадька и Серега лопнут от зависти, когда вернутся со своей рыбалки, поймав три жалких головастика, и услышат о ее собственном великом приключении!) К Дюне она шла по пустынному берегу. Храбро шла, быстро, бодро, категорически запретив себе замирать на месте и пугливо озираться по сторонам. Еще чего!

Кого это она тут боится?

Небо на востоке сначала было зеленым, потом стало розоветь. Из-под низко нависших туч сочился красный свет. С моря дул резкий, пронизывающий ветер.

На пляже гудел прибой. Катя замедлила шаг, созерцая море, а потом снова бодро двинулась к Высокой Дюне.

Катюшин на своем дурацком мотоцикле, помнится, штурмовал этот холм в самом неприступном обрывистом месте. Но на вершину должен быть путь и полегче, и она его сейчас отыщет. Она наугад свернула направо и углубилась в дюны, обходя холм с тыла. Окрестный пейзаж был девствен и величав: море, желтая гряда холмов, рассеченных прямым, как стрела, шоссе, за ним церковь, изумрудная лужайка кладбища и темная, шумящая кронами на ветру роща.

Тут под ноги словно сама собой подвернулась тропа. Она становилась все круче, постепенно описывая петлю и поворачивая снова в сторону берега. Примерно через четверть часа после весьма трудной борьбы с осыпающимся под ногами песком задыхающаяся, но торжествующая Катя уже стояла на самой вершине Высокой Дюны. И видела собственными глазами, как рассеивается ночной колдовской мрак и восходит солнце. От высоты захватывало дух. От ветра, дувшего здесь с удвоенной силой, леденели спина и руки. Но уходить с этой удивительной высоты не хотелось. Хотелось петь, плясать, кричать во все горло, слушая собственный голос, пугая чаек, уже стряхнувших с себя ночное оцепенение и взмывших к облакам.

Катя сплясала залихватский танец, как дикарь вокруг жертвенного костра, и сразу же согрелась, одновременно радуясь, что ее тут никто не видит и не слышит.

Что она тут одна-одинешенька. И поэтому, конечно, первый человек на свете и Царь Горы. С Высокой Дюны она разглядывала крыши Морского: причал, лодки и еще какие-то далекие, то ярко вспыхивающие, то гаснувшие в сумерках огни почти на самой границе суши и неба. Позже она поняла, что видела Ниду — литовский прибрежный поселок по ту сторону границы. Видела она и корабль на горизонте: нечто вблизи, наверное, очень большое, грузовое и могучее, а в такой дали представлявшееся малюсеньким, почти игрушечным корабликом.

Видела и яхту под белыми парусами. Узкая спортивная красавица-яхта, несмотря на шторм, держала курс от маяка в открытое море. Катя снова запрыгала, заплясала на своей вершине, крича и размахивая руками, как Робинзон. Да, это была жизнь! Это было приключение. И грех теперь было скулить и жаловаться, что Драгоценный В.А. хоть и обманом, но показал ей всю эту красоту.

Ветер постепенно начал стихать. Катя тут же решила, что завтра непременно выйдет в море. С Кравченко и Мещерским, если они еще будут живы после сегодняшней прогулки. Или одна — а что, слабо? Подумаешь, дело какое, садись в лодку, нажми на кнопку, включи мотор и плыви себе как барыня вдоль берега.

Прибрежных скал тут нет, рифов тоже, и Балтийское море, по воспоминаниям детства, вообще мелкое по колено!

В таком вот лихом настроении Катя провела в роли Царя Горы около часа, наслаждаясь пейзажем, а потом начала осторожный спуск, с явной неохотой расставаясь с тем, что увидела с высоты, и давая себе клятву, что поднимется сюда еще раз, еще и еще. В гостиницу она не торопилась. Внизу, в лощине за Дюной, было гораздо теплее. Сюда почти вплотную подступали сосны. А дальше начиналась церковная роща. Через несколько минут Катя вступила под густой зеленый свод. Узкая прямая аллея вела к немецкому кладбищу. Рядом с ним располагались еще два кладбища — новое русское и старое литовское, католическое.

Блуждать как неприкаянный призрак среди могил в это утро Катю не тянуло. Однако она вдруг вспомнила, что про эту рощу вечером сразу же после их приезда рассказывал Мещерский. По его словам, это место было главной достопримечательностью бывшего Пилькоппена, как о том оповещал новейший туристический путеводитель. Роща и кладбище располагались якобы на месте древнего прусского капища, где крестил язычников еще святой Адальберт. В роще якобы имелась волшебная береза, в которой, по легенде, обитали совершенно удивительные жильцы — мышка, подательница зубов, и Кривой.

Рассказывал все это Мещерский вечером сразу же после убийства с явной целью немного подбодрить, повеселить павшую духом Катю: мол, не так уж дико и ужасно это место, есть и в нем своеобразная прелесть.

И сейчас, медленно идя по аллее из столетних вязов, Катя полностью была с этим согласна. Здешняя мышка, по словам Мещерского, была просто чудом. "Знаешь ведь присказку: «Мышка-мышка, на тебе зуб костяной, дай мне золотой?» — спросил Мещерский. — Так это про здешнюю обитательницу рощи сложено.

Но мышь и наоборот просьбы исполняет, вот что здорово. Вот у меня тут слева, видишь, уже вставной зуб.

В институте в футбол играл, выбили. — Мещерский доверчиво поделился с Катей своими «зубными тайнами». — Так вот, можно пойти в рощу, пожелать наоборот: тебе, мол, золотой, а мне костяной. И тут же новый зуб на месте вставного вырастает".

Второй обитатель рощи — Кривой — якобы исполнял вообще любые желания, а не только насчет зубов.

Но существом он был капризным и коварным. «О нем тут всякое рассказывают, — делился Мещерский. — Надо подойти к самой старой березе в роще, но непременно с восточной стороны на зорьке, чтобы он тебя раньше не учуял и не сцапал. Три раза постучать по стволу и спросить: „Тут ли Кривой?“ Ему некуда будет деваться, и он ответит: „Тут“. И тогда можно смело говорить свое желание. Но подходить к березе надо осторожно. Кривой — малый не промах. Ему еще древние пруссы на этом капище кровавые жертвы приносили».

«А кто он такой, этот Кривой? — спросила Катя, хотя тогда, после увиденного на берегу, ей было глубоко наплевать на все эти сказки. — Кто он? Тролль, что ли, гоблин, леший?» — «Все вместе, а скорее всего, воплощенный дух дерева», — ответил Мещерский и туг же вдохновенно углубился в малопонятный "морфологический разбор этнографо-мифологического топонима «Кривой».

Старую березу не надо было долго искать. Толстое дуплистое дерево росло в центре небольшой открытой поляны в конце аллеи. Утреннее солнце, прорвавшись сквозь тучи, освещало корявый, поросший мхом ствол и мощные ветви. Катя запрокинула голову — какое высокое дерево. Потом посмотрела вниз, себе под ноги, и… На узловатом корне — юркий буро-желтый комочек меха. Крохотная полевая мышь забавно умывала мордочку передними лапками. Глазки-бусинки с любопытством зыркнули на Катю, зверек пискнул и юркнул в траву. Катя как во сне потянулась к стволу, постучала, точно в запертую дверь, и спросила: «Тут ли Кривой, эй?» И только потом вспомнила, что понятия не имеет, с какой стороны подходила к березе — с восточной ли, западной?

Порыв ветра запутался в листве, где-то высоко в ветвях каркнула ворона. Сзади хрустнули ветки и…

Катя резко обернулась. Сердце сразу упало куда-то вниз и бешено застучало чуть ли не в пятках — в кустах за деревьями кто-то был! Кто-то прятался там, среди этой зеленой непроницаемой завесы. Катя чувствовала чей-то взгляд. Потом снова хрустнула ветка под чьими-то шагами. И Катя, не помня себя, кинулась по аллее назад.

Никогда в жизни она так не пугалась. Перед глазами маячила картина — женщина в красном сарафане, скорчившаяся на песке. Женщина с располосованным ножом горлом.

Катя выскочила на опушку. Впереди расстилался луг, за ним — церковь и пруд. Кругом было тихо. Даже ветер снова притаился за грядой дюн. Катя пошла вперед, стараясь дышать ровнее. Ну, что — допутешествовалась? Так тебе и надо. Не слоняйся одна, не пытайся обмануть сама себя, что смерть этой несчастной Преториус совершенно на тебя не подействовала. Вон как подействовала — коленки даже трясутся.

Катя снова оглянулась. Кто был в роще в этот ранний час? Ведь ей не показалось, нет — в кустах явно кто-то прятался. Она слышала его. Она чувствовала чей-то взгляд. Черт, вот и смейся над сказками про старого прусского лешего, сторожащего свою заповедную рощу…

И вдруг среди деревьев показалась высокая темная фигура. Катя быстро присела в траву, спрятавшись за какой-то валун. Оказалось, что это не что иное, как могильный камень. На замшелой его поверхности была едва различима какая-то готическая надпись. И дата — 1710 год. Темная фигура среди деревьев двигалась как-то странно — то наклоняясь, то распрямляясь, кружа на одном месте. Вот незнакомец снова наклонился, потом сделал какое-то движение, словно отряхивая колени, выпрямился и зашагал в сторону пруда.

Когда он приблизился, выйдя на открытое место, Катя наконец узнала его. Это был Линк. Одет он был в рабочий комбинезон и черную куртку, а в руках нес садовую тяпку и грабли.

Катя притаилась за своим камнем. Линк прошел в нескольких метрах от нее, направляясь к церкви. Она подождала, пока он скроется за ее дверью, и только тогда покинула свое убежище. Больше из рощи никто не показывался. Она еще немного подождала — нет, никого. Выходит, там был этот чудной немец, там, в кустах у березы? Кроме него, тут вроде никого больше нет… Если это был действительно Линк, что он делал в роще, зачем прятался, зачем следил за ней, так ее испугав? Катя медленно, с опаской приблизилась к опушке. Надо выяснить, что он там делал — вон это место среди деревьев. Что он там — клад искал, что ли, или могилу раскапывал? Катя шагнула вперед — сейчас быстренько гляну, что там, и назад, на шоссе, и в гостиницу… Внезапно она остановилась: среди зарослей папоротника был расчищен небольшой пятачок со свежевыполотой травой и посаженными садовыми мхами разных цветов — от изумрудного до фиолетового. На этом заботливо ухоженном клочке земли покоились две могильных плиты. Едва различимую надпись на одной из них явно, но безуспешно кто-то пытался отчистить и восстановить. Надпись, судя по сохранившимся буквам, была на немецком. А рядом с плитой на жестяной табличке, прибитой ко вкопанной в землю палке, свежей черной краской была сделана надпись по-русски мелкими печатными буквами с ошибками в нескольких словах: "Когда мы баролись с валнами, где чиловеческая помащь была напрасна, где ничего нельзя было увидеть, кроме ужаса и смерти, взывали мы к Господу в нашей беде: «Господи, спаси нас, смилуйся над нами!»

* * *

Без четверти одиннадцать Катя уже подходила к зданию почты. На углу возле опорного пункта скучали мотоцикл Катюшина и два пыльных черных джипа.

Внезапно железная дверь опорного пункта распахнулась, и оттуда стремительно выкатился маленький толстый лысый мужчина лет пятидесяти, одетый в дорогую спортивную куртку. Следом за ним, точно черный горох, посыпались явные охранники — все как на подбор рослые здоровяки в строгих костюмах. Позади охранников Катя узрела Катюшина. Вид у него был растерянный и злой:

— Подождите, Алексей Модестович, мы ж еще не закончили! — крикнул он важному толстяку-коротышке, но тот даже не оглянулся, небрежно бросив через плечо:

— Я буду говорить только с прокурором. Машину я заберу позже. За ней приедет мой человек.

Он направился к джипу. Один из молодцов резво забежал вперед, предупредительно открывая дверь. И в тот момент, когда толстяк уже садился в машину, в дверях опорного пункта за спиной Катюшина появился Борис Чайкин. Катя увидела, что он бледен как полотно и чем-то до смерти напуган.

Тут один из охранников остановился, обернулся:

— А ты, — он ткнул в Чайкина толстым пальцем с печаткой, — ты покойник, придурок. Понял меня, Тарзан? Гроб себе беги заказывай, понял?

— Но-но, потише, без угроз тут! — возмутился Катюшин.

— А ты вообще заткнись! — отрезал охранник и рысью заспешил к джипу. Машины, взвизгнув, как на ралли, тормозами, синхронно развернулись и.., только пыль столбом.

— Это и был муж Преториус? — спросила Катя, подходя.

Катюшин со злостью кусал губы.

— Ну, блин… — У него даже слов не находилось. — Ну, гусь, ну, зараза… Ну, подожди, я тебе устрою…

— Что ты ему устроишь? — глухо сказал Чайкин. — Это ты мне сейчас устроил. Мне, понятно тебе, дурак набитый? Я теперь покойник. Этот-то чистую правду сказал — я уже мертвец! И это вы, черт бы вас тут взял, во всем виноваты!


Глава 13
МЕРТВЕЦ РАЗГОВОРИЛСЯ

— Не нас вини, а себя, — хмуро прервал Чайкина Катюшин. — За то, что с чужой бабой спутался, за то, что врал, за то, что, может, и того.., пристукнул ее втихаря на пляже.

— Я не убивал, — ответил Чайкин.

— А это ты теперь вон Преториусу докажи. — Катюшин мрачно созерцал площадь, где и след черных джипов давно простыл. Потом повернулся к Кате:

— Ну, здравствуй. Такие дела, что и поздороваться с тобой толком не успел. Пошли в кабинет.

Катя медленно поднялась по ступенькам мимо Чайкина.

— А мне что теперь делать? — с отчаянием спросил тот. — Я-то теперь куда пойду после этой вашей тюряги, после клоповника?

— В камере у меня ни одного клопа. И что ты опять-то врешь? — возмутился Катюшин. — А что тебе делать и куда идти, я не знаю. Я тебе ни в чем больше не советчик. Вчера дал один совет: чистосердечно все рассказать. Но ты на него наплевал. А теперь катись на все четыре стороны и думай сам, как тебе назад в город возвращаться, как с ее мужем этот бардак улаживать, как живым выйти из всей этой передряги.

— Да это не я ее убил, а он! — выкрикнул Чайкин. — Выследил нас — и сюда со своей бандой… Ты видел, какой он был только что в кабинете-то?

— А каким будешь, узнав, что твоя жена, с которой ты всю жизнь прожил, спуталась с таким вот… — Катюшин смерил Чайкина мрачным взглядом. — Этот Алексей Модестович еще себя в руках держал. Я б, например, прямо сразу тебя кончил, доведись мне вот так. Ты вот сейчас паникуешь, как тебе от его гнева скрыться. И правильно паникуешь. Потому что деваться тебе, парень, некуда.

— Что ты издеваешься надо мной? — спросил Чайкин уже гораздо тише. — Ну что мне теперь делать, что?

— Ты правду начнешь говорить или нет?

Чайкин со злостью глянул на Катю, которая вообще ни слова не проронила, и воскликнул с отчаянием:

— Ну да, да! И что вам только от меня всем надо?

Что вы ко мне-то привязались?

В кабинете он сел на стул и закурил. После ночевки в КПЗ одежда его пришла в еще более небрежный вид, на щеках отросла щетина, но все это и даже выражение испуга и отчаяния, ясно написанное на его лице, абсолютно не влияло на его внешность. И Катя в который раз вынуждена была признать: Чайкин, пожалуй, самый красивый мужчина, когда-либо виденный ею. И, наверное, счастлива была покойная Ирина Преториус, имея столь эффектного друга.

— Будешь отвечать на мои вопросы честно, — приказал Катюшин. — Если снова, как лис, вилять начнешь, тогда сразу вставай и уматывай… Ну? Где и когда ты с ней познакомился?

— В конце марта, на вечере в «Трансатлантике», — нехотя ответил Чайкин.

— Ты ведь в этом заведении работаешь?

— Да.

— Про работу твою я справки навел, а вот коллегу мою из Москвы просвети, будь добр.

— Это такой развлекательный комплекс.., не бизнес-клуб, как я раньше говорил. Просто ночной клуб.

Я там работал в шоу Мамедова.

— В стрип-шоу, — уточнил Катюшин, — мужской стриптиз по четвергам, когда в «Трансатлантике» бабий день, так? Преториус по четвергам приезжала?

— Да. Мы с ней познакомились…

— Прямо во время программы?

— Нет, просто она увидела меня. — Чайкин говорил по-прежнему нехотя и вроде бы смущался. Хотя чего ему было смущаться, раз у него была такая работа? Настоящая, мужская. Катя с любопытством следила за ним. Вот вам и принц в изгнании… Король-дроздобород. — Увидела, ну и, видно, запомнила. Глаз на меня положила. Начала каждую неделю приезжать Потом как-то Мамедов вечером сказал: «Тебя дама в кабинете будет ждать, оплатила контактный стриптиз», — Чайкин горько усмехнулся. — Вот так мы с Иркой и знакомство свели.

— История романтическая, — сказал Катюшин. — У вас там в клубе, кажется, имена вроде не в ходу. Прозвища одни, кликухи. Как там тебя, в этом шоу-то, зовут, Борис?

— Тарзан, — ответил Чайкин.

— Ага, ясно Ладно, продолжай.

— Муж ее тоже иногда приезжал в клуб. Всегда отдельно от Ирки на женское стрип-шоу в другие дни…

Мужик он у нас в городе известный, шишка, в общем.

Я, как только Ирка сказала мне, чья она жена, сразу хотел прекратить все это.

— Почему?

— Потому что всплывать мне было как-то неохота в порту с брюхом распоротым, вот почему!

— Вот даже как. У ее мужа такие длинные руки? Но ты ведь не прекратил с Ней встречаться? Отчего?

— Она меня не отпускала. Влюбилась в меня. Каждый день звонила. Сначала мы в городе встречались — то в гостинице, то в клубе в номере запремся — Она сама эти номера оплачивала?

— Ну не я же, — хмыкнул Чайкин. — Это было ее желание.

— А ты просто пассивно шел даме навстречу?

— Я говорю — я хотел все прекратить, но она сказала: они с мужем разводятся. И она хочет, чтобы после развода мы с ней были вместе. Навсегда.

— А ты что?

— Я не знал, что делать. Решил подождать, посмотреть, что будет дальше.

— Ты ее любил, что ли? — спросил Катюшин.

Чайкин смотрел в окно. На красивом лице его была только досада. Катя украдкой вздохнула: он ее не любил.

— Что произошло между вами в тот день? — задал Катюшин новый вопрос.

— Где-то около недели назад Ирка как-то говорит:

«Давай махнем на выходные на косу». Мол, муж ее куда-то уезжает, и она все устроит — снимет номер в частной гостинице. Там нас никто не знает, будем в полной безопасности.

— Даже так? У нее, значит, насчет мужа были серьезные опасения?

— Они у нее насчет него всегда были. Она мне говорила: это странный человек — холодный, жестокий.

Поэтому она и решила его оставить, она не могла всего этого вынести.

— Но они прожили почти двадцать лет вместе.

— Ну и что? Когда-нибудь предел наступает.

Катя внимательно слушала. Помнится, Марта излагала историю семейных отношений Преториусов несколько по-иному.

— Ирка чувствовала себя брошенной, очень одинокой, — продолжил Чайкин, — и она боялась мужа потому, что в случае чего ей даже не к кому было обратиться за помощью. Она мне сама говорила, что после смерти брата ей просто некуда идти.

— А у Ирины был брат — старший, младший? — спросил Катюшин.

Чайкин пожал плечами:

— Я не интересовался, да она особо и не рассказывала про себя. Говорила только несколько раз, что очень несчастна после смерти брата, что только сейчас понимает, что такое одиночество. А муж ей изменял.

— Этот вот мячик на ножках? — хмыкнул Катюшин. — На Паниковского этот ваш Преториус похож, которого девушки не любят.

— Видел бы ты его у нас в клубе, — сказал Чайкин, — хмырь болотный… Он ей сам изменял, а ее держал на коротком поводке. И убил ее наверняка он: узнал про нас, выследил и прикончил. Не своими, конечно, руками, поручил кому-нибудь из своей банды.

— Ты, Борис, на вопросы мои отвечай. А выводы я буду сам делать. Давай четко все по порядку: что было в тот день между вами, как ехали, где расстались? Где ты потом болтался целые сутки?

— Мы встретились в клубе утром. Я работу в девять закончил. Ирка заехала за мной на машине. И мы сразу тронулись в путь. — Чайкин нервно хрустнул пальцами. — У нее с утра было неважное настроение. С нею такое случалось — бурить она начинала — то не так, се не так. Я тоже в то утро на взводе был. Ночь была паршивая, и вообще, глаза бы мои на это все не глядели…

Ирка в машине начала цепляться — духами от меня какими-то разит, помада на щеке… Я ей говорю: «Ты знаешь, кто я, чем на хлеб зарабатываю». Она и начала: «Давно бы мог ради меня все бросить. А ты все продолжаешь, значит, тебе все это нравится…»

— А тебе нравится в контактном-то стриптизе, а? — наивно поинтересовался Катюшин.

— Да пошел ты! — Чайкин хотел встать.

— Да ладно, чего ты, чудак? Спросить, что ли, нельзя из чистого любопытства? Ну, дальше что было?

— Так и ехали мы с ней, грызлись потихоньку.

Я, честное слово, жалеть стал, что согласился поехать.

Настроение тоже ни к черту… Где-то в Зеленоградске я ее остановиться попросил. Я ведь даже не завтракал.

Ну, выпить хотел, настроение немного поднять. Сказал ей, останови, давай где-нибудь посидим. Она совсем окрысилась: не хватало, чтобы ты еще с самого утра нализался. Ну, и пошло-поехало. Я тогда сказал: раз так, я могу вообще никуда не ехать.

— А она разве не сказала, что вас завтрак ждет на Взморье в ресторане? — спросила Катя.

Чайкин удивленно покачал головой:

— Какой там еще ресторан? Ничего она мне не говорила. Даже как отель называется. Сказала, едем на косу, я обо всем уже договорилась. А что, как… Это говорить она даже нужным не считала, словно я чурбан какой или кукла ее.

— Ты так ее описываешь, что у меня впечатление складывается, будто покойная была форменной стервой, — заметил Катюшин.

Катя наблюдала за выражением лица Чайкина и ждала, что же он ответит. И ответ удивил ее.

— Она меня просто безумно ревновала, — ответил Чайкин. — Ну и я, идиот, конечно, виноват был. Масла в огонь подливал. А стервой она не была, нет. Просто вспыльчивой, немного взбалмошной. И сейчас мне кажется…

— Что? — быстро спросил Катюшин.

— Что я во многом перед ней виноват. Не выйди я там из машины, не хлопни дверью, она была бы сейчас жива и здорова.

Катюшин задумчиво смотрел на Чайкина.

— Если, как ты говоришь, убийца — ее муж, это вряд ли. Скорее всего, он прикончил бы обоих. «И одной пулей он убил обоих и бродил по берегу в тоске», — промурлыкал он. — Ну? И что же произошло?

Из-за чего вы с ней все же поссорились, я никак не пойму?

— Да вот из-за этого самого. Я сказал: раз так, я никуда не еду. А она мне — пожалуйста, плакать не стану. Ну, я вышел из машины. А она уехала.

— Оставив тебя посреди Зеленоградска? И во сколько же это ваше расставание средь дороги произошло?

— Ну.., я не знаю, на часы не смотрел. В начале двенадцатого где-то, наверное. Дорога из города на косу не больше полутора часов заняла. Я сразу же хотел вернуться в город. Сунулся — бумажника нет. Я в спешке собирался, чтобы ее, королеву, ждать не заставлять, оставил бумажник в другом пиджаке. Денег — только мелочь, даже на попутку до города не хватит. Тут я немного в себя пришел, поостыл. Подумал, из-за чего, собственно, мы с ней скандалили? У нас и прежде такие ссоры бывали. Я ж говорю, она была вспыльчивой — взорвется как порох, потом сама же и пожалеет.

Я подумал: наверное, она сейчас локти кусает, что обошлась так со мной. И решил ехать прямо в гостиницу, чтобы встретить ее там, помириться, я ведь тоже виноват был.

— И почему же ты не приехал в тот же день, а появился только на следующее утро?

— Я заблудился, — ответил Чайкин.

— Что? Я не ослышался?

— Я заблудился. Она названия отеля не сказала, сказала только, что частный и где-то на косе. Название поселка говорила, но я в горячке перепутал. Поехал на автобусе сначала в Рыбачий, а там никаких гостиниц, только турбазы. Оттуда я поехал в Лесное, там искал по всей округе — тоже облом полный. А тут вечер. Автобус последний на Морское ушел. На такси у меня денег не было. Я решил пешком. Думал, тут недалеко по шоссе. А оказалось, черт-те сколько топать.

Устал, жрать хочется, а тут еще ливень хлынул как из ведра. Там, на шоссе, стоянка для шоферов под навесом. Я туда. Измотался за день так, что не заметил, как заснул. Проснулся на рассвете от холода. Дождь перестал, и я пошел. Сюда, в Морское, пришел где-то в шестом часу. Гостиницу сразу же увидел, вывеска яркая.

Только вот не знал — одна она на поселок и частная ли. Ну, ломиться спозаранку, справки наводить про Ирину не стал, решил подождать. На море пошел купаться.

— Как Сусанин прямо, — восхитился Катюшин.

— А иди ты.., если б не сам я был виноват, стал бы я…

— Видимо, все же Ирина Преториус была вам очень дорога, раз, Несмотря на все ваши разногласия, вы так стремились к примирению с ней, терпели такие лишения, неудобства, — посочувствовала Катя.

Чайкин поднял на нее свои синие глаза. «А иди и ты тоже», — прочла в них Катя.

— Это все. Больше мне сказать вам нечего, — буркнул Чайкин.

— Значит, примерно с двенадцати часов дня и до двух находился ты на дороге между Зеленоградском и Лесным, искал гостиницу? — уточнил Катюшин.

— Да, но там везде по побережью только турбазы.

— А ты на эти турбазы заходил?

— Нет, зачем? Я ж говорю — я искал частный отель.

У местных по дороге спрашивал, есть ли такие в поселках.

— Но кто-нибудь точно может подтвердить, что ты действительно там был? Алиби-то твое кто-то может подтвердить?

— Ну, я не знаю. А кому надо-то? Да я и не помню толком, у кого спрашивал — так, прохожие. То у старика, помнится, на автобусной остановке, то у кассирши в чебуречной. Я их теперь даже, наверное, и не узнаю.

— И ты хочешь, чтобы я тебе верил? — спросил Катюшин. — Мол, это все святая правда насчет того, что ты взял и заблудился?

— Да я же объясняю! Я тут, на косе, и не был-то толком никогда. Мы дальше Кранца не ездили с друзьями. Откуда я знаю, что тут — Лесное, Морское, Рыбачье, черт его знает еще какое… И потом… Ну для чего бы я в гостиницу полез, если бы действительно Ирку убил, ну? — Чайкин явно начал терять самообладание. — Ну где логика-то в моих поступках, а? Ну, если бы это я был убийцей, я бы в этот же день ноги сделал, а вечером бы у себя в клубе выступал. Зачем бы я тут у вас околачивался еще целые сутки?

Катюшин глубокомысленно созерцал сейф.

— Про мужа своего Ирина Преториус ничего больше не говорила, не намекала ни на что? — спросил он наконец.

— Кроме того, что это страшный человек, не намекала ни на что. По-моему, больше и говорить-то ничего не нужно.

— Может, дорогой упоминала, что планирует тут на косе с кем-то встретиться? Ты вон в прошлый раз что-то про какие-то деловые переговоры плел, когда себя за ее шофера выдавал?

— Врал, выдумывал. — Чайкин поморщился. — Ну" а что мне делать-то было? Вы меня прямо как мешком по башке трахнули — убита. Я и… Нет, ни о каких встречах она не говорила. Упоминала, правда, что здесь ее знакомая какая-то живет еще по Калининграду. Но я имени ее даже сейчас не вспомню.

— Значит, — сказала Катя, — когда вы так резко хлопнули дверью авто там, посреди дороги, у вас при всем этом не возникло впечатления, что это полный разрыв отношений?

— Да нет же, ну я же говорю, — Чайкин покачал головой, — мы оба просто вспылили, так уже бывало.

Я знал, что она скоро отойдет. Она вообще не могла на меня долго злиться. Такой уж характер был. Порох!

Поэтому я и решил пешком топать и искать эту проклятую гостиницу. Знал бы, что нарвусь на вас с вашими вопросами, — в жизни бы не стал. Пешком бы до Калининграда топал!

Допрос, видимо, подошел к концу. Это ясно почувствовали все. Катюшин что-то мурлыкал себе под нос.

Катя прислушалась.

— «Летела пу-улят! чье-то сердце повстречала…» — Он достал из кармана кителя ключи. — «Спросила пуля: отчего ты так стучишь?» Мда… Ладно, хоть и туманно. В Кениг наш родной тебе, Чайкин, возвращаться сегодня я бы не советовал. И завтра тоже. И про стрип-шоу твое тоже, видно, забыть придется до тех пор, пока с муженьком, что рогами тебе ветвистыми обязан, все как-нибудь само собой не рассосется.

— Только не говори, что ты его посадишь, — презрительно хмыкнул Чайкин, — посадил один такой…

Он с тобой и говорить-то не стал. Не счел даже нужным.

— Пусть Преториус с прокурором о грехах своей жены калякает, если хочет. — Катюшин протянул Чайкину ключи. — А тебе надо пока отсидеться, а то и правда отправит тебя бравая преториусовская гвардия на корм рыбам. Держи.

— Что это? — спросил Чайкин, беря ключи.

— Что-что, ключи от квартиры, от хатки моей родной. Эх, «летела пу-уля и чье-то сердце повстречала…»

Найдешь легко — четвертый дом по улице Баграмяна — сразу от площади будет переулок, дом такой двухэтажный с синим забором. Хозяйке скажешь, что ты мой школьный приятель, а то нипочем в комнату не пустит. Поживешь эти дни у меня, раз тебя камера наша так насекомыми пугает.

Чайкин недоверчиво смотрел на ключи.

— Что, не по вкусу такая программа защиты свидетеля? — спросил Катюшин насмешливо. — Ну, дело твое. Я не настаиваю. Топай, Боря, в Кениг пешочком. Не рискуешь? Ну ладно. Вот что значит умный человек. В холодильнике что-нибудь поесть отыщешь.

Чувствуй себя у меня как дома. Да, еще.., если мой сосед по квартире, Дергачев, раньше меня явится, счеты с ним за вчерашнее не вздумай сводить. Во-первых, там у меня вся мебель хозяйкина, а во-вторых, Ваня все равно сильнее тебя.

Чайкин все еще колебался. На его лице Катя читала: «Эх, это ж надо так опуститься. Мне, самому Борису Чайкину!» Но выхода не было. И топать пешком в город на расправу местной мафии, видно, тоже не хотелось. Чайкин забрал ключи окончательно и бесповоротно.

— Ну и компашка у вас там сегодня к ночи соберется, — заметила Катя, когда Чайкин ушел.

— Сегодня футбол по российскому каналу показывают: «Спартак» — «Зенит». — Катюшин закурил. — А мы тут, на далекой западной границе, москвичей не сильно-то любим, детка. На этом, думаю, сегодня вечером за футболом все и поладим.

— И долго ты намереваешься его прятать?

— Пока прокуратура не решит, кому обвинение предъявлять в ее убийстве — мужу или любовнику. Ну зачем, скажи, мне этот Чайкин в бегах, в федеральном розыске? Нет уж, дудки, пусть он тут у меня под боком коптится, под моим присмотром, на моем участке.

Поближе посадишь, радость моя, скорее возьмешь.

— А с допросом Преториуса, что, радость моя, ничего не вышло? — съязвила Катя.

Катюшин сразу поник.

— Я с ним как с человеком сначала хотел; то-се, примите наши соболезнования. А он сразу бульдозером попер — сунул мне в зубы разрешение от прокуратуры теле из морга забрать и машину. Я ему говорю:

«Погодите, уважаемый, мне вас надо еще допросить, выяснить кое-какие детали. Вот, для начала, с молодым человеком ознакомьтесь, который с вашей женой был, говорит — ваш личный шофер». Как Преториус «чайку» эту нашу увидал — ты, Катя, не поверишь, — аж глаза у него на лоб полезли. Позеленел весь прямо.

И мне так нагло: «Вы допрашивать меня тут не имеете никакого права, вы не следователь. Я только с прокурором говорить буду». Ну и все. Что, я его силой, что ли, должен был принуждать? А тут охрана его еще поднаперла. Барбосы! Я прям за «чайку» нашу даже испугался: замочат еще у меня в кабинете. Отвечай потом за него.

— А хвалился-то вчера, — поддела Катя. — Я да я, да я им очную ставку, да мужу в его честные глаза гляну… Что, поглядел? Так-то, не хвались, — она вздохнула. — И теперь, конечно, у нас нет никакой возможности проверить, где находился Преториус в момент убийства. Кстати, а что ваш патологоанатом говорит?

Установил он точное время смерти Ирины Преториус?

— По заключению смерть наступила в промежутке между половиной первого и половиной третьего.

— Но это слишком расплывчатое определение.

— А других нет. Мы ее как раз с тобой в полтретьего и обнаружили. А зачем тебе такая точность до минуты?

Катя помолчала секунду, собираясь с мыслями.

— Тебе не кажется, Клим, — сказала она, — что версия, изложенная Чайкиным, во многом расходится с версией Марты и ее жениха?

— Конечно, расходится. А как же? Так и должно быть. Где ты видела свидетелей, чтобы тютелька в тютельку все показывали одинаково? А что ты конкретно имеешь в виду?

— Чайкин только что все нам так представил, словно это была обычная пылкая любовная ссора, замешенная на ревности и раздражении. Марта же, помнится, говорила, что, когда они встретились с Ириной Преториус в ресторане, она была в ужасном, я хорошо запомнила — Марта несколько раз повторила это слово, — в ужасном настроении.

— Ну, переживала, наверное, тетка. Тарзан-то этот — мальчик-картинка. Досадно такую игрушку потерять на дороге.

— И все же даже если она так сильно переживала…

Нет, тут что-то не стыкуется. Если честно, я больше склонна верить вашей Марте, — сказала Катя. — А это значит, Чайкин снова нам лжет или говорит не все, что было. Обычная ссора не могла довести Преториус, женщину с ее-то характером и положением, до такого состояния. Помнишь, Марта сказала: «Она была как в лихорадке». Куда-то сразу сорвалась из ресторана, никого не предупредив, по существу, наплевав и на Марту, и на ее спутника. А ведь они приехали специально, чтобы ее встретить. Такое невежливое, странное поведение говорит только об одном — о сильном душевном волнении, о потере контроля над собой.

— Ну, может, она так из-за Чайкина испереживалась. Даже назад в Зеленоградск кинулась искать его, мириться. Он-то, видишь, тоже по ее следу как гончая кинулся. Конечно! Кто от своего счастья бегает? Преториус — баба богатая была, он при ней, разведись она с этим своим колобком на ножках, жил бы припеваючи. Чайкин, конечно, ее боялся потерять, хоть и выпендривается сейчас. Для таких, как он, женщины вроде Ирины — находка, подарок судьбы, независимо от их возраста.

— Ну, допустим, возможно, она и хотела вернуться к Чайкину, но где бы она его искала? На дороге? Ну, и это допустим. Тогда почему ее нашли спустя несколько часов в совершенно ином месте, на пустынном берегу? Как она вообще туда попала? Ведь мы там вроде все осмотрели, да? — Катя вздохнула. — Песок сыпучий, гад, следы не хранит, но все равно было ясно с первого взгляда — она приехала туда сама. Но зачем? Как она, чужая, приезжая, вообще смогла сориентироваться в этих местах?

— Ты так говоришь, словно тут — тайга. Место, где мы ее нашли, найти и ей самой было проще пареной репы. Тут шоссе одно. И если бы кто-то, например, с ней уславливался об этом месте, сказал бы просто — езжай прямо по дороге до церкви, а потом первый же поворот к пляжу. Господи, да чего тут искать-то, это ведь рукой подать от поселка. Она и сама могла с дороги увидеть поворот и свернуть.

— Зачем? — спросила Катя. — Воздухом подышать, на море полюбоваться? С кем-то встретиться на берегу? Но, кроме Марты, тут у нее знакомых нет и не было. С женихом Марты, этим Сукноваловым вашим, она всего за пять минут до своего бегства из ресторана познакомилась. А на пляже тогда вообще не было ни души, кроме одной экскурсантки — это я про себя, чокнутого рокера на своем мотоцикле и старика Баркасова.

— Еще был убийца, — сказал Катюшин, — которого никто из нас не видел. Увы.

— И все же это очень, очень скверно, что ваш неучпатологоанатом даже не может определить точное время ее смерти, — возмутилась Катя. — Я бы на месте вашего следователя с этим не мирилась, назначила повторную экспертизу.

— Чего? Теперь и трупа-то уже нет. Аукнулся трупешник. А чего ты так к этому времени пристала, не пойму? — Катюшин нахмурился. — А? Радость моя, ты того, давай.., карты на стол. Я тут всей обстановкой владею, поняла? Я тут следствием руковожу. Это мой участок. Так что давай, говори все, не скрытничай.

— От церкви до места, где мы нашли Преториус, пять минут быстрым шагом через дюны, — сказала Катя, — а в церкви в это самое время были еще двое — Линк и Дергачев.

— Но вы же Ваньку всей компанией с колокольни стаскивали, когда он, пьяный, в колокол вдарить хотел!

— Кто это тебе сказал?

— Кто? Линк, и потом сам Ванька признался. Я ему пять суток хотел, алкашу, вкатить, да пожалел что-то.

Вид у него наутро не того был…

— Линк тебе сказал не всю правду. Мой муж и его товарищ Мещерский действительно лазили на колокольню за Дергачевым. Он пытался выпрыгнуть из окна в пруд — покончить с собой. Я это видела собственными глазами. Линк нам сказал, что это вроде все из-за Марты, что она отказала ему.

Катюшин тихонько свистнул.

— Возможно, Линк просто не хотел, чтобы слухи о попытке самоубийства по поселку разгуливали, — продолжила Катя, — но к чему все это я веду? Эти двое тоже находились недалеко от места убийства, и это факт. А так как все, происходящее возле церкви в те мгновения, было слишком нелепым и непонятным, я бы хотела, чтобы мы с тобой располагали максимально точными данными насчет времени смерти Ирины Преториус, чтобы… Ну, чтобы сопоставлять…

— Но ни Линк, ни Дергачев с этой дамочкой даже знакомы не были, — хмыкнул Катюшин. — Это тогда получается, что и Баркасов ее мог ножом ударить, и я, и ты.

— А я и не собираюсь замыкаться на версии, что эту женщину убил непременно кто-то из числа ее знакомых — муж или любовник, — отрезала Катя. — Разве не могла она встретиться на вашем диком пляже с кем-то… Ну, скажем, с человеком не совсем нормальным психически… — Катя взглянула на Катюшина. — Кстати, я вчера наблюдала одну любопытную сцену.

Ты вечером после дискотеки вызвался проводить местных подростков до автобуса. Ведь это не просто от скуки, правда?

Катюшин снова закурил.

— У вас тут что-то происходит, — сказала Катя, — здесь, в поселке. И об этом все знают. Только вслух не говорят. Особенно не любят вопросов приезжих.

— Это к убийству Преториус не имеет никакого отношения. Это другое дело, совсем другое.

— Какое же это дело?

Но тут, как назло, зазвонил телефон. И Катюшин схватился за телефонную трубку. Кате даже показалось — с явным облегчением.

— Да, да, есть, товарищ майор… Да, да, все рапорты и объяснение у меня… Все понял, есть… А какие там новые данные? Нет, у меня пока нет, ответ на запрос еще не приходил… Хорошо, записываю…

Катюшин сделал вид, что с головой погружается в бумаги. И Кате стал ясен намек Юлии Медовниковой, что в некоторые моменты дозвониться участковому по телефону — напрасный труд.

Когда Катюшин, истощив весь свой природный запас изобретательности, наконец-то оторвался от своих «рапортов» и «данных». Кати уже не было в его кабинете.


Глава 14
«МЕРСЕДЕС РОДСТЕР»

Возвращение с рыбного промысла было зрелищем грустным и поучительным. Катя ждала на причале, напряженно вглядываясь в морскую даль — не мелькнет ли среди бурных волн утлый челн надежды. И челн наконец мелькнул. Моторка, уже однажды тонувшая у берегов Антарктиды, и на этот раз шла к берегу на веслах. Как выяснилось, мотор заглох ровно через час в нескольких километрах от берега. Греб Кравченко.

Мещерский, как-то подозрительно притихнув, сидел на корме. Его тошнило от качки, и, едва лишь лодка ткнулась в причал, он с проворством белки вскарабкался на мол и стремглав кинулся мимо ошеломленной Кати в неизвестном направлении, скроив трагическую гримасу и зажимая рот рукой.

Кравченко на его жалком фоне выглядел чуть-чуть лучше. У него еще хватило сил привязать лодку, вытащить весла из уключин, выгрузить снасти и рюкзак.

— А где же улов? — бессердечно спросила Катя.

Кравченко царским жестом бросил к ее ногам черный пластиковый пакет, Катя с опаской заглянула внутрь, ожидая увидеть что угодно, только не рыбу. Но рыба была, плескалась — одна-единственная, правда, на вид довольно жирная и крупная, с серебряной спинкой. Катя решила, что это сайра. Просто ей так показалось, хотя сайру она прежде встречала только в консервных банках, и то фрагментарно.

На твердой земле Драгоценный В.А. двигался как шкипер после пьянки — его постоянно вело в стороны.

— Волна и правда дрянь, — поделился он с Катей, — зря мы с Серегой его не послушали.

— Кого вы не послушали? — спросила Катя.

Но Кравченко сделал свой фирменный жест: ах, оставьте вы это, ради бога! В результате нести улов и снасти в гостиницу пришлось именно Кате.

От обеда оба рыбака отказались наотрез. Мещерский из своего номера, не отпирая двери, жалким голосом пролепетал, что «большое, конечно, Катюша, спасибо за предложение, но об этом сейчас даже страшно подумать». Кравченко сбросил в ванной дождевик и бухнулся на кровать, попросив «пять минут — прийти в норму». Через секунду он уже спал, и разбудить его можно было лишь из пушки.

Катя разобрала рюкзак, повесила мокрую одежду сушиться, брезгливо поставила удочки в угол, точно это они были во всем виноваты. Забрала пакет с «сайрой» и спустилась в кафе. Их стол — единственный на весь зал — был накрыт к обеду на троих. Появилась Юлия с дымящейся супницей. Катя вручила ей «сайру».

— Ой, рыба! А что мне с ней делать! — спросила Юлия. Катя извинилась за Кравченко и Мещерского.

Юлия лицемерно посочувствовала: конечно, с непривычки в первый раз на море трудно. Но затем, когда Катя отвернулась, что-то лукавое и невнятное буркнула насчет москвичей. В результате Катя вяло, без всякого аппетита пообедала в кромешном одиночестве.

И отправилась в автомастерскую. Туда ее привлекли шум запущенного на полную мощность мотора и громкие восторженные вопли «ура!».

В автомастерской Ильи Базиса собралась явно теплая, сплоченная компания, а именно теплоты и общения не хватало Кате после пережитых утром волнений и страхов.

Кроме самого Базиса, в гараже находились Линк, Сукновалов и четверо совсем молодых ребят лет шестнадцати-семнадцати. В одном из них Катя узнала ту самую бритую, похожую на мальчишку девочку Риту, которую допрашивал Катюшин. На лице девушки был написан немой восторг. И немудрено.

Посреди гаража стоял чудо-автомобиль. Такие Катя видела только в кино в довоенных хрониках: сияющий открытый лимузин, черный с белыми широкими крыльями и откидным белым верхом. С белыми кожаными сиденьями и с сияющим хромированным колесомзапаской, притороченным сбоку. Машина была старой, как история автомобилизма, и одновременно новой, как игрушка. Базис тряпкой любовно полировал выпуклый багажник. Григорий Сукновалов стоял, опершись ладонями на длинный капот, украшенный знаком «Мерседеса». Он щупал капот, как врач щупает живот пациента. На лице его тоже сияли восторг, радость, удивление, облегчение. Катя на секунду даже залюбовалась этим человеком. Сукновалов в этот миг излучал абсолютное счастье, как лампочка излучает свет.

— Работает, Илюха! — прошептал он, словно сам себе не веря. — Елки-палки, работает! Ну, ты.., просто гений. Вундеркинд!

Лицо Базиса выражало не менее сложную гамму самых противоречивых чувств. Оно было взволнованным, бледным, покрытым бисеринками пота и тоже ужасно счастливым.

— Ну что? — Он круто повернулся к застывшим в восхищении вокруг машины подросткам. — Что, взяли? А вы не верили, сомневались!

— Не сомневались мы… Мы вообще.., верили, надеялись, как и ты… Слушай, Илья, а когда первый раз поедешь на нем, возьмешь и нас прокатиться? — спросил один из парней, тоже уже виденный однажды Катей в опорном пункте.

— Это вот как Григорий Петрович, — Базис кивнул на Сукновалова.

— Ша, не галдеть! — Сукновалов засмеялся и вытер пот со лба. — Потом все вместе прокатимся. А сейчас не приставайте, совсем оглушили. И осторожнее, краску не поцарапайте. Ну? Разве это не красавец, а?

Разве не музейный экспонат?

— Господи, какая машина, просто чудо! — вырвалось и у Кати. Она вошла в гараж, но никто даже не обратил на нее внимания. Теперь же все обернулись, точно очнулись от сна.

— Заходите, — гостеприимно пригласил Сукновалов. — Ну как? Вам тоже он нравится? А в Москве такие есть?

— Нет, что вы, — ответила Катя, — такие только в фильмах про Штирлица. Что это за машина? Откуда?

— «Мерседес Родстер», выпуска тридцать пятого года. — Базис благоговейно погладил руль, открыл переднюю дверь, сел на водительское сиденье, слушая урчащий мотор, как меломан слушает скрипку Гварнери, потом повернул ключ зажигания, включив. — Эх, Катя, видели бы вы его раньше — призрак был, скелет ржавый. И во что превратился, а?

— Его нашли недалеко от Рыбачьего, в песке, — сказал Сукновалов, прикуривая (никто даже не оговорил его, что в гараже не курят). — Вот они отыскали, — он кивнул на ребят, — а Илья потом восстановил. А я деньги в капремонт вложил. Вот теперь будем с Ильей думать, как выгоднее продать это чудо техники. Машина с родословной. На ней сам Герман Геринг когда-то ездил.

Тут Линк, доселе молча и восхищенно разглядывавший машину, что-то недовольно буркнул по-немецки.

— Неужели это правда? — усомнилась Катя. — Быть того не может.

— Чистая правда. — Базис вылез из машины.

— Илья, а можно и мне за рулем посидеть? — умоляюще попросила Рита. — Я осторожно, ну, пожалуйста, ну хоть на одну секундочку?

— Садись. — Сукновалов подхватил девушку под мышки, легко приподнял и усадил за руль.

Базис глянул на них и тут же отвернулся. Кате показалось, что на лицо его легла тень. «За машину, наверное, переживает», — подумала она.

— Все правда, — повторил он ей, — документально даже подтверждено через архив. Григорий Петрович специально справки наводил. Геринг после возвращения Мемельского края рейху часто охотился в здешних местах. И тут, на косе, и в заповеднике, прежнем Ибенхорстском лесу. А потом он взял и подарил эту машину летнему лагерю гитлерюгенда, располагавшемуся здесь, под Росситтеном. — Наткнувшись на вопросительный, недоверчивый Катин взгляд, Базис пояснил:

— Здесь, на косе, в Рыбачьем — Росситтене — был перед войной летний военно-спортивный лагерь.

Люфтваффе над ним шефствовало. Фрицы маленькие в лагере этом военными видами спорта занимались, особенно планеризмом. Тут у нас условия для этого очень подходящие. Геринг лагерем этим тоже интересовался — у них тогда так принято было: дети рейха — дети фюрера, ну и все такое. Все лучшее — им. Он и подарил им эту машину. А когда в тридцать восьмом лагерь закрыли, «мере» этот так и остался в здешнем гараже. А потом, уже зимой сорок пятого, фрицы на нем драпать решили, когда войска наши наступали.

Тогда все в ход шло. — Базис покосился на Линка. — Ты уж, Миха, друг сердечный, извини, но история есть история. Слова из нее, как из песни.., того, не уберешь. Ну, значит, и не доехали тогда на нем фрицы — в «мере» снаряд наш попал. Завалился тогда он, бедняга, в кювет, песком его занесло, и лежал он там больше полувека, пока на него не наткнулись.

— Да мы про тачку эту и про место, где она была, еще с первого класса знали, — хмыкнул один из подростков, — только она тогда полным металлоломом была. Кому нужно-то? Тут в дюнах и не то еще можно найти, если целью задаться. Патронов сколько хочешь можно набрать, даже «ППШ», если повезет.

— Теперь, после реставрации, учитывая такую родословную, за «мере» ха-арошую сумму можно будет слупить, — мечтательно изрек Базис. — Ох, уж и гульнем мы тогда с Юлькой на эти бабки. В столицу махнем, потом куда-нибудь на острова. Ну что ты, Михель, дорогой, все морщишься? Ну, что такого я опять ляпнул?

Долговязый Линк обошел машину. Катя наблюдала за ним. После утренней встречи на кладбище она испытывала к этому человеку очень сложные чувства: он или не он так испугал ее там, возле березы?

— Я не понимать, как такое даже можно болтать, как такое даже можно думать. — Линк возмущенно глянул на Базиса, потом на улыбавшегося Сукновалова. — Если у нас в Дойчланд какой-то человек взять и сказать: я продавать машину Герман Геринг. И за то, что эта машина ездить Геринг, мне больше платить, это был бы die grosse Schande [8]. Всей фирме, потому что это значить — новый фетиш для наци. А у нас это против закон, против мораль. И я не понимать, как вы здесь даже обсуждать это такой корыстный, циничный тон. Тем более когда тут… — он кивнул в сторону подростков.

— А Михель, пожалуй, прав, — сказал Сукновалов, — в фатерланд эту машину не продашь. Еще на скандал крупный нарвешься. Шведа надо какого-нибудь богатого поискать или американца. Или латышу из «новых» намекнуть. Уж этих-то имя Геринга не отпугнет, наоборот, привлечет. Только вот где латыша найдешь, который с копилкой своей расстанется? Уж я-то их повидал на своем веку.

— Я Марта не советовать ездить на этом ауто, — сухо сказал Линк. — И вам, Гриша, не советовать.

— Да ладно, Михель, что ты так разнервничался? — Сукновалов дружески хлопнул его по плечу. — Я разве возражаю? Конечно, ты прав, неэтично все это. Я понимаю. Только ты идеалист, Михель. Бизнес есть бизнес. А машина эта — единственная в своем роде. И ты прекрасно понимаешь, что и у нас, и у тебя дома найдется немало людей, которые захотят купить ее именно потому, что она принадлежала толстому фашисту.

Так, для форса захотят, для понта. Ну, что такое понт, ты потом, Михель, поймешь… А я ведь не только для себя с этой сделкой стараться буду. И ради Марты тоже. И вот ради Ильи — он-то должен свой труд компенсировать, свое время, что на это железо ржавое угробил? И ты, Михель, не обижайся, это просто бизнес, а остальное тут совсем ни при чем.

— Я не обижаться, — сказал Линк, — я просто удивляться иногда вам здесь.

— Илья, а можно верх поднять? — спросила сидевшая за рулем Рита. — Давай поднимем, проверим, как она? Григорий Петрович, можно, а?

— Валяй. — Сукновалов кивнул и снова закурил, предварительно предложив сигарету Линку, словно подводя в их споре черту.

Базис начал возиться с белой откидной крышей.

Нажал на панели какую-то кнопку, но не сработало.

Тогда он сел на переднее сиденье, и, перегнувшись назад, начал бережно поправлять хромированные палки, удерживающие крышу в складном состоянии. И… с тихим шелестом крыша раскрылась, как парашют, нависла над салоном и плавно опустилась. Послышался радостный возглас Риты.

— Вас в первую очередь надо будет прокатить, — добродушно сказал Сукновалов Кате. — По законам гостеприимства. А вы надолго к нам?

— Мы с мужем.., недели на две. Он порыбачить с другом приехал.

— Ах, так, значит, вы к нам сюда отдыхать? А Катюшин тот раз сказал, что вы вроде к нам это дело приехали из Москвы расследовать.

— Вы его неверно поняли. Я тут в отпуске. Но вот пришлось помощь коллеге оказывать.

Сукновалов смерил ее взглядом и усмехнулся.

— Да уж, участковый у нас… Парень наш Клим, конечно, бравый, золото, а не парень. Но при этом одно сплошное легкомыслие. Шуры-муры крутит, в баре на дискотеке чечетку пляшет… Ну, молодой! А для расследований убийств, я так думаю, человек нужен опытный и постарше. И, конечно, не такой сорвиголова.

Мы-то думали, следователь приедет. Я, извините, как на вас там в машине глянул, ну, думаю, и следователь — студенточка, наверное.

— Следователь приезжал, место убийства осматривал. — Катя не знала — сердиться на Сукновалова или простить за дерзость. — А вас с Мартой, наверное, вызовут повесткой на допрос.

— А вам самой, что же, доводилось убийства расследовать?

— Я в милиции служу, а убийствами прокуратура занимается, — туманно ответила Катя и решила: «Не буду сердиться, на таких людей сердиться нельзя».

— Ну да, конечно, я знаю. Надо что-то с этим делать. Надо как-то этот кошмар кончать. Искать надо убийцу. — Сукновалов вздохнул. — Я за Марту болею.

Переживает она очень тяжело все это. Вроде даже винит себя. А в чем ее вина? — Он снова вздохнул. — Вот так живешь на свете, живешь, а потом бац…

Катя смотрела на Сукновалова. «Вот человек, — думала она, — который видел Ирину Преториус живой последним, если не считать ее убийцы и старика Баркасова, видевшего ее агонию. А за несколько минут до того, как Преториус уехала из ресторана, они с Сукноваловым познакомились, и она, судя по его словам, произвела на него не слишком-то благоприятное впечатление. А какое впечатление он произвел на нее как будущий муж Марты? Увы, этого уже никогда не узнать».

— Сегодня сюда приезжал муж Преториус со своей охраной, — сказала Катя, — они забрали тело и машину тоже забрали. Вели себя "крайне вызывающе. Преториус даже говорить с участковым не стал.

— Нет, Клим для таких дел не годится, молод, не дорос еще, — усмехнулся Сукновалов. — Преториус к губернатору дверь ногой открывает, не то что…

Из «Мерседеса» донесся взрыв хохота.

— По какому поводу веселье? — раздался громкий голос Юлии Медовниковой. Она зашла в гараж.

— Да вот мотор пустили, великий почин, — Сукновалов довольно потер руки.

— Неужели работает? — Юлия подошла к машине.

— Ну так! Обижаете, Юленька!

— Григорий Петрович, такое событие надо отметить, — Юлия улыбнулась. — А мой-то где?

В этот момент кожаная крыша «Мерседеса» плавно опустилась, сложилась, как огромный веер, открывая салон. Юлия увидела мужа и рядом с ним за рулем заливавшуюся смехом девушку Риту. Базис тут же шустро вылез из машины.

— А, вот ты где, — веселым голосом громко сказала Юлия. — С молодежью. — Она взглянула на Риту, и та под ее взглядом сразу перестала смеяться. — А я зашла… Марта только что звонила. Ну как, Григорий Петрович, вы за? Надо это дело отметить?

— Друзья мои, увы, я пас, — Сукновалов с явным Сожалением покачал головой, — печень что-то с утра прихватило… В общем, взял короткий тайм-аут. Вот Михеля приглашай, гостью нашу из Москвы.

Юлия скользнула взглядом по Кате, посмотрела на притихшую Риту и как-то неопределенно кивнула.

— Ну все, ребята, пока. — Базис явно торопился спровадить подростков из гаража. — Все, в другой раз.

Мне работать надо.

Рита вылезла из машины и разболтанной походочкой направилась к выходу. Один из приятелей обнял ее за щупленькие плечи. Юлия проводила девушку взглядом. И взгляд этот Кате не понравился. Так глядит в зоопарке из клетки рысь, явно сожалея о разделяющей ее с публикой решетке.


Глава 15
ПРУД

— Этот день я посвящаю тебе.

Так объявил Кравченко наутро, заключая Катю в нежные хищные собственнические объятия.

— Значит, рыбалка уже приелась, наскучила? Быстро испеклись вы с Сережкой, — поддела она.

— Мы не испеклись. Просто я так решил. Потом, ты сама хотела, чтобы я был только с тобой. А Серегу мы сегодня отправим любоваться домиком Томаса Манна.

Вот так и вышло, что сразу после завтрака они с Кравченко оказались на берегу пруда. Катя потом часто думала, как все совпало тогда. Как снова, совсем того не желая, они попали в самый центр надвигавшейся на Морское бури.

Мещерский осматривать дом писателя не пожелал: надо было брать у Базиса машину напрокат до Светлогорска, а там, по выражению Кравченко, «целый день хлебать туристического киселя». Узнав, что друзья не берут его с собой, он тактично и гордо, с видом полностью разочаровавшегося в действительности человека удалился в дюны. Как он сказал, «побыть наедине с природой, привести в порядок расшатанную нервную систему, поразмышлять на досуге о вечном». На самом деле он поплелся в сторону развалин бывшей орнитологической станции и там устроился на солнцепеке загорать и дремать, пугая своим видом юрких ящериц, облюбовавших это место задолго до разных туристов.

А Кравченко после завтрака с весьма томным и романтическим видом предложил Кате снова подняться в номер. «Зачем?» — спросила она. «За тем», — ответил он. Но в номере, увы, они столкнулись с Юлией, уже приступившей к утренней уборке. Гудела вода в ванной, ревел пылесос. Оставалось лишь пожелать хозяйке гостиницы трудовых успехов и, подобно Мещерскому, выйти в сад.

А в саду погода улучшилась. Солнце снова припекало на славу, градусник в холле «Пана Спортсмена» показывал плюс двадцать четыре. Однако с моря по-прежнему дул сильный ветер, поднимавший на пляже тучи песка.

Кравченко вернулся в номер и, извинившись перед Юлией, кинулся под кровать и выволок оттуда увесистую спортивную сумку. Катя заприметила ее еще в аэропорту среди остального багажа, но понятия не имела, что там внутри. Это было «нечто», и это самое «нечто» Кравченко, по его словам, вез Мещерскому в качестве снаряжения. Бодренько насвистывая, Кравченко подхватил Катю, сумку и повлек обеих вниз, в холл, разглагольствуя о том, что у него вдруг родилась потрясающая идея. В холле Катя собственноручно раскрыла таинственную сумку и… Там был резиновый гидрокостюм для дайвинга, маска, ласты. Слава богу, правда, обошлось без кислородных баллонов.

— Сеанс превращений начинается, — провозгласил Кравченко тоном фокусника-шарлатана. — Человек-амфибия сейчас прямо на ваших глазах родится для покорения этой девственной морской стихии.

— Вы куда-то собрались? На море? — спросил их Илья, смотревший в холле телевизор.

— Купаться. — Кравченко достал одну оранжевую ласту и помахал ею, как флагом.

— Послушайте, Вадим, — Илья Базис кашлянул, — сегодня море штормовое. Вспомните, какими вы вчера вернулись.

— Это какими же мы вчера вернулись?

— Как недозрелые лимоны, — хмыкнул Базис, — оба молодца зеленые с лица. А если серьезно, с погружениями в наших водах в такую погоду шутить нельзя, это вам не юг. Мне Сережа говорил, вы вроде с Дергачевым поспорили. Так вот, это не годится. Катя, — Базис круто повернулся, — не позволяйте ему ни под каким видом. Тем более одному, без Сергея.

— Я и не позволю. — Катя с треском застегнула «молнию» на сумке.

— Ну я так не играю, — Кравченко обидчиво надулся. — Ну что вы в самом деле? Я, Катя, такой сюрприз тебе хотел сделать.

— Я сыта по горло твоими сюрпризами. Нет.

Кравченко посмотрел на Базиса. Тот, видимо, решив, что его миссия выполнена, вернулся к телевизору. Шли «Диалоги о животных».

— Ну хорошо. — Кравченко сунул ласту под мышку. — Но купаться-то сегодня можно? Просто купаться, загорать?

— Ты же слышал — море штормовое, ветер холодный, — неуверенно возразила Катя.

— Без моря обойдемся, раз ты неженка такая. Тут вон пруд есть. Камыши там всякие, комарики, лягушенции квакают. — Кравченко комментировал то, что показывали по телевизору, — сезон размножения у африканских лягушек-голиафов.

Катя посмотрела на Драгоценного и покачала головой — все равно не пойдем.

— И лилии распускаются, — Кравченко развел руками на полметра. — Белые такие цветочки водяные.

А аромат какой… Целую охапку тебе достану.

Вот так и вышло, что они отправились загорать не на море, а на пруд. И если бы Катя хоть на секунду в тот миг могла представить, что поджидает их в его теплой стоячей воде, она бы сразу, не раздумывая, схватила Кравченко и как есть, без всего, без вещей, бегом помчалась бы в аэропорт.

Сначала они зашли в продуктовый магазин. Кравченко запасся бутылками пепси и купил штук десять пирожков с мясом — их разогревали тут же, в магазине, в микроволновке.

— Куда столько? Обедать же придем, — сказала Катя.

— Не дотерпеть. — Кравченко купил еще сигарет и две бутылки пива.

На всем продолжении пути до пруда (шли не по пляжу, где гулял ветер, а вдоль пустынного шоссе).

Кравченко громогласно и фальшиво восхищался пейзажем:

— Мать честная, лютик! Ой, а какая толстая коровка там, на лугу, пасется. Холмогорской, наверное, породы. А сеном-то, сеном как скошенным пахнет, как в деревне… И сколько же чаек тут, как ворон… Интересно, тут они зимуют или на юг улетают?

Катя плелась рядом, глазела по сторонам, думала…

Мысли путались. Ночью, например, приснился чудной какой-то сон. Яркий такой, отчетливый: под той самой березой пляшет, лихо отбивая чечетку, участковый Катюшин. Она, Катя, якобы это видит и понимает: тут, тут Кривой! А Катюшин бацает ритмичную дробь и в такт ей сыплет этакой скороговоркой: «Не плыви, не плыви, не плыви в волнах за мной…» И скороговорка эта его вроде какая-то не такая, словно выброшено из нее какое-то ключевое слово, которого так не хватает в рифму к этому «за мной». «Конечно, это должно быть „Кривой“, забыл он, что ли, рифму?» — подумала Катя во сне и проснулась.

«Чертов леший, — Катя, идя по шоссе, из-за плеча Кравченко смотрела на видневшуюся справа от дороги ту самую рощу. — Нет, туда мы не пойдем. А считалку эту пели тогда вечером у бара местные мальчики, — вспомнила она вдруг. И мысли ее сразу потекли по совершенно иному руслу. — А девушки тут все сплошь модницы ужасные. И все как одна в деним рядятся. Да, вечная джинса. — Она окинула критическим взглядом Кравченко, который, несмотря на желание загорать, накинул поверх футболки еще и джинсовую куртку. — А что, конечно, удобно. Нет одежды лучше. Польский, наверное, деним. Надо будет у Юлии спросить. Наверняка польский. Тут весь ширпотреб из Польши… Немец-то Линк тоже весь в джинсе, как древний хиппи. И Базис вон сегодня тоже… Надо и себе какую-нибудь курточку тут прикупить. А то неизвестно, какая еще погода будет…»

— Нет, ну разве тут не красота? — восхитился в который раз Кравченко. — Эх, старика бы Айвазовского сюда. Невольно нашему хозяину Илье белой завистью позавидуешь. Тишь-благодать, покой, море, залив, прямо водное царство. Эх, умеют же люди устраиваться, еще и частные отели себе заводят. Не жизнь у Илюшки тут, а лафа медовая.

— Только вот жена его зверски ревнует, — откликнулась Катя, думая о своем.

— К кому? К тебе? Смотри мне тут… — Кравченко погрозил пальцем. — Ас чего ты взяла, что она его ревнует?

— Так, сценку одну вчера наблюдала. Кстати, я забыла тебе рассказать: у Ильи в гараже стоит совершенно фантастическая машина. Открытая такая, старая и полностью отреставрированная. На таких в старых хрониках героев-челюскинцев возили и Гагарина.

Разговор завертелся вокруг «Мерседеса». Кравченко прямо загорелся, чуть назад не повернул: смотреть машину. Но, к счастью, пруд был уже рядом. Катя свернула с шоссе направо, и ноги ее сразу же утонули в траве. А вон и церковь. Дверь ее сегодня гостеприимно распахнута, А в дверях — Линк. Он заметил их и приветливо помахал рукой. Тут на шоссе показался рейсовый «Икарус». Остановился, видимо, по требованию, потому что у церкви не было остановки. Из автобуса вышла стайка девочек двенадцати-тринадцати лет, они заторопились к церкви. Поздоровались с Линком весело и шумно, окружили его. Тут из-за угла церкви показалась еще одна невысокая фигурка — девочка, тоже лет тринадцати, одетая в болоньевую куртку явно с чужого плеча. На остальных девочек была не похожа. Держалась она как-то странно, как зверек, — казалось, вот-вот снова шмыгнет за угол. Кроме куртки, в этот жаркий летний день на ней были спортивные штаны, резиновые ботинки и шерстяная шапка с помпоном. Линк окликнул ее, назвав Машья (Маша), и поманил рукой, подзывая к остальным. Но девочка не двинулась с места. Тогда Линк быстро пошел к флигелю, примыкавшему к правому приделу церкви, скрылся за дверью и через минуту снова показался с пакетом сока в руках и горкой булочек на тарелке. Все это он протянул девочке. Та протянула руку и схватила пакет сока, быстро, по-беличьи, надорвала зубами картонный уголок, собираясь пить, и… И в этот миг, как показалось Кате, заметила их с Кравченко. Испуганно попятилась, швырнула пакет сока прямо под ноги Линку и метнулась за угол. Остальные девочки наблюдали эту сцену совершенно спокойно, словно она была им привычна. Вместе с Линком они всей группой двинулись к флигелю и скрылись за его дверями. Все это, на взгляд Кати, очень было похоже на воскресную школу. Вот только почему этим тут занимался именно Линк?

— Нет, это ж надо, это ты только, Катька, так можешь, — ворчал Кравченко, устав наконец восхищаться пейзажем, — приехать на море и переться на какой-то кладбищенский пруд. Тут же сплошные жмурики кругом, — он кивнул на ровную лужайку, простиравшуюся до самой рощи. — Это старое немецкое кладбище Вальгумберг.

— Откуда ты название знаешь? — удивилась Катя — Серега просветил. Он за те дни, что один был, все тут облазил. Дурной славой, между прочим, этот погост в старину пользовался, ой, дурной… Еще со времен чумы. А ты меня в такое место гиблое отдыхать тащишь.

— Я? Это ты на пруд хотел. А что.., тут и чума была?

— Лет двести назад. — Кравченко зевнул. — А может, это все байки для туристов.

— Да тут и туристов-то нет, чтобы вот так специально для них сочинять.

— Ну, это сейчас нет. А прежде… Прежде, Катька, тут, на косе, тучи отдыхающих роились со всех концов великого Союза. Золотые были денечки для местных, как в Крыму, — комнаты нарасхват, койки даже шли нарасхват. А сейчас — анклав, он и есть анклав. Дорого, добираться неудобно, то-се. Литва вот границу свою захлопнет, и совсем тут не будет ни души. Ты вот тогда мне, вечером-то, говорила, — Кравченко вздохнул, — место тут не очень. Нет, места тут, Катя, отличные. Только вот для нас они чужие. Одно слово — Пруссия. И как там ни называй Пилькоппен — Морским, Росситтен — Рыбачьим, а Кранц — Зеленоградском, все равно места эти останутся такими же, какими они были до нас. Дед мой Кенигсберг брал. — Кравченко, щурясь, смотрел на церковный шпиль, освещенный солнцем. — Сколько тут солдат тогда полегло, в сорок пятом. И наших, и фрицев, сколько крови пролилось на этой полоске песка… У меня тут у самого странное чувство возникает иногда, какое-то дежа-вю сплошное. Так и хочется крикнуть: "В атаку!

Ура!!" Особенно когда я этого немца-пастора, как сегодня, вижу.

Они подошли к пруду. Катя замерла: перед ними было неподвижное черное водное зеркало, обрамленное, как рамой, камышами. Старые ветлы на том берегу склоняли свои ветви. Солнце припекало все сильнее, и над водой поднималось легкое облачко теплого тумана. Казалось, вот-вот эту неподвижную зеркальную гладь, отражающую в своей темно-зеленой глубине небо в облаках, церковь и прибрежные заросли, рассекут опустившиеся на воду птицы. Лебеди. И непременно черные, потому что именно черных лебедей не хватало этому замшелому тихому пруду, чтобы стать тем самым озером, о котором столько рассказывает старая немецкая сказка.

Катя сняла босоножки и подступила к самой воде — желтый ил, бахрома темно-зеленых водорослей. Черное зеркало отразило Катиного двойника. Кравченко сбросил куртку на траву.

— Вода, наверное, как парное молоко. Ты купаться будешь?

Катя зачарованно смотрела на воду.

— А где же обещанные тобой лилии? — спросила она. — Ни одной нет, только ряска. И лягушки молчат.

— Переженились уже, детей воспитывают. — Кравченко нагнулся к сумке. — Придется искать для тебя, моя русалочка, жемчуг на дне.

— Вадя, я тебя прошу, я тебе запрещаю нырять! Какой, скажи, из тебя ныряльщик?

— Какой? Ты меня оскорбляешь. — Он снова извлек свои оранжевые ласты, нежно прижал их к груди. — Да ладно тебе разоряться по пустякам! Я только с маской и ластами попробую. Потренируюсь тут перед морским крещением.

Катя махнула рукой — пусть. Чем бы дитя ни тешилось. А утонет — его проблемы. Она достала из сумки большое полотенце — на нем так уютно загорать. Достала и масло для загара, — А рыба тут, интересно, есть? — Кравченко попробовал ногой воду. — В таких вот церковных прудах раньше карпов разводили. Только я карпов не очень люблю, тиной они отдают..

— Просто ты их не умеешь готовить.

— Можно подумать — ты умеешь. Как тогда осенью с Серегой с рыбалки привезли, с тобой прямо истерика была — чистить не могу, ах, запах, ах, рыбьи кишки… Сам вот этими руками и чистил, и жарил, — Кравченко показал ладони, плюхнулся на траву и начал натягивать ласты.

Катя лениво следила за ним, более не возражая — к чему?

— Мечта детства — целоваться украдкой с пионеркой в камышах. Поп нас немецкий не засечет, нет? — Кравченко, переступая ластами, как гусь, потянулся к ней. — Знойный супружеский поцелуй перед погружением в бездну. Еще, еще, еще один… Э, хватит, довольно, остальные по возвращении на берег. — Он забрал маску и зашлепал к воде.

Он с разбега ринулся в воду, вздымая фонтан брызг.

Бу-ултых! Нырнул — круги по воде. Катя смотрела из-под полуприкрытых век — солнечные блики, стрекоза… А вот кто скажет, есть в этом пруду микробы? Дизентерийная палочка, например?

Кравченко вынырнул, как кит. Показал Кате большой палец и нырнул снова, с силой ударив ластами по воде. Как водяной хвостом. Катя вздохнула — этот сон, приснившийся ночью… В той песенке-считалке в рифму вместо «Кривого» должен был быть «Водяной».

Так пели пацаны у бара: «Водяной, не плыви в волнах за мной».

Кравченко вынырнул, взмахнул руками и снова нырнул. Снова вынырнул, сорвал маску. Катя приподнялась — что там еще такое? Кравченко мощными взмахами греб к берегу. На черной воде позади него появились пузыри. Они возникали и лопались и снова возникали с бульканьем, словно что-то медленно всплывало из глубины, со дна.

Катя встала Кравченко уже шел по пояс в воде к берегу. На лице его были испуг и отвращение.

— Что там? — спросила Катя. — Что стряслось?

И тут на поверхности пруда с шумом и бульканьем показалось что-то темное. Катя вытянула шею, разглядывая этот странный предмет, и невольно отшатнулась. В центре пруда, как поплавок, колыхалось всплывшее мертвое тело — распухшее, раздутое, обезображенное тленом. Это была утопленница, потому что на этом чудовищном, измененном почти до неузнаваемости водой и гниением теле еще сохранились остатки женской одежды.


Глава 16
ВОЗВРАТ К НАЧАЛУ

— Черт! — Участковый Катюшин в сердцах стукнул кулаком по подоконнику — пепельница, доверху набитая окурками, грохнулась на пол.

Катюшина выжили из его маленького кабинета.

Там прибывшие из Зеленоградского отдела милиции оперативники допрашивали Кравченко. С Катей уже побеседовали. Она тихо сидела в приемной опорного пункта и читала копию протокола осмотра места и трупа. Тело и еще кое-какие предметы уже подняли из воды, и приезжим милиционерам помогал в этой малоприятной операции срочно разысканный в поселке Иван Дергачев. Для этого ему пришлось облачиться в свое водолазное снаряжение. Копию протокола после завершения осмотра Катюшин забрал себе и, прочтя сам, вручил на ознакомление и Кате. Вручил, даже не дождавшись просьбы с ее стороны.

Все время, пока Катя читала, на улице перед опорным пунктом нервно переминались с ноги на ногу Линк, тоже приглашенный в качестве очевидца на беседу, и Сергей Мещерский. Его отыскал у развалин орнитологической станции кто-то из приезжих милиционеров и привез для того, чтобы Мещерский мог переводить Липку, от волнения разом перепутавшему все русские слова.

Катя оторвалась от протокола.

— Как ее звали? — спросила она Катюшина.

— Светлана Пунцова. Судя по всему, это именно она, — Катюшин потянулся к своей папке, которую забрал из кабинета, порылся в ней и показал Кате небольшую фотографию, сделанную явно для паспорта или какого-то другого документа. — Вот она. Из нашего поселка, ученица девятого класса. Так же, как и вторая потерпевшая, Вика Охрименко, восьмиклассница, дочка здешнего фельдшера. А первая девушка была из Рыбачьего — Даша Нефедова. Тело Охрименко мы так и не нашли. А тело Нефедовой было найдено шестого апреля на берегу, примерно через две недели после того, как она пропала из дома. Мужики из поселка случайно наткнулись. Видят — чайки кружат над чем-то, кричат, дерутся. Думали, рыба, а это… Там тоже Баркасов Семен Семенович был, как заорет:

«Утопленница!» Тело-то, видно, на берег штормом выбросило. Тут у нас с конца февраля сильно штормит, ну, значит, только поэтому и повезло, что тело вообще обнаружили.

— И у Нефедовой тогда было то же самое? — спросила Катя. — Такие же повреждения?

Катюшин мрачно кивнул. Катя опустила глаза На заполненные страницы. Всего три часа назад она видела то, о чем сейчас читала. Видела, как работает с этим и описывает это судмедэксперт. Кравченко не смог на это даже смотреть. Линк, сразу же, как только милиционеры достали из воды труп, увел его в церковь. Они сидели там на груде стройматериалов вместе с теми самыми школьницами, которые приехали на автобусе. Оказалось, что все они из Рыбачьего и приехали на занятия бесплатного кружка немецкого языка, организованного Линком в помещении церковного флигеля. Милиционеры попросили Линка не выпускать девочек до тех пор, пока на берегу не кончится осмотр. Детей не хотели пугать. Но девочки и сами не стремились из церкви на улицу, они и так были до смерти напуганы. Катя помнила, как они все дико завизжали, увидев это в воде, когда высыпали вслед за Линком из флигеля на ее крики о помощи.

— Патологоанатом говорит, что, судя по состоянию кожных покровов, тело пробыло в воде никак не больше трех недель. — Катюшин наклонился и через Катино плечо ткнул в постоянно упоминавшееся в протоколе осмотра трупа слово «жировоск». — А Пунцова пропала третьего июля. Как раз и выходит. — Его палец заскользил по строчкам: «Механические телесные повреждения.., множественные повреждения посмертного характера…», «отчленение.., полное отсутствие голеностопного отдела.., вскрытие брюшной полости от подреберья до лобковой области…»

— У первой жертвы, Нефедовой, были также еще и множественные колото-резаные раны груди, шеи и половых органов, — сказал Катюшин, — там хоть что-то еще понять можно было. Что, отчего. А тут с этим жировоском… Нефедову, судя по всему, сначала изнасиловали, потом убили, уже мертвой нанесли ножом еще несколько ран, затем расчленили тело, скорее всего ножовкой, — туловище отдельно, ноги отдельно, и бросили в море. Причем никакого груза тогда, чтобы тело утопить, еще не использовалось. А тут видишь уже.., вот. — Он указал на строчку в протоколе:

«На уровне груди и подмышек — фрагменты веревок».

— Вадим мне сказал: когда он нырнул, то увидел на дне что-то и веревку, привязанную к какой-то железяке. Видимо, когда он там дернул за веревку, она оборвалась. Потому и труп вдруг всплыл, — сказала Катя. — А Дергачев поднял со дна этот груз? Чем воспользовались?

— Простым куском арматуры. — Катюшин нагнулся и наконец-то собрал с пола окурки и поднял пепельницу. — Обычная увесистая железка. Таких у дороги полно валяется. Нет, в этой чертовой луже все дно обшарить надо. Там наверняка и недостающий голеностоп… В иле где-нибудь, в тине… — Черт! — Он снова заехал кулаком по подоконнику. — Вот черт!

— Почему ты мне сразу обо всем не рассказал, Клим? — спросила Катя. — Сразу же после убийства Преториус?

— Да потому что… Потому что языком трепать не хотелось, раз я мразь эту нашу до сих пор не вычислил, не поймал. И что я бы стал тебе говорить? В заблуждение вводить, пугать? Ведь все равно это совершенно разные вещи — эти наши художества с расчлененкой и убийство на пляже.

— Ты очень быстро все для себя решаешь, Клим, — ответила Катя. — Слишком категорично. Расскажи мне подробнее об этих девушках.

— Ну что подробнее? Нефедова пропала в середине марта. Сначала о ней не особенно беспокоились. Даже мать не сразу хватилась. Отца-то у них нет. Мать решила, что дочь уехала к парню своему — он тут в армии служит, пограничник. Нефедова самостоятельной была в этих вопросах, перед матерью не особенно-то отчитывалась. Школу сразу после восьмилетки бросила, учиться дальше не пошла, работала у нас на причале продавщицей в коммерческой палатке. Она и раньше, бывало, к парню своему уезжала, так что мать хватилась ее лишь через неделю. А потом тело ее на берегу нашли. В таком же вот виде — со вскрытой брюшной полостью, с отчлененными по колено ногами, с изуродованными половыми органами. Вторая девочка, Вика Охрименко, пропала второго мая, то есть примерно через полтора месяца. Вроде собралась утром ехать на автобусе в Зеленоградск на вещевой рынок.

Тут у нас все по выходным туда за шмотками таскаются. Поляки рынок-то держат. И обратно Охрименко уже не вернулась. Мать ее ночью ко мне с отцом прибежали — нет дочери. Вика-то была серьезной девочкой, не шалавой, как Нефедова, училась хорошо, спортом активно занималась, кружок, что Линк организовал, охотно посещала с подружками. Так что уехать, сбежать вот так просто из дома от родителей она не могла. Искать мы ее сразу начали, всех на ноги подняли. Только вот до сих пор не нашли. Даже тела. Даже несмотря на все наши усилия, не установлено точно — уехала ли она в то утро на ярмарку автобусом восемь пятнадцать или нет. По выходным этот рейс целая орда штурмует, никто из пассажиров в такой давке ничего не запомнил. Ну а Пунцова пропала три недели назад. Искали мы и ее. Думали одно, а надеялись в душе все-таки на лучшее: может, уехала, жива. Она с матерью жила, как и Нефедова, без отца. Конфликтовали они постоянно. Мать у нее женщина взбалмошная, живет челночной торговлей, попивает. Они прежде в Риге жили, отец Светланы — моряк, служил в торговом флоте, в рейсы уходил. А мать сошлась с каким-то художником, у него тут дачка была на косе, они сюда и перебрались, да и спились тут вконец оба. Художник вернулся к семье, ну и… В общем, неблагополучная семья была у Пунцовой. Она приятелям не раз говорила, что к отцу уедет. Он сейчас в Питере. Мы туда телефонограмму сразу отбили, но отец ответил, что Света не приезжала.

— А тех ребят, что ты допрашивал, и девочку такую бритую, Риту… Это как раз о Пунцовой у вас речь шла? — спросила Катя.

Катюшин кивнул, забрал у нее копию протокола.

— Понимаешь, работать тут просто зарез, — сказал он с отчаянием, — начальник вон звонит, разоряется: где агентурные данные, информация… Черт, ну какая в деревне, а ведь тут у нас ей-богу же деревня, ну какая тут, к черту, агентура?! Все друг друга знают, все соседи, сваты-приятели. Живут тут все на одном торчке.

И все свои люди. И вроде бы хорошие люди, просто отличные. И все вроде ничего, понимаешь? Я тут за то время, пока работаю, всех узнал: ну прямо свой в доску народ. И знать это, и одновременно знать, что кто-то из этих самых своих в доску мужиков, товарищей, соседей твоих такое вот способен с молодой девчонкой сотворить… И на приезжих ведь не спишешь это, нет. Нефедова в середине марта пропала. Никого тут у нас в это время нет — ни отдыхающих, ни экскурсантов, ни поисковиков из военно-исторических отрядов, ни рыбачков вроде твоего мужа… Нет никого — одни свои: дядя Петя, дядя Костя, дядя Саша, дед Семен, Илья вот, Юлька, жена его, Сидоровы, Петровы, Тишкины… И девчушек этих все в округе знали.

Нефедова на причале торговала, там народ каждый день с утра до ночи в путину тусуется. Я у нее вместе с Дергачевым Ванькой сколько раз пиво покупал! Вика Охрименко в легкоатлетической секции занималась — каждое утро по шоссе трусцой бегала, мы еще хвалили — молодец девчонка! Кружок вот у Линка посещала вместе с подружками. И у Авдеевых дочка вместе с ней туда ходила, и у Круговых, и у Мищенко Федора из нашего ДПС. А Пунцова…

— Пунцова посещала гараж Медовниковых, как и ее приятели, машину смотрела, — сказала Катя. — Да?

И потом, я и про Линка в тот раз что-то слыхала…

— Нет, у нее с немецким как раз туго шло. Но она все равно кружок посещала, как эти ее бритоголовики говорят. У них, у девок здешних, мода сейчас на немца-то нашего. Загадочный, говорят, к тому же иностранец. Это как ветрянка в этом возрасте — одна заразилась, за ней все, но… Ты меня пойми, Катя. Я не знаю, как вы там в вашей Москве, как вы там по таким делам работу, розыск строите. А тут у нас, в нашей деревне, где все на ладони, я и допросить-то толком никого не могу, а все с оглядкой. А вдруг ошибка, а что люди потом скажут? Тут все живут как под стеклянным колпаком, и все — соседи. И хочу я или нет, я должен с людьми, с их репутацией считаться. Тем более в таком проклятом деле, как это. Долго ли человеку жизнь загубить одним своим «что, где, когда?». Я не допрашиваю, я просто беседую. Куцые какие-то обрывки сведений собираю… И ты думаешь, наши мне не хотят помочь? Хотят! Но как! Тоже с оглядкой — как бы не навредить соседям, друзьям, сватам своим, родне — тут же все родня еще… Я толком никого даже не могу на трое суток в камеру забрать, чтобы поработать там как полагается, понимаешь? Потому что боюсь — а что, если ошибка, как этому человеку тогда здесь с таким клеймом жить?

— Значит, нарушая закон, сажать в камеру можно лишь приезжих вроде Чайкина? — жестко спросила Катя. — А своих ни-ни?

— Ты понимаешь, — Катюшин страдальчески вздохнул, — руки у меня во как тут связаны. Чуть с кем ошибешься в таком деле — кошмар. Ведь до петли можно довести земляка. Что соседи про него скажут — подозревался в убийствах, в изнасилованиях несовершеннолетних. Куда ему потом такому деваться? Уезжать отсюда? Куда? Тут же анклав, а Большая земля далеко, рукой не достанешь Тут поколения живут и будут жить, когда и этот кошмар закончится.

— Извини, Клим, ты чересчур многословен. Не надо оправдываться, ни к чему, — оборвала его Катя. — Возможно, у вашего следователя несколько другое мнение и другой метод поиска убийцы. А у тебя, извини, мне кажется, метод такой — ничего лучше вообще не делать, а то как бы хуже не было, как бы земляков тут не перессорить. А убийца пусть дальше девочек гробит.

— Ну зачем ты так? — Катюшин потемнел. — Зачем? Эх, ничего-то ты не понимаешь.., ромашка-незабудочка. Завтра отпуск твой кончится, товарищ капитан, ты мужа под руки, и чао-какао, сделаешь нам ручкой — салют, аборигены. А мы тут с этим нашим дерьмом останемся. И никто, слышишь ты, никакая ваша Москва, никакие ваши генералы-прокуроры нам не помогут.

Катя взглянула на Катюшина. Да, видно, прав Сукновалов, таких зеленых к делам об убийствах допускать не следует, нужен человек опытный, а не мальчик-курсант.

— Ты мне опять рассказал не все, Клим, — сказала она, помолчав и прислушиваясь к голосам из кабинета — с допросом Кравченко, кажется, закончили. — Ведь есть что-то еще, связанное с этими убийствами девушек. Есть! Но ты об этом отчего-то упорно не желаешь мне говорить.

— Да потому не желаю, что все это полная чушь! — не выдержал Катюшин. — Дурдом! А у меня голова на плечах, а не мусорный ящик. И я даже слушать не хочу все эти местные бредни про Водяного!

Тут из кабинета показались Кравченко и оперативник. Оперативник открыл входную дверь и позвал с улицы Линка и Мещерского, чтобы тот переводил, если потребуется. Мещерский, входя, услышал последние слова Катюшина.

— О чем это вы? — спросил он, с подозрением глядя на взъерошенного расстроенного участкового. — Катя, вы с Вадимом сейчас идите прямо в гостиницу.

Меня не ждите. Тут, кажется, надолго.

— Проходите в кабинет, гражданин, и не командуйте тут, — Катюшин выпрямился — они с Мещерским были одного роста. — Мы сами разберемся с товарищем капитаном, когда и куда нам идти.

— Клим, ну а с кем я могу об этом поговорить? — шепнула Катя.

Катюшин нахмурился, покачивая головой. Потом вздохнул, указал глазами на Линка — тот как раз закрывал за собой дверь в кабинет. Катюшин кивнул в его сторону и многозначительно крутанул пальцем у виска.


Глава 17
ВОДЯНОЙ — ВЕРСИЯ ПЕРВАЯ

Однако первую историю ОБ ЭТОМ Катя услышала не от Линка, а от Юлии Медовниковой. И в который раз убедилась, насколько бывает обманчиво впечатление о человеке. Ведь трудно было даже представить прежде, что эта крикливая, пылкая, черноглазая смуглянка способна рассказывать об этом вот так.

Произошло все сразу после ужина, который никого в этот вечер не радовал. В баре, где, кроме Кати, Мещерского и Кравченко, сразу заказавшего себе водки, сидели только Дергачев и Чайкин. Сидели рядышком за столиком и распивали пиво как ни в чем не бывало, тихо о чем-то судача (наверняка о страшной находке на пруду). Словно и не было между ними ссоры, драки, словно и не летели в этом же самом зале метко пущенные в противника стулья и не билась вдребезги чайная посуда. В другое время Катя непременно бы заинтересовалась этим феноменом мужских взаимоотношений, но в тот вечер было не до того.

— Я слышала, есть тут у вас какая-то местная легенда про Водяного, — спросила Катя, когда Юлия подошла к их столу, неся на подносе две чашки кофе для Мещерского и Кати и граненый стакан водки с бутербродом для Кравченко. — А меня все за этой легендой к Линку отсылают. Странно, он же чужой здесь у вас, иностранец. А ты. Юля, и вы, Илья, — Катя обратилась к неловко возившемуся с посудой за стойкой Базису, — вы не знаете этой истории? Вы, Илюша, помнится, что-то такое говорили…

— Я не мастер сказки рассказывать, — сухо ответил Базис. — Не мой это профиль, Катя.

— Все это случилось давным-давно. — Юлия положила опустевший поднос на соседний стол и присела бочком. — И ты напрасно, Илья, так. Ребятам, естественно, хочется знать, хочется как-нибудь отвлечься после таких… — Она быстро глянула на Катю. — Стать свидетелем такого во второй раз — это просто.., это до инфаркта можно дойти. Ладно, я вам сейчас расскажу, что знаю и как умею. Только, чур, не оговаривать меня и не перебивать. А все началось с того, что однажды в лунную весеннюю ночь в 1709 году пастор церкви Святого Адальберта, епископа Пражского, здание которой до сих пор является главной архитектурной достопримечательностью нашего поселка, бывшего прусского Пилькоппена, поймал сетью в заливе Водяного. — Голос Юлии теперь удивительно напоминал голос экскурсовода в краеведческом музее.

— Мы когда под отель дом себе здесь присматривали на косе, — вклинился Базис, — специально хотели, чтобы и дом, и место с историей было, с аурой. Слышите, как излагает, а? Это она все еще тогда наизусть вызубрила. Мы думали, все это к нам туристов привлечет. Ну, как в Штатах, где в отели специально дома с привидениями превращают. И народ туда валом валит, и деньги платят владельцам.

— Умолкни, лучше бокалы пока перемой. — Юлия закурила. Кравченко галантно поднес ей зажигалку. — Я рассказываю как могу. Итак, началось все с того, что поймал наш здешний пастор Водяного и вознамерился сжечь его на костре на рыночной площади как исчадие ада и посланца преисподней. Но на дворе был уже век Просвещения, и костры инквизиции давно уже были в Европе не в моде. К тому же в это самое время приехали из Кенигсберга в Пилькоппен два студента. Один был племянник пастора, а другой жених его юной дочери, белокурой красавицы Агнетте.

Оба студента чрезвычайно заинтересовались происшедшим. Оба наперебой начали убеждать пастора, что костер — это пережиток варварства и что не лучше ли прямо сразу направить гонцов в Дерпт, в Кенигсберг и в Дрезден, вызвать университетских профессоров и бакалавров, чтобы и они смогли взглянуть на морское диво и составить о нем научный отчет королю. Все это слышала и юная Агнетте, и ей до смерти захотелось самой взглянуть на Водяного. Его держали в сарае, запутанным в сети. На месте того знаменитого сарая сейчас как раз наша автомастерская.

Катя следила за Медовниковой: ну и ну, даже голос изменился у хозяйки гостиницы. Да что голос, изменились ее манеры, жесты, взгляд.

— Среди ночи, дождавшись, когда в доме все уснут, встала Агнетте с постели и направилась в сарай, — продолжала Юлия. — Сердце ее сжималось от страха и любопытства. В Пилькоппене ходили слухи, что Водяной — жуткое страшилище, в тине и рыбьей чешуе. Но когда Агнетте вошла в сарай, подняла свечу и увидела его, запутанного в сеть, то… Как поется в старой здешней песне: «Печален Водяного взгляд, а волосы золотом горят». Это был самый прекрасный юноша на свете, похожий на королевича из-за моря…

Катя невольно проследила, куда был направлен в этот момент ее взгляд — на Чайкина. Тот сидел и пил пиво. Дергачев сидел рядом, ссутулившись, тяжело облокотившись на стол.

— Юноша страдал от жажды и холода. Он был совершенно голый. Кожа его была гладкая и загорелая, тело сильное и мускулистое, и на нем не было рыбьей чешуи. И Агнетте, которая была невинной девушкой, ощутила, как лицо ее пылает от стыда, потому что она еще ни разу не видела обнаженного мужчины. И почувствовала она, что сердце ее рвется на части от жалости и сострадания. Водяной попросил у нее напиться, и она принесла ему воды в ладонях. Он коснулся ее рук губами и назвал ее по имени, и она поняла, что сделает для него все. И тогда он попросил ее взять нож и разрезать сеть. И она сделала это и протянула к прекрасному юноше руки, но… «И тогда схватил ее Водяной — точно горло стянула петля». Он утащил Агнетте с собой на дно залива. И держал у себя восемь лет, и жил с ней как с женой, и она родила ему семерых детей: четверых мальчиков и трех девочек. Но однажды, на девятый год, весенним днем услышала Агнетте звон нашего церковного колокола. И заплакала, загрустила, стала умолять Водяного отпустить ее на землю на утреннюю мессу повидать людей и отца. И Водяной согласился, но взял с нее клятву, что на вечерней заре она вернется к нему.

Но, побыв на земле, вдохнув аромат весенних цветов и трав, Агнетте не захотелось возвращаться на дно залива. Водяной ждал ее до заката. А когда последний луч солнца погас, он поднялся на поверхность и вышел прямо возле ступеней церкви из нашего черного пруда — «Водяной поднялся на свет — до церкви оставил мокрый след». Кто из жителей его видел, тот с криками ужаса бежал прочь, потому что вид Водяного на этот раз был ужасен, как вид покойника, много месяцев пролежавшего в воде. Сгнившая плоть клочьями сходила с его тела, и клочьями же падала на землю с его рыбьего хвоста сгнившая чешуя. И вот такой жуткий и безобразный Водяной вошел в церковь и потребовал Агнетте назад. Но она, потрясенная его видом, закричала: «Нет, убирайся в свой проклятый пруд, урод! Никогда не вернусь я к такому чудовищу!» Но Водяной сказал: «Ты жена мне, Агнетте, ты родила мне семерых детей, как же нам быть с ними?» И Агнетте крикнула: «Ты троих заберешь, я возьму четверых — пусть им родной будет земля». Но он покачал безобразной жабьей головой своей: «Нет, я троих заберу, и троих я отдам, но, сокровище честно деля, мы седьмого должны разрубить пополам».

В ту ночь никто из жителей поселка не спал, в домах жгли огни до рассвета и молились, а на заре черный пруд забурлил, вода его покраснела от крови, и со дна всплыло искалеченное, изуродованное тело ребенка — седьмой, самой младшей дочери Агнетте и Водяного. И Агнетте страшно закричала и бросилась в море с высокой дюны, а жители Пилькоппена, потрясенные таким злодейством, кинулись к своим лодкам.

Сразу несколько десятков рыбачьих шхун вышли в море и залив. Даже в пруд забросили десяток сетей, чтобы снова изловить Водяного и сжечь его на костре.

Но Водяного так и не поймали. В одну из сетей попался только его серебряный плащ, полный рыбьей чешуи. Рыбаки привезли плащ на берег, и, когда развернули, чешуя, подхваченная ветром, разлетелась во все стороны, а с ней в Пилькоппен и окрестные поселки пришла чума. Это была месть Водяного. Много народа умерло от болезни, чума свирепствовала на косе два долгих года, и на старом немецком кладбище у шоссе до сих пор можно еще встретить могилы, где стоят одни и те же даты 1709 и 1710 годы. Так что ошибиться, кто лежит под теми плитами, нельзя.

Юлия умолкла. В баре тоже все молчали.

Мещерский первым нарушил эту странную хрупкую тишину:

— Юленька, оказывается, вы прекрасный рассказчик.

Кравченко хмыкнул, подошел к стойке и заказал Базису еще порцию водки. В этот момент в бар вошел Линк, поздоровался со всеми дружелюбным кивком и тоже направился к стойке. Базис тут же засыпал в кофеварку молотого кофе.

— Я прежде думала, нам с Ильей эта история пригодится для нашего бизнеса, — Юлия невесело усмехнулась. — Мы ведь даже вывеску хотели сначала сделать тут "Отель «У Водяного». Но потом как-то передумали… Я ведь в этих краях не чужая. Все детство мое прошло здесь, на косе. У меня тут тетка родная жила с мужем, они на консервной фабрике работали, так что…

Литовцев тут до перестройки немало жило. Сейчас все за шлагбаум, в Ниду, перебрались, а прежде… Они много чего порассказывали. Вздор, конечно, глупости. Но мы с Ильей все же решили, зачем местных гусей дразнить? И сменили вывеску на ту, что сейчас.

Хотя в этом дурацком «Пане» гораздо меньше колорита.

— А что, значит, это еще не конец? У истории про Водяного есть продолжение? — спросила Катя.


Глава 18
ВОДЯНОЙ — ВЕРСИЯ ВТОРАЯ

— Это конец легенды. Но, кроме сказок, рассказывают также и о весьма реальных и довольно загадочных событиях, порой случавшихся в этих местах в прошлые годы, ну еще при немцах, — неожиданно подал голос Базис.

Все взоры тут же устремились на него. Катя заметила, что и Чайкин слушает теперь с любопытством. Но Базис не стал торопиться. Подлил из кофеварки горячего кофе Линку.

— И какие же это реальные события, Илья? — тревожно спросил Мещерский.

— А такие, что были случаи, когда тут при весьма странных обстоятельствах пропадали дети, подростки.

Некоторых так больше и не видели. А некоторых потом находили мертвыми, и всегда непременно возле воды или в воде.

— Ты-то, ну ты-то откуда про все это знаешь? — спросил Кравченко. — Ты же нездешний…

— я тут живу уже шесть лет. Пока мы тут строились с Юлей, много чего наслушались. Жена вон вам сказку рассказала, а я факты приведу. Например, еще в начале века, когда в соседней литовской Ниде обосновалась колония художников из Кенигсбергской художественной академии…

— Ну, про художников-то ты откуда знаешь, Илюха? — снова не выдержал Кравченко.

— Тихо ты, — зашипела Катя. — Дай послушать, интересно! Илья, дорогой, продолжайте, пожалуйста.

— Сюда на косу многие известные художники немецкие, между прочим, любили приезжать, работали здесь. Приезжали писать этюды, многие на летний сезон привозили свои семьи, снимали в Ниде, в Росситене, в Пилькоппене дома. Сначала все вроде бы шло хорошо, колония процветала. Но потом вдруг случилось несчастье. Пропала десятилетняя дочка одного из художников. А спустя три недели пропала еще одна девочка, четырнадцати лет. Она отправилась на велосипеде из Росситена в Ниду на субботние танцы. Велосипед ее потом нашли в дюнах, недалеко от пляжа.

А тело спустя некоторое время шторм выбросил на берег.

— Она что же, утонула? — спросил Мещерский.

— Говорили, вроде бы утонула. Про нашу Дашу Нефедову, между прочим, тоже сначала говорили: уехала.

Потом: утонула. А когда после шторма на труп ее наткнулись и увидели своими глазами, что с ее телом сделали, то…

— Ты собираешься провести какие-то параллели с событиями почти столетней давности? — спросил Мещерский.

— Никаких я параллелей не провожу, — усмехнулся Базис. — Вы же о продолжении истории спрашивали.

Так вот… Позже, когда Мемельский край уже к Германии присоединили, был тут на косе, летний спортивный детский лагерь.

— Гитлерюгенда, тот самый? — спросила Катя.

Базис глянул на Линка и кивнул: тот самый.

— Выращивали там цветы фюрера, будущее рейха. — Базис хмыкнул. — А детки под руководством воспитателей маршировали строем под барабан, плавали, на мотоциклах по пересеченной местности гоняли и особенно планеризмом увлекались, модным в начале тридцатых и новым видом спорта. Ну вот, был-был этот «югендовский» рай, а потом его вдруг взяли и закрыли.

— Ну, война, наверное, помешала, — предположил Мещерский.

— Война гораздо позже началась, и почти до сорок четвертого года ее тут, в Восточной Пруссии, никто особо и не нюхал, — отрезал Базис. — А лагерь закрыли летом тридцать восьмого года из-за трагической гибели сразу троих его воспитанников.

Катя взглянула на Линка. Он допил кофе, аккуратно промокнул губы салфеткой. Потом протянул Базису чашку за новой порцией.

— Что именно в лагере произошло, до сих пор точно неизвестно. Одни одно говорили, другие — совсем другое. Совсем другое. — Базис сделал паузу. — Факты таковы: израненное тело одного воспитанника однажды вечером нашли в пруду, тело его товарища с размозженным черепом лежало рядом на берегу пруда.

И в ту же ночь на берегу моря на мелководье обнаружили мертвым и третьего подростка. Его утопили, явно силой удерживая голову под водой. Ходили слухи среди местных, что разбираться приезжала даже группа офицеров СС. В результате разборок начальник лагеря пустил себе пулю в лоб, всех воспитателей разжаловали, воспитанников увезли, а лагерь закрыли.

— Есть документ, отчет записан и опубликован об этом случае. Я читать этот публикаций, — сказал громко Линк. — Отчет расследований говорить о криминал среди воспитанник. Было два группа молодежь в лагерь, и они конфликтовать. Потом быть драка на берег пруд после факельной шествий в честь фюрер. Один воспитанник брать учебный автомат, снимать штык-нож и резать им парень из другой, враждебной, группа и потом бить прикладом автомат по голова второго парень. А потом во время ночной отбой воспитанники из этой группа, где уже были два убитый, решили мстить, вытаскивать убийцу из постель, тащить на берег и топить. Так записан отчет расследования. За это строго наказывать всех начальник лагерь — офицер СС и персонал за разложений моральный дух.

— Убийства в молодежной среде были во все времена и при всех режимах. Вспомните, даже Ромео убил Тибальда, — заметил Мещерский. — Это типичная уголовщина. При чем же тут…

— Нет, ребята, все дело в месте, в этом самом месте, — сказала со вздохом Юлия. — Случись то же самое где-нибудь еще, так все и было бы — уголовщина, нацисты. Но все это произошло тут. Есть такие места, которые просто притягивают несчастья, убийства, насильственные смерти… И если в местах есть еще и какая-нибудь легенда, вроде нашей, то… Вы же видите, и лагеря того давным-давно нет, и все немцы, жители бывшего Пилькоппена, давно покинули эти места, а память о прошлом жива. Жива настолько, что я порой горько сожалею, что мы вбухали все, что имели, в этот дом и теперь словно веревкой привязаны к этому месту.

— Слухи о том, что произошло в лагере, в те годы, перед войной, ходили самые разные, — продолжал Базис. — И закрыли фашисты его очень быстро, даже часть имущества оставили, в том числе и несколько машин в гараже, а среди них и личный подарок Геринга, наш «мере». Посчитали, видно, что для будущих сверхчеловеков место это, что как магнитом несчастья притягивает, не слишком-то подходящее. Даже опасное.

— А после войны, когда тут наши уже были, дети не пропадали? — спросил Кравченко. — Не тонули?

— Нет, что вы, все было нормально, вплоть до этого года, — вмешалась Юлия. — Я почему это знаю — я же все детство тут, на косе, провела. Слыхали мы, конечно, истории про Водяного и его детей, но… И сами рассказывали, и от старших слышали. Но все это было так несерьезно, обычный подростковый фольклор…

Ну, когда в пионерлагере перед отбоем кто-нибудь начинает страшилки на ночь рассказывать.

— А сейчас что же — вы всерьез полагаете, что между нынешними убийствами и теми странными смертями существует связь? — спросил Мещерский. — Ой, ребята, у вас лица такие, словно это уже не просто сказки перед отбоем. Вы где живете-то, а? На каком свете?

— Если это вопрос ко мне, я так скажу: я реалист и в мистику принципиально не верю, — сказала Юлия. — Просто я считаю, что есть на свете места, где лучше не держать частный отель. Когда в апреле нашли тело Нефедовой, и потом вдруг пропала вторая девочка, то… — Она взглянула на Линка.

Катя тоже взглянула на него. Он стоял лицом к ним возле стойки бара и в этот момент как раз закуривал.

«Разве священнику разрешается курить? — удивилась про себя Катя. — Впрочем, он же пока еще не настоящий пастор…»

— Дело в том, — сказал Линк спокойно, — все дело в том, что я его видеть. Я видеть его свои собственные глаза.


Глава 19
ВОДЯНОЙ — ВЕРСИЯ ТРЕТЬЯ

— Кого? — среди воцарившейся тишины спросил Кравченко.

Линк подошел к их столику. И Катя ясно ощутила странный сладковатый запах дыма от его сигареты.

«Неужели марихуана? — подумала она. — Марта не зря, видно, говорила…»

— Один день давно, — медленно произнес Линк. — Мой жизнь быть на волосок, вот так. — Он показал жестом. — Я раньше отшень скверно, плохо делать. Секс, шнапс, наркотик, ложь. И смерть прийти один дождливый зимний ночь и смотреть прямо мои глаза. И я думать: майн готт, я умирать. И бог в мой сердце сказать: да, Михель, да, сейчас. А я кричать ему: нет, ты же знать — я отступать от веры в тебя. А он сказать мне: я ждать мой дитя всегда, пока ты жить… И смерть вдруг исчезать, и я дышать снова. И думать, думать, как жить потом. И приходить в церковь. И все менять в свой прежний жизнь. Мой духовный учитель говорить мне: Михель, тебе быть нелегко, сильно нелегко. Тебе быть много сомнений, и, возможно, быть так, что с тобой случаться отшень странный вещь, когда наш разум — ничто и только твой вера вот здесь, в сердце, — все. Я тогда думать — это просто слова мой учитель. Это метафор. Я не знать, что это произойти со мной здесь.

— Сереж, я с трудом понимаю, — шепнула Катя Мещерскому. — Предложи ему говорить по-немецки и переведи, если сможешь.

Мещерский, отчего-то крайне смущаясь, сказал Линку несколько слов по-немецки. Линк печально улыбнулся, приветствуя эту инициативу. Далее речь его была похожа на монолог. Кате он показался в тот момент удивительно похожим на молодого ученого из андерсеновской «Тени». Мещерский медленно, словно бы на ощупь, переводил, подбирая слова:

— Он говорит, тут с ним однажды ночью было так, словно спишь и видишь сон, что спишь. И.., и видишь сон… Ой, нет, все вроде верно… Да, сон, где суша граничит с морем. Где.., э.., цепь, нет.., гряда песчаных дюн кончается у самой воды. Луна, неподвижная, мертвая, цепляется за кроны сосен. Касается блеклыми.., нет, тусклым лучом шпиля старой церкви над круглым прудом, затянутым ряской…

— Он стихи нам, этот поп, тут свои читает или псалмы? — спросил Кравченко.

— Не перебивай. — Катя толкнула его локтем.

— Лунный свет.., блики… — Мещерский посмотрел на замолчавшего Линка и кивнул: давай, продолжай, я перевожу. — Играют.., нет, мерцают на черной.., черт, это слово не знаю… В общем, на воде. Но вот в центре.., пруда раздается громкий всплеск.

— Рыба жирует. Я же говорил — в этой кладбищенской луже — карпы! — радостно воскликнул Кравченко.

— Юля, дорогая, ну налейте, налейте ему еще! Водки, коньяка, рома, керосина — чего угодно! Он тогда хоть на секунду рот свой закроет, помолчит! — взвился Мещерский.

Кравченко при общем молчаливом неодобрении что-то буркнул себе под нос. А Линк монотонно продолжал, и Мещерский следом за ним снова начал заплетаться:

— Волны, расходящиеся кругами по поверхности, качают в темной заводи в камышах тело.., мертвое тело, разбухшее.., э, безобразное, объеденное рыбой и раками…

Линк вдруг снова умолк, замолчал и Мещерский.

В баре воцарилась тишина. Линк закрыл глаза, голос его был гортанным, негромким.

— Он говорит, — перевел неуверенно Мещерский, — новый всплеск на воде. И в лунном свете что-то мелькает. Э.., чешуя хищной рыбы. И — руки пловца.

Сильные руки… И снова всплеск. Как будто кто-то нырнул на самое дно.

— Fisch? Schwimmer? Gleichzeitig, — произнес Линк.

— Рыба? Пловец? Или одно и то же? Одновременно, — перевел Мещерский.

Линк аккуратно стряхнул пепел в пепельницу на соседнем столике.

— Михель, простите за любопытство, эта сигарета у вас… Это марихуана? — среди общего молчания тихо спросила Катя.

— Шпинат. Я много курить раньше. Не бросать, не отвыкать. А пастор курить нельзя. Я проходить курс антиникотин. Это сигарет-шпинат, против зависимости. Это пока. Потом уже не будет никакой сигарет.

— А нам можно еще пару пива? — подал голос со своего столика Дергачев.

Юлия молча поднялась.

— Да, — произнес Кравченко с глубокомысленным видом. — Великое дело, сон. Такое можно увидеть, — он поймал взгляд Линка. — Ничего, майн фройнд, главное, здоровье. Остальное — пустяки.

Линк спросил по-немецки, но было ясно и без перевода:

— Что? Что вы говорите?

— Да это не я, а Райкин. Был такой артист у нас.

Ты, майн фройнд, не слыхал про него. А жаль.

— Можно вас, простите. — Чайкин обратился к Юлии, подошедшей к их столику с заказанным пивом. — Я хотел извиниться перед вами за то недоразумение… Я решил остаться тут на некоторое время.

Может, недели две поживу, может, и месяц. Ну и.., я хотел вас спросить… Вас Юля зовут, да? Красивое имя, редкое сейчас. Я хотел у вас, Юля, узнать, может быть, вам нужен тут в баре, в гостинице, помощник, работник?

— А вы как — на любую работу согласны, или что? — недовольно спросил Базис из-за стойки.

Чайкин выразительно глянул на Юлию. Видимо, решила про себя Катя, наблюдавшая эту сцену, он привык во всех вопросах полагаться исключительно на женщин.


Глава 20
СТЕРЕОТИП

— Ну и? — спросил Мещерский, когда они втроем вышли подышать свежим воздухом на сон грядущий.

— Ой, моя маман, как же мне плохо, — простонал Кравченко. — Нет, я должен немедленно принять горизонтальное положение. Я сыт вот так, — он черкнул ребром ладони по горлу, — вашими утопленниками, допросами, вашими ментами и вашими сказками.

— Хотел бы я знать, что тут творится, — мрачно изрек Мещерский. — Ну хоть приблизительно. Катюша, а ты что молчишь?

Катя пожала плечами:

— Отправляйтесь-ка вы оба спать. А я немножко проветрюсь.

— Одна? Здесь? — Мещерский даже вздрогнул. — Нет уж, в таком месте и в такой час я никуда тебя одну не пущу.

— Тогда покарауль мою жену, — Кравченко кивнул. — Сделай одолжение, друг. А я — баиньки. Спать и видеть сон, что спать. Ой, Серега, да как ты вообще такое сумел перевести?

— Сереж, а о чем Линка на допросе при тебе спрашивали? — поинтересовалась Катя, когда Кравченко поднялся в номер.

— Да так, о ерунде какой-то: не видел ли он возле пруда в ночное время машину — это месяц-то назад.

Не слышал ли — останавливался, может, кто-то на шоссе. А он им ответил, что там проезжая дорога, и, если следить за каждой машиной, у него не останется времени ни на что.

— А он сам где живет? В поселке?

— Да прямо во флигеле. Ему местная администрация весь церковный комплекс предоставила… Да, потом они его спросили, как часто Пунцова Света посещала занятия по немецкому языку, и про другую девочку тоже спрашивали. Линк сразу разволновался ужасно. Сказал, что обе девушки очень интересовались занятиями и почти никогда их не пропускали.

Сказал, что он молился за них обеих, но…

— А еще что-нибудь было? — спросила Катя.

— Ну, потом они его вежливо попросили разрешить им осмотреть церковь и флигель в его присутствии.

— Да, они не только это будут осматривать, — Катя кивнула. — Вообще все, что более или менее подходит под стереотип.

— Какой стереотип? — спросил Мещерский.

— Ну, по таким делам, как убийства на сексуальной почве, а видимо, в случае с девушками это оно самое и есть, по делам об убийствах с расчленением жертв, строится обычно целый ряд неких стереотипов: подозреваемый — кто он предположительно может быть, его убежище, время, когда он обычно совершает преступления. В качестве убежища — ведь ясно, что он не на улице над телами издевался, — возможно, все это время проверялись все более или менее подходящие для этого места, частные дома, подвалы, гаражи. Тут поселки небольшие, дома стоят тесно — забор к забору, кругом соседи. Значит, тут больше внимания будет к строениям иного рода — заброшенным или стоящим на отшибе. Ну, например, церковь, флигель, какой-нибудь бывший амбар для сушки сетей или ангар вроде этой вот автомастерской. — Катя посмотрела на гараж, примыкавший к гостинице.

— И насколько бывает верен такой стереотип места? — спросил Мещерский.

— Верен. В принципе. Только вот вариантов всегда набирается без числа. Иначе убийцу поймали бы если не сразу после первого убийства, то уж после пропажи второй девушки наверняка.

— От стереотипов. Катя, на мой взгляд, один только вред, — сказал Мещерский. — Это как рамка шесть на девять, а фотоснимки разные бывают — три на четыре, девять на двенадцать. Вот с жертвами вообще никакого стереотипа нет — в одном случае убиты три школьницы, а в другом — зрелая сорокалетняя женщина. Ты сейчас скажешь: это разные преступления и разные преступники. Но, прости меня, Катя, такого просто не может быть.

— Почему? — спросила Катя задумчиво. — Почему ты не веришь в такое совпадение, что в этом тихом месте не могут случиться два совершенно разных преступления?

— Да потому, что здесь такого быть не может. Я не верю в роковые проклятые места, которые притягивают несчастья, как магнит.

— А в то, что где-то поблизости живет Водяной, ты веришь? А правда, где еще ему жить, как не в этом краю, где суша граничит с морем? Море слева, залив справа, а посередине пруд, как колодец, соединяющий разные миры, разные стихии.

— Кажется, легенда произвела на тебя впечатление.

— Если серьезно, Сережа, на меня произвело впечатление то, как все они рассказывали нам эти свои истории. И как слушали друг друга. — Катя взглянула на Мещерского. — Лица у всех были.., ну, как у тебя сейчас.

— — А разве нельзя предположить, что на кого-то местные сказания оказали такое сильное воздействие, что он вообразил себя…

— Сережа, ты не понял, я хотела сказать другое, — Катя покачала головой. — Когда они нам все это рассказывали, они вряд ли верили в то, что говорят, но надеялись…

— Что поверим мы? — Мещерский усмехнулся.

— Что мы все это запомним. Запомним и будем это обсуждать, и будем над этим думать. И не будем думать о другом, о главном, о чем уже с апреля, не признаваясь друг другу, думают со страхом все они: кто он? Кто же из них? Чужих-то…

— Ты хочешь сказать — это просто мираж? Эти рассказы — защитная реакция?

— Был такой случай в Химках, — сказала Катя, — в большой коммуналке, где жильцы на первый взгляд жили одной дружной семьей, была убита женщина.

Кто-то ударил ее по голове. Первым стали подозревать некоего незнакомца в кожаном пальто. О нем рассказала следователю дочка одной из соседок — якобы этот тип приходил к убитой. Потом и другие жильцы начали один за другим вспоминать этого незнакомца в кожаном пальто.

— Ну и что?

— Подозреваемый обрастал приметами, со слов жильцов был даже составлен его фоторобот. А потом оказалось, что все это фантом. Выдумки. Потом нашли и настоящего убийцу — это оказалась одна из соседок, все произошло случайно, во время ссоры. Так вот, когда жильцов спросили, почему они вводили следствие в заблуждение, все признались, что им просто непереносима была мысль, что убийца — кто-то из соседей, с которыми они столько лет прожили вместе.

Поэтому, когда девочка выдумала «незнакомца в пальто», все жильцы с облегчением подхватили эту версию: конечно, убийца чужой, пришлый человек.

— И ты думаешь то же самое? — спросил Мещерский.

— Ну, я только привела пример. И потом, по той химкинской коммуналке не гуляла старая легенда. Легенды действительно живучи, это Юлия правильно подметила. И нам, Сереженька, можно было бы отмахнуться от этих историй про Водяного, если бы…

— Если бы не Л инк?

— Нет, если бы не одна береза в здешней роще, к которой я как-то однажды ходила, кстати, по твоему совету. Старая такая береза, где, по другой сказке, живет прусский тролль…

— Но это же вообще смех.

— Но я видела мышку, Сережа, — сказала Катя, улыбнувшись, — видела, как говорит Линк, «свои собственные глаза». Крохотная такая полевочка. Но она была именно там, где сказано в сказке. Я бежала из леса без оглядки. Меня кто-то до смерти напугал. Не знаю, но кто-то там был в то утро. И если это не легендарный Кривой, то…

— Я тут тоже в первый день рано утром в окно выглянул, смотрю, кто-то шляется возле гостиницы. Высокий такой, здоровый. Я все примерял, кто же это мог быть, — сказал Мещерский, — а потом сегодня этого увидел, ну, любовника Преториус.

— Чайкина? — Ну да, это он и был. Точно.

— Да, он вроде говорил, что в то утро бродил возле гостиницы.

— Ты считаешь, что это он убил Преториус, а потом все сделал так, для отвода глаз? — спросил Мещерский.

Катя помолчала.

— Действительно, убийство этой женщины в здешний уже сложившийся стереотип происходящего никак не вписывается, — сказала она. — Серийник, охотящийся на девушек юного возраста, вроде бы не должен польститься на более старшую женщину. Катюшин, например, уже уверил себя, что эти убийства никак не связаны. Я тоже пока почти никакой связи не вижу, кроме… Ну, например, еще один стереотип — Ирина Преториус могла случайно что-то увидеть, что-то подозрительное, и поплатилась за это жизнью. Но это снова получается твоя рамка шесть на девять, к которой нет подходящей фотографии. Версия эта в принципе не объясняет ничего: как она вообще оказалась на пляже? Зачем? Почему вела себя так странно? Отчего так быстро покинула Марту и ее жениха в ресторане? И слов ее предсмертных это тоже никак не объясняет. Я все думаю, был ли в них хоть какой-то смысл? Что она хотела сказать Баркасову этим своим «Боже, у него выросла рука?».

Мещерский хмыкнул. Посмотрел на луну, точно приклеенную над остроконечными крышами.

— Водяной, он же.., плавает, — произнес он так, что Катя не поняла, это — аксиома или предположение, или шутка, — и вообще, в воде живет — рыба-рыбой. А у рыб вместо рук-ног плавники. Но на суше-то не очень с плавниками развернешься. — Он помолчал. — А Баркасов-то, он вообще что собой представляет? Ты с ним не говорила, нет? Он вроде ведь тут иногда у Базиса подрабатывает. Это, наверное, его я вчера видел тут в летнем кафе. Пивком старичок баловался. Такой… не угрюмый и не маразматик. И не глухой, кажется.

Очень разговорчивый и общительный старичок.


Глава 21
СТАРИЧОК БАРКАСОВ

Для того чтобы поймать Семена Семеновича Баркасова и поговорить с ним без помех, следовало встать с петухами. В шесть утра Катя, очень смутно помня о долге, с трудом разлепила глаза, с великим трудом оторвалась от мягкой подушки и с адским трудом заставила себя подняться и выглянуть в окно. Баркасов уже, как обычно, подметал двор гостиницы. Был он в бодром настроении и даже что-то насвистывал себе под нос. Катя узнала мелодию: «Как много девушек хороших, как много ласковых имен…»

Стараясь не разбудить сладко спящего Драгоценного В.А., Катя оделась и тихонько выскользнула за дверь.

Когда она спустилась во двор, Баркасов уже закончил подметать, перешел под навес и принялся протирать и расставлять столы и стулья.

— Доброе утро, Семен Семенович, — светло поздоровалась Катя.

Он кивнул ей в ответ, секунду смотрел из-под седых бровей своих, словно узнавая, а потом хлопнул себя по бедру:

— А, это ты, милая, здравствуй. Раненько что-то поднялась. На отдыхе-то спать надо побольше, сил перед зимой набираться, а ты… Что вскочила-то ни свет ни заря? Купаться?

— Да нет, — ответила Катя, — что-то мне на ваш пляж одной идти неохота.

— И то верно. Не ходи. Лучше вот что… Ну-ка присядь-ка. — Баркасов подвинул Кате пластмассовый стул. — Гляжу я на тебя, милая, видно, одного поля мы с тобой ягодки. Такая ж ты, как и я.

— Какая, Семен Семенович? — заинтересовалась Катя.

— Да бедовая. Случаи разные, вижу, и тебя любят.

Со мной то же самое, все события разные приключаются. Ты вот что… На-ка вот тебе газетку, — он вытащил из внутреннего кармана штормовки аккуратно сложенную газетку, — таблица тут жиллотереи. На-ка, свежим-то глазом, проверь мне.

— А что же вы сами?

— А я боюсь. У меня как раз сейчас полоса, видно, темная, паршивая. Видишь, случаи все какие со мной?

Утопленницы да покойницы. И все я на них как дурак натыкаюсь. Умные-то люди пойдут — смотришь, лодку на берегу найдут почти новую, немецкую. Шторм с той стороны пригнал, да к нам и зашвырнул. А им — счастье. Или купят себе «Бинго» билет и враз на автомобиль наскочат сдуру. А у меня что ни день, все одни мертвяки, язви их в душу…

— Да и у меня то же самое, Семен Семенович, — вздохнула Катя. — Слышали, наверное, уже про вчерашнее.

— Слыхал. Но это ничего, это все равно. Проверяй.

Вострая ты, глазастая, шустрая. Случай, он таких любит. А за черной полосой всегда белая идет.

— Какой у вас номер билета? — спросила Катя, склоняясь над таблицей.

Через пять минут она вернула Баркасову газету. Он скомкал ее и плюнул с досадой.

— Обман все один. Ну, кругом обман! Пудрят людям мозги. И раньше пудрили, и щас продолжают. Ты-то с парнем-то своим из Москвы. Ну, как там, в Москве-то, также все, как здесь?

— Да почти, — ответила Катя.

— Да, гляжу я по телевизору-то, да… А так вообще, шумно, наверное, муторно там? На природу, гляжу, вот вас потянуло к нам… Места-то тут у нас и правда хоть куда. Я как сюда попал, очаровался прям местами-то этими.

— А вы давно сюда переехали? — спросила Катя.

— Давно, милая. Всю жизнь почти тут живу. И воевал тут, и ранен тут был под Инсербургом — осколком меня зацепило. И в госпитале тут лежал, а после госпиталя, уже в июне сорок пятого, как война закончилась, — Баркасов вздохнул, — получил я откомандирование в комендатуру Кенигсберга. Молодой был, холостой. Дома особо меня никто не ждал — я мать еще в тридцать девятом схоронил. Так что демобилизовываться не спешил. Почти до сорок девятого в армии оставался. При штабе военкома Кенигсберга. Ну, и, конечно, по всей этой Пруссии ездили мы, колесили с поручениями. То — то, то — се.

— Сильно все тут изменилось с тех пор?

— Неузнаваемо. — Баркасов полез в карман, достал папиросы и закурил. — Земля-то та же, а все, что на ней, — другое. Когда сейчас в Калининград приезжаю, прямо путаюсь там, улицы другие, дома. Тогда-то, после войны, сильно он был, конечно, разрушен, местами один битый кирпич. Но местами были и целые улицы. Городок, видно, прежде тихий был, неспешный, дома все сплошь из красного кирпича. Это теперь вон понастроили коробок бетонных. Ну, конечно, селить-то народ надо было где-то. После войны много туда понаехало. А немцы-то там жили до нас просторно, вальяжно. Особняков много было, домов частных. У нас штаб располагался на Пауперхаусплатц, на площади, как сейчас помню, в хорошем таком особняке, с оградой, с садом яблоневым. А жил-то знаешь кто там? Да прадед нашего Михеля, ну Линка-то!

Помню я его. Их тогда потеснили, конечно, мы сильно — старик был важный такой, вот с такими усами.

Депутат какой-то там ихний прусский. С внуками он жил и с экономкой старой. Старший-то внук — парень лет двенадцати, я и его помню, это отец был нашего Михеля. Озорной такой пацан — страсть. Ну, я сам тогда пацан еще был — двадцать мне только стукнуло… А его отец, ну, Михеля-то дед, сын старика-то, он тогда с нами воевал на Восточном фронте, в плен попал к нам, потом только вернулся. Так-то вот… А на соседней улице, на Магистерштрассе, у них родня жила — тоже Линки: доктор — парень совсем молодой, хромой он был, и жена его — это дед нашей Марты, на которой сейчас Сукновалов Григорий Петрович, тот, что фабрику консервную приватизировал, жениться собирается. Во как, а ты спрашиваешь — изменилось ли что тут. Вот и сама суди. — Баркасов вздохнул. — То-то старый Линк, точнее, при мне он молодой еще был, врач был хороший, знающий. И к нам хорошо относился, в нашем госпитале стал работать, солдат раненых лечил. Тех-то Линков, ну Михеля-то родных, в сорок седьмом выслали в Германию вместе со всеми остальными. И дом их, особняк, национализировали. А этого Линка, ну доктора-то, не тронули. Так он тут и остался. Я и его хорошо помню.

Мы с ним сколько потом по командировкам, по делам санэпиднадзора ездили. Трупов-то здесь, в этих песках, в дзотах разбитых, в окопах — дай боже еще сколько гнило. Похоронные команды работали, санитары.

Тогда строго было насчет этого-то, насчет эпидемий И сюда мы с ним тоже приезжали, в Пилькоппен. Поселок тут был махонький рыбачий. Ни крепостей, ни фортов. Правда, на косе тоже бои сильные шли. Танков тут много было горелых среди дюн, и наших, и немецких. Один «Тигр», помню, прямо во флигель церковный въехал, да так и остался, да… И церковь эту нашу тоже помню хорошо. Алтарь там красивый был, старинный, резной. Хороший алтарь. Куда-то его потом задевали. Михель-то Линк вон старается сейчас, новый сооружает, но до того старинного, конечно, далеко. Мастер там, резчик по дереву, был первоклассный.

— Вот Линк вернулся сюда, — заметила Катя, — и смотрите за сколько дел сразу взялся — и храм восстанавливает, и молодежь вашу местную к немецкой культуре приобщает. Правда, я удивилась, отчего-то он в свой кружок немецкого языка одних только девочек отобрал.

— Он всех звал. Сначала-то с родителями собрание провел, как учитель. Но пацанам-то в этом возрасте разве языки иностранные нужны? Им бы рыбалка, да футбол, да на мотоцикле чтоб гонять среди сосен, вся и забота. А девочки — прилежный народ, усидчивый, вот и занимаются, посещают. Да, дел-то наш Михель, конечно, немало на себя взвалил, это верно. Только вот…

— Что — только? — спросила Катя.

— Да не пойму я, в толк никак сначала взять не мог, зачем это все ему. Придуривается он, а чего придуривается?

— Почему вы думаете, что Линк Придуривается?

Как это?

— Ну, я как-то под этим делом возьми и спроси его напрямик: «Чего тебе тут, парень, надо? Что ты хочешь этим всем нам доказать?» А он мне свое начал:

«Я скверно жить, а потом понимать, к церковь приходить и все менять». Я ему: «А что менять-то, что? И на кой шут тебе вся эта канитель — проповеди эти твои, свечки? Парень ты молодой, здоровый, сильный и собой не урод, не хворый. Тебе гулять надо, девок любить, потом жениться, детей растить». Говорю ему:

«Вот станешь такой старый, как я, тогда можно и в попы наняться. Все равно уж». А он улыбается, головой качает: вы, мол, Сэм Сэменч, меня не понимать.

А чего тут понимать? Не стал я говорить, смолчал тогда. А понял я его давно уж. Усек, кто он есть такой и зачем тут.

— И кто же он, по-вашему i есть? — спросила Катя с любопытством.

— Да кто? Ясно, кто. Я вот порой наблюдаю, как он с сестрой своей троюродной, ну, с Мартой, ведет себя.

Думаешь, склоняет ее, чтоб домой, в свой родной фатерланд, возвращалась, на историческую родину? Нет, ничего подобного. Не зовет ее туда к себе, наоборот.

Тут, мол, живи, замуж выходи. А все почему? Нужна она ему, видимо, не там, а тут. И самому тут корни покрепче охота пустить. Потому что так все у них и задумано, спланировано.

— У кого?

— То-то — у кого! Эх ты, а еще из милиции, мне Клим сказывал, из Москвы прислана. — Баркасов горько усмехнулся. — Соображать должна. Эх, молодежь, все подсказки ждете, а сами-то… Что? В ЦРУ у них все спланировано, вот где! В разведке ихней.

— Вы что же, шпионом Линка считаете?

— А то кто же он? — хмыкнул Баркасов. — Здравствуйте, приехал благодетель, спонсор какой явился церковь нам тут восстанавливать, данке шен. Нет уж, дудки, милая, не верю я в такое благородство-бескорыстие, не бывает такого. А вот у них, у резидентов, у агентов ихних, это как раз бывает. Крыша что надо.

Проверяй — не подкопаешься.

— ЦРУ — это американцы. А у немцев разведка как-то по-другому называется, я не знаю как.

— То-то, не знаю. Все вы ничего не знаете. Тогда старших слушайте, у них опыт, жизнь прожита.

— А к убийствам здешним Линк, по-вашему, мог иметь какое-то отношение? — спросила Катя, понижая голос до шепота.

Баркасов сразу нахмурился.

— Думал я и над этими нашими делами. Крепко думал, ночи не спал прямо. Как весной-то нашли мы на берегу тело дочки-то нефедовской, так и… Я ж говорю, случаи все со мной вот такие приключаются.

Я больше тебе скажу, я в тот раз не только первый ее мертвую нашел, но и видел ее последний. Живой видел, понимаешь, ну как раз перед тем, как ей пропасть. И не одна она тогда была, бедняжка.

— Вы видели ту девочку? Нефедову?

— Видал, только вот в какой точно день это было, не знаю: то ли в тот самый, что она пропала, то ли днем раньше. Ее ведь не сразу хватились. Мать, тоже стерва порядочная, совсем мозги пропила, дочь неделю пропадала, а ей хоть бы что…

— Кто тогда был с Нефедовой? Что вы видели?

— А то видел. Только ты ни-ни, никому, смотри.

А то знаешь, тут как у нас? — Баркасов насупился. — Сболтнешь, а потом и сам не обрадуешься… Тебе скажу, потому что из милиции и посторонняя ты, к нашим склокам непричастная… Утром я ее видел, ларек она свой сменщице как раз сдавала на причале. Ларек-то круглосуточный. Пивом там цельную ночь напролет торгуют. Ну, значит, с напарницей она была. А тут на причал на мотоцикле как раз и он прикатил.

— Кто?

— Власть наша, участковый. Села Нефедова к нему на мотоцикл, ручками так вот обхватила, ну, и дунул он с ней на первой скорости. — Баркасов внимательно посмотрел на Катю, словно примеряя к ней следующую фразу. — Видел я его с ней, а потом на нее на берегу наткнулся. Не дай бог никому такое увидеть… И в тот тоже раз, во второй, на пляже-то: женщина приезжая в кровище вся, и вы.., участковый наш с тобой. Тут как тут. Худого про Клима нашего, конечно, никто не скажет, парень он пылкий, лихорадка сплошная. Молодой и блудливый, как кот! Ни одной тебе юбки не пропустит — свои ли с поселка, отдыхающие ли. Сразу на мотоцикл свой — и ну кругами кренделя выписывать. К тому же… Люди говорят — не случайно его сюда сплавили. История и с ним какая-то приключилась. А у него вроде дядька родной, генерал из МВД.

Ну и замяли дело. А что за история была, о чем? Вот ты говоришь, мог он к убийствам отношение иметь…

— Я вас про Линка спрашивала, — сказала Катя. — А еще какие-нибудь мысли у вас по этому поводу есть, Семен Семенович?

— Как не быть. — Баркасов покосился на окна гостиницы. — Вас, я слыхал, вчера вечером наши-то все сообща байками пичкали…

— Нам легенду про Водяного рассказывали. Очень любопытно.

— Любопытно! Ты в корень зри.

— А где тут корень?

— Корень-то в том, кто это вам рассказывал. Наши — Юлька с Ильей. Илья-то, хозяин наш, вконец на историях этих помешался. То все на пару с Сукноваловым мозги всем парили, что та рухлядь, что тут, в гараже, самому рейхсмаршалу Герингу принадлежала, то потом…

— А я видела «Мерседес». Зря вы про него так, очень даже роскошная машина.

— Да откуда он это знает, сопляк приезжий? Откуда ему знать, чей это был автомобиль? Я тут сорок лет живу, воевал тут, работал. А рухлядь эта сорок лет в песках гнила, и вот в один прекрасный день, нате, является этакий Лева из Тулы. Пару раз он молотком своим тюкнул и теперь сорок тыщ за этот свой металлолом требует! И все так у него, о чем с ним говорить не начнешь — все он на немцев разговор сворачивает.

И то тут у них раньше было хорошо, и се… А сам в мастерской малолеток по углам лапает! Это как? Хорошо? Юлька сколько раз с ним из-за этого скандалила, даже из дома было выгоняла.

Катя посмотрела на окна гостиницы.

— Я тоже заметила, что Юлия ревнует мужа, — сказала она тихо.

— Ревнует! По щекам раз при мне так его отходила, разводом грозила. Тут у него в гараже вечно парней полно, ну и девчонки тоже вокруг них вьются. Илья-то ведь, кроме машин своих, еще и мотоциклы, мопеды чинит, перелицовывает. Участковому-то это он сделал его тарахтелку. Ну и школярам тоже. Они тут табунами крутятся. А он этим и пользуется: то одну девчонку в углу прижмет, то другую. Ну, вроде все в шутку. Вроде игрушки это все у него. На вид-то он, Илья, тюлень рыжий, но внешность в этаких делах, милая, ой как обманчива.

— Да, но Юля настоящая красавица. Казалось бы, это он ее ревновать должен, а не она его.

— Ее-то не к кому ревновать. Съела бы кошка мясо, да где взять? Клиентов у них нет почти, и в прошлом году не было. А к своим ревновать — к кому тут, господи? Тут у нас старики, вот как я, остались, кому деваться больше некуда, алкаши да молодежь недозрелая. Вон как Дергачев тут у нас появился, она, Юлька, сразу перья-то распустила. Он мужик с виду ничего, и все при нем, на месте. Только на нее-то он, спасатель наш горемычный, ноль внимания. Он все за Мартой, как нитка за иголкой. А та на него — ноль внимания.

А он пить. А пьяный он дурной, вообще ни черта не соображает. В марте как приехал, веришь, напился и на спор на ящик водки, чтобы местных наших обалдуев уесть, заплыв решил сделать. Насилу участковый-то его спеленал, дурака. Нет, когда Иван выпьет, делается.., как…

— Как кто? — спросила Катя.

— Ну, мертвяк-то ходячий.., тьфу ты пропасть, ну как это… Зомби, во!

— У Марты жених есть. И, судя по ее виду, она вроде бы с ним совершенно счастлива. И вообще, Семен Семеныч, ну куда вашему Дергачеву до Сукновалова?

— Ой, тоже мне олигарх нашелся, — презрительно фыркнул старичок. — На машинах все разъезжает — то на одной, то на другой. Пыль всем тут в глаза пускает. Деньги-то на все откуда? То-то. Он прежде-то, перед тем как тут у нас дом купить, фабрику приватизировать, как люди болтают, тоже все машинами торговал В Польшу поедет — тут у нас через границу-то раз плюнуть — пригонит фуры с запчастями и разных развалюх своим ходом оттуда, из Европы-то, и потом гонит дальше, в Питер, и еще дальше. А поди разберись, что за машины, чьи? Куплены или угнаны там-то. Полякам-то в таких делах последнее дело верить, наловчились номера перебивать. Так что вот как. А теперь, конечно, капитал ляжку жжет. А дому хозяйка нужна. Только подумал бы он головой своей лысой — пятый уж десяток на носу, а девку берет совсем молодую. На вид-то Марта — так, фитюлька, прям школьница-отличница. Ну, потерпит она с ним годок, ну второй, через деньги его, заботу, а потом что? Потом скучно ей с ним станет. Заведет себе любовника. Если вот Иван дотерпит, может, и ему еще раз фортуна улыбнется. И что? Будет благодетель наш, консервный фабрикант Григорий Петрович, валидол горстями глотать, начнет сыщиков нанимать за женой следить.

Тьфу ты… А потом как-нибудь не выдержит да хлопнет их обоих… Мужик-то он тяжелый, смурной. Ты не гляди, что на вид улыбчивый да добродушный, вроде ленивый даже. Нет, ленивый да добрый, милая, денег бы таких не огреб. Кипучий он, въедливый, настырный, а сердце и у него того…

— Что? — снова спросила Катя с искренним любопытством.

— Не камень, вот что. Я все вижу, Марта, как они сюда в гараж приедут, "Мерседео-то свой глядеть, только вот этак бровью-то поведет в чью сторону, так у Григория Петровича шея-то прям как клюква наливается. Так бы и съел сам девку-то, никому бы не уступил, как яблочко наливное схрупал. А силы-то нет. Не те силы-то, возраст, ничего не попишешь.

— Да он не такой старый еще, — возразила Катя.

— Силу мужики свою не годами мерят, а.., ну, была б ты парнем, я б тебе сказал чем. — Баркасов вздохнул. — А годы-то прожитые — они не только виски серебрят, но и сердце студят. Ну, еще какие вопросы будут?

— Ой, будут, Семен Семеныч, вы так интересно, так мудро рассуждаете. Но я все же к этой вашей легенде знаменитой хочу вернуться. Как я правильно поняла, вы ее серьезно не воспринимаете, нет?

— Воспринимаю я, милая, так, как эту вот лотерею, — Баркасов покосился на скомканную газету. — Пудрят мозги все кому не лень. Думаешь, не говорил я с Михелем-то нашим об этом? Да сколько раз говорил, стыдил его: "Зачем тебе-то это все? Что ты тут у нас все мутишь? Ведь все равно прошлого не вернешь.

И если таким макаром молодежь хочешь к себе, к церкви своей сектантской привлечь — ну, байками-то этими заинтересовать, так это грех". Молодые-то вы ведь стали сейчас падкие на все такое. В церкву просто так не пойдете, нет, скука вам все да лень-тоска. А вот поставь возле церкви телевизор или этот, как его.., видюшник, или автомат игральный, или еще лучше — пусти байку о том, что в церкви каждую ночь на полу следы мокрые являются, когда Водяной из пруда своего вылезает детей своих искать, так вы ведь все как один туда кинетесь. Как же без вас-то такое, а? Ведь отбоя сразу не станет. Разве я не прав? То-то прав. Я и говорил Линку: «Ну, зачем ты это все начинаешь-то?»

Ведь был бы он пастырь настоящий, пастырь добрый, разве стал бы такими фокусами молодежь смущать, привлекать? А вот цэрэушник-то, резидент засланный, он как раз ничем таким и не побрезгует. Наоборот! Специально у них там и метода такая в их центрах разработана, работа с вами, воронами доверчивыми, молодыми. Упор на эту, как ее.., на мистику. На колдовство!

— Да, я уловила вашу мысль, — сказала Катя. — Очень тонкая мысль. И очень даже может быть. Вы, наверное, как всегда, прямо в самый корень, не то что я. Ну, тогда самый-самый последний вопрос. Вы слова Ирины Преториус предсмертные помните?

— Про руку-то? Как же… До смерти не забуду.

— И как, по-вашему, бред это был у нее или же…

— Я порой думаю: уж не почудилось мне это в горячке? — Баркасов кашлянул. — Потом вспоминаю все от слова до слова. Как шептала-хрипела она, бедняжка, как глядела на меня… Аж жутко станет… Нет, явь все была, и слова эти самые она говорила, я уверен — что-то еще сказать хотела, да не успела, не смогла.

— Значит, она не бредила?

— Нет, — Баркасов покачал головой, — она хотела что-то сказать. А лицо у нее при этом такое было, что… Словно черта морского она вдруг в волнах увидала, вот какое лицо. — Он посмотрел на Катю и тихо закончил, словно не хотел произносить того, что вертелось у него на языке:

— Вот и болтай после этого что хошь, вот и куражься над этой вашей.., ну, как ее.., над мистикой-то!


Глава 22
МОКРЫЙ СЛЕД

«Век живи — век учись», — так ответила Катя на совершенно праздный вопрос Мещерского, удалось ли ей побеседовать с Баркасовым. Оба: и Мещерский, и Кравченко — проснулись только к завтраку. Кравченко казался почти прежним. Завтракал с отменным аппетитом, за троих, однако…

— Хочешь, сон свой расскажу? — спросил он "вдруг Катю.

Это было что-то невероятное. Катя не могла припомнить, чтобы Драгоценный В.А. когда-нибудь рассказывал сны. Скорее всего, ему вообще ничего никогда не снилось, потому что спал он обычно, по его же собственному признанию, «как бревно».

— Мне приснилось, что я вдруг проснулся среди ночи, — сказал Кравченко, — где-то в комнате в темноте гудел комар. Тошненько так: пи-пи… Ты крепко спала. А я встал и выглянул в окно. Ночь была лунная, светлая, и там, за окном, оглушительно квакали лягушки. И вода в пруду блестела, как лак.

— Из окна нашего номера пруд не виден, — заметила Катя, — тебе, значит, приснилось, что ты не в гостинице, а где-то еще.

— Нет, номер был наш. Ну-ка, сделай мне еще бутерброд с сыром. И джема потолще сверху, не жадничай. — Кравченко с одобрением следил, как Катя хлопочет за столом. — И окно тоже было наше, только на нем не было жалюзи, а были такие белые занавески.

И они колыхались от сквозняка, потому что окно было открыто. И тут я услышал такой гул и скрежет, будто трактор по улице гремит. Выглянул в окно и увидел, как с дюны прямо к пруду съезжает танк. Здоровый такой, как в «Балладе о солдате» показывают — немецкий, с крестом. «Тигр»! Его гусеницы зарывались в песок, лязгали и грохотали. Я подумал: «Он же всех в поселке перебудит». Наверное, это какие-нибудь поисковики местные громадину эту здесь, в песках, отыскали, отрыли и теперь перегоняют куда-нибудь на продажу.

— Это ты прямо во сне решил про поисковиков? — спросил Мещерский.

— Ну да. И я захлопнул окно.

— И что дальше? — спросила Катя.

— Ничего. Грохот стих, а я проснулся, — ответил Кравченко.

— Помнишь, я вам про танки в дюнах говорил? — сказал Мещерский. — И потом об этом же разговоры были. Этот твой сон, Вадик, просто некий психологический трансформер. Скажи спасибо, что тебе это приснилось, а не та утопленница из пруда к тебе в окошко во сне заглянула. М-да… Это я, кажется, не слишком удачно пошутил. — Он виновато глянул на рассерженную Катю. — Да, о чем бы мы с вами ни говорили, разговор непременно к этой теме свернет…

Ну ладно. Катюша, ну как дела, удалось поговорить с Баркасовым?

Вот тут Катя и ответила той самой сентенцией и пояснила:

— Знаете, у этого старичка весьма оригинальный взгляд на многие вещи. Например, он мне объяснял, кем может оказаться Линк.

— И кем же? — спросил Мещерский.

— Шпионом-резидентом. Баркасов склоняется к тому, что непременно из ЦРУ, потому что название немецкой разведки мы так и не вспомнили. Абвер вроде бы устарело, а?

— И-эх, когда я был шифровальщиком в ставке фюрера, — Кравченко мечтательно вздохнул, — впрочем, все может быть. В таком месте, в такое время, с такими мозгами, да… Герр Поппельбаум, — он обернулся к Мещерскому, — а сколько на ваших швейцарских?

— Ровно десять, — Мещерский глянул на часы.

— Ну что сегодня делать будем? Чем займемся? Завтра, вы как хотите, говорите, что хотите, а я на рыбалку, в море. А сегодня…

— Насчет завтра с тобой никто и не спорит, а сегодня можем съездить на маяк, — предложил Мещерский. — И все же, Катя, ты уклонилась, чем разговор со стариком закончился. Только без шуток?

— Да трудно сказать. — Катя пожала плечами. — Вроде бы ничем, или мне так показалось?

* * *

До маяка пришлось добираться автобусом. Потому что машину, по словам Юлии, с самого утра забрал Базис — ему надо было съездить в Зеленоградск по делам и заодно оплатить счета за электричество, газ и воду.

А в автобусе, как всегда, была полна коробочка.

И на удивление, много отдыхающих. Их сразу можно было опознать по беспечному виду, джинсам, шортам, кроссовкам, рюкзакам и болтавшимся на груди сумочкам-кошелькам, носившим умилявшее Катю название «нора». Туристы ехали из Юодокранте в Калининград.

А на остановке возле маяка сошли лишь Кравченко, Катя и Мещерский. Маяк находился на песчаной отмели и был со всех сторон огорожен высокой металлической сеткой. Ограду облепили голуби и чайки. Чаек было больше, они вели себя крикливо и агрессивно.

Кроме галдящих птиц и унылой серой башни маяка, смотреть было, собственно, не на что. Издали маяк казался таким важным и загадочным сооружением, а вблизи выглядел каким-то ветхим и вроде совсем даже невысоким. Однако, как все прилежные отдыхающие, Катя, Кравченко и Мещерский осмотрели башню со всех сторон, сфотографировались на ее фоне и погуляли по отмели. Катя искала крабов. И ни одного не нашла. Мещерский воображал себя гидом, разглагольствовал о том, что отмель, как и все кругом, имеет богатую древнюю историю — здесь, мол, на месте маяка, высадился один из первых десантов рыцарей-крестоносцев, посланных Орденом на завоевание непокорных пруссов. А Кравченко меланхолично швырял в море камешки. И у него даже получалось, что брошенный голыш трижды отскакивал от воды, как резиновый мячик на тротуаре.

А на автобусной остановке всех страшно огорчило расписание: ближайший автобус до Морского был только через два часа.

— Эдак мы и с голоду околеем, — испугался Кравченко. — Тут есть бар или кафе какое-нибудь?

— Да полно всего, пошли, нечего ждать. — Мещерский, как Сусанин, указал на дорогу. — Автобусы тут не очень, конечно, часто, но.., повезет — частника словим.

И частник остановился почти сразу же. Они не прошли и полукилометра и даже не успели проголосовать, как вдруг рядом на пустынном шоссе, взвизгнув тормозами, остановилась старенькая темно-зеленая машина. «Опель», уже знакомый Мещерскому. Оттуда им приветливо замахал Линк. А за рулем сидела Марта.

— Здравствуйте. — Линк улыбался, точно у него был день рождения. — Фройляйн, пожалста, садится.

— Только фройляйн? — усмехнулся Кравченко. — Добрый день. А мы как же? У нас тоже ноги не казенные.

— Не казенный? — удивился Линк. — А почему?

Марта прыснула:

— Вас тоже подвезти? Садитесь, так и быть. Миха еще во-он откуда вас увидел. Вы что — на маяке были?

— Вот решили посмотреть. — Мещерский следом за Катей и Кравченко уселся на заднее сиденье. — Думали наверх подняться, а там забор.

— А мы в магазин оргтехники ездили, — охотно сообщила Марта. — Михелю вон что-то срочно потребовалось для компьютера. А там распродажа сегодня.

Народу…

— А вы, Михель, наверное, ярый сторонник абсолютной христианизации Интернет-пространства? — важно спросил Мещерский.

Линк поднял брови. Марта снова засмеялась.

Она была в нарядном белом платье, которое удивительно шло к ее синим глазам, загорелой коже и светлым волосам.

— Наверное, дел перед свадьбой куча? И все надо успеть? — невольно вырвалось у Кати. Замечание совершенно не вязалось с «интернет-пространством».

Катя поймала взгляд Марты в зеркале.

— И не говорите. Такая морока, — Марта лукаво прищурилась, — такая морока… Миха, запоминай слово — мо-ро-ка, ты просил неизвестные слова выделять. Я и выделяю. Григорий торопит меня ужасно, — сказала она уже Кате, — хотел даже все перенести на две недели раньше. У него в делах внезапно образовалось окно — мы ведь сразу хотим за границу поехать.

Но все уже заказано — и ресторан, и вообще, приглашения разосланы на то число… И я как-то уже настроилась. И оказалось, что с визами все равно придется ждать.

— Ну, нетерпение жениха надо понять, — засмеялась в ответ Катя, — но все же с такой вещью, как собственная свадьба, делать все на скорую руку не советую. Только на то, чтобы себя как следует побаловать, платье выбрать, — уйма времени уйдет.

— Я купила уже. — Марта ловко обогнала тарахтящий впереди грузовик. — В Питер специально на пять дней летала. Все магазины объездила. У нас тут особо приличного-то ничего не найдешь. Вот похвастаться хотела, Ирине показать… Ой, ну кто же знал, что…

Катя снова поймала в зеркальце ее взгляд. Да, прав Сережка, видно, ничего не поделаешь, о чем бы ни говорили, разговор в конце концов непременно сворачивал только к одной теме.

— В расследовании есть какие-нибудь новости? — спросила Марта, обращаясь к Кате.

— Нет. Только тело пропавшей девочки нашли в пруду. И снова мы оказались возле. Знаете, наверное, уже.

Марта обменялась взглядом с Линком.

— Ужас, кошмар. Тут из-за этих убийств все так напуганы… Я сама по вечерам, когда Гриша поздно приезжает, одна в доме боюсь. У нас женщина приходит каждый день убираться, готовить. Но она в шесть уходит, Гриша часто в городе допоздна задерживается, а я… Прямо хоть собаку заводи. Ротвейлера. А с другой стороны — куда мы ее денем, когда отдыхать поедем?

Такой ужас… Но ведь к смерти Ирины это вряд ли имеет какое-то отношение, правда?

Катя кивнула. А что было отвечать?

— Тут приезжал ее муж, — сообщила она, — но с вашим участковым даже не стал разговаривать.

— Да, Алексей Модестович — человек своеобразный. — Марта усмехнулась. — Можно сказать, что с некоторых пор он весьма высоко стал задирать свой нос. Впрочем, он и пациентом был нелегким. Я помню, как отцу жаловался профессор Плавский. От больного ведь что нужно врачу — доверие и сговорчивость.

А этот был крикливый, строптивый, то связями профессору своими грозил, то в Москву требовал направления в клинику. Будто там, у вас в Москве, лучше лечат, мертвых воскрешают.

— А жена его была другой? — спросила Катя. — Лучше?

— Да, Ирина была хорошей, — твердо ответила Марта. — И в браке она была несчастлива. И чтобы Гриша ни говорил — помните? — как бы ни насмехался, как бы ни осуждал ее историю с этим парнем, я считаю, что она имела право.

— Что мужу изменяла?

— Просто наступает в жизни такой момент.., ужасный, когда что-то надо.., точнее, все, все надо изменить. Иначе — смерть, конец. Я знаю, со мной так было однажды. Я не люблю это вспоминать, как страшный сон. Но если бы тогда я не бросила все, не уехала сюда, то…

Катя снова поймала ее взгляд в зеркальце. И вдруг в памяти всплыла картина: человек в темном проеме окна высоко над землей, судорожно цепляющийся за каменные выступы. Но как можно было задавать вопросы Марте сейчас об этом? В присутствии любопытных мужских глаз и ушей? И Катя произнесла совсем не то, что вертелось у нее на языке:

— Возможно, узнав Чайкина и полюбив его, она действительно все хотела изменить. Правда, я отчего-то не слишком верю, что она его любила. Вы его видели? Он очень хорош собой. Просто красавец, но… Не знаю, мне кажется, что это был для нее некий якорь в жизни. Новый якорь… Вы вот, Марта, в прошлый раз говорили, что Ирина тяжело болела, долго лечилась.

А ведь, встав с постели, люди обычно начинают гораздо больше ценить жизнь, да? А чем была вызвана ее болезнь, не той ли ситуацией, что складывалась у нее дома?

— Да нет, как раз наоборот, мне кажется. С Алексеем Модестовичем у них все разладилось как раз после ее болезни. Он, наверное, просто отвык от нее за то время, пока она лечилась, делала операции, проходила курс реабилитации в санаториях. Мужчины долго одни не выдерживают. Он начал ей изменять. А причиной Ириной болезни — и это совершенно точно — явился сильнейший нервный срыв.

— Срыв? — переспросила Катя. Они уже подъезжали к знакомым местам. Впереди виднелся церковный шпиль.

— К отцу в клинику Ирина легла… Да, уже семь лет с тех пор прошло. А примерно за год до этого у них в семье произошло несчастье. У нее пропал брат.

— Как это пропал? — спросил Мещерский удивленно.

Марта глянула на него в зеркальце: а ты кто такой?

Что вмешиваешься? Но ответила очень вежливо:

— Она мне рассказывала. Они сами из Псковской области. Из родни у нее только брат остался, старше ее был на два года. Он жил в Риге, работал инженером в каком-то почтовом ящике. А в начале восьмидесятых он совсем молодым воевал в Афганистане. Это была первая волна «афганцев», им потом несладко пришлось в жизни. Ну, и ему, видно, тоже не очень везло — он не женился, попивал. Но с Ириной они были очень дружны — звонили друг другу, писали. И вдруг однажды брат пропал. Исчез. Как говорится — ушел из дома и не вернулся. Это случилось, кажется, в девяносто втором. Тогда в Латвии уже в разгаре были все эти события. Ну, короче, его никто и не искал даже.

Ирина ездила в Ригу, рассказывала мне со слезами, сколько порогов там обила — и в полиции, и у властей.

Но никто и пальцем не шевелил. Почтовый ящик, где брат работал, оттуда перевели. Сотрудники начали разъезжаться, а те, кто остался, ничем помочь не могли. К русским, тем более бывшим военным или тем, кто в оборонке работал, сами знаете, какое там отношение. Так и пропал человек. Ирину это страшно потрясло. Она говорила — с войны вернулся живым, а тут… «У меня, — говорила, — даже могилы его нет, куда бы я могла прийти поплакать. Я тогда и слегла».

И эта ее рана и после выздоровления не затянулась.

Ну а сейчас.., сейчас для нее все позади — и хорошее, и плохое. — Марта сбавила скорость и сказала Линку:

— Смотри-ка, а к тебе, кажется, гости, Миха.

Возле церкви остановился тот самый «Спортаж», который так и не удалось в это утро занять у Базиса.

Сам Базис собственной персоной сидел за рулем — видимо, он только что подъехал. А из машины вылезал участковый Катюшин. Он что-то говорил Базису, указывая на церковь.

— Эй, Клим, привет! — звонко окликнула его Марта. — Что еще случилось?

— Да вот проезжали мимо с Ильей, я гляжу, в церкви дверь настежь. — Катюшин заторопился к ним.

Поздоровался, заглянув в машину. — Михель, ну-ка пойдем, глянем, что там. Мне только церковной кражи на участке не хватало. Замок, что ли, сорвали?

— Я не запирал замок. — Линк отмахнулся от участкового, как от назойливой мухи. — И что ты так кричать, Клим, волновать нерв? Я никогда не закрывать церковь, когда ехать. Не имей такой привычка.

— Почему? — удивился Катюшин. Катя заметила, однако, что в тот момент посмотрел он не на Линка и не на церковные врата, а на нее, потом на сидящего рядом Кравченко, потом на Мещерского — вскользь, небрежно так. Мол, ты кто тут еще такой? Тут и так третий — лишний. — Почему ты церковь не закрываешь? Ворье провоцируешь?

— Вор тут нет. Где вор? — Михель пожал плечами, вылезая из машины. — И воровать там внутри — нет, мало. Что воровать — мой малярный кисть или мой старый Библий? А церковь пусть стоять открыта круглые сутки. Я никого силой не звать. Кто хотеть, приходить сам в любой время. Говорить с бог.

— И даже ночью? — спросил Кравченко.

— Да. Вечер, утро, ночь — любой час. Человек не знать, когда бог к нему обращается. Это наш принцип.

Мы идем сюда с открытый душа, открытый сердце, открытый дверь.

— Ну, хорошо погуляли? — спросил Базис Мещерского.

— Да маяк осматривали. Послушайте, Михель, а нам можно церковь вашу внутри увидеть?

— Всегда рад, пожалста, фройляйн. — Линк галантно пропустил Катю и Марту. Они шли по лужайке мимо пруда.

— Неспокойно себя чувствую в этом месте после вчерашнего, — невольно вырвалось у Кати, — забыть никак не могу… К тому же этот ваш пруд порождает такие причудливые легенды.

— Это Михель, наверное, вам рассказал? — тихо спросила Марта.

— Да, но не только он.

— А кто еще?

— Илья кое-что, — Катя оглянулась на отставшего Базиса — он закрывал машину, — и ваша подруга Юлия. Она уверена, что есть на свете места, притягивающие несчастья, как магнит. И с ней не поспоришь.

Вот эта церковь, например. Всего несколько дней назад мы все трое были свидетелями того, как с этой колокольни вниз хотел броситься один человек… Вы его хорошо знаете, Марта. А потом утопленница всплыла со дна этого же пруда. И в прошлом тут тоже, оказывается, были несчастные случаи, пропажи людей, убийства. Не много ли ужасов для такого небольшого пространства?

Они медленно поднялись по плоским выщербленным ступеням. Дверь действительно была распахнула настежь, и чтобы тугая пружина не срабатывала, ее приперли двумя кирпичами. Внутри было сумрачно и прохладно.

— Миха, света нет, чтобы алтарь рассмотреть, — сказала Марта, — включи верхние лампы. И что-то сыро тут у тебя. — И добавила шепотом, обращаясь к Кате:

— Все эти россказни — просто дань местной меде. Я когда сюда к Грише переехала, тоже наслушалась страшилок про детей Водяного. Мне кажется, это все от скуки. Честное слово, от тоски. Катя, вы столичный житель, вы и представить себе не можете, какая здесь тоска, когда заканчивается сезон. Целыми днями осенью, зимой хлещут дожди, ветер воет на чердаке. Я первое время просто не знала, куда себя девать. Сейчас вот Грише даже условия ставлю: как хочешь, дорогой, но веди свой бизнес так, чтобы хоть на короткое время мы зимой и осенью могли выбираться в Питер, а может, и в Москву. Сейчас, до свадьбы, как говаривал мой папа, самое время задавать нужный вектор будущей совместной жизни. А то потом, как привыкнет, что ты его жена, то…

Марта вдруг перестала болтать и резко остановилась. Они миновали двери, узкую прихожую и теперь находились в проходе между скамьями. Правда, длинный ряд новых скамеек для прихожан выстроился только с левой стороны. Справа все скамьи были сдвинуты к стене и громоздились штабелями, освобождая место для не убранных еще стройматериалов — груды досок, фанеры, каких-то панелей. В церкви терпко пахло масляной краской. Было очень просторно и сумрачно. Линк пока так и не включил свет.

Марта застыла в проходе, Катя шла следом за ней и едва не налетела на нее. Сзади подходили остальные.

Катя услышала, как Катюшин самым безразличным тоном спрашивал Кравченко про рыбалку. И в это мгновение под высоким потолком ярко вспыхнули матовые лампы-шары, и Катя увидела то, на что с таким испугом и недоумением уставилась Марта.

На серых каменных плитах пола отчетливо выделялись темные бесформенные пятна мокрых следов.

Марта вдруг нагнулась и дотронулась до одного.

Это был свежий речной ил. И тут внезапно Катя почувствовала, что… Это было то самое, уже знакомое ощущение — за ними кто-то наблюдает. В церкви, кроме них, кто-то был. Где-то там, впереди, за скамьями, за дубовой кафедрой.

Как и тогда, в роще, Катя чувствовала на себе чей-то взгляд. И невольно отпрянула, наткнувшись на пробравшегося к ней по проходу Катюшина.

— Ну, смелее, — сказал он бодро, — не застопоривай движе…

Он увидел их лица. А потом то, на что они с Мартой смотрели, так и не решаясь перешагнуть через это.

Линк, отстранив Катю, пробрался вперед.

— Это что? — спросил его Катюшин. — Это то? Это и есть твои…

Но Линк, напряженно смотревший на пол, вдруг испустил удивленное восклицание. И Кате почудилось в этом восклицании явное облегчение. Он наклонился и, как и Марта, тронул следы. Потом выпрямился и, зорко оглядывая зал, прошел к кафедре.

— Нет. Это не то, — произнес он, обращаясь к участковому, — маленький нога, очень маленький. След — свежий, грязный. Я видеть не такой… То есть мне казаться, что я видеть однажды. А это я знать, кто приходить сюда. Это… — он заглянул за кафедру с таким видом, словно играл в прятки, — это приходить ко мне. — Он нагнулся и заглянул под скамьи и вдруг позвал так, как обычно дети зовут любимых кошек или хомячков:

— Машь-я, Ма-шень-ка…

Катя посмотрела на дубовую дверь прямо за кафедрой. Что там? Ризница? Дверь была приоткрыта — узенькая темная щель.

— Михель, — шепнула Катя и кивнула. Линк понял, подошел к двери и внезапно рывком распахнул ее. В сумрак стремительно юркнула невысокая щупленькая фигурка.

— Не надо бояться. Машь-я, нас не бояться. Выходить. — Линк цепко ухватил прятавшуюся за руку и попытался вывести из ризницы. И тут все увидели, что это просто девочка лет двенадцати — тощий нескладный подросток в болоньевой куртке не по росту, мешковатых спортивных штанах и резиновых ботах, почти по щиколотку вымазанных илом и грязью.

— Крикунцова, ты? Ты как здесь? Чего прячешься от нас? — воскликнул Катюшин. И в его голосе Катя чутким ухом уловила облегчение. Она и сама теперь узнала девочку — та самая странная, явно не совсем нормальная, что приходила уже к Линку.

— Не бояться, не надо, — мягко сказал девочке Линк. Он попытался вывести ее из ризницы, но она судорожно пятилась, цепляясь свободной рукой за косяк. Бледное личико ее кривилось в плаксивой гримасе, а взгляд мутных голубых глаз перебегал с предмета на предмет. Но вот она словно сделала над собой некое усилие и прямо взглянула на них, сгрудившихся в проходе. Тут позади раздался скрип и стук закрывшейся двери — в церковь вошел кто-то еще.

Крикунцова вдруг дернулась сильнее, пытаясь вырвать руку у Линка.

— Отпусти меня, — тоненький голосок ее срывался на визг, — пусссти!

Взгляд ее скользнул по Кате, и вдруг глаза девочки испуганно расширились. Лицо скривила судорога, и она, тыча вперед свободной рукой, дико закричала:

— Пусти меня, пусти, а то он зарежет меня, как и ту, другую!

Все замерли. Катя оглянулась, Крикунцова тыкала в стоявшего позади нее Кравченко. Он был выше их всех.

— Что тут творится? Кто это так орет, как ненормальный? — раздался от двери тревожный мужской голос. — Кого это я зарежу, вы что?

Все оглянулись. От двери по проходу между скамьями шел Иван Дергачев. Крикунцова дико вскрикнула, а следом болезненно вскрикнул Линк:

— Ой, она меня кусать. — Он отдернул руку, выпустив девочку.

Та шарахнулась в сторону, протиснулась между сдвинутыми скамьями и сложенными штабелями досками, вскочила на какой-то ящик, спрыгнула и опрометью кинулась к входной двери.

— Дергачев, закрой дверь! — крикнул Катюшин. — Крикунцова, успокойся, тебя тут никто не тронет!

Но, увы… Все произошло слишком быстро. Они все еще толпились в проходе, мешая друг другу. Ближе всех к двери был Дергачев, но и он опоздал. Крикунцова прошмыгнула мимо и…

— Вот чертовка ненормальная! — Дергачев обернулся от дверей. — Прямо под руку нырнула. Юркая мелюзга… Ну, все, вон по дорожке уже мчится во все лопатки. Пятки сверкают.

— Кто-нибудь хоть что-нибудь понимает? — несчастным голосом спросил Мещерский. — Чей это ребенок? Она что — больная, что ли?

Катюшин кивнул и постучал кулаком себя по лбу.

Катя подумала: «Какой знакомый жест».

— Она меня кусать. — Линк массировал кисть, на коже отпечатались следы зубов. — Она нас пугаться.

Она часто сюда приходить. Я ей давать еда, одежда, игрушка.

— Михель, я тебе сорок раз говорил, — Катюшин досадливо поморщился, — оставь ты эту свою благотворительность. Крикунцовой самой вещи не давай.

Если хочешь помогать ей, вызови сюда бабку ее, Марью Петровну. Она за Машкой смотрит. А самой девчонке что ни дай — либо в траве потеряет, либо мамаша-пьяница у нее заберет, пропьет.

— Но она просить, как мне отказать больной голодный ребенок?! — жалобно воскликнул Линк.

— Да не голодная она, а блажная, — Катюшин покачал головой. — Шизофреничка она. Слышали, как орет? Напугали мы ее. Как же, она сама кого хошь испугает. Пол вон весь изгваздала, — он посмотрел на Кравченко. — А о чем это она тут голосила, а?

— А что вы на меня так смотрите, лейтенант? — спросил Кравченко.

— Она бояться. Что кто-то ее зарезать, как ту, другую. — Линк вдруг всплеснул руками. — Иван, ну зачем ты ее отпускать?

— Что я вам, спринтер, что ли? Я и так обалдел. — Дергачев пожал плечами. — Я, как мы с тобой и договаривались, проводку пришел смотреть. Вдруг слышу, тут вопли какие-то дикие, словно кошку за хвост тянут.

— Послушайте, ну а что же мы стоим? — сказал вдруг молчавший доселе Базис. Катя вообще удивилась, увидев его в церкви, он же вроде оставался у машины? — Что же это мы вот так и отпустили ее? Что она там кричала? А вдруг она и правда могла что-то видеть? Она ведь вечно тут по берегу шляется. Я ее сколько раз замечал. И тут, у пруда, и на пляже, и в роще, на кладбище.

— Не у старой ли березы? — быстро спросила Катя.

— Ну да, и там. Пацанье наше вечно туда шастает.

Ну, и она тоже. И к нам она иногда заходит. Юля ее кормит. У нее мать-то пьянь пьянью, они в Рыбачьем живут. А тут в поселке у нее бабка. Хорошая женщина, раньше кассиршей в магазине работала. Мать-то вроде прав лишили родительских, так бабка ей теперь за всех родителей родитель. Слушайте, — Базис оглядел их, — мне, честное слово, кажется, что Крикунцова могла…

— Она домой, наверное, дунула, к бабке под крыло, — быстро перебил его Катюшин. — Ну, поедем, подбрось-ка меня, Илюша, до Марьи Петровны.

— Конечно, какой разговор. — Базис повернул к двери.

— Я ничего не понимаю. Совершенно, — сказал Мещерский. — А чего вы все прямо остолбенели, когда эти следы на полу увидели?

— Мы просто растерялись.., от неожиданности, — ответила Марта.

И в ответе ее между двумя этими фразами была крохотная, но красноречивая пауза, на которую никто не обратил внимания, кроме Кати.

— А вы… Вас как зовут? А то ехали вместе, говорили, а я даже имени вашего не знаю?

— Сергей. Сережа. — Щеки Мещерского покрылись румянцем. Он смутился.

— Ну, мы все просто немножко растерялись, Сережа, — мягко сказала Марта, глянув на Линка. — Здесь такое случается. Иногда.

— Надо посоветоваться. Срочно, — шепнул Катюшин Кате, проходя мимо нее к двери. — Я к Крикунновым, потом в опорный. Сможешь туда подойти где-нибудь минут через сорок?


Глава 23
БЛЕДНАЯ РЕАКЦИЯ

К опорному пункту Катя подошла даже раньше. Оставив Линка, Дергачева и Марту в церкви, они втроем решили возвращаться в гостиницу. Настроение резко упало. Кравченко притворно жаловался на изжогу.

Мещерский хмурился. Он явно о чем-то думал, но с Катей не заговаривал. Возле почты все невольно замедлили шаг. Кругом на обычно пустой и тихой центральной площади Морского шумел, галдел, торговал рынок. Увидеть такое количество народа было даже как-то чудно. Но оказалось, это местная традиция в конце июля — рыбная ярмарка.

— И не надо удочки забрасывать трудиться, — заметила Катя, кивая на ящики со свежей рыбой, громоздившиеся возле грузовиков «Газелей». — Вот что, я в треске этой вашей мало что смыслю, а вы — рыбаки со стажем. Вот и идите, купите что-нибудь к ужину. Юлии отдадим, попросим приготовить.

— А сама-то куда же ты? — спросил Мещерский.

— А я.., куплю груш. И вот что, мы тут в такой толпе потеряться можем. Так что вы меня не ждите, идите прямо в гостиницу.

Катя собралась их оставить, повернулась и услыхала, как за ее спиной Мещерский буркнул:

— Как же, груш, держи, Катюша, карман. Думает, мы не знаем, глухие совсем, как пробки. Чао участковому! Вадька, ну а ты-то что опять молчишь?

— Брось, — ответил Кравченко, — тут дела серьезные. Кать, слышь? Мы тебя вон там подождем, — и он веско кивнул на белые зонтики тентов летней пивнушки напротив почты.

Катя подумала, что иногда Драгоценный В.А. ведет себя так, что им как мужем и спутником жизни можно просто гордиться. Правда, это бывает нечасто, исключительно при норд-норд-весте.

Катюшин был уже у себя. Царил за столом над грудой рапортов и бланков. Возился с пробкой фанты — крепкая попалась. Крутанул, сорвал, плеснул газировки в стоявшую на столе огромную керамическую кружку, до боли похожую на детский горшок, кокетливо украшенный зодиакальным знаком Льва.

— Глотни-ка, вода из холодильника, — он, как бармен, пустил кружку по столу прямо к Кате, а сам жадно присосался к бутылке. — Уф, хорошо… А то во рту пересохло. Ну все. Дома Крикунцова. Я прямо от них.

— С девочкой говорил? — спросила Катя.

— Не-а, бабка там как цербер, не пустила меня к ней. Мол, прибежала наша Маша с улицы и ревет в три ручья. Я Марье Петровне, ну, бабке-то ее, не стал ничего говорить. Сказал — шел, мол, мимо, гляжу — пацаны Машку дразнят, до истерики довели. Ну, я и зашел с тем, чтобы спросить у нее фамилии хулиганов.

Не очень складно, конечно, соврал. Она и своего-то имени порой не помнит, не то что чужие, ну короче…

Марья Петровна мне: «Ни-ни, сейчас ее не тревожь, я ее только успокоила, таблеток дала. Не волнуй мне ее, потом». Ну я сказал, что вечером к ним загляну.

— А ты предупредил ее, чтобы она девочку никуда не отпускала одну?

Катюшин рассеянно сказал «угу» и снова глотнул фанты.

— Ты, Клим, как-то бледно реагируешь на все это, — заметила Катя недовольно.

— На что? На то, что Крикунцова при всех в твоего мужа пальцем ткнула, что он тут у нас кого-то уже зарезать успел? — хмыкнул Катюшин.

— Она на Дергачева в этот момент смотрела. Он и сам сказал. И я видела, она смотрела…

— Ну куда она смотрела?

— Не знаю, в ту сторону куда-то. — Голос Кати звучал неуверенно.

— Нет уж, дудки. На твоего она так отреагировала.

Здоровый он у тебя, как шкаф. И где только такие в Москве водятся? Там вроде, по телику показывают, все больше хилые какие-то, лысые, очкарики-политики… Эх, надо было бы мне допросить его. Снова.

И лично.

— Как Чайкина?

Катюшин посмотрел на Катю. Вдохнул. Глотнул фанты. И сказал совсем уже другим, мирным, тоном:

— Отчего, спрашиваешь, на показания эти я бледно реагирую?.. Эх, Катенька, да за свидетеля, реального дельного свидетеля в таком деле я б луну с неба достал и отдал. Все равно чужая вещь. Только Маня Крикунцова в этом деле нам не свидетель. Вот так.

— Но почему? Она действительно больная, но даже у сумасшедших бывают минуты просветления, и в каждой фантазии можно найти…

— Да было уже все это, — отмахнулся Катюшин. — Думаешь, не было? Было. Кричали раз двадцать: волк, волк! А никакого волка. Сколько раз она тут у нас шорох наводила. Все ей что-то чудится: то в пруду кто-то тонет. Она, мол, видела, как Водяной при ней кого-то на дно утащил. То верещит, что лодка в море опрокинулась, то кораблю кранты, тонет. Ну, это как раз тогда было, когда «Титаник» тут у нас по кабельному крутили. И каждый раз ничего. Ну, глюки, что поделаешь? Больная она, да к тому же, сдается мне, еще и просто обожает это дело.

— Какое?

— Да вот это самое. Вранье свое. Любит быть в центре внимания. Шизофрения у нее, наверное, они все такие. Весной, осенью, зимой, летом — обострение. Heсчастный она, конечно, ребенок, и семья у них… Да какая это, к черту, семья? Мать — пьянь-рвань, отец неизвестно где. Бабка эта ведь не родная ей, а двоюродная, одним словом — слезы, и все.

— И все же, если предположить, что на этот раз волк действительно в чаще и Крикунцова не выдумывает, а что-то видела?

— Ну, видеть она вряд ли что видела. Слышала — это да. Про это во всех дворах сейчас с утра до вечера судачат. Вот и вообразила себе. Потом, если хочешь знать, в тех трех случаях, ну с девчонками, она вообще ничего не могла видеть.

— Ты хочешь сказать, потому, что их убили где-то в закрытом помещении, не там, где их потом нашли?

— Я хочу сказать, что ее просто не было здесь.

Марья Петровна этой весной сильно хворала, в областной больнице лежала. А Машку с марта пристроили в детский реабилитационный санаторий. Кстати, знаешь, кто путевку оплатил? Сукновалов Григорий Петрович, он у нас благотворитель тут. Ну, чтоб налогов меньше с консервной фабрики драли. Ну вот… вернулась оттуда Машка, когда бабка ее из больницы выписалась, только летом. И значит, видеть ничего по тем случаям не могла. А про убийство Преториус вполне могла слышать от взрослых — тут столько языков об этом мелет, как на пляже женщину-отдыхающую зарезали.

— Мне, Клим, когда я тогда вечером с того самого места в гостиницу шла, все казалось, что за мной кто-то идет. И потом, позже, в роще, через несколько дней меня кто-то напугал. Я потом там неподалеку Линка видела, он что-то возле старых могил на кладбище делал.

— А он в порядок могилы приводит, убирается там.

Зов предков, наверное.

— И вот сегодня в церкви, когда мы вошли, было что-то похожее. То же самое я почувствовала, как там, в роще. Быть может, эта девочка действительно…

— Следила? На Крикунцову это похоже, — хмыкнул Катюшин. — Она за всеми тут шастает, особенно за приезжими. Забавляется, наверное, так, играет. За мной тоже вот так однажды по дюнам кралась. Как ящерица. Дикая она, нервная. Линк вот только чем-то ей приглянулся, она ему доверяет. Чем он ее привлек?

Наверное, конфетами своими немецкими. А от остальных она, как сегодня, шарахается.

— И все же с Крикунцовой надо обязательно поговорить.

— А я что, отказываюсь? Вечером пойду к ним, после «Усталых игрушек», может, хоть они ее в норму приведут. Потолкуем.

— Клим, ты не понял меня. Я сама хочу поговорить с этой девочкой.

— Да ради бога. — Катюшин нахмурил светлые брови. — Как скажешь, ромашка. Только вот муж твои пустит тебя со мной вечером?

— А я с ним вместе к дому Крикунцовой подойду, ты нам адрес скажешь, встретимся там, у калиточки.

Катюшин посмотрел на Катю. И звонко щелкнул под столом каблуками:

— Есть, будет сделано! Ладно, это потом, это не горит. А что я сказать тебе хотел, зачем позвал… Запись одну хочешь вместе послушаем?

— Какую запись? — спросила Катя. Мысли ее были заняты Крикунцовой.

— Да я официанта из «Принцессы Луизы» нашел и допросил сегодня утром. Ну из ресторана-то на Взморье, где в то утро Преториус с Мартой и Сукноваловым встретилась. Давно я это хотел сделать, словно чувствовал. Инициативу проявил, между прочим, без всяких там следственно-прокурорских указок. Вот и на диктофон все записал.

— Необычное какое название ресторана.

— Да принцесса тут такая прусская когда-то отдыхала. С царем нашим интимничала, говорят. Тут у нас мода сейчас такая повальная. Во всем прусские корни откапывать. Хотя на черта они нам сдались? Ладно, ты лучше слушай. — Катюшин достал из ящика стола диктофон. Запись была шепелявой и с помехами.

Видно, техника дышала на ладан.

— Фамилия официанта Гусев, мужик на вид серьезный, приличный. Он в тот день как раз их стол обслуживал на открытой веранде, наверху. — Катюшин прибавил громкость, и Катя услышала в диктофоне интеллигентный мужской голос:

ОТВЕТ: Да, да, я очень хорошо помню и весь тот день, и тех посетителей. Извините, но как же мне не помнить Григория Петровича и его невесту, когда через три недели ровно у нас тут назначен их свадебный банкет? Ресторан уже зарезервирован на весь вечер. С оркестром, с фейерверком над морем. А в тот день… Вспоминаю очень даже хорошо. Заказ на столик был сделан заранее.

ВОПРОС: А что, у вас тут по утрам отбоя нет от клиентов?

ОТВЕТ: Мы открываемся очень рано для ресторанов такого класса. У нас специальное меню бизнес-завтраков и ранних бизнес-ленчей. А заказ столиков у нас обязателен всегда. Это такой порядок. Так в тот день Григорий Петрович с невестой приехали как раз к ленчу, где-то около двенадцати. Я обслуживал их стол. Меня предупредили, что они ждут еще двоих гостей, значит, стол был сервирован на четыре персоны… Пока они их ждали, попросили с подачей повременить. В меню стояло.., так, кажется, тартар из филе тунца, коктейль: авокадо — креветки — ананас, горячее, десерт, но они сначала попросили принести только напитки. Один сок манго и один дайкири. Коктейль заказала она, то есть дама, Григорий Петрович, когда за рулем, спиртного не пьет. Я подал напитки, они сидели, а где-то через четверть часа к ним присоединилась и та их гостья.

ВОПРОС: Она что, была одна?

ОТВЕТ: Одна, без спутника. Насколько я запомнил — высокая блондинка лет пятидесяти, стриженая, крашеная, с великолепным искусственным загаром, в ярко-красном кричаще-открытом платье. Я, извините, сразу же вспомнил слова моей жены: когда видишь на улице женщину в красном, знай, что с личной жизнью у нее, бедняжки…

ВОПРОС: Что с личной жизнью?

ОТВЕТ: Извините, полный ноль. Сплошной пробел.

Это так моя жена говорит. Сейчас она у меня не работает, а раньше в женской консультации работала, да…

Но я, кажется, уклоняюсь… Итак, я сразу подошел к ним узнать, подавать ли заказ. Но они мне не ответили — они разговаривали.

ВОПРОС: Случайно не слышали, о чем?

ОТВЕТ: Да так, как обычно при встрече. Невеста Григория Петровича представляла ему эту приехавшую.

Видимо, они не были раньше знакомы. В этот момент я снова спросил, подавать ли на стол? Но она ответила: «Да подождите вы! Лучше принесите выпить».

ВОПРОС: Это та, что приехала, так сказала? Женщина в красном? Что, вот так прямо и брякнула — выпить?

ОТВЕТ: Да, меня это тоже покоробило тогда. Это было так резко — подождите, понимай — не лезь не в свое дело, не мешай. Ну, я замолчал, выслушал заказ.

Она потребовала себе коньяк. И я пошел к стойке бара. Видел, как спустя какое-то время из-за стола поднялась невеста Григория Петровича и спустилась по лестнице в японский зал. Григорий Петрович и эта дама оставались за столиком. Разговаривали вполголоса. Она закурила. У нее что-то было с зажигалкой, не срабатывала. Он поднес ей свою, но она что-то так резко ему сказала. Как и мне. Я занялся их заказом.

Когда подошел к их столу снова, этой женщины там уже не было.

ВОПРОС: А Сукновалов?

ОТВЕТ: Григорий Петрович сидел. И выглядел таким.., ну, видно было, что он сильно огорчен, взволнован. Он даже побледнел. Тут вернулась его невеста.

Стала спрашивать, что случилось, где их гостья? Он растерянно так ответил, что ничего не понимает, она, мол, сказала, что у нее какое-то срочное дело. И уехала. Я снова спросил, подавать ли, наконец, заказ? Но они оба были такие встревоженные, сбитые с толку, что ясно было — им уже не до еды. Григорий Петрович расплатился за напитки, и они тут же уехали.

ВОПРОС: А сколько примерно все это продолжалось? Сколько времени эта женщина провела за их столом?

ОТВЕТ: Все случилось очень быстро. Девушка Григория Петровича уходила в другой зал, кажется, звонить. Отсутствовала минут семь-десять, ну и до этого, пока они рассаживались, знакомились — тоже где-то минут пять-семь. Короче, не более четверти часа.

ВОПРОС: А скажите, вам не показалось, что эта женщина приехала в ресторан уже чем-то сильно расстроенная, взвинченная?

ОТВЕТ: Извините, мы так пристально под лупой своих клиентов не разглядываем. Все, что мне тогда показалось, — это то, что дама из породы властных и конфликтных особ, такие любят распоряжаться и указывать. Она даже за их столом, будучи их гостьей, как я уже говорил вам, вела себя не слишком-то выдержанно.

ВОПРОС: Вы видели, как она уехала? На какой машине?

ОТВЕТ: Нет, извините, не видел. Мы не обязаны следить, как наши клиенты покидают ресторан, у нас есть швейцар и охрана. К тому же я был занят обслуживанием других посетителей. Они поднялись на веранду и заняли столик сразу же, как уехали эти трое.

ВОПРОС: Интересно. И что же это были за клиенты? Опишите их.

ОТВЕТ: Один был мужчина лет пятидесяти пяти, лысоватый, полный и двое молодых парней, скорее всего его охранники. Они заранее не заказывали столик, но в этот час ресторан пуст, и поэтому…

ВОПРОС: Вы могли бы узнать этих клиентов при случае?

ОТВЕТ: Ну конечно, я еще на свою память никогда не жаловался.

— Ну и что? — спросила Катя, когда Катюшин с торжествующим видом выключил диктофон. — В целом мало что нового. Показания официанта почти не расходятся с рассказом Марты и Сукновалова.

— Как ничего нового? А это? — Катюшин перемотал пленку назад. Катя снова услышала: «Мужчина лет пятидесяти пяти…» — А это? Это разве тебя не насторожило? А я уже с нашим оперативно-поисковым отделом связался. Они похороны Преториус негласно снимать будут, и, кажется, уже сегодня. А фотки оттуда потом мне сюда перекинут. Снимки самого Преториуса и охранников, какие на кладбище приедут. А потом с карточками этими снова к Гусеву махну. А вдруг он и опознает кого, а? Вдруг это муженек ее с охраной там тогда был, следом за ней в тот ресторан пожаловал? Вот тогда улика будет против этого хмыря наглого убойная!

— Тебе просто покоя не дает, что Преториус тебя проигнорировал, — сказала Катя. — По-моему, все это вздор.

— Ладно, это мое дело. — Катюшин обиделся. — Эх ты, а я думал тебя наповал сразить. А ты тоже что-то того, ромашка.

— Что — того? — спросила Катя, думая совсем не о прослушанной только что записи. — Клим, пожалуйста, выражайся нормальным языком.

— Бледно реагируешь, — передразнил ее Катюшин и небрежно швырнул диктофон в ящик стола. — Ну все, до вечера. Не смею надоедать. А то муж хватится…


Глава 24
ТУМАН

После обеда по предложению Кати они мирно загорали на пляже. Сильно парило. Где-то над морем собирался дождь. На закате небо стало оранжевым. Вдоль горизонта поплыли фиолетовые облака, как полки на параде. Первое облако было похоже на гриб, второе — на ежа, седьмое — на кактус, тринадцатое — на зубастого злого волка.

— Ты как мыслишь, эта девчонка действительно что-то видела? — спросил Мещерский.

После долгого сонного послеобеденного молчания и созерцания небесного свода вопрос прозвучал, словно корабельный колокол: полундра, все по местам.

— Что-то из головы у меня не идет эта девчонка. — Мещерский перевернулся на живот, подставляя закатному солнцу порозовевшую спину.

— Показала-то она при всех свидетелях на тебя, моя радость. — Катя хищно пощекотала дремлющего, точнее притворяющегося, что дремлет, Кравченко. — Ну-ка, признавайтесь, где вы были с восьми до одиннадцати?

— Ну, она могла его просто с кем-то спутать, — заметил Мещерский.

— С кем это меня можно спутать? — Кравченко живо открыл глаза. — Это мою-то яркую внешность?

— Не ори мне в ухо. — Мещерский откатился по песку. — А перепутать она тебя могла с тем, кто почудился ей похожим на тебя. Это ж шизо, больной мозг.

Тут тысячи ассоциаций сразу могли возникнуть.

— Или же она сделала это намеренно, — сказала Катя, — отвлекала внимание от кого-то другого.

— От кого? — хмыкнул Кравченко.

— Ну, кроме нас, там еще были люди. Но это все равно что гадать на кофейной гуще — что она там хотела нам сказать, что выразить. Нет, я хочу сама с ней поговорить. — Катя вздохнула. — И возможно, даже сегодня вечером, если участковый здешний раскачается. Мы с ним сходим к Крикунцовой домой.

Мещерский покосился на Кравченко. Тот вроде бы снова созерцал облака: тридцать шестое — копия вороны на заборе, сороковое — кленовый лист.

— Если получится, ты меня проводишь к Крикунцовым? — спросила Катя Драгоценного В.А.

— Вот правильно, вместе идите, — встрял Мещерский, — может, девочка еще разик на тебя, Вадик, взглянет и…

— Ив обморок шлепнется? Ах, я ужасен, ах я опасен, — прорычал Кравченко, — я бегаю по Африке и лопаю детей… Катька, да прекрати ты меня щекотать!

Он вскочил, сгреб ее в охапку, поднял с песка.

— Все, мочить без пощады! Мочить! Эй, Серега, да она ж еще тут ни разу в море не окуналась!

— Пусти, холодно, ай! Вода — лед, пусти. — Катя сражалась за свою свободу отчаянно, но больше для вида.

А вода оказалась как на грех теплой, прогретой солнцем на мелководье. Кравченко отпустил ее, и Катя поплыла. Крохотные соленые волны плескали в лицо.

Катя закружилась в воде как юла, брызгаясь на Кравченко, бултыхая ногами. Потом перевернулась на спину. Ну и небо тут — как на юге! Небо стало медно-золотым, облака потемнели: вот сорок пятое облако — точь-в-точь гроздь спелого винограда, а вот пятидесятое — как чьи-то пышные кудрявые волосы, растрепанные ветром. Вспыхнули последние закатные лучи, море покрылось пурпурной рябью. Катя плыла, наслаждаясь каждым своим движением. Тело в воде было послушным, легким, просто невесомым. Облака, освещенные солнцем, внезапно из темных сделались золотыми. Как кудри Водяного… Катя опустила лицо в воду — ровное песчаное дно. Зеленая мгла внизу.

А вдруг прямо сейчас мелькнет серебристый плавник?

«Рыба, пловец» — вспомнились странные слова Линка.

Когда она вышла на берег, Кравченко и Мещерский все еще совершали свой фирменный заплыв — кто кого? Катя вытерлась досуха, закуталась в полотенце и села на песок. Смотрела, как играют на воде оранжевые блики — вспыхивают, гаснут, точно искры… «Печален Водяного взгляд, а волосы золотом горят».

Она увидела, как из моря на берег вышел человек и направился к ней — темный стройный силуэт. Тень.

Ведь если долго смотреть против солнца, черты неразличимы, даже знакомые, любимые, родные. Видна лишь тень.

— Держи подарочек со дна морского.

Что-то мокрое легко упало ей на колени. Катя вздрогнула: Кравченко, вышедший на берег, наклонился за полотенцем. Катя подняла брошенный им подарок и замерла — это был восхитительный крупный кусок янтаря. У нее не было слов — как, неужели он отыскал для нее эту красоту? Сам, сейчас, на дне, без акваланга, без снаряжения?

— Нравится? — услышала она ехидный голос Мещерского. Он тоже выбрался на берег и теперь скакал на одной ноге — ему в ухо, как всегда, попала вода. — Это Дергачев тебе презентовал.

Катя посмотрела на Драгоценного В.А.

— Шутка, — сказал он.

— Дергачев тебе принес, а Вадька сунул в карман да и забыл. Хорошо, я ему сейчас напомнил. — Мещерский звонко шлепал себя по груди.

Катя положила янтарь на песок. Он сразу как-то потускнел.

— За что же он мне это подарил? — спросила она.

— Видно, за то, что на колокольне его узрела и нас остановиться заставила. — Мещерский поднял полотенце и начал усердно вытираться, словно от этого зависела его жизнь и счастье. — А на колокольню-то за ним, дураком, нам лезть пришлось.

— Выходит, он нас видел тогда, — сказала Катя, — выходит, он был не таким уж пьяным и невменяемым, как хотел казаться.

Мещерский встряхнул полотенцем.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил он.

Катя молчала. Кравченко нагнулся, поднял янтарь и опустил его в Катину пляжную сумку.

* * *

Дождь, собиравшийся над морем, пришел в поселок. Сначала редкий и робкий, он все расходился и расходился и к ночи уже настырно и нудно барабанил по крышам Морского. Рыбный базар затих, свернулся, с тем чтобы с самого раннего утра, несмотря на непогоду, снова открыть торговлю. В связи с базаром народа в Морское понаехало немало. На площади, на причале, в гостинице, в баре слышалась литовская, русская, польская речь. Возле «Пана Спортсмена» на автостоянке выстроилась вереница грузовых трейлеров. Почти все номера в гостинице на этот вечер оказались заняты. Юлия, оживленная, энергичная, облачившаяся ради такого случая в строгий стильный деловой костюм менеджера, цвела как роза, с улыбкой вручая постояльцам ключи от номеров.

— Вот так и живем, так и существуем, — шепнула она Кате, подошедшей за ключом. — Я сегодня как белка в колесе, не присела еще. Сейчас закончу тут, в бар перейду. Там сегодня этот прибирает.., новенький.

— Чайкин? — удивилась Катя. — Ну? Все же взяли его?

— Мой-то сначала уперся рогом — ни в какую.

Зачем, куда, ему еще и платить? А я и говорю: «Ты что ж хочешь, чтоб я тут зашилась одна, да еще когда рынок откроется?» Еле уломала. Илья иногда ничего, а иногда упрется, как пень. Чудной какой-то характер…

А он-то, ну Борис-то этот, Боря, и сам надолго не хочет, мы с ним пока на неделю сговорились — сдельно и, конечно, с нашей кормежкой.

— Жаль такого красавца в уборщицах держать, — усмехнулась Катя.

— А пусть его. А помнишь, каким он явился-то сюда? — Юлия прыснула. — Принц-королевич. Вот пусть теперь полы мне драит за то, что тогда сервиз разгрохал, нахал. Ой, мне же еще вам ужин подавать! Сейчас, пять минут потерпите, ладно? Все уже готово. Я вам прямо в номер принесу. Внизу в кафе поляки все столы заняли. Пиво дуют. Шоферня, она и есть шоферня.

Что наша, что ихняя. Еще пристают: пани — прэлесть.

А я ему тихо так, чтобы другие не слышали: «Вот как дам тебе, ясный пан, прэлесть, в лоб! У меня муж есть, в порт езжай, там себе интердевочек на ночь ищи». Ну, прямо голова с ними кругом! Илья тоже вымотался сегодня. В этой кутерьме, пожалуй, до утра не приляжешь. Да, я что спросить-то хотела, Катя… Илюшка сказал мне: там вроде новости появились, да?

— Новости? Какие?

— Ну, он мне про Крикунцову-то рассказал. Про Машку. Есть у нас тут дурочка одна. Бедный, несчастный ребенок, беспризорный. — Юлия притворно вздохнула. — Ну? Он говорит: вроде видела она что-то там?

Вроде узнала кого-то?

— Она что-то при нас начала вдруг кричать такое странное, — ответила Катя, — но никто ничего толком не понял. А Катюшин сказал: ну что взять с сумасшедшей?

— Это конечно. Что с дурочки взять? Однако… Ну, ладно, заболтала я тебя. Ужин через минуту. Вы, пожалуйста, Сережу к себе в номер позовите, я уж сразу на всех все принесу. А внизу стол в баре оставлю свободным. А то как орда эта приезжая нахлынет, как рассядется, до утра никого с места не сдвинешь.

В баре к десяти часам яблоку было негде упасть.

Сигаретный дым витал грозовой тучей. Из угла высоко под потолком бубнил телевизор. Справа в пику ему на эстраде врубили музыку. Возле стойки толкались, курили, обсуждали цены на бензин и на рыбу. Пиво текло рекой, кран не закрывался.

У Кати от всего этого веселого содома голова пошла кругом. Среди обрывков фраз, долетавших с разных столиков, пару раз ей мерещилась фамилия Крикунцовой. Видно, новость о происшедшем уже успела с быстротой молнии облететь поселок. И хотя никто из местных точно ничего не знал, не слышал и не понимал, все равно обсуждалось все это с завидным жаром и азартом.

Ровно в одиннадцать начались танцы, подвалила молодежь. Дальнобойщики сразу взбодрились, отставили кружки с недопитым пивом в сторону и наперебой начали приглашать местных красавиц от пятнадцати до сорока. А их, как справедливо подозревала Катя, на последних рейсовых автобусах понаехало немало: из соседнего Рыбачьего, и из Зеленоградска, да и с той стороны литовской границы — из Ниды и Превалка. В полночь никто и не думал расходиться. Было совершенно ясно, что гулянка затянется до рассвета.

— Нет, все, ребята, не могу! Друзья, не могу больше терпеть! — крикнул вдруг Базис, грохнув кофейной туркой по стойке. На секунду все голоса смолкли. Головы посетителей удивленно повернулись к стойке.

А Базис, стараясь перекричать музыку, объявил:

— Прошу внимания. Дорогие друзья, вас ожидает сюрприз!

Все за мной!

Никто ничего не понял, в том числе и Катя. Но все засвистели, захлопали. Базис выскочил из-за стойки, ринулся к двери, расталкивая танцующих. За ним, спотыкаясь на высоченных каблуках, бежала Юлия, уже успевшая переодеться из костюма в блестящий топ и мини-юбку.

— С ума спятил? — донесся до Кати ее растерянный вопль. — Зачем ночью-то? Что, до завтра нельзя было подождать?

— Только сейчас, — на ходу отрезал Базис. — Жена, ш-ш-ш, молчи! Сейчас показать его им — это же.., это же кайф! Друзья, все за мной!

Все, пьяно галдя, повалили за ним. За стойкой Катя увидела Чайкина. Его, видно, оставили караулить кассу. В бежевой футболке — явно с плеча Катюшина, растрепанный, вспотевший, он растерянно взирал на пустеющий на глазах зал, на сдвинутые столы, на гору посуды, на аппарат для разлива пива и тающий в мельхиоровом корытце лед.

— Что это наш Илюша затеял? — удивился Мещерский. Он двинулся к выходу, так и не расставшись с бутылкой «Баварии». — Что за муха его укусила?

С улицы донеслись восторженные вопли. Катя выглянула за порог, и… Дождь успел кончиться. Но теперь Морское окутывала плотная стена тумана. Со ! ступенек гостиницы еле видны были фасад автомастерской и угол соседнего дома. Улица, палисадник, кусты жасмина, бузины, сирени, яблони и вишни — все тонуло в непроницаемой пелене. Ночная темнота в сочетании с этим, окутывавшим землю ватным облаком было зрелищем настолько фантастическим, что у Кати захватило дух. Увы, никто ее восторгов не разделил. Мещерский буркнул, что «туманы тут, на косе, — обычное дело, но теперь фиг два на рыбалку утром поедешь». А все остальные были поглощены совершенно другим зрелищем. В том числе и Кравченко.

Толпа плотным кольцом окружила гараж. Раздался резкий гудок, потом звук тарахтящего мотора. И под оглушительные крики восторга из автомастерской выкатил сияющий «Мерседес Родстер». Белая крыша его была откинута, а за рулем на белых кожаных сиденьях восседал Базис — счастливый и гордый. Машина посреди расступившейся толпы проехала до дверей гостиницы, описала круг и остановилась. Буря восторга!

— Сюрприз! — крикнул Базис. — Вот, друзья, хотел вам всем показать.., представить на ваш суд.., несколько лет каторжного труда.., вот этими самыми руками, — он поднял руки, — каждый болт, каждая гайка…

Иностранные дальнобойщики, завсегдатаи бара, местные вездесущие подростки облепили машину со всех сторон. В толпе, осаждавшей Базиса и его творение, Катя вновь оказалась возле Юлии.

— Ну спятил, совсем спятил. — Юлия и смеялась и тревожилась. — Я ему кричу: да погоди ты, вот Григорий Петрович приедет завтра, а он… Ну, прямо свербит, не терпится. Скорей показать надо, похвалиться… Впрочем, может, он и прав. Сколько чужих-то понаехало. Может, так и покупатель быстрей найдется.

Земля слухами полнится.

— Ваш муж, Юленька, просто молодчина, — сказал Мещерский. — Золотые руки. Даже не верится, что все это он сам.

Тут Базис снова нажал на газ, «Мерседес» снова затарахтел и медленно двинулся вниз по улице к причалу. Народ повалил за ним. Туман, как занавес, поглотил всех. И только хохот, крики и стрекот мотора будоражили сонный поселок.

— Черт возьми, — сказал Кравченко, и в голосе его было восхищение, — в этом городишке не соскучишься. Не одно, так другое. Вот тебе и сюрприз! Катька, ну а ты что?

— Ой, у меня просто глаза слипаются, — тихонько призналась Катя и оперлась на руку Кравченко. — Все это, конечно, прекрасно, но уже два часа ночи.

Музыка в баре не смолкала. Туман сгущался. По улице, пугая котов, тревожа собак за заборами, раскатывал черно-белый «Мерседес». Базису на всех углах кричали «ура» — по-русски, по-польски, по-литовски, по-немецки. В довершение веселья в летней пивной напротив почты, в эту ночь весьма успешно конкурировавшей с «Паном Спортсменом», дальнобойщики из Литвы горланили залихватские песни.

Но Катя ничего этого не слышала. Она снова плыла, странствовала по теплым волнам — во сне. И во сне же самой себе чудилась то робким бумажным корабликом, то несокрушимой подводной лодкой, то легендарным крейсером «Аврора», а то вообще чем-то фантасмагорическим, призрачным и быстроходным, оснащенным разбойничьими черными парусами с белой ухмыляющейся черепушкой-лейблом.

За кормой мерно вздымалась волна — зеленая, искристая, точь-в-точь как на полотнах Айвазовского.

Ненастоящая волна, потому и нестрашная. И, плавно покачиваясь на этих ласковых волнах, Катя видела только…

Она открыла глаза. Кравченко, полуодетый, тряс ее за плечо. Шторы на окне были отдернуты — вчера они даже жалюзи не опустили — зачем, все равно туман, не видно ни зги. И сейчас из окна в комнату сочилась белесая мгла. Катя подумала, что, наверное, еще очень рано…

— На рыбалку? — пролепетала она, снова закрывая глаза. — Скатертью доро…

— Там этот внизу, — тихо, жестко сказал Кравченко, — участковый.., разбудил всех. Только-только все угомонились. Тебя хочет видеть. Говорит, та девчонка исчезла. Он эту девчонку вместе с ее бабкой всю ночь искал.


Глава 25
БОЧКА

В половине пятого, когда туман из темно-серого стал молочно-белым, когда стихли пьяные песни и вырубили музыку в баре, когда в поселке воцарилась тишина и жители Морского наконец-то заснули, на шоссе тревожно завыли милицейские сирены. Морское снова бодрствовало, разбуженное новой напастью. Распахивались ставни, скрипели двери, лаяли во дворах собаки, гоготали гуси, хлопали калитки. Все были снова на ногах. Но туман по-прежнему плотно окутывал местность.

Это было, наверное, и к лучшему. Катя, например, думала именно так. А еще она радовалась, что, покидая гостиницу, они не разбудили Мещерского. Пусть спит Серега. Пусть хоть кто-то спит в Морском в это утро и видит славные сны.

Они медленно брели в тумане. Кажется, по берегу.

Потому что справа шагах в десяти слабо плескались волны. Кажется, в направлении Высокой Дюны. Потому что там, по словам Катюшина, в небольшой бухте был еще один ремонтный причал. Там обычно стояли вытащенные на берег лодки. И там еще не искали в эту ночь Машу Крикунцову. А она туда иногда забредала. Порой она пряталась под перевернутыми лодками, когда играла сама с собой в свои непонятные странные игры. Но искать кого-то в этом молочном киселе, обволакивающем все вокруг, было делом почти безнадежным. В трех шагах от себя уже ничего не было видно. Катя споткнулась и даже и не увидела обо что.

И если бы Чайкин, шедший рядом, не подхватил ее, она непременно шлепнулась бы на песок.

Удивительное дело, но именно Чайкин вызвался идти с ними в этот ранний час на поиски. Он убирался в закрытом баре, когда в гостиницу ворвался Катюшин. Недолго думая, Чайкин снял резиновые перчатки, скинул фартук, взял с вешалки свою куртку и сказал участковому, что все равно спать он уже не ляжет и поэтому пойдет с ними. А с Катей пошел Кравченко.

Без возражений и ропота — оделся и тоже спустился в холл. А в номере Мещерского было тихо. И они не стали его будить.

— Там вон какие-то лодки, я вижу, — Чайкин — он оказался самым зорким — указал в туман. — Клим, мы, конечно, все здесь сейчас обшарим, но, по-моему, девочки тут нет и не было.

Катюшин быстро зашагал к лодкам. Нырнул в молочную завесу, как сгинул. Потом послышался какой-то скрип, глухие удары по днищам. Катя слепо пошла на звук. И вот лодки, вытащенные на песок подальше от воды, чтобы их не смыло во время шторма. Перевернутые вверх днищами. Всего, кажется, шесть штук, свежевыкрашенные масляной краской — белой и синей. Катя нагнулась и заглянула под ближайшую лодку — никого. Но если Катюшин утверждает, что девочку часто тут видели, то…

— Здесь нет никого, Клим! — Из тумана послышался голос Чайкина.

— Вижу, — мрачно ответил Катюшин.

Катя вспомнила, как всего полчаса назад в гостинице он, страшно волнуясь, объявил ей с Кравченко и поднятым с постели Медовниковым, что «девчонка пропала».

— Да ты ж к Крикунцовым вечером хотел зайти! — воскликнул Илья. — Ну? Сам же говорил!

Катюшин, в основном обращаясь к Кате и словно бы оправдываясь перед ней одной, а прочих почти не замечая от волнения, сбивчиво начал объяснять, что к Крикунцовым он действительно заглянул вторично где-то около восьми вечера. И никого дома не застал.

Стучал в калитку, потом зашел во двор. Уходя, встретил на улице их соседку. И та сказала, что только что видела Марью Петровну на рынке. Насчет Маши Крикунцовой она ничего не знала. Около одиннадцати, проезжая мимо на мотоцикле, Катюшин снова свернул на их улицу. Шел дождь, в доме Крикунцовых горел свет. Марья Петровна была уже дома и искала по соседям внучку. Оказалось, что, уходя на рынок, она оставила ее дома смотреть телевизор, а вернувшись, не нашла.

— А чего это бабка ее на ночь глядя на рынок поперлась? — спросил Кравченко. — Что ей, дня мало, что ли?

Катюшин, снова обращаясь в основном к Кате, пояснил, что Крикунцова-старшая торгует соленьями.

Обычно ездит на рынок в Зеленоградск, а на эти дни рынок перекочевал в Морское, и этим все местные пользуются — кто рыбу вяленую продает, кто овощи со своего огорода. Крикунцова-старшая, мол, по ее словам, утром капусту квашеную и огурцы продала, домой вернулась, а после обеда снова взяла товар и пошла на рынок — пока есть покупатели и спрос.

Далее он рассказал, как вместе со старухой они искали девочку везде, где только можно, — на улицах, у соседей, на причале, на опустевшей уже рыночной площади, возле гостиницы, даже в кабинах дальнобойщиков. Потом кинулись на пляж, потом на мотоцикле поехали к Л инку, потом вместе с ним обшарили берег пруда, искали в церкви — та, как обычно, была открыта даже ночью. Потом перепуганная бабка побежала в Рыбачий, где жила мать Крикунцовой. А Катюшин вернулся в опорный пункт и сразу же позвонил дежурному в отдел, вызывая подмогу. В то, что Крикунцова удрала от бабки к матери-пьянице, он верил слабо.

— Клим, мы все осмотрели, никого, — повторил Чайкин, садясь на перевернутую лодку. — Ну, теперь куда? Командуй. Эй, начальник, ты где?

Катюшин вынырнул из тумана, как гном. Командовать ими он уже и не пытался.

— Мне кажется, надо лес прочесать. Рощу за церковью, где старая береза, — неуверенно предложила Катя. — Крикунцова это место вроде тоже посещала. Но нам одним это не под силу, надо ждать, когда патрульные подъедут.

— И когда туман разойдется хоть немного. Ни зги не видно. — Кравченко сел на лодку рядом с Чайкиным, достал сигареты. Они закурили. — А пока…

Слышь, лейтенант. Там, наверное, старуха уже вернулась. Надо бы с ней потолковать.

— Я говорил, спрашивал, ничего она не знает, плачет, — глухо буркнул Катюшин.

— Давайте все же вернемся к Крикунцовым, — предложила и Катя, переглянувшись с Драгоценным В.А. — А вдруг девочка уже дома? Клим, а раньше такого не было? Она не убегала из дома?

— Я не знаю, — Катюшин не поднимал глаз, — она ж больная, психическая. Бабка мне вроде не жаловалась, не заявляла.

— Не заявляла! — Кравченко хмыкнул. — Да она и не смотрит за ней ни фига! Девка шляется целыми днями где хочет. Чуть ли не побирается. Пошли в поселок, там решим, куда дальше — в лес ли, в поле.

Дом Крикунцовых оказался самым крайним на улице Красногвардейской. Возле дома в тумане уже маячил милицейский «газик». Калитка была распахнута настежь. Во дворе — туманная мгла. Где-то в глубине двора сердито гоготали гуси, запертые, наверное, в сарае. Но в тумане не видно было сарая, не видно дома — лишь только штакетник забора в двух шагах впереди, низкое крыльцо, куст смородины возле него с крупными, розовыми, еще недозрелыми ягодами.

Катя, стоя на дорожке перед крыльцом, поразилась, как ярки и заметны детали, когда главное скрыто от вашего взора. Дом, огород, двор — ничего этого сейчас как бы нет. А есть старая ржавая лейка на ступеньках, изумрудные сырые пятна плесени на облупившейся штукатурке, мокрый от осевшей влаги клеенчатый рыбацкий фартук, в спешке брошенный на шаткие перила.

Из тумана слышались голоса — женские, кто-то горестно рыдал, и его успокаивали, уговаривали. Потом молодые бравые осипшие мужские голоса окликнули Катюшина. Милиционеры, приехавшие на «газике», тоже были где-то во дворе. Наверняка рядом с безутешной старухой Крикунцовой и ее соседками. Из тумана со стороны дома возник Чайкин. Катя чувствовала: надо что-то ему сказать. Но подходящих слов не находилось. Их словно бы тоже украл туман. Даже не хотелось спрашивать о том, как Чайкину живется у участкового.

— Ничего? — спросил он.

Катя покачала головой — ничего. Из тумана, точно призрак, материализовался Кравченко.

— Они хотят подождать, пока туман разойдется, — сообщил он. — Я со старшим наряда сейчас разговаривал. На машине-то не проедешь… Туман…

— А когда туман разойдется? — спросила Катя тихо.

Чайкин запахнул плотнее свою некогда стильную, а теперь безнадежно замызганную белую куртку.

— У нас туманы, бывает, по трое суток держатся, — сказал он, — но это осенью.

— Сам-то ты откуда в анклав этот переехал? — поинтересовался Кравченко.

— Из Мурманска. — Чайкин поежился от сырости. — Давно, еще когда в школе учился в первом классе. У меня батя военный был.

— Жив отец-то? — спросил Кравченко.

— Нет. И мать умерла. Я теперь сам себе режиссер.

Как тут сыро во дворе… Радикулит схватишь. Я сейчас дом обошел, там грядки везде, грязищу развезло. А возле бочки вообще лужа, хоть плавай.

— Это где? — переспросил Кравченко, закуривая.

— Там, за домом. С крыши, наверное, льет сильно, — Чайкин кивнул в туман.

Катя услышала, как в «газике» заработала рация.

Патрульные связывались с другими нарядами: «Нет, сейчас в Рыбачий смысла нет ехать… Девочки у матери тоже нет, туда уже ездили, справлялись…»

— Катя, подойди ко мне, — услышала она голос Кравченко.

— Куда? Я тебя не вижу.

— Сюда, за угол.

Катя медленно вдоль стены пошла мимо крыльца.

Грядка-клумба под окном, куст белых мокрых ромашек. Кравченко стоял возле большой пожарной бочки, накрытой деревянной крышкой. Катя сделала еще шаг, и ноги ее сразу по щиколотку оказались в воде В траве рядом с бочкой действительно образовалась целая лужа.

— Ноги промочила из-за тебя. — Катя тщетно пыталась отыскать сухой участок. — Ну что тут? Откуда здесь столько воды?

Кравченко смотрел вверх. Крыша дома тонула в тумане. Видно было только окно, задернутое белой занавеской.

— Тут ни слива, ни трубы водосточной нет, — заметил Кравченко. — Ну-ка, погоди… — Он шагнул к бочке. Поднял тяжелую деревянную крышку. Заглянул внутрь и…

Катя увидела, как изменилось его лицо.

Потом, когда подбежали Катюшин и милиционеры, когда глухо, страшно завыла, заголосила старуха, она по-прежнему стояла рядом с Кравченко. Смотрела на это.

— Выходит.., она там все время и была, — испуганно шепнул Чайкин, — а мы-то… Ну правильно, я еще удивился, откуда здесь такая лужа?

Крикунцова была мертва. Тело вытащили из бочки с водой.

— Может, она сама как-нибудь туда, случайно? — Чайкин смотрел на труп. — Влезла, сорвалась и утонула? Много ли ей надо? Она ведь вроде больная?

Кравченко наклонился над телом, отвел в сторону мокрые слипшиеся Пряди волос на окоченевшей шее.

Катя увидела на коже четкие сине-багровые отпечатки.

— Утопили ее. Это видишь? — указал на следы Кравченко. — Схватили вот так сзади за шею, окунули головой вниз в воду, пока не захлебнулась. А потом и тело туда же засунули, полбочки расплескали. Опоздали мы. И ты, лейтенант, кажется, тогда тоже опоздал.

Она уже несколько часов как мертва. Ее еще до тумана в бочке утопили, а может, и до дождя.

Катюшин стоял возле бочки — спиной к ним и к распростертому на мокрых грядках тщедушному мертвому телу. Катя хотела было подойти к участковому, сказать ему что-то ободряющее, но Катюшин вдруг с остервенением и яростью пнул бочку ногой, и она с глухим стуком опрокинулась набок, нещадно калеча и заливая потоками воды куст белых ромашек.


Глава 26
ЗА ЗАКРЫТЫМИ ДВЕРЯМИ

Кравченко оказался прав: смерть Крикунцовой наступила более девяти часов назад. А это означало, что убили ее — Катя думала об этом с содроганием — почти в то самое время, когда они так мирно загорали, купались и считали облака.

— У самих тут черт знает что творится, а на меня все спихнуть хотели, — проворчал Чайкин, мрачно наблюдавший за тем, как прибывшие вслед за патрульными оперативники и молодой, модно бритый наголо следователь прокуратуры деловито шныряли по двору.

Катюшина отослали опрашивать соседей. Катю, Кравченко и Чайкина вежливо пригласили в понятые.

Катя показала удостоверение — уж извините, не получится, что вызвало весьма вялую реакцию чисто профессионального недовольства.

— Что-то я никак не пойму. Девочку-то за что утопили? — не унимался Чайкин.

Катя терпеливо поджидала Кравченко у калитки.

Стоявший в нескольких метрах по ту сторону забора милицейский «газик» был уже смутно различим — он точно плыл в белом облаке над дорогой.

— Тот, кто убил Крикунцову, хотел себя обезопасить, — сказала Катя. — Девочка что-то видела или же вообразила, что видела, за это и поплатилась.

— А что эта малявка могла такого видеть? — спросил Чайкин.

— Никто этого точно не знает. Катюшин, например, думает, что она могла стать свидетелем убийства вашей приятельницы.

— — Она видела, как убили Иру? Она так сказала?!

— Нет, этого она не говорила. Просто в присутствии нескольких человек она повела себя очень странно. Так что можно было по-разному истолковать и ее слова, и поведение. И знаете, Борис, — Катя смерила Чайкина взглядом, — вам крупно повезло, что вас в тот момент там не оказалось.

— Это почему?

Катя сложила пальцы «решеткой» и поднесла к глазам:

— Потому что «свои» в этом водно-курортном раю, как мне кажется, дошли уже до того, что готовы поступить с любым из чужих не слишком-то честно. Вы разве не слышали, что здесь уже произошло несколько убийств?

— Слыхал, — Чайкин кивнул, — мне они сразу, еще в первый вечер после тюряги, как я у них заночевал, все выложили.

— Кто — они?

— Участковый наш с его дружком, — Чайкин усмехнулся.

— Борис, я вас вот о чем все спросить хочу. Вы только не обижайтесь, ладно? Вот если честно и откровенно — вы Ирину Преториус ведь не жалеете? Ни капельки не жалеете?

Чайкин не отвечал.

— Ну, вы можете мне правду сказать? Я же не Катюшин. Вы ведь не любили ее и не сожалеете о ее смерти, так?

— А через кого я попал в эту передрягу, а? Я не знаю, что мне делать дальше, как мне существовать.

Кого бояться, сколько еще торчать в этой проклятой дыре. И мне страшно. Да, я ее не любил, — Чайкин кивнул, — и вообще, смешно говорить, в нашем с ней случае о какой-то там любви. Но мне ее очень жаль сейчас. Ясно вам? Я был идиотом, что согласился ехать с ней сюда. Отказался бы, она бы сюда не попала, осталась бы дома. Была бы жива.

— Но муж мог и дома с ней расправиться, разве нет?

Вы ведь совсем недавно горячо убеждали нас, что Ирину убил муж из ревности. Он и вам ведь сейчас угрожает.

— А это тогда как же? — тихо спросил Чайкин, кивая в туман, откуда доносились голоса: «Осторожнее, на носилки переносите… Тут вроде закончили с осмотром, перейдем теперь в дом». — А как же все остальные убийства?

— Вы теперь по-другому думаете?

— Она… Она ведь могла наткнуться там, на пляже, на этого маньяка. Вы не видите, что ли, или обманываете сами себя — тут же настоящий маньяк орудует!

Он и Ирку мог там подстеречь, вытащить из машины…

— А вы ведь тоже, кажется, слышали здешнюю легенду про Водяного? — спросила Катя. — А что, по-вашему, это такое?

Чайкин пожал плечами:

— Лично я в легенды не верю.

— Но кто-то в них верит? Вы человек здесь новый, как и я, поэтому мне интересно, что вы думаете обо всем этом. Кто-то здесь верит во все это, как по-вашему? Вот участковый, например, что так гостеприимно спрятал вас у себя от длинных рук мужа Ирины?

— Если вы считаете, что я трус… Ладно, что головой качаете, что я, не вижу, что ли? Да, я трус, мне просто охота жить, как, впрочем, и вам тоже. А про Клима я так вам скажу — если кто и верит тут в сказки, так только не он. И знаете почему? У него голова тыковкой затесана.

— А Дергачев?

— Понятия не имею, он мне не говорил, — снова хмыкнул Чайкин. — Его, по-моему, здесь никто, кроме одной особы, не колышет. У него вся стенка над кроватью фотографиями обклеена: он с ней в обнимку то на диване, то на теплоходе. То они вдвоем, то втроем с ребенком.

— С кем? — спросила Катя. — О ком вы?

— О ком вы меня спрашиваете? О Дергачеве и бывшей его. Ее, кажется, Марта зовут, она немка местная.

Ну, к хозяйке нашей приезжает, неужели не видели?

Маленькая такая, с кудряшками, на Золушку похожа.

Она ж его жена бывшая.

— Они разве были женаты?

— Ну жили — какая разница? Жили в гражданке, кого это сейчас колышет?

— А ребенок? Вы сказали — ребенок на фотографии? Чей он?

— Да их. Маленький такой карапуз на снимке, годовалый, наверное. Что вы на меня так странно глядите?

— Ничего, — ответила Катя, — просто вы сказали мне потрясающую новость. А куда же он делся? Ведь у Марты нет никакого ребенка, она одна, у нее только жених.

Чайкин снова пожал плечами:

— Я не знаю. Я вообще у них всего три дня живу.

Дергачев о себе особо не распространяется. Я тут пару слов ляпнул насчет девицы его на фото, ну похвалил, так он мне снова едва в зубы не въехал. Ну, потом пивка дернули, помирились. Он так вообще-то ничего, но иногда на него словно что-то находит.

Из тумана окликнули Чайкина — звали расписаться в протоколе за понятого. Появился Катюшин. Катя все прочла по его лицу и решила пока не лезть с вопросами. Если надо, и так скажет.

— Глухо у соседей. — Катюшин вытер со лба капли пота. — Все на рынке были. Никто ничего. Моя хата с краю. Вот заразы! Ну, что молчишь, ромашка? Презираешь, не удостаиваешь внимания? Думаешь, ты умная, ты права была, ты предупреждала, а Катюшин, придурок круглый, слушать ничего не хотел, ушами хлопал?

— Не пори ерунду, Клим.

— Поймаю — убью эту тварь! А там пусть хоть к стенке меня ставят самого. Свинца у меня, падаль, досыта наглотается!

— Сначала поймай. И прекрати истерику. — Кате было неприятно видеть Катюшина вот таким. — Возьми себя в руки, ну!

— Не кричи на меня.

— Я не кричу. Я хочу, чтобы ты успокоился, не психовал. Истерикой все равно никого не воскресишь и ошибки не поправишь. Что сделано — то сделано. Ты просто сам для себя сейчас должен понять, Клим. Не молоть языком, как раньше, не валять дурака, а понять.

— Что?

— Что это твой участок. И твои люди. И ты за них в ответе. Ты их единственный защитник, вот что. Ты же сам говорил, что эти, — Катя кивнула в туман на голоса милиционеров, — здесь чужие. Приедут и уедут, как и мы. А ты останешься. И поселок ваш останется, и люди ваши, и все ваши легенды, и ваше море, и жизнь, и сказки. И только ты можешь что-то сделать для того, чтобы они так и остались сказками, а не превращались вот в такой кровавый кошмар.

Катюшин молчал, а Катя не знала, что еще ему сказать.

— Ладно, Клим, — произнесла она устало.

— Ладно, — кивнул он, — садись в машину. Там наши закончили. Муж твой везде расписался, где только мог. Грамотный. Я его сейчас позову. Отвезу вас назад в гостиницу. И… — он глянул на Катю. — Ладно, не расстраивайся, я все понял, не дурак. Только.., я просто не знаю, что делать. За что хвататься?

— И я не знаю, — Катя вздохнула. — А в таких случаях… Знаешь, что наш Сере га Мещерский говорит?

Надо делать то, что первое приходит в голову. Серега у нас жуткий фаталист. Но иногда прямо в точку попадает. Давай и мы так попробуем, а? Давай для начала допросим знаешь кого?

Она хотела сказать — Дергачева. Слова Чайкина о ребенке не давали ей покоя. К тому же Дергачев был тогда в церкви, и Крикунцова — Катя в этом сейчас была просто уверена — тогда испугалась именно его.

— Ага, его и допросим, — моментально согласился Катюшин. И лицо его сразу просветлело. — Я с Ильей сам давно хотел потолковать. Он кое-что объяснить должен, если, конечно, сможет, не запутается. Ты мужу сейчас шепни, чтобы он в гостинице Юльку задержал как-нибудь. Ну, пусть зубы ей заговорит как требовательный клиент. А то я ее характер знаю. Без нее ничего не обойдется, всюду ей надо свой нос сунуть. А у меня.., у нас с тобой к Илье особый разговор будет.

— Какой это особый? — встревожилась Катя. Планы ее рушились. Стремление Катюшина сразу после обнаружения нового трупа браться именно за Базиса, казалось ей не сулящим ничего хорошего.

— Конфиденциальный. — Катюшин распахнул дверь «газика». — Аида, ромашка, садись, я твоего сейчас вызову, и едем. Где наша не пропадала?

* * *

— Да ты что, Клим? Белены, что ли, объелся?!

Двери автомастерской были плотно закрыты. Их закрыл Катюшин, едва они вошли в гараж. Илья Базис, невыспавшийся и хмурый, как туча, на предложение поговорить отреашровал не слишком охотно. В холле гостиницы снова толпился народ — многие дальнобойщики уезжали, расплачивались. Сдавали ключи от номеров. Поэтому Юлию даже не пришлось отвлекать пустой болтовней — она и так была целиком поглощена расчетами с клиентами.

Мещерский, встрепанный, встревоженный, встретил их там же в холле. «Расскажи ему все, — шепнула Катя Кравченко. — Мне потом надо будет с вами посоветоваться».

А в гараже был выключен верхний свет. Горела лишь одна лампочка над входом. И в ее тусклом свете загадочно мерцали хромированные бока «Мерседеса Родстера».

— Ты что, Клим? — повторил Базис. — Ты в чем меня подозреваешь, ты спятил совсем?

— Я не спятил! — Катюшин говорил громко, гневно, но было заметно, как мучительно он подыскивает, примеряет слова для этого разговора. — Утром девчонка про убийство что-то вякнула, а через три часа ее прикончили. И ты там был, Илюха. Ты ведь был там!

— Вместе с тобой, ты что — дурак?! — Базис покраснел как рак. — Я ж тебя и подвозил по твоей же просьбе!

— И сам между прочим напросился. Скажешь — нет? Может, проверить хотел — дома ли девчонка?

Как ее там потом прищучить по-тихому?

— Да я весь вечер в гостинице.., всю ночь как юла… не прилег, не присел. Да меня тут сто человек зараз видели!

— Девчонку в пять вечера головой в бочку окунули.

И ты мне своим алиби в нос не тычь. Нет его у тебя, понял? Ты в церкви тогда был? Был. Ее слова слышал?

— И ты был в церкви, и ты слышал, и она вон была, — Базис ткнул пальцем в стоявшую возле машины Катю, — и еще четверо. Что ты ко мне-то одному привязался?

— А ты не понимаешь?

— Я не понимаю.

— Не понимаешь? А то, что ты малолеткам прохода не даешь, то, что в трусы девкам лезешь? То, что здесь, в гараже, тебя Юлька сколько раз с несовершеннолетками заставала?

— Ты что? Ты что говоришь-то? Ты спятил? — Базис из красного стал багровым. — Она все врет! Она просто ревнует меня как бешеная!

— Без повода?

— Ну мерещится ей ерунда разная… Мало ли кто у меня тут толчется? Ей просто не по вкусу, вот она и скандалит.

— Ой, не надо, Илюха. — Катюшин сделал руками жест, словно отодвигал от себя падающую стену. — Ты меня знаешь. И я тебя знаю. И Юльку твою знаю. Что, скажешь, не было у тебя из-за этого с ней скандалов?

— Да она врет, сама не зная что! Ну было пару раз.

Но это же — тьфу, пустяк. Ну, подумаешь, обнял девку, поцеловал. Ну и что с того? Это ж шутка была, а Юлька… У нее кровь бешеная, темперамент, как у тигрицы. Я ей потом сто раз объяснял, клялся!

— Пунцова Света к тебе в гараж ходила?

— Клим, я тебя спрашиваю как человека: ты спятил?

— Это я тебя спрашиваю как человека: ходила или нет?

— Ну ходила. Ходила! С парнями, не одна.

— А Ритка Горелова и сейчас приходит?

— Да они все сюда табуном прут, на машину мою пялятся. Что мне, на замок от них, что ли, запираться?

Катюшин раскрыл было рот, чтобы возразить, но красноречие его покинуло. Базис воспользовался этим и перешел в контрнаступление, апеллируя уже к Кате:

— Нет, вы только гляньте, он меня подозревает! Ах ты.., вот как дам сейчас и на погоны твои не посмотрю. Вы уж простите, Катя, но он меня просто достал.

Сам полгода ни черта не делает, не ищет никого, а теперь здрасьте — нашел козла отпущения. Меня в убийцы записал. Ты-то сам разве с Нефедовой Дашкой любовь не крутил? Разве не спал с ней? Что, думаешь, не знаем ничего, не замечаем? Мы тут все сплошь извращенцы, к малолеткам липнем, а сам-то ты кто такой?

— У меня с Нефедовой не было никаких отношений!

— Ну не будем, Климчик, лукавить. Было. Весь поселок видел, как ты ее на мотоцикле катал. И в тот день, между прочим, тоже вас видели. Мне Баркасов говорил — видел он вас тогда утром вместе.

Катюшин бешено глянул на Катю, точно это она была виновата. И что ей оставалось делать? Она кивнула.

— И мне тоже Баркасов это говорил, Клим.

— У меня с Нефедовой интима не было, я клянусь тебе! — Катюшин тоже побагровел. — Не было, ясно вам? На мотоцикле — это было. Пару раз до Рыбачьего по ее же просьбе подбросил. И в тот день… Да не в тот день это было, а накануне! Баркасов нас тогда и видел, а потом все перепутал, старый черт!

— В тот ли день, накануне ли — неизвестно. Она неизвестно даже когда убита была. — Базис негодующе потряс кулаком. — Я к чему все это? К тому, что прежде чем невинным людям такие гадские обвинения в лицо бросать, да еще при свидетелях, на себя надо глянуть. Подумаешь — моя милиция… Так и я могу: раз — и готово. Ты думаешь, я такой жизнью доволен?

Думаешь, мне это нравится? Мне не надоело смотреть на всех и гадать — кто? Этот или вон тот? И так уже мы до ручки здесь дошли, и так никого калачом сюда не заманишь, никто не едет, все боятся… Ты что, думаешь, мне хочется, чтобы…

— Что? — хмуро буркнул Катюшин.

— Ничего. То самое! А иди ты, — Базис негодующе плюнул. — Лучше бы в глаз ты мне дал, Клим, честное слово, а так.., в душу ведь прямо наплевал. Он, видите ли, подозревает меня! Да тебя самого тут все подозревают, понял?

— Друзья, — Катя поняла, что пора вмешаться, — я что-то окончательно потеряла нить вашего жаркого спора. Собственно, что вы друг на друга кричите?

— Как что? Он меня в убийцы записал, посадить хочет. — Базис погрозил участковому кулаком. — Руки коротки. Сам такой, понял? Девчонка-то тогда в церкви нас всех, всех тогда…

— А только вчера Клим говорил мне, что Крикунцова вообще не могла что-то видеть по тем трем убийствам, — примирительно заметила Катя, — ее в это время здесь просто не было, она находилась в интернате, и это можно легко проверить.

Базис осекся, хлопнул себя по бедру.

— Точно! Точно ее не было. Так что ж тогда? — Он гневно сверкнул глазами на Катюшина.

— Если девочка действительно что-то видела, то это может быть связано только с последним случаем — убийством Преториус, — продолжала Катя.

— Ну? — Базис хмурился. — Ну правильно, конечно — Но одна из жертв, Светлана Пунцова, действительно часто бывала в вашем гараже, Илья, — тихо сказала Катя. — И все дело в том, что к юным хорошеньким девушкам вы действительно неравнодушны.

Я хоть и недолго здесь, но тоже успела это заметить.

— Ну, слабость моя. Ну и что дальше? Убить меня за это, расстрелять? В маньяки записать? Ну, нравятся мне нимфетки, да. Ну, «Лолиту» читал, проникся. Юлька вон моя даже книжку спалила в камине от злости — и смех и грех. Ну и что?

— Ничего, — ответила Катя. — Просто иногда полезно бывает самому выяснить до конца, о чем думают окружающие, но не говорят вслух.

— Да я знаю, что тут про меня болтают, знаю! От зависти все. Покоя им не дает, что я на ноги встал, что дом вон какой отгрохал, что дело у меня свое, что я ни от кого не завишу, что не спился, как некоторые!

— Да не ори ты, — поморщился Катюшин, — и так тошно.

— Тогда, если тошно тебе, давай выметайся из моего гаража. Это моя собственность, и ты быть тут права не имеешь. Ишь ты, подозревает он меня, позорит при людях! Как надо что — мотоцикл свой поганый починить или машину, — так ко мне, а как… Эх ты, — Базис с презрением смотрел на Катюшина, — а еще другом я тебя своим считал!

— Да если бы я тебе другом не был, я б с тобой не тут говорил, а там, понял? — Катюшин кивнул на закрытые двери гаража. — И не один бы, а со следователями.

— Ну да, а сейчас ты просто так, взял ведро помоев и на меня хлобысть… Перед женщиной меня унизил, перед гостьей моей!

Катя повернулась и пошла из гаража. Больше присутствовать при этом она не хотела. Это было как раз то самое, чего в глубине души так боялся участковый Катюшин. Глядя на перекошенное от гнева и обиды лицо Базиса, Катя с тоской поняла, что это только начало.

* * *

«Полный мрак, Серега», — объявил Кравченко Мещерскому как раз в ту минуту, когда Катя открывала дверь в свой номер. Кравченко сидел на неубранной постели, Мещерский устроился напротив на стуле возле открытого окна. Со стороны причала все еще доносился вой милицейских сирен.

— Сразу будем вещи укладывать, — спросил Кравченко, завидев на пороге Катю, — или подождем?

— Мы остаемся здесь, — сказала Катя.

Мещерский тяжело вздохнул.

— О чем ты хотела с нами посоветоваться? — спросил он.

— Господи, сначала, конечно, об этом новом убийстве. А теперь даже не знаю, с чего начинать. Представляешь, Чайкин сказал мне, что, оказывается, у Марты и Дергачева, которого вы с колокольни сняли, был ребенок! И куда-то делся. — Катя коротко поведала новости.

— Ну и что? — спросил Кравченко. — К бочке-то с утопленницей какое это имеет отношение?

— Сереженька, — Катя села напротив Мещерского, — ну вот ты что думаешь? Я все сделала, как мы с тобой хотели. Поговорила с Баркасовым — массу сплетен почерпнула. Потом с Чайкиным, вот только что с Ильей нашим — они там в гараже до сих пор с Катюшиным отношения выясняют. Может, еще и подерутся. Если дальше так пойдет и если в поселке еще кто-то умрет, они тут просто есть друг друга начнут живьем от страха и ненависти. Сереженька, ну скажи же что-нибудь. Ведь у тебя бывают эти самые…

— Проблески сознания, — фыркнул Кравченко.

— Озарения, Сереженька. Ведь ты размышляешь о том, что тут творится, о том, что сегодня случилось. — В голосе Кати теплилась надежда. — Ну скажи… Что первое пришло тебе на ум, когда ты сегодня узнал об убийстве?

— Катя, милая, я не дельфийский оракул. — Мещерский грустно улыбнулся. — Честно признаться, я спал как сурок. В девять только от шума за окном проснулся, от сирен. Спустился вниз, а тут Вадька вон меня огорошил… Что первое мне в голову пришло? То, что тот, кто убил эту больную девочку, сильно рисковал. Ему ведь крупно повезло, что Крикунцова была одна и что рядом не было соседей. Но они ведь могли и дома быть. А времени для убийства он на этот раз не выбирал, нет. Он даже не уверен был: правда ли то, что говорила девочка, или это ее больной вымысел. Он, как мне кажется, гадал точно так же, как и мы, — что же она видела, если действительно видела? Но он не стал ни ждать, ни выяснять. Он решил сразу и как можно скорее заставить ее замолчать. И отсюда, мне кажется, напрашивается вывод…

— Какой? — ревниво спросил Кравченко.

— Что совершенно неожиданно для себя он оказался на грани разоблачения. И еще такой вывод, что ему, Катя, есть что терять. Поэтому он рискнул по-крупному, стремясь убрать от греха даже такого вот спорного, ненадежного свидетеля. Чтобы обезопасить себя и по-прежнему быть в тени. И еще я думаю, Катя, вот что, — Мещерский вздохнул. — Смерть Крикунцовой, как бы цинично это ни звучало, ничего сейчас не меняет и ничего не дает. Надеяться на то, что смерть этой бедняги станет отправным пунктом разгадки всего дела, — заблуждение. Ведь тогда в церкви, когда мы с ней столкнулись, это была чистая случайность.

Мы там оказались, Крикунцова туда забрела, остальные. Ну а если бы всего этого не случилось? Что бы тогда было? Тогда картина оставалась бы прежней — три фактически серийных убийства девушек на сексуальной почве и совершенно непохожее на них убийство Преториус. И мы бы искали разгадку, располагая лишь уже известными фактами.

— Мы бы вновь и вновь пытались установить, связаны ли эти смерти, — сказала Катя.

— Да, точно. Но теперь у нас еще одно убийство.

И тоже непохожее на прежние. Дает ли нам смерть Крикунцовой окончательный ответ о существовании этой связи?

— Я думаю, да.

— Из чего же ты исходишь, решая, что все эти преступления как-то связаны?

— Я чувствую. Сереженька, иначе просто быть не может. Но связь эта лично для меня видится пока только вот в чем: если Крикунцову могли убрать только за то, что она, ненормальная, могла что-то видеть, то и Преториус могли убить по той же самой причине.

Но вся загвоздка в том, что Преториус как раз быть свидетелем-то и не могла, потому что…

— Подожди, не спеши. Давай поразмышляем отвлеченно. Я тебя понял: по-твоему, Преториус не могла что-то видеть или знать по трем убийствам девушек, потому что она только что приехала в Морское, никого здесь, кроме Марты, не знала и вообще о происходящем понятия не имела. В том числе и о Водяном. Она просто не успела ничего узнать, так? Но все это мы пока. Катюша, забудем. Если честно, то, по-моему, это вообще не играет никакой роли.

— Как это? Куда-то ты заплыл, Серега, друг. Покороче и пояснее, пожалуйста, — сказал Кравченко.

— Я поясню: чтобы стать свидетелем чего-либо, человеку нужны только глаза и уши. Даже ясный ум для этого не нужен, как мы видим на примере Крикунцовой. Тем более лишними оказываются такие частности, как знание местности или людей, в ней проживающих. Человек может впервые приехать в незнакомый город, проходить по улице и стать свидетелем ограбления банка, запомнив бандитов в лицо.

— Или, как мы, стать свидетелем прыжка с колокольни, — хмыкнул Кравченко. — И все же, Серега, это просто схема.

— А мы и строим схему. Разве нет? Нам важно установить связь в цепи всех этих смертей. И по возможности — логическим путем, а не с помощью Катиной обманчивой интуиции. Где-то в нагромождении уже известных нам фактов, домыслов, сплетен, улик должно скрываться рациональное зерно. Главное — зерно.

Сейчас все внимание вроде бы концентрируется на смерти Крикунцовой, но…

— Что? — спросила Катя. Плутания Мещерского начали ее утомлять.

— То, что она умерла, — это ведь тоже случайность.

Ведь она не была избрана, намечена убийцей в качестве очередной жертвы, нет. Она прежде вообще не представляла для него никакого интереса. Она поплатилась жизнью за то, что случайно привлекла к себе его внимание одной своей абсурдной фразой, что «и ее кто-то там зарежет, как и ту, другую». Если она даже что-то и видела там, на пляже, она даже не сумела в силу своей болезни рассказать об этом.

— Но она пыталась, разве нет? — спросила Катя. — Как и Преториус, она пыталась что-то сказать.

— Предсмертные слова Преториус на первый взгляд не менее странны и абсурдны, — сказал Мещерский. — Но я отчего-то постоянно о них думаю, Катя. Вот ты говоришь, что и Баркасов уверен, что это не было бредом. Но тогда почему она так странно говорила? Она ведь не Маша Крикунцова. С мозгами у нее все было в порядке.

— Ну знаешь, когда косая в глаза глянет, тут уж не до слов будет! Она ж умирала! — возразил Кравченко.

— Но в такие моменты люди из последних сил стараются сказать самое главное, как мне кажется, самое существенное. Или выразить то, что их сильней всего поразило, испугало. Помните, как в «Пестрой ленте»

Конан Доила? Умирающая девушка пыталась передать свое последнее впечатление, свою последнюю ассоциацию, так ее ужаснувшую, — «пестрая лента — змея». Она пыталась обратить внимание сестры на самую важную деталь, пыталась предостеречь ее. А ведь сначала и ее предсмертные слова была восприняты как бред и абсурд.

— Серега, это все беллетристика, вымысел девятнадцатого века, — сказал Кравченко. — В книжках много чего пишут. Ты давай своим любимым Дойлом не прикрывайся. Мы тебя ведь спрашиваем. Когда своих мыслей нет, легче всего классиков цитировать…

— Я думаю, ребята, надо выяснить, что главное, основное в этом деле, а что второстепенное. Что здесь причина и что следствие, — ответил Мещерский. — Классики в этом порой помогают. Они, Валя, были не дураки. Но пока еще я ни к какому выводу не пришел.

Ну что. Катюша, разочаровал я тебя?

— Нет, почему, я тебя внимательно выслушала. Главное и второстепенное… Самое существенное люди хотят высказать перед смертью… А вот тогда, на колокольне… Дергачев, он ведь тоже фактически на пороге смерти был, если, конечно, не придуривался. Он, если он был действительно на грани… Ведь он там тоже что-то кричал, когда вы его вниз стаскивали?

— На грани он нас так с Серегой матом крыл, у меня аж перепонки лопались, — сказал Кравченко и добавил:

— И все же, Катька, я порой диву даюсь зигзагам этого твоего, — он излюбленным жестом Катюшина постучал себя по лбу, — серого вещества.

— Женский ум, что поделаешь, — задумчиво ответила Катя. — Вне логики и здравого смысла.


Глава 27
ИВАН ДА МАРТА

Неожиданно к полудню туман испарился. Не разошелся, не рассеялся, а просто исчез, словно его сдунули, как пушистый венчик созревшего одуванчика. Кравченко еще до обеда лег спать. Мещерский играл в холле гостиницы с Ильей в шахматы. Тому, видно, надо было успокоить расходившиеся нервы.

Катя приняла горячий душ, спустилась в кафе, где в полном одиночестве выпила чашку крепкого кофе.

У нее созрел некий план, и она прикидывала, как бы воплотить его в реальность. Гостиницу она покинула тихо, через дверь кухни. Специально, чтобы не попасться на глаза Мещерскому. Он увязался бы за ней, потому что принципиально никуда не желал отпускать ее одну. Но его компания сейчас в планы Кати не входила. Серега, несмотря на его рыцарские порывы защитить и помочь, мог только испортить все дело.

Шла Катя быстро и тем же самым путем, что и неделю назад, — через весь поселок, мимо причала, в дюны. А там уже пляжем по берегу. Солнце снова как ни в чем не бывало ярко сияло в зените. С моря дул свежий бриз. Медные стволы сосен, их темно-зеленая хвоя живописно выделялись на фоне песчаных холмов.

Чайки с криками кружили над волнами, камнем падая в воду. Но эта безмятежная морская идиллия, весь этот удивительный пейзаж не могли уже обмануть Катю. На душе у нее была тревожная решимость. Но чем дальше Катя шла, тем решимость эта становилась все призрачнее, слабее, сердце екало от страха, а ноги становились непослушными, будто свинцовыми.

И вот то самое место. Точно. Катя остановилась и огляделась. Две невысокие дюны и ложбина между ними. Здесь они с Катюшиным увидели тело Преториус. А вон там, чуть поодаль, стояла ее машина. Передняя дверь настежь, а шляпка валялась вон там. Катя медленно прошлась по песку. Где-то тут, совсем рядом, есть выезд на шоссе с пляжа. Но из этой тихой, защищенной со всех сторон от ветра ложбины его не видно. Да, местечко то еще. Предположим, у Преториус действительно здесь была назначена с кем-то встреча. (Хотя вроде бы версия эта совершенно не правдоподобна.) Ну да бог с ним, с правдоподобием.

Порассуждаем, как Мещерский, абстрактно. Итак, предположим, кто-то назначил Преториус для встречи эти укромное место. Может быть, это произошло еще до ее приезда в ночной клуб к Чайкину, может быть, она не все ему тогда сказала? Найти эту ложбину даже для чужака в этих местах несложно — как проедешь церковь, первый же поворот на пляж. Итак, Преториус приехала сюда одна на своем красном «Пассате».

Правда, получается, что-то много времени у нее заняла эта поездка сюда из ресторана. Тут ведь недалеко.

Ну, допустим, она не слишком-то торопилась или же, наоборот, приехала ровно во столько, во сколько было условлено. Вот здесь она въехала в дюны, остановилась и открыла дверь. Возможно, она что-то или кого-то увидела. Сергей прав — чтобы стать свидетелем, нужны только глаза и уши. Она что-то увидела, и это ее заинтриговало. Она решила выйти из машины и посмотреть… Причем далеко от машины уходить она не собиралась. Оставила и дверь открытой, и сумку с документами на заднем сиденье. Может быть, она увидела того, кто назначил ей встречу?

Катя прошлась по пляжу. А вот тут Преториус нашли уже мертвой. Расстояние отсюда до места, где стояла машина, не более пятидесяти метров. Сколько же потребовалось смертельно раненной женщине времени, чтобы преодолеть это расстояние? Катя снова огляделась. И отсюда выезда на шоссе тоже не было видно. Обзор закрывали дюны. Слева вдалеке высилась над морем песчаная гора — Высокая Дюна. А справа, на фоне безоблачного неба, маячила высокая колокольня из красного кирпича, увенчанная шпилем без креста.

Что ж… Катя чуть помедлила, собираясь с духом.

Надо идти куда шла. А здесь, на пляже, как и тогда, нет ни подсказок, ни улик, только песок, клочки поблекшей сухой травы да бумажный мусор.

Мимо пруда Катя шла быстро и бодро, правда, стараясь не глядеть на черную зеркальную гладь воды, прогретую солнцем. Дверь церкви была распахнута и даже приперта внизу кирпичами, чтобы тугая пружина не захлопывалась. Впрочем, открытые двери еще ничего не значили, Линка там могло и не быть. Но его можно было подождать внутри, а не на берегу этого…

Катя поднялась по ступеням и оглянулась на пруд — стоячая вода, тишина, сгорбленные ветлы с ветвями," похожими на зеленые речные струи.

Катя подумала: в прошлый раз она совсем не обратила внимания, какова эта старая, вновь отстроенная церковь изнутри. Все, что она помнила, — это едкий запах краски и скипидара, прохладный сумрак, ряды скамеек, груды стройматериалов и мокрые пятна на полу, оказавшиеся всего-навсего следами маленькой юродивой. Она вспомнила побледневшее, удивленное лицо Марты. И странно изменившееся лицо Катюшина: у него тогда был вид, словно он умолял — я сплю, ущипните меня! И она сама, наверное, была тоже хороша, потому что в тот самый миг, увидев следы, подумала… О чем? Катя сделала глубокий вдох и, шагнув через порог, вошла в церковь, на этот раз смотря не под ноги, а вверх и по сторонам.

То ли полдень был особенно ясным, то ли сама церковь изменилась, но сейчас все здесь выглядело совсем по-другому. Сумрак таился лишь в укромных, затененных углах. А прямо в центре, над кафедрой и алтарем, мощные потоки солнечного света струились из окон фасада. И окна эти отсюда, изнутри, казались и не такими узкими, и не такими мрачными, как снаружи, несколько приземистых, симметрично расположенных деревянных колонн по бокам поддерживали перекрытия. Портал украшала простая резьба. Апсида была покрыта свежей штукатуркой, обрамленной полосами, выкрашенными яркой лазурью с сочным узором в виде растительного орнамента, где преобладали синий и желтый цвета — символы моря и песчаных холмов. Скамьи для прихожан по-прежнему выстроились только слева, а справа уложены возле стены. Каменный пол чисто подметен. И на нем на этот раз не было ни грязных пятен, ни следов — только плясали тут и там солнечные зайчики, проворные и юркие, как живые.

Сверху, с хоров, послышался приглушенный шум, словно что-то двигали, а потом звуки… Нет, не органа, а обычной эстрадной электропианолы. Кто-то взял на ней пробный аккорд, аккорды слились в первые такты торжественного хорала, затем кто-то сыграл мрачное начало «Dies irae» [9] и сразу же без остановки перешел в другую тональность джазовым наигрышем «Go down Moses» Луи Армстронга. А потом словно бы одним пальцем начал подбирать мелодию простенькой немецкой песенки. Катя уселась на скамейку. Песенку эту она знала, даже знала слова — русский перевод:

«Анхен из Тарау нравится мне больше, чем жизнь и богатство, вдвойне. Я через море пойду за тобой, сквозь лед и пламень, сквозь смертный бой». Игравший на хорах замер на секунду, снова джазовой россыпью перешел в другую тональность, и вот зазвучала уже новая мелодия — песенка, знакомая всем с детства: «Ах, мой милый Августин, все прошло, все»…

— Вы приходить к мне, фройляйн? — раздался сверху голос Линка.

— Да, Михель, здравствуйте, я к вам, — отозвалась Катя. Его она не видела за перилами хоров. А он, видно, никак не мог оторваться от электропианолы. Мелодия «Анхен» вновь покатилась сверху, как серебряные колокольчики: «Анхен из Тарау, солнышка свет, я твоей чудной улыбкой согрет».

— Айн момент, я спускаться! — крикнул Линк. Послышались быстрые шаги по лестнице. Видимо, это была та самая лестница, скрытая в одном из приделов, что вела и на хоры, и выше, на колокольню. Появился Линк, как всегда, одетый просто, по-рабочему — в бермуды цвета хаки и серую байковую толстовку с капюшоном.

— Добрый день, — поздоровался Линк. — Если он есть добрый. Я уже все знать, вы можете не говорить.

Мы вместе с Клим искать тут девочка вся ночь. А потом утром я слышал от рабочих, что девочка найти мертвая в бочке с водой.

— А где же ваши рабочие? — спросила Катя, оглядывая пустую церковь.

Линк кивнул на двери, и словно в ответ со стороны флигеля послышался рев бензопилы.

— Ясно, — коротко сказала Катя. — Славно вы играли, Михель. Скоро, говорят, и орган тут установите.

А я знаю эти песенки. Августина почти все дети в детстве слыхали из-за «Свинопаса» Андерсена.

— Бедный девочка их любить. Я прежде вот так играть. Я хотеть развлекать ее, у нее быть очень недетский, трудный жизнь. А сейчас я там молиться ее бедный душа. И вспоминать ее. У вас, фройляйн, ко мне дело в связи с этот ужасный смерть?

— И да, и нет, Михель. У меня к вам разговор. Речь пойдет о вашей сестре, о Марте. Я вот слушала эту милую песенку про Анхен. Мотив такой светлый, легкий.

Так мне и хотелось отчего-то в рифму подставить «Марта из Морского», так и ложится на мотив, нет? У вас славная сестра, Михель.

— Да, Марта славный. Но нет поэт слагать стихи в ее честь. Об Анхен писать стихи Симон Дах. Он был поэт и жить Кенигсберг триста лет назад. А у моей Марты такой преданный менестрель нет.

— А как же ее жених?

Линк грустно улыбнулся и покачал головой.

— Но есть еще один человек, — сказала Катя. — Мне кажется, он ради Марты готов на многое. Он и ваш друг. И вы переживаете за него. Так получилось, что и нас с вами познакомил тоже он… Тогда.

— Иван не поэт, — сказал Линк. — Он лишь повторять чужой стихи. Как все бедный влюбленный.

И тут Катя вдруг вспомнила тот вечер субботней дискотеки в баре. И Дергачева, так нелепо вскочившего на эстраду с гитарой. Его хриплый голос под Высоцкого и ту странную балладу. О чем он пел? О Водяном, в которого никто тут, конечно, не верит, но все боятся, и еще о.., о ребенке Водяного!

— Я хочу поговорить с вашей сестрой о нем, о Дергачеве, — сказала Катя. — Помните, Михель, вы тогда нам сказали, что он из-за нее хотел покончить с собой.

Но вы сказали не все. Я понимаю, что это не мое дело, но… Есть кое-что, Михель, как мне кажется, очень важное…

— Быть возможно, что вы сильно ошибаться, — тихо ответил Линк. — Но вам лучше говорить с ней.

— Но я не знаю, где мне сейчас искать Марту. Я не знаю, где она живет, и телефона ее не знаю. А дело, поверьте, не терпит…

— Тогда вы сейчас идти со мной, — Линк поднялся со скамьи. — Я тоже много думал об этот одна вещь.

Важный вещь. У меня болеть сердце из-за этого. Но я тоже, возможно, сильно ошибаться. И я не должен наносить вред. Причинять беда. Поэтому я молчать, а вы спрашивать не меня. Вы говорить с ней.

Он крепко взял Катю за руку и повел за собой. Из церкви на улицу, по берегу пруда, через дюны на пляж и еще дальше по песку. Он шагал, как нескладный журавль, и один его шаг равнялся двум Катиным. Ветер трепал его короткие светлые волосы, Катя едва поспевала за ним. И вдруг, когда они в полном молчании шагали по песку, Линк снова заговорил:

— Они очень любить друг друга еще со школы.

Марта мне сама признаться — очень. И я не слепой, я сам это видеть свои глаза. И даже сейчас. Когда они расстаться, когда умирать отец Марты от инфаркт, от потрясений, Марта приезжать на месяц ко мне в Любек. Я тогда жить там, слушать лекций в Остзее-Академи. Марта быть в великий горе тогда. Я сделать ей виза и приглашений и предложить, чтобы она оставалась в Дойчланд, где жить ее родственник, где жить все мы. Я даже знакомить ее сразу со славный малый, мой приятель по Мюнхен Гюнтер Гиппель. Он бизнесмен, богат, у него свой дом и еще дом в Шварцвальд — вилла. И я тогда хотеть их женить, потому что Марта ему нравится. И я думать — Марта стать счастлива и забывать это все, — Линк повел вокруг рукой. — А потом, спустя время, она сказала мне, что ехать домой, возвращаться Калининград. Я не знать, что думать.

А потом я узнавать: один раз она хотеть звонить свой русский друзья из дома Гюнтер, который всем говорить, что ее очень любить и взять как жена. А он взять и выключить сразу телефон от скупость. От жадность.

И Марта уезжать из Любек, от меня. А потом писать мне, что у нее появляться жених, этот Григорий Петрович. И еще писать, что Иван не оставлять ее в покой. Вот это я сказать вам, то, что знать. И от Марта, и от Иван. Он тоже говорить мне, как он жить и что делать. И я потом думать и гадать сам об этом. Но я не говорить вам, что я гадать, — потому что это, возможно, есть ошибка мой, не правда. Остальное вы спрашивать она, если она, конечно, захотеть вам сказать правда. — Линк указал вперед.

Они стояли у самого подножия Высокой Дюны.

Слева вдалеке Катя увидела тот самый ремонтный причал, где сушились лодки. Утром в тумане место это выглядело чуть ли не зловещим. А сейчас на причале работали люди. Но Линк указывал на Дюну. Катя увидела Марту. Она сидела на вершине, на смотровой площадке, зябко кутаясь в толстую белую вязаную кофту, плотно обхватив колени руками, и смотрела на море и на сновавших у лодок людей. Линк громко позвал ее. Кате на секунду показалось, что, заслышав их голоса. Марта словно очнулась от глубокого сна, хотя глаза ее были открыты и устремлены на синюю спокойную гладь воды.

— Я не мешать вам, — сказал Линк и зашагал к лодкам. А Катя по уже знакомой тропинке начала подниматься вверх. На полпути она остановилась отдохнуть и обернулась — Линк разговаривал на причале с каким-то парнем в спецовке. Приглядевшись, Катя узнала Дергачева. Он тоже работал вместе с другими на причале. А Марта ждала наверху.

— Привет! — окликнула ее Катя. — Ну и красота тут — дух захватывает!

Марта молча равнодушно кивнула и подала руку — помочь преодолеть последнюю песчаную осыпь.

— У меня к вам серьезный разговор, Марта. — Катя решила обойтись без предисловий. — Но если бы не Михель, я бы ни за что вас не нашла. Я здесь уже второй раз за день, утром мы тут с Катюшиным девочку искали."

— Я уже знаю про убийство, — ответила Марта. — В поселке с утра об этом только и говорят. Так странно… Помните, ведь только вчера… Я смотрела и думала: бедный, несчастный ребенок. Но оказывается, лучше быть безумной, но живой, чем мертвой… Скажите честно, а вам самой тут не страшно? Вы уедете отсюда?

— Мне страшно, но я не уеду. — Катя села на песок рядом с Мартой. — Я сюда однажды тоже забралась.

И целый час потом никак уйти не могла — так тут хорошо.

— Вы решили помочь нам? — спросила Марта. — Но вы же… Какое вам дело? Вы же просто отдыхаете, приехали на пару недель. Зачем вам-то это все? Зачем вам мы с нашими бедами и страхами?

— Я, как и вы, хочу, чтобы это кончилось. Я смертельно боюсь, идя на пляж купаться, наткнуться на чей-нибудь труп. Еще раз я уже не выдержу. Это должно прекратиться. Как-то, как угодно, но это надо прекратить.

— Где ваш муж? — вдруг спросила Марта. Она смотрела в сторону причала, где Линк разговаривал с Дергачевым. Катя заметила, что внешне Марта изменилась. Лицо ее осунулось, лучезарная улыбка погасла. Светлые волосы были в полном беспорядке. Без косметики Марта казалась не такой привлекательной и свежей, как обычно, но вместе с тем выглядела гораздо моложе. Вид у нее был задумчивый и испуганный. Она еще больше походила на Золушку из киносказки, на Золушку, пережившую двенадцатый удар королевских часов, увидевшую, как ее золотая карета превращается в тыкву, ливрейные слуги — в серых крыс, а бальное платье — в грязные лохмотья.

А тем временем Линк и Дергачев распрощались.

Линк зашагал по берегу назад, а Дергачев вернулся к работе. Но перед этим он обернулся и несколько секунд созерцал вершину Дюны, — где Катя с Мартой были как на ладони. И тут внезапно Кате вспомнилась одна деталь, на которую прежде она не обратила внимания. Ей вспомнилась фотография Светы Пунцовой, показанная Катюшиным. Тогда в опорном пункте Катя взглянула на снимок мельком — уж слишком свежи и ужасны были ее впечатления от того, какой Пунцова была в пруду после трехнедельного пребывания в воде.

Но сейчас… Катя разглядывала Марту и отчетливо припоминала фото. Сходства не было, и Марта была, конечно, старше, и все же… Тип был один и тот же — инженю, Золушка, полуженщина-полуребенок. Катя пожалела, что до сих пор не удосужилась попросить у Катюшина снимки двух других убитых девушек.

— Мой муж спит, — ответила она машинально. — Он с пяти часов сегодня на ногах.

— Спит? — В голосе Марты было столько презрения, что Катя даже не решилась спросить в ответ о том, где ее жених, Григорий Петрович Сукновалов. Да это было и неважно. Сукновалов мог, как и Мещерский, только помешать. А Дергачев был на виду на причале и пока не собирался никуда уходить.

— У меня к вам важный разговор, Марта, — повторила Катя.

И услышала в ответ:

— А вы правда поможете?

Что было говорить? Да, я помогу? Но Катя не хотела врать. Нет? Тогда зачем было проявлять любопытство к чужим делам?

— А вы в милиции кто? — продолжала настойчиво допрашивать Марта. — Клим мне сказал, что вы из Москвы, из министерства, а там вы кто? Следователь?

— Я не из министерства, я в пресс-центре области работаю. Средства массовой информации. Правда, звучит жутко казенно.

— Газеты? — Марта была разочарована.

— И газеты в том числе. Иногда мы сами статьи пишем о том или ином случае, если он интересный и если ясна полная правда о том, как все было на самом деле.

— А как бывает на самом деле, когда происходит убийство?

— Ужасно запутанно. А иногда с самого начала вроде бы все ясно, а потом оказывается, что у вашей медали аж три стороны. А порой и пять или двадцать пять.

И уголовное дело вроде бы давно уже в суде, а все равно неясно, кто прав, кто виноват. Иногда все, что нужно, — это, как в детективе, угадать имя убийцы.

А иногда даже от такой угадки никакого толка. Потому что имя — это просто буквы. И ничего больше.

И, узнав имя, понять, почему этот человек делает то, что делает, очень трудно, а иногда и просто невозможно. А порой, Марта, честное слово, бывает так горько, что не хочется знать правды. Потому что.., становится еще страшнее. — Катя посмотрела на собеседницу. — Но правда нас ведь не спрашивает, хотим мы ее знать или нет. Она…

— Что? — Марта плотнее запахнула на себе свою толстую вязаную кофту.

— Правда выплывает наружу. Почти наверняка. Но иногда не сразу, а спустя даже годы.

— О чем вы хотите говорить со мной?

— Как раз о том, с чего начался мой здешний отдых.

В первый день мы ехали по дороге, и вдруг я увидела, как вон тот человек, — Катя кивнула туда же, куда смотрела и Марта, — на причал, лодки, на Дергачева, в этот момент занятого и вроде бы целиком поглощенного делом. Вместе с остальными он переворачивал лодки и теперь помогал спускать две из них на воду, — как он хотел броситься вниз с во-он той колокольни.

Я чуть со страха не умерла тогда. Когда его оттуда сверху сняли, он вроде бы пьяный был совершенно.

И даже толком ничего объяснить не мог. И вот тогда ваш брат Михель сказал… У него это просто вырвалось в сердцах, от испуга, что все произошло из-за вас, что это из-за вас он хотел броситься вниз.

Марта не промолвила ни слова. А Катя решила не торопиться и ждать. Терпеливо и сколько потребуется.

— Дергачев, когда напьется, не помнит, что творит, — наконец произнесла Марта.

— Он всегда был таким или с ним произошла некая перемена после одного случая?

— После какого случая? О чем вы, Катя?

— Я тут эту вашу легенду вспомнила. Про Водяного. Такая там любопытная метаморфоза с ним происходила. Знаете, сказки порой удивительно бывают точны и наблюдательны в деталях. Этот ваш Водяной, если помните, когда его опутали сетью, был прекрасным золотоволосым героем. И просто пленил собой ту девчонку, забыла ее имя… А когда она его потом бросила, когда ему пришлось жертвовать своими детьми, он из прекрасного героя превратился в мерзкое чудовище.

— Там было не так. Водяной сначала превратился в чудовище и вышел на берег, а потом уже убил своего ребенка, чтобы причинить боль своей…

— Марта, вон у того человека, который делает вид, что он сюда даже не смотрит, как знают все в поселке, вся стена над кроватью увешана вашими фотографиями. Вашими и вашего ребенка.

Марта вздрогнула. Посмотрела на Дергачева, потом на Катю. В ее взгляде ясно читалось: а это тут при чем?

— Я хочу, чтобы вы рассказали мне о Дергачеве.

О вашей с ним жизни. У вас был сын или дочь?

— Сын. — Марта ответила удивительно тихо и спокойно. Даже бесстрастно, отрешенно. — Да, мы жили с Дергачевым… С Иваном. Я его два года из армии ждала, он на флоте служил спасателем. А до этого мы еще в школе с седьмого за одной партой сидели, он даже в театральный кружок за мной увязался. Всюду за мной ходил. Я сначала и внимания-то не обращала, ну как все девочки. А потом заметила. А в десятом классе он мне сказал: «Ты меня все равно полюбишь. Я парень настырный».

— И настырный парень добился, что после армии вы…

— Я в университете училась, на медицинском. У нас, я, наверное, говорила уже, были все в семье врачи…

В четырех поколениях. Отец хотел, чтобы я пришла работать в его клинику. С Иваном у нас все было очень серьезно, мы встречались, но жить нам было негде.

Мои родители и слушать не хотели, чтобы я выходила замуж.

— За Дергачева? А почему?

— Нет, отец против Ивана ничего не имел. Иван ему нравился. Но мне было заявлено: медицина — наука, а наука требует полной отдачи. Хочешь стать дельным врачом — учись, хочешь стать посредственностью — женись, то есть иди замуж. А учиться мне на медицинском ой как трудно было. — Марта вздохнула. — А после диплома мы решили снять квартиру. Ютились у хозяйки на частном секторе. Сначала все было хорошо…

— А потом? — Катя уже не могла сдержать любопытства.

— А потом… То ли мы привыкли друг к другу, то ли стал надоедать быт, я не знаю. Но мне стало казаться: как, неужели это вот все? И больше уже ничего другого не будет? Неужели так все время — я, он? Иван настаивал, чтобы мы поженились, родители мои наседали: надо оформить ваши отношения в загсе, а я.., я дура была, — Марта посмотрела на Катю, — глупая, самонадеянная дура. А потом я забеременела. Это вышло случайно, вообще-то я предохранялась. Но… Сначала я даже не хотела ему говорить. У нас все в этот момент как-то не клеилось. Он начал пить. Приходил домой такой.., в любви мне начинал клясться. А меня тошнило. Не от него, нет, просто у меня был токсикоз.

А он думал…

— Что от него?

— Ну, потом молчать уже было бессмысленно. Все со мной стало ясно. И я сказала: «У нас будет ребенок».

— А что Дергачев?

— Взлетел на седьмое небо. Тут же хотел идти в загс, но я сказала: нет, потом. Я так дико тогда стеснялась живота и вообще.., ну, идиотка была. — Марта посмотрела на Катю. — Роды у меня были сложные, но сын родился здоровенький. Я его Иваном назвала.

Дергачев рот открыл. И отец был счастлив — он-то думал, что я в честь деда Ваню назвала, в честь Иоганна Линка.

— И что же стряслось? Где сейчас ваш сын?

Марта зачерпнула ладонью песок, развеяла по ветру.

— Ване было всего шесть месяцев. Однажды Дергачев пришел домой, начал играть с ним, к потолку подбрасывать и… Он его уронил. На пол уронил. Не поймал вовремя.

Катя почувствовала, как по спине ее ползет холодок.

— Он что, был пьян?

Марта покачала головой:

— Если бы он был пьян, я бы, наверное, его просто убила. Но он был трезв. И он его уронил. Не удержал в руках.

— Но это же трагическая случайность.

— Не знаю.., он просто не мог.., своего собственного сына.., и не смог — уронил на пол, убил такую крошку, — Марта говорила отрывисто и глухо. — Был бы пьяный — это была бы случайность. А так, он был такой, какой он есть, понимаете, всегда, вообще. И он ничего не смог. Сына своего не смог спасти. Я никогда ему этого не прощу. Даже если очень захочу — уже не смогу. Я его возненавидела за это.

— А он?

— Он, по-моему, даже не понимает этого. Знаете, что он мне сказал после похорон? Давай начнем все сначала. У нас еще будут дети, какие наши годы?

Катя смотрела на Марту — только что бывшее спокойным и безрадостным, ее лицо теперь кривилось от презрения и горечи.

— Он, как и вы, сильно переживал, — сказала Катя. — Но у мужчин горе проявляется иногда не столько внешне и не столько в словах. Они меняются на глазах. Дергачев предлагал вам все начать сначала. Он и сюда, в Морское, последовал за вами поэтому? Выходит, он на что-то еще надеется. Надеялся… Марта, а что произошло между вами в тот день, ну когда… — Катя посмотрела на темный шпиль без креста.

— Это был день смерти сына, — ответила Марта. — С тех пор прошло два года. Я хотела все изменить.

Катя, я все помню, мне по ночам это снится, но я хочу это забыть! Мне нужно это забыть, необходимо. А он…

Дергачев вечером накануне меня подкараулил… Он пьян был и начал как обычно: жить без тебя не могу, давай начнем все сначала, я прошу тебя стать моей женой, детей мне родить… Детей… А я ответила, чтобы он убирался, чтобы глаза мои его больше не видели, чтобы навсегда оставил меня в покое.

— Навсегда? Вы так ему и сказали?

— Да. И сто раз повторю.

— А Григорий Петрович знает обо всем этом?

— Да. Знает. Я ему рассказала. Когда мы решили, что будем вместе, я сказала ему. Не хотела, чтобы сказали другие. Не хотела никаких тайн, потому что это с ним я хотела начать все сначала. — Марта посмотрела Кате в глаза и вдруг спросила:

— А почему вы начали спрашивать меня о сыне и о Дергачеве именно сейчас, после этого убийства?

— Потому что только сегодня утром узнала, что у вас и Дергачева был ребенок, — ответила Катя. — И мне показалось необходимым поговорить с вами.

— Но почему?

— Потому что… Марта, а ведь мне действительно не дает покоя эта легенда про Водяного. Эта метаморфоза, когда он из героя превращается в чудовище. Момент этой метаморфозы. Вам самой не кажется, что…

Марта поднялась, отряхнула от песка кофту.

— Мне кажется, вам лучше уехать отсюда, — произнесла она глухо, странно изменившимся, чужим, холодным голосом. — Все равно ваш отпуск безнадежно испорчен. Если хотите, я поговорю с Юлей. Она вернет вам остаток денег за номер и пансион. Уезжайте.

Все равно вы не в состоянии помочь нам. Зачем вам страдать здесь вместе с нами? Уезжайте.


Глава 28
СПАСАТЕЛЬ

Опорный пункт оказался заперт. Мотоцикла Катюшина не было. На площади бурлил рыбный рынок.

А возле причала терпеливо и зорко подстерегал Катю Мещерский. Расчет его был прост: обнаружив исчезновение Кати, он бросил партию в шахматы и ринулся на ее поиски. И пришел к логически правильному выводу: куда бы в Морском ни направлялась Катя, путь ее непременно бы пролегал мимо рынка и пристани.

И прямо там, в толпе, среди выгруженных на мол ящиков со свежей, остро пахнущей морем рыбой, Катя рассказала Мещерскому последние новости с театра боевых действий. За этот нескончаемо длинный день (часы показывали всего-то без четверти три) эти новости появлялись что-то уж слишком часто.

— Я Катюшина ищу, — закончила свой рассказ Катя. — По крайней мере, последнее слово теперь за ним.

— Дергачев его друг детства, — заметил Мещерский.

— Я знаю.

— Катюшина нет. — Мещерский вздохнул. — Может, это и хорошо. Пока. Ты думаешь, это его последнее слово окажется верным?

— Я ему все скажу, как сейчас тебе. И пусть он думает и решает. Ему вообще пора думать своей головой.

Сережа, он ведь не видит в упор, что у него творится под самым носом! Он живет с Дергачевым в одном доме, знает его много лет. Он прекрасно знает, что у них с Мартой был сын и что он погиб по вине Ивана. И он даже не прилагает усилий осмыслить эти факты. Ты правильно заметил, я только сейчас поняла, насколько правильно, — в этом хаосе улик, фактов, сплетен и домыслов должно, обязано скрываться нечто главное.

Ключ ко всему. И так оно и есть. Но мы-то об этом главном узнали только сейчас, а Катюшин знал с самого начала, и ему даже в голову не пришло, что…

— Что Дергачев может быть убийцей? — спросил Мещерский. — Катюша, знаешь, мне бы это тоже в голову не пришло.., о своем друге. Если бы хоть малейшая тень появилась, я гнал бы ее от себя изо всех сил.

Катя искоса взглянула на Мещерского, он был грустен и задумчив.

— Мне показалось, — сказала она, — что Линк и Марта что-то тоже подозревают. Марта очень странно себя вела. И знаешь, Сережа, она как-то переменилась. Словно вчера и сегодня — два разных человека.

Я чувствую, что она постоянно возвращается к случаю в церкви с той девочкой. И еще, знаешь, мне сегодня было так странно смотреть на них — она там, наверху, на смотровой площадке, а Дергачев на причале возле лодок. И вроде они разделены и даже друг друга не замечают, но при этом… Сережа, для чего она забралась на эту дюну, а? Я глядела на нее, и мне вспомнилась фотография утопленницы из пруда — Пунцовой. Девушка на снимке внешне на Марту вроде не похожа, но потом вспоминаешь и… Это один и тот же тип, есть нечто общее, понимаешь? Возможно, он специально подбирал свои жертвы по этому принципу. Это очень напоминает классический пример переноса своих эмоций на другой, схожий объект. Ненависть, отчаяние, жажду мести, вожделение. Но при этом самой Марте он не в силах причинить вред, поэтому выход его негативных эмоций направлен на других, и это всегда акт насилия в отношении кого-то, кто напоминает ему обожаемый и ненавистный образ. Это же классический пример, сколько подобных случаев с психопатами было. Но на нашего еще и легенда о Водяном влияет.

Возможно, он намеренно проводит некие параллели, будучи под впечатлением от этих сказок.

— Катя, — тихо сказал Мещерский.

Катя запнулась. Они стояли на причале в толпе народа. Мимо протарахтел грузовик.

— Ну хотя бы согласись, что Дергачев — психически неуравновешен, — сказала она. — Вспомни, какой он был тогда на колокольне? Я до смерти этого зрелища не забуду. Он решил свести счеты с жизнью в годовщину смерти ребенка. И даже способ выбрал символичный — хотел сбросить себя с высоты, как и…

— Он же спасатель, Катя, — произнес Мещерский. — Ты сама сказала: он с юности, с армии был спасателем. А это особая психология. С, этим надо родиться. Психопату это не по плечу.

— Он спасатель, который не сумел спасти собственного ребенка, Сереж, — ответила Катя. — Вдумайся в это. Мне кажется, Марта именно это имела в виду, говоря, что… Да и его самого эта мысль гложет. Вспомни ту его нелепую песню в баре. Что это было, как не прямой намек для Марты?

— Я тогда особо не прислушивался, да и голос у него был аховый с перепоя. Но, по-моему, Катя, если Иван тогда на что-то Марте и намекал, то не на их прошлую жизнь, окончившуюся трагически, а на ее сегодняшний выбор — на Сукновалова этого и их свадьбу. Он спел: «Ты выйдешь замуж за стрелка». К чему вот только этот стрелок?

— Вот как ты не прислушиваешься, даже слова запомнил.

— А ты фотографии других убитых девушек видела? — спросил неожиданно Мещерский.

— Пока нет. Но я уверена — тип будет тот же, что и у Пунцовой, что и у Марты.

— Ты форсируешь события.

— Но почему? В чем я не права, скажи!

— Ну, во-первых, не говоря уже о твоих других выводах, даже этот весьма спорен. Кроме Дергачева, есть по крайней мере еще двое, кто тесно связан с Мартой.

Если ты подозреваешь, что некто выбирает свои жертвы по принципу сходства с ней, почему ты говоришь только о Дергачеве? А Сукновалов? Разве он не может быть в числе таких вот подозреваемых? А Линк? Их ведь хоть и называют здесь братом и сестрой, на самом-то деле они друг другу седьмая вода на киселе.

А может быть, Марта так этому пастору нравится, что он спятил? Ведь сознайся, когда он нам в баре про Водяного загибал, ты подумала, что он того, ку-ку немножко на этом своем пруду. Может, он под впечатлением идеи фикс о Водяном теперь и режет всех, кто ему хоть чем-то напоминает этот его «обожаемый и ненавистный образ»? Кстати, евангельским пасторам можно жениться или нет?

— Кажется, можно, как всем протестантам, хотя я не знаю… Господи, ну какое это имеет значение? Сережа, я не о том говорю, кому может нравиться Марта, дело не в этом, а…

— А в чем? В смерти их ребенка? В трагедии, действительно чем-то похожей на здешнюю легенду?

— Да, но…

— Катя, ты забываешь. Всего два часа назад мы ломали голову, как установить связь между убийствами девушек и убийством Преториус. И ты высказала немало здравых мыслей. А теперь ты снова вернулась к нулю.

— Но почему?

— Да потому, что убить Преториус Дергачев не мог.

— Колокольня, Сереженька, — это не алиби! Точное время смерти Преториус так и не установлено. Он мог ударить ее ножом на пляже, добежать до церкви, подняться наверх и…

— И для отвода глаз в годовщину гибели своего ребенка ломать под куполом церкви комедию с самоубийством? Перед кем? Перед Линком? Перед нами?

Катя, это чистейший вздор.

— Да, это вздор. Но все могло быть и по-другому.

Мы, возможно, не знаем всего. И Марта могла не все рассказать о Преториус. Да наверняка! Посуди сам — они общались, Преториус вполне могла быть осведомлена и о жизни Марты с Дергачевым, и о трагедии Представляешь, что могло быть, когда она неожиданно столкнулась с Дергачевым там, на пляже, лицом к лицуй…

— И что? Он ее убил? За что? За то, что она знала о его прошлой жизни? О ней и Катюшин знал и даже не счел нужным тебе рассказать. Даже Чайкин, который тут без году неделя, и тот обо всем догадался. Где же, в чем тут роковая тайна, за которую сразу же надо кидаться с ножом на человека?

— Но Дергачев, ко всему тому, был еще и в церкви.

И слышал слова Крикунцовой. Разве это все вместе не может свидетельствовать против него?

Мещерский промолчал.

— Ты так его защищаешь, — в запальчивости бросила Катя, — потому что думаешь, что вы с Вадькой спасли ему жизнь? Христианский свой долг выполнили, держи карман.

— Я его не защищаю. Я даже не уверен, прыгнул бы он тогда вниз или нет. Он был вдребезги пьян.

— Значит, ты считаешь все мои доводы вздорными?

— Не все, — ответил Мещерский. — Извини меня за прямоту. Ну, хорошо, а как же тогда ты объясняешь слова Преториус?

Катя замолкла. А потом сказала:

— Ладно, о чем мы спорим? Утром я тебя внимательно слушала, сейчас ты меня выслушал. Теперь пусть слушает Катюшин. И решает, как поступить.

— Марта действительно просила тебя помочь? — спросил Мещерский.

— Да, жалобно так. А потом словно рассердилась за что-то, сказала, чтобы мы уезжали, потому что, мол, все равно помочь не сможем.

— Пошли в гостиницу обедать. — Мещерский взял Катю под руку. — Там Вадька, наверное, уж давно проснулся и в литавры бьет. Потом от Юлии позвоним участковому, если он, конечно, в опорном появится.

Надо посмотреть фотографии остальных девушек. Ну, чтобы окончательно укрепиться в твоей версии или отказаться от нее. И еще…

— Ну что? — спросила Катя. — Ты так говоришь, словно четки перебираешь бусину за бусиной.

— Там, в церкви, Крикунцова, когда кричала, от Линка вырываясь, что ее кто-то там зарежет, смотрела именно на Вадьку. А не на Дергачева. Я рядом стоял, и поверь мне, я обратил на это внимание еще тогда.

И знаешь, о чем я потом думал весь вечер? С кем эта девочка могла нашего Вадьку спутать? Кого он мог ей напомнить своим ростом, фигурой, своей одеждой?

Катя послушала — не скажет ли он еще что-нибудь.

Но так ничего и не дождалась. Вот так всегда. Мещерский любит оставлять самые интересные вопросы без ответов. А еще он обожает, чтобы последнее слово в любом случае оставалось за ним и его любимой логикой.

— Можно подумать, Сережечка, что ты в этом поселке уже знаешь всех как облупленных, — ответила она, кивая на длинные торговые ряды, на продавцов и покупателей, местных и приезжих, крикливо и шумно штурмующих прилавки.

* * *

«Меркла, догорая, вечерняя заря». Фраза эта, вычитанная где-то или от кого-то услышанная, крутилась, как пластинка бабушкиного патефона, — Сергей Мещерский смотрел на закат: заря меркла, догорая.

В этот вечер никому не сиделось дома. Все столики летнего кафе гостиницы были заняты. Рынок на площади свернул торговлю к восьми часам. И перед тем как покинуть Морское, многие его посетители поворачивали машины к кафе — выпить холодного пива и поужинать жареными сосисками. Мещерский вместе с Кравченко поджидал Катю за столиком. Сразу после обеда, сгорая от нетерпения, она потребовала у Юлии телефон и звонила в опорный пункт через каждые четверть часа, пока не застала участкового. Но по телефону разговора у них не вышло. И тогда Катя быстро собралась и снова ушла. И теперь они ждали ее, коротая время за кружкой пива на веранде кафе, с которой открывался вид на опустевший причал и на вечернюю зарю над морем.

Глядя в пламенеющее небо, Мещерский с острой грустью мечтал о том, как было бы хорошо, если бы их отпуск оказался таким, каким он виделся им с Кравченко в Москве. Разве они слишком многого хотели от судьбы? Да боже мой, всего лишь удачной рыбалки, хорошего клева, надежной лодки, спокойного моря, свежего пива, тихой гавани. Такого вот апельсинового заката, чтобы потом вспоминать его среди холода и слякоти грядущей зимы. Ведь это он, Мещерский, сам лично выбрал это место на краю света, на границе моря и суши, выбрал специально, потому что оно казалось ему почти идеальным. Да, идеальным, неповторимым, прекрасным, таинственным. И что же они получили? Ради какой тайны занесло их в это балтийское захолустье? Мещерский почти с ненавистью огляделся по сторонам: кафе забито посетителями, Юлия куда-то мчится, едва не выпрыгивая из своего обтягивающего, слишком открытого платья — кому-то несет на подносе пиво и сваренных в пиве же креветок. Музыка из магнитофона, включенного на полную катушку, лупит в уши, как кузнечный молот. Старина Базис, смурной и несчастный с самого утра, скорчился возле Триля, где коптятся жирные сосиски — глаза бы на них не смотрели! А вон облезлая чайка, силясь устроиться на ночлег на соседней крыше (вот дура-то!), скользит лапками, сползает вниз по скользкой черепице. А вон новенький «посудомойка» Чайкин с внешностью победителя конкурса Мистер Мир и от этого кажущийся еще более жалким и смешным в роли гостиничного прислужника и…

— А он, кажется, и в ус себе не дует. И не подозревает ничего. И вообще у него вид человека, чья совесть. совершенно спокойна.

Голос Кравченко прервал поток мыслей Мещерского. И Мещерский с раздражением посмотрел туда, куда указывал его друг, куда он сам вот уже битый час запрещал себе пялиться, чтобы не возбуждать лишних подозрений, и куда тем не менее его тянуло, точно магнитом.

Меркла, догорала, обугливалась, как дрова в камине, вечерняя заря. На ее фоне отчетливо выделялся темный мужской силуэт за столом. Дергачев занял столик у самых перил, окружавших веранду. Он сидел так, как сидит пассажир на верхней палубе теплохода, и тоже не сводил глаз с тускнеющего заката. И прихлебывал пиво из кружки.

— Может, нам подойти к нему? — тревожно спросил Мещерский. — Как-то задержать? А вдруг он сейчас поднимется и уйдет?

Но Кравченко покачал головой — нет.

— Я ее предупреждал, — сказал тихо Мещерский. — Катюшин его школьный друг. Просто так, на эмоциях, на догадках, без доказательств он не станет… Не поверит.

— Просто так и не нужно, — сказал Кравченко. — Какая же это разгадка тайны, если просто так?

— О чем ты?

— Знаешь, мне тут снятся занятные сны. Такие складные, как кино. Вот до обеда, пока вы там с Катькой бродили…

— Тут все дело решается, а он про сны!

— Ты отлично знаешь, что дело тут не решается, — ответил Кравченко. — Не психуй. И не притворяйся.

— Я с ней спорил, я возражал, я пытался убедить ее. — Мещерский словно оправдывался. — Но согласись, и в ее рассуждениях есть определенная логика.

А вдруг она права? И ключ к некоторым событиям действительно скрывается…

— А вам пива еще принести? — неслышно подойдя к их столику, мягко спросила Юлия.

— Если можно, пожалуйста. Спасибо, — лепетнул Мещерский, лишь бы не огорчать ее отказом.

— Неужели вы правда хотите от нас уехать? — тихо спросила Юля.

— Да нет, мы не собира…

— Не принимайте все так близко к сердцу. — Темный взгляд Юлии был участливым и добрым. — Ребята, дорогие мои, хорошие, славные. Плюньте на все.

Чему быть — того не миновать. А нервы свои беречь надо. Плюньте и расслабьтесь. Я и Илюшке своему всегда так твержу, когда он заводится.

— Мы не уедем. Юля, — сказал Кравченко. — Кто вам сказал, что мы собираемся сбежать?

Юлия смущенно улыбнулась и щелкнула пальцами, привлекая внимание Чайкина в картинно-красивой позе застывшего у стойки.

— Борис, сюда еще два пива. — Юлия снова нагнулась к Мещерскому, демонстрируя загорелые упругие грудки в вырезе платья, обдавая запахом духов, пота и мятной жвачки. — Ребята, это за мой счет. Я угощаю.

В эту минуту с улицы послышался рокот мощного мотора, и возле кафе затормозил серебристо-серый «Мерседес». Из него стремительно вышел Григорий Петрович Сукновалов и столь же стремительно, бодро, по-юношески одолел все до одной ступеньки на веранду.

— Добрый вечер, Григорий Петрович, — поздоровалась Юлия. — Рады вас видеть.

— Взаимно, Юленька. — Сукновалов быстро окинул взглядом кафе. — А где же моя ненаглядная?

Юлия лукаво и виновато улыбнулась и пожала плечами.

— Как? Ее у тебя нет? А я думал, она здесь.

— Утром Марта, кажется, к брату поехала. Илья мне говорил, он их видел. Но ко мне она сегодня не заезжала. И не звонила.

— Эх, молодежь, — Сукновалов шутливо-укоризненно покачал головой. — С глаз долой, из сердца вон. Ни на минуту нельзя оставить свое драгоценное сокровище. Ну, ладненько. Так ей и передай при случае — я все возьму на заметку. И все учту, и свои прошлые ошибки, и промахи. И исправлюсь. Кстати, Марта тебе не говорила, что я ярый сторонник домостроя?

— Нет, — засмеялась Юлия.

— А может, это я сам ей забыл сказать? — засмеялся и Сукновалов.

В этот момент раздался стук и звон разбитого стекла. Все головы в кафе повернулись. Дергачев отодвинулся на стуле, трогая носком ботинка осколки возле своего стола.

— Бутылка, — сказал он, — упала. Пустая разбилась.

— Борис, убери, — бросила Юлия через плечо Чайкину. — Григорий Петрович, что же вы стоите, проходите, садитесь. Хотите как обычно? Я мигом кофе сварю.

— Нет, только не кофе, к черту его… Коньяк есть?

Налей-ка рюмашку. Что-то я озяб на ветру, — Сукновалов повел широкими плечами. — Голова трещит. Сегодня на фабрике сплошная нервотрепка. Трубы привезли, ну и… За свои собственные деньги ничего толком добиться нельзя! Никто ничего не хочет делать.

Работать как следует не желают. Все только из-под палки. А деньги хотят получать, прямо за горло берут.

— Не принимайте все так близко к сердцу, — Юлия промурлыкала это тем же самым тоном — бархатно-медовым. — Одну минуточку. Располагайтесь, отдыхайте. Может, сейчас и Марта приедет. На обратном пути заглянет. Или вместе с братом они…

Сукновалов тяжело опустился за столик. Мещерский изумился: только что казалось, что под полосатым тентом все столики заняты и вообще — яблоку негде упасть. И вдруг, словно по мановению волшебной палочки, — нате вам место. Сукновалов посмотрел на часы. Мещерскому виден был его тяжелый мясистый профиль, толстая шея, подбритый затылок. Сукновалов больше не улыбался. Лицо его было угрюмым и сосредоточенным. «А ведь он ревнует Марту, — осенило вдруг Мещерского. — Он ее зверски ревнует ко всем. Даже к Линку».

— Вот, прошу, — Юлия, как ночная бабочка, порхнула к столу с подносом. — Григорий Петрович, а мой Илья вам ничего еще не говорил?

— О чем? — Сукновалов пригубил коньяк, посмотрел на Юлию, и лицо его снова обрело снисходительно-добродушное выражение.

— Илья, ну как же ты?! — воскликнула Юлия так громко и укоризненно, что Базис, крутившийся возле гриля, уронил с вилки только что подцепленную сосиску, а все головы в кафе снова, как подсолнухи, повернулись. — Что же ты молчишь-то?

— Да забыл! Из головы просто вылетело! — Базис, вытирая руки салфеткой, заспешил к столу Сукновалова. — Ну, Григорий Петрович, все, обкатал я наше авто, резину обновил.

— Успел уже? Когда? — Сукновалов хлопнул себя по колену.

— Да вчера вечером. Я и не думал, да ребята подначили — давай да давай, прокатись с ветерком. Юля мне: подожди, вот Григорий Петрович приедет, а я…

Не утерпел. Так проверить хотелось.

— Ну и?

— Зверь машина, Григорий Петрович. Мотор что оркестр симфонический. Если желаете, можно прямо сейчас и…

Сукновалов отодвинул пустую рюмку.

— Нет, Илюша, только не сейчас. Устал я что-то.

Замотался. Да и ты, гляжу, не того что-то, не в форме.

Неприятности?

— А, — Базис махнул рукой, — с утра жилы все вымотают.

— Да ты толком говори. — Сукновалов спрашивал, но смотрел мимо собеседника. — С отелем проблемы?

С деньгами?

— Да нет, — Базис тяжко вздохнул, — не с деньгами. Так, муть голубая… Здесь у всех с самого утра все наперекосяк, Григорий Петрович, как милиция-то снова налетела.

Сукновалов рассеянно покивал: да-да, слышал, знаю, очень жаль.

— Давай не будем себе портить праздник, Илюша, — сказал он, поднимаясь. — В следующий раз машиной займемся. Специально с Мартой к тебе заглянем. На днях я как-нибудь дела свои пораньше закончу, и обкатаем резину. Доставим Марте удовольствие, прокатим с ветерком. Да, кстати, Юля мне сказала, что ты, кажется, видел мою ненаглядную вместе с родственничком?

Базис кивнул.

— Долгонько она у него загостилась, — хмыкнул Сукновалов. — Михель-то парень тихий, смирный, а при случае заболтает кого угодно. Ну, ей практика с ним-то.., я насчет языка немецкого… Практика нужна. В Европу мы с ней едем через две недельки.

— Конечно, Григорий Петрович, — поддакнул Базис. — Европа — это круто.

Сукновалов расплатился за коньяк, направился к выходу и на ступеньках столкнулся с Катюшиным. Тот до кафе добрался пешим — стрекота его мотоцикла никто не слышал. Позади Катюшина Мещерский увидел Катю.

— Здравия желаю, — мрачно поздоровался с Сукноваловым Катюшин. Вид у него был, как и голос, — мрачным, как туча.

— Вечер добрый, лейтенант. Откуда вы такой пасмурный? — осведомился Сукновалов, и в дружеском его тоне Мещерскому, сразу же тревожно насторожившемуся при виде Кати и участкового, померещилась легкая издевка.

Катюшин глянул на Сукновалова. И в его взгляде читался ясный ответ — от верблюда. Он обошел Сукновалова и медленно направился к столику Дергачева.

Катя нерешительно остановилась на пороге кафе.

— Привела все-таки, — шепнул Мещерскому Кравченко. — Уломала. Ну, Катька! Ну, что-то будет.

Едва завидев Катюшина, не на шутку встревожился и Базис. Лицо его потемнело, на скулах вспыхнул гневный румянец. Катюшин приблизился к Дергачеву. В этот момент кассета в магнитофоне, оглушавшем всех, неожиданно закончилась. Над верандой в вечернем воздухе плыл сигаретный дым да размеренный гул голосов.

— Иван, — напряженный голос Катюшина резко выделялся в этом гуле, — пойдем. Надо поговорить.

Дергачев точно очнулся. В руке у него была тяжелая пивная кружка.

— Садись, Клим.

— Нет, не здесь. Пойдем со мной.

Мещерский почувствовал, как мгновенно стихли, точно умерли, все голоса в кафе.

— Я пью свое пиво. — Кружка Дергачева была пуста. На столе стояли еще две пустые бутылки «Балтики». Осколки третьей, разбитой, Чайкин, неумело шурхая по полу щеткой, заметал на совок.

— Иван, идем со мной, — Катюшин чуть подался вперед. — Есть разговор, Иван.

Дергачев поднялся. Он был выше участкового на целую голову.

— О чем?

Катюшин снизу заглянул в лицо своего друга.

— Пойдем, узнаешь, — ответил он.

Дергачев хмыкнул и начал медленно пробираться к выходу.

Ему пришлось пройти мимо Сукновалова, тот задержался послушать, делая вид, что прикуривает.

Прошел он и мимо Кати, ухватившейся за перила веранды.

— Добрый вечер, — поздоровался с ней Дергачев, делая вид, что в упор не видит соперника.

— Добрый вечер, — ответила Катя.

Катюшин стремительно прошел мимо, догнал Дергачева. Катя хотела было спуститься за ними на улицу, но Катюшин на ходу оглянулся, и она замерла.

— Чего это он? Как с цепи сорвался! — удивленно спросила Юлия, следя за быстро удаляющимися мужчинами. — Что с ними, а?

— Ничего, — ответил Базис и, так как она продолжала ошарашенно глядеть мужчинам вслед, вдруг со злостью швырнул вилку на гриль и прошипел:

— Что спрашиваешь-то? Сама, что ли, не видишь?

— Добрый вечер.

Катя вздрогнула. С ней вежливо поздоровался Сукновалов — он направлялся к своей машине и на ходу спросил участливо-покровительственным тоном:

— Ну, как ваш отпуск? Как тут у нас вам отдыхается?


Глава 29
У ЧЕРТЫ

Но о том, как ей здесь «отдыхается», Катя задумалась всерьез только на следующее утро. Пора было приводить чувства и мысли в порядок. И пора было, кажется, подводить черту.

Так думала Катя, вспоминая события минувших суток ясным погожим утром, когда часы показывали половину восьмого. Катя в номере была одна. Кравченко вместе с Мещерским отправился рыбачить.

Вроде бы с вечера никто никуда не собирался. Все вышло само собой. Разбуженная солнечными лучами, пробивающимися сквозь щели в жалюзи. Катя открыла глаза и узрела Кравченко, старавшегося изо всех сил не шуметь, — он собирал разбросанный по номеру рыбацкий скарб. Увидев, что Катя не спит, он приложил палец к губам, нагнулся, поцеловал ее, а потом заботливо поправил одеяло. Ах ты, боже мой… Катя повернулась к стене, сладко зарываясь лицом в подушку.

Мужчины как дети. И память их коротка. Ведь еще вчера вечером ни о какой рыбалке и речи не шло. После того как Катюшин с такой трагической помпой на глазах у всех увел Дергачева, они втроем молча, как на похоронах, посидели за столиком. Они ее ни о чем не спрашивали. А ей не слишком-то хотелось вспоминать и пересказывать разговор с Катюшиным. Ну, хоть он-то по крайней мере на этот раз вел себя не как мальчишка, а как мужчина. Хотя далось это ему нелегко. Да и объяснять ему пришлось долго, чуть ли не разжевывать.

Весь вечер Катины мысли вихрем роились вокруг того самого допроса или, может быть, беседы (кто их там поймет, этих мужчин, к тому же еще и друзей детства?). Катя мысленно пыталась выстроить ее план, решая, какие аргументы можно использовать вначале, какие приберечь на финал. Но…

Но порой, когда она смотрела в задумчивые глаза Драгоценного В.А. или случайно ловила на себе печальный вопрошающий взгляд Мещерского, у нее по спине невольно пробегал легкий холодок и в памяти сразу же всплывало лицо Катюшина там, в опорном пункте, когда он наконец осмыслил то, о чем она ему так упорно и так горячо толковала. И тогда Катя со страхом спохватывалась: как же она допустила, как же позволила, чтобы те двое ушли одни. Как она вообще допустила, что последнюю черту в этом деле должен будет подвести именно Клим Катюшин. Человек, у которого, как ей казалось, все мысли и намерения написаны на лице и который еще слишком молод, чтобы быть кому-то судьей.

Несколько раз она пыталась встать из-за столика и бежать в опорный пункт, чтобы предотвратить самое худшее, что могло произойти между теми двоими. И наверное, ее тревоги и страхи легко можно было прочесть по ее лицу, потому что каждый раз, когда она хотела встать, Кравченко грубовато и властно ее удерживал:

— Оставь, не трепыхайся ты, детка. Дыши глубже Ты ж сама этого добивалась. Ну? А что ж теперь так дрейфить?

Дрейфить… Катя повторяла про себя это Вадькино словечко. Дрейфить значит трусить, дрейфовать — плыть по течению.

— Пойдем, золотко, а то что-то ты совсем скисла. — Где-то около одиннадцати Кравченко решительно поднялся из-за стола.

— Куда? — спросила Катя, с тайной надеждой глядя на них, — вот сейчас они сами скажут: идем, проверим, не убили ли те двое друг друга.

— Прогуляемся перед сном, — Кравченко, кажется, перепил пива. — Луна, блин, взошла… Не хочешь глянуть при лунном дивном свете…

— На море? Нет, спасибо, — быстро ответила Катя.

— На этот поганый пруд. — Кравченко крепко взял ее за руку, вытаскивая из-за стола. Он всегда добивался чего хотел.

А на пруду было так же тихо, как и на соседнем кладбище. Со стороны моря волной накатывала темнота. Луна, как матовый шар, неподвижно висела над головой. А ее отраженный, дрожащий двойник таинственно мерцал из черной воды, как прожектор, каким-то чудом оказавшийся на илистом дне. На другом берегу, в церкви, возвышающейся темной кирпичной громадой, как обычно, дверь была гостеприимно распахнута. Из дверного квадрата лился желтый электрический свет. И слышалась музыка. Видимо, припозднившийся Линк снова забавлялся на хорах со своей электропианолой. Играл незнакомые Кате незатейливые протестантские псалмы.

Флигель, примыкавший к церкви, тоже был освещен. Одно из окон его, выходившее на пруд, было открыто, и слабый ветерок колыхал легкие белые занавески, похожие в темноте на флаги побежденных.

Кате показалось, что на их фоне мелькнула чья-то тень. Силуэт приблизился к окну. Вроде бы женский.

Кто-то стоял в комнате у окна и, быть может, смотрел на луну и на темную неподвижную гладь воды, если, конечно, через шелковую ткань занавесок что-то было видно.

— Искупаться не тянет? — шепотом осведомился вдруг Кравченко.

— Нет, — испуганно ответила Катя, — ты что?

Кравченко подошел к самой воде. Снял кроссовки, закатал джинсы до колен и шагнул в топкий ил. Катя следила за ним — у нее вдруг перехватило дыхание.

Кравченко шел по воде. Вот уже и джинсы намокли, а он, словно не замечая, заходил все глубже. Вода дошла ему до бедер, потом до пояса.

— Вернись, — шепотом попросила Катя, — пожалуйста. Пойдем отсюда.

Кравченко развернулся в воде. Он стоял в самом центре серебристого лунного круга, мерцавшего со дна.

— Выходи, я прошу тебя, выходи из воды!

— Почему? — тихо откликнулся он. — Ну почему, скажи?

— Потому что!.

— Тут никого нет. — Он поднял руки, словно сдавался. — Никого, смотри!

Он с силой ударил по воде руками, разбивая мерцающий дрожащий круг. Всплеск, фонтан брызг — словно крупная хищная рыба ударила хвостом.

Рыба? Пловец?

Из окна флигеля послышался придушенный женский вскрик. Окно со звоном захлопнулось, прищемив занавеску. Щелкнул шпингалет. В желтом дверном проеме церкви возникла долговязая нескладная фигура.

— Wer ist hier [10]? — загремел над прудом голос Линка.

Кравченко шумно, как кит, нырнул, снова с удвоенной силой и азартом ударив по воде руками и грудью. Катя видела, как на том берегу Линк застыл на месте, цепляясь за дверной косяк, так и не отважившись спуститься к воде.

В темноте послышался шорох — мокрый Кравченко в камышах выбирался на берег. У Кати не было слов! От страха или от душившего ее смеха — она так и не поняла.

Через много-много дней она вспомнила эту ночь и этот пруд. И Драгоценного В.А. — мокрого как мышь и торжествующего. Они умчались оттуда, как воры.

Бежали всю дорогу, чтобы Кравченко не замерз и не схватил воспаление легких. В гостинице взлетели вихрем по лестнице, едва не сорвали дверь с петель и в изнеможении рухнули на кровать (покрывало потом пришлось сушить в ванной). И вот именно тогда у Кати впервые появилось ощущение, что черта под всей этой историей ПОЧТИ подведена. Ах, если бы она только знала, сколько еще событий скрывается за этим коротеньким словечком!

А наутро, в половине восьмого, разбуженная солнечными ласковыми лучами, Катя, бодрая и отдохнувшая, спрыгнула с постели, нацепила первое, что попалось, — футболку Кравченко, подняла жалюзи и распахнула окно.

— Доброе утречко, — послышался снизу дребезжащий старческий голос. — Новость-то слыхали, нет?

В поселке-то говорят — взяли вроде вчера насильника-то, душегуба-то этого. Чтоб его, паразита, пополам поезд переехал! Вроде участковый наш постарался, молодец парень, давно пора. Милиции снова в поселке — тьма-тьмущая. Вот какие дела-то, красавица, на белом свете творятся, а ты спишь!

Во дворе, под самым Катиным окном, стоял Баркасов. Забыв про свою метлу, он настороженно, с любопытством смотрел на улицу, качая головой и тяжко вздыхая.


Глава 30
ПОЧТА

Следовало отыскать Катюшина. И немедленно. Однако улизнуть по-тихому из гостиницы не удалось.

Внизу Катя наткнулась на Юлию.

— Без завтрака? Куда? Не пущу, нет и нет. — Юлия шутливо расставляла руки. — Эти два гаврика улимонили спозаранку, а теперь и ты еще. На хоть кофе выпей с бутербродами. Все уже на столе. К участковому торопишься за новостями?

Катя кивнула: врать и отнекиваться было глупо.

— Что-то не нравится мне это, — сказала Юлия, сразу помрачнев. — Очень даже не нравится. Я, конечно, двумя руками за то, чтобы этот кошмар закончился. Но чтобы закончился вот так — нет уж, дудки. Я за справедливость.

— Но Дергачева пока что никто ни в чем не обвиняет. — Кате было неловко. Врать все же приходилось.

— Ну да, держи карман! Мне вон Илюшка мой поведал, как его Клим в гараже долбал. При тебе, кстати, это было, да, — Юлия скользнула по Кате взглядом. — Зря вы с ним так. Несправедливо. Я своего Илью знаю.

Он, конечно, не подарок, и закидоны у него разные, и характер не сахар, и на сторону он, паршивец, иногда гуляет. Но чтобы это, вот то самое.., эта мерзость… Да как у Клима мозги-то только повернулись обвинять его! Зря вы это, зря. Ты-то правда, что, с тебя какой — спрос, а вот с Клима спрос особый. Он ведь наш, здешний. И я с него за Илюшку своего еще спрошу. Будь спокойна.

— Я спокойна, — ответила Катя, подавленная натиском темпераментной собеседницы. После такой отповеди столь радушно предложенный завтрак не лез в горло.

— Да ты что? Обиделась на меня, что ли? Ой, — хмыкнула Юлия, — это ты брось. Я тебе-то отчего это все говорю? Потому что ты — это ты, ты — это не он.

Ты искренне помочь нам хочешь. И нас тебе жалко.

И Крикунцову ты жалела, что я, не видела, что ли, какие вы с твоим-то тогда в гостиницу вернулись?

И не глупая ты вроде, думаешь сначала, а уж потом — раз, два, с плеча и по лбу, — Юлия снова окинула Катю с ног до головы пронзительным взглядом. — Я тебе вот что скажу, и это чистая правда: попридержи Клима, а то беды не миновать. Я не знаю, какая муха его укусила, что он вдруг ни с того ни с сего Ивана в потрошители записал, только он крупно не прав. И сам это потом поймет. Но когда он поймет и до его начальства это дойдет — тогда уж поздно будет. А к тебе он неровно дышит. Я давно уже заметила, на что наш Климчик губы свои раскатал. Только это, может, сейчас и как раз то, что надо. По крайней мере тебя-то он выслушает. А ты скажи ему — так прямо и скажи: «Дурак ты Клим, дурак, идиот и простофиля».

Катя слушала ее и думала: знала бы она. Знала бы, кто всю эту кашу заварил!

— Ладно, я попытаюсь, — сказала она, поднимаясь.

— Правильно, попытайся, да обаянием, обаянием ему прямо по башке его глупой трахни, не стесняйся, муж не узнает. Что узнаешь, расскажешь потом?

— Конечно. Спасибо за завтрак. Я пошла.

— Если что, потом еще раз вместе сходим. Да не к Катюшину уже, а прямо к его начальнику. Если Марта заедет, и она с нами пойдет. Иван ей не чужой. Мало ли что там между ними было, а несправедливости в отношении человека допускать нельзя.

— А что между ними было? — наивно спросила Катя.

— Долго рассказывать, потом, — Юлия вздохнула.; — Несчастный он парень, Иван. Его пожалеть надо, а не в тюрьму пихать. Но разве ж они что-то понимают? Это только женское сердце способно понять.

Тонкая душа.

Катя быстро шла по поселку. Площадь, залитая утренним солнцем, снова была пуста и безлюдна. Ни торговых палаток, ни машин, ни шумной толпы. Мусор и тот почти весь уже убрали за ночь. Сколько же перемен несет с собой новый день — просто чудеса. И то, что вчера еще казалось таким реальным, таким осязаемым — горы ящиков со свежей рыбой, вереницы трейлеров, разноязыкая толпа, наводнившая поселок, — наутро исчезло, словно испарилось. Будто и не было двух этих ярмарочных дней в Морском, принесших такое веселье, такой страх и такую печаль.

На дверях опорного пункта висел замок, как на сельском амбаре. Даже крупнее и страшнее. Не видно было нигде поблизости и мотоцикла. Катя не пала духом и сразу же двинулась на поиски улицы Баграмяна — адрес участкового смутно брезжил в ее мозгу, при ней Клим называл его Чайкину.

Узкая улочка, затененная старыми яблонями, склонявшими свои ветки, усыпанные недозрелым белым наливом, начиналась сразу за углом почты. Пройдя по ней, Катя поначалу не встретила никого, кроме кур, рывшихся в траве у забора и склевывавших сквозь штакетник смородину с кустов. А потом набрела на копавшегося в своем гараже пенсионера. Обливаясь на жаре потом, он подкачивал колесо своего старенького «жигуленка». От него Катя и узнала, что участковый снимает комнату совсем рядом, у Сидоренковых, че рез три дома.

Старый двухэтажный дом с круглым «мезонином», явно еще немецкой кладки, прятался в глубине такого же старого разросшегося фруктового сада. Новый синий штакетник густо оплетал шиповник. В его цветах гулко жужжали пчелы. А возле калитки росли чудесные, смахивающие на оранжевые прожекторы подсолнухи. В другое время Катя непременно восхитилась бы и залюбовалась незатейливой простотой и сельским уютом жилища Катюшина. Но сейчас ей было не до яблок и подсолнухов. Она долго и громко стучала в запертую калитку в надежде вызвать кого-то из хозяев Сидоренковых или же из новых жильцов. Но, кроме басистого ленивого лая дворовой собаки, ничего не услышала.

Она плюнула с досады и решила снова вернуться к опорному — а вдруг Катюшин уже там? И вообще — где его носит с утра? И где сейчас Дергачев — уже в КПЗ, в том «пенале», так испугавшем своей теснотой и клопами Чайкина? Или же подозреваемого еще вечером забрали с собой в Зеленоградск вызванные оттуда оперативники? А Катюшин тоже уехал туда и еще не возвращался?

Катя ругала себя на чем свет стоит: вместо того, чтобы целое утро носиться по поселку, надо было прямо в гостинице переговорить с Чайкиным! Он наверняка уже на кухне — Юлия лодырей не держит.

И уж он-то точно знает, где его соседи по дому. Интересно, ночевал ли Катюшин среди своих роз и подсолнухов? А может быть, вместе с опергруппой ночь напролет искал какие-то улики, чтобы уж окончательно и бесповоротно предъявить Дергачеву обвинение?

Может быть, они даже проводили обыски? Но где? Не в этой же рыбацкой хижине, где Дергачев жил на виду у всех бок о бок с участковым?

От подобных мыслей Катю бросило в жар. А может, и от солнцепека. Из-под черных очков она зорко обозрела площадь — да, она снова вернулась туда, откуда пришла. Дурная голова ногам покоя не дает — эх, права поговорка. И даже отсюда, с другого конца площади, видно — на дверях опорного пункта по-прежнему амбарный замок. Да уж, и как ей здесь после всего этого отдыхается? Сукновалов, видно, вчера знал, о чем спрашивал. Вот так и отдыхается, в таком духе, в таком вот разрезе…

В полном изнеможении Катя поплелась к ларьку мороженого возле летней пивнушки. Надо срочно подсластить жизнь. А то можно совсем пасть духом и отчаяться. И силы нужны. Хотя бы для того, чтобы снова дотащиться до гостиницы по такой жаре и там найти и разговорить Чайкина.

— Фруктовое, пожалуйста, шербет, — она сунула деньги в окошко ларька. — Нет? И тут не везет. Тогда эскимо ореховое. Да, вот это, в шоколаде.

Сзади с визгом затормозила машина. Звук этот словно вспорол сонную тишину поселка. Катя с раздражением обернулась — что еще за лихач? Пьяный, что ли?

Возле здания почты остановился знакомый темно-зеленый старый «Опель». Марта Линк вышла из машины и торопливо зашагала к дверям опорного пункта милиции. Завернула к его крыльцу и застыла на месте, увидев замок.

Катя хотела было окликнуть ее. Но кричать от ларька надо было громко — их разделяла площадь, тенты и столики кафе. Марта поднялась по ступенькам к запертой двери и… И тут Катя увидела, как то ли от досады, то ли от отчаяния она с силой ударила в запертую дверь кулаком. Развернулась и… Катя решила: вот сейчас она нырнет в машину — и поминай как звали.

Но нет, Марта бросилась за угол к стеклянным дверям почты. Катя швырнула нераспечатанное эскимо в урну и побежала через площадь. Этот жест, полный отчаяния, — удар в запертую дверь… Что-то случилось, что-то произошло. Марта тоже искала Катюшина. Но зачем? Услышала ли она весть о задержании Дергачева? Хотела что-то сообщить о нем участковому? Важное, срочное? Откуда она примчалась? Тот вчерашний темный женский силуэт на фоне освещенного окна.

Марта вечером была у Линка. Но почему она не поехала домой? Быть может, они с Линком еще вчера узнали о Дергачеве и держали семейный совет, как быть и что делать?

Катя открыла дверь почты, зашла в прохладный тамбур. От зала его отделяла еще одна стеклянная дверь.

А зал был почти пуст. Две кассирши в своих окошках явно томились от скуки. У окна под пыльной пальмой две пенсионерки-приятельницы, тихо перешептываясь, заполняли какие-то бланки.

Марту Катя увидела в самом конце зала у окошка с надписью «Междугородная». Она заказывала телефонный разговор. Катя наблюдала из тамбура, медля в нерешительности — подойти к ней, заговорить? Или подождать? Что Марта вообще делает утром на этой сельской почте? Разве в доме Сукновалова нет телефона? Наверняка есть. И мобильники у них должны быть.

Марта взяла жетоны и прошла в соседний маленький зал — переговорный. Катя, чуть выждав, последовала за ней. Оставаться здесь незамеченной было невозможно — требовалась по крайней мере шапка-невидимка. Изображать из себя шпиона-соглядатая — глупо. Катя притворилась, что разглядывает рекламные плакаты банковских вкладов. Марта вошла в кабину под номером три. Улучив момент, когда она повернулась спиной, снимая с телефона трубку и набирая номер, Катя быстро пересекла зал, огляделась — нет, негде спрятаться! Окошко валютного обменника, утлая тесная кабинка с надписью «Интернет» и… Тут из кабинки вышел парень, оставив стеклянную дверь открытой. Стекло было матовым, непрозрачным, молочно-белым. Словно те занавески во флигеле. Конечно, хрупкое прикрытие для шпиона-любителя, однако за неимением лучшего…

— Тут гудка нет! — Марта распахнула дверь третьей кабинки, обращаясь через зал к телефонистке в окошке. — Телефон не работает!

— Тогда перейдите в соседнюю, — вяло откликнулась телефонистка.

Катя затаилась — вот сейчас ее засекут за этой дверью. И надо будет как-то выкручиваться. Но Марта, не глядя по сторонам, метнулась в лихорадочной спешке в соседнюю кабинку, оказавшуюся совсем рядом, и даже дверь за собой не захлопнула. Набрала номер, ждала ответа. И вот на том конце подняли трубку.

— Алло? Это вторая терапия? Вторая, я спрашиваю? Будьте добры, доктора Марасанова, — донеслось до Кати. Марта сильно волновалась, голос ее срывался. — Алло, Кирилл, здравствуй, это опять я. Да ничего, спасибо. У меня все нормально. Нет, я не простыла, просто, наверное, перекупалась, голос осип… Кирилл, ну как? Я по тому же вопросу, что и вчера. Ты нашел, что я просила? Так.., так, хорошо… Это ее история болезни. Это наша карта, с желтым корешком, те, что в учетной картотеке отца были, все с желтым, это его пациенты… Хорошо, отлично… А я уж думала — в архиве не сохранились. Открой, Кирилл, посмотри в самом начале. Там должна быть выписка из ее прежней истории болезни. Отец, когда она у него наблюдалась, и потом, когда он ее готовил к операции, все документы собрал… Картина болезни нужна была полная. Да, там выписка из ее старой карты и справки подшиты. Она сама нам их все собрала и привезла. Да, старые справки, там есть одна насчет сделанного ею аборта… Да, да, старая, правильно, там другая фамилия стоит на этой справке. Она еще замуж не выходила тогда, не Преториус…

Катя за своей стеклянной дверью вся обратилась в слух — это еще что такое? О чем это Марта?

— Это ее девичья фамилия там, — твердила Марта в трубку, — ну, пожалуйста, посмотри повнимательнее.., там должна быть справка об аборте. Отец, когда готовил ее к операции, ту больницу запрашивал, их старый архив… А, нашел? Ну? Как ты сказал, повтори?

Как ее девичья фамилия?!

Катя невольно выглянула из-за двери. Голос Марты сел. Она стояла в кабине спиной к залу. Левой рукой держала трубку, а правой судорожно впилась в телефонный аппарат, словно ноги ее подкашивались и она боялась упасть.

— Ничего, ничего, спасибо. Да ничего, Кирилл, все в порядке. — Теперь голос Марты шелестел, как сухая листва. — Большое тебе спасибо, ты мне очень помог.

Тут срочно потребовалась небольшая консультация…

Спасибо, прости за беспокойство. И я тоже… Спасибо, когда вернусь, обязательно загляну… Пока.

Марта повесила трубку. И прислонилась лбом к аппарату. Катя хотела было уже покинуть свое укрытие, но тут Марта снова сорвала трубку, бросила второй жетон и начала лихорадочно крутить диск, другой рукой она извлекла из сумки электронную записную книжку, потыкала в кнопки в поисках телефона. Пальцы ее срывались, и она начинала снова.

— Алло! — Связь, видно, шла с помехами. — Алло!

Соедините меня с Алексеем Модестовичем. Передайте, это дочь профессора Линка, он его знал и меня знает… Это срочно, это очень срочно. Передайте, я звоню по поводу Ирины Преториус… — Марта резко обернулась, словно в испуге, что ее кто-то может услышать, и с силой захлопнула дверь кабинки. И сразу стало ничего не слышно. Катя выждала несколько секунд, а затем тихонько вернулась в первый зал. Сколько Марта говорила по телефону — пять, десять минут, — но вот снова хлопнула дверь и послышались быстрые шаги, Катя ринулась в тамбур, оттуда на улицу, еле-еле успела соскочить со ступенек почты и метнуться за угол. Марта выбежала на улицу и бросилась к своей машине. Казалось, она ничего и никого не замечает. На какое-то мгновение Катя увидела ее лицо и испугалась не на шутку. Марта с трудом сдерживала слезы, губы ее кривились, руки тряслись. Она не сразу даже нашла нужную кнопку на брелоке — отключить сигнализацию и открыть замок машины.

Сев за руль, она нажала на газ. Старенький «Опель», скрипя тормозами, развернулся и помчался к причалу.

Катя заметалась, как лиса в ловушке, — что делать?

Надо за ней, но как?! Что-то произошло, что-то страшное, и Марту нельзя отпускать, потому что… Площадь была пуста — ни одной машины… Но вдруг… От летнего кафе отъезжал старый «Москвич» — пикап с оранжевой рекламой «Свежая выпечка. Тесто». Катя со всех ног кинулась к пикапу, вспоминая, сколько же денег у нее в кошельке. К счастью, было как и у всех отдыхающих — все свое ношу с собой в сумочке.

— Пожалуйста, довезите меня…

— Сколько дашь? — сразу оживился водитель — рыжий и молодой, довольно задиристого вида.

— Сколько скажете, я заплачу. — Катя рванула дверь и птицей взлетела на сиденье, пока он не передумал. — Ты местный, дороги знаешь? Вон машина, видишь, впереди? Зеленая. Давай за ней следом. Там парень мой с какой-то лахудрой. Я их на пляже засекла.

Щас догоним — я ей покажу, как.., покажу этой проститутке, где раки зимуют. Давай, гони за ними!

— Цирк! — Водитель ухмыльнулся, созерцая пассажирку. — Ну вы, девочка, даете… Ой-ой, а где раки зимуют? Да это же.., это машина подружки нашего Григория Петровича, той, что из города сюда переехала…

Ну, цирк! — Он рванул с места. — А ты вот что, готовь прямо сейчас три полтинника, усекла? За вредность и за риск, — он заржал. — Клади в бардачок. Умница. Куда ехать-то за ними? А как долго? Учти, это тогда лишь задаток.

Катя достала из сумочки-норы сто пятьдесят рублей и положила в бардачок «задаток». «Москвич» — пикап на деле оказался резвей, чем о нем можно было подумать. Он нагнал старый «Опель» на выезде из поселка.

Марта повернула на шоссе в сторону Рыбачьего.


Глава 31
ВОДЯНОЙ — ВЕРСИЯ ЧЕТВЕРТАЯ

Солнце припекало, а рыба не клевала.

Кравченко опустил руку, исследуя температуру воды за бортом. Снял с головы пятнистую панаму, зачерпнул ею воду, как миской, и снова надел на голову, выливая потоки прохлады на себя.

— Хорошо.

— Куда уж лучше! — ответил Мещерский. — Ты чего, уснуть, что ли, боишься? Кочан свой капустный все водой поливаешь без конца?

— Малость надо освежиться. К мокрому и загар лучше пристает. У тебя вон все лицо уже обгорело, нос лупиться начнет, как луковица.

Лодка тихо качалась на маленьких волнах. В этот раз они даже не включали мотора. Черт его знает — опять заглохнет. От самого причала шли на веслах. Сначала пристроились культурненько на рейде напротив маяка. Отсюда открывался восхитительный вид. Но было, увы, слишком шумно. То моторку черти куда-то понесут, то катер. А потом появилась стая катамаранов — какие-то хмыри, видно, готовились к регате.

Пришлось смотать удочки, сняться с якоря и тихим ходом на веслах шлепать вдоль косы в сторону Рыбачьего в поисках местечка потише. Можно было, конечно, заплыть и еще дальше. Но где-то там уже начинались пограничные воды. А как в море разберешь, где своя волна, а где литовское зарубежье?

Рыба, однако, не клевала даже вблизи границы. Кравченко и так и эдак забрасывал снасть, колдовал с крючками, с наживкой, рылся, чертыхаясь, в пластиковом контейнере — вот двойник-крючок, вот тройник, а вот вообще чудо техники — какой-то японский «суперхук» — на кита, наверное, — с хитрой приманкой, имитирующей мелкую рыбку. В инструкции к нему черным по белому сказано — ни одна рыба при виде такой сияющей мельтешащей «рыбки» не устоит — проглотит. А тут хоть бы какая-нибудь жалкая килька клюнула! Точно сказано — не верь написанному, все ложь. И самое главное — не верь ценам в магазине «Рыболов-спортсмен». Не в деньгах счастье.

— Жарко. — Мещерский растянулся на корме, — Печет; — согласился Кравченко и через голову, даже не расстегивая «молнии», скинул вместе с футболкой и свою старую джинсовую куртку, облитую водой.

Слава богу, на этот раз обошлись своей одеждой, без дурацких резиновых штанов и рыбацких бахил.

Сброшенная куртка комом упала на уключину. Кравченко этого не заметил. Тронул весла, разворачивая лодку, чтобы солнце не слепило глаза. И куртка тихо, воровски сползла в воду.

— Ах ты, — Мещерский перегнулся за ней через борт. — Лови, разиня, уплывет!

Он ухватил куртку, сразу набрякшую водой, потяжелевшую, и вытащил добычу.

— Первый улов, держи, — он кинул куртку Кравченко, а тот швырнул мокрый ком на корму.

Мещерский смотрел на темно-синюю ткань.

— Знаешь, я все думаю об этом, — сказал он. — Никак не могу ни на что другое переключиться.

— Теперь думай не думай, — Кравченко хмыкнул. — Нас с тобой, Сережа, все равно никто не спросит.

Они переглянулись. Вот опять! Как та сказка про белого медведя. Ведь слово себе дали, зареклись — ни о чем таком здесь словом не обмолвятся. Это прямо как болезнь какая-то!

— Дергачев не мог убить эту женщину, Преториус, — сказал Мещерский тихо. Взгляд его по-прежнему был прикован к мокрой джинсовой куртке. — Чем больше я думаю об этом, тем сильнее убеждаюсь…

— Ну?

— В том, что, по крайней мере, это убийство он ну никак не мог совершить. А значит… И вообще, Вадя, если взглянуть на это убийство трезво, абстрагируясь от всего остального.., не отвлекаясь на разные там зигзаги чьей-то травмированной психики, не затуманивая себе голову разной мистикой, то получается… Вадя, получается, что самые первичные факты по этому убийству, известные нам.., уже почти самодостаточны. — Мещерский вскинул голову, ожидая каких-то возражений, но Кравченко хранил молчание. — И факты эти нам с тобой известны со слов Кати, а ей, в свою очередь, со слов троих свидетелей происшедшего в ресторане, один из свидетелей — официант… Факты эти указывают не на Дергачева в роли возможного подозреваемого, а на совсем другого…

— Сереж, ты это.., когда в логику свою ударяешься.., в дебри, ты бы хоть конспектик какой черканул сначала. — Кравченко налег на весла. — Коротенько бы тезисы набросал. А то ведь запутаешься вконец сам и меня запутаешь.

— В том-то и дело, Вадя, что здесь нет никакой путаницы. — Мещерский привстал и аккуратно расправил на корме мокрую куртку — пусть сушится на солнце. — Чем больше я думаю об эпизоде с Преториус, тем яснее мне становится, что ВСЕ с самого начала было возможно гораздо проще, чем нам кажется…

Проще, чем мы сами себе напридумали, поддавшись, — он огляделся, — влиянию этого места… Да, места!

Проще даже, чем… Вадя, я все тебя спросить хотел…

— О чем? — Кравченко медленно греб, однако лодка не двигалась, а кружила на месте.

— Там, в церкви, когда эта девочка испугалась, закричала… Она ведь тебя испугалась, а не этого нашего парашютиста с колокольни… Ты вот не думал потом, после, о…

— О том, с кем она меня там спутала, эта бедняжка? — Кравченко бросил весла. — Это я уже слыхал, Сережа.

— А вот эта куртка…

— Что — куртка?

— Ну тогда, в тот самый первый день, когда мы приехали, ты был в ней?

— В куртке? Не помню. Кажется. Ну да, я и приехал так. И потом все время здесь старую носил. Другую-то у меня Катька стибрила. Она ж из-за нашего сюрприза сюда чуть ли не голяком приехала. Одни купальники, сарафаны да шорты в сумку набила… А что ты на меня так смотришь?

— Мне кажется, — Мещерский даже побледнел, — Вадя, мне кажется, я… Черт, теперь все на свои места встает! Ну конечно!

Он не успел больше ничего сказать — со стороны маяка тревожно взвыла береговая сирена.

* * *

Держать в поле зрения зеленую машину было нетрудно. Марта гнала изо всех сил, но, видно, сил этих в стареньком «Опеле» было уже немного. «Москвичок» — «Свежая выпечка» — не отставал. Водитель, то и дело косясь на Катю, явно забавлялся этой погоней.

Мимо проплывали сосны, укрывающиеся в полосах сочной луговой зелени, автобусные остановки, придорожные магазины, а потом снова сосны и дюны. Слева синело море. А затем и справа сквозь сосновый лес забрезжила фиолетовая дымка, словно линия нового горизонта.

Живя в Морском и отлично зная, что до залива, отделяющего косу от материка — рукой подать. Катя за эти дни так и не побывала в той стороне. А здесь, в окрестностях Рыбачьего, коса сужалась, являя взору удобную бухту, врезавшуюся в высокий песчаный берег, — так называемую Грабскую петлю.

Лес вдоль шоссе заметно поредел, уступая место обширной пустоши, заканчивавшейся крутым обрывом к заливу. Деревянная лестница вела вниз по склону, дощатый настил покрывал зыбучий песок. Следом за «Опелем», резко сбавившим скорость, «Москвич» тоже замедлил свой ход, и Катя увидела впереди поселок Рыбачий: его удобную гавань, бетонированный молволнорез и дома, окружавшие бухту.

Слева, со стороны моря, шоссе пересекала узкая бетонка. Она вела к кирпичным приземистым корпусам какой-то фабрики. Два корпуса были явно заброшены. Кирпич выщербился, ржа источила балки и перекладины сталеконструкций, в темных провалах окон отсутствовали стекла, кругом все поросло травой и бурьяном и напоминало мусорную свалку. Валялись чугунные болванки, куски арматуры, битый щебень. Однако третий фабричный корпус выглядел иначе. Его покрывали строительные леса, он был огорожен забором. Стоял он чуть дальше остальных, почти на самом морском берегу. Рядом высилась башня строительного крана. А с шоссе на бетонку заворачивали груженые «ЗИЛы» и бетономешалка.

— Что это тут у вас? Завод? — спросила водителя Катя.

— Раньше рыбоконсервный комбинат был. На весь Союз гремел. Шпроты в банках покупала? Ну! Сайру там, сардины — все отсюда. А потом лопухнулись, обанкротились, закрыли все. Народ поразбежался. Сейчас один мужик нашелся, чего-то тут приватизировал.

Снова вроде закопошились, строят-ломают. Мы вот тут все гадаем — хватит у него денег до ума-то все довести, нет? Ну, дальше-то куда?

— Как прежде, за той машиной.

«Опель» тем временем въехал в поселок. Рыбачий напоминал Морское, только был немного побольше.

Кроме старых рыбацких домов, здесь были и другие строения — в основном серые коробочки пятиэтажек.

А справа от дороги в тенистом сосновом бору прятались прекрасные новые кирпичные коттеджи, видимо, построенные какой-то фирмой по единому проекту и плану. Фасады их были обращены в сторону залива. И вид из окон на тихую бухту был, наверное, потрясающим.

«Опель» проехал мимо коттеджей. Дорога плавно огибала бухту. Внизу у причала, как и в Морском, на воде покачивались пришвартованные моторки и катера.

Дом, возле которого остановилась Марта, стоял на самой окраине поселка. Он располагался на отшибе, среди сосновой рощи, отгороженный от дороги только широким подстриженным газоном и невысокой кованой оградой — всего-то вполовину человеческого роста.

— Останови-ка здесь, — попросила водителя Катя.

Место было вполне подходящим — сосны, сосны, сосны. — Сколько с меня еще? — Она полезла за деньгами в сумочку.

— Нисколько, ништяк. Я думал, до канадской границы гнаться будем, — водитель засмеялся. — Ты того, не очень-то там разоряйся. Парня своего пожалей. Дело-то житейское.

— Ладно, не учи, спасибо, что подвез. — Катя закрыла дверь «Москвича». Медленно и осторожно направилась к ограде. Калитка была распахнута, а вот въездные ворота так и не были открыты. Видно, загонять машину на участок Марта не собиралась.

Лужайка перед домом была пуста — Марта успела уже войти в дом. Катя остановилась у ограды. С правой стороны ее кованые узоры густо оплетал плющ. За этой зеленой ширмой можно было надежно укрыться.

Катя решила повременить и немного оглядеться.

Этот дом… Он выглядел как с иголочки. Двухэтажный, высокий, из темно-красного кирпича, с пристройками и гаражом, с широкой открытой верандой, опоясывающей его, словно ажурная юбка. Крыша была ломаной, крытой черепицей. Второй этаж украшали балконы и балкончики, эркеры и мансарды. Участок рассекали выложенные плиткой дорожки. Все они вели от дома к въездным воротам и к задней калитке, к обрыву, откуда открывался вид на залив. Участок был отлично ухожен, чуть ли не вылизан до зеркального блеска. Во всем чувствовалась заботливая и умелая хозяйская рука.

Катя разглядывала веранду. На ней стояла плетеная летняя мебель. А на широких перилах и на специальных деревянных подставках зеленой шеренгой выстроились чудесные комнатные цветы, вынесенные на солнце. Веранда буквально утопала в зелени: голубые пышные гортензии соседствовали здесь с лиловыми бегониями и ярко-карминовыми цветами бальзамина.

Щедро и радостно цвели гибискусы — китайские розаны в изящных терракотовых кашпо. Во всем чувствовалась забота, хороший вкус и привычка к домашнему уюту, порядку и красоте.

В доме послышался шум, словно где-то в комнатах что-то упало или сквозняк с силой захлопнул дверь.

Катя выжидала за оградой, не отрывая глаз от веранды. Широкие светлые окна, выходившие на нее, были плотно зашторены сиреневым тюлем. А за стеклами Катя разглядела решетки — крепкие, красиво выкованные. По-европейски открытый дом был изнутри надежно защищен от непрошеных гостей.

Входная дверь распахнулась, ударившись о косяк, — на веранду вышла Марта с охапкой скомканных вещей в руках. Она сбежала по ступенькам и ринулась к машине. Там кое-как, беспорядочно, запихала вещи на заднее сиденье. Что-то упало в траву, но Марта даже не нагнулась. Казалось, она по-прежнему ничего не видит, ничего не замечает. Бросив вещи, она снова вернулась на веранду и в спешке ударилась локтем о деревянную подставку для цветка. Марта застыла. Она озиралась по сторонам с таким видом, словно с ужасом ждала, что вот-вот из-за плетеного кресла вылезет и бросится на нее какая-нибудь кошмарная жуть вроде метрового паука.

И вдруг она точно очнулась от забытья — с яростью пнула ногой подставку, и стоявший на ней горшок с пышно цветущим гибискусом опрокинулся, с треском расколовшись об пол. Темная земля засыпала ступеньки, листья и пунцовые соцветия китайского роза на разлетелись по веранде. Марта закрыла лицо руками и зарыдала.

Катя хотела броситься к ней. Но тут со стороны дороги донесся шум мощного мотора. Возле дома затормозил знакомый серебристый «Мерседес». И Катя снова затаилась в своем убежище. Марта тоже услышала машину. Она попятилась в глубь веранды и.., внезапно судорожно схватила первое, что попалось под руку, — горшок с бальзамином. Она держала его так, словно это был не хрупкий комнатный цветок, а увесистый камень, предназначенный для метания в голову врага.

— Марта! — раздался голос Сукновалова. — Марта, ты дома? Это я.

Сукновалов быстро шел по дорожке к дому. Катя из-за ограды видела его широкую спину, покатые плечи, подбритый затылок. Он был одет, как всегда, — немного странно для своего возраста, слишком уж молодежно — в тесные облегающие джинсы клеш и модную потертую джинсовую куртку, украшенную вставками из кожи. Этот крикливый деним обтягивал его медвежью фигуру, едва не лопаясь по швам.

— Марта? — Сукновалов вдруг остановился как вкопанный — он увидел ее на веранде. — Что.., что такое? Что случилось? Где ты была? Я так волновался, я всю ночь тебя искал.

Марта подняла горшок с бальзамином.

— Да что с тобой такое? Что стряслось? — Сукновалов спросил это, заметно понизив голос и — Катя видела — быстро, остро, тревожно оглядываясь по сторонам.

— Не подходи ко мне! Не смей! — Голоса Марты тоже было не узнать. Таким он был испуганным и враждебным.

— Да что случилось? Марта! Что с тобой? Ты заболела? Ты что, не узнаешь меня? Марта! — Сукновалов шагнул вперед. Марта отшатнулась.

— Не подходи! Не подходи ко мне, слышишь! — Она снова захлебывалась от рыданий. — Я.., звонила…

Я все теперь знаю… А ты… Кто ты такой?! Кто?

— Да ты что? У тебя температура, что ли? — Сукновалов рванулся к ней, и Марта отскочила в глубину веранды. — Дурочка, да что произошло? Почему ты в таком диком…

— Кто ты такой, скажи мне! — крикнула Марта исступленно. — Ответь!

— Да что с тобой? Что ты говоришь такое, что?

— Ты не Сукновалов! — Марта бросила это ему как вызов. — Все ложь! Все это, и это, и это ложь, — она обвела яростным, испуганным взглядом веранду, лужайку, кусты, ограду, машины. — Ты не Сукновалов!

И зовут тебя не Григорий. Это его так звали, его! А не тебя!

— Ну-ка пойдем в дом. Поговорим там. Здесь не место, — голос Сукновалова теперь тоже звучал по-другому.

— Не приближайся ко мне! — взвизгнула Марта и снова подняла свой жалкий горшок с цветком. — Боже мой.., боже, какая я была дура, какая идиотка… А ты?

Кто ты такой, кто? Я звонила в больницу… Это ее фамилия была, ее! До замужества. И муж мне ее все сказал: это ее брата так звали — Григорий Петрович Сукновалов! Ее пропавшего брата. А ты…

— Я тебе все объясню, только не смей орать на меня. Не смей на меня орать! — Сукновалов ринулся к ней. Марта испуганно вскрикнула и запустила в него цветком. Терракотовый горшок ударил Сукновалова в плечо. Но он, казалось, этого даже не чувствовал — в одну секунду подскочил к Марте, облапив ее маленькую фигурку, скрутил ей руки, зажал рот и поволок к двери.

Катя кинулась к калитке. Все произошло так быстро! Но пока она огибала участок, дверь за ними уже захлопнулась. И стало тихо. Катя пересекла газон, влетела на веранду. Нет, она не боялась. Страха не было — был какой-то глупый, совершенно телячий азарт, да еще лихорадочная спешка — только бы успеть!

Она дернула ручку — заперто. Замок защелкнулся изнутри. Катя бегом обогнула веранду — окна, эти чудесные светлые окна, укрытые от чужого взора густым сиреневым тюлем, везде, везде забраны решетками!

И дорога пуста. В этот тихий полуденный час тут никого нет. Местные все на работе, курортники на пляже. Только ветер с залива шумит в кронах сосен.

И крик «Помогите!» так и застыл на Катиных губах.

Все равно, кричи не кричи… Она спустилась вниз, снова бегом обогнула дом — глухие кирпичные стены, запертый гараж. Рядом с гаражом к дому лепилась небольшая кирпичная пристройка в один этаж. Окно тоже было единственным и странно круглым, как в корабельной каюте. Имелась и тесовая аккуратная дверь.

Строение удивительно смахивало на баню. Трудно было сказать, сообщается ли эта баня с комнатами, и все же…

Катя робко дернула дверь, почти без всякой надежды: на окнах решетки, кто же оставит незапертой дверь?

Но дверь открылась. И Катя вступила в душный сумрак, пропитанный ароматом струганного дерева, хвои, мяты и эвкалипта. Да, это была действительно баня, с парной и финской сауной. И все здесь тоже было устроено по-хозяйски — отлично и продуманно.

За парной располагался отделанный деревом просторный предбанник, и… Рядом с вешалкой, где висели полотенца и махровые халаты, была еще одна дверь.

По виду — обычная, межкомнатная.

Катя прислушалась. Из глубины дома слышались звуки: вскрики, плач. И чей-то голос, басовитый и глухой, что-то бубнил, бубнил. Слава богу, Марта еще жива, а значит…

Катя быстро огляделась — забраться в чужой дом, тем более в такой — это, знаете ли, пахнет керосином.

Ну и что же дальше? Что предпринять? Как спасти ее?

И как при этом остаться живой?

Катя дернула дверь — ага, закрыта. Но.., это ведь не та входная, мощная бронированная дверь. Эта дверь внутренняя, отделяющая сауну от.., быть может, от ванной комнаты? Или там, за дверью, коридор? И замок здесь должен быть… Катя дернулась, осматривая ручку. Замок ерундовый, просто внутренняя защелка.

Она и защелкнулась. Катя плавно повернула ручку вправо — не идет. Влево.., потянула на себя, одновременно плечом стараясь немного приподнять дверь, и… щелкнуло, ручка повернулась. Катя открыла дверь и осторожно выглянула — так и есть, широкий коридор.

И света в нем нет. Катя ощупью продвигалась вперед.

Налево.., вот он, вот же выключатель. Так, налево действительно ванная, туалет, еще дверь.., светлая просторная комната с устланным мягким ковровым покрытием полом, шведской стенкой и велотренажером.

Маленький домашний спортзал. Коридор неожиданно повернул, расширяясь, светлея. Катя попала в просторный холл. Это была большая зимняя терраса, заставленная мягкой новой мебелью — диванами, креслами, низкими столиками. В углу красовался огромный японский телевизор. Пол украшал сиреневый ковер. Большие окна — те самые — наглухо закрывали сиреневые шторы из тончайшего тюля.

— А я говорю, что ты будешь слушать! — Гневный окрик за стеной разорвал тишину дома. — Ты должна выслушать меня! Не отворачивайся, смотри мне в глаза! Я кому сказал, не смей, дрянь…

— ..Ну, прости, прости, прости, прости, прости меня! Я умоляю тебя, прости!

Катя едва не закрыла уши руками. Голос набирал силу и высоту, ввинчиваясь в пустоту, словно гамма, сыгранная на расстроенном рояле, где все клавиши западали, а звуки кромсали слух резкостью и фальшью.

— Марта, прости меня! Ты же добрая, ты умная. Ты же видела жизнь. Ты знаешь, что это за сука такая — жизнь… Тебе это не нужно объяснять. Потому что тебе тоже было больно и страшно. И ты тоже хотела все обрубить — разом, одним махом. Оборвать все. И начать все заново… Все, все изменить!

КАК СПАСТИ ЕЕ ОТ НЕГО? Катя, сжавшись в комок, слушала эти крики за дверью. И КАК НАМ ВЫЙТИ ИЗ ЭТОГО ДОМА ЖИВЫМИ? Нет, страха в ее душе по-прежнему не было. Но этот голос… Этот знакомый и одновременно изменившийся до неузнаваемости голос пугал ее до жути, до дрожи. Нет, это не был страх.

Потому что словом «страшно» невозможно было вы разить то, что она чувствовала, СЛЫША ЕГО В ДОМЕ.

Голоса доносились из спальни. Катю от них отделял холл, перегородка и полуприкрытая дверь — белая, с изящной округлой медной ручкой, сиявшей в лучах струившегося солнечного света, как слиток золота.

— Марта, я тебе все сейчас расскажу. Все. Тебе одной. Только выслушай меня! Не бойся, ну не бойся же меня. Чем хочешь поклянусь — я тебе ничего не сделаю. Я никогда, слышишь ты, никогда, ни при каких обстоятельствах, не причинил бы тебе зла. Как только я тебя впервые увидел.., помнишь? Ты не забыла ту нашу первую встречу? Взгляни на меня, ну! Не отворачивайся. Ты ведь не забыла, нет? Как только я тебя увидел, я понял — ты создана для меня и ты будешь со мной. Я не верил сначала. Марта. Я не смел в это даже поверить. Я боялся, а вдруг это обман, мираж? Я смотрел на тебя, встречался с тобой, разговаривал, гулял, спал с тобой, занимался любовью, но все равно никак не мог поверить, что… А потом я убедился. Я убедился, что это правда, ты слышишь? Я прочел это в твоих глазах. Когда ты смотрела на меня, когда рассказывала мне о себе, о своей жизни, о своем ребенке, о своих потерях, о страдании — я прочел это в твоих глазах. И они не лгали. Я понял, что только ты, одна ты сможешь все понять, если обстоятельства заставят меня рассказать тебе все. Если это произойдет, думал я, то ты, именно ты, Марта, будешь моей книгой, моим дневником, что примет на свои чистые, незапятнанные страницы всю мою боль, как и я.., ты слышишь меня, как и я пытался принять, понять и облегчить твою боль.

Катя услышала сдавленные всхлипы — Марта рыдала.

— Ну не плачь, не надо.., теперь ты сядешь. Вот так, — его голос дрожал, как струна. — И не будешь вырываться из моих рук. И успокоишься…

Рыдания не стихали, становились все громче.

— Ты успокоишься. И выслушаешь меня. Так получилось со мной, Марта, так получилось в моей жизни.

Как и в твоей. Мне пришлось перечеркнуть все разом.

И начать сначала, с нового листа. Но я не мог… Я должен был думать о будущем, я обязан был обезопасить себя от прошлого.

— Кто ты такой? Кто?! Как ты стал Сукноваловым?

Что ты сделал с ним, с ее братом? Убил? А ее ты тоже убил? За то, что она все узнала, догадалась? — Марту душили рыдания. — Господи, я же сразу, сразу должна была все понять… Какое у нее стало лицо там, в ресторане, когда она услышала твое имя, когда я вас познакомила…

— Но кто же знал, Марта! — Его голос снова начал наливаться гневом, истерикой и дрожью. — Откуда я знал, что эта шлюха, эта стерва — родная сестра того…

Марта, выслушай меня, пойми. Я сделал это не нарочно. Меня вынудили обстоятельства. Мне нужно было уехать, мне нужны были документы. А он, этот ее братец, — жалкий спившийся алкаш.., его даже никто не хватился там. Он жил один в этой их гребаной Риге, и я… Я рискнул, я должен был рисковать! А потом…

Потом, Марта, я жил здесь. Я работал дни и ночи, как каторжник, я много чего добился своим трудом. Я встретил тебя. Вспомни, ну вспомни же, как ты радовалась моим успехам, моим делам, моим планам. Я был счастлив, я был безумно счастлив близостью с тобой. Я думал — впереди у нас долгие годы счастья. И вот все обрушилось разом из-за того, что черт принес сюда к нам эту злую стерву с ее хахалем. Эту дрянь, оказавшуюся твоей подругой, догадавшуюся обо всем и посмевшую угрожать мне! Что было мне делать, Марта?

Я хотел спасти — не себя, нет. О себе я не думал, поверь мне. Я хотел спасти наше с тобой счастье, наш дом, спасти наши надежды, наш с тобой мир… Я не мог позволить ей, этой развратной шлюхе, открыть свой поганый рот и рассказать тебе правду, ту правду, которую она считала своей! Я чувствовал, Марта, да, я чувствовал, я читал по твоим глазам, что никогда не врут, я читал это уже потом, после… Ты всегда была умной. Ты могла догадаться. Вспомнить, задуматься, сопоставить факты и… И меня терзал страх — не за себя, опять же о себе я не думал. Я боялся за нас с тобой, страшился потерять тебя, утратить навеки. Я так хотел, чтобы мы поженились, чтобы как можно скорее уехали отсюда. И остались там навсегда. Понимаешь?

Там, где волей случая родился этот твой постный прохиндей — братец, там, где и ты могла родиться и жить, не зная забот. Там, где никто бы не совал носа в наши дела и не лез с вопросами о нашем прошлом. Потому что прошлое — это, Марта, никого, кроме нас, не касается, никого не колышет!

— А та девочка? — Марта спросила это очень тихо. — Ее это тоже не колышет? Больной ребенок…

Я тебе сама о ней все рассказала. Ты так жадно слушал, Гриша… Боже, я даже сейчас помню твое лицо, как ты слушал. Я так торопилась все рассказать тебе, потому что испугалась, как дура… Торопилась поделиться, переложить, как прежде, свой страх, свою боль на эти могучие, надежные плечи.

— Марта, родная моя!

— О, как ты жадно меня слушал. И смекал, да? Ты снова испугался за нас, да? И сразу же заторопился ехать, заторопился по делам… Помнишь, еще не успел забыть? Позавчера днем?

— Ну да, да! Но что мне оставалось? Девчонка шлялась по берегу. Клянусь, я бы пальцем до нее не дотронулся. Я даже не видел ее.., там не видел… А она подглядывала, шпионила, эта маленькая сучка! Марта, не смей на меня так смотреть! Слышишь, прекрати, не смей! Ты не смеешь меня осуждать за ее смерть. Ты! Да ты же сама… Да, я утопил эту психованную сучку, чтобы она больше не вякала о том, чего все равно не могла понять своими недоразвитыми мозгами. Да, я ее убил, потому что у меня не было выбора. А ты? Ты убила свое родное дитя.., ты.., ты его прикончила вместе с этим своим ублюдком-спасателем!

— Зачем тебе нужны были новые документы? — Голос Марты был тихим и прерывистым, словно ей мешало говорить удушье. — Зачем тебе потребовалось менять имя, бежать?

Катя медленно, очень медленно двинулась вперед.

Так. Они в спальне за дверью. Он с ней. И у него наверняка какое-то оружие. Но до тех пор, пока не откроешь дверь, не увидишь ни ножа, ни пистолета. Ни кастета, ни топора. Впрочем, топор в руках маньяка — это только когда крутят очень, очень, очень страшное кино. А здесь…

Сиреневый ковер под ногами был мягким и пружинил, как мох, скрадывая звук шагов. Катя безнадежно оглядела холл — вазы на столиках, лампы, свечи. Нет даже камина — ни кочерги, ни тяжелых щипцов для дров. Тяжелых, увесистых. Марта швырнула в него цветочным горшком с пунцовым бальзамином. Грозное оружие, слону — дробина… А тут и цветов-то нет…

На светло-лиловом диване среди подушек что-то темнело. Какой-то предмет.

— От кого ты бежал? Ответь! Что ты натворил там такого, что пришлось убегать и менять имя? — Марта, еле справляясь с удушьем, спрашивала, спрашивала.

Катя нагнулась — на диване лежала телефонная трубка. Она подняла ее, включила, не веря ни во что: провода обрезаны или оборваны. Ведь так, именно так всегда и бывает, когда крутят очень, очень страшное кино и вот такие истории идут к развязке…

В трубке запульсировали гудки. Телефон работал.

Как ни в чем не бывало.

— От кого ты скрывался, что ты натворил?! — Марта уже кричала. И в голосе ее теперь звенело бешенство. Не отчаяние, не страх, не боль, а бешенство, ярость оскорбленной, раненной в самое сердце женщины, матери. — Что ты сделал там, откуда бежал? Отвечай мне! Кого ты убил там?!

— Замолчи!

Катя набрала номер. Ей почти сразу же ответили.

Так было странно слышать тот голос в трубке и этот за дверью:

— Замолчи! Тварь! Замолчи!

— Кого ты прикончил там? И сбежал сюда? А потом начал и тут резать, калечить, терзать, убивать!

— Замолчи!

Сукновалов взревел, Марта захрипела. Катя ринулась вперед и распахнула дверь. В руке ее была только телефонная трубка. Телефон работал, и на том конце еще не дали отбой.

Они были на кровати. Сукновалов повалил Марту навзничь, придавил всей тяжестью своего грузного тела и бешено, остервенело тряс ее за плечи, повторяя:

«Замолчи! Замолчи!» Голова Марты моталась из стороны в сторону, она судорожно цеплялась за смятое шелковое покрывало, пытаясь вырваться.

— Отпусти ее! — крикнула Катя.

Он обернулся. Так стремительно, словно его ударили.

— Я все слышала. — Катя чувствовала, что ее язык примерзает к губам под его взглядом. — Мы.., мы с Мартой условились… Я все время была тут за дверью…

Вы не смеете больше… Я вызвала милицию. Они едут сюда… Они слышали все до последнего слова… Слышат сейчас. — Катя бросила трубку на постель.

В спальне было тихо, из трубки доносился тревожный и какой-то механический, неживой голос, точно говорил робот: «Алло, вы слушаете меня? Опергруппа выехала, алло! Оставайтесь на месте… Опергруппа выехала…»

Сукновалов отшвырнул Марту, спрыгнул с кровати…

— Григорий Петрович… — Катя, чтобы не пятиться, чтобы только не пятиться от него, влипла, впечаталась спиной в дверной косяк. Страха не было, нет. Бояться уже было нечего — он стоял перед ней. Было только очень холодно. И еще как-то пусто — словно уж все равно. — Григорий Петрович…

Он был безоружным. В руках у него, так же как и у Кати, как и у Марты, не было ничего — ни пистолета, ни ножа. Может быть, он просто не успел их достать?

Или не хотел пачкать кровью это шелковое покрывало, этот сиреневый ковер, не хотел осквернять этот дом, что выстроил по своему желанию, своими руками?

Он смотрел на Марту — она скорчилась в углу кровати растерзанная, заплаканная. Но сейчас она уже не рыдала. И не задавала никаких вопросов. Она приготовилась сражаться. Сопротивляться, биться с ним до последнего вздоха.

Сукновалов обогнул кровать. Катя замерла — вот сейчас… Его лицо в этот момент… Так хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть его, но…

В конце спальни была еще одна дверь. Сукновалов бросился туда.

Катя схватила Марту и потащила ее к выходу. Ноги ее подкашивались.

— Ты думаешь, он крюк для петли побежал искать? — угрюмо и совершенно спокойно спросила Марта. — Там через ванную выход в спортзал, а оттуда в коридор и в сауну, а там у нас еще один выход.., дверь…

Они выскочили из дома. Лужайка была залита солнцем. Калитка по-прежнему распахнута настежь.

Раздался визг шин по асфальту. Их опередили. «Мерседес» рванулся от дома, словно стартовал в небо.

Марта оперлась на ограду, повисла на ней в полном изнеможении. На свой старенький «Опель» она даже не смотрела.

— Уйдет! — Катя кинулась к машине. — Он же уйдет!

— На суше тут только одна дорога. — Марта снова говорила так, словно еле-еле справлялась с удушьем, — по морю — сколько хочешь. У него катер.., наш катер вон там, у причала, — она вдруг всхлипнула и кивнула, но не в сторону залива, а в сторону едва видневшихся из-за сосен корпусов рыбокомбината.

Катя побежала на дорогу: ждать, пока приедет милиция, бессмысленно, Марта останется и все им расскажет. Надо бежать на причал, чтобы хоть кого-то предупредить, чтобы ему не дали уйти. По дороге со стороны Морского двигался грузовичок. Катя кинулась наперерез, не раздумывая. Это была «Газель», и «Газель» удивительно знакомая… За рулем сидел Илья Базис. Он тоже увидел Катю и резко затормозил.

Послышался рев сирены. Из-за сосен показалась еще одна машина — «газик» с мигалкой, мчавшийся на полной скорости. Не милицейский, привычно желто-синий, а буро-зеленый, военный. Он тоже затормозил, и из него выпрыгнули солдаты и офицер. Это был поднятый по тревоге пограничный наряд.

* * *

Небольшой белый катер стремительно пересекал бухту, направляясь в сторону литовской Ниды. Мещерский даже привстал в лодке: вот такое маневренное двухместное скоростное чудо он всегда провожал взглядом, в котором зависть соседствовала с восторгом. Катер был отличной машиной. И сейчас какой-то счастливец резвился на нем, выписывая на волнах лихие виражи.

— Глянь-ка. — Кравченко тоже вскочил, причем так стремительно, что едва не опрокинул лодку.

Со стороны маяка вслед за белым чудом мчался на полном ходу еще один катер — серо-стальной, военный.

— Береговая охрана, — определил Кравченко. — Браконьера, что ли, накрыли?

Белый катер шел на предельной скорости, и расстояние между ним и «охранником» увеличивалось.

— Не догонят. — Мещерский внезапно ощутил какое-то смутное беспокойство. Белая молния на воде больше не вызывала у него зависти и восхищения. Мещерский тревожно оглянулся на друга. — Почему это они за ним, а?

Кравченко вглядывался в даль.

— Один человек в катере, — сказал он. — На браконьера что-то не похоже.

Катер, оставляя за собой пенные буруны, мчался вдоль косы в сторону Ниды. Снова надрывно взвыла сирена — на этот раз корабельная. И внезапно наперерез катеру из-за мыса в бухту вошло еще одно темно-зеленое военное судно. С его борта резко на всю бухту прозвучала команда: «Катер 12-12, глушите мотор, приказываю остановиться!»

— Пограничники, — Кравченко хищно следил за погоней, — путь ему отрезали.

«Катер 12-12, остановитесь!»

— Как же, щас, так он вам и дался, — Кравченко перепрыгнул на корму к мотору. — Серега, на браконьера это совсем не похоже. Это больше похоже знаешь на что?

И тут уже со стороны берега послышался вой сирены — на этот раз милицейской.

Белый катер, зарываясь носом в волну, стремительно развернулся, уворачиваясь от пограничников и от почти настигшего его «охранника». Какое-то мгновение он еще лавировал, пытаясь проскочить между сближающимися военными судами в открытые воды, но…

Но уйти в море было уже невозможно, путь был блокирован. И тогда катер, взвыв мощным мотором, описал полукруг и ринулся к берегу наискось бухты.

Оглушительно выла корабельная сирена, с борта «пограничника» неслись команды. Но белый катер мчался к берегу. От моторки его отделяло всего метров триста.

Кравченко завел мотор, двигатель лодки глухо заурчал.

Катер летел прямо на песчаную отмель — его капитан вдруг резко сбросил скорость. Кравченко направил лодку наперерез катеру. В какую-то сумасшедшую секунду Мещерскому показалось, что они вот-вот столкнутся, но… Кравченко знал, что делал, моторка вильнула и пристроилась в корму катера. И теперь они увидели того, кто им управлял, отчаянно, ловко и рискованно уходя от погони.

— Черт, ты посмотри! — Мещерский от неожиданности снова привстал, но лодку рвануло вперед, и он шлепнул на корму. — Это ж они его преследуют, черт…

Катер плавно, точно касатка-альбинос, выскочил на отмель и зарылся килем в песок. Человек, управлявший им, спрыгнул в воду и бросился бежать, сдирая с себя на ходу тесную джинсовую куртку. Бежал он тяжело и грузно, увязая в песке, беспрестанно оглядываясь в сторону бухты.

— Лодку вытащи, — скомандовал Кравченко растерявшемуся Мещерскому и тоже прыгнул в воду — тут было уже неглубоко. Он несколькими сильными взмахами доплыл до берега и бросился за убегавшим.

Мещерский на веслах догреб до отмели, не спуская глаз с двух стремительно сближавшихся мужских фигур. Когда лодка и катер сравнялись и он увидел его, этого человека… За ним гнались, и это могло произойди лишь по одной-единственной причине. Но как они вышли на него? Тем же логическим путем, сопоставив некоторые факты, на которые и они с Кравченко, хоть и поздно, но все же обратили внимание…

Мещерский с усилием вытолкнул лодку на берег, бросил весла: ЧТО С КАТЕЙ? Где она? Знает ли об этой погоне? Сирена воет так, что и мертвого поднимет.

Все Морское, наверное, уже в курсе, кого ловят. И весь Рыбачий.

Мещерский побежал за ними. Как они вышли на него, каким образом? И почему это произошло именно сегодня, когда еще вчера вечером подозреваемым номер один у них был Дергачев? Что же случилось?

Неужели произошло еще одно убийство? Мещерский похолодел: что с Катей, где она? И что с этой девушкой, его невестой, Мартой?

Этот бег по отмели… Мещерский из последних сил пытался догнать Кравченко и хоть как-то ему помочь.

Эта погоня… Да, наверное, это развязка. Но, как и те смутные догадки, туманные намеки и шаткая логика поиска, она, эта развязка, все равно не раскрывает всех тайн… Главной тайны… Мещерский споткнулся и едва не упал. Он находился у подножия песчаного обрыва. Желтая стена дюны уходила круто вверх. По склону карабкались два человека. Один убегал, другой догонял, настигал его.., настиг, схватил за ноги, с силой рванул, не отпуская. И вместе с осыпавшимся песком оба кубарем покатились вниз.

Кравченко вскочил первым. Сукновалов… Мещерский, подбегая, видел, как медленно и с каким усилием тот встает. Но вот и он выпрямился… Послышался щелчок. Мещерский замер на месте: в руках Сукновалова теперь блестел нож с длинным выкидным лезвием.

— Григорий Петрович! — крикнул Мещерский. Потом, позже, он с мучительным стыдом вспомнил это свое чуть ли не умоляющее восклицание. Но в ту минуту, уже зная почти все, видя его перекошенное, искаженное лицо, этот его нож с выкидным лезвием — нож, которым охотники разделывают окровавленные туши, а десантники перерезают глотки вражеским часовым, все равно очень трудно, почти невозможно было поверить, что этот человек и есть…

— Брось нож! А ты уйди отсюда! — Кравченко резко оттолкнул Мещерского. И в этот момент Сукновалов бросился на него, как кабан бросается на ранившего его стрелка.

Удар, глухой крик боли… Кравченко увернулся, схватил Сукновалова за кисть и с хрустом рванул вверх и назад. Сукновалов выронил нож, Кравченко сбил его с ног, опрокинул, прижал, вдавливая его лицо в песок, заламывая руку за спину.

Милицейская сирена выла уже совсем рядом, на гребне дюны. Наверху на шоссе останавливались машины. Слышались отрывистые команды, лай овчарки.

Мещерский поднял нож. Сукновалов не шевелился.

Лицо его было в песке. Кравченко отпустил его, только когда к ним спустились милиционеры с собакой на поводке. Овчарка обнюхала распростертое тело и глухо зарычала.

— Вставайте, — приказал Сукновалову патрульный, — нечего лежать, вставайте!

— А второй патрульный хлопнул Кравченко по плечу и забрал у Мещерского нож.


Глава 32
ЧУЖОЕ ИМЯ

Прошло шесть дней. И вроде бы ничего, совсем ничего не изменилось в Морском. Так, по крайней мере, казалось Кате. Но она была не права.

Дни тянулись тихо, спокойно и лениво, каки на настоящем морском курорте. Август мало чем отличался от июля. Лишь тем, что после обеда приловчился накрапывать легкий грибной дождик да на клумбах во всех палисадниках буйно цвели георгины, гладиолусы и первые астры.

Отпуск близился к финишу. Кравченко и Мещерский вместе с Ильей Базисом наведались в Калининград и приобрели обратные билеты на самолет. Катя почти все время проводила на пляже, загорая в шезлонге и листая от скуки старые журналы, найденные в гостинице.

Юлия по-прежнему была занята с утра до вечера: в «Пан Спортсмен» прибыли еще две супружеские пары с детьми на весь август на полный пансион. Катюшин тоже где-то пропадал. В Морском по-прежнему было полно милиции и то и дело, как судачили на всех углах, наведывался следователь прокуратуры из города.

Марта переехала к Михелю Линку и поселилась в церковном флигеле. Ее на допрос в прокуратуру не вызывали. Следователь приезжал к ней сам, и они очень долго беседовали.

А затем как-то вечером Линк зашел в бар гостиницы и через Юлию попросил Катю взять с собой Марту в Калининград, когда они будут возвращаться. «Я предлагать ей возить ее туда сам, прямо сейчас, — сказал он смущенно. — Но она не хотеть. Она хотеть ехать только с вами, Катья».

Но вообще-то о Марте в стенах «Пана Спортсмена» в эти дни почти не говорили. Не говорили и о другом человеке. Ждали, надеялись: вот-вот явится, должен явиться Катюшин и все расскажет. А как же иначе?

Катя хоть в этом не ошиблась — черту под всей этой историей должен был подвести именно участковый.

Он был знаком с ходом расследования и, возможно, знал то, что жаждали, не показывая вида, узнать все без исключения, сгорая от нетерпения и любопытства.

— Учитесь властвовать собой! — назидательно декламировал Мещерский, чутко угадывая всеобщее напряжение.

За эти шесть дней они с Кравченко как ни в чем не бывало спозаранку отправлялись на рыбалку. И дважды вернулись со скромным уловом. Кравченко от этого был на седьмом небе. А Катя каждый вечер, раззадоренная их пылкой похвальбой, собиралась в море вместе с ними, но каждое утро в половине пятого малодушно откладывала этот подвиг на потом и снова засыпала.

— Учитесь властвовать собой, братцы, — говаривал Мещерский, устраиваясь, — по своему обыкновению, после обеда под навесом летнего кафе. Кравченко в дни рыбалки сразу же после обеда бухался спать. «Как колода!» — сердилась Катя.

Сама она после обеда на пляж не ходила. Пережидала то зной, то грибной дождик, болтала с Юлией, тормошила Мещерского, донимая его расспросами о той, уже почти позабытой им за эти сумасшедшие недели поездке в Германию и Польшу, закончившейся рыцарским шоу под стенами старого замка в Голлау.

О Сукновалове Катя не заговаривала. Мещерский заговорил о нем сам. Причем заговорил так, что сначала Юлия пришла под навес, а затем и Базис бросил стучать молотком в гараже и принес всем холодного пива.

— Учитесь дружить с логикой. — Мещерский глянул на Юлию и вздохнул. — Логика самодостаточна;

Она дает ясные и простые ответы. Дисциплинирует нас. Вносит хоть какой-то порядок в этот суматошный хаос, в котором мы существуем. Логика возвращает нам наш привычный взгляд на мир, ставит все с головы на ноги. Вселяет в нас уверенность в том, что.., что некоторые сказки — это всего лишь сказки, миф, а жизнь идет своим обычным чередом.

— Разве это так уж хорошо? — спросил Базис.

— Для кого как, — Мещерский пожал плечами. — Лично я чувствую себя гораздо спокойнее, увереннее.

Особенно в таком легендарном, овеянном столькими мифами месте, что.., как магнит притягивает несчастья и преступления. Юленька, вы что-то хотите возразить?

— Нет, не хочу. — Юлия посмотрела на Катю. — Продолжайте, Сережа, хочется еще послушать про эту вашу логику — палочку-выручалочку. И про простые, ясные ответы. Может, тогда и мне немножко полегчает, а?

— Ну, насчет ответов… Сначала насчет вопросов.

Задача все время усложнялась. Сначала было одно убийство, затем мы неожиданно (я говорю только о нас, приезжих) узнали еще о трех смертях. И потом был найден труп этой бедной девочки в бочке. Три первых убийства девушек явно свидетельствовали, что…

Я намеренно не стану сейчас касаться легенды о Водяном, логика с этим вашим чудом-юдом просто несовместна.

— Твоя логика, Сережа, — заметила Катя.

— Да, моя, а я только ею и оперирую. Да, те три убийства выглядели как серийные. Убийство Крикунновой было похоже на устранение свидетеля. Сложнее обстояло дело с убийством Ирины Преториус. Мы немало обсуждали его. Кое-что, как оказалось, мы нащупали чисто интуитивно, угадали. Однако запутались в самом главном. А ведь в этом убийстве — в единственном из всех — мы, и этот ваш Катюшин, и милиция, и прокуратура с самого начала располагали самым главным, самым ценным и основным для раскрытия дела.

— Чем? — спросила Юлия.

— Свидетельскими показаниями. — Мещерский вздохнул, точно сожалея о чем-то. — Почти с самого начала были и показания Чайкина, и показания Марты, и самого его… Сукновалова. И затем добавились еще показания официанта ресторана. Чем больше я думал обо всех этих свидетелях и их рассказах, тем яснее сознавал — их слова нечто вроде шкатулки с двойным дном.

— Но из четверых трое говорили правду, а один лгал.

Он… — Юлия запнулась, видно, ей было непросто теперь произнести его фамилию, его имя.

— Он не лгал, — ответил Мещерский. — Он был слишком умен, чтобы лгать, отрицая или извращая то, что видели еще два человека. Он просто не говорил всего. Но я не буду забегать вперед. С самого начала без ложной скромности скажу, что я.., точнее, мы с Вадимом, не стали забивать себе голову разными там старопрусскими мифами. А подошли к этому делу как… — я хочу это подчеркнуть — как к пусть и не совсем обычному, но криминальному происшествию.

И пошли логическим путем оценки имеющейся по этому эпизоду свидетельской базы. Я.., то есть мы с Вадимом рассуждали примерно так: замужняя женщина тайно приехала вместе с молодым другом на тихий курорт, где не бывала прежде, никого не знала, кроме одной своей знакомой. Утром она побывала в ресторане в компании этой знакомой и ее жениха, а спустя несколько часов ее нашли мертвой на пляже. Что же говорили нам свидетели?

Марта говорила: «Преториус приезжала в ресторан одна, без Чайкина». Это подтвердили и Сукновалов с официантом. Чайкин показал, что по пути в Морское у него с Преториус произошла ссора и он вышел из машины на шоссе.

— Но тут же все вполне связно, полная картина.

Что тебя, Сережа, насторожило? — спросил Базис. — Эту твою логическую картину вроде ни одно звено не нарушает.

— Да, вроде бы. Кроме одной маленькой детали.

Маленького расхождения. Марта рассказала, что Преториус в момент их встречи была чем-то сильно взволнована, расстроена. Кстати, и это тоже подтвердил Сукновалов, — Мещерский хмыкнул. — Логично было бы предположить, что Преториус расстроила ссора с любовником.

— Конечно, логично, — ввернула Катя. — Вполне.

— Но Чайкин настаивал, что никакого разрыва у него с Ириной не произошло. Что это был хоть и горячий, но, в сущности, вполне рядовой любовный скандал, минутная вспышка, после которой сам он, остыв, даже кинулся за своей любовницей мириться.

— Ну и что? — Юлия смотрела на Мещерского с тревожным любопытством.

— Я все думал об этом, — ответил Мещерский. — О том, что произошло в ресторане. Что-то во всем этом было не так. Все вроде бы ясно и вместе с тем…

У нас по этому поводу было много разных догадок, версий, домыслов. Но логика — ясная, простая логика все их отвергала. Все было как-то притянуто за уши, слишком надуманно, сложно. А логика всегда учит нас обходиться минимумом, экономить на причинах.

Преториус нашли мертвой на пляже, приехала она туда сама, на своей машине. И там ее подстерег убийца. Зачем Преториус понадобилось ехать на пляж? Самый простой и логичный ответ был — чтобы с кем-то там встретиться. С кем? Опять же самый простой, самый экономный ответ был — с тем, кто ее убил.

— Ну, необязательно, — перебила Катя.

— Подожди, дослушай меня, — Мещерский повысил голос. — Но по какой причине? Будем опять экономны в своих рассуждениях. И логичны. В Морском Преториус не знала никого, кроме Марты. Чайкин, если ему верить, в этот момент был далеко — топал по шоссе от поселка к поселку. О прочих подозреваемых и мотивах, — Мещерский покосился на Базиса, — о Дергачеве я сейчас даже говорить не буду. С Сукноваловым, женихом Марты, Преториус только-только познакомилась в ресторане…

— Значит, по этой вашей логике, убийцей должна была быть Марта? — ахнула Юлия.

Мещерский помолчал.

— Я думал о ней. И много думал. Особенно когда узнал, что она ловко водит машину, а значит, весьма свободно передвигается по поселку. Но.., но женщина никак не вписывалась в общую картину преступлений, творившихся здесь. Трех девушек убил мужчина.

И это было ясно как день. И вот я снова обратился к показаниям наших свидетелей. И постарался… Постарался снова быть логичным. Преториус провела в ресторане, по общему мнению, не более четверти часа, причем сразу же повела себя весьма необычно. Едва встретившись с приятельницей, только-только познакомившись с ее женихом, она.., что же она сделала?

Взяла и отослала Марту куда-то звонить, хотя в этом не было никакой необходимости. Осталась наедине с ее спутником — с тем самым человеком, которого только что впервые увидела и чье имя узнала. Поговорила с ним о чем-то весьма нервно и взволнованно и, не дожидаясь приятельницы, сразу же покинула ресторан.

Буквально сбежала.

Такое поведение, и это мы с Катюшей подметили верно, говорило о сильнейшем душевном волнении, о потере контроля над собой. Но если бы это эмоциональное потрясение произошло с Преториус из-за ссоры с любовником, рассуждал я, разве сумела бы она проехать на машине от Зеленоградска? Да она вообще бы тогда не поехала в Морское! А она приехала, и в ресторане выглядела так, словно внезапно заболела — Марта говорила, что она была похожа на человека, которого бьет лихорадка. Но что стало поводом, причиной этого? Все та же ссора с Чайкиным? Или же какое-то иное событие? Но какое событие произошло в этот короткий отрезок времени? Да никакого, кроме уже известных нам со слов свидетелей. Не было ни внезапного звонка по мобильному телефону, ни встречи с какими-то посетителями в ресторане. Преториус встретилась только с Мартой, и та сразу же представила ей своего будущего мужа Григория Петровича Сукновалова. Вот и все. И вот я подумал, ребята, если отбросить все лишнее и, оперируя простейшей логикой, быть экономным в причинах, можно предположить только одно…

— Ну, положим, это пришло тебе в голову уже после, потом, когда убили девочку, — заметила Катя.

— Да, тот случай в церкви, когда Крикунцова так перепугалась, причем перепугалась явно при виде Вадима… — Мещерский выдержал паузу. — Я твердо знал: мой друг тут ни при чем. Значит, вывод — девочка его с кем-то перепутала. Если Крикунцова не выдумывала, она действительно могла видеть на пляже убийцу Преториус. И, судя по всему, это был высокий, сильный, крупный мужчина. Увы, под это расплывчатое описание подходили многие. У вас тут народ нехилый. — Мещерский снова покосился в сторону Базиса. — Ну, Дергачев, например… К тому же он и в церковь тогда заходил, однако… И вдруг мне на глаза попалась Вадькина джинсовая куртка. Он почти все время в ней здесь ходил. И я вспомнил: этот тяжеловесный мужской силуэт в тесной джинсе… Где-то я уже это видел. Причем было это… Это было в тот самый день, когда убили Преториус. Что, Илья, ты так смотришь на меня?

— Точно! — Базис грохнул кулаком по столу. — Ну точно же! Он же тогда ко мне с Мартой в гараж приезжал тачку инспектировать. А я еще подумал — ну, жених наш совсем перед свадьбой обалдел, никак воображает, что в этом прикиде тянет на десяток лет моложе.

— Он тогда с места убийства вернулся домой, к Марте.

Все обернулись, перед полотняным навесом стоял Катюшин.

— Привет честной компании. Здравствуй, Катя, давно не виделись. — Он стоял на самом солнцепеке и под навес к столикам не заходил.

— Здравствуй, Клим, — откликнулась Катя.

Юлия быстро глянула на мужа и поднялась.

— Ну? — спросила она. — Явился? Что скажешь?

— А что говорить? — Катюшин вздохнул. — Дело в шляпе. Обвинение предъявлено. Уже. Илья, я чего зашел к тебе… Я сказать хочу…

— Пиво будешь? — буркнул Базис.

— Холодное — буду. — Катюшин снова вздохнул, точно волок мешок в гору. — Я чего тебе сказать-то хочу.., при всех…

— Ладно, проехали, — Базис махнул рукой. — Кто старое помянет… Мотоцикл-то твой где?

— Екнулась машина, глушитель полетел.

— Ничего, починим. — Базис поставил на свободный столик запотевшую в холодильнике бутылку «Балтики».

Катюшин шагнул под навес, уселся.

— Ну? — Катя тоже сразу взяла быка за рога. — Ты нам новости пришел рассказать или как?

— Твой муж. — Катюшин кивнул в сторону — под навес вошел Кравченко, выспавшийся и вполне благодушный. — Привет. — Катюшин сразу же поднялся.

Он едва доходил Кравченко до плеча. — Я, собственно, к тебе тоже по делу. Начальство фамилию твою спрашивает. Ты ж опасного преступника задержал как-никак. Ну, в героях теперь тут у нас ходишь.

— А у нас одна фамилия. — Кравченко по-хозяйски положил Кате руку на плечо и отодвинул вместе со стулом Мещерского. — Подбери-ка ноги, Серега. Ишь, как барин тут расселся.

Катюшин снова вздохнул. Вздохнул украдкой и Мещерский. И деловито спросил:

— Вы.., вас Клим зовут? Вы узнали, кто он такой?

Как его настоящее имя?

Катюшин помедлил:

— Его имя мы узнали. Тоже сложа руки не сидели, пусть тут некоторые не думают.

— Да кто он такой, если не Сукновалов? — не выдержала Юлия.

— Он? — Катюшин взглянул на Катю, словно одной ей доверяя эту тайну. — Настоящее его имя Куртис.

Куртис Андрей Наумович, уроженец Бреста. До ноября 1991 года проживал в Новгороде, работал начальником снабжения местного автокомбината, а потом организовал автокооператив. С ноября девяносто первого разыскивается прокуратурой Петербурга за совершение убийств на территории Ленинградской и Новгородской областей.

— Что за убийства? — спросила Катя.

— Аналогичные нашим. За ним две жертвы в Старой Руссе — обе студентки-первокурсницы, приехали на каникулы домой погостить. И убийство школьницы в Гатчине. Жертвы он почти всегда брал на дороге: сажал девочек в машину, якобы прокатить, подвезти.

В Гатчине нашлись свидетели. Его видели с погибшей девочкой. Куртиса вызвали на допрос в прокуратуру повесткой, хотели сначала все проверить, устроить опознание. Но он сразу что-то заподозрил и скрылся.

Потом во время обыска на квартире были найдены неопровержимые улики его причастности к убийствам — вещи потерпевших, в основном предметы одежды, белье нижнее. Он их как фетиш хранил на память, — Катюшин поморщился. — С ноября девяносто первого Куртис в розыске. Он тогда как в воду канул. Сейчас выясняется, что он в Латвию подался. Десять лет назад там можно было с концами спрятаться. Но под своей фамилией он и там боялся жить, ему нужны были другие документы. И тут, как выяснилось, ему попался некий Сукновалов Григорий Петрович — инженер, одинокий, пьющий, проживал в Риге в однокомнатной квартире. Куртис познакомился с ним в пивной, Сукновалов рассказал ему о себе по пьянке.

И Куртис решил, что лучших документов ему не найти. Сукновалова он убил, оглушил пьяного, забрал паспорт, а тело сбросил с пирса в море. Из Риги сразу же для безопасности перебрался в Лиепаю. Но он мог не опасаться, настоящего Сукновалова никто не искал.

В Латвии тогда, в начале девяностых, каша заваривалась. Почтовый ящик, где Сукновалов инженером работал, оттуда перевели, сотрудники разъехались кто куда. Куртис-Сукновалов около года скрывался в Лиепае. Но, как оказалось, как он сам на допросе признается, с русской фамилией в Латвии существовать было сложно. В конце девяносто второго года Куртис-Сукновалов перебрался в Калининград, и начал место себе подыскивать — потише, поглуше, — Катюшин усмехнулся. — Вот и выбрал наш анклав, косу: слева море, справа залив и до обеих границ рукой подать. Он на допросе признался: на сто, мол, процентов был уверен, что документы у него железные, что у Сукновалова нет никакой родни. И та встреча в ресторане с его сестрой явилась для него громом среди ясного неба.

— Но почему он снова принялся за старое? Почему начал убивать уже здесь? Через столько лет? — спросила Катя.

— За ним три убийства с девяносто первого года плюс наши жертвы. Это пока то, что очевидно, — ответил Катюшин. — Темный пробел почти в восемь лет в его биографии еще надо прояснить. Он тут у нас с бизнесом активничал, машинами торговал, часто в Польшу ездил, в Литву, в Белоруссию. Как знать, может, и там за ним какие-то трупы есть? А здесь у нас первое убийство он совершил этой весной. Он говорит, что, мол, сам не знает, что на него вдруг накатило.

Он, мол, думал, все это давно в прошлом, в той, другой, его жизни осталось и больше уже не вернется. Тут у него вроде все путем было, жизнь наладилась — деньги, бизнес, дом отличный, машины каждый год менял. Это не я выдумываю, домысливаю, это его слова. Он со следователем на допросах охотно разговаривает, его, как плотину, прорвало. Говорит, этой зимой с Мартой познакомились случайно в Калининграде. Говорит — увидел ее и сразу понял, с первого взгляда, что… Ну, Марта красивая у нас, понятно.

В общем, страстью он к ней загорелся, воспылал, на