Иоанна Хмелевская - Убить меня

Убить меня 471K, 189 с. (пер. Селиванова) (Пани Иоанна-23)   (скачать) - Иоанна Хмелевская

Иоанна Хмелевская
Убить меня

Обо всех событиях, что происходили без меня, в мое, так сказать, отсутствие, я узнала много позднее, от самых разных людей


***

Однажды некий Филип Фейе – молодой, лет двадцати, голландец – после трудового дня возвращался домой на велосипеде. Точнее, он намеревался вернуться на велосипеде, поскольку именно этот транспорт и доставил его утром на службу, но стоило ему преодолеть около километра обратного пути, как лопнула треклятая велосипедная цепь.

Осознав, что стряслось, Филип весьма недобрым словцом помянул младшего брата, который зацапал утром новенький велик, а ему оставил железную рухлядь, которую давно пора отправить в утиль. Еще утром Филип высказал все, что он думает о юном оболтусе, и поклялся как следует отколошматить засранца, но делать было нечего – пришлось оседлать драндулет. Велосипед был самым удобным транспортным средством для поездок на работу и обратно. Если срезать путь, выходило всего-то ничего – каких-то четырнадцать километров, тогда как автобус тащился вкруголя, долго, нудно, да еще с расходами на билет. Ладно уж, решил Филип, авось железяка не развалится.

Но железяка развалилась. Филип был сам не свой от злости. Ну надо же так вляпаться! Воскресный вечер, дорога пуста – ни подвод тебе попутных, ни легковушек, впрочем, кто его с этим металлоломом возьмет? Выбросить же велосипед Филип не решался – и жалко было, и расчет присутствовал: оставшись безлошадным, его братец окончательно обнаглеет и станет гонять на новом велике почем зря. Словом, Филип уныло шагал, держа за руль велосипедные останки.

До дома оставалось километров шесть, когда Филип окончательно обессилел и решил устроить привал. Сойдя с шоссе, он с удобством устроился в ближайших кустах, где и выцедил банку пива – исключительно для поднятия духа. Пивом он запасся в городе, в их деревне его днем с огнем не сыщешь.

Взгляд Филипа, лениво блуждавший по окрестностям, наткнулся вдруг на ветхое строение. То была избушка старухи Бернардины, уже с год обитавшей на небесах. И сама изба, и сарай, и коровник после смерти хозяйки пустовали, постепенно приходя в негодность. Филип уныло вздохнул. Да будь Бернардина даже жива, какой от нее прок? Великов-то у нее отродясь не водилось. Можно, конечно, пошуровать в коровнике, вдруг завалялась какая-нибудь цепь. Впрочем, нет, даже если и завалялась, то разве что коровья. А на коровьей цепи велик не поедет. Как пить дать, не поедет.

Так, лениво рассуждая, парень попивал пиво и бессмысленно глазел на домик покойной Бернардины. Вокруг по-прежнему царила тишина, лишь изредка с шоссе доносился гул проезжавшего автомобиля. Но очередная машина внезапно резко свернула на проселок и затормозила у заброшенной избушки. Парень удивился не сразу, он вообще был из тугодумов, но спустя несколько минут оживился и с интересом стал наблюдать за автомобилем. И что это понадобилось такому классному темно-зеленому «мерсу» у жалкой развалины, хозяйка которой к тому же давно на том свете?

Густой кустарник отчасти мешал обзору, но главное Филипу разглядеть удалось. Из машины вылез какой-то тип, обошел домишко вокруг и опять сел в машину. Зеленый «мерседес» почти сливался с окружающей зеленью – травой, кустами и высоченными сорняками. Филип и не заметил бы машину, если бы она не прибыла у него на глазах.

Время тянулось, ничего не происходило. Другой бы давно отправился домой, но Филип был парнем неторопливым и любопытным, да и дома его никто особо не ждал. Вот он и сидел себе, допивая вторую банку пива. Тут водитель опять вылез из машины и принялся прохаживаться туда-сюда, точно поджидая кого-то. И дождался. С шоссе свернул «пежо», обогнул дом и исчез из виду. Водитель «мерса» тоже поспешил за угол. Филип, знавший, что с той стороны находится крыльцо, подумал, что водителям что-то понадобилось в доме покойницы. Однако тут из-за угла появились два человека. Один из них был водителем «мерседеса», а с ним – женщина. Оба подошли к машине, со стороны багажника. Самого багажника Филип разглядеть не мог, мешали густые заросли. И чем эти двое там занимались, он тоже не видел, но что-то они там явно делали, вроде как открывали и захлопывали багажник – по звуку можно было догадаться. Баба, по всей видимости, осталась у багажника, а мужик опять зачем-то пошел за дом, довольно долго торчал за углом, потом вернулся, сел в свой «мерс» и уехал.

От третьей банки пива Филип воздержался, хотя и с трудом. Какое-то время он посидел, размышляя, что же происходило у дома. И главное – где тетка? Неужели все сидит за кустами? Или утопала куда-то незаметно? Если утопала, то зачем пешком? Машина-то ее не появлялась. А может, тоже укатила в «мерсе»? И такое любопытство разобрало Филипа, что он вскочил и направился к дому – проверить, куда подевалась баба. Что-то подсказывало ему, что она никуда не уходила и не уезжала.

Но под кустами никого не было. Филип обогнул дом, подошел к крыльцу и увидел, что дверь заперта на висячий замок. Оглядев подворье, парень обнаружил «пежо» – довольно новую с виду машину загнали в полуразвалившуюся сараюшку, бывший дровник, а сверху закидали ветками и вырванными с корнем сорняками.

Филип постоял перед дровником, поглазел на замаскированное авто, затем пожал плечами. И что ему за дело до этих двоих? Даже не глянув на номер машины, он развернулся и зашагал прочь. Его вдруг разобрал волчий голод, а до дома еще ведь идти и идти.

Подобрав велосипед, Филип выкатил его на шоссе и поспешил домой. Разумеется, парень не знал, что стал свидетелем начала одной преступной аферы, которая, увы, окажется для него роковой.

Не знала об этом и я.

***

А вот о других событиях я знала очень хорошо – о тех, в которых принимала личное участие.

Как всегда, я оказалась в неподходящее время в неподходящем месте… А может, наоборот? Может, и место, и время были как нельзя более подходящими? Во всяком случае, последствия моего появления в этом самом месте привели к завершению преступной аферы, да еще чрезвычайно эффектным образом.

***

Я направлялась в Голландию из Франции. На сей раз добраться до Польши я решила очень кружным путем – по суше через Шлезвиг-Гольштинию, далее через Ютландию, Фионию и самый длинный в Европе мост. Поскольку с годами во мне все больше разгоралась охота к перемене мест и неожиданным отступлениям от первоначальных маршрутов, то путешествие могло затянуться, так что требовалось хорошенько отдохнуть.

И потому я решила остановиться в первом попавшемся голландском городке. Им оказалось местечко под названием Зволле.

Уже начинало темнеть, к тому же принялся моросить дождь и со всех сторон пополз туман. Так случилось, что в этом году я вволю наездилась в темноте, да еще в дождь и туман, и, признаюсь, слегка пресытилась подобным удовольствием. А потому, оказавшись в пределах городка, тут же начала искать гостиницу.

По этой трассе я ехала впервые. Судя по дорожной карте, Зволле полагалось быть небольшим городком. Ничего подобного! Это оказался курорт солидных размеров, очень зеленый, с рекой, точнее, каналом, сплошь утыканным пристанями, кораблями, яхтами и яхточками, а также лодками всех мастей и полным набором водных аттракционов. Понять, где у них тут центр города, не было никакой возможности. Отели, как правило, размещаются на видных местах и вообще всячески стараются мозолить глаза, тут же они словно все попрятались. Опять же, раз это курорт и сезон наверняка в самом разгаре, то отели, возможно, и забиты. Так я крутилась по улицам незнакомого города, с каждым поворотом прощаясь с надеждой на комфортный ночлег.

Стемнело еще не окончательно, но люди на улицах практически не попадались: не на шутку разошедшийся дождь, похоже, загнал всех под крыши. Я ехала и бездумно любовалась приятным городком. Элегантные домики, зеленые улочки, со вкусом оформленные клумбы и газоны, а вот частная автостоянка… И на нее как раз въезжает машина! Со всех ног, то есть со всех колес, я рванула следом. Водитель, сообразив, что мне чего-то от него понадобилось, вежливо притормозил и опустил стекло. Вплотную подъехав к нему, я сделала то же и спросила, где здесь отель, стараясь пользоваться международной лексикой, ибо в голландском языке я, мягко говоря, не сильна. Да-да, конечно, заверил меня этот милый человек, в городе отели имеются, ближайший называется «Кампанелла», мадам знает – это такая сеть отелей, сейчас направо, потом налево и прямо. Очень-очень просто.

И я нашла эту проклятую «Кампанеллу»! С большим трудом, но нашла. И не столько благодаря ценным указаниям случайного благодетеля, а лишь потому, что вспомнила, идиотка последняя, – у меня же в бардачке валяется каталог этой самой «Кампанеллы». И доехала бы я до нее в три мига, там ведь и улицы указаны, и читать я, слава богу, умею.

В «Кампанелле» свободных мест не оказалось. Ни одного! К счастью, у молодого человека за стойкой оказалось доброе сердце, а заодно талант к английскому и немецкому. И хотя в английском и немецком я не такой ас, как по части французского, но объясниться с ним сумела. Молодой человек позвонил в отель «Меркурий» и заказал для меня номер. И так вышло удачно, что я оказалась в компьютере этого самого «Меркурия», поскольку всего четыре дня назад покинула другой отель этой гостиничной сети. Я даже пожалела, что, уезжая, оставила мало чаевых. Но похоже, и той малости, что оставила, оказалось достаточно.

И опять пришлось выслушивать объяснения: направо, прямо, за светофором налево, через мост, опять прямо, четыреста метров…

Боюсь, ошибка вкралась именно в эти цифры, похоже, один нолик я упустила. Проехала я четыреста метров, пятьсот, семьсот, километр проехала – нет отеля. Сплошная природа вокруг, темнота и дождь. И ни единой живой души, ни единой машины.

Нажав на тормоз, я, нарушая правила, развернулась через двойную сплошную, от души надеясь, что тут-то меня и остановит местный дорожный патруль. Оштрафует и дорогу покажет. Но этот закон жизни известен всем: если тебе позарез нужен полицейский, то ни одна холера не появится, а вот когда он абсолютно не нужен…

В общем, поехала я обратно. Вот мост, канал. Проехала по мосту и в полном отчаянии остановилась, стараясь разглядеть в темноте бар, бензоколонку, да хоть что-нибудь! Ага, вон там вроде что-то светится. Это оказалась крохотная заправка с единственной колонкой и малюсенькая лавчонка при ней. И опять ни одного человека! Я уже собралась в полном отчаянии разбить окно лавки, чтобы привлечь внимание стражей порядка, как вдруг за углом увидела человека. Сидя на корточках, он измерял давление в шинах своей малолитражки.

Коршуном я налетела на него и обрушила на несчастного град вопросов на жуткой смеси из английского, немецкого и датского – почему-то я была уверена, что именно такой лингвистический коктейль в ходу на территории Голландии. Человек смущенно посмотрел на меня:

– Простите, мадам, но я ни черта не понял.

Ничего удивительного, я бы и сама не поняла… Что же делать? И тут до меня дошло: я-то ведь поняла все до последнего слова!

– Вы говорите по-французски?!

– А на каком мне говорить, коли я француз?

Ну не чудо ли? Ночью, в Голландии, в совершенно вымершем городе я встретила на улице одного-единственного человека, и тот оказался французом!

Француз не только знал, где находится отель, но ехал в том же направлении, поэтому сопроводил меня до самой гостиницы. Добравшись до места, я посмотрела на счетчик – точно, потеряла ноль, не четыреста метров, а ровно четыре километра. Сама бы я ни в жизнь не отыскала эту гостиницу: крошечную вывеску «Меркурия» установили так низко, что ее полностью скрывала разросшаяся за лето растительность.

На гостиничной парковке оказалось целых два свободных места, причем почти у входа в отель. Очень довольная, я припарковалась и выключила двигатель.

Какое-то время я сидела в машине – отдыхала от дорожных приключений. Подъезд был ярко освещен, так что на парковке было достаточно светло. Я все сидела и сидела, глядя, как хлещет за стеклом дождь, – вылезать из машины совершенно не хотелось. Я даже с тоской попыталась сосчитать, сколько зонтиков осталось у меня дома. Выходило никак не меньше шести. А при мне ни одного! Затем я вспомнила, что у меня имеется и проспект «Меркурия» с адресами всех отелей этой сети, а не только «Кампанеллы», но воспользоваться им я бы все равно не смогла, поскольку сунула брошюрку в одну из больших дорожных сумок, лежавших сейчас на заднем сиденье.

Я перевела взгляд на пассажирское сиденье рядом с собой. Яркий свет отельных фонарей безжалостно высветил безобразный хаос, царивший на сиденье. Чего там только не было! Прежде всего, моя драгоценная сумка, половина содержимого которой вывалилась на кресло. Мобильник, бутылка минеральной воды, сигареты, зажигалка, старый дорожный атлас, какие-то счета и квитанции, непарная перчатка. Все остальное барахло валялось на полу. Интересно, почему? А, ну да, на шоссе разок пришлось резко притормозить, когда сбоку выскочил грузовик… Эта громадина изрядно попортила мне нервы, долгое время вихляясь под носом и не позволяя себя обогнать.

Я нагнулась и принялась собирать с пола свое имущество. Кошелек (хорошо, что на глаза попался); еще один атлас, поновее; зарядное устройство для мобильника; вторая перчатка; опять какие-то квитанции. В скрюченном состоянии я просидела довольно долго, выковыривая высыпавшуюся мелочь и подбирая все до единой квитанции. Это правило я усвоила давным-давно и намертво: никогда и нигде не оставлять бумажки, на которых указан номер моей кредитки. Конечно, проще было бы выйти из машины и собрать все с правой стороны, но уж больно не хотелось вылезать под дождь.

Роясь под креслом, я услышала, как на стоянку въезжает какая-то машина. Естественно, автомобиль припарковался по соседству со мной, почти вплотную к левому боку моей машины. Что за автомобиль, я, разумеется, не видела, не до того мне было. Зато и сама осталась невидимой для водителя, ибо по-прежнему пребывала в скрюченном состоянии, а рукоятка скоростей все сильнее впивалась мне в желудок. Ну вот, похоже, все опасные бумажки собраны! Распрямляясь, я услышала, как по соседству хлопнула дверца. Я натянула на голову капюшон, вылезла из машины и двинулась к багажнику.

Тут-то я и столкнулась нос к носу с незнакомым водителем. И хотя на голове у него была бейсболка, а козырек надвинут очень низко, лицо мужчины я разглядела хорошо. Можно даже сказать, внимательно разглядела. Уж не знаю почему. Впрочем, нет, знаю. Потому что обожаю рассматривать интересные мужские лица.

Мы пробормотали извинения, кажется, на разных языках, я наверняка по-датски, поскольку следующей страной в моем маршруте значилась Дания. Мужчина сразу ушел, просто растворился в мокрой темноте, я же занялась тяжким физическим трудом: извлекла из багажника чемоданчик на колесиках, а из большой сумки вытащила атлас, чтобы оставшийся участок пути ехать уже спокойно. Из атласа что-то вылетело. Я подняла смятую бумажку и внимательно огляделась, не выпало ли еще что-нибудь. Так и есть, вторая бумажка лежала под самым колесом. Я стряхнула с нее грязные капли и сунула в карман, после чего прихватила сумочку с переднего сиденья, заперла машину. Ну все, можно было идти в гостиницу.

***

Какой же удобный там оказался вход! Ни ступенек, ни бордюров, никаких препятствий! Колесики тяжеленного чемодана катились по ровной поверхности плавно и с охоткой, до самой гостиничной стойки, а потом до лифта и наконец вкатились в мой номер. Да, в таких условиях я и сама могу с легкостью управляться со своим багажом!

На следующий день я отправилась в Данию через Пуптарден и Редби, то есть кратчайшим путем, отказавшись от планов сухопутного путешествия. Конца дождю не предвиделось, а в такой обстановке разбираться в безнадежной путанице дорог не было ни малейшего желания.

***

На машину, вторые сутки стоящую на гостиничной парковке, внимание людей обратила собака.

Английское семейство Кларков – молодые супруги с дочкой и собачкой – прибыло в отель в прекрасный солнечный день (надоевший дождь кончился накануне). Оставив машину где-то в конце стоянки, Кларки прихватили багаж и двинулись к входу в отель.

Собаку по имени Амо, довольно крупную псину, вела на поводке хозяйка, шестилетняя особа. Чинно, благородно и культурно шествовали англичане к отелю, как вдруг псина Амо бросилась в сторону, к зеленому «мерседесу», рванув за собой хозяйку. Не реагируя на крики, Амо старательно обнюхала всю машину, после чего уселась у заднего колеса, подняла морду и завыла – протяжно, тоскливо, с большим чувством.

У англичан багаж так и вывалился из рук. Как уже говорилось, погода стояла прекрасная, и около гостиницы крутилось довольно много людей. Кларки чуть со стыда не сгорели. Скандал в благородном семействе! Собака не реагировала ни на приказы замолчать, ни на слезы девочки, и оттащить ее от машины не было никакой возможности. Такая компрометация! На собаку уже начинали оглядываться, и все наверняка думали: ну и невоспитанная же псина! Орет дурным голосом, на хозяев ноль внимания, а те еще за границу ее таскают, по хорошим отелям…

Правда, дело происходило в культурной Голландии, а не на каком-нибудь арабском базаре или в варшавском трамвае. Вот там бы уж навалились критики и советчики. Тут же люди лишь деликатно оглядывались на воющего пса и шли себе дальше, старательно делая вид, что данное происшествие их не касается. Живут они в свободной стране, пусть хозяева сами разбираются.

И только когда бедная девочка уже рыдала во весь голос, гостиничный персонал решил, что пора вмешаться. Вежливо поинтересовались, не требуется ли какая помощь и что это стряслось с собачкой. Англичане, сами чуть не плача, заверили, что собака хорошо воспитана, привита и очень умна. И никогда не позволяла себе никаких глупостей. Умна? Тогда тем более следует учесть ее мнение. Значит, с машиной что-то не в порядке. Портье заглянул внутрь и громогласно объявил, что на заднем сиденье лежат какие-то мелкие предметы. Подергал дверцы – заперты.

Наконец англичанам удалось с помощью портье оттащить собаку от злополучной машины, и псина, удалившись от «мерседеса», тотчас прекратила выть. Тогда и девочка успокоилась. Атмосфера как-то разрядилась.

Администрация отеля не оставила без внимания инцидент, ведь это же никуда не годится – чтобы собака выла при виде машины. Первым делом попытались определить, кому автомобиль принадлежит. Без особого труда – и двадцати минут не прошло – выяснилось, что хозяин данной машины в отеле не проживает. И неизвестно, как давно она тут вообще стоит.

Портье поднапрягся и вспомнил, что два дня назад, до обеда, автомобиля еще не было, потому что он лично помогал загружать багаж постояльцам, чья машина стояла как раз на этом самом месте. К тому же то был «фольксваген», а эта – «мерседес». И тут же сотрудница бюро обслуживания припомнила, что именно два дня назад, ближе к вечеру, она сочувственно наблюдала в окно, как из припарковавшегося на этом месте автомобиля целая толпа баб пыталась извлечь весьма преклонных лет старушку. У баб ничего не получалось, потому что накрапывал дождь и все бабы норовили прикрыть зонтиками свои прически, так что на старушку у каждой оставалась лишь одна рука. А потом эта толпа долго отряхивалась, прежде чем оформить свое поселение в отеле. На марку их машины она внимания не обратила, а цвет – красный. Так что это точно не та.

И выходило, что «мерседес» мог припарковаться здесь не раньше вчерашнего вечера. И стоял бы он тут еще долго, если бы не собака… Собака не только заинтересовалась авто, но и привлекла к нему людское внимание. Еще бы не привлечь – до сих пор никто и никогда не позволял себе выть возле отеля таким замогильным голосом.

Портье записал номер «мерседеса» и вручил сотруднице за стойкой. Та снова покопалась в компьютере, и выяснилось, что владелицей зеленого «мерседеса» является некая Эва Томпкинс, англичанка польского происхождения, проживающая в фешенебельном лондонском районе Челси. Вот интересно, где находится эта самая Эва Томпкинс из Челси, раз ее машина стоит у отеля «Меркурий» в голландском городе Зволле и нервирует собачку? К тому же Эва Томпкинс никогда не проживала в данном отеле. Если бы за ней был забронирован номер в «Меркурии», никто не стал бы заниматься машиной постояльца. Гости ведь имеют право оставить машину на стоянке и раствориться в синей дали. Это их право. И администрацию не должно интересовать, где они находятся и чем занимаются, – могут уехать к знакомым, предаваться там беспробудному пьянству или нежиться в объятиях возлюбленных.

Но совсем другое дело, если человек не проживает и никогда не проживал в отеле.

А собака воет.

Персонал гостиницы все больше нервничал. Наконец кто-то произнес вслух слово, давно вертевшееся на многих языках. Полиция…

– Стоит ли? – засомневался портье. – Подождем еще немного.

– Так воет же…

– Попросим хозяев собаки не приближаться к этой машине. Вдали она не воет.

Кларки охотно согласились, выходя из отеля, описывать широкую дугу, благо их собственное авто стояло далеко от «мерседеса».

После этого «мерседес» простоял еще сутки. Водитель не появлялся, никто им не интересовался. До тех пор, пока в «Меркурии» не поселился некий швейцарец. Случайно проходя мимо «мерседеса», он остановился и потянул воздух носом. Постоял, подумал. И решительно направился к управляющему.

С бесконечными извинениями он начал с того, что живет у самого Женевского озера, где воздух отличается необыкновенной чистотой. К тому же он, Жан Бертье, не курит и ни с какими запахами дела старается никогда не иметь. И ему кажется, что на гостиничной парковке чувствуется какая-то чрезвычайно неприятная вонь. Правда, не везде, только в одном месте. И с этим надо что-то делать. Может, кто-нибудь из постояльцев оставил в машине испорченные продукты?

В этот день обязанности портье исполнял студент, подрабатывавший во время летних каникул. Сам он собачьего воя не слышал, но, как и все служащие отеля, прекрасно знал о том инциденте. К тому же молодой человек был большим любителем детективов. Он не поленился, сбегал к «мерседесу», старательно понюхал и, вернувшись, посоветовал начальству более не медлить с вызовом полиции.

***

Так случилось, что сообщение о странном событии в отеле «Меркурий» приняла патрульная машина, в которой находился инспектор из отдела по расследованию убийств Главного управления полиции Амстердама, Юи Рейкееваген. Коллеги согласились подбросить его до нужного ему места. Старший патруля попросил у начальства разрешения свернуть в сторону. Инспектор не возражал, хотя расследование странных происшествий не входило в его обязанности.

До отеля они добрались быстро, и инспектор Рейкееваген выслушал рассказ о пахучей машине. Сообщение он воспринял равнодушно и желания немедленно приступить к расследованию не выказал. Но все изменилось, как только вместе с администрацией отеля он приблизился к подозрительной машине. Инспектор Юи Рейкееваген, как и житель Женевы, тоже не курил, так что с нюхом у него все обстояло как нельзя лучше, и, видимо, благодаря этому на лице инспектора появилось озабоченное выражение. Он внимательно оглядел «мерседес», склонился над его багажником, а затем опрометью кинулся обратно в холл отеля. Озадаченные полицейские поспешили следом.

– Владелица – Эва Томпкинс из Англии, я правильно запомнил? – официальным тоном поинтересовался инспектор у служащей отеля. – Из Челси. Полный адрес имеется?

– Имеется! – не замедлила с ответом девушка, в мгновение ока разыскав нужный адрес.

– Телефон?

– Имеется! Ноль ноль четыре…

– Запишите.

Никто не протестовал, когда инспектор по гостиничному телефону позвонил в Челси. Все присутствующие, затаив дыхание, следили за четкими действиями столичного инспектора. Оказалось, он еще и английский язык знает! Наконец-то все прояснится…

Но как бы не так! Голландец-то знал английский, а вот в Англии с английским оказались проблемы, так что очень скоро инспектор забыл о необходимости сохранять каменное выражение на лице. Дошло даже до того, что раза два пришлось отирать пот со лба. Но тут, похоже, инспектора Рейкеевагена посетила счастливая мысль, и он попросил служащую записывать. Из ответов, которые он с трудом вытягивал из собеседницы, по буквам повторяя слова, присутствующие поняли, что Эвы Томпкинс в Челси нет, она уехала в отпуск, но вовсе не в Голландию, а то ли во Францию, то ли в Польшу. Да-да, точно, в Польшу, вроде бы есть такая страна. По буквам? Нет, спасибо, я понял. Польша – страна в центре Европы, недавно принята… куда принята? По буквам, пожалуйста. Ага, в Европу принята, очень хорошо.

Донельзя взволнованная девушка старательно записывала диковатый диктант.

– Хозяйки дома нет, – сообщил инспектор слушателям, отстранив трубку от уха. – Только домработница, кузина этой самой Томпкинс, тоже из Польши, и никакого человеческого языка она не знает, кроме польского. А сама владелица «мерседеса», по всей вероятности, уехала в Польшу. Адрес такой… Перепишите, прошу вас. – И он забормотал, уткнувшись в клочок бумаги, на котором девушка записала его беседу: – Карл… Роберто… Анна… опять Карл… Оле… Олсоу… ооо. Ватсон… Шерлок Холмс и доктор Ватсон… Ватерлоо…

– Что это означает? – заглядывая через плечо инспектора, жадно поинтересовался юный портье. – Полицейский шифр?

– Нет, название польского города, – растерянно ответил инспектор. – Первые буквы.

Взгляда, брошенного на девушку за компьютером, оказалось достаточно. Девушка бешено замолотила по клавиатуре, рыская по всемирной сети. Инспектор еще раз продиктовал буквы, сложившиеся в слово КРАКОООВ.

– А где же Ш и X? – возмутился студент.

– Шерлока Холмса не надо, – пояснил инспектор. – Служанка имела в виду лишь доктора Ватсона, а Шерлока Холмса добавила для ясности.

Девушка заметила:

– Не может быть так много О. Достаточно одного. Города с таким количеством О на свете нет, а вот Краков с одной О есть. Как раз в Польше.

Инспектор кивнул и снова уткнулся в бумажку. Записи очень напоминали телефонную книгу с инородными вкраплениями. Стефан, Ева, Ватерлоо (похоже, это слово особенно нравилось служанке, и она не сомневалась – его каждый поймет, даже иностранный полицейский), опять Ева, Ричард, Ярд, Скотленд-Ярд, Ненси, опять Ненси, Анна, апартамент 34. После того как инспектор сложил все буквы, получилось длинное и крайне странное слово СЕВЕРЯСЯННА. Проконсультировавшись с Интернетом, выбросили ненужные буквы, и осталось слово СЕВЕРИНА. Да, такая улица в Кракове имелась.

Теперь уже все присутствующие вздохнули с облегчением, а инспектор вдруг сообразил, что неизвестно почему влез не в свое дело. И все же попросил сообщить ему телефон дома на этой самой улице Северина. Все приготовились к очередной каторжной работе, но неожиданно номер телефона инспектор получил с легкостью необыкновенной.

– Считать по-английски она умеет, – с удивлением констатировал он, – все цифры повторила нормально.

– Так звоните же! – поторопил студент, разрумянившийся от участия в полицейском расследовании.

Инспектор глянул в горящие глаза молодого человека, махнул рукой и сунул девушке листок.

Та быстро набрала краковский номер и передала трубку инспектору.

К большому огорчению инспектора, в Кракове ответила тоже женщина.

– Do you speak English? – поинтересовался инспектор без особой надежды.

– Yes, I do, – услышал он в ответ и почти не поверил своему счастью.

Дальнейшая беседа протекала без особых трудностей, если не считать того, что ее содержание явно озадачило обе стороны. Завершив разговор, инспектор положил трубку и опять вытер обильный пот с лица.

– Расследование только начинается, – бесстрастно сообщил он сгорающим от любопытства слушателям и безжалостно распорядился: – Патрульные займутся машиной. А всех остальных прошу вернуться к своим обязанностям.

Ну что за человек! «Вернуться к своим обязанностям» на самом интересном месте! И студент-портье, и девушка из бюро обслуживания, и главный администратор, и швейцарец с потрясающим нюхом, и прочая сбежавшаяся к стойке публика, в том числе несколько уборщиц со швабрами, – словом, абсолютно все поняли, что Эва Томпкинс не обнаружена. Англоязычная дама из Кракова такой особы не знает и в глаза ее не видела. Дело принимало просто захватывающий оборот.

Через полчаса прибыла оперативная группа и таинственную машину вскрыли. Естественно, гостиничный персонал ожидал в сторонке, даже не помышляя заняться чем-то иным. Как только открыли багажник «мерседеса», отель и ближайшие окрестности накрыло невероятное зловоние. И ничего поразительного в том не было, поскольку в багажнике автомобиля лежал труп женщины.

Собачка оказалась абсолютно права – к ее мнению следовало отнестись со всей серьезностью.

***

– Слушай, ты где? – страшным голосом крикнула Мартуся из моего мобильника.

– В Гесере, – чистосердечно призналась я. – Сейчас собираюсь въезжать на паром. А что?

– Значит, ты возвращаешься? Ведь Гесер на датской стороне.

– Возвращаюсь. Но желательно держать эту информацию при себе.

– Ладно, буду держать. Слушай, со мной тут случилось что-то жутко странное, я ничего не понимаю, может, ты поймешь? У тебя есть в Англии приятельница… сейчас, как ее… Эва Томпкинс?

– Нет, я знакома с Крысей Томпкинс. А что?

– А ты уверена?

Я поразмыслила. Фамилия совпадает, и не исключено, что у моей Крыси имеется второе имя, Эва.

– Могу спросить, нет ли у нее второго имени. Но сомневаюсь. Я бы знала. А что произошло?

– Ничего не понимаю! Только что звонила голландская полиция, причем дважды. Уперлись, что у меня проживает некая Эва Томпкинс. А я даже имя такое в первый раз слышу! Так и заявила им. А они опять звонят. Ты что-нибудь понимаешь?

– Абсолютно ничего. И даже если моя Крыся как-то связана с этой Эвой, с чего бы ей жить у тебя? Пусть она даже Кристина-Эва и мы с ней в одном классе учились. Но ведь сто лет не виделись. Говоришь – голландская полиция? Нет, я тоже ничего не понимаю. А что они еще сказали?

– Что некая Эва Томпкинс постоянно проживает в Англии, в Лондоне, в районе Челси. Ведь ты там была?

– Была, ну и что? Очень приятный район. Много небольших домиков в зелени, виллы…

– И вроде бы эта Эва уехала в отпуск в Польшу и оставила адрес, по которому собиралась проживать. Мой адрес! Так сообщила полиции то ли домработница, то ли родственница, которая осталась караулить лондонскую квартиру Эвы Томпкинс. Вот они и прицепились ко мне, что я должна знать эту Эву. А я не знаю! Богом клянусь!

Тут меня осенило:

– Слушай, а может, эта Эва носит фамилию мужа, англичанина, а ты знала ее под девичьей фамилией. Возможно такое?

– В принципе, возможно… Но все равно никто у меня не жил. Ты же сама знаешь, я тут поселилась недавно, и никто у меня не останавливался. Кроме тебя. Целых полдня.

Звучит как упрек. Не торчала я у тебя столько времени! Ладно, не об этом речь. А не могла ли эта Эва проживать у людей, которые до тебя занимали эту квартиру?

Мартуся помолчала – думала, наверное.

– А это идея. Но мне и в голову не пришло расспрашивать их о какой-то Эве, когда они выезжали отсюда.

Машины передо мной уже готовились стартовать.

– А ты позвони им и спроси. Узнай ее девичью фамилию и когда она была у них в последний раз. Я тебе перезвоню позже, с парома не смогу, там мобильными запрещено пользоваться. Перезвоню, когда буду уже на твердой земле. Пока!

Мартуся что-то еще говорила, но мне было уже не до нее, поскольку настала моя очередь въезжать на паром. Пристроив машину, я по чрезвычайно опасной для жизни лестнице поднялась в ресторан и заняла столик у окошка. Заказала рыбное филе с ремуладой, откинулась на спинку удобного стула и огляделась. Там и сям народ трепался по мобильным телефонам. Надо же! А ведь совсем недавно запрещали… Ну, не столько запрещали, сколько вежливо просили не пользоваться сотовыми телефонами, якобы это вредит паромной электронике. А теперь уже, значит, не вредит.

Мартусино сообщение вызвало у меня неподдельный интерес. Какое может быть дело у голландской полиции к англичанке, временно проживающей в Кракове, да еще в квартире Мартуси? Нет, я права, тут явно следует поинтересоваться у прежних жильцов теперешней Мартусиной квартиры. Те прожили в ней целый век и могли принимать у себя кого угодно, хоть аборигенов с Маркизских островов. Но ведь Мартуся не сразу въехала в освободившуюся квартиру, та года два простояла пустой. Я прекрасно знала об этом, ведь все перипетии с оформлением и ремонтом Мартуся выплакивала на моей груди, я даже запомнила даты самых ужасных неприятностей и самых блистательных квартирных побед.

Пока Мартуся разбиралась с бывшими владельцами, я не торопясь съела вкуснейшую рыбу и только потом позвонила.

– Ну как?

– Слушай, ты не поверишь! Сейчас ко мне должна прийти наша полиция и я стану давать показания. Представляешь?! Наверное, мне надо, пока есть время, придумать себе какое-нибудь алиби, так вроде положено действовать в подобных случаях, только вот не знаю, на какое время оно мне понадобится. А зовут ее Эва Кузьминская. Знаешь такую?

– Знаю. Красотка. Мы с ней тоже в одном классе учились. Только она никогда в Англии не была.

Это не та Эва. Та уже лет десять живет в Англии, вышла там замуж за своего Томпкинса, а у меня вроде как побывала на прошлой неделе.

Голос Мартуси дрожал и прерывался от волнения. Я осторожно поинтересовалась:

– И ты всю неделю валялась мертвецки пьяной?

– Что? Почему?

– Ты так говоришь, словно не имеешь понятия, что делалось в твоем доме.

– Ну, знаешь… Вместо сочувствия! Я к тебе как к близкому человеку обращаюсь. В том-то и дело, что всю неделю я сиднем сидела дома, опять разболелось колено. И я ничего не понимаю. Не могла же я не заметить какой-то незнакомой бабы, которая у меня поселилась? И с чего, скажи на милость…

– Вот именно, – перебила я. – Даже если бы ты протрепалась с голландской полицией всю ночь, толку от них чуть. Хоть и говорят по-английски.

– И очень хорошо говорят.

– Насколько мне известно, ты тоже. Но с нашей родной полицией шутки плохи. И ты уж постарайся не вести себя как законченная тупица…

– Вот спасибо!

Не за что. Слушай и мотай на ус. Они станут тебя расспрашивать, а из вопросов можно многое понять. Вот ты и попытайся сообразить, откуда вообще взялось такое предположение, ну, о том, что эта баба побывала в твоей квартире. И даже проживала там. Слушаешь меня?

– Очень внимательно.

– Почему вдруг они ею заинтересовались? Она что, в розыске? И у голландцев, и у наших? А баба ведь английская. Вмешался ли Интерпол? Что ей инкриминируют? Терроризм? Наркотики? Короче, постарайся разузнать как можно больше.

Мартуся так сосредоточенно пыхтела в трубку, что мне стало ясно – все уразумела и собирается с силами. Наконец она отозвалась:

– Попробую. Как думаешь, может, мне прикинуться сладкой идиоткой?

– Очень хорошо, – похвалила я. – Сладкие идиотки всегда в чести у мужиков, особенно симпатичные. Когда полиция растолковывает тебе каждый вопрос на разные лады, точно деревенский староста корове на меже, у тебя появляется шанс сообразить, о чем идет речь. Холера, уже берег виден.

– Ты где собираешься ночевать?

– Еще не знаю. Зависит от того, куда успею засветло доехать. Может, и до Познани удастся.

– Ой, кажется, уже идут! – раздался в трубке панический вопль. Можно было подумать, что по ступенькам Мартусиного подъезда грохочут сапожищи царских жандармов и ее вот-вот уволокут в Сибирь по этапу.

***

В Познань я въехала уже в темноте. Вообще-то, если постараться, могла бы добраться и до Варшавы, но торопиться не хотелось. Сняла номер в хорошей гостинице и позвонила Мартусе. Ни один из ее телефонов не отзывался, ни домашний, ни сотовый. Я встревожилась. Не могли же ее и в самом деле этапировать в Сибирь?

Беспокойство мое длилось почти до полуночи, пока Мартуся сама не позвонила. Ясное дело, я накинулась на беднягу:

– Где тебя черти носят, почему на звонки не отвечаешь?

– Потому что, как только полиция ушла, я пошла выгуливать собаку и забыла мобильник. А затем не могла попасть в квартиру, потому как нечаянно уронила ключи в канализационный люк.

– Как ты еще сама с собачкой туда не свалилась! Люк был оставлен открытым?

– Да нет, не тот люк, а сток такой, и ключи не совсем провалились, а зацепились за решетку. И их пришлось доставать. Целая бригада мужиков, как их… ассенизаторов, не меньше часа им пришлось вынимать решетку. Только что закончили.

– И что бы ты стала делать, если бы они не достали твои ключи? – поинтересовалась я.

– А ты откуда знаешь, что достали?

– Так ты звонишь ведь. Значит, уже дома.

– А, в самом деле… А если бы не достали, поехала бы к Янушу, у него есть запасные. Хотя… я же не захватила кошелек, без денег не смогла бы взять такси, а ключи от машины тоже остались дома. Да и Януша могла бы не застать. Ну, значит, отправилась бы ночевать к Иоле.

– Ты бы там разъезжала, а я тут с ума бы сходила от неизвестности…

– Да нет, от Иолы я бы тебе непременно позвонила. Да и Януш, как потом оказалось, был дома.

Я знала, что с бывшим мужем Мартуся оставалась в хороших отношениях, у него имелись ключи от ее квартиры, он даже неоднократно выгуливал и кормил собаку. Впрочем, сейчас мне было не до личных дел Мартуси.

– Знаешь, я тут подумала и вот до чего додумалась… Хотя нет, сначала рассказывай, как прошла встреча с нашей полицией.

Тут целая афера! Расспрашивали меня, значит, об этой Эве Томпкинс, даже фотографии ее показывали. Не видела я никогда этой бабы, чем хочешь поклянусь! Из ее документов следовало, что родилась она в Кракове и здесь же прошло ее детство. Ты велела мне делать выводы из их вопросов, и я сначала пришла к выводу, что она потерялась или исчезла, поэтому ее и разыскивают полиции всего мира. А потом у меня получился вывод, что она и вовсе мертва. Как думаешь, убили ее, наверное?

– Если вмешалась полиция, наверняка померла не своей смертью. Значит, убили. Или сама кого убила.

Мартуся, окрыленная успехом своих заключений, вдохновенно продолжала:

– Причем это наверняка произошло в Голландии, иначе откуда взяться голландским полицейским? Только, знаешь, я не совсем поняла – то ли она живая пропала, то ли труп ее. И голландцы связались с польскими коллегами, и они теперь тут носятся и выискивают Кузьминских, это ее девичья фамилия. Вот и все. Больше я ничего не узнала.

– Мало! – упрекнула я подругу. – Ну да ничего не поделаешь. А теперь слушай меня. Мне показалось или ты действительно говорила, что голландские полицейские упоминали в разговоре с тобой о какой-то домработнице Эвы или ее родственнице?

– Нет, тебе не показалось. Они разыскали эту кузину в Эвином доме в Челси и, похоже, от нее получили мой адрес и телефон. А что?

– А то, что на их месте я бы эту девицу тоже поприжала. Как ее зовут? Имя называли?

Мартуся ответила не сразу.

– Нет, вроде бы не называли, только сказали – то ли домработница, то ли дальняя родственница. Ага, еще сказали – она совсем не говорит по-английски, они ее с трудом понимали.

– Взяли бы переводчика, – насмешливо посоветовала я. – А теперь позвони им. Ведь они оставили тебе свой телефон?

– Оставили. А зачем мне звонить? Я рада, что отвязались.

– Узнай фамилию и адрес этой домработницы. На всякий случай. Во-первых, она вообще может оказаться турчанкой, которая выдает себя за родственницу…

– Думаешь, они сообщат мне ее данные?

– Думаю, сообщат. Ты ведь меня не дослушала. Во-вторых, ты прониклась их проблемой, хочешь им помочь, а тебе легче договориться…

– С турчанкой?

– Вот глупая! Откуда они знают о твоих лингвистических успехах? Впрочем, я тоже не знаю. Ты что, говоришь по-турецки?

– Иоанна, не морочь мне голову, я с тобой совсем запуталась. На кой черт мне ее адрес? Турецкого я не знаю…

Ничего страшного, они об этом тоже не знают, а она может оказаться вовсе не турчанкой. Позвони и спроси, что тебе стоит, а мне интересно. И тебя тоже должно заинтересовать, откуда эта родственница взяла твой адрес и телефон. И еще спроси – где же пребывает сам Томпкинс, за которого вышла Эва? Если Эва погибла, ее имущество по закону переходит к супругу, они просто обязаны его тоже разыскать и допросить.

Мартуся явно оживилась.

– Муж! Наверняка это он ее прикончил! Муж всегда первый на подозрении у полиции.

– Согласна, только не вздумай делиться своими соображениями, может, сами они до мужа не додумались, а услышав от тебя – обидятся и все равно ни слова о нем не скажут. Спроси просто – а где муж? Но главное – домработница. Давай, звони!

– Можно подождать до утра? – взмолилась Мартуся. – Ночь уже.

– Ладно, позвонишь завтра с утра, – милостиво разрешила я и оставила наконец бедолагу в покое.

***

В душе инспектора Юи Рейкеевагена ворочались сомнения.

Во-первых, он был добросовестным полицейским, а во-вторых, как всякий нормальный человек, любил получать от работы удовлетворение. А этот труп в багажнике, судя по всему, никакого удовлетворения не сулил. Несмотря на то что документов при убитой нашли целую прорву: и паспорт, и регистрационные карточки, и целый конверт с банковскими счетами, и визитные карточки на имя Эвы Томпкинс, как личные, так и служебные, ибо покойная владела при жизни салоном мод. Словом, все свидетельствовало о том, что убитая покоится в багажнике собственной машины, хотя и понятно, что она туда не сама залезла. Убили Эву Томпкинс самым примитивным и жестоким способом – ударом по голове твердым предметом, раздробившим лицо несчастной и напрочь исключившим версию самоубийства. Вскрытие установило время смерти с точностью до двух часов и факт одноразового перемещения, а говоря проще – тот, кто раздробил ей голову, потом затолкал тело в багажник, где оно спокойно окоченело.

Именно результаты вскрытия и лишили сна инспектора Рейкеевагена.

Он провернул огромную работу, допросив персонал гостиницы и кое-кого из постояльцев, несколько раз переговорил по телефону, причем некоторые из этих бесед стоили ему немалого труда, получил заключение экспертов относительно отпечатков и микроследов. По мере накопления информации дело представлялось инспектору все более сложным. А тут еще и патологоанатом разразился сенсационным заявлением.

У него, видите ли, возраст жертвы вызывает сомнения. По документам женщине должно быть тридцать восемь лет, но, судя по всему, погибшей никак не меньше пятидесяти. От силы сорок восемь. Дама следила за собой, но от специалиста возраст не скроешь. Кожа, ногти, состояние внутренних органов. И одна небольшая косметическая операция.

Все это чрезвычайно встревожило инспектора Рейкеевагена. Он обратился за помощью к английской полиции, переслав им отпечатки пальцев убитой, с просьбой проверить все, что удастся, по месту проживания жертвы. После чего занялся сравнением отпечатков пальцев покойной со следами, оставленными в «мерседесе». И совсем пал духом. Выяснилось, что отпечатков покойной в машине нет! Возможно, она вела машину в перчатках, но трудно представить, чтобы владелица ни разу ни до чего в собственной машине не дотронулась голой рукой!

Ответ из Англии пришел очень скоро. К сожалению, английским полисменам не удалось ничего выяснить, поскольку они не смогли проникнуть в квартиру Эвы Томпкинс. Никто там не открывает дверь, никто не отвечает на телефонные звонки, хотя звонили они в разное время дня и ночи. Дом стоит пустой. Вламываться же в него они не имеют права, для этого нужно соответствующее разрешение, ну да господин инспектор сам знает. Так что ему придется самому заняться получением такого разрешения, если ему позарез нужно, чтобы квартиру обследовали.

Инспектору Рейкеевагену было нужно позарез, и он незамедлительно занялся оформлением разрешения. Но и про расследование он не забывал.

Машина с трупом простояла на парковке у отеля в Зволле трое суток. А где она находилась до этого? Не выскочила же из-под земли, не выросла из некоего автомобильного семени, значит, откуда-то приехала. Откуда и когда? И за рулем «мерседеса» сидел явно не труп владелицы. А кто? И убили предполагаемую Эву Томпкинс не на парковке у отеля, ведь колошматили бедняжку твердым предметом с минуту, не меньше, так что эту захватывающую сцену мог кто-нибудь и заметить. Выходит, и машина, и сама Эва, сначала живая, а потом мертвая, трое суток назад пребывали совсем в другом месте. В каком?

И инспектор Юи Рейкееваген взялся за свидетелей. Активно и даже с энтузиазмом инспектору помогал студент-портье. Он лихо выколупал из гостиничного компьютера всех постояльцев, которые появились в «Меркурии» во второй половине рокового дня. И получилось, что кроме трех приезжих, которых запомнил швейцар, и толпы зонтичных баб со старушкой, которых запомнила девушка из бюро обслуживания, шастало туда-сюда еще одиннадцать человек. Шестеро в тот день только-только приехали, двое, наоборот, уезжали, а трое выходили на прогулку. Из всей этой массы потенциальных свидетелей в отеле осталось всего четыре персоны, остальные уже уехали в неведомую даль.

Служащие отеля по своим записям выяснили, что последним из постояльцев в памятный вечер прибыл француз, около одиннадцати часов. У него был забронирован номер, и он с дороги позвонил – сообщил, что опаздывает, потому что увяз в пробке из-за какой-то аварии на шоссе, но приехать обещался обязательно. И ведь приехал. Где именно на стоянке француз припарковался – неизвестно, никто не обратил внимания, а весь следующий день он провел в непрестанной беготне, то уезжал, то возвращался. И вдруг он что-нибудь заметил?

Предпоследней приехала полька. Прикатила около восьми и уехала из гостиницы утром следующего дня. Припарковалась она во втором ряду – швейцар это хорошо помнил, сам утром помог впихнуть на заднее сиденье чемодан, поскольку дама не хотела заталкивать его в багажник. Так вот, машина с трупом стояла вплотную к автомобилю польки. Вопрос: стоял ли автомобиль там накануне вечером, когда полька приехала?

Приблизительно за час до ее появления прибыл португалец, он и по сей день проживает в гостинице. И хотя прямо сейчас постоялец отсутствует, но поймать его легко: все вечера он проводит в гостиничном баре.

А еще раньше вернулась та троица, которая отправилась поплавать под парусом по каналу. Их возвращение многие запомнили, уж очень они промокли. Ворвались мокрые до последней нитки, но веселые и до омерзения довольные. Эта троица из своих, голландцев, так что беседа с ними не должна представлять трудностей, и, кстати, они как раз сидят в ресторане.

Вот инспектор и начал с мореходов.

Девушка и два парня, один ее брат, другой – жених. Разумеется, они очень хорошо запомнили тот день. Наплевали на непогоду, зато сколько удовольствия получили. Возвращались под проливным дождем. На гостиничной стоянке место было только в дальнем конце, там они оставили машину и бегом кинулись в отель. Что видели на стоянке? Да ничего не видели, по сторонам не смотрели, слишком сильный уж дождь припустил.

Как вы сказали, машина во втором ряду у самого входа? Ах да, кое-что заметили. Когда они были уже у самых дверей отеля, отъехала одна из машин, как раз из второго ряда. Они еще пожалели, что не приехали на минуту позднее, заняли бы освободившееся место, не пришлось бы бежать через всю стоянку под ливнем. Да, марку заметили. «Пежо». Светлого цвета, возможно даже белого.

Значит, трупа в тот момент на парковке еще не было, заключил инспектор и взялся за португальца.

Хотя португалец и предпочитал говорить по-португальски, но с голландским у него было не совсем уж тоскливо. Правда, изъяснялся он с чудовищным акцентом, зато почти все понимал. Бизнесмен, у него здесь дела, приходится часто бывать в Голландии. Да нет, никаких секретов – снабжает отели продуктами. А еще планирует открыть сеть небольших кафе вдоль канала.

Помнит ли он вечер своего приезда? Еще как помнит. Он договорился сразу по приезде встретиться со своим здешним партнером, и катастрофически опаздывал на эту встречу. Да, дождь шел. Спешно припарковался у входа в отель, повезло, в первом ряду оказалось место. Выскочил из машины и сразу стал высматривать машину партнера. Тот еще ждал! Просто камень с души свалился. Автомобиль партнера стоял почти рядом, во втором ряду, причем партнер поставил его раскорякой, так что занимал не меньше двух мест. Да, два места во втором ряду. А его партнер вечно так поступает. Вы его не видели? Огромный и жутко толстый мужчина, ему всегда нужно много места.

Когда этот человек уехал? Да минут через пятнадцать, наверное. Наскоро договорились о следующей встрече, потому что он спешил и рассердился за опоздание. Не прошло и пятнадцати минут, как его уже не было.

Значит, и в тот момент трупа на стоянке не было…

На всякий случай инспектор проверил показания португальца. Бармен хорошо запомнил чудовищно толстого клиента – тот выглядел разозленным и поминутно поглядывал на часы. И тут появился португалец, который проживает в отеле. Принялся лебезить перед жирняем и извиняться. Они немного поговорили, и жирняй ушел. Да, зонтик при нем был.

Из компьютерных данных следовало, что «вольво» с первого места во втором ряду уехал между возвращением мокрой троицы и прибытием толстяка, благодаря чему толстяк и мог себе позволить встать раскорякой. Так что «вольво» инспектор решил не заниматься, поскольку машина уехала раньше, чем появился труп. Из семи потенциальных свидетелей один отпал.

А потом отпали еще четверо. Одна дама уехала вше до «вольво», а трое прибыли раньше.

И осталось всего двое. Француз и полька.

***

Все это так, но ведь оставались еще люди, которые не выходили из отеля, не шатались поблизости, а сидели в своих номерах, или в ресторане, или в баре. Не исключено, что кто-то из них от нечего делать пялился в окно. Инспектор Юи Рейкееваген…

Кстати, об имени инспектора. Уж очень оно у него сложное, я успела от него устать, а потому про себя впредь стану называть его Юрек-Вагон, для простоты.

Так вот, Юрек-Вагон был педантом, из тех, что убеждены – в их деле мелочей не бывает, пренебрегать ничем нельзя. Не стал он пренебрегать и на этот раз. Запустив бюрократическую машину для получения разрешения на обыск пустующей квартиры Эвы Томпкинс и организовав поиски француза и польки, Юрек занялся теми, кто был у него под рукой.

Но для начала он в деталях припомнил свой телефонный разговор с домработницей Эвы. Глуповатая деваха заявила, что хозяйка уже десять дней как уехала. То есть десять дней истекали в день их телефонного разговора. А до того три полных дня эта самая хозяйка пролежала в багажнике своей машины. Оставалась неделя, которую она где-то провела. По мнению патологоанатома, эту неделю бедная Эва провела в хороших условиях, ее не морили голодом, не избивали, так что, вероятнее всего, она пребывала на свободе. Ей не пришлось преодолевать километры нелегкого пути по бездорожью, жариться на жгучем солнцепеке, ее не кусали дикие звери, не терзали ядовитые комары. Словом, все у нее было в полном порядке.

И есть все основания полагать, что ее машина была при ней.

У людей не принято писать на лбу свою фамилию. А у машин принято. У каждого автомобиля есть специальные таблички – спереди и сзади, с цифрами и буквами. Человек может скрыться в каком-нибудь укромном уголке – забиться в туалет, забраться в чащобу, уединиться в горной пещере. А вот машине скрыться труднее, и места она больше занимает, и не всюду может забраться.

И наряду с официальным образом действий Юрек позволил себе прибегнуть к очень распространенному среди полицейских всего мира неофициальному. А попросту – обратился к коллегам в нескольких европейских странах с просьбой сообщить, если темно-зеленый «мерседес» с таким-то номером был замечен при каких-то необычных обстоятельствах.

После чего приступил к активным действиям, к величайшей радости студента-портье, большого любителя детективов.

***

На стоянку при отеле выходит тридцать пять окон. За этими окнами в роковой дождливый день пребывали шестьдесят пять человек, в том числе пятеро детей. Детей инспектор не сбрасывал со счетов. Ни в коем случае! По опыту он знал, что дети зачастую гораздо наблюдательнее взрослых.

Сейчас в отеле оставалось тридцать восемь постояльцев, в том числе трое детей. Остальные разъехались.

Ошалевший от счастья студент составил для инспектора полный список потенциальных свидетелей, включая и тех, кто уехал, он даже раздобыл их адреса и телефоны. И инспектор Юрек-Вагон взялся за дело, благословляя дождь, ведь именно из-за дождя многие запомнили тот день.

Из всех опрошенных девятнадцать человек не вылезали из бара и ресторана. Тринадцать смотрели телевизор. Одна персона (мужского пола) весь день проспала. Две персоны, состоящие в браке, с утра до вечера ссорились; две другие персоны, в браке не состоящие, наоборот, чрезвычайно приятно провели время, в окно не глазели. Одна особа (женского пола) посвятила день окраске волос и прочим косметическим процедурам.

Из трех детей самый младший спал, двое других смотрели телевизор.

Ни одна беседа ничего полицейскому не дала.

Оставалось надеяться на тех, кто уже покинул отель. Группа оказалась на редкость интернациональной: двое японцев, четверо французов, двое норвежцев, пятеро немцев, две итальянки, один бельгиец, трое шведов, один канадец, один испанец, одна англичанка и двое голландцев.

Учитывая распространенность мобильников в наши дни, инспектор за день опросил многих из этих людей. Далось ему это нелегко – сказались языковые трудности. Сначала он побеседовал с японцами, норвежцем, немцем, канадцем и англичанкой, но иностранцы ничего интересного не сообщили, и инспектор занялся соотечественниками.

– Чем вы занимались вечером в тот день, когда шел дождь? – задал инспектор опостылевший вопрос.

– В дождливый день? Да ничем особенным, – удивленно ответил Мартин ван Леувен. – Поужинали, вернулись к себе в номер и стали смотреть телевизор.

– И никто из вас не выглядывал в окно?

– Зачем нам выглядывать в окно? – опять удивился Мартин ван Леувен. – Там же дождь шел.

– Я выглядывал в окно! – вдруг донесся до инспектора отчетливый детский крик.

– Мне показалось, – деликатно сказал инспектор, – или я услышал…

– Да, это мой сын, – недовольно пояснил собеседник. – Тейс, не мешай, у меня серьезный разговор с полицией… Что? Господин инспектор, ну что с ним поделаешь! Парень утверждает, что он не смотрел телевизор, а пялился в окно. Если это представляет для вас интерес…

– Разумеется, представляет. Куда он смотрел? Что видел?

– Минуточку… Оказывается, он смотрел на автостоянку и видел там людей под дождем…

Тут инспектор перебил собеседника и попросил разрешения приехать лично на следующее утро, чтобы побеседовать с мальчиком. Для полиции каждая мелочь может иметь значение, а город Апелдорн находится от Зволле всего в. сорока километрах. Хотя нет. Если разрешите, он приедет к ним прямо сейчас. Дорога займет не больше получаса. Если можно, пока не укладывайте мальчика спать.

– Так он и заснет! – пробурчал герр ван Леувен.

***

Тейсу ван Леувену было одиннадцать. В ожидании инспектора, все больше раздуваясь от гордости и осознания собственной важности, паршивец едва не довел родителей до нервного срыва, наотрез отказываясь сообщить, что же он такое видел у гостиницы. Полицейскому скажет, а им нет!

Вот почему родители юного свидетеля встретили полицейского с распростертыми объятиями.

Ну, значит, так. Тейс сидел и пялился в окно. Еще не совсем стемнело, а дождь все лил и лил. Да, в принципе, было светло, да и фонари на стоянке ярко горели. Подъехал «вольво», кофейного цвета. Ну как кофе с молоком. Припарковался на свободном месте, во втором ряду.

И стоит. Никто из него не выходит. И тут подъезжает другая машина, «мерседес», и паркуется рядом. Этот темный, кажется зеленый. Но темный. Из «мерседеса» вышел водитель, и в тот же момент из «вольво» вылезла женщина и потопала к багажнику своей машины, а тот, ну, водитель «мерса», обошел свою машину сзади, и они чуть лбами не столкнулись у багажника дамы. Но водитель «мерса» быстро ушел, а женщина принялась вытаскивать всякие вещи из своей машины, чемодан там, еще что-то. Да, сумочку на плечо повесила. И еще у нее все время что-то падало, она все нагибалась. В конце концов она заперла машину и потопала к отелю, а за собой волокла чемодан на колесиках.

Водитель «мерса»? Нет, он его больше не видел.

Инспектор принялся расспрашивать мальчика о всяких мелочах, и тот уверенно, с готовностью отвечал. Да, «вольво» долго стоял просто так, и та фру сидела внутри машины. Но двигатель она выключила сразу, как остановилась. Вот это его и заинтересовало – чего это машина просто так стоит и свет в ней не зажигается. Да, когда дама открыла дверцу и вышла, свет сразу же зажегся. Ну ясное дело, эта дама не могла не видеть водителя «мерседеса», и тот тоже ее видел. Как же ему не увидеть, если они почти столкнулись? Нет, он не знает, разговаривали они или нет, но сдается, что не разговаривали. Слишком уж быстро разошлись. А так смешно все получилось, как в мультике! Знаете, господин инспектор, они оба из своих машин повылезли… как это говорится? Когда одновременно? Да, синхронно, во-во, синхронно повылезли и потопали к одному месту, только с разных сторон.

Как они выглядели? Очень жаль, но точно не может их описать. Ведь издали смотрел, да и стемнело уже. Одежду запомнил, как же! На женщине что-то светлое было, вроде куртка с капюшоном, а водитель из «мерса»… на нем тоже, кажется-, была Куртка, только темная и блестящая, так вся и переливалась в свете фонарей. Ага, как же, был головной убор, кепка с большим козырьком. Он на их головные уборы обратил особое внимание. Почему обратил? Да ведь шел дождь, а они без зонтиков. Вот тот человек и натянул на голову кепку, а она – капюшон куртки.

Какие такие фигуры? А, вы об этом. Да нет, не толстые и не тощие. Роста какого? Непонятного роста, только дама из «вольво» была намного ниже господина из «мерседеса».

Инспектор долго еще уточнял детали, и мальчик ни разу не сбился.

Горячо поблагодарив любезное семейство и в первую очередь смекалистого мальчишку, полицейский удалился.

В расследовании появилась первая зацепка.

***

Наконец-то я дома! Дорога до Познани и в самом деле оказалась кошмарной, приличным был лишь кусочек автострады, все же остальное – одна сплошная пробка из всевозможных транспортных средств, от конных повозок до грязных тракторов. К счастью, спешить мне было некуда, так что я могла в свое удовольствие тащиться черепахой и скрежетать зубами.

Стоило мне подъехать к дому, как зазвонил мобильник.

Прижав трубку к уху, я через гараж прошла в дом и прямиком направилась в кухню. Чаю хотелось нестерпимо. Попробовала управиться с чайником одной рукой, ничего не вышло, так что пришлось ограничиться пивом. Вытащить банку из холодильника и откупорить ее труда не составило. Ах, хорошо!

И все это время в моем ухе звенел взволнованный голос Мартуси.

– Ты представляешь?! Да, кстати, а как зовут того полицейского голландского? Что-то такое сложное, я не уловила.

– Ты о каком полицейском?

– Я же тебе толкую! Разговаривала с каким-то важным голландским чином. Погоди, он, видно, привык беседовать с иностранцами, сразу представился и по буквам произнес свою фамилию. Слушаешь? У меня получился какой-то Реквееген, в общем, язык сломаешь.

– Обычная голландская фамилия! – фыркнула я. – А зовут как?

– Еще хуже! Юи какой-то.

– Обычное голландское имя! – снова фыркнула я. – Значит, Юи Рейкееваген. Полагаю, нам проще называть его Юрек-Вагон. Идет?

– Идет! – обрадовалась Мартуся. – Очень даже идет.

– А с чего это вдруг ты мне забиваешь голову этим вагоном?

– Ты где? – спохватилась Мартуся.

– Уже дома. Только что ввалилась.

– Ну, значит, можешь со мной разговаривать. Или не можешь? Если что, я подожду…

– Нет, говори, у меня все в порядке, разве что не хватает третьей руки. Насколько я поняла, ты до него дозвонилась?

– Не сразу, но дозвонилась. И представь, он мне все рассказал! Даже не пришлось ничего придумывать, он с ходу похвалил меня за мою… как он выразился? Ага, гражданскую позицию. По-английски звучит очень внушительно. Так что у меня уже есть телефон той родственницы-домработницы. И она вовсе не турчанка!

– Это он доложил?

Ну, знаешь ли, я еще не спятила, чтобы выставлять себя перед иностранцем последней дурой. Конечно, я не стала задавать идиотских вопросов, просто он назвал ее фамилию. По-моему, у турок не в ходу фамилия Гонсовская, как считаешь? Знаю-знаю, сейчас скажешь, что она турчанка, но вышла замуж за Гонсовского. А вот и нет! Ядвига ее зовут! С тебя довольно? Убедительно, ничего не скажешь.

– Слушай, а как, интересно, он тебе продиктовал ее фамилию? Там ведь носовое «о» есть.

– Вот именно! – восторженно выкрикнула Мартуся. – Это просто какой-то потрясающий полицейский! Уж такой дотошный! Полчаса мучился, чтобы объяснить мне, что вот дальше идет буква не простая, а с хвостиком, и хвостик этот смотрит вправо, к тому же похож на запятую. И для ясности приводил мне какое-то французское слово, да я не поняла, ведь французского не знаю.

– Но ты все-таки сообразила?

– Пока с французским сравнивал, чуть голову не сломала, но когда он по-английски объяснил и про хвостик, и про запятую, тут всякий дурак сообразит. Правда, насчет хвостика я задумалась, хвосты ведь разные бывают, так он мне тут же в пример привел поросячий хвостик.

– Вот не ожидала от тебя! – честно призналась я. – Неужели ты знаешь, как по-английски «поросячий хвостик»?

Ничуть не обидевшись, Мартуся с гордостью похвасталась:

– Я по-английски еще и «оглоблю» знаю. Видеть-то не видела, а вот как будет по-английски – знаю. И еще знаю, как будет «паздур».

– Спятить можно! – поразилась я. – Тебя что, обучала английскому какая-то деревенская прабабка из гуцульской деревни?

– Бог с тобой, не было у меня никаких гуцульских прабабок, – возразила Мартуся. – Английский я сама выучила. А кстати, что такое «паздур»?

– Резное украшение на крыше в виде столбика или длинной палки, обычно помещается на пересечении стропил. На конце какая-нибудь фигурка или звездочка… Слушай, мне казалось, ты собиралась говорить со мной на криминальные темы, так что хватит болтать про конскую упряжь и особенности сельской архитектуры.

– А при чем тут конская упряжь?

– Оглобли нужны, когда лошадь запрягают, скажем, в телегу. Это тоже такая длинная палка. Про телегу объяснять не буду, и не проси. Что тебе сказал Юрек-Вагон?

– Значит, так. Эта Гонсовская приехала в Англию на заработки незадолго до того, как Польша присоединилась к ЕС, так что у них оказались ее данные. Она вовсе не из Кракова, а из-под Варшавы, из Ломянок…

– Тоже интересно, как он тебе по буквам эти Ломянки передал, ведь первое «л» твердое, такой буквы тоже нет в других языках.

– Просто сказал, что почему-то оно перечеркнуто наклонной линией, а я сразу и догадалась. Он дал мне ее телефон в Челси. В Ломянках телефона нет.

– И что? Ты звонила?

– Один раз позвонила, но никто не снял там трубку. Тогда я решила позвонить тебе.

– И очень хорошо сделала, хотя нам это ничего не дает. А ей ты позванивай, меня и в самом деле интересует, каким боком вся эта история тебя касается. Впрочем, дай-ка мне ее. номер, я тоже позвоню.

Мартуся продиктовала мне номер телефона Ядвиги Гонсовской, и на том наша беседа завершилась.

Я наконец заварила чай и с неприязнью посмотрела на машину, которую надо было разгрузить. Кого бы позвать на помощь? Лучше всего Витека, мужа моей кузины Малгоси, тем более что я привезла им в подарок обещанный чай.

Выяснилось, что Витек находится на Воле, но немедленно. приедет. К его «немедленно» я отнеслась скептически – в часы пик, да еще с Правобережной Варшавы!

Вообще-то из машины мне ничего срочно не требовалось. Ну, может, второй мобильник, любимый картофельный салат, привезенный из Дании, а главное – нечто невообразимое, выловленное из моря, высушенное на балконе отеля и представляющее собой замысловатый клубок морских водорослей, чрезвычайно декоративно обмотавшийся вокруг коряги. Я всю дорогу прикидывала, на какой стене лучше всего повесить эту прекрасную страхолюдину.

Я как раз приколачивала ее над диваном, когда брякнул гонг у калитки. Наверняка Витек.

– Открыто! – заорала я во все горло, не отрываясь от своего занятия.

Послышались шаги.

– Витек, ваш чай на самом дне багажника, – не оборачиваясь, проинформировала я кузена, прежде чем до меня дошло, что топала не одна пара ног.

Приколотив последний гвоздь, я задом сползла с дивана и обернулась. Двое незнакомых мужчин, на вид не опасных.

– О, Панове, вы к кому?

– К пани Иоанне Хмелевской. И мы услышали нечто вроде разрешения войти.

– Да, я Хмелевская. А в чем дело?

Тут они привычным жестом одновременно извлекли из карманов удостоверения, ну в точности как в американских фильмах.

– Полиция…

Не передать, как я обрадовалась. Полицию, а прежде милицию, я люблю всей душой, общение с ней всегда делало мою жизнь интересней. Так что и этих стражей порядка я встретила приветливо и пригласила их в ту часть дома, которая у меня именуется салоном. Из кухни я прихватила сумочку.

– Вам небось надо предъявить документы?

– Не обязательно, – ответил один. – Вас и так все знают в лицо.

Холера! Если меня узнают по такому лицу, каким видят его в данный момент, то я просто обязана утопиться еще сегодня до наступления ночи. Проехала около двух с половиной тысяч километров почти без остановок, голова не вымыта, даже парик не напялен, никакого макияжа, устала как черт и наверняка выгляжу точно престарелый упырь. Впрочем, никто их не звал, а я, в конце концов, не собираюсь участвовать в конкурсе красоты.

– Езус-Мария! Сколько у пани кошек! – вырвалось у второго полицейского.

И этих принесло! Почуяли, что я вернулась, и появились раньше обычного времени. Штук десять кошек сидели на террасе. Надо бы их угостить по случаю приезда чем-нибудь вкусненьким, ну да ладно, потерпят, не похоже, что они тут без меня помирали с голоду.

– Это дикие кошки, – объяснила я. – Сейчас мода на диких кошек. Я их кормлю и вообще проявляю заботу и внимание. А они, обвыкшись, пытаются проникнуть в дом, но этот фокус не пройдет. Дикие кошки любят жить в домах, но одни, без хозяев. Вот и эти предпочли бы меня изгнать в кусты на участке. Но ничего, живем мы дружно:

– А когда вы уезжаете?..

– Их кормит моя родственница. Они уже к ней привыкли.

– Люблю кошек, – признался первый полицейский. – Умные и самостоятельные звери. Вы разрешите записать нашу беседу?

Я изумленно посмотрела на него:

– Неужели Панове пришли допрашивать меня? Ну да, не интервью же брать. Интервью полиции ни к чему. А к микрофонам я привыкла, записывайте. Говорите же, в чем дело?

Тот, что повыше, похоже, был и старше по званию. Я не преминула поинтересоваться. Они оказались комиссаром и аспирантом – никак не привыкну к этим новым званиям в полиции – что соответствует прежним поручику и старшему сержанту. Фамилии мне тоже сообщили, только попросили не упоминать их в моей писанине.

Тут я уже едва не подпрыгивала от любопытства.

Видя мое состояние, поручик, то есть комиссар, пояснил:

– Это не официальный допрос, а нечто вроде неформальной беседы. Если откровенно, сам не знаю, как точно назвать наш разговор. Нам надо снять показания… Видите ли, вы оказались свидетелем…

– Да неужели? – обрадовалась я. – С удовольствием побуду свидетелем. Интересно только, свидетелем чего?

Комиссар помолчал, тяжело вздохнул и решился.

– Никуда не денешься, придется начать с начала. Пани вернулась из заграничного путешествия…

– Вернулась. Час назад.

– Пожалуйста, опишите нам, по возможности со всеми подробностями, свой маршрут.

– В таком случае мне придется вооружиться атласом Европы. И дорожной картой Франции. И каталогами отелей…

О, как я умно поступила, когда под проливным дождем на стоянке перед отелем в Зволле отказалась от намерения вытащить географические пособия из огромных сумок на заднем сиденье машины. Оба полицейских изрядно намучились, проделывая это сейчас, в нормальных условиях. Два сильных мужика!

И началось. Они спокойно пропустили Вену, Зальцбург, Штутгарт, Люксембург, всю Бретань, Париж и оживились, лишь когда я доехала до Зволле. Что могло их заинтересовать в этом Зволле? Не дождь ведь… Буквально поминутно, со всеми подробностями, перечисляла я им все, что пережила в Зволле. Вот только никак не могла вспомнить, что ела на ужин. Ужинала – помню, а вот что именно ела?..

Впрочем, вопросы питания их не особенно интересовали, зато в стоянку у «Меркурия» они впились как клещи. О своей парковке мне пришлось рассказывать раз десять. Это какое же нужно иметь терпение?! Естественно, я не выдержала.

– Панове, – стиснув зубы, но вежливо попросила я, – скажите же, какого лешего? В конце концов, я не такая уж недоразвитая, чтобы не догадаться, что вас интересует именно эта автостоянка. Так вот – не было там ничего интересного! Решительно ничего. Обычная стоянка. Вот разве что необычным оказалось наличие свободного места прямо у входа в отель. Действительно редкость. Я и сама это сочла небесным даром и до сих пор удивляюсь, за что меня наградили боги. Но больше ничего! Так объясните, что я там такое интересное могла увидеть?

Подумав, они выключили диктофон, и комиссар признался:

– Мы просто оказываем дружескую услугу нашему голландскому коллеге, который попросил нас об этом. Разумеется, он оформил нужные документы, но дойдут они не скоро, так что мы сейчас действуем на свой страх и риск. Кстати, инспектор Гурский…

Услышав имя сотрудника полиции, с которым дружу уже не один год, я так и всколыхнулась.

– Что инспектор Гурский?

– Шлет пани привет…

– А-а-а… передавайте взаимный. Мне очень приятно. Понимаю, инспектор Гурский поручился за меня. Тогда тем более вы можете приоткрыть завесу служебной тайны.

– Хорошо. В багажнике машины, которая припарковалась рядом с вами, был найден труп. А вы, судя по всему, единственный человек, который видел водителя той машины.

Я думала целых шесть секунд. Ровно шесть, точно знаю, ведь передо мной на стене висели часы с секундной стрелкой. После чего со злостью выпалила:

– Труп был женского пола, зовут его Эва Томпкинс, ехал он в отпуск из Англии в Краков. Так? Или я – законченная идиотка и понятие «дедукция» мне чуждо. Что скажете?

Не очень-то они были потрясены, во всяком случае, изумления не показали. Помолчав немного, комиссар вежливо меня заверил:

– Ни в коем случае, пани совсем не идиотка. Только вот откуда вы все это узнали?

Тут я совсем разбушевалась:

– Ну конечно, полиция в своем репертуаре! Сами слова лишнего не скажут, а из тебя все жилы вытянут! И стоит рот открыть, как ты тут же становишься как минимум подозреваемым. Ладно, власти могут не доверять общественности, но кто дал им право сомневаться в умении этой общественности соображать?! У вас-то самих с соображением… Впрочем, слушайте. Так получилось, что по краковскому адресу покойной Эвы Томпкинс проживает моя хорошая приятельница и помощница. Что это вы так смотрите? Повторяю – так получилось. Именно в той квартире, куда якобы поехала Эва Томпкинс. Причем живет моя знакомая там недавно, до этого квартира два года стояла пустой, а у покойной Эвы в Кракове могли быть родные и знакомые, могли знать о пустой квартире и сообщить безопасный адрес, по которому Эву никто не найдет. Может, она хотела скрыться от всех, уединиться?.. Так что логическая цепочка вполне напрашивалась. Я из Польши. В багажнике машины на голландской парковке найден труп. А моей подруге названивает голландская полиция, которая разыскивает Эву Томпкинс, якобы проживающую по ее адресу. Значит, покойница, скорее всего, тоже из Польши. Эй, постойте, а откуда стало известно, что этот тип подъехал именно тогда, когда я там уже стояла?

Оба так смутились, что я сразу поняла – правды не скажут. Но они сказали.

– Хотите верьте, хотите нет, мы этого сами не знаем. Следствие ведет полиция Голландии, их инспектор не стал вдаваться в подробности своего расследования, просто попросил об услуге – переговорить с пани. А откуда известно? Наверняка кто-то видел.

– Только меня?

– Нет, водителя второй машины тоже. И нас интересует главным образом он.

Я немного помолчала, остывая.

– Хорошо, расскажу все – что видела, что слышала, что думаю. Включайте свою штуковину. И пусть ваш Юрек-Вагон получит мои показания полностью, в развернутом, так сказать, виде.

– Как пани сказала? Какой, простите, вагон?

– О Езус… А вы сами в состоянии произнести его фамилию? Знаете, в Амстердаме есть улица, название которой прочесть невозможно, что-то вроде Неееувереенеобгоняяй. Мне еще там напялили на колесо желтый башмак.

Мы вернулись к делу. Кажется, полицейские пришли к выводу, что я особа несдержанная, импульсивная и, следовательно, правдивая. Комиссар включил магнитофон.

– Что пани известно об Эве Томпкинс?

– Абсолютно ничего. Первый раз я услышала ее имя от моей приятельницы из Кракова.

– Пожалуйста, опишите человека, который вышел из «мерседеса». По возможности поподробнее.

Рост метр восемьдесят два – восемьдесят четыре, – медленно начала я. – Определять расстояния и размеры я умею, пан комисcap. Плечистость… средняя. Не толстый, не тощий, в самый раз. Если бы пригласил меня на танец, я бы не отказалась. Без бороды и усов, хорошо выбрит. Лицо… челюсть такая… решительная, подбородок немного выступает, губы узкие, но хорошей формы. Очень красивые брови, мне бы такие, но не столь густые. Глаза светлые, цвет определить не берусь, для этого на стоянке было темновато. Густые длинные ресницы, вполне годится на роль первого любовника в кино. Нос… к сожалению, без особых примет, нос как нос. Общее впечатление – красивый мужчина, но какой-то такой… холодный. Четверть века назад мог бы за мной приударить, не исключено, что успешно. Если бы в нем что-нибудь… сверкнуло. Там, на стоянке, что-то в нем показалось мне неприятным. Как бы это поточнее выразиться?.. О, поняла – я ему не понравилась.

– Ничего удивительного, – заметил комиссар. – Когда везешь труп в багажнике…

– А возраст вы во внимание не принимаете? – сладким голоском спросила я.

Возрастом я их точно ошарашила. Они долго переваривали мое замечание, потом комиссар все же уточнил:

– Чей возраст пани имеет в виду? Да, кстати, как бы вы определили его возраст?

– Черт его знает. Не сопляк, но и не старый хрыч.

– Попытайтесь все же уточнить, ведь вы его видели вблизи.

– Постараюсь, хотя и не ручаюсь за точность. Если бы за нежелание постараться мне пригрозили отрубить голову, я назвала бы… что-то в районе сорока – сорока пяти лет. Приблизительно.

– Вы видели, что он делал потом?

– Нет, он очень быстро прошел мимо меня и растворился во тьме. Припустил сильный дождь, под таким редко кто ходит прогулочным шагом. Я оказалась к нему почти спиной, точнее, боком и не смотрела вслед, знаю лишь, что шел он в направлении выезда со стоянки. Я же стала вытаскивать вещи из машины и не знаю, что он делал потом. Мог и казачка плясать, не видела.

– Портрет по памяти! – вырвалось у молодого.

Комиссар уточнил:

– Как вы считаете, можно с вашей помощью составить фоторобот?

– Отчего же… Если меня не подведет зрительная память…

Хлопнула дверь. На сей раз это был Витек. Я торопливо сообщила ему, что у меня в гостях господа полицейские, а я свидетель и даю важные показания, так что не могу отвлекаться на разгрузку машины, придется ему заниматься этим самому, а чай для него и Малгоси находится на самом дне одной из огромных сумок на заднем сиденье. Витек, не особенно заинтересовавшись моими показаниями, отправился на разгрузочные работы.

Полицейские же, похоже, покончили со своей задачей. Испросив разрешения, если понадобится, нанести мне еще визит и даже, в случае необходимости, пригласить меня в комендатуру полиции, они распрощались.

А я поспешила к Витеку.

***

Прошло порядочно времени, пока я отошла от дорожной усталости и домашних хлопот. Дел накопилось немало: подготовить двадцать грязных рубашек сына к сдаче в прачечную; разобрать книжный завал, образовавшийся в салоне; перекачать файлы из ноутбука в настольный компьютер; сгонять за продуктами; накормить кошек; наконец, проверить, все ли в порядке на участке.

Мартусе я позвонила уже поздним вечером.

– Нет этой бабы, – не дожидаясь моих расспросов, объявила она. – Представляешь, целый день звоню, никто не подходит к телефону. Сбежала она, что ли?

– Судя по тому, что делалось у меня…

– А что у тебя делалось?

– Приходила полиция, с меня снимали свидетельские показания.

– С ума сойти! И что?

Я пересказала свою беседу с полицией, а потом резюмировала:

– Твоя баба, скорее всего, сбежала. А Эва Томпкинс мертва, и это ее труп обнаружен в багажнике машины, что припарковалась рядом со мной в этом Зволле. Теперь понимаешь, почему и я причастна к этой истории? Представляешь, подъезжает тип и паркуется рядом, а у него в багажнике труп. Судя по всему, Эвы Томпкинс.

– Что ты говоришь! – ужаснулась Мартуся.

– Во всяком случае, я пришла к такому выводу, а полиция не стала мои выводы опровергать…

***

Инспектор Рейкееваген ухватился за пришедший из Польши факс, как дьявол за душу пройдохи.

Сделан бы огромный шаг вперед, теперь имелось описание внешности подозреваемого. Конечно, если эта баба не наврала с три короба. Однако польская полиция уверяла, что свидетельница дала правдивые показания. Да, фоторобот оказался очень кстати!

Вскоре голландцам опять потребовалась помощь польских коллег. Домработница Эвы Томпкинс бесследно исчезла, и разумнее всего было разыскивать ее на родине, то есть в Польше. Поскольку у инспектора имелся польский адрес исчезнувшей леди, он снова обратился к полякам – с просьбой проверить, нет ли ее дома. На сей раз он оформил все необходимые документы, что потребовало уйму времени, уж очень неясной представлялась связь обнаруженного в Голландии английского трупа польского происхождения с польской уборщицей.

К тому же супруг Эвы, мистер Томпкинс, по-прежнему не давал о себе знать. Домработница сказала инспектору, что Томпкинс уехал то ли в отпуск, то ли в командировку, причем за неделю до смерти жены. Объявлять его в розыск оснований не было. Оставалось надеяться, что однажды он объявится сам по себе.

Уже на следующий день инспектор узнал, что Ядвиги Гонсовской в Польше нет. Да, она официально проживает в каких-то Ломянках под Варшавой, а Варшава, кажется, столица этой страны, но ее квартира стоит пустой – нет там ни ее родителей, ни ее младшей сестры, ни ее еще более младшего брата, всех их словно корова языком слизнула. Дом оставили под присмотром соседки, которая поливает цветочки и кормит кошку.

Более того, польские коллеги преподнесли голландскому собрату неожиданный подарок – устроили нечто вроде конференции на двух языках. Инспектор Рейкееваген позвонил в квартиру соседки, телефон которой любезно сообщили поляки, и лично допросил упомянутую особу. Других возможностей для связи у него не было. Похоже, в этой подваршавской дыре не слышали ни о компьютере, ни об Интернете, ни об эсэмэс-сообщениях. По словам соседки, она до смерти боялась всех этих новомодных штучек.

Зато о семействе Гонсовских она знала все.

– Ихняя Ядя, почитай, уже год как в Англии сидит, – докладывала соседка, а некий Анджей Блажей, помощник комиссара, очень способный к языкам молодой человек, синхронно переводил ее показания на английский, прижав к уху телефонную трубку. – Иногда звонит, но чаще письма шлет. Она там у одной такой работает, по фамилии не то Топис, не то Томис, из наших тоже, Эва зовут, за англичанина вышедши. Какая-то ихняя дальняя родня, седьмая вода на киселе. Дом большой, но детей нет, так что Ядя очень довольна. И Эва эта по-нашему говорит, Яде никаких проблем, вот только с мужем какие-то проблемы, она его малость боится. Эва то есть боится, уж больно он ревнивый. Так Ядя пишет. Теперь его там нет, Ядя писала в Америку уехал бизнес делать, но уж, поди, скоро воротится. А Эва модой занимается, тоже неплохо зарабатывает, но куда там ей до евонных денег! Где мои соседи Гонсовские?

Дак ведь отпуск, они все к морю поехали, Ендрусь в каком-то лагере в Бещадах, а Бася на Мазурах, тоже целая группа. А чего случилось-то?

Инспектор через переводчика поинтересовался, не собиралась ли Ядя из Челси тоже куда-нибудь в отпуск. Соседке об этом ничего не известно, в письмах Ядя об этом не писала. А что, ее там нет, в Лондоне? Может, и уехала, раз хозяев нет, но ненадолго, дня на два-три, она там нашла знакомую какую-то, в Лондоне, значит, у нее гостит. Нет, ни фамилии, ни адреса знакомой она не помнит, хотя в письмах Ядя об этом писала. Ага, вспомнила имя знакомой, Юстина. А чего случилось-то?

От малолетних Ендруся в Бещадах и Баси на Мазурах вряд ли будет какой толк, а вот родители Гонсовские – другое дело. И Анджей Блажей по собственной инициативе поинтересовался у говорливой соседки, не знает ли она их адреса на море.

Оказывается, знала не только адрес, но и телефон. А чего случилось-то?

– Ничего особенного, – ответил находчивый помощник комиссара, – просто пани Эву Томпкинс срочно разыскивают по работе, не могут найти, номер ее сотового потеряли и теперь пытаются разыскать через домработницу. А той нет, вот и подумали – не найдут ли в Польше. Спасибо пани за помощь.

Осчастливив голландского коллегу новыми надеждами, молодой человек отправился звонить Гонсовским из другого места, понимая, что при этой бабе ничего лишнего нельзя говорить – вон как уши навострила. Позвонил из ломянковской комендатуры. После чего инспектор Рейкееваген попросил английскую полицию разыскать в Уайтчепеле по такому-то адресу особу по фамилии Сейка, зовут Юстина. Английские коллеги, в свою очередь, сообщили свежую информацию об Эве Томпкинс.

Час назад английским полисменам удалось выйти на некую миссис Миллз. Эта пожилая женщина проживала в соседнем доме с Томпкинсами. И она была единственная из соседей, кто хоть что-то мог сказать о погибшей. Да, она знает миссис Томпкинс, а ее собака знает эту леди еще лучше, и данное обстоятельство создает определенные проблемы. Миссис Томпкинс любит собак, Роза это чувствует и отвечает ей взаимностью – как увидит, всегда бежит к ней, пытается прорваться сквозь решетку в садик Томпкинсов. Собственно, из-за Розы они и познакомились. Именно Роза унюхала, что ее любимая соседка уезжает, и, вырвавшись наружу, бросилась к ее машине. Только благодаря этому миссис Миллз и узнала об отъезде соседки. Со всей ответственностью она заявляет, что к этому времени мистера Томпкинса уже с неделю не было дома. Осталась лишь прислуга, с которой очень трудно общаться. Что она еще может сообщить? Да больше и нечего, разве вот только… если это полицию интересует… у нее создалось впечатление, что брак Томпкинсов нельзя назвать счастливым. Оно и не удивительно, ведь миссис Томпкинс – молодая интересная женщина, а ее супруг – старый надутый индюк. И собак не выносит. Но отношения у них плохие не только из-за собак…

Английские коллеги инспектора Рейкеевагена обошли всех соседей Эвы Томпкинс, но только миссис Миллз могла хоть что-то сказать об Эве. В доме напротив сообщили лишь, что в интересующем полицию доме живут две очень красивые женщины, одна совсем молодая, вторая постарше, и пожилой джентльмен. Младшая из леди почти все время дома, старшую они видят реже. А в общем, соседи ведут нормальный, спокойный образ жизни, никаких эксцессов. Никого там нет? Ничем не можем помочь, впрочем, в сезон отпусков это не редкость.

Соседи, живущие слева от Томпкинсов, заявили, что в доме кто-то живет, но исключительно взрослые, так что никаких криков и шума. И никаких конфликтов.

Был еще дом позади дома Томпкинсов, но он стоял пустым. Да, сезон отпусков…

Но ближе к вечеру инспектор Юи Рейкееваген должен был признать, что день прожит не зря. Улов – целых две новости, вселившие надежду на успех следствия.

Первая новость пришла из Франции. Недели две назад французская полиция поймала наркомана, пытавшегося проникнуть в гараж виллы некоего мсье Аяпуэна в парижском предместье Нейи-сюр-Сен. Из гаража можно было попасть в дом, поэтому наркоман и начал с гаража, в который, как он считал, забраться легче. Действия неумелого взломщика тем не менее увенчались успехом, но при этом сработала сигнализация, и парня скрутили на месте преступления. Он оказался под кайфом, и французская полиция предположила, что к мсье Ляпуэну он сунулся по ошибке. Скорее всего, незадачливый воришка хотел проникнуть в дом доктора, соседа мсье Ляпуэна, где можно было поживиться наркотическими средствами. Владельца виллы в Париже не было (сезон отпусков!), но полиция сработала на славу, обезвредила грабителя, а попутно записала номер автомобиля, стоявшего в гараже.

А спустя несколько дней французы обнаружили, что голландская полиция интересуется темно-зеленым «мерседесом» с точно таким номером.

Французы выяснили, что, во-первых, «мерседес» не принадлежит владельцу виллы. Тот ездит на темно-синем «ягуаре». А во-вторых, сейчас «мерседеса» в гараже нет. Десять дней назад он там стоял, а теперь не стоит. Гараж пуст. Ну и в-третьих, имя владельца виллы и гаража – Марсель Ляпуэн, где находится данный мсье – неведомо, и в розыск они его смогут объявить только после официального запроса из Голландии. Или же если голландский инспектор попросит французских коллег помочь на дружеской основе.

И опять все кляли на чем свет стоит этот проклятый отпускной сезон.

Элементарная порядочность не позволила инспектору просить французов о такой услуге. Не было у него пока уверенности, что именно Марсель Ляпуэн прикончил Эву Томпкинс и на ее же «мерседесе» отвез труп в далекий Зволле. Инспектор ограничился тем, что попросил сообщить приметы Марселя Ляпуэна.

Приметы сообщили охотно. Жгучий брюнет, красавец мужчина, слегка мефистофельского типа, рост метр семьдесят девять, вес семьдесят восемь, возраст тридцать восемь…

Тут инспектор почему-то сразу почувствовал – что-то не так, и опять в нем заворочались сомнения касательно Эвы Томпкинс. Но, поскольку сразу же поступило второе сообщение, он на него и переключился, на время забыв о своих сомнениях.

Юстину Сейку в Лондоне разыскали молниеносно. С английским у нее все было в ажуре, так что инспектор мог пообщаться с ней лично.

Знает ли она Ядвигу Гонсовскую? Знает, конечно. Знает ли она, где упомянутая Ядвига находится в данный момент? Нет, этого не знает. А где она находилась, скажем, вчера?

Вчера… Здесь находилась, у нее, у Юстины. Приехала навестить. На день-два приехала, потому что хозяев Ядвиги в городе нет и ей нечего делать в пустом доме. А ей, Юстине, тоже нечего делать…

Тут Юстина запнулась, пришлось инспектору ее немного поторопить. Видите ли, она работает у англичан, магазин они держат, а сейчас на две недели уехали в Шотландию. Вот они с Ядвигой и решили встретиться, пообщаться, раз появилось свободное время. Не так уж часто у девушек появляется это самое свободное время, работы всегда много. Ядвига очень ответственная, она побоялась оставить свой дом надолго, вот и уехала посмотреть, все ли там в порядке, цветочки полить, так что где в настоящий момент находится подруга – сказать трудно. Может, в Челси, а может, в пути. Они, видите ли, договорились опять встретиться, раз у обеих вышло что-то вроде отпуска, – немного погулять по городу, хоть посмотреть на этот Лондон, а то живут тут и не видят ничего, все времени нет…

Когда Ядвига вернется? Этого Юстина не знала, но надеялась, что скоро.

Тут инспектор Юи Рейкееваген почувствовал непреодолимое желание посетить Лондон, слишком уж много дел накопилось там. Но он подавил в себе этот порыв. В конце концов, от Ядвиги Гонсовской требуется только одно: чтобы она впустила полицию в дом хозяев. Инспектору как воздух нужен был хотя бы один-единственный отпечаток пальца ее хозяйки. С английскими коллегами он договорится, они для него это сделают.

И инспектор вежливо попросил мисс Юстину позвонить мистеру Джеймсу Бартлетту, о профессии, месте работы и звании этого мистера он деликатно умолчал. Так вот, надо позвонить мистеру Бартлетту и сказать следующее: у его голландского знакомого маленькая проблема, которую мисс Гонсовская легко разрешит.

Закончив говорить с Юстиной, инспектор тотчас позвонил Джеймсу Бартлетту, молодому сотруднику из криминальной лаборатории, с которой имел дело старинный приятель инспектора. С этим приятелем Юи Рейкееваген подружился еще в дни своей далекой молодости – на рыбной ловле в Шотландии. А юный Джеймс приходился приятелю родным племянником и был в курсе всей этой истории с запертым домом в Челси.

А под самый уже вечер пришло и третье полезное сообщение – поляки прислали фоторобот подозреваемого, сделанный на основании показаний единственной свидетельницы. Портрет сопровождался комментарием: свидетельнице можно верить, хотя она и чересчур эмоциональна, зато очень наблюдательна. Человек этот ей не понравился – по ее словам, у него холодное, злое лицо.

Инспектор долго вглядывался в черты лица предполагаемого преступника. Таких типов полным-полно, он чем-то напоминал сразу нескольких известных киноактеров, так что особенно ничем не разживешься. Разве что отпадали все косоглазые, кривоносые и со скошенными подбородками.

И все же лучше это, чем ничего…

***

Ох и намучилась я при составлении этого проклятого фоторобота! Часа три проторчала в полицейской комендатуре и никак не могла поймать лицо, которое отчетливо стояло перед глазами. Наверное, слишком уж правильные черты у этого типа. Никаких заметных отступлений от нормы, никаких особых примет. А возможно, мешало выражение на лице, которое запало в память, – выражение холодного и злого упорства… И намек на растерянность – словно его застали врасплох. И еще что-то жестокое было в том лице… Что-то такое, от чего мурашки по коже.

В конце" концов я махнула рукой, так и не добившись желаемого, на словах передав полицейским то, чего не сумела отразить на портрете.

Злая как черт, вернулась я домой и позвонила Мартусе.

– Слушай, я просто горжусь собой! – крикнула в трубку Мартуся, услышав мой голос. – Знаешь, я собралась с силами и еще раз позвонила этому Юреку-Вагону. И он дал мне адрес Гонсовских в Ломянках, а я, представь, по адресу разыскала их телефон!

Я с шумом выдохнула.

– Ты что пыхтишь как паровоз? – удивилась Мартуся.

– Это я стресс выпускаю. Я чуть не лопнула от злости, пока мы в комендатуре трудились над портретом подозреваемого. Только вернулась, еще в себя не пришла. Вроде бы похож, но таких сотни встретишь на улице.

– И совсем не восхищаешься мной? – обиделась Мартуся.

– А чем тут восхищаться? Любой человек, если он не законченный кретин, сделал бы то же самое.

– Ну, знаешь… Ладно, звонила я в Ломянки, звонила, и никто не поднимал трубку.

– Наверное, тоже уехали отдыхать. Дай мне номер, на пару станем звонить. Меня все больше интересует это дело. В конце концов, не каждый день обнаруживается труп у тебя под носом.

– Вот-вот, и мне интересно. У тебя есть чем писать?

И Мартуся продиктовала мне номер телефона Гонсовских в Ломянках.

После разговора с подругой я немного успокоилась, раздражение отступило, осталось любопытство – интересно, кто видел меня на стоянке в Зволле? И действительно ли я – единственный человек, кто столкнулся с тем водителем. И еще. Знал ли водитель «мерседеса», что везет труп? Ведь запросто могли ему и подбросить…

Хотя, судя по выражению лица, знал. Да, точно, знал!

В Ломянки я названивала каждый час, и все без толку. Я уже совсем уверилась в том, что все уехали в отпуск, как вдруг мне ответили.

– Алло! – обрадовалась я, не решив еще, о чем спрашивать.

– Алло! – ответил женский голос. – Туточки никого нету.

– Как это нету? Ведь пани же есть!

– Дак ведь я тут не проживаю.

– Минуточку. Это квартира Гонсовских?

– А как же, ихняя. А их нету туточки.

– А где они? И когда появятся?

– Да они в разные места разъехались, кто к морю, кто в горы, а кто на Мазурские озера. Возвращаться начнут, думаю, через недельку.

– А пани их знает?

– Ясное дело, знаю. Соседка я ихняя. Пришла цветочки полить, а тут пани и позвонила. А поливать лучше всего вечером.

– Конечно, лучше вечером, – со знанием дела подтвердила я. – Хотя зависит, с какой стороны солнце, бывает, что иногда лучше поливать с утра. Ага, минутку. Раз уж их там нет никого… А пани знает Ядвигу Гонсовскую?

– И с чего это вдруг Ядька так всем понадобилась! – непонятно почему разозлилась соседка. – Тут уже и полиция была, и по-английски болтали. Может, пани знает? Что такое стряслось?

Иногда для пользы дела полезно чуть-чуть приоткрыть тайну следствия. Я решилась.

– Насколько мне известно, с ней самой ничего не случилось, – осторожно сказала я. – Но Ядя работает у одной англичанки в Лондоне, у некоей Эвы Томпкинс. Правильно?

– Правильно. И что?

– Так вот, тут дело не в Яде, а в ее хозяйке.

– А-а-а! – обрадовалась моя собеседница и вздохнула с явным облегчением. – И полиция что-то в этом роде говорила. Я ведь, проше пани, звонила Гонсовским, и выяснилось, что им тоже звонили, разыскивают Ядьку, чтобы она им что-то рассказала. А пани чего?..

Да ничего. Я только что вернулась из поездки в Европу и, кажется, там встретила эту Эву. Но не уверена. А от кого мне узнать, она это или не она? Конечно же, от ее домработницы, Ядвиги.

И в самом деле, хотелось бы знать наверняка, кого именно этот подозрительный возил в своем багажнике.

Похоже, соседку мое объяснение устроило, во всяком случае, она неожиданно разговорилась:

– Ну так я пани вот что скажу. Сдается мне, Ядька там и сама не знает, как ей быть. Кажется, эта Эва отколола номер… У Эвы с мужем не очень-то хорошие отношения. Он в Америку по служебным делам уехал, а она возьми и воспользуйся случаем. С этим, своим… ну, пани понимает, тоже укатила, а Яде велела держать рот на замке. А тут ни с того ни с сего полиция цепляется. И что девке делать? Она и сбежала к подружке, но ведь дом не бросишь на произвол судьбы, там ведь тоже бандиты и взломщики водятся. И если, не приведи господь, что случится, ведь ей отвечать, правильно говорю?

– Правильно, но тогда еще больше стали бы цепляться. Ядя легально там проживает?

– Должно, легально, потому как хозяева за нее страховку платят.

– Тогда еще полбеды. Только вот с таким мужем, как у Эвы, действительно одни неприятности…

Соседка продолжала:

– И если бы вчера за нее взялись, когда Эва звонила, Ядя бы у нее и спросила, как быть. Так нет, только сегодня прицепились, а теперь где Ядьке хозяйку искать?

До меня не сразу дошло.

– Минутку! Подождите, пожалуйста! – заорала я. – Как пани сказала? Кто звонил?

– Как кто? Да хозяйка же, Эва. Я не верила своим ушам.

– Эва Томпкинс звонила? Кому? Когда?

– Как когда? Да вчерась утром и звонила, Гонсовским звонила. Вроде как для того, чтоб знали – она по службе уехала. Эва иногда так звонит Гонсовским, когда Ядька одна в доме остается, чтоб они своей дочке позванивали, ведь какая-никакая родня. О муже ничего не скажу, а Эва – женщина порядочная и о Ядьке, как о родной, заботится. Страна чужая, та одна там, языка не знает, а девушка хорошая, и Эве ее по-человечески жалко. Так что родителей Ядьки она всегда предупреждает.

Минутку, а я ничего такого… крепкого не пила? От чая не опьянеешь, а я даже грейпфрутового сока не хлебнула.

– Очень прошу пани еще минутку подождать. Правильно ли я поняла, что Эва поддерживает контакты с родителями Ядвиги? С Гонсовскими? Они уверены, что им звонила именно Эва?

– Уверены, ясное дело. Они ведь даже родня, пусть и седьмая вода на киселе.

– И она им звонила вчера?

– Да, вчера, я же говорю… С утра. Не слишком рано, но утром. А что?

Так я ей и сказала – что. Можно брякнуть, конечно, что Эва звонила из багажника «мерседеса» или из морга. Так… Кто же тогда был в проклятом багажнике, если «е Эва Томпкинс? Неужели полиция мне лапшу на уши вешала?

– Да нет, ничего, – еле ворочая языком, пробормотала я. – Просто удивилась, что она позвонила Ядиным родителям, если уехала с любовником… Странно как-то. Наверное, я не ее встретила.

– А где пани ее встретила?

– В Голландии, – вырвалось у меня, прежде чем я успела прикусить язык. – Вот почему и говорю, что, наверное, это был кто-то другой.

– Да уж точно не она. Голубки небось в теплые страны поехали, а в той Голландии, сдается мне, слишком мокро.

Да, права соседка. В Голландии и в самом деле слишком мокро. На себе испытала. И привлекали меня по мокрому делу…

***

В 23.20 инспектор Рейкееваген был вынужден пересмотреть свой взгляд на прошедший день. Да, пожалуй, он поторопился назвать его удачным, скорее наоборот.

***

Убедившись, что в доме Томпкинсов по-прежнему никого нет, Джеймс Бартлетт решил прогуляться по окрестностям. Молодой человек не торопясь шел по зеленым улочкам Челси, любовался ухоженными газонами и красивыми виллами и дышал свежим воздухом. Вскоре окончательно стемнело, а в доме так никто и не появился. Джеймс не спеша направился к автобусной остановке. Прежде чем сесть в автобус, он еще раз глянул на дом и замер.

В свете уличного фонаря Джеймс отчетливо различил темную фигуру человека, который, пригнувшись, словно стараясь остаться незамеченным, пробирался к вилле Томпкинсов. Юный полисмен пустился в погоню.

Нырнув в тень густой изгороди, он двигался за неизвестной (это явно была женщина), стараясь не спугнуть ее неосторожным резким движением или топотом. Ему удалось почти вплотную подобраться к женщине. Вот она остановилась перед дверью, послышалось бряканье ключей.

Джеймс, несмотря на юный возраст, был достаточно опытен и умел действовать быстро и решительно. В тот момент, когда женщина открыла дверь и зажгла в прихожей свет, он оказался на пороге дома.

– Извините, пожалуйста, – негромко произнес молодой полицейский, но его тихий голос прозвучал для женщины точно пушечный залп.

Вскрикнув от неожиданности, она стремительно развернулась, и Джеймс увидел перед собой столь прекрасное девичье лицо, что у него перехватило дух. Огромные зеленые глаза, пышные волосы цвета зрелой пшеницы, чудесный цвет лица, по сравнению с которым персик показался бы не нежнее кокосового ореха. И как она изящна в этой испуганной позе, ну прямо серна лесная! Трепетная лань!

Серна сделала попытку выпихнуть незнакомца и захлопнуть дверь у него перед носом, но Джеймс, хоть и немного ошеломленный, сделать ей это не позволил. Вместо того чтобы банально просунуть ногу в щель, как это проделывают полицейские в кино, он просто учтиво поклонился и, постаравшись придать голосу мягкость, сказал:

– Мне нужна мисс Ядвига Го… Гоцоска. Я из полиции, вот мое удостоверение.

И сунул удостоверение девушке, ожидая эффекта.

Ожидать он мог бы до посинения. Похоже, девицу парализовало от страха, она не в состоянии была ни слова произнести, ни пошевелиться. И чего так пугаться? Он вроде как не урод, ничем не напоминает горилл из полицейских боевиков, и глаза у него голубые, вызывающие доверие.

– В-вы… вы из полиция? – наконец пролепетала девушка дрожащим голосом.

– Именно, – подтвердил юный полисмен. – А почему вы так испугались? Разве я такое чудовище?

– Нет, – призналась девушка. – Но я не понимавать…

– И не страшно! – воскликнул Джеймс. – Я сейчас вам все объясню, мисс… мисс Ядвига? Можно войти?

Красавица чуть заметно кивнула, то ли подтверждая, что она и есть Ядвига, то ли разрешая войти. Джеймс Бартлетт быстро переступил через порог.

Так началась встреча, коренным образом изменившая все прежние выводы и предположения следователя Рейкеевагена.

Честно говоря, Ядвига не слишком ловко изъяснялась на английском, но понимала достаточно сносно. Страх ее немного отступил, но она все еще дрожала – от нервного напряжения. Ядвига никак не могла решить, что можно, а чего не следует сообщать полиции. Джеймс очень быстро сообразил, что о хозяйке девушка предпочитает помалкивать, а потому не стал давить на свидетельницу, опасаясь снова перепугать ее. Главная его цель заключалась в том, чтобы осмотреть дом и снять отпечатки пальцев. Против этого Ядвига совершенно не возражала, и Джеймс занялся делом – собрал целую коллекцию отпечатков по всему дому, в том числе в гардеробной хозяйки, в ее спальне, в ванной. То же самое он проделал и в комнатах, которыми пользовался хозяин дома. Вообще-то Джеймс с большим удовольствием снимал бы отпечатки до самого утра – лишь бы подольше не расставаться с девушкой. Перемещаясь из комнаты в комнату, он осторожно и терпеливо наводил мосты, и старания его увенчались успехом: Ядвига окончательно перестала бояться и даже согласилась как-нибудь встретиться в менее формальной обстановке.

Попрощавшись с Ядвигой, воодушевленный полисмен поспешил в свою лабораторию, где, пребывая в состоянии радостной эйфории, принялся за работу – сравнил добытые отпечатки с теми, что прислал голландский инспектор, после чего немедленно позвонил иностранному коллеге.

Джеймсу пришлось трижды повторить результаты дактилоскопии, после чего для убедительности отправить в Голландию целый ворох факсов. Не оставалось никаких сомнений: ни один отпечаток в доме Эвы Томпкинс не совпадал с отпечатками пальцев покойницы из «мерседеса». Зато внутри самого «мерседеса» следов пребывания в нем Эвы Томпкинс было предостаточно…

***

Ну что ж, в очередной раз я угодила впросак со своей страстью к дедукции. Теперь Мартуся может вволю смеяться надо мной и рассказывать всему свету, какая я идиотка. Одно утешение: не я одна. В конце концов, лучшие сотрудники уголовной полиции нескольких стран – не самая плохая компания.

Мартуся не собиралась смеяться надо мной, а уж болтать – и вовсе. Во всей этой истории, если не ошибаюсь, ее больше беспокоили денежные расходы, которые мы с ней добровольно возложили на себя.

– Ведь это какие жуткие деньги угрохали на телефонные переговоры! – убивалась она. – Слушай, а нельзя ли им звонить по вечерам, по сниженным тарифам? Или по воскресеньям?

Я была непреклонна:

– Нет. Мы тут примемся экономить, а преступник тем временем сбежит в Уругвай.

– Почему именно в Уругвай?

– Потому что это у черта на рогах. Раньше все сволочи бежали в Аргентину, но теперь их оттуда выставляют.

– А где этот Уругвай?

Посмотри по карте и отстань от меня с географией. Словом, не можем мы ждать до десяти вечера! Мне следовало позвонить еще вчера, как только я узнала, что Эва жива-здорова, но хотелось проверить самой, не полагаясь только на слова соседки. И я никак не могла отловить этих Гонсовских, хотя и звонила им до поздней ночи. Может, они на курорте решили вспомнить молодость и всю ночь отплясывали на дискотеке, уж не знаю. А будить их на рассвете не хватило совести, так что дозвонилась я до них только что. А ты давай звони в Голландию. Юрек-Вагон должен как можно скорее узнать, что с Эвой все в полном порядке.

– А наши? – обиделась за отечественную полицию Мартуся.

– Следствие ведет он, вот ему и звони первому.

Чрезвычайно взволнованная Мартуся подчинилась. Взволновало ее не только само следствие, но и новость о том, что загадочная Эва Томпкинс умирать и не собиралась. А вдруг и в самом деле вздумает поселиться в ее квартире?

А я набрала номер инспектора Гурского, с которым знакома целую вечность.

– Пан Роберт, – начала я без предисловий, – вам что-нибудь известно о странной голландско-английской криминальной истории, в которую и меня втянули? Скажите честно, вам я поверю. Правда все это или не совсем?

Гурский даже не попытался прикрыться служебной тайной, выложил все, как есть.

– Правда. Пани угодила в очень запутанную историю. К отелю в Зволле пани подъехала одновременно с «мерседесом», в багажнике которого находился труп. И похоже, только пани и видела водителя этого «мерседеса». Очень мне все это не нравится.

– Почему? – удивилась я. – Обожаю сенсации уголовного характера, а тут я, можно сказать, в самом центре событий. Вот только фоторобот получился у меня неудачный, уж как я ни старалась.

– Я в курсе.

– Самое обидное, что лицо того человека я помню прекрасно, но никак не могу уловить его выражение. Но если встречу негодяя – опознаю его без проблем.

– Вот именно. А пани не кажется, что и ему не составит проблем опознать пани при встрече?

– Ну, знаете… Хотите меня запугать? Так и вижу, как он вламывается ко мне в дом.

– Может, пока и не вламывается, но я считаю своим долгом заняться этим делом. Почему-то мне не хочется, чтобы он прикончил вас, пани Иоанна. Но пока у меня слишком мало данных…

– Тогда я вам подброшу кое-что, у меня этих данных как раз полным-полно. Признаться, ужасно хочется ими поделиться. Сегодня утром я разговаривала с Гонсовскими…

И я пересказала старому другу все новости, сопроводив их своими дельными соображениями.

– И вовсе эта Эва Томпкинс не так уж сильно беспокоится о своей служанке, как попыталась внушить мне соседка Гонсовских. О себе она заботится. У нее какие-то нелады с мужем, вот и хотела узнать, что происходит дома, позвонила в Лондон, а там Ядвига не подходит к телефону. Тогда Эва принялась разыскивать свою домработницу – может, та воспользовалась свободой и ненадолго махнула к родителям в Польшу? Связалась с родителями девушки и выяснила, что Ядвига никуда из Лондона не уезжала, а, по всей вероятности, отправилась навестить свою лондонскую подружку. Ну да это все неважно, и супружеские отношения Томпкинсов меня совершенно не интересуют, но раз Эва звонила, выходит, она жива?

– Выходит, жива.

– Тогда, черт возьми, кого же голландские легавые обнаружили в багажнике ее машины?

– Не знаю, – угрюмо пробурчал Гурский. – Боюсь, голландцы и сами пока не знают. Для них это очень неприятная новость. Они собираются наладить с нами официальное сотрудничество, уж очень многое в этом деле связано с Польшей, только прошу пани никому об этом не говорить.

– А то пан меня не знает! Разбежалась, сейчас начну трепать языком…

***

Итак, я свой долг исполнила, кому надо все сведения сообщила, так что могла заняться наконец собственными делами. Я до сих пор не разобрала багаж, сумки так и валялись в салоне.

Но сначала еще один звоночек…

– Слушай, он уже знает! – возбужденно выкрикнула в трубку Мартуся. – Говорила же – можно и до ночи подождать! Льготный тариф!

Я перебила подругу:

– Что он знает?

– Что это не она! Не Эва! Но о том, что Эва звонила в Польшу, – не имел понятия. Раз пять переспросил меня, точно ли это была Эва Томпкинс, живая и невредимая. А как я могу утверждать, если она говорила не со мной?

– Правильно, пусть сам побеседует с Гонсовскими или поручит это нашей полиции. Откровенно говоря, у меня до сих пор нет уверенности, что в багажнике «мерседеса» действительно находился труп, я же не видела его собственными глазами.

Возражение Мартуси было хоть и нервным, но вполне здравым:

– Не будь там трупа, стали бы они такой шум-гам поднимать? Если бы обнаружили наркотики или какие-нибудь бриллианты, то с какой стати Эвой интересоваться? А так женский труп в машине, зарегистрированной на ее имя.

А ведь она права! Я посочувствовала голландскому инспектору, вот ведь не повезло бедняге! С трупами вообще одна морока, но у этого хоть имя-фамилия имелись, а тут нате вам – труп взял и сменил личность. И начинай бедный следователь все с начала. Однако Эва Томпкинс все же может стать зацепкой – ведь безымянная покойница обнаружена в багажнике именно ее машины.

Ладно, в полиции специалистов пруд пруди, а у меня и своих забот достаточно.

***

На Марселя Ляпуэна, любовника прекрасной Эвы, вышли случайно. Просто он самым глупейшим образом перегородил своей машиной выезд пожарным с их базы в Кабуре. Наплевал на все запрещающие знаки, вылез из машины и удалился. Хотя в разгар туристического сезона в Европе царит полнейшая автомобильная неразбериха, но даже она имеет свои границы. Пожарной команде как раз захотелось выехать, к счастью, не на пожар, а для того чтобы снять с крыши кота, который истошно орал на самой верхотуре.

Марсель Ляпуэн вернулся как раз в тот момент, когда его автомобиль уже собирались отбуксировать куда подальше. Марсель не стал ввязываться в дискуссию с дорожными службами, даже извинился и не возражал против штрафа. Его фамилия, имя и номера машины уже были известны полиции. В ответ на вежливые, но настойчивые расспросы Марсель заявил: в Кабур приехал отдыхать, живет не в отеле, а в небольшой арендованной вилле, чуть в стороне от курорта, адрес виллы с удовольствием даст, но он в любую минуту может уехать обратно в Париж. Когда точно? Точно не знает сам, может, завтра, а может, и послезавтра.

Вот и все. Через час инспектор Рейкееваген уже знал обо всем и рвался во Францию. Удержало его лишь полное незнание языка. Пришлось опять обратиться за помощью к коллегам. Правда, теперь с этим было попроще – официальные запросы голландской полиции уже улетели и в Лондон, и в Варшаву, и в Париж.

Французский детектив немедленно отправился в Кабур, где первым делом с превеликим удовольствием искупался в море. После чего позвонил куда положено и сообщил, что мсье Ляпуэн действительно проживает по указанному адресу. С супругой. Так, во всяком случае, он представил свою даму хозяевам виллы. Оба они говорят по-французски и по-английски, а точнее, муж лучше говорит по-французски, чем по-английски, а жена – наоборот.

Инспектор Рейкееваген в супругу не поверил, его желание рвануть в этот Кабур и самолично выспросить у беззаботной пары все относительно «мерседеса» в гараже Ляпуэна и об обстоятельствах исчезновения автомобиля только усилилось. Однако, немного подумав, голландец решил остаться на месте, ведь вся информация все равно стекалась к нему в кабинет. Что же касается «супруги» обольстительного красавца Ляпуэна, инспектор уже не сомневался, что это и есть таинственная Эва Томпкинс. На их роман инспектору было наплевать, его интересовало только то, что могла рассказать Эва о своем автомобиле.

А тут от французского агента поступило сообщение, что Марсель Ляпуэн явно готовится к отъезду, наверняка в Париж, и инспектор похвалил себя за выдержку. Правильно сделал, что не помчался сломя голову в этот Кабур.

***

Дорога от Кабура до Парижа занимает два часа, однако мсье Ляпуэн отправился в путь лишь на следующий день в полдень, а к этому времени инспектор разжился еще кое-какими интересными фактами.

***

Узнав, что в багажнике «мерседеса» Эвы Томпкинс находится не ее труп, инспектор Юи Рейкееваген разослал запросы обо всех пропавших в последнее время женщинах. За несколько часов к нему поступило десятка два отчетов. Не так уж много, но ведь инспектор сразу сузил круг поисков, интересуясь исключительно женщинами средних лет. Под этот возраст подходила лишь одна кандидатура.

Голландка, Нелтье ван Эйк, проживавшая в Амстердаме, юрист по образованию, специалист в банковской сфере. Заявление о ее исчезновении сделала два дня назад подруга, американка голландского происхождения.

Наконец инспектор мог пообщаться со свидетелем лично, на родном языке. К тому же американка поселилась как раз у пропавшей подруги, что давало следователю возможность заодно осмотреть и квартиру.

И он немедленно отправился туда.

Подруга пропавшей оказалась монументальной дамой пятидесяти двух лет от роду. Янтье Паркер громогласно и решительно заявила, что с Нелтье наверняка случилось несчастье. Подруги договорились съездить отдохнуть в Италию, и она прилетела из Америки в точно назначенный день и обнаружила, что Нелтье нет. Она еще в аэропорту удивилась, что Нелтье ее не – встречает, стала звонить домой подруге, но и там никто не отвечал. Тогда она поймала такси и успела буквально в последний момент, потому как горничная уже уходила и собиралась запереть двери пустой квартиры. Да, она знакома с горничной Нелтье уже много лет, столько, сколько та работает в этом доме, хотя знакомство, сами понимаете, не близкое, служанка ведь… Она, Янтье, знает, как зовут горничную, и в лицо ее знает, а фамилия и адрес ей ни к чему. Хорошо, что ухватила за хвост эту бабу, а то пришлось бы искать номер в гостинице, в туристический сезон!

И что? Служанка впустила постороннюю особу в квартиру своей хозяйки?

– Ясное дело, впустила, она ведь знает меня много лет. И ей было известно о нашей поездке в Италию.

– А как давно вы знакомы?

– С кем знакома? С прислугой или с Нелтье?

– С обеими.

О горничной она только что рассказала, сколько можно повторять, знает ее с того момента, как та начала работать у подруги, лет пятнадцать будет. А с Нелтье они вместе учились в школе. Вон фотографии, они с Нелтье там еще девчонками сняты.

Все понятно, но инспектор хотел бы побеседовать и с горничной. Странно немного, что за пятнадцать лет свидетельница не узнала ни фамилии, ни адреса этой женщины.

Тут госпожа Янтье Паркер, американка по мужу, голландка по рождению, посмотрела на инспектора как на последнего недоумка. Да, она приезжала к подруге много раз, видела служанку, но скажите, с какой стати ей интересоваться этой особой? Достаточно, что знает ее в лицо – рыжая мулатка – и запомнила имя. И вообще, какое это имеет значение?

Инспектор поспешил отбросить зародившиеся было в нем подозрения и перешел к главному вопросу.

Итак, они с хозяйкой дома собрались в отпуск, а та не предупредила, что в ее планах что-то изменилось?

Не предупредила, и именно это насторожило подругу. Нелтье очень пунктуальная, очень обязательная, она непременно сообщила бы, что не надо приезжать. А тут – ни слова. Это не похоже на Нелтье.

– А служанку тоже не предупредила?

Кажется, миссис Паркер больше не могла слышать о служанке. Ну и дубоголовая у нас полиция! И все же заставила себя, стиснув зубы, спокойно ответить:

– Нет, я не знаю, какие указания Нелтье давала своей горничной.

– А как часто та приходила на работу?

Опять о прислуге, с ума сойти можно!

Об этом она как раз знает. Два раза в неделю, уборка, стирка, крупные покупки. Горничная в чем-то замешана?

– Нет, – ответил инспектор. И пояснил: – Но она может оказаться важным свидетелем. Мне хотелось бы понять, в какой степени ей можно доверять и насколько эта женщина посвящена в жизнь хозяйки. А от кого это можно узнать, как не от вас – лучшей подруги пропавшей?

Миссис Паркер подумала-подумала и снисходительно согласилась – действительно, от кого же еще? Она жестом пригласила инспектора сесть и сама наконец села. Все это время матрона метровыми шагами в волнении расхаживала по гостиной, а инспектор вежливо стоял. Теперь он со вздохом облегчения опустился на стул.

Итак, почему миссис Паркер, едва приехав, сразу же вызвала полицию?

Ну, во-первых, потому, что не в привычках Нелтье ван Эйк менять свои планы, не предупредив. А во-вторых, как сказала служанка, хозяйка отсутствовала уже больше недели. И машины тоже нет. Уехала и попала в автокатастрофу? И что, потеряла память или до сих пор не пришла в себя? Так у нее же есть документы. Нелтье всегда брала с собой документы. Нет, наверняка что-то произошло, и она, миссис Паркер, требует от полиции решительных действий!

– А кто она такая, Нелтье ван Эйк? Чем занималась?

Крайне холодно и официально миссис Паркер сообщила, что Нелтье занималась юридической стороной всевозможных банковских финансовых операций. Она сама в этом не разбирается, но знает, что ее подруга была специалистом высокого класса и сфера ее деятельности была весьма широкой. А если коротко – в ее обязанности входило следить за соблюдением законности.

– А ее семья? Муж, дети?

– Муж уже лет десять как скончался. Обожал, бедняга, экстремальные ситуации, морозные вихри на полюсах, тайфуны в океанах. Дикие чащобы, где не ступала нога человека, и безводные пустыни, а также высочайшие горы. Погиб во время одной из своих безумных экспедиций. Детей у них не было. Родители у обоих умерли. У мужа был старший брат, но где он и что с ним, понятия не имею. Есть еще у Нелтье тетка, в Калифорнии живет, но совершенно помешалась на религии и разговаривать с ней по-человечески невозможно. Лет пять назад я сама попыталась, ничего не получилось. Однако какое это имеет отношение к исчезновению Нелтье и зачем полиции ее родичи?

Для инспектора наступил очень нелегкий момент. Надо что-то сказать этой даме, причем и всей правды не выложить, и не соврать. И он, запинаясь, попытался.

Ему очень неприятно, но, по-видимому, миссис Паркер права в своих предположениях. Причем неизвестно, что случилось: несчастный случай или умышленное убийство. Бедная женщина мертва, и кому-то из близких надо ее опознать. К сожалению, по лицу не получится. Может, у покойной были какие-то особые приметы?

Миссис Паркер долго молчала, пытаясь совладать с чувствами и успокоиться.

Нет, особых примет у бедняги не было. Но ее руки и ногти она с легкостью опознает. Со школьных лет они делали друг дружке маникюр.

Миссис Паркер пригласили съездить в город Зволле, где находился труп ее подруги. Миссис Паркер согласилась.

Расставшись с одной свидетельницей, инспектор со всех ног бросился ко второй – служанке, адрес которой полиция давно нашла в деловых бумагах ее хозяйки. Служанка держалась не так официально, как подруга пропавшей, хотя тоже разговаривала достаточно сдержанно.

Она очень довольна своей работой, недаром пятнадцать лет на одном месте. Детей нет, животных тоже, большие приемы устраиваются редко, а хозяйка справедливая и не жадная, хоть и соблюдает дистанцию. Да, апартаменты приличные, но она справляется. О, что касается родственников, то тут хозяйке не везет. Когда она только заступила на работу, были неприятности с братом, господином ван Беверваарде. И девичья фамилия хозяйки такая же. Нет, она точно не знает, какие неприятности – то ли наркотики, то ли пьянство, то ли он вообще был психический. Не ее это дело. Занимался всем этим их семейный адвокат. А потом этот брат вообще исчез с горизонта. Что же касается мужа, то они с ним развелись перед его последним путешествием, да и то сказать, намучилась она с ним, уж такой бабник был… Нет, у хозяйки постоянного ухажера не водилось, иногда случался какой, но ничего серьезного. Разве у господина инспектора такого не бывало?

– Во-первых, у меня есть жена, – ответил инспектор, – а во-вторых, нет времени.

– Ну, время для этого у нее всегда найдется! – вырвалось у служанки. – Да только не всегда от нее зависит…

И тут же прикусила язычок.

Инспектор сделал вид, будто ничего не заметил, и перешел к вопросу опознания трупа. Служанка к просьбе полиции отнеслась спокойно, даже заинтересовалась.

– Я бы хозяйку по спине опознала, – неожиданно заявила она. – Есть у нее на спине… но не знаю, как вам сказать, вы все-таки мужчина, хотя и по служебной надобности.

Инспектор успокоил женщину:

– Расскажете нашему врачу. С глазу на глаз. До опознания. Такой порядок, понимаете ли…

И в результате инспектор Рейкееваген вернулся в Зволле раньше, чем Марсель Ляпуэн в Париж.

***

Процедура опознания тела прошла без сучка и задоринки. Обе женщины сумели держать себя в руках и вели себя спокойно, за что полиция была им очень благодарна. Янтье Паркер описала патологоанатому руки и ногти подруги с их характерными черточками, а служанка выдала интимную тайну хозяйки – наличие небольшого жировика в самом центре спины, хозяйка все собиралась его удалить, да так и не собралась. Итак, одно великое дело инспектор Юи Рейкееваген сделал – идентифицировал наконец свою покойницу.

***

Несколько дней я провела, разбирая накопившиеся за время моего отсутствия бумаги. Правда, полностью сосредоточиться на этой нужной, пусть и не очень приятной, работе мне не удалось. Проблема состояла в семенах, которыми меня оделила Алиция. Семена ужасно меня тревожили – они были то ли недозрелые, то ли перезрелые, то ли вовсе сопрели. Вот я и изучала их постоянно, вертела, нюхала, терла, сверлила взглядом. И в конце концов решила – наплевать, не приживутся так не приживутся. Не впервой же. Главное – посадить их в нужном месте, которое еще свободно. А то ведь миллион раз… ладно, не миллион, а раз пятнадцать втыкала семена в черную землю, куда до этого успела уже что-то посадить. Вот и росла бедная флора друг на дружке. Впрочем, не одной мне случалось так опростоволоситься. Алиция много лет страдала от своей забывчивости, пока не нашла способ борьбы с беспамятством. Взяла за правило помечать высаженные в землю семена разноцветными фломастерами – втыкала в землю фломастер определенного цвета. Метод оправдал себя, подруга и со мной поделилась секретом. Да вот беда, один из ее бесчисленных гостей как-то вернулся с прогулки по саду с пучком фломастеров в руке.

– Глянь, Алиция, сколько фломастеров я нашел в твоем саду! – радостно вскричал он, протягивая их хозяйке.

Насколько мне известно, Алиция не убила его и даже от дома не отказала. А я бы убила. Да, всегда говорила – Алиция более выдержанная. У меня столько фломастеров не найдется, зато накопилась пропасть спиц, ведь я всю жизнь вяжу. И среди них полным-полно пластиковых, разноцветных.

Позабыв про свои деловые бумаги и собрав целый пук пластиковых разноцветных палок, я вышла в сад и торжественно повтыкала их в землю. А затем с чувством выполненного долга вернулась за письменный стол. Но не тут-то было! Зазвонил телефон. Я сняла трубку. Какая-то Гонсовская. Я не сразу поняла, что это за особа такая. Но потом вспомнила – мать польской горничной миссис Томпкинс, я же с этой Гонсовской недавно беседовала.

– Извините, пожалуйста, это пани звонила нам насчет Ядвиги? Вы еще разыскивали ее и оставили номер своего телефона. Вот я и осмелилась позвонить…

Я не стала отпираться:

– Да, я. А что случилось?

– Знаете, мы, пожалуй, вернемся домой, все равно никакого отдыха. Странная история, мы с мужем места себе не находим от беспокойства. Ядя сегодня утром звонила и как-то так говорила, проше пани… Она не знает, что делать. Так я подумала… если пани что знает, может, посоветуете?

И я опять не стала темнить и призналась со вздохом:

– Я думала, что знаю, но получается – ошибалась. А дочка ваша откуда звонила?

– Да из дома, то есть из того дома, где она работает, английского. Она уже вернулась от Юстины, подружки своей, и, говорит, не станет больше ни от кого скрываться, все равно это ни к чему, у нее уже и полицейский побывал, допрос ей устроил, хотя вроде бы и симпатичный. Так она сказала.

– Так в чем проблема?

Пани Гонсовская, вроде как немного поколебавшись, проговорила:

– Ну, раз уж я в нервах проболталась, так и быть, скажу. Тут все дело в пани Эве, хозяйке. Ядвига не знает, что о ней говорить. Ведь хозяин, мистер Томпкинс, возвращается на днях, перед ним Ядя может притворяться, что по-английски не понимает, а от полиции как выкрутишься? Еще неприятности будут. А по-английски Ядя немного знает, объясниться сумеет, это она притворяется, что совсем ни бум-бум. Хозяйка ей призналась, что укатила с хахалем, пока муж в отъезде. Сначала поехала к нему, а потом они вдвоем куда-то к морю собирались. И что ей делать? Яде, значит?

Ни минуты не сомневаясь, я посоветовала:

– Пусть продолжает притворяться, что по-английски ни бум-бум.

– И я так сказала, – вздохнула встревоженная мамаша, – но при чем тут полиция? Одно дело – притвориться перед мужем, и совсем другое – перед властями. Что там стряслось, что полиция вмешалась? Не из-за того же, что Эва эта хахаля завела. Полиция хахалем заниматься не станет. Может, что ужасное случилось, а Яденька не знает? И ей еще неприятности будут.

– А на чем уехала Ядина хозяйка, ваша дочка не говорила?

– Да на своей машине и уехала.

– А какая у нее машина?

– Какая-то очень красивая, дорогая, большая, темно-зеленого цвета.

– А случайно Ядя не говорила, как хахаля зовут? Или хотя бы как он выглядит?

– Да что случилось-то? Какое значение имеет внешность хахаля?

Придется расколоться. Не совсем, поделюсь лишь своими соображениями, этого закон не запрещает.

– Видите ли, мне и в самом деле кое-что известно. Но чтобы разобраться, необходимо знать, как выглядит таинственный любовник.

Пани Гонсовская вроде бы опять засомневалась. Но сказала:

– Его самого Ядя не видела, но мне призналась: раз как-то из хозяйкиной сумочки выпала фотография. Ядя успела поднять ее, прежде чем хозяйка схватила. Чернявый он, похоже, итальянец или испанец, из таких брюнетов, что аж искры от него летят…

От типа на стоянке в Зволле никакие искры не летели…

– Так и быть, могу пани успокоить. Речь идет о преступлении, с которым Ядвига никак не связана. В Голландии обнаружен труп женщины, личность которой не сразу удалось установить. Первоначально предполагалось, что это Эва Томпкинс, но вышла ошибка, не она это. И напрасно Ядя убегала, полиции требовалось лишь взять отпечатки пальцев Эвы Томпкинс, больше ничего, а в дом они силой врываться не могут, нужно, чтобы кто-то в доме был и открыл полиции дверь. Надо было впустить их, и на том бы все закончилось.

– Надо же! – воскликнула пани Гонсовская. – Выходит, и впрямь Ядя напрасно скрывалась. Но она была уверена – из-за мужа… А Эва тут при чем?

– Да, наверное, тоже ни при чем. Вроде бы машина похожа. Я ее видела, и водителя видела, потому и спросила про хахаля. Получается – не он.

Я еще не закончила говорить, как в голове мелькнула мысль – я совершаю величайшую глупость. Поздно, слово не воробей…

А пани Гонсовская, напротив, с облегчением вздохнула:

– Ну и слава богу. Значит, вы считаете, Эва вернется?

– А чего ж ей не вернуться? И еще успеет согласовать с Ядей, что и как врать мужу. Теперь полиции нет никакого дела до Эвы. Только прошу вас – никому не передавайте того, что я вам только что рассказала, ведь как-никак это служебная тайна, и полиция может быть недовольна. Еще и ко мне привяжутся…

Пани Гонсовская клятвенно пообещала молчать как могила и разъединилась, а у меня не осталось сомнений – служебная тайна через пять минут перестанет быть тайной. Но я не стала слишком расстраиваться из-за этого. Может, потому, что всегда была легкомысленной.

***

Аккуратная по природе особа легко навела бы порядок даже при самых неблагоприятных обстоятельствах. Особе же, по природе не расположенной к наведению порядка, требуются исключительно благоприятные условия, да и то уборка тянется часами. К сожалению, я отношусь ко второму подвиду.

Гора бумаг на столе лишь немного уменьшилась, а уже наступил вечер. Нет, не могу больше! Терпения не осталось ни на грош, я уже перестала рассматривать каждую бумажку в отдельности, каждый счет прочитывать с начала до конца, что на них глядеть, все они на один манер. В сердцах сгребла в кучу оставшуюся макулатуру, смяла обеими руками и швырнула на каминную решетку. Даже рвать не стала, и так сгорит.

Я бы тут же и сожгла всю эту бумагу, да не нашла каминных спичек, то ли сама куда их сунула, то ли это сделал кто-то в мое отсутствие. Например, племянница Малгося, наводившая у меня порядок. Догадаться же, какое место Малгося сочла подходящим для хранения каминных спичек, я так и не сумела. Вот и осталась макулатура лежать в камине нетронутой.

***

Отпечатки пальцев в доме Нелтье ван Эйк неопровержимо подтвердили показания подруги покойной и ее служанки. Итак, в багажнике машины Эвы Томпкинс покоился труп Нелтье ван Эйк. Янтье Паркер со всей решительностью заявила, что отказывается от отдыха в Италии, плевать ей на все прелести юга, она ни на шаг не двинется отсюда, пока не будет раскрыто преступление. И если ей не разрешат жить это время в доме Нелтье, она подыщет приличный номер в одной из гостиниц Амстердама. Даже в трехзвездочной поселится, подумаешь, большое дело! Но не уедет, не выяснив до конца обстоятельств убийства подруги. Не без помощи полиции в тот же вечер упорную даму поселили в очень пристойном номере четырехзвездочного отеля «Мариотт».

Инспектор не мог оставить Янтье в квартире Нелтье, поскольку по опыту знал, что близкие люди по доброте сердечной или из каких-то своих, пусть и самых лучших, соображений способны что-то скрыть или, напротив, подбросить в квартиру что-то лишнее. Полиции же важно, чтобы все оставалось как есть. И с этой точки зрения инспектор ни одной бабе не доверял. В то же время миссис Паркер ему была нужна под рукой – в качестве источника информации о жизни убитой. Вот почему твердое решение Янтье Паркер не покидать Амстердам оказалось весьма кстати и для инспектора.

***

Не успел инспектор Рейкееваген насладиться своим успехом в расследовании – как-никак установлена личность жертвы! – как из Франции прилетела еще одна добрая весть.

Ведущему наблюдение за Марселем Ляпуэном французскому филеру сказочно повезло – он застал момент возвращения домой своего подопечного. У парижского особняка подследственного жандарм очутился ровно за минуту до приезда хозяина и стал свидетелем того, как мсье Ляпуэн открывает гараж, дабы поставить в него свой «ягуар».

Мсье Ляпуэн открыл гараж, увидел, что он пуст, и буквально оцепенел. Точно громом его поразило. Сопровождающая Ляпуэна дама вышла из «ягуара» и двинулась было к входной двери дома, но тут заметила состояние своего спутника и подбежала к нему. Мсье Ляпуэн ожил и ринулся в пустой гараж, где принялся метаться и вроде бы руками ощупывать воздух. Глянув в гараж, дама закричала не своим голосом, тоже ринулась в гараж, но схватила не пустой воздух, а спутника за грудки и начала изо всех сил трясти, продолжая выкрикивать нечто нечленораздельное, но явно гневное. Мсье Ляпуэн вырвался, выскочил на улицу и стал беспомощно озираться. Дама же кинулась к двери в дом и принялась биться об нее головой. Тут мсье Ляпуэн опомнился, подскочил к даме, одной рукой сгреб ее, а второй вытащил из кармана ключи и отомкнул замок. После чего он и рыдающая дама скрылись в доме, захлопнув за собой дверь.

Французский сыщик с чистой совестью мог поклясться своей бессмертной душой, что отсутствие в гараже машины явилось страшным шоком как для объекта слежки, так и для его дамы. И поспешил донести в полицию обо всем, чему стал свидетелем.

Занимавшийся этим делом инспектор французской полиции Шевиот не стал терять время зря: не прошло и двадцати минут, как он стоял у калитки мсье Ляпуэна. Инспектор Шевиот знал, что заявление о краже «мерседеса» никто не делал, и ему очень хотелось послушать, что на этот счет скажут пострадавшие.

Представившись по всем правилам, инспектор попросил хозяина уделить ему минуту внимания. Его впустили в дом. Дамы нигде не было видно.

Инспектор не стал тянуть резину и бабахнул сразу из всех стволов:

– Будьте любезны пригласить сюда даму, с которой вы только что вернулись из Кабура. Прошу вас, не заставляйте меня тратить время на получение ордера на обыск. Полагаю, и для вас, и для меня лучше поговорить по-доброму, без излишних официальностей.

Марсель Ляпуэн задохнулся от неожиданности.

– Но откуда вы… но ведь это… так сказать…

– Я все понимаю, – успокоил его полицейский, – потому и предлагаю – неофициально. И учтите, у полиции нет обыкновения помещать в газеты отчеты о своих переговорах с нужными людьми, так что не опасайтесь – личная жизнь свидетелей не представляет для нас интереса. А ваша дама может оказаться весьма ценным свидетелем.

– Откуда вы знаете…

– Не стану скрывать. За вами следил наш сотрудник, так что отпираться нет смысла.

Мсье Ляпуэн сдался, и дама вплыла в салон. Заплаканная, расстроенная и до смерти напуганная. Инспектор начал с установления личности, и все совпало: Эва Томпкинс, полька по происхождению, ныне британская гражданка. Он коротко проинформировал британскую гражданку, что она вправе отказаться от дачи показаний, вызвать своего консула или адвоката и так далее. Но инспектор будет очень признателен, если она ответит на его вопросы без соблюдения всех этих формальностей. Полицейские тоже люди и понимают, что такое нежные чувства, особенно французские полицейские, так что мадам может не опасаться с их стороны нескромности. И тут же, не дожидаясь ответа, инспектор приступил к делу:

– Где находится ваша машина марки «мерседес», номер…

– О! – простонала прекрасная дама и опять залилась слезами.

Мсье Ляпуэн предпринял жалкую попытку солгать.

– В моем гараже, – сказал он.

Инспектор укоризненно глянул на этого очаровательного недотепу и опять обратил свой взор на женщину.

Та, испуская стоны, бросилась на грудь несчастного мсье Ляпуэна, орошая слезами его элегантную рубашку.

– Я ведь сказал, что за вами следил наш сотрудник, – пристыдил соотечественника инспектор.

Миссис Томпкинс и мсье Ляпуэн были настолько ошарашены исчезновением «мерседеса», что быстро признались во всех своих грехах. Да, факт – отпуск они провели вместе в Кабуре, но лучше, чтобы это для всех осталось тайной. У миссис Томпкинс, видите ли, имеется муж, очень ревнивый английский джентльмен с больным сердцем, и они не хотели травмировать человека, бедняга запросто мог скончаться на месте… Знай инспектор, что мистер Томпкинс относится к разряду могучих, полнокровных бугаев, он бы внес поправку в показания свидетеля, заменив инфаркт на инсульт, поскольку в обычаях бугаев помирать не от инфаркта, а от инсульта. Но за исключением этой маленькой неточности все остальное, сказанное свидетелями, было правдой.

Для того чтобы скрыть свой роман, они первым делом позаботились убрать с глаз долой машину миссис Томпкинс. Предполагалось, что Эва Томпкинс находится по делам службы в Париже, вот они и спрятали ее «мерседес» в гараже мсье Ляпуэна, а отдыхать отправились на его машине.

Кроме того, на всякий случай миссис Томпкинс распустила слух, что воспользуется летним застоем в делах и махнет ненадолго на родину, в Польшу – посетить могилы предков и пообщаться с подругами. А сейчас миссис Томпкинс пора возвращаться в Лондон, ибо муж вот-вот прилетит из Штатов. Завтра она предполагала быть дома, а тут оказалось, что ее машина исчезла! Из запертого гаража!

Нет, они не сообщили полиции о краже, просто-напросто не успели. Сначала нужно было придумать, когда и при каких обстоятельствах пропала машина. Мсье Ляпуэн уже принялся листать телефонную книгу в поисках какой-нибудь подходящей стоянки – при косметическом салоне, у ателье модной портнихи или парикмахера. Но тут прибыл мсье инспектор. И что теперь будет?

– Когда вы поставили «мерседес» в гараж?

– Как только Эва приехала. Если быть точным, то шестнадцать дней назад. И через два часа уехали на моем «ягуаре», а вечером уже были в Кабуре. И все это время провели там.

– У кого имеются запасные ключи от дома?

– Ну, у консьержа-охранника Антуана Менье. Человек пользуется заслуженной репутацией честного трудяги, он работает здесь много лет, все его знают, он не только охранник, но и мастер на все руки. А его жена подрабатывает уборкой в холостяцких квартирах… Адрес? Пожалуйста…

И тут инспектора Шевиота посетила замечательная идея. Он попросил обоих свидетелей составить списки своих знакомых. Нет, не тех, у кого есть ключи, а просто знакомых. Главным образом тех, кто бывал в этом доме. Нет, не имеет значения, сколько лет знакомы и где познакомились. Да, он понимает, дело нелегкое, разве всех упомнишь, но он просит очень постараться, это избавит присутствующих от дальнейших допросов, а не исключено, и от неприятностей. Да-да, он уже обещал – об их романе полиция болтать не станет, ведь это же каждому французу так понятно… Что же касается машины, то она уже найдена.

Это был выстрел в десятку. Бедная Эва от радости едва не лишилась разума, а инспектор – француз всегда остается французом, и красота женщины не оставила его равнодушным – уже раздумывал, что неплохо бы вернуть ей злосчастный «мерседес». Машину обследовали до последнего винтика, так что дама может спокойно отправляться на ней домой и продолжать наставлять мужу рога. Надо будет посоветоваться с инспектором Рейкеевагеном, – в конце концов, это ему решать, но благодарность свидетеля может пригодиться.

Свои соображения вместе с показаниями свидетелей и списком их знакомых французский инспектор Шевиот отослал голландскому инспектору Юи Рейкеевагену посредством электронной почты.

И инспектор Юи Рейкееваген, еще недавно страдавший от отсутствия информации, вдруг оказался буквально завален ею.

Для начала он разделил все сведения и свидетелей по странам.

Самый важный на сегодня свидетель – охранник-консьерж Антуан Менье, Франция.

Знакомые Марселя Ляпуэна – тоже Франция.

Знакомые Эвы Томпкинс – Англия.

Главный свидетель, он же очевидец, – Польша.

Главный источник сведений об убитой – Голландия.

***

– Про вас спрашивал какой-то тип, – сообщил по телефону Тадик, сын моего давнего приятеля Мачея. – Звонил. По телефону с ним говорил мой шурин.

– Туда звонил? – подозрительно поинтересовалась я.

– Туда.

– А что там делает твой шурин?

– Как что, столярка на нем. Мы уже кончаем ремонт.

– А… Ну и что дальше?

– Ничего. Сказал, что откуда-то приехал, от каких-то знакомых пани, и хотел бы увидеться.

– Откуда приехал? Из Канады, Австралии, из Нового Тарга…

– Да нет, не из Нового Тарга, из заграницы, но шурин не запомнил, из какой именно.

– И что он сказал?

– Кто?

– Да шурин твой.

– Что пани нет. Пани уехала в отпуск. А тот спросил, проживает ли там пани вообще, потому как в адресе не уверен. Пани тут живет? Шурин сказал – тут.

– Молодец, – похвалила я неведомого мне шурина. – А не журналист ли это звонил?

– Он не сказал, кто он такой. Только спросил, когда пани возвращается, потому как хочет с пани встретиться. На это шурин ответил, что не знает. Мол, его дело – столярка, а больше он ни за что не отвечает. Тогда этот тип еще спросил, а где пани может быть, на что шурин ответил – где угодно.

– Очень разумно, – снова похвалила я шурина. – И что?

– Да больше ничего, отключился. Я на всякий случай счел нужным известить пани. А если еще позвонит, как отвечать?

Я задумалась. После того как у меня изменился номер телефона, очень многие потеряли со мной связь. А я уже и сама запуталась, кому дала новый номер, а кому еще нет. И неизвестно, нужен ли мне тот тип или, наоборот, хорошо, что не сможет меня достать. Но ведь может позвонить и нужный человек…

– Дай ему номер моего мобильника, я ведь и в самом деле могу находиться где угодно. А в принципе ответ такой: я вообще-то есть, но временно меня нет.

Тадик повторил указание и отключился. А я тут же забыла о разговоре. У меня было дело поважнее: красные тюльпаны. Я собиралась подсадить к уже посаженным еще несколько луковиц, да позабыла, где же они у меня растут. Пришлось начать расследование…

***

Итак, больше всего сведений о погибшей Нелтье ван Эйк можно было получить в Голландии. Инспектор решил начать с домработницы.

– Жалко мне ее, – сказала женщина. – Но ведь она, господин инспектор, вроде как сама напросилась. Вот вы о ее врагах спрашивали, так их у нее пропасть! Многим пакости делала, и с годами все больше и больше. То ли очень строга в своей работе, то ли просто из вредности, но никому спуску не давала. В основном мужикам. Я почему знаю, хоть и прислуга… она иной раз вслух говорить начинала, а мне и невдомек, то ли мне рассказывает, то ли просто сама с собой. Хотя мне-то зачем? Я ведь ни в финансовых, ни в банковских делах ничего не кумекаю. Может, потому и не стеснялась? А почему в основном гадости мужикам делала, так я считаю – не везло ей по женской части. Хотя из себя дама видная и сохранилась хорошо, да все уже не тридцать лет… И стало ей с годами казаться, что мужики не на нее зарятся, а на ее деньги. Да, уж не бедная была. И соображала отлично, по части банковской или биржевой. Ну да господину инспектору об этом лучше ее адвокат расскажет, или как его там, нотариус, поверенный. Конечно, я его знаю, уже лет десять делами хозяйки занимается, зовут его Мейер ван Вейн, хотя в последнее время она и его начала поругивать, чем-то ей не угодил.

А больше всего от нее досталось, пожалуй, Хелберту Муллеру. Какому? Да такой молодой, лет на пятнадцать моложе ее, она в него вцепилась, словно когтями. От баб у него отбою не было, а она хотела его только для себя держать. Да и он не шибко возражал. Погодите-ка… лет пять назад, а то четыре года, вроде как она ему нравилась, машину от нее получил, золотой портсигар. А может, только притворялся, что любит ее, кто их там разберет. Хотел, чтобы она на него завещание составила, это я узнала, когда хозяйка вслух размышляла, а я слушала да помалкивала.

– И она составила завещание?

– Чего не знаю, того не знаю. Это уж repp ван Вейн должен знать. Ну и начались между ними скандалы, а два года назад Хелберт этот куда-то запропал. Ходил вокруг хозяйки один такой… он строительством занимался, землей, недвижимостью. Я гляжу – то букет ей подарит, то в ресторан они идут, ну так она его не хотела, больно старый, говорила, и лысый… Ей молоденьких да смазливых подавай. А сама уже далеко не молодка, и возраст солидный, и фигура не та… И если кто ей на чувства не отвечал, мстила страшно.

– Каким же образом?

– Заработать не давала, в этом своем банке. И если кто пытался там смухлевать или немного для себя урвать, она тут же разоблачала и трезвонила на весь свет. А потом насмехалась. Злобно так! За горло схватит и не выпускает, жертва только зубами скрежещет, а куда деваться? Она ведь там самая главная по контролю за сделками была, следила, чтобы все по закону. Она сама мне рассказывала, хохотала так еще.

Для нее сделать пакость человеку – слаще меду. Ну конечно, все по закону…

Вот так вырисовывался образ ведьмы – злой, мстительной, могущественной и очень самоуверенной. Друзей не было, сотрудники ненавидели… Даже лучшая и единственная подруга, сама того не желая, дополнила этот образ.

Правда, Янтье Паркер утверждала, что покойная была человеком кристальной честности, отличным специалистом в своем деле. Однако и ей не удалось скрыть неприязненное отношение подруги к людям. Например, Нелтье доставляло огромное удовольствие навредить человеку, толкнуть его в финансовую пропасть, лишить работы. И если только представлялся такой случай, никогда его не упускала. Может, сказывалось и то, что она так и не нашла близкого человека, мужчины бежали от нее, хотя и непонятно почему – женщина интересная, со средствами. Может, слишком умная? И деспотичная, что уж тут скрывать… Но ведь это не такой уж большой недостаток, бывает и похуже.

Очень положительную характеристику дал покойной адвокат Мейер ван Вейн. Красивые женщины имеют право быть капризными, а покойная, царство ей небесное, к тому же была на редкость талантливым бизнесменом, всегда соблюдала законность и не выносила, когда другие ее нарушали. Впрочем, соблюдение законности являлось ее прямой обязанностью, так что она лишь хорошо выполняла свою работу. Да, в банке случались и неприятности. Вот совсем недавно он понес большие убытки, осталось много неясностей, но Нелтье с ее умом и дотошностью наверняка разобралась бы во всем, если бы не погибла… Враги? Были, а как же. Да все, кому она встала поперек пути, не дала смошенничать.

Мужчины в ее жизни? Конечно, это естественно, но связь обычно недолго длилась. Возможно, женщина и в самом деле была несколько… агрессивная, но ведь сейчас большинство деловых дам таковы.

За день Юи Рейкееваген сумел опросить семь человек. Заниматься бумагами в доме покойной инспектор поручил своему помощнику, молодому человеку с университетским дипломом, который прекрасно разбирался в финансовых вопросах и имел большой опыт по части махинаций в этой области. Кристальная честность, разумеется, ценное качество, но не мешает и проверить.

Полицейская машина заработала на полную мощь. Расследование двигалось во всех направлениях. На себя инспектор Юи Рейкееваген взял самое тонкое дело – беседы с друзьями и знакомыми Нелтье ван Эйк.

И уже через несколько дней наметил нескольких подозреваемых.

***

Мне нанес визит Роберт Гурский.

Видеть его мне было вдвойне, даже втройне приятно. Ну, во-первых, он просто мне симпатичен, а дружба наша насчитывала уже не один десяток лет. Во-вторых, учитывая его причастность к органам правопорядка, я могла рассчитывать на то, что узнаю кое-какие интересующие меня тайны. Ну и в-третьих, я могла послать к чертям собачьим осточертевшую работу, от которой меня уже дурнота одолевала: я приводила в порядок бумаги во всех ящиках стола, поскольку потерялась страховка, на которой был записан очень важный телефонный номер. Правда, в ходе поисков я забыла, для чего мне этот номер нужен, но твердо знала – нужен позарез. А теперь я могла с чистой совестью бросить бумаги и заняться гостем.

Тайны следствия инспектор Гурский сообщил мне прямо с порога, причем безо всякой моей просьбы.

– У голландцев поначалу неувязочка получилась. Но теперь они точно установили личность женщины, обнаруженной в багажнике «мерседеса». Никакая она не Эва Томпкинс.

– Так это для меня давно не секрет, – разочарованно пробурчала я.

– А некую Нелтье ван Эйк пани случайно не знает?

– Никогда о такой не слыхала. Голландка, судя по фамилии? В Голландии я вообще никого не знаю. Вот странно! У меня полно знакомых во Франции, в Англии, в Дании, в Швеции, в Австрии, в Италии, в Германии, в Канаде, даже в Австралии, в Голландии же – ни одного человека. Кто такая эта ван Эйк?

– Та самая дама из «мерседеса».

– Скажите пожалуйста! И что?

– И расследование уже идет вовсю. Инспектор Рейкееваген официально обратился в нашу полицию, а я, услышав о роли пани в этом деле, взял на себя смелость явиться непрошеным гостем. Согласитесь, это лучше, чем таскать вас в комендатуру. С пани всегда приятно поболтать, да и на чашечку кофе наверняка можно рассчитывать. Хотя какой кофе, пани ведь бесподобно заваривает чай! Можно попросить стакан чаю? Лучшего в мире.

– Может, он и был бы лучшим в мире, – без ложной скромности отозвалась я, – если бы я заваривала его по всем правилам, без спешки и без единой дурной мысли. Но в любом случае пан инспектор может быть уверен, что заварен чай будет на самой лучшей воде.

И вот мы уселись за стол и, попивая чаек, приступили к работе. Гурский демонстративно вытащил диктофон. И правильно сделал, зачем прятать, а мои показания лучше передать голландскому инспектору в самой полной версии. К тому же их придется переводить, и переводчику понадобится по нескольку раз прокручивать отдельные фразы, не заставлять же меня снова и снова талдычить одно и то же.

Я очень старалась, описывая тот памятный день, в деталях пересказать все, что тогда произошло, особое внимание уделив событиям на стоянке. Лапочка Гурский в долгу не остался и взамен рассказал мне, откуда появились удобные свободные места на автостоянке перед гостиницей, – ну, о том бугае, который всегда занимал два места, иначе не помещался. Какой милый человек, недаром у меня никогда не было предубеждений в отношении толстяков.

– Я сам хотел знать, откуда там появились свободные места, да сразу два, – признался Роберт Гурский, – и вообще при расследовании дела люблю сразу же выяснять все неясности и сомнения, пусть и мелочи.

Я сразу же ухватилась за возможность и свои мелочи выяснить.

– Тогда скажите мне, бога ради, кто же заметил меня, когда я под проливным дождем парковалась перед отелем? Я же огляделась – пусто всюду, страшно всюду. Что-то будет? Что-то будет?

А пани не может обойтись без поэзии? – улыбнулся полицейский. – Особенно без цитирования нашей национальной гордости. На меня эта привычка пани всегда действует угнетающе, сразу чувствую недостатки своего гуманитарного образования. Ребенок видел, такой шустрый мальчишка. Он, пожалуй, был единственным человеком, который в ту ночь не в телевизор пялился, а в окно. Правда, по его словам, в этом не было его заслуги, просто «по телику одну скукоту крутили».

– Должно быть, у парня отличное зрение, – похвалила я. – А толстяка, который поперек стоял, он не заметил?

– Нет, толстяк к тому времени уехал, иначе пани негде было бы поставить свою машину. И преступнику свою, а точнее, не свою… Впрочем, давайте не отвлекаться, мне надо закончить писать показания пани для инспектора Рейкеевагена. Он ведь сюда не приедет, не зная польского.

– Да, иностранные языки – великое дело. Хотя наш относится к одним из самых сложных. И из-за грамматики, и из-за произношения. Зато наша сложная грамматика дает польскому языку отличную эластичность. Слышали, в последнее время нашлись умники, хотят внести поправки в польский язык, всячески облегчая его. Зла не хватает! Эта вонючая чиновничья посредственность, эти балбесы пустоголовые! – с ходу завелась я.

– Пани, никак, собралась о политике рассуждать? – уколол меня инспектор.

– Нет-нет, давайте вернемся к нашим баранам.

– Давайте. К Гонсовским тоже кого-то из наших послали, должно быть, уже вернулись из Ломянок. О, по лицу вижу… пани тоже в курсе?

Я кивнула. В конце концов, ничего противозаконного я не сделала. Гонсовская мне не выдала никаких тайн, напротив, это я ей высказывала свои предположения. А Гурскому, опытному милицейскому работнику, должна быть хорошо известна разница между тем, что общественность расскажет во время допроса полиции и что – просто обычному гражданину. К полиции общественность относится настороженно и на всякий случай старается утаить от нее как можно больше сведений.

– О, пан желает поговорить о политике? – передразнила я его.

Инспектор Гурский хорошо знал о моей давней любви к органам правопорядка, знал и о том, что я неплохо умею общаться с общественностью, поскольку сама являюсь ее составной частью.

Помолчав, я начала:

– Я вам расскажу, а вы уж сами сравните мои сведения и то, что они узнали. И, хотите вы того или нет, я еще и свои соображения приложу, уж вы меня знаете. Итак, Ядя в Челси изо всех сил пытается оставаться лояльной, она любит миссис Томпкинс и недолюбливает ее супруга. Девушку перепугали неожиданные события, со страху она сбежала к подружке, но если ей удалось установить контакт с мамусей, то та ее немного успокоила и Ядя должна прийти в себя. Что отколола Эва, я не имею понятия, знаю твердо лишь одно – закрутила роман и, воспользовавшись отсутствием мужа, укатила с хахалем… отдохнуть, ха, ха… Дело житейское. Там, в Зволле, машина была ее?

– Ее.

– Представляю, как эта новость ее потрясла. Пусть, черт возьми, тщательно разберутся, где и когда могли у нее увести машину, потому что ни в жизнь не поверю, будто в любовном угаре она нашла время для участия в мокрухе. Не знаю, как часто уезжает ее супруг и ей выпадает случай насладиться жизнью, об этом тоже можно порасспросить домработницу. И еще, насколько мне известно, он у нее – прямо Аполлон или Дон Жуан во плоти, демонический тип…

– Любовник, насколько я понимаю? Не муж?

– Любовник, разумеется. А муж богатый.

Помолчав, инспектор Гурский удовлетворенно заметил:

– Не знаю, к каким выводам пришел инспектор Рейкееваген, но соображения пани переведу ему с особым удовольствием. Я лично тоже Эву исключил бы из подозреваемых.

– Как хорошо, что мы с вами, пан Роберт, можем себе позволить беседовать в какой-то степени частным образом…

– Сама пани много раз повторяла, что полицейский – тоже человек.

– В глубине души. Но совсем другое дело – снаружи. Что же касается Эвы, то я, кажется, догадалась, почему вы вдруг решили, что она проживает у моей Мартуси в Кракове. В дни Эвиной молодости на том месте не было никаких домов, обычная городская окраина, поля, луга, изредка халупки, и в этой хатенке мог проживать любой Эвин родственник, подруга, вообще кто угодно. А раз тут у нее такой роман наклюнулся… раз мужа надо с толку сбить, то она и сообщила несуществующий польский адрес. Муж мог разыскивать ее до посинения. А моя Мартуся чиста как слеза младенца.

– Как слеза, – повторил Гурский, явно думая о другом. – Провалиться мне на этом месте… пусть меня корова на мороженое пригласит, если пани действительно не единственный человек, который собственными глазами видел предполагаемого убийцу на стоянке в Зволле.

Корова малость сбила меня с толку. Проклятое воображение! Я так и видела ее на зеленом лугу у маленького столика с мороженым, как эта холера с ужимками пытается изящно присесть и грациозно обмахивается хвостом. С некоторым усилием отделавшись от. коровы, я без особого интереса спросила:

– Ну и что?

– А то, что на его месте я бы пани прикончил. Если на него не выйдут в ближайшее время, пани окажется в очень опасном положении.

Я заинтересовалась:

– А могут выйти?

– А леший ведает. Но я постараюсь узнать. Пока я не во всем уверен, скорее просто догадываюсь, слишком мало доказательств, но думается мне, там имеет место некий финансовый зигзаг…

– Мафия?

– Как раз нет…

Тут Гурский глянул на диктофон и махнул рукой:

– А, бог с ним, в случае чего сотру. Нет, не мафия. Один человек. Правда, я не исключаю наличия сообщника, даже двух или трех. Чтобы было кем жертвовать. Покойницу первую пристукнули.

– Тогда остальные должны встревожиться?

– Повторяю, это пока лишь мои домыслы… А волноваться им незачем, они согласовали между собой, что надо пустить ее в расход, может, излишне язык распускала. А может, денежки зажала и выдвигала условия… Как мне представляется, в деле крутятся миллионы евро. И только пани видела того типа и опознает в случае чего. Теперь понимаете?

Я разозлилась.

– Попрошу не запугивать! Откуда он узнает, что я – это я? Каким образом выйдет на меня? Он что, следил за мной? До куда? До Алиции? Нет, милый, когда утром я уезжала из гостиницы, рядом никого не было. По автостраде я ношусь быстро, терпеть не могу, если кто-то висит на хвосте. И вообще всякий сопровождающий бросается в глаза. А польские дороги? Ха-ха-ха! Представляю я этого несчастного иностранца на польских дорогах! Мы, поляки, знаем наизусть каждую яму, каждый ухаб, научились ездить по нашим теркам и даже ухитряемся развивать приличную скорость, оставаясь при этом в живых. Сама диву даюсь, как не бьются наши машины на каждом километре.

– Тут я с пани вполне согласен, – вежливо произнес Гурский. – Однако, полагаю, сразу после встречи с ним пани не бросилась снимать номера со своей машины? А ведь и дураку достаточно узнать номер автомобиля, чтобы…

– Ну уж не такая у него компьютерная память, раз взглянул – и навсегда запомнил… – не очень уверенно пробормотала я. – И что вы мне посоветуете? Повеситься? Или разбить ювелирную витрину, врезать по морде полицейскому чину, выстрелить из охотничьего ружья на главной улице столицы…

– Все равно пани не посадят, у нас катастрофически не хватает мест в камерах предварительного заключения.

– Так что мне делать?

– Пока ничего. Проявлять осторожность и помнить, что где-то ходит человек, который не прочь отправить вас на тот свет. И в случае чего сразу звонить мне. Я же, со своей стороны, постараюсь…

***

Французский консьерж Антуан Менье с возмущением отверг обвинение в том, что якобы недобросовестно относится к своим обязанностям. Как можно подозревать его в том, что он в отсутствие хозяев доверенных ему квартир передал ключи в чужие руки?! Да он над этими запасными ключами знаете, как дрожит? Вот они, тут, в комодике, видите? Занимают отдельный ящик, уложены аккуратно, к каждому пришпилена бумажка с номером квартиры. Проживает он с супругой, она тоже лицо доверенное, недаром ей жильцы поручают присматривать за квартирами, кормить кошечек и птичек, поливать цветочки. А уж в сезон отпусков они с супругой удваивают бдительность. Сигнализация – это, конечно, хорошо, но свои уши да глаза вернее. А что случилось? Кража со взломом? Что украли?

А, вы про гараж. Что касается гаражей, туда он без надобности не заглядывает, жена тоже, цветочков и животных в гаражах нет. Мсье Ляпуэн уехал на своей машине, он, Антуан, видел лично, гараж должен был остаться пустым. Впрочем, когда этот чокнутый пытался влезть в гараж мсье Ляпуэна, он сам был там, вместе с полицией, нет, не было необходимости его вызывать, он всегда бдительно охраняет доверенный ему дом, так что, как увидел полицию, оказался тут как тут. А этот чокнутый в гараж лез, прямо психопат какой-то, в гараж, а не в дом, потом выяснилось, что перепутал сдуру. Там рядом живет врач, так он к врачу хотел забраться, наркотики свистнуть, ну и перемешалось все в его пустой башке. Впрочем, к врачу он и вовсе бы не влез, там сигнализация еще похлеще будет, чем у мсье Ляпуэна.

Да, в самом деле, в гараже стояла машина. Нет, не мсье Ляпуэна, тот на своей укатил, а другая какая-то, темный «мерседес». Нет, консьержа это не касается, не его дело, может, кто из знакомых попросил свою машину на время поставить. О, может, та дама, с которой мсье Ляпуэн уехал? Он перед отъездом заранее вывел из гаража свой «ягуар», так когда машина стояла у ворот, женщина уже сидела внутри.

Тщательно проведенное расследование позволило инспектору Рейкеевагену сделать следующий вывод. Когда прибывшая полиция принялась ловить взломщика, собралась целая толпа зевак, некоторые даже принимали участие в поимке того чокнутого. Супруга консьержа не выдержала, тоже сбегала поглядеть, что там за шум. Нет, ключей от квартиры мсье Ляпуэна она не взяла с собой, нет, не возвращалась за ними, они вообще оказались там не нужны, потому что придурка взломщика схватили почти на пороге, когда он под вой сирены взламывал гаражную дверь. Так что он лишь немного повредил электронное устройство, но потом муж его починил. А вообще гаражные ворота открываются с помощью пульта, запасной пульт остался у консьержки, вон он, как лежал на полке, так и лежит. А изнутри гараж открывается вручную, достаточно засов отодвинуть. И запирается так же.

В квартиру мсье Ляпуэна никто не входил, она сама проследила. Все это недолго продолжалось, гараж заперли, и она поспешила к себе, ее немного беспокоило, что выскочила она, не заперев за собой двери своей комнатки, только закрыв ее на захлопывающийся замок. Но ничего не случилось, все оказалось в порядке.

Ну хорошо, а когда консьерж исправил электронное устройство?

Тут консьерж немного смутился и, слегка заикаясь, признался, что не сразу. Незадолго до возвращения мсье Аяпуэна. И то еще сам себя похвалил, что спохватился, такое у него было предчувствие – хозяин скоро приедет, хотя предполагалось более длительное его отсутствие. Ему, охраннику, здорово повезло, что исправил поломку до приезда жильца. Нет, никакой машины в гараже тогда уже вроде не было. Да ему и ни к чему – занят был своим делом.

***

Весь этот отчет французская полиция поспешила переслать инспектору Рейкеевагену. Теперь было нетрудно понять, как развивались события.

Некто, скорее всего сам убийца Нелтье ван Эйк или его сообщник, приглядел «мерседес» Эвы Томпкинс для своих целей. Какое-то время машины никто не должен был хватиться. Этот же человек подговорил психопата-наркомана устроить всю эту шумиху и, воспользовавшись поднявшейся суматохой, незаметно проник в привратницкую, извлек ключи мсье Ляпуэна, сделал слепок и столь же незаметно ретировался. Небось еще поблагодарил чету консьержей за педантизм и аккуратность – все ключи подписаны, так что ошибиться не было никакой возможности.

Бедный же наркоман Пребывал в дурмане и тумане, так что злодей мог не опасаться, что полиция из него выдоит какую-то внятную информацию.

Затем преступник выбрал подходящий момент, когда консьерж был чем-то занят, а его супруга кормила кошечек-птичек и поливала цветочки, пробрался в дом, из дома – в гараж, вывел машину и был таков. И когда все это произошло – покрыто мраком неизвестности.

Сам собой напрашивался вывод, что преступник прекрасно знал о романе Эвы и Марселя, знал об их планах уехать, знал о стоящем в гараже «мерседесе», более того, знал все привычки консьержа. Словом, злодей был из окружения мсье Ляпуэна, даже из ближайшего окружения, коли Марсель Ляпуэн делился с ним своими сердечными тайнами.

И инспектор Рейкееваген набросился на списки фамилий, точно оголодавший шакал на лакомую падаль.

***

Идея французского коллеги заставить подозреваемых составить списки всех своих знакомых была не только одобрена инспектором Рейкеевагеном, но и взята им на вооружение. Он поручил своим сотрудникам, разбирающим бумаги покойной, выписать на отдельном листке все встречающиеся фамилии с адресами и телефонами. И теперь у него в руках оказался список всех, кто когда-либо имел дело с несчастной дамой.

Списку этому не было конца. Однако Юи Рейкееваген слыл человеком уравновешенным, спокойным и очень работящим. К тому же – опытным следователем. Другой на его месте, может, и впал бы в панику, но только не он.

Изучая материалы, касающиеся Нелтье ван Эйк, инспектор то и дело натыкался на страховые документы, которые почему-то хранились в квартире покойной. Скажем, помер некий Кой ван Вюрен, причем самым обычным образом, в больнице, от старости. И тут же выяснилось, что старичок застраховал свою жизнь, и застраховал по всем правилам, с указанием имени особы, которой перейдет страховая сумма, номером счета наследника, перечнем всех необходимых документов, подписью нотариуса. Казалось бы, что тут странного или подозрительного? Все по закону, никто не протестовал, никаких обиженных и ущемленных родственников не было. Или вот еще. Старая проститутка погибла под колесами автомашины. Со своим ремеслом она давно покончила, много лет назад застраховала свою жизнь в пользу некоего человека, опять чин-чином. А что не родственников решила облагодетельствовать, так это дело привычное. Не у всех есть родственники, да и страхователь, если на то пошло, имеет право завещать свое имущество кому хочет: старому другу или давней подружке, соседу, да просто человеку, некогда оказавшему какую-то услугу. Человек помог женщине в трудную минуту, вот она и отблагодарила его после смерти. Вот только непонятно, почему все эти документы оказались у Нелтье ван Эйк. Что ее заинтересовало?

Перевалив работу с финансовыми бумагами на коллег, инспектор занялся тем, в чем разбирался лучше всего, – людьми. В прежние времена ему пришлось бы возиться до скончания века, сравнивая списки фигурирующих в деле, но в эпоху компьютеров все стало намного проще. Компьютер быстро вычленил тех персон, которые попадались во всех списках – Эвы Томпкинс, Марселя Ляпуэна, Янтье Паркер и в документах покойной ван Эйк. Таких набралось одиннадцать человек. Получалось, что эти одиннадцать должны быть знакомы друг с другом. Еще шестнадцать фамилий инспектор сопроводил вопросительными знаками.

В документах жертвы часто встречалось имя некоего Сомса Унгера. В остальных списках этот человек не фигурировал, но покойная Нелтье ван Эйк, похоже, придавала этой личности особое значение. В первый раз имя сопровождалось огромным вопросительным знаком, во второй – было подчеркнуто, а в третий раз покойная обвела его в кружок и поставила три жирных восклицательных знака.

***

Инспектору предстояло переговорить с множеством людей, но он начал с Янтье Паркер, хотя беседовал с ней уже неоднократно. Поступить так ему подсказала интуиция.

– Вы были ближайшей подругой покойной Нелтье ван Эйк, – вкрадчиво начал он. – У человека обязательно должен быть близкий друг, чтобы было с кем поделиться своими планами, соображениями, тайнами, с кем можно поговорить по душам. Попросить совета, пожаловаться на проблемы…

Янтье Паркер слушала инспектора с каменным спокойствием, лицо ее ничего не выражало.

– Миссис Паркер, скажите, пожалуйста, а не приходилось ли вам слышать от подруги такое имя – Соме Унгер?

Вся невозмутимость мигом слетела с Янтье, она оживилась, во взгляде мелькнуло странное выражение, словно она даже обрадовалась вопросу. У инспектора создалось впечатление, что она боялась услышать другое имя.

– Да, слышала как-то раз… а может, и два. Да, точно, дважды слышала. Первый раз года два назад, по телефону, мы с ней болтали на разные темы, и Соме Унгер… это было связано с нарушением каких-то правил о наследовании… А второй раз услышала в прошлом году, когда приезжала к ней в гости. Она тогда раскрыла какую-то махинацию. И вроде бы что-то такое упоминала…

– Простите, я не совсем понял. Кто-то или что-то? Унгер Соме – это фамилия человека или она так обозначала свое открытие?

Теперь Янтье Паркер явно заинтересовалась.

– А знаете, инспектор, это мысль. Я-то думала, что Унгер – деловой знакомый Нелтье. А вот теперь, когда вы подсказали мне эту мысль… просто затрудняюсь сказать.

– Вы сумеете припомнить эти беседы с подругой?

– Попробую, хотя я не очень понимала, о чем она тогда говорила. Первый раз мы разговаривали по телефону. А год „назад, я как раз только что приехала к ней, Нелтье была очень возбуждена, вся так и искрилась от эмоций. Я, естественно, поинтересовалась причиной, и она мне кое-что рассказала. За точность ее слов не ручаюсь, и не только потому, что прошел целый год, но главным образом потому, что я совершенно не разбираюсь в том, чем она занималась. Банки, финансы – все это мне абсолютно чуждо, мое дело – искусство, точнее, скульптура Средневековья, так что сами понимаете…

– Неважно. Расскажите, что именно вы запомнили.

Главное я запомнила. Она говорила, что раскрыла очень необычное преступление. Много болтала насчет того, что человеку в голову приходят самые неожиданные и остроумные мысли, до которых другой ни в жизнь не додумается. А она сообразила, в чем тут дело. По ее словам – учтите, эти ее слова я действительно хорошо запомнила, – преступление стало возможным благодаря сочетанию примитивного любопытства с новейшими достижениями техники. Помнится, я даже немного заинтересовалась. Ох, как она радовалась своему открытию, весь вечер только о нем и говорила, ну да вам это вряд ли будет интересно…

– Ничего, времени у нас достаточно. Я охотно послушаю.

Разговор происходил в квартире покойной. Женщина по-хозяйски огляделась, словно находилась в собственном доме, и, не задумываясь, шагнула к бару, привычно достала из него коньяк, минеральную воду и бокалы, расставила все это на столике. Видимо, ей часто приходилось здесь хозяйничать, действовала она уверенно.

Инспектор не возражал против нежданного угощения.

– Итак, у вас с покойной госпожой ван Эйк было много общих знакомых, – неторопливо смакуя коньяк, заговорил он. – Не обязательно друзей, я говорю о людях, с которыми вам обеим приходилось иметь дело или даже просто слышать о них друг от дружки. Очень прошу вас отказаться на время от присущей вам сдержанности. Я понимаю, вас удерживает опасение невольно оскорбить подругу. И я очень ценю подобную тактичность. Но подумайте, ведь не исключено, что один из тех людей, с которыми у вашей покойной подруги были какие-то отношения, пусть даже и интимные, может быть ее убийцей! Клянусь вам – невиновные не пострадают и никто, кроме меня, не узнает о том, что вы мне доверите. А ведь зачастую бывает, что преступником оказывается именно хорошо знакомый человек. Так что решайте – хотите ли вы помочь нам найти убийцу или предпочтете, из ложно понятой женской солидарности, оставить его на свободе?

Миссис Паркер залпом проглотила коньяк, помолчала и ответила:

– Я хочу, чтобы преступник был найден. Я хочу, чтобы он был наказан. И верю, что все, рассказанное мной, останется между нами. А если вы… если вы разболтаете, я вас привлеку к суду и устрою такое судебное разбирательство, какого еще свет не видывал. А теперь спрашивайте.

Инспектор Рейкееваген набрал полную грудь воздуха и ринулся в личную жизнь погибшей. И как подруга жертвы ни старалась скрыть истинное положение вещей, ей пришлось признать, что покойная была охоча до мужчин. А они до нее нет. Сотрудничали с ней охотно, дружили тоже, а вот когда дело касалось секса, как правило, проявляли непонятную сдержанность, хотя Нелтье была женщиной хоть куда, пусть и не первой молодости. Но даже сотрудничество и дружба… как бы поточнее выразиться? Не до конца Нелтье была откровенна со своими друзьями, проявляла излишнюю осторожность и щепетильность, которая могла с ума свести. Никогда не позволяла никаких махинаций, даже самых безобидных, – ни себе, ни окружению. Кто-то из мужчин даже сказал, что «Нелтье до омерзения законопослушна», что она одержима «бесчеловечной честностью». При этом она была дьявольски умна, прекрасно образована, очень энергична и вечно стремилась всех вывести на чистую воду. Некоторые из знакомых утверждали, что именно амбиции отпугивали от нее мужчин, а не ее поразительная честность. Дескать, она умеет делать то, на что никто больше не способен, вот и пусть трепещут, пусть ползают перед ней на коленях, умоляют, притворяются влюбленными, иначе…

Не одна рюмка коньяка понадобилась миссис Паркер, чтобы выложить всю правду о своей подруге.

Даже Мейер ван Вейн отказался от Нелтье. Она положила на него глаз лет десять назад, а когда он увернулся, Нелтье клялась, что сама с ним порвала. Мол, мужчина из него никакой, раньше был хорош, но с годами раздобрел, стал какой-то мягонький – это ее слова, – ну она и бросила его.

А вот в Хелберта она впилась изо всех сил. Ну да, в Хелберта Муллера. Правда, он вечно в разъездах, виделся с ней от случая к случаю, подарков никаких не принимал и одевался по своему вкусу, не считаясь с мнением Нелтье. От «ягуара», впрочем, не отказался. А кто бы отказался? Но он был слишком молод для нее. Хелберт, не «ягуар». А она все пыталась сделать его своей собственностью и денег, признаться, не жалела. Единственный случай, ведь Нелтье была очень… экономна, да чего там – просто скупа!

А в Баден-Бадене положила глаз на Фридриха де Рооса. Это один из владельцев известной компьютерной фирмы, она познакомилась с ним давно на каком-то официальном приеме. В Баден-Бадене они случайно встретились, позже у них даже завелись какие-то общие финансовые проекты, но и этот долго с ней не выдержал, и она с горечью жаловалась на свою невезучесть, а его возненавидела. И угрожала ему страшной местью.

– И это вылилось во что-то конкретное?

– Вроде бы нет. Но она так и пылала ненавистью и все твердила – нет такого человека, который бы не допустил в своем бизнесе чего-то незаконного, уж она-то найдет зацепку и насадит его на крючок… Думаю, больше она ни с кем так не откровенничала, но мы часто с ней общались, иногда и по телефону.

– А были еще мужчины?

Конечно, но так, несерьезно. А иногда и вовсе она уже планы строит, человек ни сном ни духом, а она уже нацелилась. И сразу со мной делилась. Бывает, кто-то овдовеет… Или разведется…

Тут миссис Паркер в очередной раз опрокинула бутылку над своей рюмкой, но коньяк иссяк. Она в недоумении посмотрела на бутылку, попыталась встать, но ноги ее уже не держали, и Янтье Паркер упала обратно на диван, откинула голову на подушку и захрапела.

Поскольку эксперты обследовали квартиру покойной вдоль и поперек, инспектор позволил свидетельнице остаться на диване и выспаться после утомительной беседы.

Сам же он взял свежий след.

***

Не только женщины любят делиться своими мыслями и секретами с подругами. Мужчинам тоже нужен близкий человек, с которым он мог бы поговорить о своих проблемах, получить бескорыстный и дельный совет. Такую близкую душу инспектор Рейкееваген нашел в далекой стране. И хоть с Робертом Гурским инспектор общался только по телефону, а вот почувствовал – с этим можно говорить обо всем. Человек честный, умный, благожелательный. А главное, свой брат, полицейский, – значит, с ним свободно можно обсуждать и служебные тайны. Тайны же и всяческие сомнения буквально переполняли бедного инспектора. К тому же Роберт Гурский отлично говорил по-английски, и он же являлся непосредственным «опекуном» главного свидетеля.

А главный свидетель, то есть я, беззастенчиво впитывал все новости о ходе расследования.

***

Где-то в глубинах подсознания у инспектора Рейкеевагена засело беспокойство. С головой погрузившись в текучку, проверяя связи всех фигурантов дела, оценивая размеры грандиозной финансовой аферы, которую Нелтье ван Эйк раскрыла незадолго до смерти, инспектор никак не мог отделаться от мысли, что упустил нечто очень важное. Причем упустил еще в самом начале расследования.

Афера, всплывшая из банковских пучин благодаря покойной ван Эйк, поражала своим размахом. Потрясенный инспектор испытал невольное уважение к жертве. Сотрудники банка узнали об афере от полиции, а полиция, в лице инспектора Рейкеевагена, – из бумаг, обнаруженных в квартире ван Эйк. Нелтье каким-то одной лишь ей известным образом выловила первое зернышко аферы, заботливо и осторожно взращивала его и уже собиралась пожинать плоды. Сделать это ей помешала смерть.

Через несколько дней следователь уже знал, что именно и когда украдено, а ошеломленные банковские сотрудники все еще не могли поверить очевидному. В банке царили растерянность и уныние. Еще бы, столько лет неизвестные преступники, можно сказать, нагло и открыто попирали законность, беззастенчиво обирая банк, насмехаясь над их знаниями и профессионализмом. Никому из банковских работников и в голову не пришло проверить то, что выявила эта баба, которая тем самым нанесла им, так сказать, посмертную пощечину.

***

Следствие могло похвастаться и другими успехами. Речь идет об отношениях между людьми, а здесь в голландской полиции не было лучшего знатока, чем инспектор Рейкееваген. Он раскрыл не одно преступление, распутывая психологические клубки. Вот и на этот раз перелом в расследовании наступил, когда инспектор взялся за дело в этой сфере.

Мистера Томпкинса, супруга красавицы Эвы, знало множество людей, в том числе и Марсель Ляпуэн, что вполне объяснимо. Но Томпкинса знали также и члены совета директоров банковского консорциума, в котором работала покойная, адвокат Мейер ван Вейн, бизнесмен Фридрих де Роос и, наконец, Янтье Паркер, то и дело натыкавшаяся на Томпкинса или в Штатах, или в европейских столицах.

Среди перечисленных лиц в знакомстве с Эвой Томпкинс признался лишь Фридрих де Роос. Ну и Марсель Ляпуэн, которому все равно отпираться вряд ли имело смысл.

Но вот что странно – самого Марселя Ляпуэна в Голландии никто не знал. Ни один человек! Зато в друзьях у него ходила половина населения Франции, чуть поменьше в Англии, Германии и Австрии, во все остальных странах у него тоже имелись друзья-приятели. Но только не в Голландии.

Эва Томпкинс послушно составила длиннющий список своих друзей, знакомых и просто случайных собеседников. В нем фигурировал Фридрих де Роос, это совпадало и с другими источниками, а также уйма английских знакомых, несколько приятельниц в США, куда она выезжала с мужем, кое-кто во Франции, два итальянца и кошмарное число поляков. Неведомая сила буквально отбросила бедного инспектора от этих поляков, когда он приступил к ознакомлению с ними. Сначала на письме. Вот, скажем, что прикажете делать с таким: Krzysztof Szczebrzynski? Ни выговорить, ни написать. Кошмар! Оказывается, произносится этот кошмар Кшиштоф Шчебжиньский. Уфф! Или вот еще – Chrzastocki. Хшонстоцкий! А что говорить вот об этом – Jastrzebski?

Ястшембский, хотя звук «р» явно куда-то провалился. Пришлось и через это пройти, и тут неоценимую помощь голландской полиции оказал Роберт Гурский.

Янтье Паркер своих знакомых разбила на две группы: деловых людей, связанных с Нелтье, и людей искусства, к Нелтье отношения не имеющих. Ну и приписала, разумеется, Хелберта Муллера – из уважения к чувствам подруги.

Мейер ван Вейн тоже знал Хелберта Муллера, что же касается Эвы, с ней он непосредственно никогда не имел дела, только знал, что она – жена его знакомого мистера Томпкинса. Сверх того этот стряпчий перечислил половину телефонной книги Европы, столько у него имелось деловых связей, к тому же он и сам был человеком очень общительным.

Труднее всего оказалось отыскать пресловутого Хелберта Муллера – раскатывал, наверное, на дареном «ягуаре» где-то за пределами Голландии. А поскольку такое с ним случалось и раньше, инспектор поначалу не обратил внимания на этот факт. А потом насторожился. Все перечисленные в списках особы объявлялись по первому требованию и охотно отвечали на вопросы следователя, так что единственный недоступный человек сразу вызывал подозрения. И инспектор Рейкееваген разослал по всей Европе официальные запросы по поводу неуловимого Хелберта, приложив к запросу фотографию, обнаруженную в спальне убитой.

И почти тотчас пришел ответ. Из Франции. Французские полицейские очень удивились, получив фото Марселя Ляпуэна, который никуда не пропадал и с какой стати его объявляют в розыск? Мсье Ляпуэн проживает в своем доме, недавно вернулся из отпуска. Работает, владелец небольшого риелторского агентства. В своем офисе бывает каждый день, и отыскать его проще простого.

Опытный и хладнокровный инспектор Рейкееваген не был особенно потрясен этим известием. Хорошенько поразмыслив, он решил махнуть в Париж, прихватив с собой и миссис Паркер. Вряд ли она откажется слетать за государственный счет.

Полицейские всех стран давно научились договариваться между собой на неофициальной основе, если, конечно, начальство не подгадит. Впрочем, в случае необходимости есть способы и начальство обойти. Вот и сейчас свидание с подозрительным лицом было организовано наилучшим образом.

***

– Хелберт! – вскричала потрясенная миссис Паркер, когда они с инспектором вошли в кабинет владельца риелторской конторы.

На лице Марселя Ляпуэна не дрогнул ни единый мускул.

– Вы ко мне, мадам? – вежливо удивился он.

Не на ту напал! С толку, во всяком случае, не сбил.

– Хелберт Муллер! – холодно и решительно повторила дама. – И не говори, что не знаешь меня.

– Мне очень неприятно, – покачал головой мсье Ляпуэн, – боюсь, я не имел удовольствия…

Комедию прервал инспектор. Не менее холодно и решительно, чем его спутница, он заявил:

– Я приехал с намерением предложить вам отправиться со мной в Амстердам. Необходимо ваше личное участие в очной ставке, коль скоро эта уважаемая дама, по вашим словам, обозналась. Поедете добровольно или нужен ордер на арест?

Ляпуэн раздумывал недолго.

– Господин инспектор не мог прийти один? – спросил он с укором. – Ладно, обойдемся без очной ставки. Признаюсь, что в Голландии я фигурировал под другим именем, Хелберта Муллера. А об остальном я могу рассказать лишь вам, инспектор, как представителю полиции. Вы можете записать нашу беседу, но лишь при условии, что с ней ознакомятся только следственные органы. И больше никто!

Миссис Паркер мужественно пережила нанесенное ей оскорбление. И глазом не моргнув, она согласилась на предложение инспектора подождать его и удалилась, не удостоив и взглядом этого подлеца Муллера.

– Мне прекрасно известно, что вы расследуете убийство, – начал Хелберт Муллер слегка дрожащим голосом.

Но ему удалось достаточно быстро взять себя в руки, и свою необычную историю он изложил четко и ясно.

– Я слышал об убийстве Нелтье ван Эйк, все газеты трубили об этом. Да, понял вас, постараюсь без посторонних замечаний, но начать мне придется с моей юности, так уж получилось, ничего не поделаешь. Я тогда совсем мальчишкой был, только семнадцать стукнуло, с тех пор уж лет двадцать прошло. В семье у нас было неладно, об этом я скажу немного позже, но именно по этой причине я связался с бандой наркоманов и мелких жуликов. Да и сам баловался наркотиками. Один из членов нашей шайки, некий Хелберт Муллер, перебрал с дозой и умер. Его тело утопили, а ликвидировать лохмотья парня поручили мне. Хелбертом никто не интересовался, никто не расспрашивал о нем, не разыскивал его, ну я и решил оставить себе его документы. Так я стал Хелбертом Муллером. Его смерть меня потрясла, и я решил покончить с бродяжничеством. Сбежал из шайки, сначала хотел вернуться во Францию под собственным именем, но боялся, как бы не привлекли к ответственности вместе с остальными. Только потом, через много лет, узнал – мне ничто не грозило. Но тогда я боялся появляться под собственным именем. Добрался до Англии и там, с помощью благотворительных организаций, закончил школу уже как Хелберт Муллер. Способности у меня имелись, и школу я закончил в числе первых учеников. Жизнь моя налаживалась. Я существовал в двух лицах, мне это даже нравилось. Когда получил наследство после смерти отца, смог основать вот это агентство по недвижимости. Во Франции я был деловым человеком Марселем Ляпуэном, в Нидерландах вел богемную жизнь прожигателя родительского состояния Хелберта Муллера.

С Нелтье ван Эйк я познакомился лет пять назад. Богатая баба, не слишком красива, ну да это не важно. Она мне во многом помогла и советами, и финансами, мое состояние увеличилось. Но тут я встретил Эву Томпкинс и влюбился как мальчишка. Но поскольку в Голландии уже наладились серьезные деловые отношения, приходилось и туда приезжать. И каждая встреча с Нелтье становилась все тягостнее. Кошмарная баба, скажу я вам! Инспектор, я догадываюсь, что вы хотите узнать разные подробности, имеющие отношение к вашему расследованию. Обещаю вам все честно рассказать, но умоляю – пусть Эва ничего не знает о моей связи с Нелтье! Только не это. И учтите, расскажу я все именно вам, инспектору Рейкеевагену, как бы в частном порядке, а не полиции под присягой. Это возможно?

Инспектор ответил так, как в подобных случаях отвечают все полицейские: возможно, если все рассказанное свидетелем не связано с преступлением. Тогда это остается частным делом свидетеля.

Вот и хорошо. И мрачный Хелберт Муллер дал свидетельские показания.

После того как они с Эвой уехали в Кабур, он оттуда не отлучался ни на день, вплоть до отъезда в Париж, дата наверняка известна полиции. Если бы господин инспектор имел возможность отдыхать в обществе такой женщины, он бы тоже и на шаг от нее не отошел. Их там видели часто, да почти постоянно, за исключением моментов, требующих интимности. А так они были у всех на виду – на пляже, в ресторане, в театре, в казино. Они не скрывались. И женщина, которая нанялась прислуживать им, приходила каждый день и тоже всегда их видела. Он не знает деталей преступления, слышал только, что произошло оно в Голландии. Так вот, он бы просто физически не успел слетать в Голландию, пристукнуть бабу, потом куда-то деть ее труп, вернуться… И речи быть не может! И все же… для него проблемой является не алиби, а Эва.

Только бы она не узнала о его связи с этой мегерой… Ох, простите, о мертвых плохо не говорят. О связи с Нелтье.

Инспектор поверил Ляпуэну лишь наполовину. О своей прошлой жизни тот явно рассказал не все. Но сейчас важно было главное – расследование убийства Нелтье ван Эйк. И алиби Ляпуэна он, конечно, тщательно проверит, но, похоже, тут у него все в порядке. И прежде всего потому, что единственная свидетельница описала преступника совершенно иначе. Знойная привлекательность Марселя уж слишком бросалась в глаза, легкая асимметрия не портила его красивое лицо, такую наружность любая женщина запомнила бы. Что уж говорить о такой наблюдательной особе, как пани Хмелевская. Нет, не Марсель припарковал «мерседес» в тот роковой вечер у гостиницы в Зволле.

А вот сведения о Нелтье и ее окружении, которыми может поделиться Ляпуэн, могли оказаться весьма ценными.

Марсель Ляпуэн не стал ничего скрывать.

С обезоруживающей откровенностью он признался, что в начале их знакомства, еще до того, как получил наследство, принимал от нее подарки. Да, он уже понемногу занимался недвижимостью, но на тогдашние жалкие доходы и прожить-то было нельзя. Вот он и принимал помощь Нелтье – и материальную, и, что гораздо важнее, пользовался ее умными советами.

Да, неприятно было находиться на содержании у дамы, что уж тут говорить – роль жиголо малопривлекательна. Кто мог знать об их отношениях? Многие могли знать, хотя Нелтье пыталась делать все скрытно и деликатно. Не желала, чтобы пошли слухи о том, что она содержит хахаля. Нелтье помогла ему провернуть три очень удачные биржевые операции, так что он совсем встал на ноги… И тогда захотел разорвать их связь. Тем более что к этому времени вступило в законную силу постановление о наследстве…

Тут инспектор Рейкееваген остановил свидетеля и попросил рассказать о наследстве поподробнее. Марсель Ляпуэн охотно исполнил его просьбу.

Вообще-то состояние хоть и отцовское, досталось оно ему через мать.

Отец умер намного раньше ее, его убило высокое давление и дикое упрямство. Не желал слушать врачей, всегда знал лучше докторов, что ему делать и как жить. Смеялся над их предостережениями, уверял – ничего с ним не случится. А случился обширный инфаркт. Произошло это дома, вечером, когда он был один. Никто не мог ему помочь, потому что прислуга уже ушла, а мать…

Тут свидетель первый раз запнулся. Помолчал, понурив голову, глянул в окно, пожал плечами. И неохотно продолжал:

– Все равно когда-нибудь пришлось бы сказать, так какая разница… Трудно говорить об этом и не хотелось бы, но, боюсь, вы и сами до всего докопались. Матери в тот вечер тоже не было дома. Вернулась она под утро мертвецки пьяной. И, как вошла, не проходя в спальню, сбросила в прихожей на пол манто, упала на него и заснула. Так их двоих и обнаружила домработница – спящую на полу пьяную хозяйку и мертвого хозяина в кабинете. Мать моя давно была алкоголичкой.

– А вы где тогда были?

– В Англии. Со своей семьей я порвал очень давно. Еще в юности сбежал из дома и бродяжничал. О смерти отца я узнал с большим опозданием. Так вот, из-за таких обстоятельств, сопутствующих его смерти, и возникли осложнения с наследством, поскольку мать пытались обвинить в неоказании помощи… Ее защитили врачи. С одной стороны, об ее алкоголизме они давно знали. С другой, эксперты доказали – отец умер за три часа до ее возвращения. Обвинение с матери сняли, но с получением наследства дело застопорилось…

Поскольку Марсель опять замолчал, инспектор выразил ему соболезнование и попросил рассказывать, что же было дальше.

А дальше выяснилось, что отец все состояние завещал матери в пожизненное пользование, сын мог получить свое лишь после ее смерти.

И лишь по смерти матери, всего года три назад, нет, вы только послушайте! После смерти матери стало известно, что отец, в пору процветания своего бизнеса, застраховал жизнь жены в пользу сына на крупную сумму – два миллиона долларов. Тогда мать еще не была алкоголичкой. Все взносы исправно платил банк из специального фонда. Вроде бы все в порядке, но страховая компания изворачивалась как могла, всячески пытаясь увильнуть от выплаты страховки. Дескать, они ничего не знали о болезни застрахованного лица, а это нарушение правил. И тут опять вмешались медики. Да, алкоголизм – это болезнь, но болезнь болезни рознь. Мать могла бы жить еще долгие годы, если бы не несчастный случай. В пьяном состоянии она свалилась с лестницы в соборе Парижской Богоматери, на глазах сотен свидетелей, знаете, все эти экскурсии… А она просто споткнулась на верхней ступеньке, никто ее не толкнул, ничего подозрительного не произошло. Просто споткнулась – и все. Перелом основания черепа. Умерла сразу. Через какое-то время страховая компания все же выплатила положенную сумму.

– Это как-то связано с Нелтье ван Эйк? – спросил инспектор.

Вдвойне. Во-первых, я прекратил играть идиотскую роль пажа и всячески старался избегать встреч. Во-вторых, она заинтересовалась моим наследством. Страховой полис. Должен признаться, это она помогла мне получить наследство. Она очень ловко использовала компьютер, могла подключаться к самым закрытым сетям. Куда мне до нее! Тут я, к сожалению, просто не в состоянии описать все подробности. Запомнился мне один вечер. Я пришел к Нелтье после долгого перерыва, заранее настроившись перетерпеть ее упреки и скандалы, но она оказалась в расчудесном настроении. Просто вся сияла, на месте не могла усидеть, сновала по квартире, что-то выкрикивая, только что в пляс не пускалась. И все благодарила меня. Оказывается, именно в связи с моим страховым полисом она сделала потрясающее открытие. Я малость прибалдел, ожидал совсем другого, а главное, боялся, что опять потащит в постель. Извините, что я так грубо… но так оно обычно и бывало. А тут нет, просто радуется чему-то и благодарит. Как думаете, пригодится это вам?

Инспектор ответил уклончиво – как знать, может, и пригодится. И поинтересовался, не помнит ли свидетель, когда точно это случилось.

Немного подумав, Марсель Ляпуэн сообщил дату.

Инспектору она напомнила о другом событии.

А не называла ли погибшая в тот памятный вечер какой-нибудь запомнившейся Марселю фамилии?

Ляпуэн удивился:

– Откуда вы узнали? Действительно, называла. Да-да, сейчас вспомню, что-то иностранное… У меня хорошая память на фамилии, в моей профессии без этого нельзя. Минутку… Гарпер?.. Нет… Унгер, да, Соме Унгер! Так и вижу ее, как бегает по квартире и выкрикивает: «Соме Унгер»! И с каким триумфом, с каким удовлетворением выкрикивает! «Соме Унгер! Уж я ему покажу Сомса Унгера!»

– Она не сказала, кто это?

– Нет. Ни о том, что, собственно, она нарыла, ни об этом субъекте…

Какое-то время инспектор еще потерзал свидетеля, а затем ушел, очень довольный беседой. При этом он так углубленно размышлял о таинственном Сомсе Унгере, что едва не забыл про терпеливо дожидавшуюся его миссис Паркер.

***

Ну а после возвращения инспектора в Амстердам и наступил тот самый переломный момент.

О человеческом факторе инспектор собрал уже столько сведений, что теперь пора было заняться технической стороной аферы.

Инспектор созвал небольшую конференцию с участием банковских контролеров, у которых хватило ума представить результаты проверок в виде схем и графиков. Комната сразу же оказалась доверху забитой бумагами.

В тот день с утра хлестал дождь, но одно из окон было открыто. Когда в зал вошла секретарша с подносом, сквозняк подхватил часть бумаг и весело раскидал по полу. Секундой позже появился один из опоздавших участников конференции и наступил на лист с графиком, оставив на белой бумаге четкий след подошвы.

Вот тут-то инспектор Рейкееваген все и вспомнил! В голове его что-то громко щелкнуло, и инспектор опрометью кинулся к телефону.

***

Убедившись, что я дома, Роберт Гурский напросился в гости.

Минуло больше трех недель после моего возвращения в Польшу, но поездка все не забывалась. Да и как забыться, если каждый день мне о ней напоминают. То позвонит Мартуся и примется нервно допытываться, какие новости про Эву Томпкинс и уверена ли я, что та не приедет и не поселится в ее квартире? То пани Гонсовская желает побеседовать про свою Ядю. В лондонском доме ее хозяев атмосфера накаляется с каждым днем, мистер Томпкинс ходит чернее тучи, а Томпкинсиха днями напролет рыдает. Машину, правда, ей вернули, но она и видеть ее не хочет, кому нужна машина, в которой нашли труп? Хозяйке подавай новую. Но хуже всего, что муж вроде бы водил знакомство с трупом. И что же теперь делать?

Я посоветовала ничего не делать. Знакомство с трупом, если его похоронили, ничем не грозит.

И теперь вот Гурский…

Пришел мрачный и с порога сообщил, что у голландцев неприятности.

– Ну прямо «День шакала», – заметила я. – Помнится, в книге Форсайта неприятности были у французов1. Голландцы тоже потеряли своего преступника?

– Хуже, – ответил Гурский. – Они его еще не нашли. К тому же знаменитый Шакал, насколько я помню, не занимался компьютерными махинациями. А у голландцев – вовсю.

– Другие были времена. Что еще пан сообщит? Есть что новенькое?

– Не без этого. Рейкееваген по телефону рассказал. Дело приобрело столь широкую огласку, что тайна следствия волнует его уже не слишком сильно. А я с удовольствием перескажу все новости пани, почему бы и нет, только сначала надо решить с вами один вопрос. Опять же,

по просьбе инспектора. Голландцы проверили показания того пацана, который видел, как пани припарковалась перед отелем в Зволле. Мальчишка – умница, память у него отличная и язык хорошо подвешен. Он слово в слово повторил свои показания, и эти балбесы только сейчас обратили внимание на один очень важный момент. Оказывается, тем вечером пани что-то собирала на асфальте. Так вот вопрос: что именно?

Удавилась я до чрезвычайности.

– Я что-то собирала на стоянке в Зволле? У «Меркурия»?

Вот это новость. И что я там могла собирать? Не грибы же. И не рассыпавшиеся жемчужины, поскольку свое любимое колье тогда точно не надевала. Не раздумывая, я выложила свои сомнения Гурскому.

– Грибы и жемчуг вряд ли, – согласился он. – Ладно, давайте начнем сначала. Пожалуйста, повторите мне свои показания, припомните все, что вы там делали. В деталях.

– Раз вы просите… А вообще, не будь там тогда трупа, я бы давно забыла тот вечер. Но в свете случившегося та парковка так и стоит перед глазами.

Я честно описала в мельчайших подробностях все, что помнила, правда, начала рассказ не с Франции, а с бензоколонки в Зволле. Но быстро спохватилась.

– Нет, наверное, я неправильно делаю. Надо начинать с транспортной развязки у аэропорта Шарля де Голля. Как же я там намучилась! С упорством, достойным лучшего применения, я раз за разом выезжала на трассу до Парижа, тогда как мне было нужно шоссе на Лилль. Но уж оказавшись на шоссе, я рванула как безумная и отмахала изрядный кусок пути, ни разу не остановившись. Иначе вам не понять, почему, припарковавшись у отеля в Зволле, я долго не вылезала из машины – просто не было сил. А то меня еще заподозрят в чем-то…

Гурский вздохнул и отхлебнул немного пива.

– На ваш счет пока никаких подозрений, – с грустью сказал он. – Вообще-то лично я выбрал бы подозрения, а не то, что у меня получается. Похоже, мне придется провести у пани порядочно времени, так что могу себе позволить пиво. Продолжайте. Постараюсь не только понять, в каком вы были состоянии, но и голландцам все в точности передать.

И я продолжила. Доехала до конца и вопросительно глянула на инспектора.

– Все так, – согласился Гурский. – А мальчик утверждает, что, когда пани вышла из машины и вытаскивала какие-то вещи, она что-то уронила и нагнулась…

Ох, холера!

– Прав сопляк! Точно прав! И как я забыла? Вытащила автомобильный атлас, из атласа выпала какая-то бумажка, у меня этого добра вечно пропасть, валяется. Ну я и наклонилась. Кстати, вспомнила – не так уж много и упало. Всего-то две бумажонки. Точно – две! Да, нагнулась, подобрала. Так что уж простите.

– Ничего-ничего. Уточните, где эти две бумажонки лежали?

– Одна… минутку… почти под бампером, посередке, а вторая ближе к заднему левому колесу. С наружной стороны.

– Значит, пани их подобрала…

– Подобрала, а что? Запрещено? Уголовно наказуемо? И при этом больше ничего не уронила, между прочим!

– Так что за бумажки пани подняла?

– А мне почем знать? В темноте я не разглядела. Что-нибудь из той макулатуры, которой были забиты мои карманы и сумка, главным образом банковские и гостиничные счета, я их не выбрасываю с тех пор, как мне объяснили, что хватит обрывка чека из банкомата – и меня дочиста обворуют. Умный вор сумеет снять все до последнего гроша. Финансовые документы полагается уничтожать, лучше сжигать.

– И пани разжигала огонь? – поинтересовался Гурский.

– Какой огонь?

– Все равно какой. Хотя бы в камине.

Я глянула на гордость моей гостиной – камин. На его решетке высилась целая гора мусора, не тронутая огнем. Да-да, целая груда бумаг, в целости и сохранности, – письма, банковские счета, какие-то другие финансовые бумажки, гостиничные квитанции, а еще – сухие сосновые шишки, картонные упаковки из-под лекарств, ненужные уже компьютерные распечатки… Всего не перечислить. Давно собиралась сжечь этот мусор, ведь куча увеличивалась с каждым днем, но до сих пор не вспомнила, куда-таки задевались длинные спички. В самом низу кучи наверняка лежали привезенные из путешествия бумажонки.

– Вот видите, как полезно быть растяпой, – назидательно сказала я, хотя он и не думал упрекать меня в растяпистости. – Внизу могут лежать и те листки, которыми пан так заинтересовался. Я просто не успела сжечь.

Роберт Гурский недоверчиво посмотрел на меня и, убедившись, что я не шучу, с облегчением выдохнул.

– Чего-чего, а уж этого даже я от пани не ожидал! – радостно воскликнул он и вскочил. – Пообещал голландцу поговорить со свидетельницей, чтобы совесть была чиста, но такое! Ищем!

Похоже, инспектор собирался весь хлам высыпать с решетки прямо на пол, и тогда уж мне вовек не навести в доме порядок и чистоту. Ну нет, мой милый, так дело не пойдет. Сначала отыщем подходящий кусок полиэтилена, расстелем его у камина, на него пан поставит решетку, аккуратненько перевернет, и нужное как раз окажется наверху.

Пока мы искали полиэтилен, я узнала, что еще отколол никому пока не ведомый преступник.

– Жертва каким-то образом оказалась в курсе, – рассказывал Роберт, – если я правильно понял, абсолютно случайно. Преступник охотился на одиноких людей, у которых нет близких родственников, а значит, без прямых наследников. И каким-то образом проникал в компьютерные сети страховых компаний. Как он это проделывал, не спрашивайте, все равно не знаю. Но скачать закрытые данные для него не составляло ни малейшего труда. Для меня все эти компьютеры и сети – темный лес, да и в вопросах страхования я не силен…

Ага, как будто я сильна! И слава богу, пусть не забивает мне голову сведениями, недоступными моему пониманию. Я с большим удовольствием послушаю о вещах более простых и интересных. Так я и заявила Гурскому. Тот обрадовался:

– И прекрасно! Главное – суть аферы. Преступник вводил в компьютер страховой полис, тщательно выверив давно просроченную дату, составив по всем правилам, с указанием имени человека, в пользу которого страхователь оформил полис. Страховая сумма обычно составляла не очень большие деньги, которые не могли привлечь внимания. И все проходило гладко: страховая компания получала свидетельство о смерти и выплачивала денежки, переводя их на указанный банковский счет. После чего владелец счета, а сразу скажу – все счета были открыты на вымышленные лица, – так вот, владелец счета тут же переводил деньги на другой счет, в другой банк, в основном в Швейцарии и Люксембурге. Причем второй счет был цифровой, то есть закрытый паролем. И все деньги стекались к одному человеку. Сообщники ему просто не требовались. И инспектор Рейкееваген полагает, что пресловутый Соме Унгер являлся как раз тем самым паролем. Открывавшим доступ к закрытому счету.

– Но ведь и человек там тоже руку приложил! Не одни только компьютеры. Компьютеры-то трупы в багажники не запихивают!

– Вот-вот. Только до сих пор неизвестно, кто стоит за этой аферой. Никто его не видел, но получается, что покойная Нелтье его вычислила. И он с ней разделался. Рейкееваген уверен, что это человек из ее окружения. Инспектор лелеет слабую надежду на то, что один из обрывков на стоянке потерял он, а не пани. А вдруг? Но главное, конечно, то, что пани – единственный свидетель. Единственный, кто видел водителя «мерседеса».

– «Единственный, единственный», – проворчала я. – Заладили одно и то же.

– Потому что так оно и есть.

Мы закончили перекладывать бумаги на пленку, и я принялась изучать то, что оказалось сверху кучи. Это были в основном обрывки счетов и кредитных квитанций, сплошь цифры и иногда названия мест, где я пользовалась кредитками. И как, интересно, я пойму – мое это или не мое?

– Подождите, – велела я инспектору, – так мы ничего не добьемся. Я пользовалась пятью кредитными картами, а может, и шесть их было. Сейчас я выпишу их номера, и мы с вами на пару начнем проверять. Да-да, и пан тоже. Непременно! И пан может спокойно выпить хоть сто банок пива, работы у нас до ночи. А признайте, ведь это не иначе как указание свыше, что я не порвала их.

– А почему не порвали? – спросил инспектор, отгребая к себе часть мусора.

– От лени. Вы только гляньте, сколько пришлось бы рвать. Адов труд! К вашему сведению, рвать бумагу не легче, чем ощипывать куриные перья для подушки.

Я отыскала свои кредитки, аккуратно переписала номера, и мы приступили к работе. Кое-где попадалась фамилия – увы, моя. Изо всех сил старалась я припомнить бумажку, которая валялась за колесом, вроде бы она еще была мокрая и малость побольше моих кредитных квитков… Вроде бы. Но и среди моих бумаг попадались не только квитанции, что угодно можно было обнаружить.

И все же Гурский нашел!

Сверившись в очередной раз со списком номеров моих кредиток, он потер глаза, опять сверился, засопел и посмотрел на меня.

– Или у меня со зрением нелады, или вот она! Нет у пани такого номера.

Я вырвала у него бумажку и тоже сравнила номера. Да, в списке таких чисел не было. И по размеру она была немного больше моих.

– Брюссель, – прочла я. – «Тоталь». Это с заправки. В Брюсселе я не заправлялась и вообще в Брюссель не заезжала. Езус-Мария, Юрек-Вагон оказался прав! Преступник расплачивался за бензин, когда заправлялся в Брюсселе, и выронил квитанцию на стоянке в Зволле. А есть ли там дата? О, есть! Восемнадцатое августа, подходит. Нет, рановато…

Роберт Бурский нахмурился:

– Почему?

– Если заправился восемнадцатого, то что делал с этой машиной целых три дня? Хотя, постойте, кажется, понимаю. Приготовился и держал машину в каком-нибудь гараже. Так… Свистнул у Эвы машину, отправился из Парижа в Амстердам через Брюссель, по дороге заправился…

– А почему он сразу не выбросил бумажку? – спросил Гурский таким тоном, будто перед ним сидела не я, а убийца.

Пришлось объяснить этому наивному человеку, что, заправив машину, надо сначала отъехать от бензоколонки, а не выбрасывать тут же чек на покупку бензина. Чек – доказательство, что за бензин заплачено. А то ведь как бывает? Увидит какой мошенник – валяется чек, поднимет, войдет в будку, постоит у кассы, купит шоколадный батончик за восемьдесят грошей, о бензине и не заикнется, а выйдя, заправит свою машину, уже подогнанную к колонке, и спокойно уедет. Я сама была свидетелем, как искали такого мошенника, кто-то заметил, как он поднял брошенный кем-то чек. Вот почему я всегда уезжаю со всеми бумажонками, уже использованными, и моя машина постепенно превращается в небольшую свалку.

Гурский возразил:

– Вы – другое дело. Насколько я знаю, пани никого не убивала.

– Тем более! – живо возразила я. – Если бы я планировала убийство, то уж точно не стала бы привлекать к себе внимания, ведь никто из водителей не выбрасывает тут же чек. Эх, нет этой заразе подвернуться в самом начале! Столько работы псу под хвост.

– Все равно, нам надо просмотреть до конца оставшиеся бумаги, – возразил Гурский. – Никогда ведь не известно… А вы ничего не выбрасывали из других бумаг или каких вещей?

– Люди, хорошо меня знающие, перед судом поклянутся, что я никогда ничего не выбрасываю, – с гордостью заявила я. – Это началось с тех пор, как я выкинула очень ценные фотографии, привезенные из-за границы. А три человека их так ждали! По ошибке, конечно, но кто заставлял меня так яростно наводить чистоту?! Вот с тех пор всякий раз, когда требуется навести порядок, у меня что-то делается с руками, вроде как паралич с ними случается, и не могу убираться, хоть убей! Как хотите, а я больше не в силах ковыряться в этой помойке. Пусть ваш Юрек-Вагон сам ковыряется…

Или дорогой пан, но только без меня…

– А в машине ничего не осталось?

– Ничего, уверена. Машину я попросила привести в порядок своего племянника, он взялся за дело ответственно и все, что еще находилось внутри, собрал в пакет и вручил мне. Он знает, какой меня может одолеть психоз, если что. Ну, не поручусь, может, пепельницы вытряхнул. А доказательством того, что тщательно собрал все остальное, является лупа, которую он обнаружил под задним сиденьем. Причем одна стекляшка, без оправы. А что касается пепельниц, – вдруг разозлилась я, – то если, по-вашему, я прячу в пепельницах важные для следствия документы, тогда этому самому следствию не стоит иметь дела с такой идиоткой!

Впрочем, я скоро успокоилась, а в качестве извинения принесла еще одну сумку, пляжную, содержимое которой я не вытряхивала на каминную решетку. В сумке обнаружилась расческа, проигравший билет на гонках в Сан-Мало и две устричные раковины. Увидев, как следователь смотрит на раковины, я сочла своим долгом дать объяснения:

– Ну чего смотрите? Привезла по просьбе подруги, никогда не видевшей устриц. Вот глядите, специально выбрала самую крупную и самую маленькую, чтобы она поняла разницу. Разумеется, перед тем как везти, хорошенько их вымыла, так что теперь чистенькие и гладенькие, одно загляденье! Обычные раковины, и что пан так уставился? Мы-то с вами на пару не раз ели устрицы, так что для вас они не в диковинку. В чем дело?

Гурский потряс головой и заговорил:

– Еще раз хочу напомнить вам об опасности, которой вы подвергаетесь. Ради бога, отнеситесь к этому серьезно. Вы – единственный человек, который знает преступника в лицо. И может его опознать. Что бы они там ни нарыли из бумаг и компьютерных данных, только вы можете уличить его в убийстве. И он наверняка не знает, что потерял чек, иначе уже давно бы… сжег пани в ее собственном камине!

– Выходит, заявится прямо сюда?

– Кто его знает. Может, наймет киллера.

– У меня стекла пуленепробиваемые! – похвасталась я.

– Надо же… Но ведь вы иногда выходите из дома.

– Очень нерегулярно.

– Неправда! – энергично возразил Гурский. – Каждое утро и каждый вечер вы кормите на улице кошек. А у него хватит терпения, притаится за живой изгородью и дождется. Не бином Ньютона! Узнать ваш адрес для него тоже не проблема, раз он имеет доступ к самым засекреченным компьютерным данным.

Я опять рассердилась.

– Хватит запугивать и нести чепуху! Будь я таким важным… как это… козырным свидетелем, меня спрятали бы где-нибудь в недоступном месте, а потом посадили за перегородкой и вызывали бы всех подозреваемых. Вы сами сказали – кто-то из знакомых жертвы. В конце концов, этих знакомых не так уж много. Только пусть всех оденут в черную ветровку. Постойте! Да не надо всех знакомых, достаточно вызвать общих знакомых Эвы Томпкинс и ее любовника, никто другой не вычислил бы ее машину. Посторонний просто угнал бы первую попавшуюся, и все. Неужели ваш Юрек-Вагон не может составить список общих знакомых? Видно, не так уж они спешат разыскать убийцу.

Мне почудилось, что Гурский скрежетнул зубами. Я его понимаю. Даже привычному человеку нелегко общаться го мной.

– Очень даже спешат! – возразил он. – Возможно, пани не обратила внимания на такой факт – кто в этом деле больше всех пострадал? Кроме погибшей, разумеется. Так вот, это могущественные страховые компании и государственная казна. Они понесли немалые убытки, что-то около ста миллионов евро. Как думаете, поставят на них крест?

Нет, на ста миллионах, пожалуй, не поставят…

– Ну так что, по-вашему, я должна делать? Ладно, прячьте меня в тайник для бесценных свидетелей, я согласна, посижу спокойно, отдохну. Только при условии, что мне дадут компьютер, принтер и много бумаги. И еще чтобы тайник был не в горах. Там меня кондрашка хватит, не люблю я горы.

Инспектор Гурский как-то странно глянул на меня, еще разок скрежетнул зубами, затем спрятал драгоценную бумажку и попрощался, напоследок опять потребовав соблюдать осторожность.

Интересно, в чем эта осторожность должна выражаться?

***

Роберт Гурский уехал, а я тут же принялась за поиски каминных спичек.

Поиски – занятие, не требующее напряженных умственных УСИЛИЙ. Можно искать и думать совсем о другом. Разве что ищешь методом дедукции, но это был не тот случай. Я понятия не имела, кто и когда пользовался спичками в последний раз, так чего уж тут дедуцировать? Лето в Польше выдалось холодное, вот и обогревались с помощью камина. Может, Витек готовил себе мясо на гриле…

Я помнила, что, когда уезжала, в коробке оставалось всего две-три спички, а потому надо было искать новую. У меня же был запас. Куда вот только его сунула?

Заглядывая в разные укромные места, я размышляла о рассказе Гурского. Не о компьютерных махинациях, о них я даже и думать не пыталась, не моего ума это дело. Нет, я размышляла о людях. Вот интересно, каким образом преступник, теперь уже можно говорить – преступник вдвойне, выискивал своих одиноких покойников?

У него могли быть свои люди в больницах…

И в погребальных конторах…

И в органах социальной защиты…

И в домах престарелых…

А интересно, среди моих знакомых много таких одиноких стариков? Я даже о спичках забыла, плюхнулась на диван и принялась загибать пальцы. Совсем одиноких, не имеющих ни родителей, ни детей, ни близких родственников, рассорившихся со всеми друзьями, я насчитала шестнадцать штук. А ведь если хорошенько повспоминать, то наберется в два раза больше. Получается, что у этого негодяя было широчайшее поле для деятельности. Но без помощников ему было не обойтись. Правда, люди могли делиться с ним сведениями, и не подозревая, что участвуют в грандиозной афере. К тому же преступник мог получать информацию от профессионалов, имеющих дело со стариками, – нотариусов, адвокатов, врачей…

Точно, информатор у него наверняка был. Не сообщник, который запросто мог стать шантажистом, а именно информатор, который и сам толком не знает, что к чему. И помогать злодею он мог не за мзду, а по дружбе.

И вторая сторона медали. Знакомые Эвы. У нее же тьма приятельниц. А что, если одна из ее подруг является и подружкой злодея? О том, что он злодей, она, конечно, и не догадывается…

Жалко, что я ничего не знаю об Эве. Надо бы расспросить Гонсовских. Кроме того, в Кракове у Эвы наверняка остались давние подружки, еще со школьной скамьи и ранней юности. Может, она с ними до сих пор общается?

Езус-Мария, вот же эти растреклятые спички! Лежат себе в чулане, на своем законном месте, вместе со свечками и обычными спичками. Обрадовавшись, что с поисками покончено, я схватила коробок и направилась к камину. Расследование на время вылетело у меня из головы.

***

Позже выяснилось, что примерно о том же размышлял и инспектор Рейкееваген, но одними размышлениями он не ограничился.

Квитанция с заправки, которую любезно нашел и выслал польский коллега, незамедлительно попала к экспертам. Те исследовали бумажонку и убедительно доказали, что порой возможности полиции ни в чем не уступают возможностям преступников. Эксперты определили владельца кредитной карты, которому принадлежала квитанция!

Это был Соме Унгер.

Инспектора чуть кондрашка не хватил от злости, хотя он и ожидал чего-то в этом духе. Этот проклятый Соме Унгер наловчился оставлять полицию в дураках. Но самое гнусное состояло в том, что никакого Сомса Унгера никто в глаза не видел, будто его и на свете не существовало! Точнее, он существовал, но исключительно на бумаге. Однако теперь стало ясно – Соме Унгер вовсе не пароль к закрытому банковскому счету, а псевдоним реального человека.

И маленькая бумажонка доказывала, что у этого реального человека Сомса Унгера была кредитная карта, он покупал бензин, привез тело убитой женщины на стоянку в Зволле, где и случилась у него осечка – потерял клочок бумаги. А значит, у отеля он побывал. Хотя…

Инспектор так уверовал в способности Сомса Унгера, что засомневался, а не устраивал ли тот махинаций и с кредитными картами?

Поразмышляв, инспектор выработал дальнейший план действий. Из показаний свидетелей следовало, что покойная ван Эйк, фигурально выражаясь, поймала Сомса Унгера врасплох. Может, он и не растерялся, но наверняка понял, что времени у него в обрез. Ему следовало поторопиться. Первым дело прикончить разоблачительницу, а затем быстро избавиться от тела. От кого-то негодяй узнал о намерениях Эвы Томпкинс и воспользовался удобным случаем. А значит, следует заняться знакомыми мсье Ляпуэна и приятельницами Эвы Томпкинс.

И инспектор разослал очередные запросы. Последним он осчастливил молодого английского полисмена. Причем осчастливил в самом прямом смысле этого слова, ибо, узнав, что ему предстоит визит к прекрасной Яде Гонсовской, Джеймс Бартлетт едва не запрыгал от счастья.

***

– Уж вы извините меня, пани Иоанна, что морочу вам голову, но я просто не знаю, как быть, – жалобно говорила Эльжбета Гонсовская. – Вы единственный человек, который может мне объяснить, что происходит, и посоветовать, как нам с дочкой поступать. Понимаю, последнее нахальство с моей стороны. Пани мне позвонила из самых добрых чувств, а я вцепилась в нее как пиявка и вот надоедаю своими проблемами. Но я верю только вам, пани Иоанна! Умоляю, скажите – Ядя попала в какую-то неприятную историю?

Встревоженная мамаша явилась ко мне с визитом, не желая удовлетворяться телефонной беседой. Я понять ее могла. Сначала Ядя исчезла, потом от нее начали приходить панические письма, затем ею заинтересовалась полиция, а теперь она и вовсе ведет себя как-то странно.

Уверив женщину, что она нисколько мне не мешает, напротив, я рада лично пообщаться с ней, я спросила, в чем же проявляется странность Яда.

– Какой-то английский полицейский так и крутится вокруг нее, – всхлипнула пани Гонсовская. – Так неудобно об этом говорить, что и не знаю… Яденька его совсем не боится, кажется, наоборот…

– Он ее боится? – удавилась я.

– Нет, не то чтобы боится, напротив… А Ядя… из ее писем получается… не знаю, как и признаться… получается, что она вроде влюбилась в этого полицейского…

И женщина, сообщив наконец свою ужасную новость, замолчала, глядя на меня полными слез глазами. Я пожала плечами, заявив, что такое случается с молодыми девушками и лично я ничего ужасного в этом не вижу. Мои слова окончательно добили беднягу.

– Что пани такое говорит? Что из этого получится?

– Думаю, что лучше влюбиться в англичанина, чем, скажем, в какого-нибудь турка или араба. Эти мусульмане, знаете ли, очень плохо обращаются с женщинами. А англичане… что ж, культурная нация, цивилизованная. К тому же я знаю несколько польских девушек, полюбивших англичан.

– И что?!!

– И ничего. Вышли замуж и прекрасно живут себе в Англии.

– Разве такое возможно?

– Да почему же нет?

– Ну, я не знаю…

– Минутку. Давайте разберемся. Вижу, пани немного успокоилась, теперь обстоятельно, не торопясь, выложите мне свои проблемы. Вот, садитесь за стол, вот бутылочка отличного красного вина, очень помогает при плохом настроении. Итак, это тот самый полицейский, который тогда ее поймал?

– Ну да, тот самый. Поймал, но не арестовал. И повадился к Яде ходить каждый день. Все расспрашивал о хозяйке, правильно тогда пани сказала, их интересует не Ядя, а миссис Томпкинс. Ну раз зашел поговорить, ну два… Вроде бы Яденька сразу ему рассказала все, что знает. А ему все мало, теперь вот принялся за Эвиных подружек и знакомых. Полиция вроде бы ни Ядю, ни Эву и правда ни в чем не подозревает, ищут какого-то человека из тех, кто возле Эвы крутился. А моя дурочка… Ядя ведь совсем ребенок, такая наивная, врать не умеет, говорит все, как есть. И знаете, сначала по-английски с трудом два слова могла сказать, а теперь уже вовсю болтает. Этот полицейский каждый день с нее снимает показания – так это, кажется, называется? А мне она пишет, какой этот Джеймс замечательный, и какой симпатичный, и какой вежливый. Тут не только я, родная мать, но и пень поймет, что девчонка по уши влюбилась.

– А он?

– А он, похоже, еще больше. Ведь не только эти… показания снимает, а чуть ли не каждый день то на танцы ее водит, то на пикник, то в театр. Ну скажите мне, станет полицейский так убиваться, чтобы допросить свидетеля? На кой это ему, если свидетель и без того все выболтает. Вызвали бы в полицию, допросили – и конец. А этот и на гриль тратится, и на мороженое, и на катание на лодках. А Ядя – девушка честная, не какая-нибудь лахудра, прости господи…

Судя по тому, что я услышала от взволнованной матери, английский полицейский избрал наилучший метод общения со свидетелем. Только вот не закружит ли он и в самом деле голову глупой девчонке?

Я осторожно спросила:

– А вы не могли бы повторить хоть один из вопросов, которые этот замечательный полицейский задает Яде?

Женщина задумалась.

– В основном об Эве спрашивает. И даже не о самой Эве, а о людях, с которыми она общается. В том числе о соседях…

Гостья моя вздохнула, пригубила винца, поглядела на кошек, нежившихся в саду, еще раз вздохнула и продолжила:

– Из-за этого полицейского она так старалась, что за несколько недель научилась свободно говорить, хотя весь год толком объясняться по-английски не умела. И теперь, когда в доме собираются Эвины английские подружки, Ядя все понимает. Вот и спрашивает меня – как быть? Подслушивать нехорошо, а полиции доносить еще хуже. Я и не знаю, что ответить… Они-то думают, что Ядя ничего не понимает, и болтают открыто обо всем. И выходит, она подслушивает…

– А если даже и так, что же здесь плохого? – холодно поинтересовалась я.

– Ну что пани такое говорит! – ужаснулась пани Гонсовская. – Некрасиво…

– А бабу убивать красиво?

Вот, вырвалось слово, и гостья моя так и подскочила.

– Какую бабу? Как это убивать? Езус-Мария!

– «Как, как». Я ведь говорила об этом пани. Убили женщину в Голландии, теперь по всей Европе ищут убийцу, а у следователей получается, что убийца знаком с Эвой Томпкинс. Вот и пытаются выйти на него. Представляете, сколько у них работы! Причем дело очень тонкое, всех знакомых проверяют деликатно, а то найдется дура и ляпнет убийце, что о нем расспрашивали. И готов еще труп. У него рука не дрогнет, пани, поверьте мне. Так что Ядя правильно делает, что обо всем говорит полицейскому. И не верю я, что он охаживает девушку лишь в профессиональных целях.

– Вы так думаете? Но ведь она в него втюрилась!

– А он в нее не мог? Пани вон какая интересная женщина, дочка, должно быть, тоже не урод.

– У меня с собой фотография… Торопливо покопавшись в сумочке, женщина вытащила фото.

Прелестное личико! Если такая девушка сомневается, может ли понравиться парню, то я уж и не знаю… Надеюсь, девушка не горбатая, не колченогая, фигура в порядке?

На всякий случай уточнив про горбатость и получив заверения, что и фигура в порядке, и горбика нет, я с чистой совестью успокоила пани Гонсовскую, да и сама успокоилась. И если этот, как его, Джеймс упустит такую девушку, то будет последний дурак. Но, насколько мне известно, английская полиция не набирает кретинов в свои ряды.

Но больше всего меня заинтересовали знакомые миссис Томпкинс. Мне ведь тоже не мешает знать, какие тучи сгущаются над моей головой. Было бы очень полезно поговорить с Ядей лично. Нет, в Лондон не поеду, но для чего-то существуют же телефоны?

Мое предложение пообщаться с ее дочерью пани Гонсовская восприняла с энтузиазмом.

– Конечно, конечно же, дорогая пани! Я и сама хотела вас об этом просить, да не осмелилась. Если бы вы могли… Только вот дорого стоят эти разговоры, а Яде часто звонить из дома Томпкинсов никак нельзя, у них сразу все на счетах обнаружится.

Я успокоила гостью – расходы меня не волнуют, звонить, конечно же, буду я. Только вот как выбрать удобный момент, чтобы Ядя могла свободно поговорить? Матери она звонит лишь тогда, когда никого нет в доме. А я как узнаю, что никого нет? Не могла бы пани Гонсовская рассказать мне подробно об образе жизни Ядиных хозяев?

Оказалось, Томпкинсы ведут весьма размеренный образ жизни. Хозяин уезжает на работу в половине девятого, хозяйка отправляется в город около десяти, и оба возвращаются после пяти, Эва немного раньше, ее муж попозже. Обедают, как правило, дома, потом она едет куда-нибудь на презентацию или выставку, а муж – в свой клуб. Так что почти весь день Ядя в доме одна. Выходит, конечно, за покупками, но в основном готовит и наводит чистоту. Так что, в принципе, я могу звонить в любое время.

Что я и сделала при первой же возможности.

***

Соме Унгер прекрасно знал, что на него открыта охота.

Он так и так собирался покончить с махинациями, поскольку понимал, что они не могут продолжаться бесконечно. И даже стал предпринимать осторожные шаги по свертыванию похоронного предприятия, когда на него налетела эта старая перечница Нелтье ван Эйк.

С перечницей он расправился без проблем. Все было сделано, как задумано, и прошло без сучка и задоринки. Казалось, ему удалось уничтожить все документы, где упоминался Соме Унгер, но увы. Выяснилось, гадина Нелтье записала имя где-то еще, так что полиция очень быстро все разнюхала. Впрочем, еще в самом начале аферы он предполагал, что может наступить момент, когда Сомса придется уничтожить. И вот теперь Сомсу конец, Соме исчезнет, а он перевоплотится в другую личность, в другого человека. Даже в двух человек. Не одновременно, конечно, а по очереди – сначала в одного, потом в другого. И лишь после этого сможет вернуться к своей настоящей личности и настоящему лицу. Вся легенда продумана до мелочей, ничто не вызовет подозрений. Он теперь богат и может зажить в свое удовольствие, ни в чем не нуждаясь.

Так-то оно так, если бы не одно «но». Был на этом свете человек, который видел его настоящее лицо.

В Зволле он допустил ошибку. Все из-за спешки, да и кто мог ожидать такого стечения обстоятельств? Словно специально эта проклятая баба дожидалась, сидя в темном автомобиле, когда он пройдет мимо. Словно намеренно желала разглядеть его лицо. И ведь всегда так бывает. Одна дурацкая ошибка – и все усилия могут пойти насмарку. Правда, в настоящее время ему ничто не грозит, может опознавать его хоть сто раз, все равно не узнает – настолько он изменил свой облик. Но позже, когда он заживет своей обычной жизнью… Ведь от случайностей никто не застрахован… И тогда ему конец. Нет, не стоит рассчитывать, что у этой бабы короткая память.

Бабу надо устранить – никакого сомнения.

Хотя и спешки особой нет. Пусть эта зараза исчезнет с лица земли одновременно с Сомсом. Причем никаких убийств, все должно выглядеть рядовым несчастным случаем. Или самоубийством. Или как нападение уличных грабителей, вон сколько их развелось в последнее время. Чтобы, не дай бог, у полиции не возникло подозрений…

Адрес проклятой бабы он знает, места знакомые. Сейчас эта идиотка где-то шляется по свету, но для сезона отпусков это дело обычное. Можно и подождать. Вернется домой, никуда не денется. Тут ей, сердечной, конец и наступит. Надо только заранее изучить окрестности ее дома, все распланировать. Судя по встрече в Зволле, баба любит порулить, так что самое простое – автокатастрофа со смертельным исходом. Уж машин-то бьется на польских дорогах – не счесть…

***

Я позвонила Роберту Гурскому.

– Понятия не имею, что они там комбинируют и что думает по этому поводу пан, но могу рассказать о том, что мне стукнуло в голову. Не о компьютерных махинациях, разумеется, тут я полный баран, а о взаимоотношениях между людьми. Есть у меня кое-какие соображения. Кое-что я узнала наверняка, до кое-чего доперла дедуктивным методом. И хотя с дедукцией я уже разок попала впросак, уповать на нее не перестала. Бзик у меня на почве дедукции. Теперь я, правда, поосторожнее в своих выводах, однако поделиться ими с вами могу. Пан желает послушать?

Послушать Гурский желал. И я ему все рассказала.

Эва Томпкинс со своей домработницей Ядей держалась запросто, можно даже сказать, по-дружески. Они часто болтали о разных разностях, особенно когда возились в саду, где муж не мог им помешать. И никто не мог подслушать, а если бы и подслушивал, все равно бы ничего не понял, ведь болтали они по-польски. Держать язык за зубами Ядя умела. К тому же девушка, хоть и совсем молоденькая, была отнюдь не дурочка, а приступ нежных чувств к английскому парню помог ей понять чувства хозяйки к мсье Ляпуэну.

Вот примерно как происходил наш разговор с Ядей.

– Понимаете, пани Иоанна, мне просто не с кем посоветоваться, я всех боюсь, даже Джеймса. Может, я ему и нравлюсь, но ведь он полицейский, так? Тогда уж нравлюсь не нравлюсь, дело десятое, главное – служба, так? Мой дядя служил в армии, так что я могу это понять, а полиция похуже армии будет, так?

Я подтвердила – точно, похуже, и тут же деликатно намекнула, что она и сама не урод, даже полисмену может понравиться, если у того есть глаза.

Ядя вроде бы немного воспрянула духом.

– Ну, может быть… Но ведь не только одна я знаю, что Эва уезжала… с этим, своим… Многие догадываются или даже точно знают. Вот пани, например, так? И полиция, так?

Я подтвердила, что полиция давно в курсе шашней Эвы. И девушка разговорилась.

– А вот Жорж не знает. То есть муж. Его вообще-то Джорджем зовут, но Эва зовет Жоржем. А он ревнивый – страсть какой ревнивый. Даже к почтальону ревнует… А я уже сообразила, что полиция хочет знать, кто об этой поездке Эвы знал заранее. Это я из вопросов полицейского сделала такой вывод. Правильный?

Я с радостью подтвердила – правильный. Молодец, девочка!

– Так вот, заранее никто не знал. Прежде она тщательно скрывала ото всех свои планы. Даже близким подругам не говорила, да у нее только одна близкая подруга и есть, и то не здесь, а в Кракове. Впрочем, подруга приезжает каждый год. И я о ней никому не сказала, даже Джеймсу. Пани Эва ее в свой список знакомых тоже не внесла. А теперь вот я подумала – а вдруг от этого какой вред будет?

У меня перехватило дух. Девушка из Кракова вряд ли как-то связана с голландским убийцей. Но все же…

И я осторожно заметила:

– Минутку. А если окажется, что эта краковская подруга каким-то образом, совершенно случайно, встретилась с убийцей и проболталась, сама того не желая?

– И что тогда? – в ужасе пролепетала Ядя.

– Вот именно! Что тогда? Нет-нет, вам с Эвой никакого вреда – я уверена, а вот той подруге… Для убийцы-то она нежелательный свидетель, и уж он непременно прикончит дурочку. Зачем ему рисковать?

Ядя долго молчала.

– Ну, я и не знаю… Пани Иоанна, помогите! Я, конечно, детективы читала, по-польски, правда, но… пани лучше меня разбирается в таких вещах. Вот почему я обрадовалась, когда пани мне позвонила, и теперь очень прошу – сделайте так, как считаете нужным. Я на вас, пани Иоанна, полностью полагаюсь. Может, как-нибудь так деликатно об этой польской подруге сообщить, чтобы никто не пострадал? Заодно и ее предупредить. Это можно?

Я без колебаний заверила – можно.

– А я тут по-английски доверительно не сумею с ними поговорить, – продолжала Ядя. – И если та подруга никому не рассказала… тогда полиция и не станет к Эве цепляться. Уж очень мне хочется ее защитить. И без того она вся исстрадалась. Моему полицейскому не скажу, а вот пани я полностью доверяю.

Тут мне показалось, что на меня взвалили мешок с картошкой.

– Зовут ее Малга Кузьминская. Проживает в Кракове, улица Витоса, дом двадцать два, квартира четырнадцать. И еще хочу сказать… Это у пани Эвы вырвалось… Она понимает, что все дело в ее машине, но только ведь не одни ее знакомые знали об их поездке. Марсель тоже мог кому-нибудь сказать. Нет, она не догадывается, кому именно, да и вообще мало знакома с его приятелями. А теперь и поговорить с ним не может, разве что по телефону, да и то надо соблюдать осторожность… Например, тот человек, у которого они дом сняли, тоже какой-то его добрый приятель. Да мало ли кого этот ее Марсель знает! А теперь поступайте так, как сочтете нужным.

Я и поступила, как считала нужным, – позвонила Роберту Гурскому.

***

Инспектор Гурский вовсе не считал нужным притворяться, будто у него есть какие-то еще причины, кроме как попить у меня чайку. До хорошего чая он большой охотник, а мой чай едва ли не лучший во всей Варшаве. Комплиментам этим я верила с готовностью и чая не жалела. Ну а ведь чай молча пить не будешь, разговор сам по себе заводится.

– Я не могу слишком уж нахально вмешиваться в расследование, – говорил Гурский, прихлебывая чай, – в конце концов, с инспектором Рейкеевагеном мы не друзья-приятели, отношения у нас чисто служебные. И он не очень-то делится со мной своими успехами и планами. Может, ему тоже пришла в голову мысль о знакомых… А Гонсовская права, любовника непременно следует потрясти. И эта Кузьминская из Кракова… Минутку. Говорите, Кузьминская? Так это ведь девичья фамилия Эвы. Родственница?

В самом деле, а я от волнения и не сообразила.

– Не знаю, Ядя говорила о ней только как о подруге, но, может, и родня. Завтра уточню у Яди.

– А почему не сейчас?

Я взглянула на часы:

– Поздно. Кто-нибудь из хозяев мог вернуться домой, не будем создавать девушке трудности. Но вот расспросить Малгу Кузьминскую я могла бы и сама. Для этого не обязательно ехать в Краков.

Гурский молча смотрел на меня, и в его глазах много чего можно было прочитать. Я поднапряглась и кое-что поняла.

– Ну да, – не совсем уверенно начала я, – бабам между собой легче договориться… Но я чувствую себя неловко. Ведь я всех этих Гонсовских не обманываю, они прекрасно знают, что я в контакте с полицией, вот и выкладывают мне всю правду, чтобы я сама выбрала и сообщила полиции те сведения, которые им не навредят. Они верят мне. А Кузьминскую, выходит, придется брать хитростью? И не поеду я в Краков, пускай и близко. Пан так смотрит… Ага, догадалась – моя Мартуся! Так ведь Мартуся на хитрость не способна, у нее что на уме, то и на языке. Думаете – оно и лучше? По-вашему, Мартуся – наилучший вариант? Согласна, она очень приятная в общении. Но если окажется, что Малга Кузьминская что-то кому-то сказала, то полиция всерьез возьмется за нее… Нет, вы и в самом деле уверены, что разговор с Кузьминской лучше начать в частном порядке?

– Разве я хоть слово сказал?

– Я и без слов все поняла.

А Гурский все молчал, и тут я рассердилась.

– Ну ладно, мы знакомы тысячу лет, вы еще в школу ходили, а может, и вовсе в детский сад, когда я уже вовсю дружила с народной милицией. А сначала и с прокуратурой. Вы в те годы меня за руку не держали, откуда вам знать, какие преступления я совершила? Нет, не совершила, но всегда мечтала совершить. И что?! Не получается у меня с криминалом! Возможно, я слишком глупа для преступлений. Ладно-ладно, попробую. Холера с вами!

Гурский наконец заговорил, мягко и вежливо:

– Законность пани не нарушит. Это во-первых. А во-вторых, я прекрасно знаю, что пани не переступает закон, если, конечно, закон в ладах со здравым смыслом. Разумеется, вы не станете проводить свое собственное расследование и не проговоритесь о том, что известно вам о следствии…

Тут уж я заорала во весь голос:

– А тогда пусть ваш Юрек-Вагон возьмется за любовника! Ядя Гонсовская права, у кого он арендовал виллу в Кабуре? И этот его сосед в Париже? У него что, глаз нет? Не видел, что сосед внезапно сменил машину?

– Еще раз напоминаю пани – подробностей не знаю…

– Так узнайте наконец! Если мне грозит опасность, то я имею право не блуждать в темноте! Согласитесь, это справедливо.

***

Стоило захлопнуться за Гурским двери, как я метнулась к телефону.

Мартусю я отловила на каком-то перекрестке и до смерти напугала, заявив, что она должна немедленно мчаться на улицу Витоса, допрашивать некую Малгу Кузьминскую. Вместо того чтобы свернуть направо, бедная Мартуся поехала прямо и опомнилась там, где уже нельзя было остановиться.

– Погоди, дай куда-нибудь приткнуться, и ты мне все повторишь. О боже, здесь везде стоянка запрещена, и вообще я еду не в ту сторону. Почему я должна ее допрашивать и кто она такая?

Я коротко объяснила ей задачу.

– Словом, побеседуй с ней по-дружески, выясни, не родня ли она Эве. Или свояченица. Кто-то там мог выйти за кого-то…

– А какая разница?

– Двоюродная сестра – это родственница. Но муж двоюродной сестры – только свояк. А потом разговори ее и выведай, что ей было известно о планах подруги провести отпуск с любовником. И кому она об этих планах говорила. Хахалю, приятельнице, кому угодно. Поняла?

– Понять-то я поняла, – вздохнула Мартуся, – и даже улица Витоса недалеко отсюда. Но не лучше ли позвонить и предупредить человека, что нагряну?

– Не уверена. А вдруг она скажет, что не намерена с тобой встречаться, и привет? Ты сразу лишишься всякого шанса втереться в доверие. Так что внезапность лучше всего. Уж не говоря о том, что у меня нет номера ее телефона.

Мартуся на удивление быстро оправилась от свалившейся на нее напасти. И даже принялась генерировать собственные идеи:

– Ну хорошо, но ведь ты тоже знаешь какую-то Кузьминскую! Вы даже вместе учились в школе. Может, та твоя Кузьминская тоже родственница или свойственница?

– Одно другому не мешает, можешь и моей поинтересоваться. Только вот имя ее вспомнить не могу. Или тоже Эва, или Лялька, то есть Мария…

– А ты не можешь узнать?

– Черт ее знает, где сейчас ее разыскивать. Они переехали уже сто лет назад, теперь может сидеть в Америке или Пернамбуко. Да это не имеет значения. Правильно, вот и предлог. Хочешь разыскать мою одноклассницу, поэтому отлавливаешь всех Кузьминских.

– А если не сработает?

– Пожалуйста, есть другой, еще лучше. Тебе звонили из полиции и разыскивали Эву, якобы она у тебя проживала. Вот пусть и объяснит, что бы это такое значило. Да предлогов можно сочинить пропасть. И лучше поезжай к ней сейчас же, в такое время все нормальные люди обычно возвращаются домой.

– Я, например, не возвращаюсь, а еду невесть куда»..

– Так я же сказала – нормальные.

– Ну ладно, попробую, раз ты просишь.

***

Господи, и чего я так суечусь? Не моя страна, не мой труп, не мое расследование, не моя работа… И я твердо решила отвлечься хотя бы на время и немного побыть нормальной и приличной женщиной.

Но как бы не так. Все мысли вертелись исключительно вокруг расследования. Дело, может, и не мое, и труп уж точно не мой, но лежал-то он в каком-то метре от моего багажника! Разве могу я оставить это без внимания? А кроме того, если я не стану вмешиваться в это дело, кто, скажите на милость, расскажет мне все детали? Да никто! Ототрут в сторонку и словечка не скажут! Нужен мне такой покой? Да никогда! Это все равно что дочитать детектив до самого интересного места и обнаружить, что последние страницы кто-то вырвал с корнем! Да я себе потом места не нашла бы, пока не отыскала окончание.

Подумав еще немножко, я честно призналась, что приличной и нормальной женщины из меня не выйдет, как бы ни старалась. У всякой приличной женщины – дом, муж, дети, уборка, гости, вечные хлопоты, чем накормить-напоить, постирать, квартиру привести в порядок. У меня, правда, тоже детки имеются, но вижу я их, слава богу, раз в году, а насчет гостей… Ну случается, угощу кого-нибудь, а чаще гости и так обходятся. Да, еще приличная женщина должна вечно думать о том, как она выглядит, значит, парикмахер, косметичка, маски, макияжи… О, этого еще не хватало!

Нет, я решительно предпочитаю преступления…

***

Направляясь в Варшаву на арендованном автомобиле, Солмс Унгер размышлял о политике. Вот, Польша присоединилась к ЕС, словно выполняя его желание. Немецкие номера на его машине без проблем и совершенно незаметно позволяли переезжать из одной страны в другую. То есть не оставляя на границах никакого следа. Пограничники проверяли исключительно всякую шелупонь – Россию, Белоруссию… А немцев не трогали. А если какой фотоавтомат случайно и зарегистрировал его машину – тоже не страшно. Машина взята в аренду неким врачом-неврологом, который, благодарение господу, уже два месяца как помер. Невозможно, чтобы за неделю удалось это обнаружить, а через неделю Сомса Унгера уже не будет.

Отбросив политику, Соме перешел на личное.

Итак, через неделю он вернется, и врач-невролог перестанет существовать. Будет спокойно лежать в могиле, никто его не тронет. А недели Сомсу вполне хватит для того, чтобы разобраться в создавшейся обстановке. Теперь на первое место в его планах решительно вышла эта зараза. И совсем не обязательно связываться с автокатастрофой, можно просто свалиться с лестницы, отравиться газом… Вот еще хорош сердечный приступ в ванне. Или самоубийство, хотя это потребует больше хлопот. А ему пока совсем ни к чему обретать свой настоящий облик, таким, как сейчас, его никто не узнает. И даже лучше, если Соме Унгер исчезнет немного позже. Именно исчезнет, а не погибнет – нечего тратить время и силы на организацию его гибели. Исчез как сон, как утренний туман… И дело с концом. Никаких глупостей в виде сожженных неопознанных трупов или затонувших бомжей, с утопленниками тоже бывают непредвиденные осложнения. А тут – просто исчез. Никто не видел Сомса Унгера раньше, никто его не увидит и теперь.

Подъезжая к столице, он, на всякий случай, позвонил.

***

Приехал Тадик, привез почту и четыре контейнера минеральной воды. «Мазовшанки», самой лучшей для чая. Теперь, когда чай стал приманкой для Роберта Гурского, «Мазовшанка» требовалась мне позарез.

Заталкивая контейнеры с минералкой в самый угол кухни, Тадик докладывал о последних происшествиях.

– Он опять звонил, – сообщил Тадик. – Только что, я аккурат за письмами заехал.

– Кто звонил? – не поняла я, совершенно позабыв его рассказ о каком-то непонятном телефонном звонке.

– Да тот тип, что тогда на шурина нарвался, – пояснил Тадик. – Я догадался, что это он, по акценту. Шурин еще говорил… Но вот теперь подумал – скорее не иностранный акцент, а какой-то дефект речи…

– А, вспомнила. И что спрашивал?

– То же самое. Спрашивал вас. Я ответил, что вообще-то пани есть, но сейчас ее нет. Временно. И дал ему номер вашего мобильника. Правильно я сделал?

– Правильно. Пусть звонит, если приспичило.

Заставив угол кухни контейнерами с «Мазовшанкой», Тадик поставил на место мусорную корзину и похвастался:

– Я уже сменил ту розетку в вашей кухне, которая всегда искрила. Вы оказались правы, надо было поменять, не то короткое замыкание – и конец. Потому она так и трещала каждый раз.

– Спасибо. Много еще там работы осталось?

– Нет, почти закончил, начинаем устраиваться. А если мне опять попадется эта минеральная, закупить? Пусть будет запас. У вас еще осталось место в углу.

– Ясное дело, закупить, у меня любое количество израсходуется, сам знаешь. Ты только подумай, нигде этой «Мазовшанки» не стало, уж я все магазины объездила. Просто повезло, что возле вас такой урожайный магазин. Заранее переживаю, что будет, когда вы переедете.

– Магазин-то останется на месте, никуда не денется. А пани будет переоформлять прописку?

У меня ноги так и подкосились. Проклятая бюрократия, о прописке я и забыла!

– Не знаю… Придется, наверное. Езус-Мария, это значит менять все документы – новый паспорт, новый загранпаспорт…

– Теперь загранпаспорт уже не нужен.

– Нет, на всякий случай надо и его выправить. Права и документы на машину, все банки, все прочие учреждения… С ума сойти! Ладно, подумаю об этом, когда выдастся свободная минутка.

– Ага, минутка.

– Тадик, не пугай меня!

Тадик рассмеялся и согласился выпить пива. Выбросив поскорей из головы страшные мысли о прописке, я тоже схватилась за пиво. Не помогло! Прописка камнем засела в голове.

– Вот ведь холера! – раздраженно пожаловалась я племяннику. – Ни в одной другой стране нет таких сложностей. Человек меняет адрес, ему впишут новый куда нужно – и все.

Ничего не надо менять. А у нас Содом и Гоморра какие-то!

Тадик молчал, но всем видом выражал сочувствие. Немного успокоившись, я все же, как человек от природы справедливый, сама поправила себя:

– Нет, кажется, и за нормальной границей какой-то документ меняют, но делают это быстро и безо всяких хлопот. А в остальном тебе верят на слово, не надо собирать кучу справок. А у нас что? Каторга. Галеры. Конец света.

– Так оно и есть, – согласился Тадик. – Да ведь пани сама сколько раз говорила, что два поколения поляков отравлены социализмом. А сейм…

– Не смей говорить со мной о политике! – рявкнула я. – Плевать мне на прописку, буду жить у тебя, а мой труп в гробу когда-нибудь поставят в твоей прихожей. Она у тебя в квартире длинная, гроб поместится.

Гроб с моим трупом почему-то не очень взволновал Тадика, он продолжал спокойно прихлебывать пиво. А его прихожую я знала отлично, ведь не так давно это была моя собственная прихожая. Мы с племянником поменялись жилищами, по своим сугубо семейным мотивам. И все было замечательно, единственное неудобство представляла моя корреспонденция, которая продолжала поступать на мой старый адрес, и Тадику приходилось ее возить. Иногда с опозданием, благодаря чему мне удалось избежать некоторых неприятных встреч и мероприятий. Но официально я все еще жила в прежней своей квартире, в том числе и для таинственного иностранца с дефектом речи. Всем, кому нужно, я успела сообщить новый адрес и новый номер телефона.

Тадику пора было отправляться на ночное дежурство, и он распрощался. Только вышел, позвонила Мартуся.

Из телефонной трубки на меня лавиной хлынули эмоции.

– Слушай, просто невероятно! Я ее нашла, и она со мной говорила так, словно мы с детства знакомы! Вздрючена она ужасно, обо всем знает от Эвы, ее муж висит на волоске, а тут еще хахаль подозрительный, с ним она никак не может встретиться. Малга с ним говорила, но по-английски она через пень колоду, а французского и вовсе не знает. И он вроде бы признался, кому проговорился про приезд Эвы, но она не уверена – это фамилия или просто словечко, которого не поняла…

Перекричать ее мне удалось не сразу.

– Погоди, нельзя же все в одну кучу, давай по порядку.

Значит, так. Знакомство у нас состоялось само собой. У нее есть собачка, сука, так она сразу унюхала запах моего пса и тут же меня полюбила, принялась ласкаться, ну, словом, влюбилась в него…

– Вот-вот, влюбилась.

– То есть? – не поняла Мартуся.

– Собачка влюбилась, и Эва влюбилась…

– А… Ну да, с этого мы начали и сразу свернули на нужную тему. Помимо собачки у нее есть дети и муж, они в соседней комнате смотрели по видео какой-то фильм, так что на меня и внимания не обратили. О других Кузьминских я не стала расспрашивать, не было необходимости. Эва места себе не находит. А это был кто-то знакомый, ну, тот, что им виллу сдал. Поэтому она уверена – про их роман он знал и мог рассказать любому. Не обязательно с какой-то дурной целью, просто проболтаться мог. Сам он уехал.

– Куда уехал?

– Кажется, в Норвегию.

– Что ж, понятно. В Норвегию только летом и ездить. А у него есть жена и дети?

– У кого?

– Владельца виллы.

– Не помню… Минутку… Ага, вспомнила, есть одно дате, школьник. И жена есть, правильно. О боже, жена тоже могла проболтаться!

Прелестно, пол-Европы знало, что этот, ну, как его, забыла… приехал с любовницей и они скрываются от ее мужа. Только возникает другой вопрос: а про автомобиль ее кто-нибудь подумал? Она ведь могла и самолетом прилететь… Мартуся, ведь именно об этом ты и должна была порасспросить.

– О чем? – встревожилась Мартуся.

– Да о том, говорила ли сама Малга кому-нибудь о поездке любовников и о «мерседесе»? Если она заранее знала…

– Знала! Ведь это Малга посоветовала Эве спрятать машину в гараже Марселя. О, видишь, вспомнила! Его Марсель зовут!

– Ну и дальше? Говорила она кому-нибудь об этом?

И тут Мартуся замолчала. Надолго замолчала. Потом, запинаясь, заговорила:

– Н-не знаю… Надо подумать…

– Думай, я жду.

– У меня создалось впечатление… вроде бы… да. Преступление где совершено? В Голландии? А машина в Париже. А Малга, если кому и проболталась, так в Польше, в Кракове… Нет, как ты себе это представляешь? Как дурацкая сплетня могла пролететь через всю Европу?

– А мы что? – проворчала я. – Не Европа, что ли? В ЕС, между прочим, вступили. И теперь наша деревенская сплетня не знает ни границ, ни кордонов.

– А до вступления в ЕС знала? – полюбопытствовала подруга.

– Нет. Тоже не знала. Хотя в нашей провинции даже проволочного телеграфа не было.

Тут Мартуся просто захлебнулась от злости.

– Слушай, если ты теперь начнешь мне морочить голову всякой техникой… Что такое этот твой проволочный телеграф? Может, я позову дочку, они в школе все проходят, она объяснит мне, что ты хочешь сказать, а для меня твоя техника – китайская грамота.

– Оставь ребенка в покое. Я и сама не имею понятия, что такое телеграф с проволоками, но вроде как самым грандиозным изобретением явился как раз беспроволочный телеграф. Доходит? Значит, раньше должен был существовать проволочный, так ведь?

– Логично. Существовал, наверное…

– А еще раньше и вовсе никаких телеграфов не было, одни дымы и тамтамы.

Мартуся простонала:

– Пожалей меня! Голова и так идет кругом, а еще ты со своими проволоками и тамтамами. Я уже забыла, о чем мы говорили. Они что, имеют отношение к нашим проблемам?

Да вовсе нет! – раздраженно ответила я. – Просто я все время думаю, а это вредно. Дело в том, что если раньше всякие новости и сплетни расходились по миру без помощи техники, то теперь они и совсем преград не знают. Подумаешь, Голландия – Польша. Вот сидела эта Малга в своем Кракове в кругу друзей, в гостях, и речь зашла, скажем, о краже автомашин. Актуальная тема, правда? Кто-то рассказал о последнем случае, когда у соседа угнали новенький «вольво», он вылез из машины и пошел отпирать ворота, а повернулся – машинка тю-тю… Кто-то вспомнил, как в аэропорту машину свистнули. А кто-то предложил в таких случаях, чтобы не рисковать, на время отпуска оставлять в пустом гараже знакомых. Малга и ляпнула – ее подруга так и поступила. Слово – не воробей, полетело…

Мартуся тут же набросилась на меня:

– А почему ты мне раньше о своих выводах не сказала? Я могла бы заставить ее вспомнить, когда и при ком она проговорилась. Летом по Кракову шляется прорва туристов, могли и услышать… Хотя на каком языке? Говорю же, Малга английский знает слабо, французского совсем не знает. Вот немецкий знает, и очень хорошо.

– Кому он нужен, твой немецкий. Как рыбке зонтик…

Закруглившись, я сообразила, что придется звонить Гурскому. И плевать на поздний час.

***

И хорошо, что позвонила. Гурскому тоже хотелось увидеться со мной, и как можно скорее. Он получил очередное задание из Голландии, и во мне снова возникла спешная потребность. А я, в свою очередь, узнала много нового о ходе следствия.

Нужную бензоколонку в Брюсселе голландцы вычислили запросто. К сожалению, там никто не мог вспомнить клиента, который месяц назад заправлялся у них. Ну не помнил никто клиента, который месяц назад сам наливал себе бензин, при этом не пытался поджечь объект, не разнес колонку вдребезги, не устроил никакого скандала, – короче говоря, ничем не отличился. Он мог быть рыжим, лысым, толстым или тощим, косоглазым или негром. Впрочем, если негром… особенно если при этом на нем был ритуальный наряд какого-нибудь африканского племени… А так – извините.

Тогда инспектор Юрек-Вагон зашел с другого конца. У него уже было несколько подозреваемых, и он принялся проверять их алиби. Где они находились в тот день, который проставлен на бензиновом чеке, что делали, кто может подтвердить алиби?

И тут очень быстро выяснилось, что единственным невинным, белее снега, со стопроцентным алиби, является Марсель Ляпуэн. Именно в это время он развлекался в Кабуре с любовницей и никак не мог находиться одновременно в двух местах – в ресторане «Гранд-Отеля» Кабура и на вышеупомянутой бензоколонке в Брюсселе. Все кельнеры ресторана прекрасно помнили эту красивую пару, каждый вечер они ужинали в их ресторане за одним и тем же столиком.

А вот все остальные подозреваемые как сговорились. Кто ловил рыбу в безлюдной местности, кто гулял по Риму, переполненному туристами, кто сидел дома с дамой сердца… хотя не уверена, что данный глагол уместен в этом случае. Все напропалую пользовались отпуском: загорали, плавали, путешествовали и т. д. Какое уж тут алиби!

Настоящим, железным алиби ни один не мог похвастать.

Словом, подозреваемых были целые стада.

И не только отпускники, но и деловая публика, мотавшаяся на конференции, совещания, встречи. Такой график позволяет мозолить глаза сотням людей и в то же время незаметно исчезать из одного места и возникать в другом. И никто уверенно не скажет, где был тот или иной человек в тот или иной момент времени.

Инспектор Рейкееваген мучился сам, как грешная душа в аду, и без всякой жалости гонял своих людей. Он даже решился на не совсем законный трюк: тайком сфотографировал самых подозрительных людей и отослал снимки в Польшу – в надежде, что главный свидетель кого-то опознает. В этом и состояло смешное дело Роберта Гурского ко мне.

Увы, толку от главного свидетеля не оказалось никакого.

Прежде чем приняться за фотографии, я не удержалась – поделилась с Гурским своей новой идеей:

– Не считаете ли вы, что вашему Юреку-Вагону просто неимоверно повезло?

– Что вы имеете в виду? – удивился Роберт.

– Ну как же, а Марсель Ляпуэн? Представляете, сколько времени пришлось бы инспектору потерять, если бы Ляпуэн сразу же не выложил ему все как есть? Или наврал с три короба? А тот взял и во всем признался. Но сейчас инцидент с гибелью подростка наверняка уже не интересует правосудие, за давностью лет.

– Вероятно, так.

, – А в дальнейшем Марсель только раз воспользовался документами этого, как его, Хелберта Муллера. А что до романа с Нелтье… но это не карается законом.

– Вот именно, – опять согласился со мной Роберт Гурский. – Ляпуэна не назовешь глупцом, он сразу сообразил, что говорить правду для него выгоднее всего. А пользуясь чужим именем, документов он нигде не предъявлял. И диплом получил на настоящую свою фамилию. Разумеется, инспектор проверил его показания, и все сошлось. И насчет родителей проверил, и наследственные дела, и про учебу его узнал. Да, если бы подозреваемые всегда говорили без утайки, насколько легче нам, сыщикам, стало бы жить!

Поскольку тяжкий сыщицкий труд всегда вызывал во мне сочувствие и желание помочь, я, не медля больше ни минуты, уселась за стол и принялась внимательно изучать фотографии подозреваемых.

К сожалению, на снимках сплошь были незнакомые физиономии. Ни одна и рядом не лежала рядом с типом из Зволле. Да, похоже, плохи дела у Юрека-Вагона, лишился он всех своих самых перспективных фигурантов.

Не будучи в силах помочь свидетельством, я решила помочь дельным соображением. Пусть Юрек-Вагон поищет среди тех, кто крутился возле одиноких стариков. Среди той публики, что тесно контактирует с людьми этого сорта.

Гурский вздохнул и сообщил, что именно их портреты я только что и разглядывала: страховщиков, адвокатов, докторов, нотариусов, похоронщиков. И более того, все они знали жертву…

***

Потерпев неудачу с фотографиями, инспектор Рейкееваген не пал духом и переключился на транспортные средства. Прежде всего его интересовали машины. О, это была широкомасштабная акция. И тут, надо сказать, ему опять повезло.

Выяснилось, что на следующий же день после появления «мерседеса» с трупом на парковке у отеля «Меркурий» в полицию позвонил очень взволнованный двадцатилетний житель Зволле. У бедолаги похитили мотоцикл. «Хонду» увели прямо от его подъезда! Парень вернулся домой вечером, оставил мотоцикл на обычном месте за мусорными баками и завалился спать. А на следующее утро мотоцикла и след простыл.

Представьте радость парня, когда оказалось, что его «хонда» нашла себе прибежище не где-нибудь, а на стоянке рядом с полицейским участком в Амстердаме! Парень чуть не окочурился от радости. Этот оригинальный угон не мог не запомниться полицейским, и, как только инспектор принялся изучать дела о похищении транспорта, ему тут же доложили о том странном случае.

Это происшествие стало для инспектора Рейкеевагена исходным пунктом.

– Преступник должен был обеспечить себе средства передвижения, – докладывал мне Роберт Гурский. – Дело было так: оставил «мерседес» с трупом на стоянке, пешком прошел небольшое расстояние, сел на какой-то транспорт и уехал. Значит, транспорт он подготовил заранее. А еще раньше он должен был съездить в Амстердам за жертвой, тогда еще живой…

– Минутку, – перебила я, – а не мог он с ней уговориться встретиться где-то ближе, на середине пути?

Гурский вздохнул.

– На этот счет никаких данных нет, и вопрос этот не дает спать инспектору. Он установил, что Нелтье ван Эйк вышла из своего дома живой, наверняка добровольно, но куда поехала – неизвестно. Возможно, убийца прикончил ее на полдороге между Амстердамом и Зволле, но это лишь предположение. Ее машина до сих пор не найдена, и на этот счет инспектор Рейкееваген особых надежд не питает, он убежден – преступник ее утопил в каком-нибудь безлюдном месте.

– Безлюдных мест там днем с огнем не найти, – заметила я.

Роберт с улыбкой возразил:

– А вот и нет! Пани ведь сама намучилась, не в силах отыскать хоть одну живую душу. Так ведь? Да-да, я понимаю, особые обстоятельства, ночь и дождь… Но не будем об этом. Итак, преступник прихватил у парня мотоцикл и тем решил транспортную проблему. Возможно, он заранее присмотрел этого железного коня.

Я не сдавалась:

– А микроследы?! Ведь он наверняка должен был ехать на мотоцикле с этим… шаром на голове…

Следы, следы… – пробурчал Гурский. – Наш преступник на редкость предусмотрительный негодяй. Ясное дело, он надел на голову шлем, парень оставил его на рукоятке мотоцикла, но прежде мерзавец позаботился напялить под шлем обычный целлофановый пакет. Вот микроследы целлофана эксперты обнаружили. Минутку… Рейкееваген пошел дальше. Вопрос: где все это время, вплоть до убийства, находился «мерседес» Эвы Томпкинс? Убийца ездил на нем или держал в каком-нибудь укрытии, а пользовался другой машиной? Возможно, он прятал «мерседес» там же, где расправился со своей жертвой?

– Ну и… – поторопила я.

– Ну и есть сведения на этот счет. Все-таки компьютеры – великая вещь, и как люди без них раньше жили. Компьютерная сеть агентства по аренде машин зафиксировала, что один и тот же человек приблизительно в одно и то же время арендовал два автомобиля. В двух разных филиалах агентства. Один – в Амстердамском аэропорту, а другой… минутку… я записал название города… вот оно – в Амерсфорте.

Я тут же бросилась за автомобильным атласом.

– Есть! Как раз на трассе до Зволле.

– Именно! Он же в Барселону направлялся. Обе машины вовремя сдали, аренда была оплачена заранее. Никто бы и внимания не обратил, если бы не дотошность компьютеров. И фамилия человека – Соме Унгер!

– Ну, не знаю… Отмочить такую глупость! Или он просто обнаглел?

– Или у него закончился запас поддельных документов, – подхватил Гурский. – При аренде машины ведь нужно предъявить водительские права.

– Но ведь он как-то выглядел? Машину по факсу не арендуешь, он должен был лично явиться.

– Никто его не запомнил. Оформил и оплатил все заранее, оставалось только явиться, показать водительские права, сесть в авто и укатить. Никто на него и внимания-то особого не обратил. Итак, инспектор Рейкееваген проследил его маршрут. Сначала преступник поехал в Париж, забрал «мерседес» Эвы Томпкинс, вернулся на нем в Голландию, припарковал в укромном месте…

– А на чем поехал в Париж?

– Да на чем угодно. На поезде, на машине, арендованной на другую фамилию, на украденном по дороге автомобиле… В любом случае он вернулся на «мерседесе» Эвы, и вот тут началась свистопляска с автомобилями. Арендованные машины он оставил в стратегических пунктах, вытащил бабу из дому, довез до «мерседеса», там пришиб…

– В «мерседесе»?

– Нет, в «мерседесе» она ехала уже после смерти. Он сначала убил, а потом запихал ее в багажник и подбросил на стоянку, пани под нос…

– Организовано отлично! – ядовито заметила я.

После чего на другой арендованной машине поехал в аэропорт, где взял такси и отправился в какой-нибудь отель. Там полно таких такси, курсируют аэропорт-отель и фамилией не интересуются. Инспектор пытается выяснить, не заприметил ли кто автомобиль, который долго стоял на какой-нибудь парковке. Благо у него теперь есть номера.

– Безнадега! Я лично целый месяц пялилась на идиотски припаркованную машину, и мне в голову не пришло взглянуть на ее номера.

– Некоторым все-таки приходит. Опять же, может повезти. Но Рейкееваген больше рассчитывает на людскую память. Пани убеждена, что внимательно просмотрела все снимки?

Я задумалась. Снимки-то я просмотрела внимательно, но вот была одна деталь, которая не давала мне покоя. Какое-то неуловимое мгновение. Образ?

Всю жизнь я мыслила образами. Все остальное исчезало – звуки, запахи, а вот образ, видение… Что-то и в тот раз случилось.

Я уже не видела, комнаты, кошек за стеклом, Бурского, с надеждой уставившегося на меня. Передо мной была темная стоянка в Зволле, потоки дождя, лицо человека, освещенное снизу, красивое, мужественное лицо… Нет, одного лица мало. Вроде передо мной промелькнула вся его фигура, иначе откуда вдруг появилась мысль, что в такого я, пожалуй бы, влюбилась?

Бурский не сводил с меня глаз, и я неуверенно заговорила:

– Может, то, что скажу, покажется и смешным,– и недостойным внимания серьезных людей… Но вот осталось в памяти ощущение… вернее, тень ощущения, что я чуть не столкнулась с ним… Понимаете? Я вроде как не только лицо его видела, но и фигуру целиком… И вот такое странное чувство. Может, я это потом придумала…

– Говорите же! – в диком волнении попросил инспектор.

– Не хотелось бы вводить в заблуждение, но этот силуэт в потоках ливня… Понимаете, я подумала, что он похож на одного человека… Не лицом, нет, общим обликом, фигурой, что ли… Я еще подумала – сто лет назад я в такого бы точно влюбилась. В моем он был вкусе, понимаете? Меня признанные красавцы не интересуют, ни Давид с его пращой, ни Геркулес Поликтета, ну разве что Аполлон Бельведерский… впрочем, нет, он тоже не в моем вкусе. А этот был в моем! Возможно, виновата одежда? Я ведь говорила – черная куртка, блестевшая под дождем, стройная фигура… Знаете, много лет назад я уже видела такого и влюбилась. Еще как влюбилась.

– Кто же это был?

– Пан о ком?

– Ну, в кого вы влюбились много лет назад?

Да на что он вам сдался? Капитан дальнего плавания, ходил в похожей куртке и был такой же стройный, уж-ж-жасно красивый. Вообще черная куртка очень к лицу интересным мужчинам. Мы с девчонками отправились на каникулы к морю и все поголовно влюбились в него.

– А как его звали?

– Холера его знает. Забыла. Нет, впрочем, имя помню – Збышек. Ах, как жаль, что я тогда… А позже я еще одного человека того же типа встретила. В годах, но стройный, как юноша. И тоже забыла, как звали. Я его на побережье Балтики встретила, когда янтарь собирала…

Я ненадолго погрузилась в воспоминания далекой молодости, и Роберт Гурский тактично оставил меня в покое. Впрочем, возможно, про себя он решил распорядиться отыскать капитана дальнего плавания по имени Збигнев. На всякий случай я напомнила, чтобы искали среди пенсионеров.

И мы вернулись к делу.

– Ну хорошо. Остается еще одна возможность. Кто и кому рассказал о подробностях романа Марселя и Эвы? Если бы не исчезновение «мерседеса» и не Ядя Гонсовская, о нем бы никто не узнал.

Гурский ответил, что вопрос о том, кто кому что говорил, остается открытым. Инспектору Рейкеевагену не удалось зацепиться даже за намек. Мне было легче. За меня работала Mapтуся, хотя ее первая попытка вышла не очень удачной. Гонсовская… Она знала о намерении Эвы оставить «мерседес» в гараже Марселя Аяпуэна, но не более того. Нет, Ядя Гонсовская исключается.

А вот еще врач, проживающий рядом с любовником. Возможно, сам он и не знаком с красавцем, хахалем Эвы, а его семейство? У него могут быть жена, дочь, домработница, которые тайно влюблены в знойного Марселя и что-нибудь заметили. Мне терзать этих людей не с руки, а вот Юреку-Вагону в самый раз.

***

Гурский захлопнул за собой калитку, когда зазвонил мой сотовый.

– Пани Хмелевская? – услышала я чей-то очень простуженный голос.

– Да, я. Слушаю!

В трубке стукнуло, брякнуло и завыло. А потом последовали гудки. Дело житейское, с мобильными телефонами вечно такая история. Я дала ему шанс перезвонить и позвонила Мартусе по другому мобильнику. Она не ответила. Должно быть, ехала в машине по городу, под пристальным взглядом дорожного полицейского. Я на всякий случай записалась на ее автоответчик и подумала – оно и к лучшему. Сформулирую вопросы, которые она должна задать Кузьминской, и отошлю ей факсом.

И я уселась за компьютер.

***

За один день Соме Унгер обстоятельно изучил окрестности дома, в котором проживала мерзкая баба.

Окрестности ему понравились. Вокруг творилось настоящее безобразие. С одной стороны тянулась узкая и до невозможности оживленная улица. А все пространство с другой стороны дома занимала огромная стройплощадка, каких много сейчас по всей Варшаве, но эта была на редкость гигантская, к тому же к ней ухитрились пристроиться ларьки и навесы дикого базарчика. Так что все перемешалось: несколько строительных площадок со строительным транспортом и горами строительного же мусора, припаркованные автомашины жителей близстоящих домов, примитивные лавчонки с одеждой и обувью, прилавки с цветной капустой и прочими овощами. И ко всему этому – открытый выход на все четыре стороны света. А для человека с головой – и на пять! Прямо чудо, а не окрестности!

Преступник не ограничился лишь дневным осмотром места проживания ведьмы, побывал там и ночью, а потом со всех сторон обмозговал, как устроить несчастный случай со смертельным исходом для вредной бабы. Способов придумал три. Конечно же, их могло быть и пятьдесят, но самыми лучшими были именно эти три. Банальный несчастный случай, да-да, именно вот такая печальная случайность. Женщина была невнимательна, чья-то халатность, кто-то проявил небрежность, а кто – неизвестно, и никогда это не выяснится.

Вариантов развития событий тоже было три. Если баба камнем засядет в квартире. Если выйдет вечером из дома, выманить ее не составит труда. Если будет откуда-то возвращаться домой…

А теперь надо изучить соседей, чтобы понять, что за люди проживают рядом с гадиной, и при случае вытянуть из них дополнительную информацию.

На это у преступника ушел еще один день. Утром он выписался из отеля, ненавязчиво создав впечатление у гостиничного персонала, будто спешит в аэропорт. Весь день провел у дома будущей жертвы и даже ненадолго проник внутрь, а вечером и в самом деле уехал из города. Он вынужден был вернуться к себе, на дорогу ушла ночь, а на следующий день в полдень его уже видели на работе.

В доме гадины имелся чердак – крайне удачно! Дверь, правда, заперта, но такой пустяк никогда его не останавливал. Замок он вскрыл с помощью куска загнутой проволоки. На чердаке когда-то была прачечная, как водилось в старинных доходных домах. Развалившаяся печка, разбитое корыто, повсюду протянуты веревки, завязанные узелками. Часть чердака занимала поломанная мебель и прочее старье, а свободная площадь явственно демонстрировала чье-то присутствие: следы подошв на толстом слое пыли, пустые пивные бутылки, проржавевшие банки из-под консервов, а главное, великое множество окурков. Все говорило о том, что чердак иногда используется окрестным населением. Прекрасно! Еще одни следы не будут бросаться в глаза.

Дом одноподъездный, без лифта. Днем дома сидели в основном старики и мамаши с детьми. Старшие дети разбежались по школам, работоспособное население отправилось на работу. На весь дом обнаружилась лишь одна любопытная старушка, дежурившая у глазка своей двери, но старой карге не повезло: квартира ее находилась в том месте, где коридор делал поворот, так что видимость была весьма ограниченной.

Все это Унгер разузнал за день, нахально названивая в квартиры и представляясь работником магистратуры, которая делегировала его для выяснения, не нарушает Ли стройка покоя жильцов. Особенно радовались его приходу пенсионеры и охотно пускались в долгие разговоры, а уж «работник магистрата» вытягивал из них все, что душа пожелает.

И упустил он лишь одно, но не по своей вине. Если бы он застал дома кого-нибудь из жильцов квартиры на третьем этаже, без труда узнал бы, что у них над головой уже второй год тянется ремонт, а жиличка обретается неизвестно где. Но Унгер никого не застал и о ремонте так и не услышал.

Однако он и без того получил достаточно информации, чтобы разработать отличный план.

Да вот не знал только, что потом будет кусать локти и рвать на себе волосы за напрасно потраченное время в этом расчудесном доме, как нарочно соответствующем всем потребностям убийцы…

***

– Этот факс ты прислала Иольке! – крикнула в телефон Мартуся.

– Интересно, а куда я могла его еще послать, если у тебя дома нет факса?

– Так ведь я совершенно случайно заглянула к ней! – продолжала кричать Мартуся. – Ехала к Малге, мы с ней заранее договорились, Иолька просто по дороге подвернулась… Слушай, а она ведь и в самом деле проболталась об этом за кружкой пива!

– Погоди, опять трещишь. Давай по порядку. Малга знает, что речь идет о преступлении?

– Ну ясно, знает, должна же я была ей это сказать, когда принялась расспрашивать.

Слушая Мартусю, я в то же время старалась угадать, насколько успешно действовал наш Юрек-Вагон с другой стороны. Надеюсь, уж Эву Томпкинс он без церемоний прижал к стенке, пусть даже и через помощников из других полиций. Ведь я сама, через Гурского, донесла ему о существовании Малги Кузьминской и наших действиях здесь.

А Мартуся возбужденно докладывала:

– Малга недавно ездила в Лондон, в июне, потому что Эва приезжает в Польшу лишь раз в пять лет. Ну и тогда они хорошенько поболтали. Малга уговаривала Эву приехать летом к нам, но та призналась, что собралась в июне с хахалем на курорт. Да не подгоняй, сама сейчас о всех деталях расскажу. Оказывается, Малга давно уже знает про хахаля, очень уж ее подружка влюбилась, но разводиться не хочет, боится. Останется без гроша. «А висеть на Марселе не хочу» – так Эва заявила подруге. Малга ее поддержала, ну, насчет того, чтоб не разводиться с богатеньким Томпкинсом, обе они знают, чем кончается такая любовь, когда у обоих ветер в кармане. Эва не сомневалась, что ее Марсель нищ как церковная крыса, ты поняла? – забеспокоилась Мартуся.

Вот странная, чего же тут не понять?

– Но тогда получается, что убить нужно было этого самого Томпкинса, – заметила я, – а не какую-то голландскую бабу. Просто чистое золото, а не мотив.

– Вот именно, слишком уж этот мотив выпячивается, – согласилась со мной Мартуся, – так что никто такой глупости не сделает. Кстати, никакие они не родственницы, Малга – Кузьминская по мужу. Просто Эва с Малгой учились в одном классе и дружат со школы. Эва уехала в Англию очень рано, даже школу не закончив, – к тетке, поскольку ее родители погибли в автокатастрофе. У Эвы, конечно, не у тетки. А потом обе смеялись, когда Малга вышла замуж за Кузьминского, он тоже Эве не родственник. Эва приезжала в Краков на Малгину свадьбу, у нее к тому времени уже было и английское гражданство, и Томпкинс, а тетка давно померла. Томпкинс старше Эвы на двадцать восемь лет, так что сама понимаешь…

Интересно бы посмотреть на этого Томпкинса. Должно быть, держится молодцом и вообще хорошо сохранился.

– Малга близко приняла к сердцу нашу просьбу, – продолжала Мартуся. – Видишь ли, они с одноклассницами решили отметить пятнадцатилетие окончания школы. Собрались в какой-то забегаловке на открытом воздухе. Малге предстояла поездка в Лондон, так девчонки – впрочем, давно уже солидные мамаши – стали расспрашивать ее об Эве, все они ее знали, вместе ведь учились. Ну она и стала рассказывать. Вообще встреча удалась, все были в отличном настроении, слегка в подпитии, но много смеялись, главным образом над тем, что на пятнадцатилетие их собралось ровно пятнадцать штук.

– Упились вдрызг, и Малга выболтала чужие тайны!

– Но при этом никаких фамилий не называла! – вступилась за новую знакомую Мартуся. – Разве что одну… в крайнем случае две. Но наверняка не называла фамилии Эвиного хахаля, потому как до сих пор и сама ее не знает. А Эвину фамилию не могла не назвать, Кузьминская и Кузьминская, все девчонки ее помнили.

– А Томпкинса упоминала?

– Тут она не уверена. Может, и упоминала. Но без имени. Эва при ней всегда мужа по фамилии называет. Но, послушай, они же по-польски говорили!

– Лучше бы по-китайски, так безопаснее. И кто мог ее слышать?

– Да вся забегаловка. И одноклассницы.

– Ты не поинтересовалась, не работает ли кто из них за границей?

Вот именно! Я недаром тебе сказала, что по дороге заскочила к Иоле и наткнулась на твой факс. Так что я знала, какие вопросы задавать. Из тех пятнадцати одна теперь живет в Германии, а другая мотается по всему свету, в турбизнесе подвизается. Все остальные наши, польские.

– А где в Германии?

– В Штутгарте. В гостинице работает, вернее, в очень фешенебельном отеле со многими звездочками. Думаешь, она бы смогла?..

– Немедленно узнай о ней все:, фамилию, отель, адрес. И поскорее! Раз уж Малга распустила язык, ты за нее в ответе! Может, это зацепка!

Под гнетом такой ответственности Мартуся совсем сникла, но мужественно взялась исправлять свой недосмотр. А я тут же переслала Гурскому свежие новости. Не столько из-за их важности, сколько из тайного желания в свою очередь услышать что-нибудь новенькое. К сожалению, Юрек-Вагон ничего нового ему не сообщал.

***

Голландская бригада работала живота не жалея, но сумела-таки установить, кто и где находился в тот момент, когда «мерседес» припарковался перед отелем в Зволле.

Из подозреваемых в лидеры выбились трое: адвокат Мейер ван Вейн, Фридрих де Роос и некий Деккер де Хас, работающий в службе разведки страховой компании.

Все трое располагали необходимыми возможностями. Здесь и многочисленные свободные контакты с людьми, и доступ к нужным компьютерным сетям, и так называемый ненормированный рабочий день. Ни у одного из них не было ни жены, ни детей, и все трое поддерживали близкие отношения с Нелтье ван Эйк. Ну, может, не столь близкие, каких бы хотелось даме. Все трое знали друг друга, знали мистера Томпкинса, а один из них был даже знаком с прекрасной Эвой.

Этим единственным счастливчиком числился Шридрих де Роос, компьютерщик высочайшего класса.

Все трое были примерно одного возраста – около сорока. Все трое являлись импозантными мужчинами. Впрочем, эту их сторону инспектор Рейкееваген поручил оценить Янтье Паркер. Янтье знала вкус покойной подруги, так кому, как не ей, поручить это тонкое дело? Хотя Янтье Паркер проживала в Штатах, верная своему слову добиться наказания убийце, она каждые две недели приезжала в Амстердам, дабы держать руку на пульсе расследования. По ее мнению, из этой троицы самым подозрительным был Фридрих. Деккера дама нашла немного жилистым, а Мейера, напротив, излишне пухлым, даже, можно сказать, толстоватым.

– Помню, – сказала Янтье Паркер, – Нелтье даже как-то назвала его «расплывчатым».

Таким образом, на первое место выдвинулся Фридрих де Роос, но оставалась вторая сторона медали. Деккер де Хас был именно тем человеком, который, как и покойная Нелтье, стоял по долгу службы на страже закона, проверял, изучал, вникал, следил, чтобы не пострадали учреждения и компании. Незадолго до смерти Нелтье чуть ли не когтями впилась в коллегу, не давала ему передышки, без устали расспрашивая о разных людях – живых и мертвых, ибо Деккер был самым осведомленным среди ее знакомых.

Злой как черт после многочасовых допросов, Деккер с пеной у рта в сотый раз твердил инспектору, что он и в самом деле как семечки щелкает все крупные полисы, ни один миллион не проскользнет незамеченным, ни одна кража, ни одна смерть, ни одно стихийное бедствие не пройдет без его внимательнейшего изучения. Лишь после его одобрения страхователю возместят убытки, но речь идет об исключительно крупных страховочных суммах! Всем, что поменьше, занимаются компьютеры. Просто невозможно внимательно проверять все страховые контракты, пусть даже и стотысячные, на это у человека не хватит ни времени, ни сил. И если в полисе какого-нибудь погорельца числится севрский фарфор, он не станет доискиваться, сохранялся ли этот фарфор до пожара или скандальная жена погорельца еще до того разнесла весь сервиз вдребезги к чертовой матери. Раз компьютер уверяет, что фарфор был, то и надо на компьютер полагаться, иначе клиенты до конца света не дождались бы ни гроша. Это же относится к страхованию жизни. Ведь нельзя же исходить из того, что все старые и больные люди кончают самоубийством или их убивают. Особенно когда нет наследников…

А эта страшная баба… о, тысяча извинений, эта светлой памяти покойная Нелтье ван Эйк цеплялась именно за мелкие суммы. Да, разумеется, теперь он видит, что она была права, но ведь и тогда никакие деньги не переводились на проклятого Сомса Унгера!

Инспектор Рейкееваген ни на секунду не заблуждался относительно того, что сам Деккер и мог быть этим проклятым Сомсом Унгером собственной персоной. Ему, как никому другому, было сподручно проворачивать аферу, приписываемую Сомсу Унгеру.

А что Фридрих де Роос?

Бонвиван, любитель женщин и наслаждений, привыкший пользоваться всеми прелестями жизни, гений в области электроники. Он и не стал скрывать, что при первом же знакомстве Нелтье ван Эйк буквально набросилась на него. Что ж, он никогда не отказывался от флирта с интересной женщиной, а тут она сама проявляла инициативу, какой нормальный мужчина не воспользуется? Что отнюдь не означает – сразу совать голову в семейное ярмо. Госпожа Эйк не являлась женщиной его мечты, случайную связь он и оценил как случайную, и ему очень жаль, если она отнеслась к этому иначе. Но тут, поймите, сыграл определенную роль и профессиональный контакт. Вот в этой области покойница проявила незаурядный талант. Они даже затеяли нечто вроде негласного состязания – кто из них, как специалист, окажется лучшим? Поначалу такое соперничество его даже забавляло, и он должен признать – Нелтье обошла его во многом. И только позже он понял, что из того, что ему казалось развлечением, она сумела сделать серьезные и далеко идущие выводы. Нет, ему самому ничего такого и в голову не пришло, в конце концов, она была юристом, а не он. Смог бы он провернуть все эти махинации? Разумеется, с легкостью, но поверьте, его никогда не интересовало, кто умер, где и когда.

Эва Томпкинс? Господи боже, да он и не собирается скрывать, что не на шутку увлекся этой дамой, но быстро выяснилось – у него нет ни малейших шансов на взаимность, у нее уже кто-то есть. Нет, он не знал и до сих пор не знает, кто именно. Да в чем дело? Почему полиция его терзает? Романы миссис Томпкинс его вообще не интересуют.

И опять, по мнению следователя, этот человек вполне мог оказаться неуловимым Сомсом Унгером.

***

Чем двадцать второго августа занимался Деккер де Хас?

Этот день он провел в Париже, в одном из офисов Интерпола. Просматривал документы одной акционерной компании, прогоревшей благодаря ее же председателю. Этот председатель вскоре погиб при невыясненных обстоятельствах. Что, черт его побери, он сделал с наличностью? Куда она делась? Страховые выплаты составляли около трех миллионов евро, а миллионы Деккер никогда не пропускал. Да, провел в том офисе не только весь день, но и всю ночь, носился по компьютерному залу, вышел перекусить, вернулся. Да не знает он, что б ему лопнуть, кто его видел, его это совершенно не интересует! Кажется, это было воскресенье, точно, он покинул офис в понедельник уже под утро, когда сотрудники потянулись на работу. Почему впустую? Вовсе нет, нарыл-таки то, что хотел.

Его показания проверили.

Деккер в офисе Интерпола был, это правда. Но вот все время он там находился или же периодически исчезал? Деккера то видели, то не видели, свет горел, компьютеры жужжали. Сотрудники не слишком интересовались гостем, однако около четырех утра его видел и запомнил охранник – Деккер входил в одну из комнат и закрывал за собой дверь. Народу в офисе днем предостаточно. Особенное столпотворение случилось сразу после полудня. Деккер мог запросто выйти в это время незамеченным, а вернуться ночью… На хорошем авто трассу Париж-Амстердам можно преодолеть за четыре часа.

***

Мейер ван Вейн рассказал, что в злополучный день он не торопясь возвращался из краткой поездки во Францию. Да так, ничего особенного, на уик-энд позволил себе отдых. Ну ладно, так и быть, признается – смотался в Биарриц, он любит тамошнее казино и иногда расслабляется там. Нет, нигде не останавливался, все время проторчал в казино и в воскресенье утром двинулся обратно. Под конец пути очень устал, под Роттердамом завернул в отель «Кампанелла», снял номер. Стыдно признаться, проехать-то оставалось всего ничего, а он просто засыпал за рулем. Взял в баре бутылку вина, съел пирожное и завалился спать.

Уехал рано утром на следующий день, можете проверить, за завтраком в ресторане отеля сидел один, первым пришел.

Конечно, его показания проверили.

Все совпадало. Мейер ван Вейн в гостиницу прибыл около восемнадцати, для «Кампанеллы» это очень раннее время. Не ужинал, только забрал с собой бутылку вина и заперся в номере. И с глаз людских исчез. Но всю ночь у него горел свет, а бутылка вина стояла на подоконнике раскрытого окна. Утром действительно первым заявился в ресторан, извинялся, мешал накрывать столы и был весь какой-то мутный… Так выразился один официант – и его «мутно» запомнили. Остальное вычитано из квитанций и расписок. Ван Вейн оплатил счет, машина его все время простояла на стоянке отеля, малость криво он ее припарковал, что тоже бросалось в глаза, а одна из горничных заметила через неплотно затянутые шторы в его номере почти приконченную бутылку красного вина.

***

Фридрих де Роос беззаботно заявил, что не имеет понятия, где он находился именно в этот день. Вообще-то отпуск он привык проводить на севере, в Норвегии, но на сей раз решил вернуться пораньше, ибо там похолодало. И он двинулся обратно, болтался по разным дорогам, но генеральное направление – на юг. В Париж. По дороге заскочил и к себе домой, в Амстердам, но вовсе не уверен, что это было в воскресенье. Он вообще не привык обращать внимание на даты. Да, в гостиницах останавливался, но все гостиничные счета выбросил. Закон, надо полагать, этого не возбраняет?

Инспектор Рейкееваген уже видеть не мог своих подозреваемых, особенно Рооса, который завалил полицию работой, заставив рыться в гостиничных компьютерах. Рооса в них очень скоро обнаружили – почти там, где тот и указывал. Почти, поскольку куда-то запропастились две ночи. Две даты выпали из биографии подозреваемого, девятнадцатое и двадцать второе августа, иначе говоря – самые важные даты.

Инспектор с трудом удержался от желания немедленно задержать де Рооса, но, к, счастью, проявил благоразумие, ибо от козырного свидетеля прибыли новые сведения.

***

Мартуся разнервничалась до безумия, услышав от меня, будто за Эвой Томпкинс все собаки бегают.

– Как это? – кричала она. – Ты намекаешь, что и мой песик тоже?

Я осталась безжалостной и непреклонной.

– Ни на что я не намекаю. Но сама слышала от Яди Гонсовской, да и полиция подтверждает. Как встретят Эву, забывают о своих хозяйках и хозяевах и мчатся за ней. Все ее любят. Так что если не хочешь, чтобы она приехала и охмурила твоего пса, то…

Шантаж подействовал. Мартуся собралась с силами и прижала к стенке Малгу Кузьминскую. Та в свою очередь гарпией набросилась на своих школьных подруг. Я заранее подсказала Мартусе дополнительные вопросы, которые очень толково сформулировал Роберт Гурский. Воспользовавшись тем, что не он ведет следствие, Гурский позволил себе кое в чем нарушить полицейский кодекс – активно подключал к расследованию посторонних лиц и выдавал служебные тайны.

Фамилии новых подозреваемых я передавала по буквам, хотя один господь знает, как их произносила Малга, а за ней повторяла Мартуся. И все равно результаты нашей деятельности, вернее, самодеятельности превзошли все ожидания.

– Ну, слушай. Ту бабу из Штутгарта зовут Натальей Штернер, а живет она на улице… минутку…

– Лучше передай мне название улицы факсом, – посоветовала я.

– Пожалуй, ты права, так и сделаю. От руки, потому как в ней разные такие умляуты. Наталья лично знает этого типа, Деккера… как его… Вернее, ее муж знает, у них были какие-то сложности со страховкой, в катастрофе погибла вся партия новеньких «мерседесов», а Деккер как раз специалист по крупным страховкам. Они и подружились. Возможно, Наталья с ним того… крутит, у нее как-то раз вырвалось, что он сам дьявол…

– А ты откуда знаешь такие подробности?

Так ведь Малга при мне говорила с ней по телефону, никаких факсов, эсэмэсок и прочей обезьяньей почты, по нормальному телефону – как ты любишь. Малга вечером позвонила, когда дешевле. Они с Натальей болтали с удовольствием, та разговорилась, и вот видишь… Но относительно Эвы Томпкинс Наталья клянется, что Деккеру ничего не говорила, да и не могла говорить, потому что не виделась с ним с июня. Зато проболталась своей подружке, а уж кому та Хильда могла разболтать…

– Адрес Хильды!

– О боже! Я должна переписать для тебя всю телефонную книгу Штутгарта?

Ладно, избавлю ее от Хильды.

– Хорошо, пусть сами ее разыскивают, свалю твою Хильду на Юрека-Вагона. А остальных Наталья не знает?

– Ни одного! То есть знакомых у нее полно, но голландцев среди них нет.

– Тогда давай о той, что в турбизнесе подвизается. Что знаешь о ней?

– Туризмом занимается Мальвина Дверник, она из Варшавы, ты бы и сама могла ее отловить.

Я энергично воспротивилась:

– Окстись, как ты это себе представляешь? Ввалюсь к совершенно незнакомому человеку и пристану с вопросами о разных интимностях?!

– Ага, ты не можешь, а я могу?

– Ты вынуждена. Из-за собачки.

– Ну, знаешь… Хотя все равно эта Мальвина сейчас в Египте.

– Но ведь вернется?

– Наверное, до сих пор всегда возвращалась. Но Малга раздобыла ее сотовый и с разбегу позвонила…

– Тогда на кой черт мне звонить?

– Потому что они очень быстро поговорили, обе экономили. Представь, эта Мальвина знает Фридриха де Роса!

– Он с двумя «о», – поправила я, стараясь подавить волнение.

– Правильно, с двумя, – сконфуженно согласилась Мартуся, – но я не знаю, как это произносится по-голландски. Других она не знает, а вот с ним частенько видится. Насчет Эвы не помнит, может, и говорила. На этом она отключилась. Так что больше мы ничего не узнали.

– Уверена, она еще кому-то говорила, но вот вопрос – кому. Ты права, придется Мальвину отлавливать. Давай адрес.

Через полчаса вся эта информация через Роберта Гурского поступила к инспектору Рейкеевагену.

***

Соме Унгер начинал нервничать. С таким трудом нашел время для неприятной процедуры – и вот все идет наперекосяк.

Кошмарная баба пребывала в Варшаве, это ясно, тогда почему же она не возвращается домой? Целые сутки он провел, сидя в отличном наблюдательном пункте, но так и не увидел эту тварь! А самое плохое – не увидел и ее автомашины. Ну ладно, авто она могла поставить в чей-нибудь гараж (он выяснил, что своего у нее нет), но куда подевалась сама зараза? Он три раза трезвонил ей в дверь, в разное время суток, в разном обличье. И все впустую!

В ее квартиру несколько раз заходил какой-то тип, потом заявился еще один, и чем-то они там занимались – в квартире свидетельницы. Неужели квартира пустует?

Он проверил почтовый ящик. Письма этой змеюке приходили, а как же. И кто-то их явно вынимал. Просто головоломка какая-то. Как-то раз, дождавшись появления одного из мужиков, Соме набрал номер квартиры. Сквозь незашторенное окно видел, как мужик снял телефонную трубку. И услышал привычные слова: пани Иоанна дома, но сейчас ее нет, да, она в Варшаве, позвоните ей на сотовый. И сообщил уже известный Сомсу номер мобильника этой гадины.

Тогда он позвонил еще раз – когда в квартире были оба мужика. Соврал, что у него посылка для пани Хмелевской, может ли он вручить ее адресату. Нет, не может, адресата нет дома, но она, в принципе, здесь, в городе, будет завтра утром. А может, вечером, предсказать трудно. Нет, сегодня не появится, но завтра – возможно.

Потом Соме позвонил на мобильный. Ответила свидетельница. В данный момент она, видите ли, в пути, то есть едет по улицам и не может долго говорить, ведь полиция штрафует водителей, которые говорят за рулем, так что, будьте любезны, позвоните завтра утром. А может, вечером, она сама не знает, как сложится у нее день. И отключилась.

***

Отделавшись таким образом от какого-то настырного типа, я продолжила свое занятие. Не будешь ведь первому встречному-поперечному докладывать, что в данный момент сидишь за игральным столом в казино.

А Соме Унгер, как дурак, как кретин распоследний, поверил! И что? Да ничего! Ни утром, ни вечером мерзкая дрянь дома так и не появилась.

Господи, но он же знает номер ее сотового! И как раньше не сообразил! Ну что за болван… Ничего же не стоит выяснить по телефонному номеру, кому он принадлежит и где проживает абонент. Надо лишь с электроникой быть на «ты»…

И Соме Унгер мигом вычислил владельца сотового. Им оказалась вовсе не Иоанна Хмелевская, а некая Малгожата Конопацкая, проживавшая совсем в другом месте, на Черняковской. Так, значит, полный камуфляж? Неужели зараза скрывается? В стране, где нет закона об охране свидетелей, она решила сама позаботиться о своей безопасности? Дома не появляется, сотовым пользуется чужим. Но жить-то она где-то должна? Отели отпадали, он давно все проверил, может, как раз у этой Конопацкой?

***

Брякнул гонг у калитки. К входной двери я подкралась на четвереньках и осторожно выглянула через занавешенное тюлем окошечко. Тадик, благодарение господу!

Я выпрямилась и впустила Тадеуша, нажав на кнопку.

– Привет! – крикнула я ему с порога. – Скорее закрывай калитку. Меня нет дома. Я уже их боюсь…

Тадик с грохотом захлопнул калитку, взлетел по ступенькам и заодно уж и входной дверью тоже грохнул.

– Чего пани боится? – удивился он.

А тех дельцов, что развозят по нашему микрорайону землю и удобрения. И дрова для камина. Я уже всем запаслась так, что больше и девать некуда. Последний раз перепутала мешки и высыпала сначала землю, а поверх нее коровьи лепешки. На всю округу воняло. А эти типы знаешь, какие настырные! Им говоришь – спасибо, больше не надо, а они не слушают и сразу вносят мешки. Тебе пивка? Достань два стакана.

Мы устроились на диване в салоне.

Я продолжала жаловаться:

– Сил у меня больше нет! Сегодня одних прогонишь, завтра другие являются. Ну сколько можно повторять одно и то же! Они меня доконают. Я ведь всегда пасую перед такими людьми и, чтобы отделаться, покупаю. Ладно, земли еще немного можно рассыпать в саду, а вот дров мне ни за что всех не сжечь.

– Пани поедет в Пяски?

– Поеду. Ноябрь – самый прекрасный месяц у нас на Балтике. Может, янтарь еще пойдет. А кроме того, мне бы хотелось спокойно поработать. Ты что?

Тадик выглядел каким-то вроде бы смущенным.

– Уж не знаю, как и сказать, – запинаясь, начал он, – глупость какая-то.

– А что случилось?

Вздохнув, Тадик подкрепился пивом и пояснил:

– Уж не знаю, я виноват или шурин. А может, мальчишки хулиганят…

– Ну, говори же!

– Да уж скажу, никуда не денешься. Пропала ваша корреспонденция. Просто ума не приложу…

– Как это? Из ящика для писем?

– Из него самого. Обычно я туда не заглядываю каждый день, просто вижу – что-то есть, а как побольше наберется, открываю и вам привожу. И тут видел – есть какие-то письма. Шурин тоже видел. А вчера вечером пришел, сунулся в ящик – пусто, нет ничего. А ведь были! Холера знает, кто забрал их и зачем. Ящик был заперт, ключик только у меня да у шурина. Те письма, что я раньше вынул, – вот они, принес. А остальные исчезли.

Я просмотрела стопку конвертов. Все, как обычно, – приглашения, банковские извещения, два письма от незнакомых, наверное читателей.

Кому понадобились мои письма? Кто-то захотел узнать, сколько у меня на счету денег? Как раз сейчас очень мало, пусть порадуется.

Я пожала плечами:

– Пустяки, что ты так переживаешь? Может, замок сменить?

– Я и сам подумывал уже об этом, только что там за замок! Любой ногтем откроет. И ведь замок не сломан, его просто открыли. А значит, и другой запросто откроют. Первый раз такое случилось, просто ума не приложу…

Я тоже не могла понять, кому это понадобилось. Разве что кто-то отправил мне письмо, в содержании которого потом раскаялся, и поспешил забрать послание до того, как я с ним ознакомилась? Что же такое мне могли написать? Что-то обидное? Или там было официальное предложение руки и сердца? Предложил, а потом раздумал. Но тогда бы человек украл только свое письмо, зачем ему остальные?

Я ломала голову, а рядом испуганно сопел Тадик.

– Я вот что подумал, – вдруг сказал он, – а не тот ли это тип, что все насчет пани спрашивает?

– Какой тип?

– Ну тот, гундосый. Несколько раз уже звонил. Я еще его за иностранца принял и дал ему ваш телефон. Он не звонил вам?

– Не помню… Но я могла и не обратить внимания. Скажем, звонит кто-то, я отзываюсь, а в трубке: «Зигмунт?» Отвечаю «нет» и тут же забываю. Или просят позвать какую-то Боженку. Откуда я им возьму Боженку?

– Так что мне делать, если он опять позвонит?

– Дай ему номер телефона пана Тадеуша Левандовского. В конце концов, должен же хоть чем-то заниматься мой агент?

***

Только вышел Тадик, появился Гурский. Они даже столкнулись у калитки, и это избавило меня от необходимости подкрадываться на четвереньках к входной двери.

Гурский принес свежие новости.

По части вытягивания информации инспектор Рейкееваген на голову превосходил Малгу Кузьминскую, наверняка сказался опыт работы в полиции.

Он молниеносно отловил всех «девчонок», включая Мальвину Дверник, пребывавшую в Египте. И допросил всех!

Но их показания добили несчастного. Как было у него трое подозреваемых, так и осталось, потому что каждый из них знал о машине Эвы в гараже Марселя Ляпуэна. Правда, на первую строчку в списке подозреваемых переместился Мейер ван Вейн. И вот почему.

Наталья Штернер, одноклассница Малги Кузьминской, не знала никакого ван Вейна, зато знала очаровательного шведа Герхарда Торна. Наталья Гоморек (это ее девичья фамилия) с малолетства страдала комплексами на почве своей внешности. Откуда они взялись, кто их вбил в голову девушки – неизвестно, но бедняжка была уверена, что она жуткая уродина и мужчины, завидев ее, разве что не кричат от ужаса. Долгие годы эта дурочка грызла себя, хотя на деле была весьма миловидной и славной девушкой. Разве что чересчур стеснительной и робкой, что резко отличало ее от основной массы нынешних молодых особ.

Время шло, и жизнь доказала, как ошибалась робкая Наталья. Мало того что выскочила замуж за своего Штернера, еще и обзавелась массой поклонников. Сам Штернер не мог похвастаться огненным темпераментом, поэтому Наталья, ошеломленная неожиданным успехом у мужчин, стала вовсю им наслаждаться, чтобы заглушить былые комплексы. Из множества поклонников в любовники выбирала самых страстных, самых пылких, но вела себя достаточно тактично и осторожно, так что репутация ее не очень страдала.

Среди последних избранников и оказался Герхард Торн, застрявший в ее кавалерах на довольно продолжительное время. Кроме секса, они даже начали испытывать друг к другу нечто вроде благодарной дружбы. И тут выяснилось кое-что странное. Инспектор Рейкееваген показывал свидетельницам фотографии своих главных подозреваемых. Показал он их и Наталье. И она, не раздумывая, ткнула в фото своего доброго знакомого – адвоката Мейера ван Вейна, воскликнув:

– А вот этого я знаю! Это Герхард Торн.

Итак, выяснилось, что почтенный адвокат существует в двух лицах. Потому он и потеснил с первой строчки в хит-параде подозреваемых Фридриха де Рооса.

Инспектор Рейкееваген не стал биться головой об стену, даже от истерики воздержался. Сохранив хладнокровие, он не бросился немедля устраивать очную ставку свидетелям, а решил сначала переговорить с самим ван Вейном. К сожалению, в данный момент адвокат был недоступен – его, как всегда, черти носили по всему свету. Объявлять же его в розыск оснований не было.

***

Вот такие новости принес мне Гурский.

Известие о раздвоении личности у пана адвоката чрезвычайно заинтересовало меня. Это был уже второй случай. Сначала Ляпуэн, демонический любовник Эвы. Теперь страстный любовник Натальи. Ну и урожай на двойников! У них там, на Западе, так легко раздобыть фальшивые документы? А я-то считала, что это на Востоке дело обычное.

На всякий случай я опять разложила перед собой портреты мужчин из коллекции Рейкеевагена и еще раз внимательно изучила их. Ну нет среди них моего знакомца с парковки в Зволле!

Господи, они отловили уже целую прорву мужиков, а нужного как не было, так и нет.

– Выглядит точно так же, а фамилия другая, – рассуждала я вслух. – Может, и правда двойники? Или фамилия такая же, а выглядит совсем иначе. Кого искать-то? Столикого шпиона? Фальшивую бороду нацепил, усы приклеил… О, вот у этого борода! Пусть он ее сбреет, а я на него погляжу!

– Минутку! – оживился Гурский. – Как пани сказала? Фамилия такая же, а выглядит иначе? Знаете, а в этом что-то есть. Пластическая хирургия сейчас доступна всем… Да что там – хирургия, и без нее легко можно перевоплотиться! Вставить цветные линзы, изменить прическу… Кстати, вы ничего подозрительного в последние дни не заметили? Никто к вам не приставал?

– Без конца пристают! – пожаловалась я. – То землю втюхивают, то дрова, то ковры какие-то, то кабельное телевидение… Всего не перечислишь. И совершенно невозможно убедить людей, что у меня уже это есть или я этого не хочу. Вот и прячусь.

– И правильно делаете. Кажется, вы собираетесь уехать?

– Как обычно. Мне очень полезен морской климат.

– Только не говорите никому о ваших планах.

– Да и без того все знают. А, кстати, какой-то тип надоедает моему племяннику Тадику, названивает в мою бывшую квартиру и обо мне выспрашивает. И корреспонденцию кто-то украл из почтового ящика. Такого раньше не было.

Тут Гурский буквально пиявкой в меня впился. Что да как? Я пересказала в деталях все, что знала. Гурский внимательно выслушал и вздохнул тяжко.

– Очень прошу вас, пани Иоанна, звоните мне немедленно, как только случится что-то необычное! Лучше дуть на молоко, пока не убежало.

Я подумала – скоро на меня будет дуть, да еще как! На Балтике в ноябре ветры ледяные. С Гурским я не стала спорить, не стала его разубеждать. Все равно ведь не собираюсь падать в объятия первому встречному мужчине.

Гурский ушел, оставив мне все фотографии. На какое-то время я получила передых.

***

А потом позвонила моя племянница Малгося.

– Ты дома? Так я, пожалуй, приеду. Витек подбросит. А то я уж и не знаю… Впрочем, это не телефонный разговор.

Естественно, я разволновалась. Когда кто-то из моих сыновей заявлял «Мне надо с тобой серьезно поговорить», по спине начинали мурашки бегать. Впрочем, дети заверяют, что то же самое происходит с ними, как только мамуля произносит эти страшные слова. И вот теперь Малгося. Она, конечно, не моя дочь, но все равно очень близкая родственница.

Калитку я открыла, не прячась, поскольку узнала машину Витека.

– Нет-нет, ничего плохого не произошло, – поспешила успокоить меня Малгося с порога. – Только не нравится мне все это! Витек тоже не знает, в чем дело, так что пусть сидит и слушает.

– Пусть сидит, – кивнула я. – Может, ему дать пива или виски? А потом за вами заедет кто-нибудь из детей и отвезет домой.

Витек ответил, что предпочел бы кофе, а где шляются их дети, он понятия не имеет. Вкалывают день и ночь, и времени для родителей у них решительно не остается. Такая вот пошла трудолюбивая молодежь. Что ж, согласилась я, пусть будет кофе, с условием, что он сам себе его приготовит. А для нас с Малгосей я вытащила бутылку вина, предположив, что придется как-то поддержать моральный дух.

– К нам пришел какой-то тип, – начала Малгося. – Незнакомый, в возрасте, седой, но вполне крепкий мужчина. Довольно приятный с виду. Предварительно позвонил, сказал, что совсем запутался в телефонах, у него что-то произошло с сотовым, когда он пытался до тебя дозвониться… Как-то путано он говорил, я ничего толком не поняла. По-моему, он имел в виду твой сотовый, который оформлен на меня, ну и подумала, что он тебя со мной перепутал. Или меня с тобой.

– Знаешь, ты тоже путано изъясняешься, – укоризненно заметила я. – Откуда он мог узнать, что мой сотовый на тебя оформлен? Найти человека по номеру сотового очень непросто.

– Это смотря кому, – сказал Витек и отправился в кухню готовить себе кофе.

– Иди сюда! – крикнула Малгося ему вслед. – Потом будешь требовать, чтоб специально для тебя все повторили.

– А ты не торопись, – отозвался Витек, – кофе заварю и приду.

Я поддержала Витека. Глянула на стеклянную дверь, выходящую на террасу, и увидела там сплошной меховой ковер. Ждут, паразиты!

– Пока Витек с кофе возится, накормлю эту ораву, – решила я. – Они перед наступлением зимы стали прожорливые.

Кошки получили свой ужин, а тут и Витек появился с чашкой кофе. Я распорядилась:

– А теперь говори. Но все по порядку и не опуская никаких мелочей.

– По порядку было так, – послушно начала племянница. – Нам позвонил на домашний телефон какой-то тип и сказал, что у него есть номер сотового, но он думал, что это твой сотовый, а оказалось – мой. Ему надо с тобой поговорить, а он не может. Возможно, сотовый у тебя не в порядке…

– Не в порядке, – подтвердила я. Витек поинтересовался:

– Это тот дефективный?

– Тот самый. Наверное, неисправный экземпляр. Я это сразу сказала. Неудачный какой-то. Один раз мы его уже меняли, может, еще раз поменять?

– Не помню, как там с гарантией…

– Можно проверить, если знаешь, где она у меня лежит.

– Не сейчас! – одернула нас Малгося. – Потом будете искать. А тип говорил вежливо и без конца извинялся. Он так огорчен, спросил, знаю ли я тебя, и у меня вырвалось – еще бы, ведь ты моя родная тетка…

– А сам он представился?

– Да, назвал фамилию, которую я тут же забыла, надо было записать! А сам он приехал то ли из Германии, то ли из Австрии или даже Австралии…

Витек деликатно заметил, что географически расстояния порядочные, можно было бы и запомнить…

– А я не обратила внимания! – прикрикнула на мужа Малгося. – Я же не предполагала, что это все так важно.

– Скорее Австралия, чем Австрия, – задумчиво сказала я. – В Австралии у меня есть парочка знакомых, а в Австрии я и сама была совсем недавно. Ну, и что дальше?

– И можно ли ему заехать на минутку, он дико извиняется и так далее. Пускай заезжает, разрешила я, и он был у нас уже через полчаса. Опять представился, но как-то неразборчиво, то ли Кружа, то ли Округа, то ли Осадчий, короче, у меня он ассоциируется с осадой крепости.

– Не знаю такого! – решительно заявила я.

– Неважно. И когда тебя можно застать… Я сказала – у меня тут ты практически не бываешь, потому что дом без лифта. А где тогда бываешь? И нет ли у тебя еще какого телефона? Я на всякий случай соврала, что ты живешь в новом микрорайоне, там еще нет телефонов. Тут он прямо возмутился – как новый микрорайон, разве ты не на Дольной живешь?!

И тут меня осенило! Криминальная часть моего мозга вдруг очнулась и заработала вовсю.

– А-а-а-а-а! Так это он!

И я принялась думать вслух, радостно упражняясь в своем излюбленном жанре:

– Так это же убийца! Вот видите, Гурский оказался прав – этот злодей разыскивает меня, чтобы прикончить. Значит, на Дольной обосновался, хитрец, корреспонденцию мою крадет и названивает в мою бывшую квартиру. Все понятно теперь. На меня вышел через мою машину – должно быть, тогда, на стоянке, запомнил номера. А на Малгосю вышел через сотовый. Он ведь по части всякой электроники настоящий дока. Ну а письма на Дольную по-прежнему приходят, вот он и решил, что все правильно вычислил. Интересно, станет он дальше искать или надоест ему? Нет, не надоест, по всему видно – мужик упорный. Слушайте, а когда вы сюда ехали, за вами никто не следил? Если нет, значит, он все-таки кретин. Ведь отличный был шанс выйти на меня, а?

Малгося с мужем смотрели на меня как на ненормальную.

– Ты сейчас сочиняешь новый роман? – осторожно поинтересовалась Малгося. – На тебя нашло вдохновение?

– Никакой не роман, все на самом деле, – заверила я, по-прежнему пребывая в эйфории от того, что разгадала план негодяя. – Нет, это было бы слишком прекрасно… Наверное, действительно знакомый из Австралии.

– А можно знать, почему он хочет тебя убить? – деликатно осведомился Витек.

– Так я же его видела! Ах да) я же вам пока не говорила. Так слушайте. Все началось с того, что в Зволле этот тип припарковал у меня под носом машину с трупом…

Имею ведь я право ближайшим родственникам рассказать, раз уж так и так пол-Варшавы в курсе? Тем более теперь, когда мне грозит реальная опасность. Вдруг какие творческие предложения выдвинут…

Из творческих предложений выдвинуто было лишь одно: чтобы я не забывала включать сигнализацию в доме. Я неохотно пообещала. Уж очень не люблю я эту штуковину. Вечно забываю о ней, а эта дура как начнет вдруг орать, да так истошно, что у меня пару раз чуть инфаркт не приключился.

Витек сказал:

– А что касается слежки за нами, так думаю – не было ее. Мы ведь ехали дорогой, которую ты так не любишь, задами…

– Ага, по всем этим переулкам и закоулкам, – порадовалась я.

– Ну да, на магистралях сейчас пробки. И так едва-едва тащились. К тому же в одном месте разворачивался грузовик, мы-то проскочили, а вот сразу за нами затор образовался, так что ежели кто следил, он тоже там застрял.

– Молодцы, – похвалила я. – Но теперь он обязательно станет следить за Малгосей. Но я ведь уезжаю на будущей неделе, так пусть следит до упоения.

– Смотри, а вдруг вычислит твой новый адрес, – предостерегла меня племянница.

– И на здоровье, меня-то здесь уже не будет.

Малгося разглядывала оставленные Гурским фотографии подозреваемых.

– А может, это все-таки не он? Может, впрямь твой старинный знакомый из Австралии? И рвется с тобой пообщаться.

– Со знакомым и я не прочь пообщаться. Значит, так. Если он опять тебе позвонит или заявится самолично, пусть оставит свой телефон и представится честь по чести. А я договорюсь с ним о встрече – где-нибудь в людном месте. Думаю, он не такой дурак, чтобы убивать меня публично.

– Ага, убьет тебя украдкой – и пикнуть не успеешь, – припугнула меня племянница. – А если серьезно, то мы все будем немы как могила и никому ни словечка о твоем отъезде.

– Наоборот! – возразил Витек, вставая. – Станем направо и налево свистеть, что ты собираешься к теплому морю, в южные края. Скажем, в Болгарию. Ведь ни один нормальный человек не намылится на Балтику, когда холода на носу. Завтра же и начнем свистеть…

Идею эту я одобрила, и Витек с Малгосей ушли, хотя и весьма обеспокоенные.

***

Разумеется, обо всех этих неудачах убийцы инспектор Рейкееваген не имел ни малейшего представления. Хотя он и понимал, что преступник должен опасаться единственного свидетеля, видевшего его лицо, но о безопасности этого свидетеля инспектор беспокоился не слишком рьяно. Он понял, что убийца уверен в себе настолько, что вряд ли опасается, что его кто-то опознает. Да и сама свидетельница подтверждала такую точку зрения, поскольку из целой кипы снимков так и не выбрала фото человека из «мерседеса». Но инспектору и в голову не приходило, что убийца не сможет принять свой истинный облик, пока не избавится от угрозы в виде польской бабы.

Но вот мысль о камуфляже в голову инспектору приходила. Ведь это что получается? Получены фотографии всех людей, так или иначе связанных с покойницей. Преступник обязательно должен находиться среди них, но его там нет! Неужели кто-то со стороны? Да быть того не может. Наверняка убийца из окружения Нелтье ван Эйк, только выглядит сейчас как-то иначе.

Польские полицейские давно уже твердили, что, возможно, преступник меняет свою внешность с помощью уловок, которые в ходу у актерской братии. Сплошной грим! Решив проверить их гипотезу, инспектор надумал поставить эксперимент – над собственной женой. Он рассказал супруге о своей проблеме и спросил, а сможет ли та поменять свою внешность? Расходы, разумеется, за казенный счет. Жена пришла в полный восторг, заявив, что помимо немалой, суммы ей понадобится целый день.

Вернувшись на второй день домой, инспектор на пороге собственной кухни обнаружил какую-то постороннюю особу, лет на десять старше его матери. Старуха была безобразно толста, обладала длиннейшим носом-крюком, а вместо губ под носом пролегала тонкая щель. Ресниц у нее тоже не было, зато в избытке имелись нечесаные патлы грязно-серого цвета. С трудом проковыляв в прихожую, чудище сдернуло с инспектора пальто и повесило на вешалку. «Новая прислуга!» – с ужасом подумал инспектор, испуганно поздоровался и робко спросил, дома ли хозяйка.

Карга мотнула седыми космами, что, видимо, означало утвердительный ответ, и перепуганный насмерть супруг бросился искать жену. Обошел всю квартиру: гостиную, спальни, детскую, столовую, кабинет, заглянул в ванную – жены нигде не было. А тут еще эта старая ведьма ходила за ним по пятам и что-то зловеще бормотала.

Инспектор почувствовал, что больше не выдержит ее присутствия. Прекратив беготню, он развернулся к старухе и вежливо осведомился:

– Мог бы я получить чашку кофе?

– Мог бы, – ответила ведьма голосом его жены. – Сейчас принесу. Ты и в самом деле меня не узнал?

Хорошо, что к этому времени инспектор сел за стол, иначе вряд ли удержался бы на ногах. Видя его состояние, супруга поспешно принялась сдирать с себя камуфляж.

– Нет! – заорал инспектор диким голосом. – Сначала фото! Я должен тебя запечатлеть.

Отщелкав каргу в разных позах и со всех сторон, инспектор с интересом принялся наблюдать за процессом возвращения супруги к прежнему облику. Очень довольная произведенным эффектом и одновременно встревоженная состоянием благоверного, жена молниеносно избавилась от тонкой каучуковой маски, седого парика и толстенных жгутов поролона, которые превратили ее стройную фигуру в неповоротливую кабанью тушу.

– В принципе, работа полицейского приучает к неожиданностям и потрясениям, – философски заметил инспектор Рейкееваген, – но от такого можно помереть на месте. А где дети? Они тебя видели?

– Они не полицейские, зачем их подвергать такому испытанию? – рассмеялась жена. – Сегодня они переночуют у бабушки.

Этот эксперимент вполне удовлетворил инспектора, но не его жену. Она не желала остаться в памяти мужа безобразной каргой, а потому решила опыт повторить, и результаты потрясли уже не только инспектора, но всю полицейскую комендатуру.

***

Ранним утром в комендатуру полиции с истошным криком ворвалась особа женского пола и потребовала немедленно провести ее к коменданту. Дежурный попытался оградить начальство от неприятной посетительницы, заявив, что того нет на месте, но особа лишь принялась громче вопить. Полицейские, разумеется, приструнили бы скандалистку, если бы не одно обстоятельство. А именно: нахалка (надо признать, совсем молоденькая и красоты неземной) назвала имена и фамилии всех инспекторов комендатуры, самого коменданта, заявила, что комендант в данный момент пребывает у себя, в кабинете номер 12, который расположен на втором этаже, где проводит ежедневную утреннюю оперативку. И на этой оперативке совершенно точно присутствует негодяй Рейкееваген, которого она и намерена вывести на чистую воду в присутствии начальства! Дежурный велел одному из полицейских сопроводить посетительницу в кабинет номер 12 (шут его знает, что это за особа), а сам проворно схватился за телефон.

Комендант выслушал доклад, что сержант Вендель ведет к нему какую-то истеричку, грозящую расправиться с инспектором Рейкеевагеном. Нет-нет, это не уличная истеричка, наоборот, вполне домашняя с виду, похожа на студентку из богатой семьи.

Дежурный только-только успел получить втык за то, что не узнал фамилию истерички, как дверь кабинета распахнулась и перед личным составом комендатуры предстала темноволосая красотка лет двадцати. Очутившись в кабинете, красавица извлекла из сумочки платок и промокнула глаза.

– Вы ко мне? – мягче, чем собирался, спросил комендант. – В чем дело?

Красотка махнула платочком в сторону инспектора Рейкеевагена.

– Вот этот господин знает, – прошептала она и всхлипнула.

Инспектор остолбенел. Комендант обратил на него суровый взгляд.

– Первый раз в жизни вижу эту даму, – решительно объявил Рейкееваген и посмотрел на девицу: – Ваша фамилия?

Девица беспомощно огляделась, по щекам ее потоком струились слезы. Она больше не скандалила, не вопила – видать, присутствие высшего полицейского состава привело ее в замешательство.

– Может, у вас имеется какой-нибудь документ, – сочувственно подсказал ей сидевший ближе всех старший инспектор, неоднократно обедавший и ужинавший в доме Рейкеевагенов.

Красавица тяжело вздохнула и перестала лить слезы.

– Рейкееваген моя фамилия, – сказала она голосом, знакомым всем присутствующим. – Как видите, собственный муж не узнал меня, хотя мы пятнадцать лет женаты. Я немного помолодела, не так, ли? Если пожелаете, могу раздеться… да не бойтесь, просто сниму грим, да и проклятый корсет слишком жмет…

Учитывая, что на сегодняшней утренней пятиминутке у начальства как раз обсуждался вопрос, как убийца мог изменить свою наружность, внезапное появление мадам Рейкееваген оказалось весьма кстати. Оправившись от шока, эксперты возбужденно загалдели, а Рейкееваген то подсовывал им фотографии ведьмы, то заставлял хорошенько оглядеть юную красавицу, ведь это он выдвинул предположение о возможном камуфляже.

Опыт, поставленный супругами Рейкееваген, удался во всех отношениях: жена останется в памяти мужа молодой и красивой, сотрудники убедились, что внешность свою человек может изменить до полной неузнаваемости, и, что совсем немаловажно, шеф тут же распорядился возместить инспектору Рейкеевагену все расходы на дорогостоящий эксперимент.

***

Несчастье, как известно, не приходит одно, с удачами же бывает по-всякому.

Очередная информация дошла до следователя случайно. Правда, поиски машины покойной ван Эйк не прекращались, но ее искали не слишком рьяно. А она нашлась.

Из отделения полиции в Нунспете, небольшом местечке под Зволле, пришло сообщение о «пежо», брошенном кем-то на полпути между Нунспетом и Зволле в безлюдной местности. Правда, слово «безлюдная» не очень подходит к Голландии, перенаселенной сверх всякой меры, больших пустошей там днем с огнем не найдешь, но небольшие порой попадаются. В данном случае это была даже не совсем пустошь, машину обнаружили на подворье одиноко стоящего заброшенного дома, можно сказать, на хуторе. После смерти престарелой владелицы дома там никто не жил, наследники как-то не спешили воспользоваться недвижимостью.

Механик из авторемонтной мастерской в Нунспете сообщил своему приятелю, полицейскому, что один из его коллег якобы видел у заброшенного дома бесхозный «пежо». Полицейский лично проверил слухи, обнаружил машину, и, на всякий случай, местная полиция решила сообщить о находке в Амстердам.

Рейкееваген тут же помчался в Нунспет. Полицейский, обнаруживший брошенный автомобиль, ждал его, и они вместе поехали к дому покойной Бернардины. И в самом деле, из сараюшки во дворе торчал зад «пежо». Похоже, раньше он был замаскирован ветками и травой, теперь же зелень увяла, листья высохли и осыпались, и маскировка исчезла.

Инспектор проверил – машина убитой Нелтье ван Эйк. К сожалению, следствие до сих пор не уделило транспортному средству покойной должного внимания, а следовало бы объявить в розыск.

Инспектора бросило в жар. Он срочно вызвал свою группу экспертов, те занялись работой, сам же инспектор пожелал встретиться с парнем, который нашел машину.

И тут возникло препятствие. Машину нашел Филип Фейе, который сегодня почему-то в мастерской не появился. Это всех удивило: парень был работящим и здоровым как бык, никогда не прогуливал, пил только пиво и наркотиками не баловался. Филип был из фермерской семьи, жили они в сельской местности, так что на работу ездил на велосипеде. Случалось, что иногда ненадолго опаздывал, но чтобы прогулять – нет, такого за ним отродясь не водилось.

Инспектор послал за ним человека, но и дома Филипа не оказалось. Мать удивленно сообщила, что сын отправился на работу.

Инспектор выяснил, что парень ездил по проселочной дороге, где машины страшная редкость, так что сбить его не могли. И все же до мастерской Филип не доехал. Так куда же он подевался?

Столпившиеся вокруг инспектора работяги из автомастерской в недоумении чесали в затылке. Парень тихий, спокойный, за девками чрезмерно не бегал. Трудяга, хотя и туповат малость, ну да, звезд с неба не хватал, но доброжелательный и всегда готовый помочь. В последнее время жаловался, что устает от дороги, да к тому же младший братец повадился тайком носиться на его велике и, понятное дело, раздолбал двухколесного скакуна. Филип мечтал завести машину – и быстро, и приятно, и крыша над головой. Да, разговоры про машину он завел после того, как обнаружил брошенный кем-то «пежо» во дворе старой Бернардины.

Тут инспектор встревожился не на шутку и велел своим людям прочесать окрестности старого дома. Долго искать не пришлось. Филип Фейе обнаружился недалеко от сарая – под старым раскидистым ореховым деревом. Беднягу пришибла огромная суковатая ветка, валявшаяся рядом с телом, – словно отломилась она от дерева и упала точно на Филипа, свернув бедняге шею.

Эксперты лишь с недоверием качали головами. Ну разве может ветка упасть с такой скоростью, чтобы здоровой молодой парень не успел отскочить в сторону. Он что, глухой был? Или в прострации? И с какой стати она вообще отломилась, дубина эта?..

– Разве что он ухватился за сук, хотел влезть на дерево, да сук обломился, и парень неудачно упал…

Может, и так, – недоверчиво пробурчал инспектор и обратился к местному полицейскому: – А ты ничего не заметил особенного, когда наткнулся на машину? И почему никого не оставил при ней?

Полицейский, рассчитывавший на благодарность, обиделся:

– А зачем кого-то оставлять? Столько времени простояла здесь, никто ее не трогал. И ничего необычного я не заметил. Парень, наверное, уже там лежал, за сараем, когда я приезжал, да мне ни к чему было осматривать округу.

– Лежал ли… Впрочем, тут слово нашему медэксперту.

Медик поддержал патрульного. Смерть наступила, по его мнению, ранним утром. Получается – когда парень ехал на работу. Но зачем он свернул с дороги? И почему оказался под деревом? Инспектору оставалось только опять обратиться к рабочим из автомастерской. Пусть парень и молчун, но что-то он все же говорил, хотя бы о найденной машине?

Рейкееваген решил допросить ближайших приятелей погибшего. Те жались, мялись, явно не желая трепать языком. Пришлось прикрикнуть. Вот тут-то и выяснилась причина, по которой Филип свернул с дороги.

– Дак поорешничать хотел, – буркнул наконец один из слесарей.

Нежелание приятелей Филипа разговаривать было связано с тем, что они чувствовали себя отчасти виноватыми в гибели парня.

Это они попросили его потрясти старое ореховое дерево и привезти им орешков. Вздыхая и запинаясь, перебивая друг друга, они наконец разговорились и начали с оправданий.

– Все равно орехи осыпаются, мы бы спросили разрешения у хозяев, так ведь нет хозяев-то… А орехи-то суперские! И кажется, растет этот старый орех аккурат у сараюшки, в котором та машина стоит. Филип когда в первый раз привез орешков, так и сказал – машина в сарае стоит, никто ее не трогал, словно забыли про нее. А странно, машина-то нестарая, не развалюха какая, модель из свежих, а уже неделю стоит никому не нужная…

– Говорите толком! – рассердился инспектор. – Филип Фейе сказал, что машину поставили в сарай неделю назад?

Суровый окрик испугал парней, они притихли, а потом загалдели все разом. Инспектор велел им замолчать.

– Говори ты! – кивнул самому толковому из четверки.

– Да какая неделя? – возразил тот. – Два месяца, почитай, прошло, и все мы помним, потому как это был единственный случай, когда Филип приехал на работу ни свет ни заря, за полтора часа до смены. Что-то с велосипедом у него стряслось, ну да его родители вам лучше скажут. Тогда отцу пришлось привезти его так рано, чтобы самому успеть на работу.

– Уж мы и посмеялись! – не вытерпел второй парень. – За бока держались от хохота, мол, теперь он все свои опоздания одним махом перекрыл. И даже для памяти в календаре тот день красным цветом отметили.

Рейкееваген потребовал календарь. Действительно, одно число было обведено красным фломастером. День, накануне которого, как предполагалось, убили Нелтье ван Эйк!

– А что случилось неделю назад?

– Дак неделю назад Филип наконец раскололся. Когда орешков притаранил. Тогда и рассказал. Ну, то, что два месяца назад видел.

После того как инспектор перечитал и обработал сбивчивые показания приятелей погибшего парня, у него получилось вот что.

Два месяца назад, по дороге домой, у Филипа вышел из строя его старенький велосипед и ему пришлось идти пешком, да еще и велосипед вести. На полпути он решил передохнуть и устроил привал у дома старой Бернардины. Сидел себе, попивал пиво. А тут к дому Бернардины подкатил какой-то тип на темно-зеленом «мерсе». Филип еще подивился, что надо такой стильной тачке в этом захолустье. Тип тот въехал в самые кусты, Филип еще подумал, что сейчас поцарапает свое сокровище, но тому, похоже, плевать было. Филипа водитель не видел, тот ведь тоже в кустах сидел. А минут через десять-пятнадцать приехала еще одна машина, как раз этот самый «пежо» из сарая, и тоже свернула к дому Бернардины. Только «пежо» за дом заехал, на ту сторону, где крыльцо. Мужик же вылез из своего «мерса» и тоже за дом побежал, за «пежо». И через минуту вернулся с бабой, то есть с дамой, крупная такая, немолодая. Оба к «мерседесу» подошли и что-то там делали, а что – Филип не видел. Багажник открывали, это Филип по звуку определил, вроде как туда что заталкивали или оттуда вытаскивали, а потом багажник захлопнули. Мужик опять за дом пошел, недолго пробыл там, вернулся, сел в «мерседес» свой и уехал. Филип подождал малость – ничего не происходит, бабы нет, так он из любопытства тоже за дом сходил – посмотреть, что с «пежо». Оказалось, что машину в старый сарай загнали, один зад торчал. А баба как сквозь землю провалилась. Выходит, они вместе на «мерсе» уехали, а «пежо» почему-то бросили.

– И что же, два месяца назад Филип так никому ничего и не рассказал? – недоверчиво спросил инспектор.

Парни искренне удивились:

– А чего рассказывать-то? Что баба с мужиком свиданку устроили и укатили на машине, а вторую на время припрятали?

– Но ведь вот теперь рассказал.

А это из-за орехов. Отправился за орехами в сад Бернардины и увидел, что «пежо» все еще стоит. Это ему показалось странным.

– А не говорил ли он случайно, как выглядел тот тип из «мерседеса»?

Парни растерянно переглянулись.

– Не-а, не говорил. О бабе говорил – большая такая, даже «коровой» обозвал. А про мужика… Нет, ничего.

– Про куртку его говорил! – вдруг вспомнил один из парней. – Черная, от дождя. Дико дорогой прикид. Классная, короче, куртяха.

Инспектор понял, что больше ему из парней ничего не выдоить, и задал последний вопрос:

– А когда вам Филип об этом рассказывал, еще кто-нибудь мог слышать его?

Парни привычно переглянулись и дружно пожали плечами.

– Да любой мог слышать, народу-то тусовалось рядом полно. У нас тут всегда так – заправка, мойка, сервис, с утра до ночи крутимся. А у Филипа-то голосище был будь здоров, мы же привыкли целыми днями перекрикиваться. Кто-то крикнул, чтоб завтра еще орешков от Бернардины притаранил. Вон господин сержант слышал, значит, и другие слышать могли.

На этом инспектор Рейкееваген закончил допрос парней и отправился беседовать с семейством Филипа.

Выяснилось, что в тот августовский день младший брат без разрешения взял велосипед Филипа, а ему оставил свою старую развалину. Филип тогда дико разозлился, но делать-то было нечего, поехал на развалине, а на обратном пути у него лопнула цепь и пришлось тащиться пешком. Домой явился злой как черт и первым делом выпорол брата, который к этому времени сумел сломать и новый велосипед. За младшенького вступилась мать, но отец вмешался и еще добавил постреленку, в общем, разразился семейный скандал. Они его надолго запомнили. Утром Филипу не на чем было добираться до работы, вот и пришлось отцу подбросить его в своем фургоне.

– А о том, что видел по дороге, он вам не рассказывал? – без особой надежды поинтересовался инспектор.

– А что он видел? – насторожилась мать.

Похоже, в семье парень держался особняком и особенно не болтал. Так что инспектор оставил в покое домочадцев покойного. Но теперь он твердо знал – бедный Филип был вторым человеком, который видел Сомса Унгера. Более того, не исключено, что Филип стал свидетелем убийства. Увы, только свидетель этот уже не в силах был помочь следствию.

Эксперты на месте преступления потрудились на славу. Тщательный осмотр всего подворья старой Бернардины давал основания полагать, что смерть Филипа Фейе не стала результатом нелепого несчастного случая. Под орехом он был не один. Умелый преступник знает тысячи способов скрыть свое присутствие. Он и хирургические перчатки на руки натянет, ни к чему лишнему не прикоснется, никуда не присядет, ни обо что не обопрется. Но летать он не умеет. И поневоле вынужден ступать по земле, оставляя отпечатки подошв.

И машины тоже ездят по земле.

Эксперты обнаружили человеческие следы, и то были не только следы Филипа. Кто-то побывал здесь, причем одновременно с жертвой, поскольку следы перекрывали друг друга. Более того, кто-то держался за сук. Возможно, конечно, это был сам Филип, который ухватился за сук, когда лез на дерево, вот только так хватаются за сук, когда собираются им замахнуться…

И следы автомобиля нашлись. Кто-то съехал с дороги к дому, потом развернулся и уехал. Увы, жухлая, но вполне упругая еще трава и опавшая листва не позволили протекторам оставить четкие отпечатки. Установить удалось лишь одно: машина приехала и уехала не далее как сегодня утром. Вчера вечером шел дождь, и он бы смыл все следы.

Если бы столичный инспектор не уделил особого внимания всем этим мелочам, никто бы не заметил их и смерть бедного парня признали бы просто несчастным случаем.

***

– Слушай, мы гении! – крикнула по телефону Мартуся. "– Мы нашли убийцу! Ты уже знаешь?

Поспешно выскочив из-за компьютера, я кинулась в гостиную, где на столе стояла початая бутылка красного вина. Очевидно ведь, что такая беседа потребует массы душевных и физических сил.

– А это зависит, о каком убийце ты говоришь, – откликнулась я. – О нашем, голландском, или у вас в Кракове свой появился?

– Да ну тебя! О нашем, конечно. Вот видишь, какая ты гениальная, а я работящая. Ты велела мне просмотреть все телефонные книги Европы – и вот результат.

– Я так понимаю, «девочки» на кого-то вышли. Подожди, не спеши, говори по порядку. Какая из девчонок?

– Если по порядку, то начинать надо с Малги Кузьминской. Но нашла одна из тех двух заграничных, помнишь? Наталья Штернер.

Я потянулась к полке над столом, где лежала бумажка со списком «девчонок».

– Из Штутгарта?

Ага, та самая. Юрек-Вагон расспрашивал ее через своих помощников, никого из его подозреваемых она не знала, но ей предложили посмотреть фотографии, и, представь себе, прежде чем она успела прикусить язык, у нее вырвалось, что одного знает. Ну, из тех, что на фото. И сразу пожалела, потому как он был ее хахалем, но ничего не поделаешь, пришлось признаться. И оказалось, что у него совсем другая фамилия, вовсе он не голландец, а швед, погоди… сейчас найду… вот, Герхард Торн!

– А у Юрека как его зовут?

– Минутку, я тоже записала… ага, вот. Мейер ван Вейн.

О, это уже интересно!

– Выходит, одно лицо, но о двух фамилиях.

– И двух национальностях, обрати внимание. Ведь это совсем подозрительно, правда?

– Еще бы. Но ты уверена? Может, просто случайное сходство?

– Какое там случайное! – возмутилась Мартуся. – Чтобы собственного любовника не узнать! Хотя они и это принимают во внимание и уже напугали ее предстоящей очной ставкой. Разумеется, она не призналась в любовной связи с Торном, сказала, что он просто ее хороший знакомый. Она ведь замужем. Но слово не воробей, и теперь она страшно переживает, что у него неприятности из-за нее будут, она ведь его любит, но мужа тоже любит и вовсе не хочет его лишиться.

– Кого именно? – сочла нужным уточнить я.

– Да обоих. Они оба ей дороги, каждый по-своему.

О, я прекрасно понимала чувства этой несчастной.

– А муж о нем знает?

– Да ничего он не знает, точнее, самого Торна знает, то есть не Торна, а ван Вейна, но о любовной связи жены не знает. И еще Наталья страшно злится на Малгу, что из-за нее получился такой паштет, а Малга, в свою очередь, ужасно переживает. В общем, ты понимаешь.

– Прекрасно понимаю. А дельце-то просто прелесть! И знаешь, эти голландские менты должны нас благодарить! – И тут я спохватилась. – Ой, ну втянули мы в грязное дело Мейера и Наталью, только что толку-то? Ведь это же не он.

– Как это не он? – возмутилась Мартуся. – Ты что хочешь сказать?

– Не он убийца! Не Мейер, как бы он ни назывался. Я тоже видела его фотографию, до дыр рассмотрела, но хоть тресни – у машины с трупом был другой человек, совсем другая рожа. Возможно, мы попутно раскрыли еще какую-то аферу, но убийство, к сожалению, остается не раскрытым.

Разочарованная Мартуся долго молчала.

– Но тогда как быть с Мейером? Он что же, обыкновенный аферист, каких там пруд пруди?

А у нас их мало, что ли? Да ты не переживай так, может, он просто двоеженец. В Швеции у него одна жена, в Голландии другая, в Штутгарте любовница, а в Париже и вовсе целый гарем…

– Вообще-то Наталья его давно не видела, – перебила меня Мартуся. – И ее особенно злит то, что узнали о нем теперь, когда она с ним почти порвала. Кстати, она себе нового завела. А Мейер, по ее словам, в последнее время растолстел и стал каким-то мямлей, такие ей не нравятся.

– Тогда почему же она так из-за него переживает?

– Потому что успела с ним подружиться. Привязалась к нему, по-человечески привязалась. Он очень умный и знающий, много дельного ей посоветовал, а она взяла и донесла на него. Вот и переживает. Такую свинью подложить человеку! Согласись, не очень красиво с ее стороны…

Я согласилась.

– Да ты сама хотя бы не переживай. Во-первых, она же не нарочно его выдала, просто у нее вырвалось. А во-вторых, раз он такой умный и ловкий, то как-нибудь отбрешется. Может, вовсе и не женат он на своих женах, а просто так. А я при первом же удобном случае расспрошу Гурского, чем все закончилось. Юрек-Вагон взял за правило обо всем ему докладывать. А мне Гурский докладывает, нелегально, конечно. Главное – ты, пожалуйста, успокойся.

***

– Одного свидетеля он уже убрал, – злым голосом объявил Роберт Гурский, стоя на пороге моей кухни. – Теперь лишь пани осталось кокнуть.

Вот интересно, почему все, приходя в мой дом, прямиком направляются в кухню? И только потом в салон. Кухня ведь немного в стороне, тогда как салон прямо по курсу. Так нет, непременно норовят сделать крюк – и шасть в кухню. Закрывать в нее дверь, что ли? Нет, закрытые двери я не люблю, предпочитаю открытые пространства.

Я достала бутылку с водой и с помощью щипцов для орехов сдернула металлическую крышечку.

– Значит, я не была такой уж единственной? – сладко заметила я. – Откуда он взялся, второй свидетель? И откуда известно, кто его убил? А вы не стойте там, проходите-проходите, там удобней, а воду я быстро вскипячу.

Гурский послушался и прошел в салон – разумеется, через кухню. И в самом деле, не возвращаться же в прихожую.

– Он встретился с убийцей раньше вас, так что это его следовало считать первым свидетелем, да узнали мы о нем совсем недавно. И к сожалению, уже после его смерти. Совсем молодой парень, автомеханик из небольшого местечка. Случайно подглядел встречу убийцы с жертвой, хотя как убивали – не видел. Но самого убийцу узнать бы явно смог.

И Гурский поведал печальную историю Филипа Фейе.

Вода вскипела, я заварила чай и принесла гостю.

– Как же все-таки убийца узнал о грозившем ему разоблачении? Побывал в автосервисе, в котором работал этот молодой человек?

– Знаете, это вполне разумное предположение. Или он сам случайно там оказался, или кто-то что-то слышал и ему потом передал. Парни орали на всю округу. Обычно голландцы народ сдержанный, но среди рабочих единственным голландцем был Филип Фейе, все остальные – гастарбайтеры, преимущественно из южных стран, и темперамент у них соответственный. Позже, на месте, где был убит Филип, хорошо поработали ребята Рейкеевагена, специалисты они классные, так что идентифицировали все микроследы и отпечатки пальцев.

– Бросьте, вы не хуже меня знаете, что отпечатки пальцев на древесной коре – это миф, легенда и неосуществимая мечта…

– А я говорю не о дактилоскопии. Но на коре видны примятости, полосы, кое-где она содрана. Дерево старое, кора мягкая и податливая.

Невольно глянув в окно, я порадовалась, что в моем саду нет ни одного старого, трухлявого дерева. А Роберт продолжал:

– Если кору как следует стиснуть, следы остаются. А кроме того, за сук хватаются по-разному, в зависимости от того, хотят ли взобраться на дерево или этим суком кого-то пристукнуть.

– Вам лучше знать, я уже довольно давно не лазаю по деревьям…

Гурский помолчал, с наслаждением прихлебывая чай. К моим комментариям он привык, они его почти не раздражали. Тешу себя предположением, что иногда даже помогали.

– Парень он был довольно медлительный и не очень сообразительный, ничего не стоило захватить его врасплох. Полагают, что сук отломали заранее, а когда парень нагнулся, собирая с земли упавшие орехи, убийца и ударил его изо всех сил по голове.

Я уже так и видела, как негодяй затаился, крепко-прекрепко сжимая руками дубинку. Вот он замахивается – и дубина лупит по голове ничего не подозревающую жертву.

– А как он узнал, что парень окажется под тем орехом и когда именно окажется?

– Да все из того же разговора в автомастерской.

Я лихорадочно обдумывала услышанное. Меня по-прежнему поражало необычайное проворство преступника, его удивительно стремительные перемещения. Теперь кое-что прояснялось: раз ему удалось завлечь Нелтье в укромное место недалеко от Зволле, дальнейшее становилось уже не столь сложным. На всякий случай я пообещала себе не соглашаться на встречу в укромном месте – с кем бы то ни было.

Гурский задумчиво произнес:

– Он упорно пытается избавиться от свидетелей, видевших его истинное лицо. Рейкееваген уже все мозги сломал, чувствует, что преступник где-то под самым носом крутится, выступая в нескольких обличьях. После того как жена доказала ему на собственном примере, что грим и переодевание меняют человека до неузнаваемости, его уже ничем не удивишь.

– Ну да, а наш преступник занимается этим много лет, представляю, как он наловчился менять внешность. Наверное, ему до ужаса хочется наконец, стать тем, кто он есть, принять свой истинный облик, который никому не известен.

– Никому, кроме вас, пани Иоанна. Дойдет до вас когда-нибудь эта истина?

– Давно дошло! – разозлилась я. – Только вот что мне делать, а? В Китай эмигрировать? Что-то не хочется. В Индонезию? Там пиявки…

– Всегда держать включенной сигнализацию.

О, и этот туда же! А я ведь не сдержала слова, данного племяннице и ее мужу. Ну как я признаюсь Гурскому, что от этой чертовой сигнализации одна сплошная напасть? Не везет мне с этими штуковинами. Вот как, скажите на милость, забыть то кошмарное утро, когда я проснулась, встала и тихо-мирно побрела себе на кухню, кофе приготовить? Внезапно завыло что-то такое страшное и громкое, что я подпрыгнула и кинулась к окну, решив, что это у какого-то идиота включилась автосигнализация. Мимо действительно проезжал какой-то кретин. Но кретин проехал мимо, а вой не прекратился и даже не утих нисколечки. Тогда я вышла во двор и обнаружила, что над моим гаражом что-то истерично мигает и воет именно оттуда. Со всех ног я кинулась тогда к телефону и успела-таки остановить патруль, который уже собирался выезжать на место преступления.

Или вот еще расчудесная история. Вернулась я после глобальных закупок продовольствия – с багажником, набитым до отказа, открыла гараж с помощью пульта, въехала, вылезла из машины, с трудом отволокла сумки в дом, и там-то на меня и обрушилось завывание. Эта тварь механическая включилась сама по себе, без всякого моего усилия. Опять пришлось звонить в полицию, извиняться…

А когда у меня в багажнике пролилось, что-то вонючее и пришлось проветривать? Витек тогда велел держать гараж открытым и запереть лишь на ночь. В полтретьего утра я проснулась – кто-то ходил по дому. Пришлось встать и выйти в прихожую. Увидев Витека, я спросила, чего это он заявился с визитом в такую рань. Случилось что?

– Ничего не случилось, – ответил Витек. – Спи дальше.

Успокоенная, я вернулась в постель и заснула сном младенца. На рассвете, как известно, спится лучше всего. А утром выяснилось, что я, конечно же, не заперла на ночь гараж и в него проникли кошки. Пока они знакомились с самим гаражом, все было в порядке, а вот когда полезли выше, включилась проклятая сигнализация. Она выла и выла, всю округу переполошила, не разбудила лишь одну меня. Дежурный позвонил Витеку, которому до меня десять минут езды, тот и приехал вместе с патрулем.

Таких примеров я могла привести сотни, вот почему к сигнализации у меня выработалась стойкая неприязнь.

– А что у вас новенького о подозреваемом, который пользуется двумя фамилиями?

Гурский ошарашенно уставился на меня:

– А пани откуда об этом знает?

– Неужели вы думали, что Наталья из Штутгарта не проболтается? Юрек-Вагон его уже поймал?

Гурский тяжело вздохнул.

– Пока нет. Мейер ван Вейн по служебной надобности разъезжает по всей Европе, но инспектор Рейкееваген бдит и отловит его, как только тот вернется.

– Нельзя предоставлять ему свободу действий. Неужели вы, специалист своего дела, не знаете, что иногда подозрительного субъекта следует посадить под арест, пусть временно, чтобы тот не успел скрыть следы своего преступления?

– И это говорит особа, которая сама же оправдала его? Объявить его сейчас в розыск недолго, но это может впоследствии дорого обойтись полиции, учитывая, что дело касается такого крючкотвора, как адвокат ван Вейн. Но раз уж пани со своими приятельницами вовсю обсуждают действия следственных органов, может, поделитесь выводами, к которым вы пришли? Или новыми открытиями?

И я поделилась предположениями, о которых недавно говорила Мартусе. На открытия они, конечно, не тянули, но лучше уж о моих гипотезах беседовать, чем о сигнализации.

Выслушав меня, Гурский задумался, устремив взгляд на пустой чайник. Я поспешила заварить свежий чай.

– Вы, разумеется, отдаете себе отчет в том, что я не имею права знакомить вас с деталями следствия, но я это делаю. И делаю исключительно потому, что вас иногда посещают удивительные озарения. Вот и сегодня…

Затаив дыхание, ждала я окончания фразы. Но Гурский, вместо того чтобы сообщить, что же такого гениального я выдала сегодня, вдруг резко сменил тему:

– А знаете, специалист никогда не сделает такой глупости, какую профан отколет запросто. И наоборот. Вот мы с Рейкеевагеном убеждены, что наш убийца – отличный специалист сразу в трех областях: в компьютерах, финансах и юриспруденции. Но по части убийства он дилетант и действует соответственно. У него есть поддельные документы, он мастерски меняет свой облик. Тут к нему претензий нет. Но в убийствах он явный любитель, и пока его спасает удивительное везение. Не повезло ему только раз – когда на стоянке наткнулся на пани. Он позволил вам увидеть его истинное лицо. Но почему он тогда был не загримирован? Ведь он ехал с места убийства, и резонно предположить, что такой мастер маскировки должен был позаботиться об этой стороне дела. Так, возможно, жертва знала его как раз в настоящем его обличье?.. Но в любом случае, с пани ему не повезло в первый и пока последний раз. Посудите сами – он случайно узнает, что был второй свидетель. Так же случайно узнает о планах этого свидетеля отправиться в уединенное место, следует за ним и убивает!

Тут я перебила Гурского, боясь упустить мелькнувшую мысль:

– Погодите минутку, пан, я ведь думаю глазами, а не тем веществом, которое якобы содержится в моей голове. И вот что я увидела: убийце вовсе не обязательно было самому слышать разговор в автосервисе. Услышать мог кто-то из ожидавших своей очереди на обслуживание или сидевший в нужнике. А потом этот человек опоздал на какую-нибудь встречу и, чтобы реабилитироваться, рассказал забавную историю. Так что убийца мог ее услышать уже в пересказе. В общем, как и с машиной Эвы Томпкинс.

Гурский внимательно выслушал меня и невесело рассмеялся.

– Ох, не завидую я инспектору Рейкеевагену. У него и без того голова идет кругом, а пани еще подбросила работку. Однако это отнюдь не избавляет пани от необходимости всегда, слышите – всегда! – включать сигнализацию! И плевать, что она так ужасно воет!

***

Соме Унгер, на время превратившись в агента-риелтора, наконец-то узнал, где же на самом деле проживает эта хитрая мегера.

Местечко оказалось совсем недурным. И как удачно, что выбрал роль риелтора! Просто знак свыше! В этом районе новостро?.: нет более банальной фигуры, чем агент по торговле недвижимостью. Можно целыми днями околачиваться там, беседовать с застройщиками, выспрашивая подробности о планировке нужного дома.

Соме выследил-таки племянницу карги, но под самый конец все же потерял в надвигающихся сумерках. Так что пришлось не один день потратить, разыскивая дом проклятой бабы. Спрашивать Соме не хотел, поскольку ее смерть должна была выглядеть несчастным случаем. Незачем, чтобы кто-то запомнил, как он интересовался домом Хмелевской. Сам найдет. Или с помощью Малгожаты Конопацкой – должно же ему повезти. И повезло! Собственными глазами видел, как проклятая каракатица прощалась с племянницей, а потом долго стояла на крыльце и махала вслед машине.

С этого момента Соме Унгер активно заинтересовался строящимися апартаментами по другую сторону улочки.

В качестве несчастного случая идеален был бы взрыв бытового газа, но, увы, фокус с газом не проходил – она, видите ли, пользовалась исключительно электричеством. Ладно, пусть тогда свалится с лестницы – тоже неплохо, хоть одна лестница должна же иметься в ее доме. Но для того, чтобы инсценировать несчастный случай в доме, надо как минимум в этот дом попасть. А сначала как следует разглядеть обстановку. Но с этим возникли трудности. В доме старой перечницы было столько окон, что его непременно заметят, если он станет методично заглядывать в каждое из них. Разве что изучить окна с тылу, со стороны сада, где никого нет.

Дождавшись, когда каракатица выползла из дома и куда-то укатила, Соме перелез через забор, быстро юркнул за дом и заглянул в первое окно. Вот вам, пожалуйста, и лестница! Он переместился к другому окну. А вот и камин! Очень хорошо, можно организовать пожар. Хотя нет, пол перед камином покрыт железным листом, а занавески и шторы далековато.

Внезапно со стороны калитки донесся какой-то шум. Соме осторожно выглянул за угол. Какие-то люди втаскивали на участок два тяжелых ящика. Да они направляются в сад, как раз в его сторону! Пришлось спешно ретироваться.

Он продолжал обдумывать несчастный случай. Карга курит. А что, если она наглоталась снотворного и заснула в постели с сигаретой? Она водит машину. Устроить небольшую автокатастрофу, это он сумеет. Тормоза подпортить или рулевое управление… Но тогда нужно, чтобы машина вышла из строя, например, на трамвайных рельсах перед несущимся трамваем. В противном случае что ей стоит всего-навсего покалечиться.

Конечно, проще всего было бы застрелить эту обузу – когда она вечерами кормит свою кошачью свору. Но тогда какой же это несчастный случай?

Когда Соме в очередной раз приехал к дому, ведьма исчезла. Там теперь проживала Малгожата Конопацкая.

Что ж, похоже, надо переходить к решительным действиям.

***

Инспектору Рейкеевагену удалось поймать Мейера ван Вейна, когда тот вернулся наконец из своих служебных поездок. Он вызвал… нет, пригласил адвоката для дачи показаний.

Начал с того, что очень вежливо поинтересовался, знает ли он Наталью Штернер из Штутгарта. На что подозреваемый ответил не сразу. Помолчал, вздохнул и заговорил:

– Что ж, у каждого из нас найдется что скрывать. Знакомство с этой дамой никоим образом не связано с преступлением, это мое сугубо личное дело, и я счел себя вправе умолчать о нем. Вижу, однако, что для вас, инспектор, этот момент моей биографии представляет какую-то ценность. И хотя меня он компрометирует, скрывать я ничего не стану. Да, мы знакомы.

Инспектор не стал спрашивать, почему ван Вейн не внес эту даму в список своих знакомых. Причина была яснее ясного.

– В таком случае прошу вас сообщить следствию, кто такой Герхард Торн, гражданин Швеции, – еще вежливей поинтересовался инспектор.

Ван Вейн вздохнул и с обезоруживающей искренностью признался:

– Понятия не имею. Полагаю, живет на свете такой человек, поскольку мне как-то довелось мельком видеть его визитную карточку. И имя застряло в памяти. Инспектор, неужели я в самом деле вынужден исповедаться полиции в маленьких тайнах своей личной жизни? Но меньше всего мне хотелось бы, чтобы моя исповедь записывалась на магнитофон.

– Вы вправе позвонить своему адвокату.

– У меня нет ни малейшего желания еще и его приобщать к сугубо приватным вопросам. Не вижу необходимости. Я вправе отказаться отвечать вам, но мне хватает ума предвидеть последствия такого отказа… Позвольте подумать.

Следователь позволил, но совсем недолго, и после паузы напомнил, что расследует убийство. Что же касается личной жизни свидетелей, то не в привычках полиции разглашать ее, если она никак не связана с расследованием.

И ван Вейн поведал, что обладает очень странной чертой характера. А именно? Тяжело признаваться, но он… боится женщин. Не всех, нет, а таких… темпераментных, агрессивных, нахальных, которые присваивают тебя целиком, с потрохами, и распоряжаются тобой, как собственностью. Вот и познакомившись с Натальей, он почувствовал такую агрессивность, а потому представился чужим именем. Хотя как женщина она ему нравилась, и какое-то время они были близки. Какое время? Ну, несколько лет. И даже потом подружились, да-да, любовные отношения постепенно сменились чисто дружескими. Для Натальи Штернер он так и остался шведом Герхардом Торном. И он умоляет полицию не выводить его на чистую воду, иначе пострадает его доброе имя. Он ведь известный адвокат…

Инспектор понял, что знаменитый юрист просто-напросто трусливый бабник.

Тем не менее он еще долго мурыжил несчастного, заставляя вспоминать, когда, где и при каких обстоятельствах тот видел визитную карточку Герхарда Торна.

Ван Вейн изо всех сил напрягал память, но вспомнил лишь, что это было в каком-то многолюдном обществе, то ли на вернисаже, то ли на конференции, и точно до знакомства с Натальей Штернер. Должно быть, лет пять назад. Вот и все. Больше он ничего не помнит, в том числе и самого Торна. Возможно, его не видел вовсе. И его именем он воспользовался лишь однажды – при знакомстве с Натальей.

Инспектор Рейкееваген был само хладнокровие, хотя внутри у него все так и бушевало. Еще одна версия сгорела дотла. И инспектор принял решение. Пусть он и не любитель подобных мер, но ничего другого не остается…

***

– Ты где? – нервно спросила телефонная трубка голосом Мартуси.

– В Песках, – сообщила я в ответ чистую правду. В отличие от подруги я пребывала в состоянии благостном. – А что?

– Ну вот, еще дальше уехала от меня! Теперь с тобой уж точно только по телефону пообщаешься. Я не знаю, что делать!

– А что случилось? – все так же доброжелательно поинтересовалась я.

– Тут до меня по цепочке дошло… Знаешь, они все просто недоразвитые какие-то…

– Кто?

– Да все эти девчонки. Взять ту же Наталью из Штутгарта. Оказывается, все было наоборот, так почему сразу не сказать?

– Погоди. Успокойся. Мне надо сесть.

– А ты где? Знаю, в Песках, но где конкретно?

– Конкретно на пляже, и тут поблизости вижу бревно… Ну вот, хорошо, села, теперь и поговорить можем. Ой, сучковатое какое! Ну да ладно. Продолжай, но постарайся спокойно.

Я поудобнее устроилась на сосновом бревнышке, выброшенном морем. Какое все же это наслаждение – море! Волны лениво плескались у самых ног, северо-восточный ветер дул едва-едва. Если он сменится на южный, то на берег может нанести всякого янтарного мусора – водорослей, деревянной трухи, рыбьих останков и прочей гадости, в которой ненароком запутался кусочек янтаря. Я любовалась морем, но Мартусю слушала внимательно.

– Представь себе, – тараторила подруга, – эта кретинка только сейчас одумалась. Оказывается, это не она растрезвонила о машине Эвы Кузьминской. А этот ее швед вовсе никакой не швед! Хотя она и раньше про шведа догадывалась, потому что ее муж знает его, но совсем под другим именем. Но ей плевать, поскольку она его обожает. Подумаешь, имя сменил, значит, надо было. И про машину это не она ему сказала, а, наоборот, он ей! А на вечеринке одноклассниц она вспомнила его идею и пересказала Малге, которая как раз собиралась к Эве в Лондон. В общем, они теперь не могут решить, как поступить. Рассказывать полиции или не рассказывать!

– Думаю, Юрек-Вагон должен узнать об этом немедленно. Но ты лучше сама ему не звони, а то будешь тарахтеть, как сейчас, и он ни слова не поймет.

– Ну, знаешь! – возмутилась Мартуся. – Почему это не поймет? Ты не говорила, что он дурак.

– А он и не дурак.

– Ив чем тогда дело?

– Послушай, давай я попытаюсь толково изложить твою информацию. Разумеется, речь шла о машине Эвы, которая Томпкинс…

– А разве я не имею права на нервной почве позабыть, за кого она вышла замуж?

– Имеешь, имеешь. За Томпкинса она вышла. И когда Малга гостила у Эвы в Лондоне, они беседовали о любовнике Эвы, об их совместной поездке, и Малга посоветовала ей…

– Да нет же! Неужели я так сумбурно тебе все изложила?

– Да, есть немного, – вежливо ответила я, хотя в любых других обстоятельствах выразилась бы куда как крепче.

Но так уж благотворно влияет на меня море, тут я становлюсь сущим ангелом.

– Лучше я тебе сразу суть сообщу, – обиженно сказала Мартуся. – И ты права, с инспектором лучше мне не разговаривать. Так вот, этот ее Двуличный… В общем, они встретились, Наталья и ее любовник с двойным именем, сразу после того как она вернулась с вечеринки. И этот самый Двуличный…

– Послушай, а ты не могла бы называть его по имени?

– Так ведь у него два имени, откуда я знаю, какое правильное. А если честно – оба позабыла. И вообще, Двуличный мне больше нравится.

Я все же напомнила, что любовника Натальи именуют Герхард и Мейер, но, откровенно говоря, мне понравилось прозвище, которое дала ему Мартуся.

– Ну ладно, пусть будет Двуличным. Встретились они и…

– И поболтали о ее поездке в Краков. Наталья никак не могла вспомнить, каким образом разговор перекинулся на машины, но это именно Двойник посоветовал на время спрятать машину в знакомом гараже. Наталья уверена, она упомянула Эву. Дескать, что ей, Эве, делать с машиной, не ехать же с хахалем на двух машинах, а Двуличный, значит, и посоветовал… Слушай, теперь я толково говорю?

– Очень толково, по порядку и весьма неглупо, – похвалила я.

Воодушевленная похвалой Мартуся продолжала:

– Двуличный даже удивился – в чем проблема? А для чего существует гараж хахаля? И Наталье идея так понравилась, что она сразу позвонила Малге, а Малга как раз собиралась ехать к Эве, и Эве идея тоже понравилась. И выходит, не Наталья разболтала, а наоборот. И вспомнила она все это по очень страшной причине…

Тут Мартуся замолчала – видно, решила потомить меня, отомстить за то, что я вечно ее шпыняю. Но я нисколько не рассердилась.

Море! Вот если бы я находилась в горах, уж наверняка перегрызла бы горло первому, попавшемуся под руку.

– Ну! – почти нежно поторопила я. – Выкладывай свою страшную причину.

– Наталья в те дни встречалась и со вторым своим хахалем, Деккером Как-то-там. Вот она немного и сомневается, на тысячные доли процента, но сомневается – а не с ним ли она беседовала на эту тему… В общем, мог быть это вовсе не Двуличный, а Деккер! Но главное, что идею про гараж подкинул кто-то из них.

– Подожди, – удивилась я, – почему же тогда Наталья так взволновалась, когда у нее вырвалась фамилия Двуличного? Выходит, она давным-давно знала, что он Двуличный…

– Так она ведь знала, так сказать, полуофициально, а тут полицейский допрос, а она возьми и брякни. Вот и разнервничалась. Испугалась, что Двуличный на нее ополчится, если она ему этим признанием в каких-нибудь махинациях его подгадит. И вообще, она-то его знала как шведа, это муж ее знал его под другим именем. И что теперь?

– А теперь у меня задница совсем одеревенела. И курить хочется, а я на пляж сигареты не беру специально. Но потерплю, давай еще разок все повторим, а затем я позвоню Гурскому. Пусть он осчастливит Юрека-Вагона новыми открытиями. Особенно новостью про Деккера.

Так я и поступила. Прямо на пляже повторила Гурскому известия от Мартуси, лишний раз порадовавшись изобретению – мобильному телефону с роумингом. Гурский слушал, не перебивая. А когда я закончила, сказал, что немедленно перезвонит Юреку-Вагону.

***

Инспектор Рейкееваген сохранил спокойствие лишь потому, что был голландцем, а голландцы, как известно, народ уравновешенный и напрочь лишенный темперамента. В списке из трех подозреваемых Фридрих де Роос переместился на последнее место. Инспектор и вовсе снял бы с него подозрения, если бы не полное отсутствие алиби у этого беззаботного подлеца на самые критические моменты.

И все же одно железное алиби у Рооса имелось. В тот момент, когда Филипа Фейе огрели по голове тяжеленным суком, Фридрих де Роос шел на посадку в аэропорте Рима – да еще в компании двух знакомых бизнесменов, у которых не было причин врать и покрывать его. Так что находиться вблизи дома покойной Бернардины он никак не мог.

В гонке подозреваемых вперед вырвались Деккер де Хас и Мейер ван Вейн, и шли они ноздря в ноздрю. Любой из них мог оказаться таинственным Сомсом Унгером. Увы, инспектор был лишен возможность подвергнуть экспертизе внешность этой парочки. Закон запрещал ему хватать подозреваемых за волосы, проверяя, не парик ли это, или пытаться сорвать с лица каучуковую маску, или тыкать в глаза, чтобы извлечь цветные линзы.

Но один запрет инспектор все же нарушил, и касалось это нарушение финансовой сферы.

***

Соме Унгер понял – это конец. Нельзя тянуть ни секунды, он должен немедленно исчезнуть, Соме Унгер должен умереть. А ему останется прежний, истинный облик, в котором он и заживет на доходы от своего немалого состояния, нажитого абсолютно законным способом. Много лет готовился он к этому моменту, появлялся в безопасных местах в своем настоящем виде – сначала геолога-поисковика, в нужный момент превратившегося в удачливого золотоискателя. И этот неутомимый исследователь земных недр жил, общался, уезжал и приезжал. Сотни людей, если понадобится, подтвердят, что этот трудяга вот уже четверть века неутомимо путешествует по свету. Удивительный везунчик! Одни бразильские изумруды чего стоят! Об этой его находке даже в газетах писали.

Единственным препятствием на пути к беззаботной жизни оставалась старая ведьма. И с этим пора кончать.

***

Мобильник я всегда и всюду таскаю с собой, отловить меня по нему можно везде, где существует мобильная связь. Обычно меня отлавливали в приличных местах: в кресле парикмахера, в кухне моих друзей, в собственной машине – еще до того, как я включила зажигание. Или на пляже, как это недавно сделала Мартуся.

Эльжбета Гонсовская, мать красавицы Яди, отловила меня в дверях парикмахерской.

– Ах, проше пани, я уж и не знаю, что делать с моей глупой дочкой! – затараторила она. – Только подумайте, она собирается приехать сюда на праздники вместе со своим английским полицейским. Нет, вы представляете?

– Очень даже представляю. Моя внучка тоже приезжала к нам со своим женихом. По-моему, очень правильное решение. Он вам нравится?

– Сама не пойму… Вы полагаете… Но ведь он же в конце концов женится на ней!

– Ну, знаете ли… случаются несчастья и похуже.

– Но как это так? В чужой стране?

– А каков он из себя? Пани видела его фотографию?

– Вот именно, не видела! Дочка говорит, вполне хорош собой. Но я не об этом хотела с пани поговорить, просто вся эта история так меня удручает, так удручает…

Не очень-то она ее удручала, в голосе взволнованной матери слышалась не только озабоченность, но и радость, и женщине хотелось, чтобы кто-нибудь разделил с ней эти противоречивые чувства. В какой-то момент я перестала слышать собеседницу, продолжала автоматически говорить какие-то банальности, а сама переключилась на весьма неожиданную мысль.

Преступление, в котором я числюсь главным свидетелем и в расследовании которого принимаю теперь столь деятельное участие, практически остается для меня где-то в стороне. Кроме убийцы, я не видела ни единого человека (кроме Гурского, конечно) – ни свидетелей, ни подозреваемых, ни даже сыщика. Я никогда не видела Эвы Томпкинс, инспектора Рейкеевагена, Нелтье ван Эйк, Янтье Паркер, Натальи из Штутгарта, Гонсовских, даже Ядю и ее полисмена не видела, что уж говорить про Марселя Ляпуэна и консьержа его дома. Ну ладно, консьерж – персонаж второстепенный, в отличие от убитого Филипа Филе… то есть Фейе, в общем, его я тоже в глаза не видела. Словом, сплошь оптические упущения, а я ведь недаром говорила Роберту Гурскому, что самое важное для меня – видеть…

– …Два раза про вас уже спрашивал, такой расстроенный, что никак не может с пани встретиться, – уловила я слова Гонсовской. – И представился культурно, даже паспорт показал, ну я и сказала ему, что сейчас пани находится в Песках. Вспомнила, как пани мне об этом говорила, а в Песках и нам с мужем довелось побывать, только летом, конечно. Это недалеко от Морской Криницы, правда? А может, мне не следовало ему об этом говорить?

– О боже! Повторите, пожалуйста, кому вы об этом сказали? Какому-нибудь журналисту?

– Нет, он говорил, что недавно приехал из-за границы, причем буквально на несколько дней, и какие-то ваши общие знакомые что-то просили его передать вам…

– Как он представился? И телефон свой дал?

– Телефона не дал, а фамилия у него… сейчас вспомню… Да, Осадчий. Стефан Осадчий.

– А как он вообще на вас вышел?

Пани Гонсовская вроде как смутилась.

– Из-за Яди… Точнее, из-за Эвы. Он их знает, Эву с мужем. На днях встречался с ними в Англии, они разговорились и вас упомянули, ну, о том, что пани присутствовала при преступлении… А он тут ужасно обрадовался, поскольку как раз едет в Польшу и у него есть поручение – найти пани Иоанну… Или что-то в этом духе… точно не скажу. Но в конце концов он пришел к нам.

Все ясно. До Гонсовской добрался убийца, разыскал все же меня.

Ладно, это приятное известие обдумаю потом.

– Хорошо, черт с ним. А Ядя пусть пришлет вам фотографию своего поклонника, вот и посмотрите, каков парень. Да, кстати, а как выглядел этот Осадчий?

– Симпатично выглядел, – снова оживилась пани Гонсовская. – Уже не молод, седой, но из тех, что хорошо сохранились. Правильно пани посоветовала, пускай пришлет. Всегда лучше сначала фото, потом оригинал…

Осадчий, Осадчий… Сперва через Малгосю ко мне подбирался, теперь через Гонсовскую… И подобрался-таки!

Мне уже было не до прически. Требовалось хорошенько подумать. Но первым делом позвонить Гурскому.

– Официально пану заявляю, что ни слова не скажу и позволю себя убить, если Юрек-Вагон не пришлет мне свою фотографию вместе с супругой. Впрочем, пусть и два отдельных фото, мне без разницы. Должна же я знать, с кем имею дело, а узнать могу только глазами. Фото послать теперь – раз плюнуть, можно и по всем этим вашим новомодным обезьяньим почтам…

Роберт встревожился.

– Пани Иоанна, что случилось?

– Он нашел меня! Описание его внешности пан может получить и от Малгоси, моей племянницы, и от Эльжбеты Гонсовскрй, матери Ядвиги. Ага, а также от самой Яди и Эвы Томпкинс. Он их в Лондоне обо мне расспрашивал. Возможно, и еще кого расспрашивал, но о других я пока не знаю.

Помолчав, Гурский произнес:

– Рейкееваген уже знает об этом. От Бартлетта. Тот случайно присутствовал при разговоре юной Гонсовской с ее матерью и сразу понял – вот оно! У голландцев исчез первый подозреваемый, и все сразу почувствовали – конец близок. Ведь он всю дорогу пользуется поддельными документами, а сами подумайте, сколько времени можно выдавать себя за кого-то другого? Если он давно и тщательно, до мелочей, продумал всю аферу, если долгие годы проделывал эти штучки с лицом и телом, то наверняка решил, что сейчас самое время сбросить чужую шкуру и вернуться в собственную.

– И теперь будет выглядеть как тогда, на стоянке в Зволле?

Рейкееваген уверен – покойная Нелтье застала его врасплох, иначе бы и она долго гадала, кто такой Соме Унгер. У них были сложные отношения, женщина решила сразу отомстить и за пренебрежение ею как… дамой, и за финансовые махинации. Как они договаривались о встрече – пока никто, кроме преступника, не знает. Во всяком случае, он убил ее, будучи в своем истинном виде. Возможно, именно в таком облике она его знала, а может, лишь в образе Мейера ван Вейна. И он звонил ей голосом ван Вейна, назначая встречу на подворье старой Бернардины. А там убил. И вы имели счастье видеть убийцу в его настоящем виде. Узнав, что и Филип Фейе видел его в день убийства, а значит, тоже в истинном облике, он быстро разделался с парнем. Теперь вернуться в свой настоящий вид мешаете только вы.

– А каково его настоящее имя?

– Этого никто не знает. Сейчас он воплотился в образ Стефана Осадчего. Настоящего Осадчего мы уже нашли. Проживает он… точнее, пребывает в Париже, это бездомный бродяга. И не поручусь за то, что еще жив. Фальшивый же Осадчий позавчера буквально ускользнул у нас из рук, опять повезло подлецу. И помереть мне на этом месте, если пани не стала отныне его главной целью, к пани устремлены все его помыслы…

Он еще издевается! Что ж мне теперь, сидеть и дрожать от страха?

– Очень приятно, что есть еще на свете человек, который так жаждет меня видеть, – в тон Гурскому ответила я. – Ладно, буду сторониться седых…

– Ради бога! – уже по-настоящему взмолился Гурский, – будьте же серьезны! У нас сейчас нет людей, чтобы приставить к вам охрану, и я в отчаянии. Просто не знаю, что с вами делать!

– Придушить! – пробурчала я. – Мерзавец орудует в нашей стране, где до сих пор существует проклятая прописка. Он ведь где-то поселился, не так ли? Гостиницы, просто снял квартиру или комнату. И везде надо предъявить документ. Это вам не Голландия…

– Ох, не смешите меня! Ну пожил он несколько дней в отеле «Собеский», и все. А сейчас нашел укромное местечко, так неужели хозяйка торопится в полицию, чтобы прописать постояльца, можно сказать, лишиться свалившегося на нее счастья? Зимой подвалило, жилец объявился. Они летом-то за постояльца горло друг дружке перегрызут, а уж в эту пору на взморье… А вы тоже хороши. Обязательно нужно было так раскрыться перед Гонсовской?

Да, Гурский прав. Теперь я вспомнила, что рассказала пани Гонсовской, как сама видела преступника, потом сама же сообщила женщине свой адрес, она приходила ко мне, и я упомянула о предполагаемой поездке к морю.

– А вы с вашим Юреком-Вагоном всерьез считаете, что теперь он скрылся от всех прежних знакомых, от всего света, преобразился ненадолго в седовласого Осадчего и занимается тем, что планирует мое убийство? Но он же не дурак, знает, что вы теперь можете составить его фоторобот…

– И вся польская полиция кинется отлавливать седоватых мужчин?

– А почему бы и нет? Вот я своими глазами видела, как все польские гаишники хватали без разбору всех вульгарных блондинок в маленьких «фиатах» по всей трассе от Млочин до Мокотова.

Гаишники могут себе позволить, они проводили охоту на проституток. А вот вы, отдаете ли вы себе отчет в том, что не только пани Гонсовская, а все Ломянки уже трубят о сенсации: знаменитая Иоанна Хмелевская собственными глазами видела убийцу? Может, вы не в курсе, что в нашей стране вы весьма популярная личность? Возможно, не в такой степени, как, скажем, Марыля Родович, но все же. Так он мог разузнать о вас из одних только слухов, а Гонсовская всего лишь преподнесла ему на блюдечке точный адрес. Вы где сейчас? Конкретно? Ага, так я и знал! И вот что еще. Надо честно признаться, что мы в чем-то очень обязаны Гонсовским. Ядя сразу же обо всем рассказала Бартлетту, а тот немедленно связался с Рейкеевагеном. Тот – с нами. И теперь мы этого Осадчего схватим, рано или поздно. Но там, где вы сейчас, ничего не стоит застать вас в безлюдном месте, а потом закопать труп в песке, и холера его знает, как этот тип выглядит сейчас. Никто в целом мире его не опознает…

– Спокойно, дорогой мой, спокойно. В конце концов, я ведь не единственная ниточка к нему, ну, не станет меня, и вдруг внезапно объявится сказочно богатый тип, и полиция им займется…

– Не «вдруг», – возразил Гурский. – Он умен и наверняка уже давно всенародно объявился, причем в качестве законопослушного обывателя. И может быть совладельцем процветающей фирмы, наследником богатого аргентинского дядюшки, удачливым биржевым маклером. Да кем угодно! Уверен, он тщательно подготовил отступление и теперь всю оставшуюся жизнь может спокойно и безбедно прожить в собственном облике…

– И вы уверены, что жить он собирается в Польше? Не найдет себе местечко поприятнее?

– Наверняка уже нашел, в Польше пока держите его вы.

– Это моя родина.

– Но пани всю жизнь путешествует, нет необходимости именно теперь торчать на родине. Всю Европу изъездили…

Но в Америку я не полечу! И в Австралию тоже. Мне не нравятся правила, введенные в последнее время авиалиниями. А вот он пусть летит себе в Калифорнию, там прекрасный климат…

– Может, он не любит землетрясения?

– Не каждый день там трясет. Или, скажем, во Флориду?

– Тайфуны.

– Тогда в Южную Африку! Новую Зеландию!

– Так, может, пани туда полетит? А мы организуем вам безопасную поездку. Отсидитесь какое-то время. Мы ничего не знаем о его настоящей жизни, возможно, там тоже у закона есть к нему претензии, вот он и хочет явиться чистеньким, прикончив последнего свидетеля. Хватит легкомыслия! Вы же умная женщина, все понимаете, так проявите же больше заботы о собственной безопасности.

Мне надоело торчать на крыльце парикмахерской. А тут как раз вышла очередная клиентка, освободилось кресло у моего мастера. Я закончила разговор с Робертом и переместилась в кресло. Но не думать о своей судьбе я не могла.

Предположим, я – это он. Я кого-то убила. И намерена продолжить спокойную жизнь, а злодейства свои скрыть на веки вечные. К сожалению, я попалась на глаза одной премерзкои бабе, которая может вывести меня на чистую воду, случайно где-нибудь увидев. В таком случае я буду блюсти предельную осторожность. Фотографироваться исключительно со спины.

Дружеские вечеринки в компаниях мне противопоказаны. Театр, бега, стадион – все недоступно. Не жизнь, а мука! Ад!

Остается только непременно ликвидировать бабу.

Подстроить автокатастрофу? Рискованно. Да и где гарантия, что она погибнет? Вдруг просто покалечится, даже память не отшибет? Тогда лучше уж пихнуть под поезд. Но никому в голову не придет подозревать машиниста, будто он специально наехал на кретинку. Вытолкнуть из окна десятого этажа? И что она там делала? Разве что мыла это окно. Но живет-то эта дрянь на первом…

Вот если бы она любила половить рыбку на утлом суденышке, да еще в шторм… Поплыла за рыбкой и утопла… Мечта!

Или полезла в горы с рюкзаком. Тут все легко организовать в лучшем виде.

Еще ее можно отравить. Чем? Кажется, есть такой колбасный яд, только где я его, черт побери, возьму? Да из моих рук она никакой пищи не примет.

В общем, намучилась я, сидя в парикмахерском кресле, никакой достоверной случайности не придумала. А когда вышла из парикмахерской, опомнилась: убийца-то – он, а я – невинная жертва. Увы!

Тем не менее по дороге домой я продолжала изобретать разные способы убийства. И в конце концов поняла, что с несчастным случаем ничего не выйдет. Долго и хлопотно, так что придется убивать меня в открытую. Скажем, из оружия. Какая-нибудь незарегистрированная пушка, которую можно купить по дешевке у русских на базаре. А потом утопить эту пушку. Да и меня тоже утопить – например, в кабаньей яме. Самое верное дело. Никто не найдет! В море топить нельзя, поскольку море подлое – наверняка выбросит труп. Я собственными глазами видела, как море выбрасывало телеграфные столбы, а однажды – целую железнодорожную цистерну из-под бензина. Море все выбросит, а вот что в кабанью яму попало – то наверняка пропало. И никто в такую яму никогда не полезет. Даже самые оголтелые искатели янтаря из местных жителей до смерти боятся этих ям. Ладно, на всякий случай переоденусь, чтобы он меня не узнал, попрошу у Вальдемара какую-нибудь старую одежонку…

***

Инспектору Рейкеевагену удалось собрать недостающие сведения и окончательно снять подозрение с Фридриха де Рооса.

Из двух дней, на которые у него не было алиби, один полностью проверили. Крал Роос машину Эвы Томпкинс или не крал, осталось невыясненным, но вот убить Нелтье ван Эйк никак не мог. В тот день Фридриха де Рооса не было ни в Амстердаме, ни в Зволле, ни вообще в Голландии. В то воскресенье он находился в Дании, на ипподроме в Шарлоттенлунд. А то, что запамятовал, вполне объяснимо – за время отпуска побывал на многих ипподромах. В отелях же он останавливался далеко не всегда – как раз те две ночи провел на яхте, в приятном женском обществе. Хозяйка яхты, муж которой где-то шлялся, чувствовала себя одинокой и покинутой, и де Роос скрасил ее одиночество.

Об этом он тоже вправе был забыть, поскольку все те дни пил беспробудно. А пил беспробудно Фридрих де Роос потому, что его всем сердцем полюбил один из игроков, с которым он познакомился на ипподроме. В шестом забеге Фридрих посоветовал соседу по трибуне, на какую лошадку ставить. Тот послушался, выиграл невообразимую сумму, после чего воспылал к советчику просто пламенной страстью и потащил угощать самыми изысканными напитками. Угощались они как раз два дня. Полиция вышла на этого везунчика, тот с энтузиазмом подтвердил алиби своего благодетеля и заверил, что запомнил де Рооса на всю жизнь.

Дама, страдавшая от одиночества, тоже отыскалась и отпираться тоже не стала. Вспоминала де Рооса с теплотой и нежностью.

Получалось, что одного из подозреваемых инспектор смело мог вычеркнуть из своего списка.

Деккер де Хас, хотя и раздраженный без меры, отвечал на вопросы следователя. Правда, он то и дело прерывался, дабы припомнить ту или иную статью в законодательстве, по которой он засудит настырную ищейку. Нет, вы только подумайте! Так скомпрометировать его! Вывалять в грязи, испоганить его незапятнанную репутацию! А сколько он драгоценного времени потерял! А какой моральный ущерб понес! И все эти гнусные подозрения, которые уподобляют его кобелю, барану-производителю и похотливому хряку? А язва желудка, которой ему теперь не миновать из-за нервных перегрузок? А мордобой, который ему теперь устроят мужья всех знакомых дам? На фоне всех этих ужасов, преподнесенных с актерским шиком, какое-то там убийство бледнело и отступало в тень.

Но инспектор Рейкееваген не убоялся угроз темпераментного дельца и не поставил крест не его кандидатуре. Ибо Соме Унгер как раз и был превосходным актером.

***

Мейера ван Вейна не удалось пригласить на очередной допрос – он снова укатил по служебной надобности. И на сей раз исчез особенно надолго. Рейкееваген не на шутку рассердился, поскольку заранее договорился с ван Вейном о встрече. А что, если с адвокатом что-то стряслось? Соме Унгер, почуяв опасность, вполне мог убрать ван Вейна и тем самым бросить тень на исчезнувшего без следа адвоката.

По распоряжению инспектора все силы были брошены на поиски ван Вейна. Инспектор основательно прошерстил географический атлас. Проверил Брюссель, Париж, Берлин, Штутгарт, Копенгаген, Афины, Мадрид, Каир, Токио, Нью-Йорк, Оттаву, Цюрих, Вену и даже Москву. Не оставил в покое Австралию, Новую Зеландию и Южную Америку.

Отовсюду он получил одинаковую информацию: да, адвокат ван Вейн побывал у них, но в данный момент отбыл. Создавалось впечатление, что этот человек стремился разобраться со всеми своими делами перед беззаботным отпуском где-нибудь на райских островах.

В райские острова инспектор не верил, и беспокойство его все росло. Он связался с поляками и поинтересовался, где сейчас находится Осадчий.

Оказалось – нигде. Осадчий тоже исчез. Как и ван Вейн.

Тогда инспектор проверил счета ван Вейна. На них оказалось поразительно мало денег. В последние недели господин ван Вейн сделался страшно расточительным и снял почти всю наличность. Куда ее подевал – неизвестно. Может, побаловал себя коллекцией алмазов.

Теперь инспектор имел все основания считать Мейера ван Вейна главным подозреваемым, обставившим на полкорпуса – да нет, на целый корпус – Деккера де Хаса.

Но кое-какие сомнения все-таки оставались, поскольку адвокат исчез как-то странно. Квартира его выглядела так, будто он вышел ненадолго и вот-вот вернется. Ничего не тронуто, вся одежда на месте, книги, документы – абсолютно все. Секретарша и референт продолжали работать в его конторе, их не предупреждали об увольнении, суммы на служебном счете хватит на зарплату на несколько месяцев. Человек исчез внезапно и явно с бухты-барахты. Может, и впрямь его убили?..

Заполучив полный ассортимент необходимых по закону документов и разрешений, инспектор со своими людьми приступил к всестороннему изучению жизни пропавшего адвоката. Первым делом занялись его личными апартаментами.

***

Соме Унгер обладал способностью сливаться с окружением. Где бы ни находился, он столь безошибочно вписывался и в атмосферу новых мест, и в человеческую среду, что ни у кого не вызывал подозрений. Вот и теперь, став экологом Евросоюза, прибывшим в Польшу, чтобы изучить флору и фауну нового члена ЕС, он побывал в Бещадах, в Кампиносской пуще, на Мазурских озерах, в Беловежской пуще и еще кое-где. Надолго нигде не задерживался, да и не было в том необходимости. Побеседовал, с кем следовало, познакомился с местными властями, со знанием дела дал ряд ценных указаний – и довольно. Теперь с той же миссией можно было отправиться на Балтийское побережье.

Вот только с документами на сей раз у него обстояло не так гладко. Голландская полиция отыскала настоящего Стефана Осадчего, пришлось поменять документы, не успев разделаться со старой ведьмой. И к чему он так медлил? К. чему осторожничал там, где следовало действовать решительно и без проволочек? В конце концов, бандитизм в этой стране стал настолько привычным явлением, что можно запросто пристрелить грымзу – никто и не удивится. Пока еще нашли бы труп, пока возбудили дело, он бы успел ускользнуть. Вернулся бы к себе, занялся рутиной, снова давал бы юридические советы, консультировал бизнесменов…

Ну да ладно, дело прошлое, на ошибках учатся. А тут неприятности с документами. До сих пор у него всегда была пропасть вполне настоящих удостоверений личности, но в последнее время не везло. И все эти две бабы! Одна разоблачила его, а вторая, эта чертова полька, увидела его в истинном облике в очень неподходящий момент. И когда пришло время спешно ликвидировать все свои прежние доходные предприятия, понадобилась куча документов, каждый раз новый, соответствующий облику, под которым его знали именно в данном предприятии. Документы разошлись, и тот, которым пользовался эколог Ян Ковалик, был ниже всякой критики. Если им заинтересуется полиция, даже из какой-нибудь занюханной Пипидувки, то сразу смекнут – бумаги поддельные.

До сих пор, правда, бог миловал, но не стоит слишком искушать судьбу. Сделал дело – гуляй смело.

***

Места, где он оказался в погоне за этой идиоткой, были просто идеальными для убийства. Народу мало, местное население занято рыбной ловлей и больше ни на что не обращает внимания, вокруг огромные безлюдные пляжи и занесенный снегом лес. Туристов хотя и мало, но все же есть, так что в глаза никому бросаться не будет. Стужа и ледяной ветер не располагают к прогулкам, полиции вообще не видать, пограничников интересуют лишь автомашины с иностранными номерами, зато граница рукой подать. А через эту границу, как всем известно, прорывается страшная русская мафия. Почему бы двум-трем… нет, хватит двух, почему бы двум примитивным бандитам не напасть на одинокую бабу, которая имеет обыкновение шляться по этим бесконечным пляжам в любую погоду? Баба наверняка богатая, нищие не ездят на курорты, пусть даже в ноябре. Правда, ни одна баба, даже сдвинутая миллионерша, не прогуливается по пляжу со всеми своими миллионами в карманах… Так грабители же примитивные, их столь глубокая мысль не посетит, а если и посетит, то лишь постфактум.

Ладно, не обязательно иностранная мафия, в Польше своих бандюг навалом. Наверняка и среди туземцев найдутся. Только вот что удивляло: не боялись тут бандитов – ни своих, ни иностранных. Рыбаки возвращались домой за полночь, в кромешной тьме, двери никто не запирал. Единственную реальную опасность представляли дикие кабаны. В лесу их полно, а ближе к вечеру кабаны имеют привычку вылезать на шоссе и попадать под машины, из-за чего и аварии случались. Нет бы этой заразе не по берегу, а по шоссе туда-сюда походить.

Поблизости находилось два рыбацких причала. Одним, похоже, пользовались только в сезон, там все катера были вытащены на песок. У второго покачивались на волнах несколько рыбацких суденышек, задевая друг друга носом или кормой, а к бортам были прикреплены старые автомобильные покрышки и еще какие-то штуки. Сунуть бы старую ведьму между носом и кормой, сразу каюк, но кто поверит, что нашелся дурак купаться в ноябре? Эх, мечты, мечты…

И Соме продолжил изучать местность.

***

Ни квартира, ни офис Мейера ван Вейна не открыли инспектору Рейкеевагену ничего нового. Правда, содержимое сейфа слегка потрясло – этот человек одновременно вел просто невероятное количество дел. Но ничего, абсолютно ничего подозрительного инспектор в бумагах адвоката не обнаружил, разве что одна особенность бросилась в глаза – полное отсутствие фотографий хозяина.

И еще. Уезжая, ван Вейн забрал с собой документы – паспорт, загранпаспорт, права, банковские карточки и т. п. Вполне понятно. Но на кой черт ему понадобилось забирать, скажем, дипломы? Кому нужны дипломы об окончании учебных заведений в служебной поездке?

Нашелся, наконец, маленький альбом с детскими фотографиями – от двухмесячного возраста до юноши лет пятнадцати. И все. Больше Мейера нигде не было, ни на одной фотографии. Вот веселая компания за столом, вот группа людей на берегу моря, вот трибуны на ипподроме. И ни единого изображения ван Вейна. Выходит, он всегда выступал в роли фотографа? Хорошо хоть в полиции сделали снимок.

Инспектор получил полное представление о том, с каким множеством людей общался ван Вейн и как много он знал об этих людях. Он оказывал услуги юридического характера во всех странах мира, клиентам разного имущественного и социального положения, начиная от пенсионера-инвалида и кончая руководителями крупнейших международных фирм. Ну, не всеми делами, разумеется, ван Вейн занимался самолично, многое доверял помощникам, но был в курсе всего. И свои знания мог использовать по-разному…

И тут инспектор все понял. И механизм действий преступника, и его потрясающие возможности. Догадался и об огромном состоянии, которое тот наверняка сколотил. Не знал он только настоящей фамилии и настоящего лица преступника. Впрочем, и та фамилия, под которой преступник действовал на сегодняшний день, полиции была неизвестна.

И инспектор Рейкееваген опять кинулся за помощью к польским коллегам.

***

Выезжая из Лесничувки в обратный путь, я заметила, что бензин на исходе. Пришлось свернуть к Морской Кринице. Я всегда начинаю жутко нервничать, когда кончается бензин. Правда, запаса хватило бы километров на сто, но душа моя в таких ситуациях обычно неспокойна. Я предпочитаю не спорить с ней и немедленно еду на заправку.

Никаких других дел в Морской Кринице у меня не было, я заправилась и опять устремилась в Пески.

По дороге я нагнала какую-то машину. Спешить некуда, к тому же начались так не любимые мною крутые повороты. И про кабанов не следовало забывать, эти создания обожают вечерами выскакивать на шоссе. Словом, я решила не обгонять.

Вот и тащилась потихоньку, но расстояние между нами все сокращалось. Вскоре я уже еле-еле ползла. Машина исчезла за очередным изгибом шоссе, и, миновав его, я вдруг увидела, что этот кретин нажал на тормоза и его машину, естественно, развернуло поперек дороги. Может, наткнулся на кабанов? Я тоже остановилась, но не поперек проезжей части, а как положено – на обочине. Дверца машины приоткрылась, и в этот момент я увидела автобус.

Автобус ехал навстречу, и места на проезжей части для него не оставалось. Отчаянно сигналя, он заехал правыми колесами на обочину и успел притормозить в последний момент, к сожалению не задев автомобиль этого кретина. Водитель автобуса опустил окно и выразительно погрозил кулаком. Что он кричал – я не слышала, но догадывалась. Я знаю, как замечательно умеют обращаться с польским языком водители автобусов.

Перегородивший дорогу идиот не стал ждать развития событий, из чего следовало, что он не был полным идиотом. Немного сдав назад, он круто вывернул руль, проскочил мимо автобуса буквально в каком-то миллиметре и рванул вперед. Автобус, кряхтя, выехал на асфальт, я опустила стекло и услышала сердитый голос шофера:

– Что за кретин? Пани его знает?

Я отрицательно покачала головой:

– Откуда? Ехал передо мной, еле тащился, а за поворотом вдруг дал по тормозам. Может, и не хотел перегораживать шоссе, но соображать-то должен.

– Пани не заметила, какие у него номера?

– Нет, не поглядела.

– Чайник небось, – предположил шофер автобуса. – Или заблудился и решил назад двинуть?

– Ясное дело, не из здешних, те знают, где можно развернуться.

– Советую пани держать ухо востро, этот дебил опять может какой-нибудь номер выкинуть.

И автобус проследовал по своему маршруту. Я немного подождала, не имея ни малейшей охоты опять наткнуться на идиота. И еще подумала: может, он специально подставился, чтобы я немного повредила его машину? Видел – еду медленно, его жизни ничто не грозит, а страховку получить хочется. Отремонтировать машину или даже новую купить, на которую не хватает денег. Ну, на такое меня не поймаешь, ученая я.

Шоссе по-прежнему было пустым, но делать нечего, и я потихоньку потащилась вперед. И тут меня догнал фургончик, развозивший продукты по окрестным магазинам. Очень кстати! Сдвинувшись вправо, я пропустила юркую машину и поехала следом, стараясь не отставать от нее. Если кретин опять захочет отколоть номер, пусть долбанет фургончик.

Все прошло спокойно, мы без приключений доехали до магазинчика в Песках, где я, воспользовавшись случаем, немного подождала и тут же купила только что доставленную колбасу и ветчину. Надо же и о местных кошках подумать, которых я успела приручить. Правда, голодными их не назовешь, рыбы в поселке хватало, но не мешало побаловать скотинку и чем-то вкусненьким.

А кретин тот больше не появлялся.

***

Туман наполз еще с вечера. Рваными полосами он стлался по дороге, окутывал дома и деревья в саду. Голодные кошки привидениями выскакивали из туманной полутьмы.

К утру все вокруг было затянуто густым молоком. Немного развиднелось к полудню, но затем туман снова сгустился. Ветер утих, море умолкло.

На пляж я съехала на тарахтелке Вальдемара. Собственно, это транспортное средство, прозванное «булкой», было у нас общим. Самоделка состояла в основном из колес, на которые была поставлена кабина из плексигласа. Впрочем, может, это был не плексиглас вовсе, а что-то еще. Главное, он укрывал сидящего внутри от ветра и дождя. Ездить на тарахтелке было трудно и жутко неудобно, я то и дело испускала жалобные стоны, отбивая себе все, что можно. Но только эта штуковина могла преодолевать дюны и ездить по мокрому песку.

Направо или налево? Нет, слева полно опрокинутых лодок, канатных бухт, ящиков и всякого другого барахла. Сейчас я ничего этого не видела, но знала – добро это никуда не делось. Решено, еду направо.

Заблудиться в густом тумане даже я не могла. Если у тебя с одной стороны море, а с другой – высокие дюны, то даже при желании не заблудишься. Да и море просматривалось в тумане, во всяком случае, я отличала воду от мокрого песка. Вчера и позавчера дул нужный ветер, и во мне зародилась надежда.

Внезапно в той стороне, где море, я увидела какое-то темное пятно. Точно, пятно! Неужели драгоценный янтарный хлам? С облегчением остановив «булку», я вылезла и дальше двинулась пешком, прихватив сачок на длинной палке. Двинулась – громко сказано, я еле передвигала ноги, а сачок волокла за собой по песку, прочерчивая им извилистую линию.

Окружающий меня туман словно бы дрогнул, распался на куски и поплыл волнами. Попеременно я оказывалась то в грязном молоке, то в такой же грязной сметане. Но вот туман совсем исчез, впереди метров сто открытого моря, а на нем желанный мусор. Даже отсюда было видно, как поблескивают кусочки янтаря.

Прав был Вальдемар, пошел янтарь! Вон, чуть дальше, полоса пошире, а еще дальше и просто настоящая помойка, только мне до нее ни в жизнь не добраться, хотя снаряжение на мне было самое подходящее: сапоги до бедер, резиновый комбинезон и длинная непромокаемая куртка с капюшоном.

Туман вокруг совсем рассеялся, и я могла рассмотреть море до самого горизонта. Сердце замерло. Везде на поверхности воды лежали настоящие янтарные сокровища, но видит око… Ну да ладно, я не жадная. Даже не стала вылавливать ближайшую полоску янтарного хлама, до которой без труда могла дотянуться своим сачком. Успею. Сначала соберу то, что за ночь вынесло на песок. Вон сколько кругом сокровищ! Среди черного мусора из морских водорослей и всякого прочего хлама то и дело выглядывали кусочки янтаря. И даже довольно крупные, по моим представлением. Вон размером с горошинки, а там – уже побольше, с фасоль. А вот и не меньше сливы.

Я огляделась – нет ли конкурентов, хотя какие могут быть конкуренты в такой туман? Но представьте – конкуренты были. Вернее, один конкурент. Какой-то мужчина спускался с дюны, направляясь явно в мою сторону. Не рыбак и не искатель янтаря. На нем даже не было длинных сапог, обычные кроссовки. И сачка у него не было, разве что на совсем короткой ручке, отсюда не разглядишь. Ну, в таком виде он много не наловит. Ладно, я сама по себе. Иду, никого не трогаю, ищу янтарь.

Я уже и в самом деле собралась заняться янтарной охотой, как вдруг что-то заставило меня опять оглянуться и внимательнее вглядеться в фигуру мужчины на дюне. Вырисовывающийся в тумане силуэт, движения… Когда-то я видела очень похожие, и именно здесь, на этом пляже. Ну да, тот самый капитан дальнего плавания, про которого я рассказывала Гурскому. И которого мне напомнил убийца со стоянки в Зволле! Господи, как же его звали? Не убийцу, конечно, а рыбака из моего далекого прошлого (никаким капитаном он, конечно, не был, это я просто Гурскому лапшу на уши вешала). Самый обычный рыбак. Как же его звали… Вспомнила! Терличак! О боже, но Терличака я видела лет тридцать назад, и он уже тогда был не молод. Не встал же он из гроба, чтобы теперь ползать по дюнам и пугать меня?

Я еще раз глянула на незнакомца. Кем бы он ни был, направлялся явно ко мне.

В панике я едва не бросилась прочь.

А память работала как заведенная, вышвыривая на поверхность все новые и новые воспоминания. Тогда, тридцать лет назад, был в Песках красавец рыбак. Настоящий красавец, которым просто нельзя было не залюбоваться. Стройный, высокий, отлично сложенный и в то же время сильный как бык. Своей тяжеленной сеткой для вылавливания янтаря он размахивал, точно пушинкой, и забрасывал ее в море дальше всех. Атлетическая фигура, мужественное лицо, правильные черты. И этот Терличак до самой старости сохранил стройную фигуру, которой я любовалась и в следующие свои приезды в Пески. Но это вовсе не он шляется сейчас по дюнам, а убийца Нелтье ван Эйк и того парня! А теперь добрался и до меня!

Страх мой вдруг куда-то пропал. Возможно, сказалась янтарная лихорадка, которая охватила меня с новой силой. С этой болезнью мало что сравнится на свете. Но жизнь мерзавцу я все же благоразумно решила осложнить – вошла в воду и занялась добычей янтарного мусора. Закинула сачок – он достал лишь до краешка черной полосы. Еще шажок вперед, все в порядке – под ногами дно.

На мне были резиновый комбинезон и непромокаемая куртка. Правда, мочить куртку в мои планы не входило. В карманах лежали портмоне, ключ от зажигания, какие-то документы и мобильник. По опыту зная, что мобильники не любят морской воды, я быстро переложила все в верхний карман куртки, а телефон сжала в руке.

Негодяй спешил ко мне по пляжу. Туман опять сгустился, видимость ухудшилась. Тогда, отчаянно шагнув еще дальше в море, я позвонила Вальдемару. Еще успела подумать: если он рубит дрова во дворе и не услышит меня – убью! Хотя, скорее всего, не успею, сначала убьют меня.

Вальдемар отозвался сразу.

– Пане Владку, никаких возражений! Примерно в километре от границы огромная янтарная куча! И на берег порядочно выбросило. Пошел янтарь, как мы и предполагали! Тот, что поближе, я отбираю, остальное мне не по силам. А тут еще какой-то тип у меня за спиной. И если не поторопитесь, бог вас покарает.

Вальдемар не тратил времени на пустые разговоры.

– Точнее – где пани?

– В воде. Метрах в пятидесяти от нашей «булки», ее бросила на берегу.

– А что за тип?

– Кажется, убийца, но из-за тумана не могу хорошенько разглядеть.

– Оставайтесь в море. Сейчас буду.

Я знала – перед янтарем Вальдемар не устоит, а вот относительно убийцы у меня такой уверенности не было. Янтарь – дело всей его жизни.

Я послушно осталась в море. Берег опять утонул в молочной завесе, да он меня уже перестал интересовать. Осторожно попробовала ногой дно – вроде еще песок. Ну, была не была! Самые драгоценные мелочи в верхнем кармане, не намокнут, а остальное – неважно. И, размахнувшись изо всех сил, я в упоении забросила сачок как можно дальше.

Прежде чем я успела вытащить сачок с мусором, появился Вальдемар.

***

Двух суток Сомсу Унгеру вполне хватило на то, чтобы полностью ознакомиться с обстановкой. Он больше не думал ни о каких несчастных случаях, махнул рукой на тонкости в ликвидации старой перечницы. Автокатастрофа или меткий выстрел – и конец затянувшейся погоне за свидетельницей.

Для начала он испробовал автокатастрофу. Ему был известен каждый шаг перечницы, так что подгадать было нетрудно. Арендованная «тойота» не бросалась в глаза. Он уже убедился, что в Польше «тойот», наверное, больше, чем в самой Японии.

Участок шоссе из Криницы до Песков в будние дни совсем пустынный, кабанов действительно уйма, и как она ни на одного не наткнулась? Другие же сталкиваются, а этой… этой просто поразительно везет! Такое отличное место выбрал, подстерег заразу перед крутым поворотом на пустынном шоссе. Надо же было появиться проклятому автобусу! И откуда он, холера, взялся? По расписанию обязан был проехать здесь уже четверть часа назад, так нет же, ездит когда вздумается!

Поджидать следующую оказию у Сомса уже не было сил, и он затаился поблизости от домика, в котором эта выдра поселилась. Он знал, что под вечер она обязательно выйдет кормить ораву кошек. Дурацкое занятие, но ему на руку. Баба не изменила своей привычке, вышла, но еще раньше наполз проклятый туман. Поди разбери, кто там – человек, собака, корова. Просто расплывчатое пятно.

На следующий день он уже не знал, как относиться к туману – радоваться или проклинать. С одной стороны, стрелять без толку, разве что ткнуть дулом пистолета ей в бок. Но в том-то и дело, что старая грымза, хоть и была поразительно глупа, однако проявляла осторожность, в чем он убедился еще в Варшаве. Вроде бы ведет самый беззаботный образ жизни – и в то же время очень ловко скрывается. Да еще вечно окружена людьми, во всяком случае в одиночку ему почти не попадалась.

Собаки у хозяина ее дома нет, зато соседи с обеих сторон держат настоящих волчищ. Да таких бдительных! Облаивают всякого, кто посмеет показаться рядом. Начинал один пес, другой подхватывал, и лаем наполнялась вся округа. И почему эти псины не облаивают кошек? Это же прямая собачья обязанность.

***

Конечно же, Соме Унгер не мог этого знать.

– Что пани сделала с моей Салли – ума не приложу, – жаловался мне один сосед. – Была собака как собака, а с появлением пани перестала лаять на кошек. Когда появляется пани с десятком кошек…

– Иногда их бывает четырнадцать, – поправила я.

– …так Салли садится и смотрит, как пани с ними возится. И даже не гавкнет!

– Все мои подопечные кошки привиты, мы с ветеринаром позаботились, к тому же охотятся на мышей. Собачка ваша умная, знает, что для ее хозяев опасно, а что нет.

Собаку с другой стороны я подкупила с помощью ребрышек от жареной грудинки. А девчонкам этого соседа подарила чудесного котеночка. Так что между нами царило полное согласие, а этот недоумок хотел, чтобы собаки без толку облаивали друг друга и моих кошек!

***

Итак, из-за тумана нельзя было издали попасть в идиотку. Но зато в самый туман эту странную бабу понесло на пляж. Грех было не воспользоваться такой оказией! Соме уже знал, что на пляже старая дура выберет самый уединенный участок.

Соме держался в отдалении, чтобы не дай бог не спугнуть кретинку. Потерять ее он не боялся. Странно, правда, что рыбаки в такую погоду вышли в море. Соме не знал, что рыбе туман не помеха.

Но погодка как на заказ – в пятидесяти шагах ничего не разглядеть. Машину Соме Унгер оставил перед дюнами, в стороне от того места, где свернула на пляж баба на своем драндулете. Он вылез из машины, взобрался на дюнную гряду и двинулся вдоль пляжа, напряженно вглядываясь в пустынный берег. Внезапно белое марево рассеялось, и в прорехе он заметил фигуру – у самой кромки воды.

Хорошо, что он уже видел бабу сегодня, иначе ни за что не узнал бы ее в этой странной бесформенной фигуре. Что это на ней? Ведь никогда не носила брюк, а сейчас вроде бы натянула. Или это такие длинные сапоги до бедер, прикрытые сверху курткой? Черт знает, что за наряд, и на голове нечто несусветное. Шапка, наверное, такая. Еще бы бороду прицепила, обезьяна несчастная…

Соме едва верил своей удаче. Лучших обстоятельств и не придумать! И хотя он не имел ни малейшего представления о поисках янтаря, но понял – эта чокнутая что-то обнаружила в воде, так как осторожно шагнула в море. Правда, перед этим огляделась и его наверняка заметила. Но даже не сделала попытки убежать. То, что плавало в море, похоже, сейчас интересовало ее больше всего. Только бы не вылезала из воды!

Судьба явно ему сегодня улыбалась, поскольку баба, словно услышав его пожелание, сделала еще несколько маленьких шажков от берега. Но тут плотная пелена снова скрыла дичь.

Соме двигался по песку, ничего не видя перед собой. Баба должна быть где-то левей. В море? Или уже выползла на берег? Внезапно кроссовок коснулась пена. Он остановился и начал крутить головой, напрягая зрение, но никого не увидел. Тогда он осторожно двинулся влево по самому краешку песчаного пляжа.

Тут-то он и обнаружил цель. Баба по-прежнему торчала в воде, чучело чучелом, в нескольких метрах от берега. Чем это она там занимается? Господи, никак делает гимнастику.

Спятила небось, ну да это ее дело. Его она не видит, к берегу стоит спиной.

И Соме решительно шагнул в море. Вот вода уже ему по колено. Он шагнул глубже. Вымокнет до пояса, но удачного момента не упустит, вряд ли еще так повезет. Подтолкнуть мерзавку в спину, немного попридержать в воде… Даже стрелять не надо. В такую погодку утонуть – пара пустяков.

Вода все поднималась, хорошо, что он заранее вынул пистолет из внутреннего кармана, вдруг понадобится. Хотя бы для того, чтобы немного бабу оглушить. Еще каких-то два шага…

Туман не только ограничивает видимость, он и звуки поглощает. Но Соме все же услышал какой-то жуткий рев, с бешеной скоростью приближающийся к нему. И только этот рев, который наверняка был слышен и в России, и во всей Скандинавии, помешал убийце толкнуть свою жертву в набегавшую волну.

***

Услышав знакомый рев мотоцикла Вальдемара, я обернулась, и у меня все же захватило дух. Чуть ли не вплотную за мной стоял человек со стоянки в Зволле, и лицо у него было такое же недоброе, как и тогда.

Нет, не дано мне понять себя. Никогда не знаю, что сделаю в следующий момент. Возможно, мне полагалось если не упасть в обморок, то хотя бы оцепенеть от страха. Я же с упреком поинтересовалась у негодяя:

– Котик, неужели ты умеешь только злиться?

Разбрызгивая воду, Вальдемар въехал на мелководье, бросил мотоцикл и ринулся к нам, размахивая над головой багром. Моя изящная сетка-сачок на легкой, почти невесомой ручке выглядела игрушкой в сравнении с мощным рыбацким багром, увенчанным на конце острым крюком. Страшное оружие, с каким смело можно идти в бой. Я ничуточки не сомневалась, что Вальдемар пустит его в ход.

Мерзавец тоже не сомневался. На секунду остолбенев, он рванулся в сторону и в мгновение ока оказался у брошенного мотоцикла. Ясно, собирался дать деру.

Будь это нормальный мотоцикл, так бы оно и случилось. Но откуда негодяю знать, что перед ним чудо техники с удивительными свойствами. У него и стартера-то нет. И вообще, из необходимых каждому заурядному мотоциклу элементов этот был оснащен лишь двигателем и колесами. Ездить на нем мог только хозяин.

Господь вознаградил меня за все перенесенные испытания. Минуты, которые негодяй потратил на то, чтобы понять, что же такое перед ним, я смело отношу к самым счастливым в моей жизни.

Не найдя педали, убийца не стал медлить, бросил непонятное устройство и растворился в тумане. Вальдемар, тоже с истинным наслаждением наблюдавший за попыткой угнать его детище, довольно сказал:

– Теперь пани сама убедилась, что я могу быть спокоен за мотоцикл. Его никто не украдет.

– Пане Владку, вон там! – Я обернулась к морю и ткнула пальцем в черную гору.

Других слов и не требовалось. Вальдемар тотчас двинулся к сокровищам, забросив на плечо свой багор с натянутой сетью. Я же поспешила к берегу, с трудом волоча сачок, полный черного мусора.

Что значит хобби! В данном случае лучше слово «страсть», куда как уместнее. Непреодолимая страсть к янтарю заставила меня забыть об опасности, забыть, что минуту назад находилась на волосок от смерти. Негодяй явно намеревался утопить меня, и утопил бы, не появись Вальдемар в последний момент.

Ладно, подумаю об этом после. А пока я в полном восторге разглядывала поблескивающие кусочки янтаря среди черного мусора.

***

Как же Роберт Гурский проклинал этот чертов туман! Ни зги не видно, того и гляди сорвется вся операция. Люди потеряли в тумане друг друга, осталось всего четверо из группы захвата – трое полицейских и один пограничник.

В лесу еще туда-сюда, там плавали лишь обрывки белесого месива, но у воды туман уплотнился до состояния густого киселя. В лесу-то и заметили неизвестного мужчину, который мгновенно растворился в тумане. Утешала мысль: преступнику туман тоже мешает, вряд ли он станет стрелять.

***

Гурский очень рассчитывал на помощь Вальдемара. Зная невыносимое легкомыслие свидетельницы, инспектор на всякий случай подключил к операции хозяина домика, в котором поселилась пани Хмелевская. Коротко проинформировав Вальдемара о преступнике и опасности, угрожавшей его давней знакомой, он вручил рыбаку сотовый телефон и обязал охранять несносную бабу, желательно без ее ведома. Гурский не просчитался. С такой задачей лучше всего мог справиться рыбак, знавший окрестности как свои пять пальцев. Гурский также попросил Вальдемара ненавязчиво намекнуть приятелям-односельчанам о необходимости немедленно сообщить, если в округе появится чужак.

Все эти меры оправдались на следующий же день. Вальдемар вызвонил их на пляж. Первым делом полицейские наткнулись на «булку», от которой к морю вели уже едва заметные следы. А вскоре следы и вовсе исчезли. Группа захвата не успела решить, куда двигаться дальше, как раздался рев мотоцикла.

Гурский не сомневался – Соме Унгер где-то тут, на расстоянии вытянутой руки. Приманка, несмотря на все предостережения и увещевания, добровольно совала голову в петлю. Не приманка, а настоящая подставная утка!

Успел ли Вальдемар? А вдруг все они опоздали и сейчас наткнутся на бездыханное тело? Нет, не может быть! Надо набраться выдержки. Они схватят убийцу раньше, чем он успеет совершить очередное злодеяние. Гурский нутром чуял, что Соме Унгер торопится, а спешка, как известно, никогда ни к чему путному не приводила.

Гурский с двумя полицейскими буквально вслепую спешил туда, где, по его представлениям, должны были находиться и свидетельница, и убийца. Еще пару сотрудников он отправил в лес. И именно из леса поступил первый сигнал. Человек!

***

Соме Унгер не уставал клясть себя. Опять он допустил промах. Эта зараза, этот божий одуванчик перехитрила его, ее охраняли.

Хуже того, зараза его узнала! Ясно как день – узнала. И еще сказала что-то очень странное, непонятное, хотя польский он знает превосходно.

Соме предпочел не терять время даром и бросился прочь от гиганта со здоровенной дубиной, которая уже опускалась ему на голову. Только вот почему мотоцикл не завелся? Ведь он собственными глазами видел, как этот громила на нем примчался.

Ну да ладно. Никуда ей не деться, вон какой туман, погони можно не опасаться, а попозже он невидимкой подкрадется и пристрелит эту гадину. Теперь терять нечего, и думать о случайной гибели бабы просто смешно. Самому бы поскорее унести ноги.

И преступник, перемахнув через дюны, скрылся в лесу. Неизвестно, сколько еще охранников пронырливой бабы бродит по пляжу.

Но вот чего Соме совсем не ожидал, так это встречи с пограничником, на которого наткнулся на лесной просеке, тянувшейся вдоль береговой линии. Сохранив хладнокровие (как-никак граница в двух шагах!), злодей спокойно протянул документы на имя Яна Ковалика. И страшно изумился, когда в следующий миг на его запястьях защелкнулись наручники.

Не веря в поражение, Соме пытался убедить себя, что еще не все кончено. Безумная надежда теплилась в нем – но лишь до той секунды, пока он не вспомнил, что фальшивых документов у него не осталось, а в качестве запасных в кармане лежат настоящие!

***

С пляжа нас турнули пограничники, поскольку мы вплотную подобрались к границе. К счастью, мы собрали почти все, что принесло море. Вальдемар вытаскивал мусорные кучи на берег, а я рылась в них как одержимая. На пару мы успели перебрать весь морской хлам. К тому же начинало смеркаться. Что ж, денек выдался удачный! Вальдемар то и дело вытаскивал из кармана кусище янтаря в полкило весом и любовался им. Такие и в самом деле редко попадаются. Вальдемар даже высказался в том духе, что почаще бы я на хвосте убийц приводила – ведь о янтаре сообщила только потому, что мне угрожала опасность. Так, шутя и поддразнивая друг дружку, добрались мы до причала, где нас уже ждал Гурский.

– Роберт! – обрадовалась я. – Вы оказались правы, этот тип из Зволле все-таки отловил меня. Представьте, в море! Но, как видите, ничего мне не сделал. Думаете, он из-за меня сюда приехал?

А вы видите его в этой компании? – в свою очередь поинтересовался Гурский, подведя меня к группе из семи человек, столпившихся на крыльце пограничного поста.

– Вижу, вон стоит. Подойти, пальцем ткнуть? Куртка на нем тогда была другая, а так – все то же. И лицо, и выражение на лице. Эх, не любит он меня!

– Учтите, он хорошо знает польский.

– Ой, холера! – смутилась я. Вальдемар тоже счел нужным сказать несколько слов:

– Вот этот пан полез в море за пани Иоанной и чуть было ее не толкнул. Она стояла к нему спиной, но тут аккурат я приехал…

– А ведь я была права, – снова заговорила я, – тогда, на стоянке, он мне кого-то напомнил. Так вот, он действительно очень похож на одного мужчину, которого я знала в далекой молодости. Наверное, помер давно. Ну а Юрек…

Надо же, чуть было не вырвалось, хорошо, вовремя спохватилась. Ведь бестактно в присутствии преступника именовать главу голландской следственной группы Юреком-Вагоном. Вот только интересно, как Юрек-Вагон привлечет к ответственности человека, который столько времени и выглядел иначе, и фамилию носил другую?

– Ну, чего стоим? – нетерпеливо спросила я. – Ждем, когда приедут голландцы?

– Это он поедет в Голландию. А пани может отправляться домой.

***

Инспектор Рейкееваген пребывал на седьмом небе от счастья. У него в руках был Соме Унгер собственной персоной! Но мало того, он получил доступ к его деньгам. Отыскались похищенные миллионы!

Однако не так просто было доказать, что исчезнувший Мейер ван Вейн и схваченный на месте преступления Соме Унгер – одно лицо. Дело в отпечатках пальцев.

Соме Унгер – настоящее имя Альберт Хаухер – был наполовину поляком, наполовину голландцем. Гражданство же имел немецкое. На месте преступлений этот человек не оставил ни единого отпечатка. Складывалось впечатление, будто он жил, не снимая перчаток. Ван Вейн оставлял отпечатки пальцев, Соме Унгер – никогда. Зато следы перчаток обнаружены были в большом количестве. Остались они и в автомашине Эвы Томпкинс, и на чеке бензоколонки, и на дверях гаража Марселя Ляпуэна, и на пистолете, отобранном у убийцы. Впрочем, и в момент захвата те же самые перчатки были у него на руках. А следы перчаток – это же не отпечатки пальцев! Но самое главное – отпечатки Альберта Хаухера, снятые после ареста, даже близко не совпадали с отпечатками Мейера ван Вейна. Вот это был удар так удар!

Зубы! Инспектор ухватился за возможность идентифицировать преступника по зубам. Но и зубы не оправдали его надежд. Полиция отыскала зубного врача Мейера ван Вейна. Он принимал адвоката раза два за пятнадцать лет, причем никаких серьезных следов врачебного вмешательства на зубах пациента не осталось. Так, мелочи, не стоящие внимания. Не было даже необходимости делать рентген. Зубы Мейера-Сомса пребывали в идеальном состоянии, даже удивительно, что в наше время еще встречаются особи с такими зубами. Зубы Альберта Хаухера тоже были в полном порядке.

Итак, идентифицировать Сомса Унгера как Мейера ван Вейна по отпечаткам пальцев или зубам было нельзя. Что уж говорить о внешности, которая даже близко не совпадала. Примчавшаяся из Америки Янтье Паркер с сомнением качала головой, разглядывая арестанта.

– Нет, не он это, – наконец заявила она. – Я знала Мейера не хуже Нелтье, этот человек совсем не похож на него. Мейер всегда производил на меня впечатление человека… мягкого, что ли, и внешне, и по характеру. Вот рост, пожалуй, такой же, а все остальное – другое.

Из Штутгарта вызвали Наталью Штернер.

– Боже, но ведь это не Торн! – воскликнула пылкая женщина. – Хотя… если хорошенько присмотреться, чем-то он немного напоминает прежнего Торна, с которым я познакомилась пять лет назад. Но потом он раздобрел… И потому я его и разлюбила, то есть я хотела сказать – мы стали друзьями. Он столько раз давал мне дельные советы, и вообще, я не встречала больше такого блестящего юриста.

Другого мнения придерживалась служанка покойной Нелтье.

– Сдается мне… Я и ошибаться могу, ведь лицо у этого совсем другое, по лицу я бы его не опознала, да и фигура – дай бог каждому. Но вот припоминаю, когда он полюбился хозяйке… то есть когда госпожа ван Эйк взяла его себе в адвокаты, фигурой он был в точности такой же. Мужик – загляденье, а вот потом как-то растолстел… В животе и, как бы сказать, в заднице… И в последние годы совсем не походил на того, что полиция мне показала. А на того, прежнего, этот очень даже похож! И фигура, и ухватки. Быстрый, прямой, прямо юноша молоденький…

Однако, за исключением этой пожилой женщины, больше никто из знавших адвоката Мейера ван Вейна не опознал его в арестованном Альберте Хаухере. Инспектор Рейкееваген понимал, что для идентификации Сомса-Альберта-Мейера ему придется отправиться в прошлое.

Неужели у Мейра никогда не брали на анализ кровь? Не делали рентген головы, рук, ног, других костей? Неужели он себе никогда ничего не ломал? Да существует ведь ДНК, если на то пошло!

Никого из близких родственников у Мейера не было, это проверили, когда он исчез и начались поиски. Знакомых множество, но инспектора интересовали знакомые давние, знавшие Мейера двадцать лет назад.

Детские снимки ничего не дали. Даже напротив, их анализ показал, что ребенок на снимках и арестованный – совершенно разные люди.

Единственный снимок, давший положительный результат, был тот, что сделали в полиции, когда допрашивали ван Вейна. При сравнительном анализе было выявлено, что два черепа – на снимке ван Вейна и на свежей фотографии Альберта Хаухера – идентичны.

По документам Мейер ван Вейн после школы получал образование в Голландии, вернее, начал учиться в Голландии, закончил же в Оксфорде – шестнадцать лет назад. Будучи необыкновенно способным молодым человеком, сразу же начал работать по специальности, причем продолжал учиться, приобретая все новые знания и все более высокую квалификацию. И карьеру делал в хорошем темпе, перескакивая через ступеньки служебной лестницы. Достиг высот в своей области благодаря способностям, трудолюбию и превосходному образованию. Должен же его хоть кто-нибудь помнить с тех давних студенческих времен или с первых шагов на юридическом поприще?

С немалым трудом инспектору Рейкеевагену удалось разыскать трех человек, которые учились вместе с ван Вейном в университете. Один проживал в Голландии, двое других в Англии. Нашелся и одноклассник (большая удача), который учился вместе с Мейером ван Вейном двадцать семь лет назад. Увы! Все эти люди едва помнили ван Вейна, поскольку тот ничем особенным не отличался, а один из троицы даже высказал предположение, что вроде как этот ван Вейн давно умер. Разбился, кажется, на машине. И фотографии ван Вейна ни у кого из этих людей, разумеется, не завалялось.

Дальнейшие розыски принесли одни лишь неутешительные сведения. Родители Мейера ван Вейна шестнадцать лет назад погибли в авиакатастрофе, а дом, в котором они жили, сгорел, остатки его разобрали и на этом месте построили новый. Прочих жильцов разыскать не удалось.

Инспектор не сомневался, что шестнадцать лет назад Альберт Хаухер преобразился в Мейера ван Вейна. Но это еще требовалось доказать. Тут надо вспомнить, что Соме Унгер, он же Альберт Хаухер, он же Мейер ван Вейн, он же Герхард Торн, был еще и Стефаном Осадчим, а также целым сонмом бизнесменов, немецким врачом, соседом Марселя Ляпуэна и, наконец, Яном Коваликом. Причем каждый из этих персонажей не только звался иначе, они все и выглядели иначе. Вряд ли проходимец для изменения внешности пользовался косметическими салонами, наверняка это делалось втайне от всех. Значит, у Альберта Хаухера есть тайное убежище, безопасное гнездышко. И вот уж там наверняка найдутся его отпечатки пальцев, которые можно будет сравнить с отпечатками ван Вейна.

Конечно же, допросы Альберта Хаухера ничего не дали, о себе он ни слова не сказал, лишь как заведенный требовал адвоката.

Адвокат у него имелся. А почему бы ему не иметься? Некий Хенрик Быкович, швейцарец польского происхождения. Он прибыл в Амстердам, искренне недоумевая, за что задержали его клиента. Пана Хаухера он знает всю жизнь, их знакомство не прерывалось надолго, разве что клиент уезжал по делам, а такое случалось часто. Он в курсе всех дел клиента и может доказать, что свое состояние господин Хаухер нажил честным путем. Его клиент – геолог, когда-то работал в государственной организации, но давно ушел оттуда и многие годы является вольным золотоискателем. И надо заметить, очень удачливым золотоискателем. Про какого ван Вейна вы говорите? Юрист? Да нет же, господин Хаухер – геолог! Они знакомы с юности, еще со студенческих лет. Он, Быкович, выбрал юриспруденцию, а его товарищ – геологию. Где это было? В Польше. Они оба потом покинули родину, но в разное время. Да, связь поддерживали, но первые годы исключительно по телефону. Альберту жутко везло после того, как он покинул социалистическую Польшу, где геологи вели жалкое существование. И правильно сделал, что уехал в свободный мир, с его-то способностями и удачливостью! Доказательство – бразильские изумруды, южноафриканские алмазы, канадское золото, причем все легально, за такие открытия выплачивают очень щедрые комиссионные. Случалось ему работать и на самого себя. Однажды в африканской стране произошел государственный переворот, и Хаухеру удалось оформить концессию на свое имя. Разве такое преследуется законом? Нет, не преследуется. А, так вы видели эти документы. Ну и что с того, что концессия длилась всего месяц. За месяц можно отыскать дюжину «Кохиноров»! Рейкееваген стал потихоньку впадать в панику, как вдруг пришло спасение, откуда и не ждал.

***

Неожиданно мне позвонила очень смущенная Эва Томпкинс.

– Прошу меня извинить, мы не знакомы, но меня уговорили обе пани Гонсовские, моя Ядя и Эльжбета. Они с вами не раз советовались и так в вас уверовали, что и мне хором твердят – звоните пани Хмелевской, она всегда найдет выход. Тем более что пани бывала в Англии…

– Доводилось.

– И пани знает, какие здесь порядки. Теперь я смутилась.

– Наверное, я лучше знаю Англию позапрошлого века, чем современную, но попробую вам помочь. А в чем дело?

– Видите ли, глупо об этом говорить, случившееся – сущий пустяк, но ведь это Англия!

И Эва замолчала, возможно уже жалея, что обратилась ко мне. Но после томительной паузы все же решилась:

– Видите ли, все из-за собак. Ощенилась собачка миссис Миллз, это моя соседка…

– Слышала и о ней, и о ее собачке. И бывала в вашем районе, так что топографию можно оставить в покое.

Не получится без топографии. Речь идет о доме на участке, который примыкает к моему саду сзади. И она мне всех их принесла, четыре штуки… Ох, кажется, я очень путано объясняю. Дом миссис Миллз находится сбоку от моего дома. А щенков принесла мне не миссис Миллз, а ее собачка. Она так привязалась ко мне, да, признаться, и я к ней, я вообще люблю собак, но вот муж их не выносит, приходится общаться с Розой украдкой, когда муж не видит. Конечно, я отнесла щенят хозяйке, но собака научила малышей проникать в наш сад, им уже больше месяца, они уже вовсю бегают. Для меня в радость поиграть с ними всеми, и щеночки привязались ко мне, но от мужа я их прячу. Вы не думайте, он неплохой человек, но собак не любит, и у него аллергия на собачью шерсть, и вообще он хочет, чтобы я только им занималась…

– Да не волнуйтесь вы так, – попросила я собеседницу, – и можно говорить медленнее, вон вы уже даже запыхались… У нас времени достаточно. Надеюсь, он ничего дурного малышам не сделал?

– Нет, он не сделал, они сами себе сделали… Но это моя вина, если бы я знала! Заигралась с ними и не заметила, как пролетело время. Слышу – муж приехал. Я в панике схватила всех четверых и вынесла в сад, а сама скорей к мужу. У нас и без того нет недостатка в поводах для ссор, не хватает, чтобы еще щенят увидел. Он из-за Розы сколько скандалов мне устраивал!.. А они такие очаровательные, такие смешные, так ко мне ластятся, для меня праздник с ними поиграть.

– Так он их не увидел?

Нет, слава богу, и скоро уехал. Но они… они… – Эва всхлипнула, – они пробрались через живую изгородь на территорию чужого дома, понимаете, на чужой участок, который как раз за моим. И поранились! Слышу – отчаянно визжат. Послала Ядю посмотреть. Оказывается, на участке соседа два щенка спрятались в куче веток, там лежала такая большая куча срезанных веток, очень колючих и к тому же наверняка ядовитых.

– И что?

– И тут муж, к счастью, уехал. Я сама кинулась туда, Ядя за мной, мы поломали всю живую изгородь и принялись вытаскивать бедняжек из колючек. Я боюсь, они наверняка ядовитые, ветки очень похожи на африканскую зерибу. Бедняжки ведь могут умереть!

– Спокойно, дорогая, я знаю эти кусты. Колючки действительно страшные, но совсем не ядовитые, в свое время я сама неосторожно поранила руку, так шрам остался до сих пор, но, как видите, я жива. А что же их мамочка Роза? И миссис Миллз? Если щенки отчаянно визжали…

– Не слышали они. Дом миссис Миллз с другой стороны. Мы с Ядей походили по соседскому участку, там никого нет. Калитка заперта, дом заперт… Живую изгородь мы, можно сказать, с землей сровняли. А еще там, оказывается, был низенький заборчик, так мы и его поломали. И что же теперь делать? Это же Англия…

– Да черт с ней, Англией, щенки-ТО как?

– Мы их извлекли из колючек, конечно, они искололись, мы с Ядей, кстати, тоже, но вроде не сильно… Но как же мне теперь быть? Мы ведь вломились в частные владения, за это в Англии полагается суровое наказание.

Я со всей серьезностью отнеслась к проблеме Эвы.

– В Англии, конечно, уважают неприкосновенность частной собственности, но и животных там любят. Кроме лисиц. Полагаю, вы сумеете объяснить владельцу…

– В том-то и дело! – перебила меня Эва. – Я узнавала – владельца давно нет, он постоянно в разъездах, в доме бывает лишь домработница, да и то раз в неделю. С владельцем я бы договорилась, а вот с домработницей – сомневаюсь. Сразу же помчится в полицию, ведь на ней вся ответственность за дом, когда хозяина нет. И уж тут непременно до моего мужа все дойдет. К тому же этот сосед очень интересный мужчина, я его пару раз видела. А у мужа бзик… извините, муж очень ревнив, сразу подумает… О, вы его не знаете! Тотчас решит, что мы с соседом встречались не раз, раз так затоптали границу между участками. Что мне делать, как вы считаете, пани Хмелевская?

Ответ у меня был готов.

– У Яди роман с полицейским. Обратитесь к нему, кажется, он хороший и толковый парень.

– Роман с полицейским? – удивилась Эва. – А я и не подозревала, первый раз слышу.

Неужели Ядя вам не рассказала? – в свою очередь удивилась я. – О, выходит, я выдала чужую тайну. Думала – если не сама Ядя, то уж ее мать непременно проболтается, ну да это не имеет значения. Поговорите с Ядей, про роман не упоминайте. Скажите, что узнали от меня про ее знакомство с полицейским и хотите с ним посоветоваться.

У Эвы сразу поднялось настроение.

– Большое вам спасибо, пани Иоанна, так и сделаю. А знаете, я ведь подозревала – кто-то у моей Яди появился, она так изменилась. И даже однажды вскользь упомянула, что познакомилась с хорошим парнем. Такой симпатичный, сказала…

– И кажется, неглупый. Вот пусть сразу к нему и бежит, пока не пришла соседская домработница и не подняла шум.

– Вы правы. Огромное вам спасибо!

***

Джеймс Бартлетт действовал оперативно. Внутренний голос подсказывал отнестись к просьбе любимой девушки серьезнее, чем того требовали нашкодившие собачки. Молодой человек знал о голландской афере – возможно, поэтому и держался настороже. Без труда выяснив фамилию владельца особняка и переговорив с соседями, он, не медля, позвонил в Голландию. И уже в тот же день инспектор Рейкееваген получил разрешение на обыск в доме Альберта Хаухера. Нашлось его теплое гнездышко!

– Частная собственность в Англии охраняется гораздо строже, чем в любой другой стране, – сказал Роберт Гурский, одновременно пододвигая свой фужер для новой порции вина. – А дом… Вы не представляете, какие сложности пришлось преодолеть! Сначала Альберту Хаухеру, когда обзавелся этой недвижимостью пятнадцать лет назад. Он провернул все дело так, что принадлежавшая умершему англичанину недвижимость была завещана именно ему, Хаухеру. Все было оформлено честь честью, ни одна собака бы не придралась… И именно из-за собак все рухнуло. Смех, да и только. А тогда он оплатил налоги, заполучил свидетелей, раздобыл десятки необходимых документов… Поверьте, голландской полиции с превеликим трудом удалось получить разрешение на обыск в доме.

Послушать Гурского собралась большая компания: Мартуся, Малгося, Витек, Тадик и Эльжбета Гонсовская. Я вызвонила их всех, чтобы Роберту не пришлось сто раз повторять одно и то же. А теперь он мог без стеснения рассказывать о голландской афере со всеми подробностями. Следствие закончилось, преступник найден, телевидение не только Голландии, но и всей Европы без конца трещит о беспрецедентных махинациях и преступлениях. Мы все не отрывались от ящика, но знатоков голландского языка среди нас не было, а именно голландцы излагали события во всех подробностях.

– Не опускайте ни одной детали! – потребовала я. – Юрек-Вагон наверняка узнал всю подноготную преступника.

– Да-да, кто же такой этот аферист и убийца? – возбужденно выкрикнула Мартуся.

– Да обычный тип, – отмахнулся Гурский. – Нормальный, способный парень, у которого очень интересно складывалась жизнь. Впрочем, нет, не совсем обычный. Склонность к криминалу у него проявилась уже в ранней юности и тогда же обнаружились сильная воля, предприимчивость и целеустремленность. Он наполовину поляк, наполовину голландец – по матери. Так что с детства говорил свободно на двух языках. И вообще лингвистические способности у него просто феноменальные. Да и везло ему всегда, только в последние месяцы удача отвернулась. А так сплошь благоприятные обстоятельства сопровождали прохиндея. И первое – то, что мальчишка родился в Германии.

– Как в Германии? – удивилась Гонсовская.

– А так. Жили его родители в Польше, но мать хотела рожать на своей родине, в Голландии. Муж не возражал, и ближе к родам они отправились на машине в Амстердам. Но женщину угораздило родить по дороге – в немецком Ганновере. А в большинстве стран есть закон, что коли ребенок родился на территории страны, то он автоматически получает ее гражданство. А захоти какие-нибудь Площчинские или Ястшембские поменять гражданство, они, пожалуй, еще бы подумали.

– Но детство мальчика прошло ведь в Польше?

– В Польше, но с матерью он часто выезжал за границу, по-голландски говорил свободно, довольно рано стал изучать и другие иностранные языки. После школы он действительно поступил на геологический факультет, но на этом и закончилось его образование…

– А откуда у него столько поддельных документов? – не выдержал Витек.

– Они вовсе не поддельные. Мне рассказывать по порядку или отвечать на вопросы? – обратился ко мне Роберт.

– По порядку. – Я сурово оглядела честное собрание: – Вопросы можете себе записать, чтоб не забыть, и зададите потом. Не сбивайте человека! Вот, специально купила кучу ручек, все новые, пишут хорошо, я проверила. Вот здесь бумага. А вы, Роберт, не отвлекайтесь больше на них. Итак, он окончил геологический факультет. И что?

Гурский с упреком посмотрел на меня.

– Мне доводилось сдавать в жизни экзамены, и случалось, особо вредные экзаменаторы специально сбивали меня с толку. Пани тоже пытается? Не выйдет. Никакой геологии он не окончил, но потом она ему пригодилась в жизни. Но вы же сами требуете – по порядку. Если по порядку, то он проучился только год, потом у него умерла мать, а отец спился. И вот Альберт случайно оказывается на месте авиакатастрофы в Кабацком лесу. Вы все помните этот злосчастный день, знаете, что там делалось… Я не выдержала:

– Это произошло в субботу. Я была на бегах, как вдруг примчался какой-то мужчина с криком, что случилось страшное несчастье, а вы, мол, тут сидите и ничего не слышите.

Гурский опять осуждающе посмотрел на меня. Только что всем строго-настрого запретила его перебивать, а сама то и дело ввязываюсь.

– В Кабацкий лес, – помолчав, продолжал он, – набежала целая толпа. Люди честные собирали по лесу и полю вещи несчастных пассажиров, их документы и всякие мелочи и передавали милиции. А люди нечестные присваивали себе, что приглянется. Альберту попалась мужская сумка с петлей, на руку надевается, педерастками их тогда называли, с документами на имя Мейера ван Вейна. Он ее и прихватил. Ван Вейны летели втроем, всей семьей, но его заинтересовал Мейер. Рост у них одинаковый, возраст тоже, только Мейер на год старше. И парень рискнул, решил стать Мейером ван Вейном. И тут же выехал в Амстердам,, адрес и деньги были в сумке, и даже ключи от квартиры настоящий Мейер положил туда же. В Амстердаме Альберт отыскал дом ван Вейнов и выдал себя за сына.

– Но как такое возможно?! – возразила Малгося. – А внешность? А родные и знакомые?

– А список зарегистрированных пассажиров? – поддержал ее Тадик.

– А он якобы не полетел, в последнюю минуту передумал…

– О! – тут же встряла я, – ну точь-в-точь как с тем датским парнем с парома «Эстония».

Все дружно уставились на меня, и я вдохновенно продолжала:

– Когда потонул паром «Эстония», сумели спастись всего несколько человек, в основном молодые мужчины. А один парень не успел сесть на паром. Я почему это так хорошо помню? Как раз тогда я гостила в Дании у Алиции, и мы не отрывались от телевизора, а когда телевизор брал передышку, мы мчались к радио. Так вот, тот датчанин опоздал на «Эстонию», прибежал в порт, когда паром находился уже метрах в пятидесяти от берега. Огорченный, он тут же в порту зашел в кабак выпить с горя и только потому сразу же узнал, как только паром потонул. Такой крик поднялся! И на причале, и уже по телику в кабаке сообщали, а они все смотрели, смотрели вдаль, где паром поглотила пучина морская. Тогда парень опомнился и кинулся звонить своим в Данию, что он жив-здоров. С юным Мейером могло произойти то же самое. Он был в списке пассажиров, это правда, папамама погибли, а он не успел на посадку, самолет улетел без него…

– Все в точности так наш махинатор и разыграл, – подтвердил Гурский.

– Но внешность? – упорствовала Малгося. – Они же совсем не похожи.

– Я уже говорил вам – парнишка был способный. С ярко выраженными актерскими наклонностями, они еще в школе проявлялись. И гримироваться тогда же научился, в школьном театре. В Амстердаме он старался не встречаться с родными и близкими, сказался больным, заявил, что не хочет никого видеть, и все, конечно же, поверили – еще бы, такое нервное потрясение! А при первой же возможности покинул «родительский» дом и отправился в Англию. Деньги у ван Вейнов имелись, в колледж Альберт поступил без особых сложностей, на юридический факультет. Дом же в Амстердаме неожиданно сгорел, и все говорит о том, что его поджег сам Хаухер, дабы уничтожить следы своего пребывания в нем.

Инспектор Рейкееваген выяснил, что примерно половина документов, которыми пользовался адвокат, были поддельные, но имелись и вполне подлинные. Дело в том, что Хаухер взял за правило оставлять себе документы своих скончавшихся клиентов. Но я немного отвлекся. После университета Хаухер занялся страхованием. И очень скоро он придумал, как присваивать деньги, манипулируя одинокими стариками. С годами он лишь довел до совершенства свой способ, ни единого прокола за долгие и долгие годы. Одновременно он вел вторую жизнь – под своим собственным именем, в качестве геолога. В этой своей ипостаси он и общался со старым школьным приятелем Хенриком Быковичем. Общался, разумеется, не из одной голой симпатии, а с расчетом. Он сделал из Быковича свидетеля своей «геологической» карьеры, больше десяти лет Хаухер посвящал приятеля в ее детали, так что в результате Быкович готов был поручиться за него головой. В своем же истинном виде Хаухер показывался кому надо в качестве геолога, оформлял приобретенные на имя «геолога» ценности, недвижимость, банковские счета. Да, трудился он не покладая рук, этого у него не отнимешь. И вот решил наконец, что хватит, что отныне может уйти на покой и жить в роскоши. Настал момент покончить с Мейером ван Вейном и вернуться в собственную шкуру. Все шло просто прекрасно.

– Прекрасно! – повторил Тадик. – Но что же ему помешало?

– Не что, а кто, – поправил его Гурский. – Нелтье ван Эйк помешала. Как там все произошло в точности, мы вряд ли когда-нибудь узнаем. Скорее всего, покойная знала его исключительно как Мейера ван Вейна. Познакомились они давно, Мейер был достаточно молод, и, скорее всего, они стали любовниками. Но с годами Альберт начал сторониться Нелтье. И тут дело, наверное, не только в том, что баба ему надоела, просто Альберту Хаухеру приходилось заботиться о том, чтобы Мейер с годами старел. И Мейер старел, толстел и дурнел. Вспомните, что говорила Наталья Штернер – мол, Мейер раздобрел и перестал ее привлекать как мужчина, вот она с ним и порвала. А в случае Нелтье ван Эйк рвать пришлось Мейеру. Ведь согласитесь, не мог же он заниматься любовными шалостями с поролоновыми накладками по всему телу, обтянутыми имитацией человеческой кожи. Я опять перебила рассказчика:

– Кстати, о Наталье. Как получилось, что она знала имя Мейер ван Вейн? Ведь ей он представился шведом Гёрхардом Торном…

– А это один из немногочисленных проколов Хаухера. В качестве Мейера ван Вейна он вел какие-то дела с ее мужем, от Натальи старался держаться подальше, но все-таки сблизился с красоткой. Может, надеялся узнать через нее кое-какие секреты мужа. За шведа он себя выдал, не подозревая, что Наталья отлично знает его именно как Мейера. Наталья же отнеслась к этому как к уловке бизнесмена, а на его деловые махинации ей было глубоко наплевать.

Эльжбета Гонсовская тихонько попросила:

– Вы, пожалуйста, о той… об убиенной расскажите.

Гурский вздохнул.

– К этому времени Нелтье напала на след крупной аферы со страховыми компаниями, докопалась до Сомса Унгера и постепенно стала склоняться к мнению, что Соме Унгер – это Мейер ван Вейн. А когда тот захотел порвать с ней, видимо, не удержалась и с торжеством выложила свое открытие. Никто бы его ни в жизнь не раскрыл, а она смогла! Ну и что ему оставалось делать? Только убить ее.

– Только убить! – согласилась я. – Но почему он убил ее в своем настоящем облике? Насколько безопаснее было опять прибегнуть к камуфляжу.

Полагаю, из-за спешки, – ответил Гурский. – Ему надо было торопиться, ведь Нелтье в любую минуту могла проболтаться о своем открытии кому-то еще. Вероятно, под рукой у него был только грим Мейера, а этот персонаж еще требовался мошеннику, он не мог рисковать и в его образе совершить убийство. Видимо, угроза Нелтье застала его врасплох и надо было очень многое успеть сделать. Правда, машину Эвы Томпкинс он присмотрел заранее, но вот остальное… С остальным пришлось импровизировать. Например, с отелем «Кампанелла», где он якобы ночевал. Надо признать, блефовал он мастерски. Машина на стоянке, свет в номере всю ночь, бутылка вина на подоконнике… Да вы сами знаете, в таких отельчиках останавливаются обычно на одни сутки – полная приватность, нелюбопытный персонал… В общем, отличное алиби.

– А Марсель Ляпуэн? – спросил Витек. – Какова его роль?

– В принципе, особой вины за ним нет. Ну жиголо, легкомысленный тип, прожигатель жизни. Ну да, когда-то присвоил чужое имя, но произошло это, когда он еще был подростком. Трудно винить его за то, что хотел порвать с дурной компанией и не нашел другого выхода. К тому же второе имя ничего, кроме свободы, ему не принесло. Жизнь у него долгие годы была не сахар. В отличие от Альберта-Мейера, который разбогател на чужой смерти. И не просто разбогател, а использовал присвоенные деньги для старта своей грандиозной аферы.

Если помните, лондонский дом Мейера соседствует с домом Эвы и ее мужа. А Мейер из тех людей, кто выясняет абсолютно все о тех, кто находится рядом, – из осторожности и выгоды ради. Он понял, что у Эвы роман на стороне. Выяснил с кем именно. Быстро раскусил Марселя и решил, что тот может пригодиться. Уж по части изощренных планов равных Мейеру нет. Он под каким-то предлогом познакомился с ним лично, затем порвал с Нелтье и подложил ей в постель красавца Марселя – чтобы дамочка не бесилась. И первое время все шло чудесно, пока Марсель не взвыл от требовательной Нелтье, которую к тому же совершенно не любил. После этого у Мейера-Альберта все и пошло наперекосяк. Когда Марсель сбежал, Нелтье мигом вспомнила про своего любовника-афериста и решила отомстить хотя бы ему. Отыграться, словом, за свои любовные неудачи. И намекнула, что для нее не секрет его махинации. Вполне понятный поступок – может, как женщина она и чувствовала себя не слишком уверенно, зато как профессионал могла обставить любого. Скорее всего, ею двигало желание самоутвердиться в собственных глазах, а потом уже все остальное.

Мейеру пришлось действовать очень быстро. Использовать он решил все того же Марселя, чтобы можно было, в случае неудачи, свалить все на человека с сомнительным прошлым. Про Эву и ее связь с Марселем он знал. Он знал, что Эва с Марселем собираются встретиться в Париже и оттуда отправиться на Лазурный Берег. Провернув операцию по угону «мерседеса», он помчался на встречу с Нелтье. Думаю, в этот момент времени у него было в обрез. Ведь не мог же он разъезжать на чужой машине несколько дней, это слишком рискованно. Словом, убийство-то он подготовил, а вот преобразиться уже не успевал. Не исключено, что, назначая встречу Нелтье, он разговаривал с экс-любовницей голосом Мейера ван Вейна, дабы выманить ее на свидание.

– А французский бродяга Осадчий… он что, тоже покойник? – спросил Витек. – Или это поддельные документы?

– Самые что ни на есть настоящие. Осадчий когда-то сбежал во Францию, там стал бродягой и погиб при невыясненных обстоятельствах. Скорее всего, Мейер как-то был связан с бюрократическими процедурами по поводу смерти бродяги и не преминул прикарманить его паспорт.

– А меня убивать явился в истинном своем виде, – обиделась я. – Не счел нужным хоть немного потрудиться, чтобы изменить облик.

Пани Иоанна, если честно – вы для него явились главным камнем преткновения, – язвительно сказал Гурский. – Мало того, что видели его в тот момент, когда он привез труп Нелтье в Зволле, так еще без конца вмешивались в ход расследования. Кто посоветовал Эве обратиться в английскую полицию насчет соседского дома? А ведь это оказалось последним звеном, необходимым следствию, – отыскать логово преступника. И после того как второй свидетель, бедный Филип, был ликвидирован, пани оставалась единственной угрозой. Ну как было можно оставлять ее в живых? К тому же на хвосте сидела полиция. Тут не до переодеваний, не до организации несчастного случая, поскорей бы убить и сбежать. Правда, несчастный случай он все же попытался сымитировать, но вы, как всегда, вывернулись. Помните машину на шоссе, которую за поворотом занесло поперек дороги? А ведь автобус по расписанию должен был пройти там пятнадцать минут назад, но преступник не учел нашу польскую пунктуальность. Пришлось бедняге перенести ваше убийство на следующий день.

– Эй, кто там ближе к вину? Распечатайте бутылочку, как-никак я все еще жива, – обратилась я к гостям.

– А почему пан так хорошо обо всем осведомлен? – поинтересовалась Мартуся. – Что вы Иоанну давно знаете, это мы в курсе. Но почему голландская полиция с вами всем делилась?

– Все дело в том, – ответил Гурский, – что мне, как доброму знакомому пани Иоанны, поручили заботиться о ее безопасности, ведь она же главный свидетель. Зная пани Иоанну долгие годы, я понимал, что дело предстоит тяжкое. Но я все же старался как мог. А когда эта безответственная особа отправилась на Балтику, я понял, что именно там преступник и постарается ее убить. Место-то идеальное в это время года. Так что я связался с пограничниками, а затем и с паном Вальдемаром, попросил его опекать гостью.

– Так вы посещали меня по заданию полиции? – расстроилась я. – А я-то думала, мой замечательный чай вас привлекает.

Гурский поспешил заверить, что одно другому совершенно не мешало.

– А почему такое большое значение придавали тайной берлоге преступника? – спросила Мартуся. – Ведь были же неопровержимые доказательства, ну хотя бы отпечатки пальцев.

– С этим тоже не все так просто. Отпечатки пальцев Мейера ван Вейна не были настоящими. Он наклеивал на пальцы специальную пленку, и отпечатки пальцев ван Вейна не совпали с отпечатками Альберта Хаухера.

– Бедняга! – вырвалось у Эльжбеты Гонсовской. – Мало того, что всю жизнь другими прикидывался, так еще и отпечатки пальцев менял.

– Вот именно! – подхватил Гурский. – И для всех этих преображений ему нужна была надежная крыша. Тот самый дом в Челси, доставшийся по наследству… да какое там наследство! Разумеется, и здесь все было тщательнейшим образом сфальсифицировано, комар носу не подточит. У него было все подготовлено для того, чтобы уйти на покой, – дом, настоящий паспорт, настоящие права на машину, все документы, подтверждающие его безупречное прошлое. И этот дом в Англии разоблачил его! Чего там только не было! Маски, парики, волосы, бороды и усы, материалы самого разного предназначения, контактные линзы – словом, все последние изобретения науки и техники вплоть до искусственной кожи. Но главное – настоящие отпечатки пальцев.

– Так Эву Томпкинс он знал раньше?

Разумеется. Он все про нее разнюхал. К тому же Эва любила поболтать по телефону, выйдя на террасу. А преступник на слух не жаловался, да и польский знал в совершенстве. Так что очень скоро был в курсе самых интимных подробностей ее жизни. В том числе и романа с Марселем Ляпуэном.

– Эва говорит, что видела его только однажды, – заметила я.

– Она видела его много раз, только не узнавала, – поправил меня Роберт.

– А раскрылось все из-за щенков? – с улыбкой спросила Мартуся. – Милые крошки.

– Из-за них. Ну, кажется, теперь вы знаете все.

– Не совсем, – возразил Витек. – На кой черт ему понадобилась такая сложная свистопляска с машинами? Не мог просто увести любую, а потом бросить где попало?

– Не мог. Ему была необходима уверенность, что машины сразу не хватятся. И потом, Мейер давно привык выстраивать сложные комбинации. Думаю, он получал от таких многоходовок наслаждение, подобно гроссмейстеру от утонченных ходов. Он был своего рода художником от криминала. И если бы не пани Иоанна, то и на этот раз его планы завершились бы успехом.

Ага, – согласилась я, довольная до смерти, – это я доставила ему большую часть неприятностей. Сначала увидела его на стоянке, куда он привез труп, потом опознала на пляже, ну и наконец, посоветовала Эве привлечь к этому делу смекалистого Бартлетта. Не будь меня, этот несчастный злодей и убивец, этот талантливый махинатор жил бы себе на свободе и процветал. Мне его немножко жалко даже, но убивать людей все же нехорошо…

– И Ядю в это дело пани Иоанна вмешала, – недовольно заметила Гонсовская. Ха, спохватилась!

– Ну и что? Преступник уже пойман, а действовал он в одиночку, не мафия ведь, – успокоил Гурский мамашу.

Я же поспешила перевести разговор на более приятную тему:

– Но теперь вы убедились, дорогая, что роман с английским полицейским оказался очень приятным во всех отношениях. Лучше скажите, когда свадьба?

– Так пани уже знает? – расплылась в улыбке Гонсовская. – Сразу после Нового года. Мы, наверное, все туда поедем…


1

В основу политического детектива американского писателя Фредерика Форсайта «День шакала» положена реальная история о покушении на жизнь французского президента Шарля де Голля.

(обратно)

Оглавление

  • ***
  • X