Вера Ивановна Крыжановская

В ИНОМ МИРЕ

~ Роман в двух частях ~

 

СПб. Типография Л.В.Гутмана, 1910
М. Издательство Zyma Inc, 2015

Содержание

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

L’amour pour principe et l’orde pour base; le progres pour but.
Devise d’Auguste Comte

 

Глава I

 

Яркий весенний день угасал, удушливая жара спадала, и свежий ветер с моря навевал отрадную прохладу. Заходившее солнце заливало золотом и пурпуром белые дома и высокие минареты Александрийского порта, кипевшего всевозможного вида судами.

В большой зале дома, расположенного на окраине гавани и окутанного зеленью большого тенистого сада, за столом беседовало трое мужчин, а поодаль, у открытого окна, любуясь чудной картиной затихавшего залива и вслушиваясь в оживленный разговор у стола, сидели две молодые девушки.

Сама зала была престранного вида: не то гостиная, не то библиотека, не то музей или лаборатория.

У окон, задрапированных шелковыми тканями, расставлена была низкая, мягкая мебель, инкрустированные изящные столики и чудные цветы в китайских вазах; одна из стен сверху до низу была занята широкими полками с книгами, рукописями и свитками папируса, а вдоль другой стояло несколько шкафов со стеклянными дверцами, набитых всевозможными древностями, добытыми, по-видимому, из раскопок; в одном из углов виднелись астрономические инструменты и химические аппараты, и рядом стоял ящик с мумией.

Посредине комнаты, за столом, заваленным книгами и брошюрами, сидел сам хозяин дома – сэр Лионель Маркхэм, граф Эльмерстон.

Это был пожилой человек, с седыми волосами, но крепкий, бодрый и подвижной; на правильном сухом лице его застыло гордое, упрямое выражение; из-под густых, черных бровей блестели глубокие, вдумчивые голубые глаза.

Сэр Лионель был одержим страстью к археологии. Очень богатый и вполне независимый, он с молодых лет отдался своему влечению и провел сначала несколько лет в Греции и Малой Азии, а затем основался в Египте, прошлое которого, полное чудес, совершенно его околдовало. Изучил он всю Нильскую долину, от моря до водопадов, и всюду делал раскопки.

Во время своих странствований, сэр Лионель сошелся с двумя приятелями, сидевшими в эту минуту против него.

Один из них был старик-немец, доктор Пфафиус, бывший профессором астрономии и писавший книгу об учении древних о звездах. Ему археологические познания графа служили отличным подспорьем.

Другой друг и сотрудник сэра Лионеля был шотландец Аллан Мак Лин – богатый молодой человек, который, из любви к науке, изучал сначала медицину, а потом, влюбившись в единственную дочь графа, покинул Эскулапа и тоже отдался археологии. Умный и энергичный, Аллан завоевал расположение графа, но не сердце его дочери.

Вполне равнодушная к нему, та открыто выказывала, что не любит его и ответила отказом на его предложение. Но отец иначе отнесся к делу: счел полученный отказ за пустой каприз и, со свойственным ему себялюбивым упрямством, приказал дочери принять предложение Аллана. Ему такой зять подходил во всех отношениях, а потому он не сомневался, что девичьи причуды дочери рассеются со временем.

Теперь граф и профессор со вниманием слушали рассказа Аллана об успешном окончании им разбора папируса, найденного в стоявшем тут же саркофаге и принадлежавшего к очень отдаленной эпохе.

— Вы, право, делаете поразительные успехи в чтении иероглифов, — подивился граф.

— Не без труда, конечно; это стоило нескольких бессонных ночей, — смеясь, ответил тот. — Однако могу похвастаться, что такая сухая материя дается мне столь удивительно легко, что Масперо предположил бы, может быть, что в одной из своих предшествовавших жизней, я был, вероятно, кем-нибудь вроде египетского писца, а мои нынешние успехи – не что иное, как воспоминания прошлого.

Присутствующие посмеялись.

— Вот мой труд, — продолжал Аллан, развертывая тетрадь. — Перевод сделан насколько возможно точно, но его необходимо было, ради ясности, несколько изменить и изложить более современным языком. А для большего сюрприза я молчал до сих пор о том, что папирус содержит рассказ современника гибели Атлантиды, даже свидетеля этой ужасной катастрофы, спасшегося каким-то чудом...

Поднявшиеся возгласы удивления прервали рассказчика.

— Неслыханная вещь! Если это не какая-нибудь мистификация, то этому документу цены нет, — заволновался граф и глаза его заблестели от удовольствия.

— Судите сами. Отвечать за его подлинность я, понятно, не могу, но описываемая картина дышит чем-то правдивым, пережитым и перечувствованным, что невольно вселяет доверие к рассказчику.

— Читайте же, читайте, мой друг, я сгораю от любопытства. А вы, барышни, пожалуйте сюда поближе. Надеюсь, Психея, что необыкновенный рассказ, который ты выслушаешь, внушит тебе, наконец, интерес к трудам твоего будущего мужа.

— Конечно, отец; да и сама катастрофа, уничтожившая целый континент, всегда живо интересовала меня, — послышался в ответ мелодичный, грудной голос.

Молодые девушки встали со своих мест и подсели к столу, на котором в эту минуту зажгли электрическую лампу.

Одна из барышень, красивая брюнетка с большими темными глазами, была Анита Имгоф – сирота, племянница профессора; жила она вместе с дядей в доме графа, с дочерью которого подружилась, несмотря на полное несходство их характеров.

Психея Эльмерстон – дочь графа от умершей молодой гречанки, была очень стройная, воздушная молодая девушка с матово-прозрачным лицом и большими голубыми, как сапфир, глазами; тонкие, удивительно правильные черты дышали душевной гармонией, но в эту минуту на всем ее облике лежал отпечаток тихой грусти; белокурые, пепельные волосы прихотливыми завитками спускались на лоб и двумя косами падали ниже колен. Одета она была скромно, в белое батистовое платье с широкими рукавами, перехваченное у талии голубой лентой.

— Итак, не заставляйте нас ждать, — сказала она, пересиливая неприятное впечатление после страстного взгляда, брошенного на нее женихом.

Тот грустно вздохнул и торопливо взялся за тетрадь.

— Рассказу атланта предшествует своего рода пояснительное предисловие, написанное Уной – жрецом и писцом фараона IV династии, к эпохе которой принадлежит и открытая нами мумия.

Этот Уна говорит, что оригинал документа, копию и перевод которого он дает, сохранялся в их семье с незапамятных времен и, по преданию, описание гибели Атлантиды составлено было жрецом, прибывшим в Египет в числе нескольких человек красной расы и проживавшим в семье одного из предков Уны. А теперь, вот самый рассказ:

Я живу, светило-жизнеподатель озаряет и согревает мое тело, но душа моя мертва. Она живет лишь в прошлом; она спускается на дно океана и там ищет обломки моей родины, погребенной в волнах со всеми ее неисчерпаемыми богатствами, сокровищами искусства и чудодейственной наукой.

Ах, отчего и я не схоронен в морской бездне? Зачем жестокие боги разлучили меня с моими братьями, спася каким-то чудом, которого ум мой не в состоянии постичь?

Тяжело переживать снова испытанный некогда ужас, описывая это неслыханное бедствие; но таково желание великодушного человека, приютившего меня, как брата, под своей кровлей. Благородный Амори желает сберечь в архивах храма, коего он первосвященник, описание сгубившей мою страну ужасающей катастрофы. Да будет его воля священна.

В нашей столице, большом златовратном городе, злополучный день был днем народного торжества. Праздновалась большая и славная победа. Царь одолел нашего могущественного врага и на заре отправился в храм принести богам жертвы.

Мне кажется, что я еще вижу пышное шествие и плененных князей, шедших впереди золотых носилок, на которых восседал наш славный государь, полный жизни и счастливый любовью к нему народа, восторженно приветствовавшего его на пути.

Вечером, все представители общества, власти и науки должны были собраться на пиршество во дворец, а на улицах готовилось угощение для населения. Никто и не подозревал, что на следующее утро от всей нашей плодородной страны, великолепных городов и колоссальных сооружений не останется и следа...

Жара в этот день была удушливая и воздух удивительно тяжел.

Как родственник и ближний сановник, состоявший при особе царя, я был подле него, когда он вернулся с церемонии, утомленный, и повелел мудрецам произвести дождь; но дождь на этот раз выпал тощий и мало освежил раскаленный воздух. Усталый, он заснул на своем пурпурном ложе, а я вышел из внутренних покоев и встретил по дороге молодого воина царской стражи, относившего приказ ученым. Его странный, смущенный вид поразил меня.

На мой вопрос я получил ответ, что когда он побывал на башне, возвышавшейся над дворцом и прозванной "Башней науки", то заметил на лицах дежуривших там мудрецов предвидение чего-то страшного, а по их уклончивым ответам догадался, что нам грозит какое-нибудь бедствие, вероятно, циклон или землетрясение.

Между тем, ничто не было изменено в порядке празднества. Несмотря на тяжелую, свинцовую атмосферу и чувствовавшийся в воздухе запах серы, народ, запружавший улицы и площади, был восторженно настроен, а залы дворца наполнялись разряженной, веселой толпой приглашенных.

Со смутной тревогой в душе, стоял я за царским троном, как вдруг прогремел подземный удар. Земля заколебалась, мебель и статуи попадали; зала, освещавшаяся лучами голубоватого света, который наши ученые умели извлекать из воздуха, внезапно оказалась во мраке. Произошел страшный переполох, а перепуганные гости и царедворцы с воплями кинулись вон.

— Анри, — сказал царь, беря меня за руку, — пойдем в башню узнать, почему ученые не предупредили о землетрясении?

Тайным ходом мы едва добрались в потемках до Башни науки и по длинной лестнице поднялись наверх.

Когда мы вышли на верхнюю площадку, всю окутанную сероватым туманом, то заметили нескольких жрецов, стоявших на коленях, а поодаль, у перил Верховного иерофанта.

Уважаемый старец имел странный, даже зловещий вид: одежда его испещрена была точно искрами, а из концов пальцев и волос струился голубоватый свет.

— Хавери-Рама, что случилось? Что означают эти подземные удары и темнота, — вскричал царь, бросаясь к нему.

Мудрец обернулся, пристально взглянул на него и грустно покачал головой.

— Означают, сын мой, что близится смерть и гибель всего твоего царства, со всеми миллионами людей, его населяющих. Часа не пройдет и от нашего континента останется только несколько одиноких островков посреди океана – вершины наших гор.

— Что говоришь? Возможно ли такое несчастье? Как же вы, со всем безграничным своим знанием, не могли предупредить его?

— Безграничное знание? Ты ошибаешься, наше знание – ограничено. Безгранично лишь одно самомнение человеческое, — сурово ответил старец.

— Разве я не предостерегал тебя, что надо быть благоразумнее и расчетливее в употреблении великих сил природы; а вы заставили их работать на ваши нужды как вьючных животных?

В храмах их скрывали и пользовались ими осмотрительно; твои же предшественники, а за ними и ты, кинули их на руки ремесленников и недоучек, особенно ту, неизведанную вполне силу, которая может разрушить целый мир.

И вот, один из этих межеумков, с дерзостью, равной его невежеству, вызвал этот великий, страшный двигатель, чем произвел внутреннее скопление газов и нарушил равновесие в атмосфере. Теперь стихии нас уничтожат. Взгляни сам и убедись.

Онемев от ужаса, смотрели мы на страшную расстилавшуюся у наших ног картину, озаренную каким-то белесовато-зеленым светом.

Иссиня-черное небо по всем направлениям бороздили молнии; беспрерывные раскаты грома и подземные удары потрясали землю, заглушая крики и вопли народа. Охваченная паникой толпа беспомощно металась во все стороны, тщетно ища спасения от гибели.

Смертельно бледный царь взялся руками за голову. Вдруг он вздрогнул от ужаса и рукой указал вниз.

— Смотри, Хавери-Рама, кругом все точно горит; из воздуха летят какие-то искры, из земли вырывается зеленый огонь! Почва, как будто, опускается, не видно звезд. Все дрожит, все рушится!..

Маститый ученый снова с жалостью взглянул на него.

— Соберись с духом, о, мой царь, да и ты царевич Адри, и помолимся. Скоро наступит тишина – последний роздых перед окончательным взрывом. Так не будем же смущать напрасными словами и бесплодными сожалениями последних великих минут. Падем ниц и приготовимся к переходу в иную жизнь; сейчас огонь вырвется из всех пор умирающего континента. Освободим же нашу плоть от оков земных, помолимся за себя и за осужденную тоже на гибель, ревущую у наших ног толпу.

Мы преклонили колена и погрузились в молитву.

Между тем, бушевавшие стихии действительно угомонились: гром затих, не стало слышно подземного гула и рева. Настала мертвая, зловещая тишина; в густой, удушающей атмосфере неслышно было ни звука.

Вдруг до нас донесся звон громадного бронзового диска, висевшего на пилоне главного храма и возвещавшего обыкновенно великие торжества и народные бедствия.

— Звони, звони! Возвещай своим звоном гибель народу, который ты призывал прежде на молитву в храм, гласом которого ты был и земле, на которой находишься, — пробормотал едва слышно Хавери-Рама.

Послышался страшный грохот и треск; почва расселась на тысячи трещин, откуда повалил огонь и дым. Земля задрожала с невероятной силой, то поднимаясь, то опускаясь, и ломая огромнейшие постройки. Ужасные взрывы следовали друг за другом без перерыва; земля и небо точно слились воедино и пылали...

Что было потом, слабо сохранилось в моей памяти. Я припоминаю, что задыхался, как в огне, и оглушен был страшными взрывами.

Последнее, оставшееся у меня ощущение, было, что бурный вихрь подхватил меня на воздух, как листок, и куда-то понес...

— Здесь рукопись повреждена, попадаются вырванные места, и нет конца, — сказал Мак Лин, оканчивая чтение. — Но, по разрозненным, сохранившимся фразам можно заключить, что Анри был найден плавающим на поверхности океана и вытащен из воды его соплеменниками, спасшимися на островке. Затем, после долгой болезни, он присоединился к переселенцам, ушедшим в Египет.

— Да, остальные подробности – пустяки. Поразителен самый рассказ о катастрофе, и я думаю, что не ошибусь, признав его за истинный, — заметил восхищенный сэр Лионель.

Присутствующие присоединились к мнению графа, исключая профессора, который возбудил сомнение в подлинности манускрипта и по этому поводу тотчас же завязался жаркий спор, длившийся целый вечер.

На следующий день граф опоздал к обеду, но явился с таким озабоченным, важным и довольным видом, что профессор ехидно осведомился, не нашел ли тот случайно где-нибудь мемуаров самого Адама или очки Семирамиды?

Собственно говоря, мне не следовало бы вам ничего рассказывать в наказание за ваш злой язык, — добродушно ответил граф. — И вы тем более были бы наказаны, так как то, что я нашел, касается специально вас; но я сегодня в хорошем настроении и расскажу, так и быть, мои приключения.

Утром я проходил мимо лавки Абдаллы, и он зазвал меня к себе, уверяя, что покажет мне много подходящего; да и в самом деле, я нашел и купил у него несколько хороших вещей.

— Да, правда. Этот Абдалла иногда отрывает подлинные сокровища; но зато часто готов подсунуть и довольно явную подделку, — возразил профессор.

— Он, несомненно, плут, как все арабы, и состояние свое добыл не "трудом праведным"; но, тем не менее, я его знаю уже более двадцати лет, и мы с ним друзья. Вернемся же, однако, к моему сегодняшнему посещению его лавки. Роясь в его товаре, я напал на старую астрономическую трубу и сказал:

— А вот это для моего приятеля, профессора Пфафиуса.

Но Абдалла презрительно отнесся к моей находке, что меня удивило, и я стал допытываться. Он сначала замялся, а потом сказал:

— Видишь ли, господин. Я знаю, твой друг очень ученый, он звезды считает и много денег на небесные трубы тратит; так вот мне и смешно, что вся его ученость ничего не стоит перед настоящим колдуном, который тебе всякую звезду чуть, что не на нос посадит!

— А разве ты знаешь такого колдуна? — спросил я его.

Но мне стоило большого труда выпытать что-либо от него; он, видимо, не решался говорить. Затем, заручившись моим обещанием молчать, он признался, что знает старого колдуна Али-Мохамеда, живущего в стороне бывшего Мемфиса, в одиноком домишке, окруженном садом.

— Старец этот престранный, — сказал Абдалла. — Он знает прошедшие времена, словно сам жил в ту пору; да и судьбу предсказывает, как сам Пророк. Кроме того, он делает талисманы и амулеты; а как они действуют, я это сам на себе испытал. Я его узнал давно, когда еще только начинал свою торговлю, и в начале у меня удачи не было. Вот, он и дал мне камушек, такой круглый, да синий, а внутри словно звезда. С тех пор ко мне в дом счастье пришло, и я стал богат.

— А откуда же ты знаешь, что он звезды показывает? — спросил я его.

— О, я давно знал, что он на звезды глядит. На башне у него такая машина стоит, как пушка, а стекло в ней огромное и точно дрожит все да переливается. Давно мне хотелось туда заглянуть. В прошлом году привез я ему разный товар, вижу, что он добрый, я и набрался смелости попросить, хоть разок посмотреть в его трубку. Он посмеялся, да и говорит:

— Отчего же, если тебе так этого хочется. Пойдем со мной.

И повел он меня по высокой лестнице на башню; там посадил перед своей пушкой и велел смотреть, а голову мне прикрыл черным сукном.

Припал я глазом к стеклу и вижу, сперва какой-то зеленоватый туман; потом туман стал точно расходиться и передо мной явились строения и деревья, но только не такие, как у нас, а совсем особенные. Тут я понял, что гляжу, значит, на тот свет и закричал; потому, ясно, что один только шайтан может строить такие штуки, а я с ним знаться не согласен.

— Теперь вы понимаете, профессор, что, если во всей этой болтовне есть хоть капля правды, то для вас это было крайне интересно.

— Но как же вы могли подумать, граф, что в этих россказнях есть хоть частица правды? В наше время черт не является работать с человеком, хотя бы то был и арабский колдун, — смеясь, заметил Аллан.

— Вы уж слишком скептичны и потому несправедливы, мой друг, — ответил ему профессор. — Черт тут, конечно, не при чем; но очень может быть, что эта старая каналья Али-Мохамед пользуется каким-либо объективом особого, нам неизвестного химического состава и я, разумеется, исследую дело, во что бы то ни стало. Завтра же побываю у Абдаллы, а он пусть сводит меня к своему колдуну.

— Ах, дядя, когда ты с ним познакомишься, своди и меня к нему. Он, наверное, тоже и гадает, — просила вспыхнувшая Анита.

— Не угодно ли! Держу пари, Анита рассчитывает, что колдун покажет ей суженого, — насмешливо сказал граф и взглянув на дочь, сидевшую задумчиво и не принимавшую участия в беседе.

На его лице мелькнуло недовольное выражение.

— Вот, например, Психея не так любопытна. Она знает своего будущего мужа и остальное ее не интересует, — многозначительно закончил граф.

— Ты прав, отец! Я знаю прекрасно, что в будущем у меня нет уже ничего, чем оно могло бы меня хотя бы заинтересовать, — холодно ответила Психея, уходя к себе.

В комнате настало неловкое молчание, вызванное ее ответом.

Придя в свою комнату, Психея заперла дверь на ключ и разрыдалась: горькое чувство беспомощности и разочарования охватило ее.

Молодая графиня была натура чуткая, глубоко любящая и открытая, но обстоятельства воспитали в ней замкнутость и приучили скрывать под личиной холодной, английской корректности восторженные порывы и грезы ее мечтательной души.

Она не помнила матери, скончавшейся, когда ей минул всего год; а вечно путешествующий отец, отсутствуя по целым годам, не имел времени заниматься дочерью. До пятнадцати лет она росла одиноко в старом замке графства Йоркского под присмотром тетки – сухой, чопорной старой девы, заботившейся только о манерах и наружности своей воспитанницы.

Лишенная, таким образом, с юных лет всякой привязанности и той нравственной поддержки, в которой особенно нуждалась, Психея создала себе особый мир, мир грез и мистических порывов, чему особенно способствовала обстановка феодального гнезда, полного легенд и героических, кровавых рассказов о приключениях с привидениями.

Затем, когда умерла тетка, вернувшийся после пятилетнего отсутствия отец увез ее с собой. С той поры она путешествовала с графом, но теплых отношений между дочерью и отцом не было по-прежнему, и деспотический приказ идти замуж за нелюбимого человека еще более отдалил Психею от графа.

На этот раз слезы Психеи были непродолжительны; она впала в задумчивость и как будто успокоилась.

Наступившие дни были заняты переговорами с Абдаллой и таинственным колдуном, но все попытки графа и профессора не привели ни к чему.

Али-Мохамед наотрез отказался вступить с ними в какие-либо отношения и, взбешенные упорством араба, оба они, вместе с Алланом, уехали на несколько дней из Александрии смотреть начатые раскопки в Антиноэ.

При их отъезде, Психея объявила оставшейся с нею Аните, что решила побывать у колдуна и возьмет ее с собой, если та обещает молчать.

— Уверяю тебя, что буду нема, как рыба. Но только как же ты попадешь к нему, когда он никого не принимает, — удивилась Анита. — А что ты хочешь у него просить, если он тебя примет?

— Я хочу умолять его, чтобы он расстроил как-нибудь мой брак с Мак Алланом, — решительно отвечала Психея.

На этот раз ходатайство Абдаллы увенчалось, однако, успехом, и дня через три по отъезду графа с приятелями, обе молодые девушки, завернувшись в плащи и покрывала, какие носят туземки, отправились под охраной старого араба к Али-Мохамеду.

Старик-слуга объявил им, что хозяин примет своих молодых гостей поодиночке, и Анита, по желанию Психеи, отправилась первая.

Вернулась она взволнованная и радостная.

— Это, в самом деле, необыкновенный человек; ему все известно – и прошедшее, и будущее, — шепнула она подруге на ухо.

Под впечатлением этих слов, Психея вошла в соседнюю комнату и, при виде колдуна, смутилась еще более.

Перед ней был старик с темным, точно бронзовым лицом, казавшимся еще темнее благодаря седым волосам; большие, черные глаза – глубокие и строгие, блестели как у юноши, и приветливо взглянули на покрасневшую Психею, в замешательстве остановившуюся на пороге. В первую минуту ей казалось, что этот взгляд точно давил ее.

После довольно продолжительного молчания Али-Мохамед указал своей гостье на стул и, улыбаясь, сказал:

— Ты не с простой просьбой пришла ко мне, красавица. Я привык, что меня просят внушать любовь, а ты желаешь, чтобы я уничтожил это чувство в сердце человека, которого тебе выбрали в мужья. Чем же не нравится тебе твой жених? Он молод, пригож и любит тебя.

Психея побледнела.

— Если твоя наука, уважаемый Али, открыла тебе мои мысли раньше, чем я их высказала, — дрожащим от волнения голосом ответила она, — то ты должен также знать, почему мне не нравится жених; да и не он один, а все люди, которых я встречала до сего дня. Только до остальных мне дела нет; от него же у меня нет иного способа отделаться, как заглушив в нем злополучную любовь ко мне. Не откажи мне внушить сэру Аллану отвращение, даже ненависть, лишь бы я только от него избавилась. Я не хочу выходить замуж... в моем сердце царит иной идеал.

— А хочешь, я покажу тебе человека, который подойдет, быть может, к твоему идеалу? — сказал Али, помолчав с минуту.

Любопытство и недоверие отразилось на подвижном личике Психеи.

— Конечно, я хочу... если можно... — нерешительно ответила она.

— Тогда иди за мной.

Он открыл скрытую драпировкой дверь и ввел ее в круглую комнату без окон, слабо освещенную свешивавшейся с потолка лампадой, в которой мерцал зеленоватый огонь. Посредине комнаты был какой-то странный инструмент, состоявший весь из витых, металлических трубок, сливавшихся на концах в два острия; из средины трубок выдавалась черная, полированная металлическая доска.

— Положи руки на концы и смотри в зеркало, — сказал Али, усаживая Психею перед аппаратом.

Затем он отошел к висевшему в глубине зале колоколу, взялся за веревку и принялся звонить все громче и громче.

Полились резкие, но бесконечно разнообразные звуки, от которых вздрагивал каждый нерв Психеи. В воздухе то слышались завывание и свист бури, то звуки постепенно стихали и переходили в странную, заунывную мелодию; порою звон колокола становился глуше, точно доносился издали и заглушался расстоянием.

По металлической доске то и дело пробегали огненные зигзаги, а затем она вся затянулась фосфоресцирующей дымкой, которая мало-помалу рассеялась и открыла чудную картину, непохожую вовсе на земной пейзаж.

Роскошная растительность невиданной формы и окраски окружала резные, как кружево двери, от которых лестница опускалась в сад. Архитектура здания тоже была незнакома Психее; но подробности картины почти незаметно промелькнули перед нею, а все внимание привлек человек, стоявший на верхней ступени и, казалось, смотревший на нее своими лучистыми глазами.

Он был высок ростом и строен; дивно прекрасное лицо его дышало невозмутимым спокойствием духа, во взгляде отражалась могучая воля и высокий ум, но и бесконечная доброта; чарующая улыбка блуждала на устах.

Через мгновение видение стало бледнеть, затуманилось, а затем поверхность доски стала опять черной, и колокол перестал звонить.

Бледная, тяжело дыша, Психея словно застыла; никогда не испытанное чувство сжало ее сердце и заставило позабыть все. Ей казалось, что она еще чувствует на себе глубокий, светлый взгляд незнакомца, и вся душа ее безотчетно рвалась к нему.

Прикосновение руки араба вывело ее из забытья; она вздрогнула и провела рукой по лицу.

— Скажи мне, уважаемый Али... кто он? Как его зовут?.. Где он?.. Он превосходит всякое воображение, это – само совершенство!..

Араб усмехнулся.

— Да, ты говоришь правду, он – человек совершенный, но не принадлежит к нашему миру, а живет он на другой планете, которую вы зовете Венерой; имя его – Ремфа. Созданный твоим воображением идеал, который я прочел в твоих мыслях, так походил на него, что я и хотел показать его тебе.

Вдруг краска залила прозрачные щеки Психеи.

— Он живет на другой планете?.. — машинально проговорила она. — Зачем же ты показал мне его? Зачем ты сделал меня еще несчастнее, чем я была? Я должна жить, нося в сердце образ того, голос которого никогда не услышу, не пожму его руки и даже лишена возможности видеть, хотя бы издали, так как нога смертного не вступала еще на землю иного мира.

Она дрожала всем телом, закрыла лицо руками и разразилась рыданиями.

— Ты заблуждаешься красавица. Одни невежды прикованы к земле, а для истинной мудрости нет ни препятствий, ни расстояний: мне известны люди, которые побывали в других мирах.

— Этого быть не может, и ты только смеешься над моим горем. Да, наконец, какое же мне дело, что другие побывали на той планете, где живет Ремфа, если для меня это невозможно...

— Да кто же тебе это сказал?

— Мой рассудок, — нетерпеливо, с неудовольствием ответила Психея, вставая. — Прощай и извини, что я тебя потревожила.

Не дожидаясь ответа, она выбежала из комнаты.

Анита очень удивилась, когда увидала подругу расстроенной и в слезах; но так как Психея не отвечала на ее расспросы, то она предположила, что, вероятно, колдун отказался расстроить ее брак с сэром Алланом, и потому занялась собственными думами о предсказанном ей будущем.

С этого дня в Психее произошла видимая перемена; она жила точно во сне, окружавшее потеряло для нее всякую цену. Она едва слышала то, что говорилось, и упорно старалась оставаться одна. Образ божественно прекрасного Ремфы, неведомого жителя далекой планеты, неотвязчиво преследовал ее: напрягая всю свою волю, она старалась освежить в памяти подробности чудной картины природы, наружности и костюма обаятельного человека, внушившего ей любовь и уважением. Бывали, правда, минуты, когда она пробовала убедить себя, что старый араб – шарлатан и просто посмеялся над ней; но подобные моменты были кратки, а затем она еще глубже подпадала силе очарования.

При том состоянии, в котором находилась Психея, она равнодушно приняла извещение отца о назначении дня свадьбы через три недели и даже не протестовала против этого; но зато, ровно ничем не занималась, предоставив другим заботиться о приданном, словно ее это вовсе не касалось. Своего жениха она тщательно избегала и замыкалась в себя.

Сэр Лионель сначала был поражен таким поведением дочери, а потом подумал, что все это – девичьи причуды, которые пройдут со временем, тем более, что дочь примирилась, по-видимому, с судьбой.

Только дня за два до свадьбы, когда Психее принесли примерять подвенечное платье, она точно очнулась от своего мечтательного забытья и сознательно взглянула на приближавшуюся действительность. Ссылаясь на головную боль, она ушла тотчас после ужина и, запершись в своей комнате, села у открытого окна.

Стояла роскошная, волшебно-прекрасная южная ночь. Темная лазурь неба усеяна была лучистыми звездами, и Венера сияла, как громадный бриллиант. Психея подняла глаза на планету, и невыразимое чувство горечи и неудержимого влечения к далекому миру охватило ее.

— Ах, Ремфа! Если ты действительно живешь на светлой планете, то дуновение моей мысли, сила моей воли дойдут до тебя, — прошептала она, протягивая вперед руки. — Един закон во вселенной: звук и свет – посредники мировых сношений; пусть же мой взгляд и думы перенесутся через пространство и дойдут до твоей далекой родины. Пусть они будут услышаны тобой и призовут тебя мне на помощь, так как ты должен быть так же могуществен, как и прекрасен...

Она умолкла, и слезы ручьями текли по ее лицу. Под страстным напряжением воли ее стройное тело вздрагивало как в лихорадке; взгляд ее стал неподвижен, она впала в оцепенение и опустилась в кресло...

Психея очнулась, когда уже всходило солнце. Она чувствовала себя разбитой; но зато в душе ее окрепла решимость бороться против воли отца, во что бы то ни стало, чтобы избегнуть ненавистного ей брака; при одной мысли о том, что ей готовил завтрашний день, холодный пот выступил на лбу.

После часового размышления, решение созрело. Бледная, но наружно покойная, она сошла к завтраку; потом, выждав, когда ушел отец, она обратилась к подруге.

— Я пойду в соседнюю церковь помолиться. Поэтому не тревожься, если я немного запоздаю. Не провожай меня, я хочу быть одна.

Одевшись возможно проще и опустив на лицо густую вуаль, Психея ушла из дому, захватив с собою деньги, которые скопила из сумм, выдаваемых ей отцом на туалет. Наняв мула, она доехала до городской черты, а оттуда храбро отправилась к дому Али, куда и добралась, усталая, к вечеру.

Ждать ей пришлось довольно долго, пока старый слуга отворил дверь. Очутившись наедине с Али, Психея бросилась к нему и, упав на колени, умоляюще протянула руки.

— Я пришла просить у тебя, почтенный Али, прощения за то, что вспылила в тот раз, и умолять о милости.

Вызови мне еще раз Ремфу. Если ты не шутил тогда и смертному на самом деле дана возможность достичь мира, в котором живет он, помоги мне перенестись туда, чего бы то мне ни стоило, а если нет, дай мне умереть здесь, глядя на его образ.

Я ушла из родительского дома, чтобы избежать ненавистного мне брака и, если меня ждет впереди могила, я унесу с собой последнее земное воспоминание о светлом видении, которое ты мне показывал.

Али-Мохамед поднял ее, усадил и стал уверять, что сделает все от него зависящее, чтобы исполнить ее просьбу.

— Успокойся, дитя. А потом мы перейдем в мою рабочую комнату, и там я дам тебе ответ.

— О, я спокойна, пойдем скорее, — заторопила Психея.

Али-Мохамед рассмеялся.

— Нетерпеливая юность, — прошептал он и повел ее в залу, где стоял тот странный инструмент.

На этот раз он сам сел к аппарату, позвонив предварительно в колокол; через некоторое время красные, странной формы знаки кровавыми зигзагами замелькали на доске; потом все исчезло.

Али-Мохамед подошел к Психее.

— Твое желание будет исполнено: ты отправишься на планету Венера и увидишь Ремфу, — отрывисто сказал он, как-то особенно пытливо вглядываясь в нее.

Волнуемая радостью и страхом, Психея спросила, когда и как все это произойдет, на что араб ответил, что ей еще предстоит подвергнуть себя недельному испытанию, если она за это время не изменит своего решения и не откажется от путешествия.

Психея решительно покачала головой; она сожгла свои корабли, а впереди, как заманчивое видение, вставал образ Ремфы.

Тогда Али молча зажег жаровню и высыпал на угли порошок, вспыхнувший разноцветным огнем и распространивший острый, живительный аромат.

Психее он пода кубок с какой-то синей, как сапфир, жидкостью, и та послушно выпила; тотчас ее охватила истома, и она потеряла сознание.

Очнулась она от забытья, ощутив на лице свежее, ласкающее дуновение ароматного воздуха ночи.

Она лежала на подушках на высокой площадке башни и чувствовала на то слабость, не то необыкновенную легкость во всем теле; это чувство было настолько ясно, что Психее казалось, будто первый же порыв ветра ее унесет.

Ее внимание привлек Али, стоявший посреди площадки у какого-то странного предмета. Из средины большого круглого и черного камня выдавался металлический конус, на вершине которого горел, потрескивая и быстро вращаясь, большой голубой огонь.

— Смотри, — обратился к ней в эту минуту араб, указывая на светлую точку в небе, которая из глубины пространства точно летела к ним с неимоверной быстротой и быстро увеличивалась. Психея приняла, было, ее за падающую звезду, но скоро убедилась, что это был громадный облачный и фосфоресцировавший шар.

Достигнув башни, шар стал вращаться над пламенем, затем, как бы слился с ним и остановился на вершине металлического конуса. В эту минуту с одной стороны шара открылось отверстие, и в двух шагах от Психеи на площадку спрыгнул человек высокого роста, закутанный в испещренный, словно блестками, плащ.

Это был оригинал ее видения.

Он оглядел кругом своим лучистым взглядом и подошел к Психее.

Али-Мохамед пал перед ним ниц.

— Твоя мысль долетела до меня, я услышал горячий призыв земной души и явился сюда с той далекой планеты, которую вы зовете Венерой, — послышался мелодичный голос.

— Я тоже некогда, правда давно это было, жил на Земле; но, мне сдается, что с тех пор она не переменилась к лучшему. Приближаясь сюда, я слышал хаос разнузданных страстей, чувствовал тлетворное дыхание убийства и порока, словом, весь тот смрад, который исходит от этих низменных душ, яростно оспаривающих друг у друга клок власти или горсть золота, и готовых на беспощадную ненависть из-за оскорбленного тщеславия. Тяжело, должно быть, живется на вашей Земле, Психея? Но скажи, что же ты хочешь и что надеешься найти в том мире, где живу я?

Психея сползла на пол и стала перед ним на колени, молитвенно сложив на груди руки. Все существо ее дрожало и трепетало; то страстное, чисто земное чувство, которое внушал ей герой видения, перешло теперь в боязливое и почтительное обожание.

— Прости, что я потревожила тебя. Только в эту минуту поняла я, как была дерзка, вызывая тебя; но, до сей поры, я никогда еще не испытывала такого жгучего чувства неудовлетворенности.

Здесь всюду наталкиваешься на страдание, эгоизм и грубый произвол; а я всегда мечтала о чем-то высшем, о спокойствии и гармонии, о таком блаженстве, которого я не в силах выразить, и олицетворением которого казался мне ты. Твое появление убедило меня теперь, насколько безумны и смелы были мысли, внушенные видением, показанным мне Али, а гармония, которой дышит все твое существо, говорит, что я буду неуместна в твоем мире. Но, если ты так великодушен, что снизошел до меня и отозвался на мой призыв, то расскажи мне про твою родину; опиши, как ты живешь, какие у вас законы и обычаи. Они, несомненно, выше и лучше наших, а сознание, что мир моих грез не утопия, что смутный для меня идеал, которого я жажду всей душой, существует реально и что, может быть, когда-нибудь я его достигну, целебно подействует на меня, даст мне силы влачить мое существование здесь, в дикой земной действительности, посреди этих людей, которых я презираю, и которые внушают мне отвращение и ужас...

Рыдания прервали ее, и она закрыла лицо руками.

Добрая улыбка появилась на лице гостя, и он с участием взглянул на Психею.

— Я могу сделать больше того, о чем ты просишь, и явился за тобой. Твои слова только подтверждают мое решение: сознание собственного несовершенства и слабостей – необходимая основа прогресса. Мы перенесемся в наш мир, и ты сама увидишь действительную культуру, которой мы достигли. На некоторое время, продолжительность которого зависит от разных обстоятельств, ты будешь пользоваться гостеприимством нашей планеты. Воплотиться окончательно у нас ты пока еще не можешь; но наша наука позволяет нам поставить тебя в такие условия, которые дают тебе возможность существовать, хотя и искусственной жизнью.

— Как ты добр, — пробормотала Психея, не помня себя от радости. — Все блаженное время моего пребывания у вас я посвящу изучению вашего мира, чтобы жить затем воспоминаниями о том, что увижу у вас, и это даст мне силы на будущее.

— Ну, так идем же, нетерпеливая, — ласково сказал Ремфа, подходя к Психее и поднимая ее.

Снова почувствовала она, что как будто теряет вес и витает в воздухе, поддерживаемая своим покровителем; а потом она очутилась в атмосфере, насыщенной особым живительным воздухом.

У Психеи закружилась голова, и она закрыла глаза, а когда снова взглянула, то увидала себя внутри того голубого шара, который видела при его приближении.

Прозрачный, словно хрустальный, шар стремительно летел, вращаясь с глухим гулом. В первую минуту Психею охватил ужас, и жгучая тоска сжала ее сердце; но ее покровитель, не спускавший с нее лучистого взгляда, протянул над ней руку, и порыв нежного аромата пахнул ей в лицо. В тот же миг ее мысли стали туманиться, и наступило забытье...

 

Глава II

 

Придя в себя, Психея почувствовала, что кружится в каком-то огненном вихре, так скоро, что думала и дышала с трудом; затем, она ощутила довольно сильный толчок и прозрачный шар, как будто раскололся, а под ногами у нее очутилась твердая почва. Тяжесть и оцепенение как рукой сняло.

Она огляделась и увидела себя в громадном зале, удивительного вида и убранства. Среди прочей мебели, которой была уставлена комната, посредине стоял стол, заваленный длинными развернутыми свитками, покрытыми разными значками, по всей вероятности, буквами. Тут же стояли какие-то странные, невиданной формы инструменты. Все эти предметы, а также драпировки из неизвестной ткани и роскошная, видневшаяся в открытые окна растительность, произвели на Психею такое подавляющее впечатление, что она не могла собраться с мыслями и смущенно взглянула на своего спутника, с улыбкой смотревшего на нее.

Он показался ей теперь гораздо красивее, чем на Земле; фигура его обрела жизненность, а костюм вырисовывал изящество и совершенство его сложения.

Одет он был в ослепительно белую, имевшую вид трико, одежду, шелковистую и блестевшую, как лучший атлас. Доходившая до колен туника была соткана точно из золотых и серебряных нитей; но гибкость ткани нимало не напоминала жесткую земляную парчу.

Что особенно поразило Психею, так это его лицо – таким величавым спокойствием дышали его черты; непоколебимая воля светилась в больших ясных глазах.

— Вот мы и дома. Здесь я у себя, Психея, — и добрая улыбка осветила чудное лицо незнакомца.

— Мой дом примыкает к храму; но храм у нас предназначается не исключительно для молитвы, а здесь собираются и наши ученые; врачи, жрецы, астрономы, химики и другие. Наш храм – храм молитвы и мысли; здесь поклоняются Богу во всех Его проявлениях и работают над изучением великих, окружающих нас тайн природы. Мы стоим намного ступеней выше вас, но все еще, увы, далеки от вершины неизмеримой лестницы знания.

Однако, я увлекся разговором, а мне надо дать тебе вещество, которое в надлежащей мере дематериализовало бы твое тело, дабы ты была в состоянии пробыть среди нас некоторое время. Ты будешь, как бы сказать, "душа одетая воздухом" — по выражению, кажется, одного из ваших ученых.

С этими словами он подошел к столу и вынул из ящика флаконов и небольшой стакан из какого-то вещества еще более прозрачного, чем хрусталь. Наполнив стакан бесцветной жидкостью, должно быть, водой, он отлил из флакона несколько капель, горевших как огонь, и воздух тотчас же наполнился крепким, опьяняющим ароматом.

Психея осушила поданный стакан и почувствовала, что огненная струя пробежала по ее телу. С удивлением смотрела она, как ее бледные, точно восковые руки приобрели розовый оттенок и стали менее плотны, а все тело сделалось воздушнее; вздох облегчения вырвался из ее груди.

— А теперь, скушай вот это, — продолжал Ремфа, подавая Психее маленький круглый хлебец оранжевого цвета.

Хлеб имел чудный вкус и странно живительный запах; он точно растаял во рту Психеи.

Никогда она еще не чувствовала такого блаженного состояния прилива силы и энергии.

Она признательно протянула Ремфе обе руки.

— Благодарю. Человек ли, гений или ангел – кто бы ты ни был, я буду вечно благословлять тебя.

Тот отрицательно покачал головой и добродушно усмехнулся.

— Я такой же человек, как и ты. Если наша цивилизация кажется тебе высшей, то лишь по сравнению с более диким миром, из которого пришла ты. Когда вещество, которым я снабдил тебя для жизни среди нас, истощится, ты не будешь в состоянии оставаться здесь и дышать нашим воздухом; тогда я доставлю тебя обратно на Землю.

— Не огорчайся и не омрачай радости настоящей минуты, — прибавил он, видя, что лицо Психеи опечалилось, и на глазах навернулись слезы при одном напоминании о необходимости возврата на Землю. — Ведь там у тебя остались люди, которых ты не желала бы покинуть и лишить твоей привязанности. Я надеюсь, что мы скоро снова встретимся и более не расстанемся. А теперь идем, — продолжал Ремфа, беря ее за руку. — Я проведу тебя в твои комнаты; тебе надо отдохнуть.

Он приподнял драпировку, и Психея увидела перед собой громадную открытую галерею, примыкавшую к саду. Деревья невиданной формы, усыпанные гигантскими, сверкавшими, подобно драгоценным камням, цветами невольно приковали ее внимание; зато воздух был насыщен такими сильными ароматами, что у Психеи закружилась голова, и она пошатнулась. Ремфа поддержал ее.

— Это ничего, — ободрял он. — Ты свыкнешься с этими благоуханиями. Видишь ли, ароматы нам необходимы: они обостряют разум, помогают мышлению и способствуют отделению нашего духовного тела или астрала. Для вас они, разумеется, чересчур сильны и ваши земные тела, насыщенные грубыми выделениями животной пищи, их не вынесут: слишком сильный аромат разлагает вашу кровь и смертелен для вас. Словом, для вас – это яд, для нас – необходимое. Когда ты понемногу здесь акклиматизируешься и успокоишься, а твои зрение и слух обострятся, ты увидишь, что с наступлением сумерек эти цветы начинают выделять разноцветные истечения и гармоничные вибрации. Аромат, цвет и звук всегда соответствуют степени совершенства цветка.

Психея следовала за хозяином, как во сне, и вдруг остановилась, очарованная развернувшейся перед ней картиной.

Сквозь арки галереи видна была часть сада; могучая растительность, поражавшая удивительным разнообразием форм и окраски, живописно группировались вокруг скал; цветы обрамляли или расстилались громадным цветочным ковром. А в глубине сада гигантский водопад алмазной массой низвергался со скал и падал в огромное озеро, гладкая, как зеркало, поверхность которого терялось вдали.

Онемев от восхищения, Психея вся ушла в созерцание дивной картины.

Вдруг она вздрогнула: из боковой аллеи вышла группа юношей. Одни из них направились к дому, другие к цветникам, где и занялись подвязыванием цветов и какой-то земляной работой, но какой именно, Психея определить не могла. Те из юношей, которые шли по направлению к дому, несли корзины с разными фруктами, большие, странной формы кувшины и разные другие вещи, назначения которых она также не могла определить. Все они одеты были в довольно длинные туники и украшены драгоценностями. Лица их были красивы и спокойны; однако, между их наружностью и наружностью Ремфы, также как между его и их костюмами, была резкая, бросающаяся в глаза разница.

— Это, вероятно, твои слуги? — спросила Психея.

Ремфа покачал головой.

— Нет у нас слуг, в вашем смысле. Те, кого ты видишь – мои ученики. Они не так давно прибыли с Земли и впервые родились среди нас. Хотя они очистились в достаточной мере, чтобы воплотиться в наших семьях, однако, еще не в состоянии постоянно действовать мыслью, так как мозг их не способен действовать как наш. Так вот они занимаются между делом тем, что им приятно и что, по всей вероятности, напоминает им Землю. Никто их, разумеется, к этому не принуждает, и они добровольно исполняют разные работы, как в доме, так и в храме.

— А чему же ты их учишь?

Ремфа улыбнулся.

— Очень многому! Во-первых, я учу их любить друг друга...

— Как, любить друг друга? — удивленно перебила его Психея.

— Ну да, любить, т.е. помогать друг другу без мелочной зависти, без ссор, а дружески. Кроме того, я учу их работать с охотой, а не смотреть на труд, как на какую-то приносимую ими жертву. Затем, они изучают науки и великое искусство управлять силами природы.

Привыкать к нашей, новой для них, жизни им очень нелегко, и земные страсти часто пробуждаются. Так как, видишь ли, у нас человек сохраняет в памяти все прожитые им жизни, перенесенные страдания и испытанные наслаждения. Воспоминание о жизни протекшей в величии, могуществе и радостях, которые доставляет золото и порок, пробуждает их былые инстинкты, а воспоминания эти для того именно и даются, чтобы научить людей побеждать искушения. К счастью, мы видим обуревающие их болезненные волнения и вовремя успокаиваем эту земную закваску.

— А они одеты хуже тебя, — заметила Психея.

— Они носят то, что смогли сделать сами, и одеты по своему вкусу, — ответил Ремфа.

— Как странно, что здесь, на другой планете, я вижу существа, похожие на нас. А на Земле полагают, что разумные существа, если они только есть в иных мирах, должны иметь совершенно другое строение.

— Я знаю, что на Земле на этот счет существуют престранные воззрения. Большинство даже не признает возможность существования других людей во вселенной, оставляя лишь за вашей ничтожной планетой исключительную привилегию иметь человечество. В сущности, однообразие форм и прочего, что ты видишь здесь, очень просто и естественно.

В нашей маленькой планетной системе, центром которой служит солнце, все планеты – дети этого же самого светила, которое и служит им источником жизни. Несмотря на разницу в химическом составе, местных условиях, фазах образования, расстоянии от солнца и т.д. – основной план для всех один и тот же. Даже на вашей планете наука признала существование атмосферы, времен года, гор и воды на других планетах. Спектральный анализ доказал вам, что там существуют такие же минералы, как и ваши. Аэролиты принесли вам осязательные остатки органических веществ и растительность частью отличных от ваших, но состоящих из тех же основных частей. Почему же один человек должен составлять исключение и являться совершенно новым существом? Разумеется, и он изменяется, приспособляясь к условиям, в которых принужден жить, и тем или иным, более или менее совершенным, своим потребностям. Как на Земле, в скелетах всех живых существ, заканчивая человеком, вы находите однообразный первоначальный план: череп, снабженный мозгом – источником мысли, конечности, предназначенные сделаться руками или ногами, пищеварительный аппарат, глаза – орудие зрения и так далее; так и во всех мирах нашей системы существует один общий план, по которому человек, всюду оставаясь человеком, бывает более или менее совершенен. Что же касается нашей планеты, то она так близка к вашей, так похожа на нее, даже физически, что наше сходство с вами вполне естественно. Однако пойдем – тебе надо отдохнуть; времени для разговоров у нас еще будет достаточно.

Психея молча за ним последовала.

В конце галереи Ремфа поднял завесу и ввел свою гостью в продолговатую залу, оригинальное убранство которой совершенно очаровало Психею.

Стены был сделаны, как будто из перламутра, хотя тонкие скульптурные украшения, служившие рамами для картин на стенах, указывали, что материал был иной, более мягкий. Картины изображали пейзажи, но краски и рисунок были столь живы, что казалось, перед зрителем была сама природа. Весь потолок был затянут ползучими растениями, тонкие стебли которых, покрытые цветами и листьями, художественно переплетались. Несколько веток с большими распустившимися цветами свешивались вниз наподобие ламп. Психея, тронув одну из них, с удивлением заметила, что ветка тверда, крепка и сделана из какого-то неизвестного ей материала.

— Это – растения, кристаллизованные известным нам способом. В течение некоторого времени стебель остается еще гибким и ему можно придать желаемую форму. Затем растение твердеет, сохраняя, как видишь, вполне свой природный вид, — сказал Ремфа, наблюдавший за впечатлениями своей гостьи, отражавшимися на ее подвижном личике.

В глубине комнаты четыре бирюзового цвета колонки поддерживали потолок; к ним привешена была драпировка, скрывавшая альков, а в нем ложе. Вся мебель – чудной, скульптурной, резной работы была сделана точно из слоновой кости и обита той же материей, что и драпировка.

— Боже! Как все здесь прекрасно! Какое артистическое совершенство и законченность в каждой вещи, — в восхищении вскричала Психея.

Ремфа кивнул головой в знак согласия.

— Да! Артистический вкус и понимание форм – одна из наших главных задач. Здесь, на Венере, как вы называете, а также на Юпитере занимаются изучением химических законов образования тел и обучаются обращению с материалами, необходимыми для жизни существ, а также извлечению их из первичной материи. В каждой звездной системе существуют тождественные планеты – школы для художников и ремесленников пространства, которые и готовят затем для низшей братии жилища, куда та приходит жить, страдать и совершенствоваться.

Когда в бесконечном пространстве, по воле и под руководством высших разумов – настолько высших по отношению к нам, насколько солнце выше нашей ничтожной планеты, соберется достаточно материала для образования будущего туманного пятна, с миллионами звезд и миллиардами планет, тогда призывают нас в эту новорожденную вселенную, чтобы мы приложили к делу приобретенные нами знания. Там заготовляется атмосфера будущих земель, минералы и растительность, словом, все, что будет необходимо для дыхания, одежды и питания бесчисленных полчищ убогих, невежественных, слабых, как младенцы, духов, предназначенных заселить возникающие миры. Вот мы-то, старшие, и должны приготовить колыбель для младших братьев в человечестве.

Надо быть действительно великим артистом, чтобы имея в руках единственный материал – тягучую, сероватую материю зооэфира, взвесить, смерить и пригнать на свое место каждый атом, вылепить, окрасить, пропитать благоуханием, как самую скромную травку, так и красивейший цветок. Все произведения природы, которыми вы любуетесь на земле и которые справедливо считаете неподражаемыми образцами искусства, все это – работа невидимых тружеников пространства.

Психея, хотя и внимательно его слушала, но была так страшно утомлена, что без сил опустилась на близ стоявшее ложе. Какое-то странное, неиспытанное доселе, невыразимое чувство наполнило все ее существо.

— Прости, дорогая, — спохватился Ремфа, — хорош я хозяин! Ты просто голодна, хотя и не отдаешь себе в этом отчета. Погоди, тебе сейчас подадут ужин, а уж потом ты всегда будешь кушать вместе со мной.

Ремфа поднял руку, и тотчас же послышался мелодичный, дрожащий звук. Пододвинув затем к Психее маленький столик, он сам поместился против своей гостьи.

Минуту спустя, дверь, которую Психея в начале и не заметила, отворилась, и в комнату вошли два маленьких коренастых существа. Грубые некрасивые лица их напоминали обезьяньи морды; но тело их не имело шерсти, и только голову покрывала густая шапка жестких, курчавых волос. Хитрые, злые глаза с любопытством глядели на Психею. На них были короткие, белые юбки, а сверху нечто вроде полосатых курток, ноги обуты в красные башмаки, а на шее сверкали металлические, грубой работы ожерелья. Поставив на стол принесенные ими блюда, они отошли к дверям.

— Это — наши слуги, — заметил Ремфа. — Когда-нибудь, потом, я расскажу тебе на каких условиях они живут у нас, а теперь кушай и подкрепляйся. Благодаря тяжелым земным флюидам, пропитавшим твой астрал, ты нуждаешься в более питательной пище, чем мы. Вообще, у вас на Земле слишком много едят; а отвратительная привычка питаться трупным мясом делает ваш организм прожорливым...

Психея внимательно осмотрела поданные блюда и, прельстившись аппетитно пахнувшим, золотистым фруктом, пододвинула к себе блюдо; вкусом своим он напоминал дичь. Перепробовав затем всего понемногу и уничтожив изрядное количество маленьких, так и таявших во рту хлебцев, она запила стаканом какого-то красноватого питья, которое хотя и не было вином, но согревало и подкрепляло.

— Право, у вас отлично едят! — с видимым удовольствием заметила она.

— Разумеется! — смеясь, ответил Ремфа. — Мы живем ведь не одними ароматами и наукой.

Слуги подошли по знаку Ремфы и убрали со стола. Психея обратила внимание, что они все время не спускали умного взгляда со своего господина и следили за каждым его движением.

— Какое счастье иметь такую внимательную и скромную прислугу! Тогда как наша – ленивая, нечистоплотная, злая и неблагодарная, право может отравить жизнь! — со вздохом сказала она.

— Преимущество заключается, видишь ли, в том, что наши слуги не принадлежат к одной с нами категории, а являются существами, стоящими гораздо ниже нас. Сознание же нашей, по отношению к ним, справедливости и ровность обращения не дает им повода выказывать злобу. Хотя земная закваска прорывается не раз, и между ними бывают ссоры и драки, которые вызывают с нашей стороны довольно строгие, даже суровые меры взыскания. Земные же пороки, вроде краж, убийств, пьянства и прочего у нас нетерпимы и виновные в них караются без сожаления!

— Разве у вас существует смертная казнь? — с удивлением спросила Психея.

— Нет, я говорю об изгнании в отдаленные города, где на провинившихся налагаются специальные работы. Смертной казни у нас нет; так как, по нашему мнению, лишение впавшего в ошибку необходимого для его совершенствования орудия, то есть тела, не может служить ни исправлением, ни наказанием. Следует не убивать, а исправлять виновного разумными и строгими мерами; смерть же переносит дух только в другую среду, где он и продолжает все-таки грешить. Смертная казнь – это ваш метод, а не наш!

Теперь ты покушала, и тебе следует лечь спать; завтра же утром, после Божественной службы, на которой будешь присутствовать и ты, я покажу тебе храм, а потом свезу тебя к моим друзьям. У них есть дочь, общество которой, я полагаю, будет тебе и полезно, и приятно. Покойной ночи и да благословит Господь пребывание твое под моей кровлей! — закончил Ремфа, вставая и пожимая дружески Психее руку.

Подойдя к стене, он нажал какую-то пружину, и тяжелые драпировки опустились в окнах, а комната погрузилась во мрак; в ту же минуту, в чашечках цветов, подобно лампам спускавшихся с потолка, вспыхнул, хотя и сильный, но необыкновенно мягкий свет.

— Если ты захочешь потушить, то поверни налево кнопку пружины, и лепестки закроются; а захочешь прибавить света – поверни направо. Перед сном, я советовал бы тебе принять ванну. За этой дверью в глубине алькова – все к твоим услугам.

Пожелав ей еще раз доброй ночи, Ремфа ушел; а Психея, оставшись одна, села в кресло и задумалась.

Уж не сон ли – все это невероятное приключение и путешествие на ту самую планету, блеском которой она столько раз любовалась? Одного взгляда вокруг было достаточно для убеждения, что перед ней – действительность, и от души пожалела она, что никто не может разделить с ней все радости и впечатления пребывания ее в этом мире ее грез.

Тут внезапно пришел ей в голову Ремфа. Как он красив! Но прекрасен он не только наружной, а и внутренней красотой, которой дышало все существо его. Какая доброта, ум и уравновешенность светились в его глазах – больших, глубоких и спокойных, как тихое море.

— Волнуют ли его земные страсти? — задавала себе вопрос Психея. — Любит ли он, ненавидит ли, или же завоеванные знания и великие истины одни царят в душе его?

К ней он относится с бесконечной добротой, к которой примешивались, в известной степени, снисхождение и жалость. Но что могло внушить ему такое к ней участие, что побудило его ответить на ее мысленный призыв и взять ее сюда? Все это была тайна и удастся ли ей когда-нибудь снять с нее покров?..

Психея глубоко вздохнула, встала и пошла к ванной, о которой говорил ей хозяин дома.

Она вошла в небольшую, продолговатую комнату, посредине которой был устроен бассейн, высеченный из темно-голубого, как ляпис-лазули, камня, с тем, однако, различием, что камень этот был прозрачен и более ровного цвета. Вода бесшумно протекала по бассейну, входя с одной стороны и вытекая с другой.

Психея выкупалась с наслаждением. Вода была прозрачнее, чем на земле и менее плотна, с чуть розоватым оттенком и приятным ароматом.

По выходе из ванны, Психея чувствовала себя как-то особенно хорошо, как давно уже не помнила. Надев тонкую, необыкновенной мягкости тунику, которую нашла приготовленной на стуле, она улеглась и тотчас же заснула.

 

Глава III

 

Чье-то осторожное прикосновенье разбудило утром Психею. Никогда еще не спала она так хорошо, и странные, чарующие сновидения посетили ее.

То видела она себя окруженной какими-то крылатыми существами, и приятные, гармоничные звуки убаюкивали ее; то чувствовала она, что витает в море серебристых лучей, которые словно всасывались в ее тело, и оно становилось оттого более легким, гибким и необыкновенно упругим.

— Настал час восхода солнца. Учитель послал разбудить тебя и сказать, что народ скоро соберется в храме, где он сам будет совершать утреннее Богослужение. А потому, если ты хочешь на нем присутствовать, то торопись.

— Разумеется, хочу! — радостно вскричала Психея, проворно вскакивая с ложа и с любопытством осматривая красивую, молодую девушку в белом одеянии, стоявшую у ее изголовья. — Благодарю, что ты пришла за мной! Ты, конечно, одна из учениц или жриц храма? Ведь ты покажешь мне дорогу, не правда ли?

— Я провожу тебя, конечно; а теперь помогу выкупаться и поскорее одеться.

Психея надела прекрасную белую одежду. Белокурую головку покрывал длинная, прозрачная и легкая вуаль, придерживаемая на голове золотым, удивительной работы обручем, украшенным звездой.

— Взгляни, как ты прекрасна, хотя явилась только что с Земли. Твоя же звезда указывает, что ты скоро будешь среди нас, — сказала ученица храма, подводя ее к большому зеркалу, которое та не заметила за драпировкой.

Психея с любопытством глянула на свое отражение в зеркале. При изящности и стройности ее фигуры, классически правильных чертах лица, она действительно была красива; но лицу ее не хватало свежести и сияющих глаз, как у стоявшей рядом девушки. Недоставало ей и того могучего, удивительного очарования, которым веет от человека, приобретшего душевное равновесие и делавшего Ремфу столь обаятельным. В потухшем взоре Психеи виделись пережитые ею страдания, чувствовался целый хаос неудовлетворенных стремлений, а горькая складка в уголках ее рта свидетельствовала о жизненной борьбе и постигших разочарованиях.

Психея глубоко вздохнула, отвернулась от зеркала и пошла вслед за девушкой.

Пройдя ряд длинных галерей, они подошли к высокой массивной двери.

— Это, вероятно, двери храма? — спросила Психея. — А можно ли мне, как явившейся только что с Земли, быть среди народа вашего высшего мира?

— Я поставлю тебя там, где указал учитель. Оттуда ты все увидишь и, не вмешиваясь в толпу, — ответила девушка, отворяя дверь.

Они вошли и очутились под громадным куполом, поддерживаемым разноцветными колонами. В глубине храма виднелось возвышение, на которое вело несколько ступеней. Что стояло на этом возвышении, не было видно, так как поперек протянута была громадная фиолетового цвета завеса.

Посредине храма был большой бассейн, наполненный водой, а вокруг него, между колонами, стояли треножники, на которых курились благовония, распространяя вокруг сильный удушливый аромат. По стенам, у окон, виднелись цветы странной окраски и формы.

Молодая девушка провела Психею в закрытую растениями нишу и, дружески простившись с ней, исчезла в боковой галерее.

Храм был еще пуст; лишь несколько молодых девушек скользили бесшумно, подбрасывая на треножники курения и поливая цветы.

Психея с любопытством разглядывала внутреннее убранство, любуясь тонкими, как кружево, арабесками, украшавшими стены, как вдруг торжественное пение привлекло ее внимание. Завеса, скрывавшая святилище, распахнулась, показалась процессия и стала медленно спускаться по ступеням.

Во главе шествия шли старцы, еще крепки и полные энергии на вид, а за ними тянулась длинная вереница молодых людей и девушек, все в белом. В руках они несли какие-то причудливой формы инструменты в виде треугольников, на которых натянуто было по семь струн. Каждый раз, когда они поднимали вверх свои инструменты и слегка шевелили ими, раздавались мощные, мелодичные звуки, наполнявшие храм чарующей гармонией.

Процессия подошла к бассейну и окружила его. В эту минуту наружные двери распахнулись, и народ, видимо, ожидавший на улице стал наполнять храм. В полнейшем порядке, молча и сосредоточенно шли мужчины и женщины всех возрастов, и скоро вся внутренность храма, без малейшей давки, занята была этой спокойной, послушной толпой.

Снова зазвучало гармоничное, торжественное пение, под могучим веянием которого душа словно отделялась от тела и уносилась ввысь.

Завеса святилища вторично распахнулась, и на возвышении показался Верховный жрец. На нем было ослепительной белизны одеяние, а на шее надет нагрудник, усыпанный магическими камнями. Украшавшее его ожерелье состояло из звезд, и посредине каждой из них сверкал особого цвета драгоценный камень необычайного блеска. Над головой его, украшенной золотым обручем, тихо колебалось небольшое пламя.

Сердце Психеи радостно забилось, когда она в Первосвященники узнала Ремфу. В эту минуту его строгая красота, благодаря непоколебимой вере, блестевшей во взоре, показалась ей прямо небесной.

Подняв кверху золотую чашу, которую он держал в руках, Верховный жрец произнес своим звучным, долетавшим до последних рядов толпы голосом:

— Наполните чашу эту огнем душ и молитв ваших и все силой добра, вам присущего. В благотворном порыве к вашему Создателю почерпнете вы силы для дневного труда!

Толпа опустилась на колени и, подняв руки к небу, стала мерно повторять за жрецом непонятные для Психеи слова молитвы. Но внимание ее было отвлечено удивительным представившимся ей зрелищем.

Со всех сторон замелькали, точно разноцветные, блуждающие огоньки и все они летели к чаше, которую держал в руках Ремфа. Туда же тянулись и длинные нити серебристого света от жрецов и жриц. Вся атмосфера храма тихо волновалась нежной, но невыразимо приятной гармонией.

Через несколько минут Верховный жрец наклонился над чашей. Шептал ли он что-либо, или же дуновением коснулся содержимого, но только из чаши тотчас же блеснул фонтан искр, и показался огонь. Тогда Ремфа сошел с возвышения, подошел к бассейну и наклонил над ним чашу, из которой в воду потекли огненные капли и посыпались искорки. Вода в бассейне тихо заволновалась и приняла какую-то неопределенного цвета окраску, а воздух наполнился живительным ароматом.

Затем Верховный жрец ушел в святилище, а за ним, с пением радостного гимна, потянулись певцы и остальная процессия. Народ в порядке подходил к бассейну и наполнял водой принесенные с собой сосуды.

Храм быстро пустел; только дивный аромат и легкие, чуть заметные вибрации свидетельствовали о совершившемся священнодействии.

Пораженная и глубоко взволнованная всем виденным, Психея по-прежнему сидела в своей нише, не зная показываться ей или нет, так как ходившие по храму мужчины и женщины не замечали, казалось, ее присутствия.

Но вот из бокового входа появился Ремфа. Он уже снял знаки своего сана и был одет так же просто, как и вчера. Весело улыбаясь, подошел он к нише.

— Здравствуй, моя крошка! Как ты себя чувствуешь? Принимала ты участие в нашей утренней молитве? — спросил он, пожимая ей руку.

— Должна сознаться, — краснея, отвечала Психея, — что была так поглощена всем здесь происходившим, что не подумала даже о молитве. Да ваша служба притом так коротка, — прибавила она, как бы оправдываясь.

Ремфа с лукавой улыбкой взглянул на нее.

— Вот так извинение! Хорошо, я принимаю его; хотя, ты сейчас увидишь, что не права. Наша служба коротка потому, что в молитве главную роль играет не продолжительность ее, а сила порыва души. Тебе, Психея, надо еще будет поучиться молиться; другими словами, уметь сосредоточиваться, чтобы собирать в себе божественный огонь, который только и придает молитве действительное значение. Лишь твердая воля может направить исходящий из нашего существа порыв. В молитве одна минута истинного увлечения существеннее и действеннее целого дня бормотания заученных выражений и слов, но без всякого участия души. Молитва без вдохновения, без экстаза – ничто; такой молитве не достает жизненности.

У вас на Земле об этом позабыли и этому научаются здесь. У нас всякий порядочный человек имеет у себя особое для молитвы предназначенное помещение. Нет дома, в котором не было бы говоря, по-вашему, по земному, часовни, куда все члены семьи и удаляются по одиночке, ибо уединение способствует сосредоточенности. У каждого есть своя особая чаша с водой, и по цвету, в какой окрашивается вода, он сам в состоянии судить о чистоте своих помыслов и деяний. Если вода становится холодней и принимает сероватый оттенок, если вместо приятного аромата она начинает издавать острый запах мяса и крови, то это видимый знак того, что поступки его не безупречны и что нравственность оставляет желать многого. В уединении и молитве развивает чистая душа в себе этот божественный огонь, который всегда должно иметь в запасе в тяжелые минуты жизни, так как он способен излечивать тело и душу.

— А разве у вас тут тоже есть болезни? Все вы кажетесь мне такими здоровыми, — удивленно заметила Психея.

Ремфа снисходительно улыбнулся.

— Мы не страдаем, как страдают у вас на Земле от разного рода излишеств и последствий разнузданных, порочных страстей; ни и мы подвержены болезням и разложению нашей плоти. И у нас есть самонадеянные люди, которые впадают в ошибки, хотя бы, например, относительно количества и качества способностей, которыми располагают; есть увлекающиеся и злоупотребляющие развитием скрытых, дремлющих у нас сил, которые необходимы нам для существования. Что же касается земных колоний, то там болезни процветают в полной силе, и нам приходится зорко наблюдать, чтобы они не заразили нашу атмосферу.

— Что это за земные колонии? Я полагала, что раз мы достойны, то затем сразу воплощаемся в ваших семьях.

— Конечно, большинство является с Земли и прямо рождается в семьях высшей расы нашей планеты; но есть у нас много духов и несовершенных, живущих здесь по особым причинам. Они поселены в отдаленных провинциях и особо отведенных для них городах. Это очень большой и крайне интересный для тебя вопрос; о нем мы поговорим сегодня вечером подробнее, а теперь пойдем – я покажу тебе сначала храм и потом отвезу тебя к моим друзьям.

— Как громаден ваш храм! Целая дюжина наших, самых больших церквей свободно в нем поместится, — заметила Психея, с восторгом любуясь смелостью архитектуры и поразительной легкостью храма, высокий купол которого ничто, казалось, не поддерживало, так как тонкие колонки, напоминавшие собою цветочные стебли и далеко расставленные друг от друга, служили скорее украшениями, чем опорами.

— Да, наши храмы очень велики и, с вашей точки зрения, представляют целые города. Вот это – зала, где собираются наши ученые: жрецы, врачи, астрономы, химики и другие для обсуждения вопросов научных и социальных. Здесь аудитории главной школы нашей провинции, в которой обучаются всем необходимым для жизни искусствам. Есть школы для подготовки учителей, специальные школы для жрецов, врачей и прочих ученых. Наконец, целый корпус отведен для учеников храма и жаждущих просвещения из земных колоний. Наш храм – это особый мир! Со временем, я все покажу тебе.

— Благодарю, ты такой добрый! А что это за странные цветы? Таких я не видела в твоем саду, вот хоть этот, например.

Психея указала на большую вазу с водой, на дне которой лежал слой какого-то красноватого вещества, а к верху шел высокий и тонкий стебель с большими листьями, в виде треугольника. Стебель увенчивался цветком, из которого выходил высокий и круглый пестик. Цветок настолько сильно фосфоресцировал, что свет его заметен был даже днем. Растение не имело какого-либо определенного цвета, а его стебель, листья, лепестки беспрерывно меняли окраски и отливали всеми цветами радуги.

— Эти цветы – особого рода и могут расти лишь в храмах, так как особая, царящая здесь атмосфера, насыщенная специальными эманациями, может поддерживать в них жизненность. Они погибли бы на свежем воздухе в соприкосновении с обыкновенными растениями. Каждый из этих цветов хранит в себе великие силы, которыми надо пользоваться умеючи. Цветок, который перед тобой, например, служит для восстановления равновесия, поколебленного чересчур быстрым развитием оккультных сил.

— А можно будет мне взглянуть на святилище? Я слышу там такое чудное пение, — попросила Психея.

— Идем! Я покажу тебе его, хотя близко подойти ты не можешь, это будет тебе вредно, — дружески заметил Ремфа.

Психея поднялась за ним по ступеням, и он приподнял фиолетовую завесу.

Она увидела громадную залу и в глубине ее вторую завесу. Когда Ремфа приподнял и эту завесу, то перед Психеей открылась круглая, погруженная в таинственный полумрак зала. Посредине, на высоком цоколе, стояла статуя, казавшаяся живой – до такой степени была подвижна ее масса. Серебристая и на первый взгляд жидкая масса эта походила больше всего на ртуть. На коленах статуи стояла ваза, грани которой сияли как бриллиант. Ваза наполовину наполнена была каким-то светящимся веществом.

Перед статуей стояли полукругом четыре пары юношей и молодых девушек; все они были в белом и головы их украшали венки: белые, светившиеся голубоватым светом – у женщин и красные, издававшие ослепительный белый свет – у мужчин. Каждая пара держалась за руки, а свободные руки покоились на цоколе статуи. Слова гимна, который они пели, были непонятны Психее, но торжественная, величавая мелодия наполняла воздух такими могучими вибрациями, что она дрожала всеми фибрами своего существа.

— Это жрецы и жрицы на служении человечеству. Они уплотняют астральное вещество, необходимое нам для противодействия пагубным выделениями людей низшей, воплощенной здесь расы, — тихо сказал ей Ремфа.

Те приносят в духовных телах своих зародыши разложения, весь хаос неудовлетворенных желаний и ужас смерти. Этот род людской, не умеющий ни верить, ни любить, ни хотеть, ни молиться, снедаемый своими страстями, не умеет и умирать! Они дрожат перед неизбежным, необходимым и благодетельным превращением, именуемым смертью. Они наградили бы нас опаснейшими эпидемиями, не имей мы противовеса против их смертоносных выделений.

— Но ведь и на Земле есть же люди, победившие страсти и не боящиеся смерти: пустынники, затворники и другие, — заметила Психея.

— Да, они жаждут очищения и для того, чтобы не пасть в жизненной борьбе, бегут в пустыню. Что может их там искусить? Песок разве, да камни? Кого могут они ненавидеть? Диких зверей или звезды небесные? Они бегут от отравленного людского дыхания, возбуждающего зависть, похоти, тщеславие и стыд; но у них есть враги, преследующие их по пятам и в изгнании – это их мысли, зараженные миазмами тела и нечистой крови, текущей в жилах и создающей им те искушения, которые они приписывают сатане и стараются победить умерщвлением плоти. Это – души страждущие, ищущие света и блуждающие во тьме, пока не достигнут некоторого успокоения. Но ты дрожишь, Психея! Здешние вибрации слишком сильны для тебя!

— Но если воздух и царящие здесь вибрации так опасны для меня, то, как же выносят их низшие существа, которых вы употребляете для службы при храме? — спросила Психея.

— При храме служат те из живших на Земле людей, который прошли через наши семьи и этим получили возможность переносить физические условия нашей жизни. А если здесь и бывают жители земных колоний, то это лишь избранные из них, которые желают приблизиться к нам и, с этой целью, подвергаются особому духовному и физическому режиму. А теперь пойдем! Ты очень бледна и, видимо, устала.

Выйдя из храма, они направились к дому Ремфы и тут, на каждом шагу, Психея встречала что-нибудь, что поражало или восхищало ее. Верховный жрец останавливался и терпеливо давал объяснения. Наконец, взглянув на солнце, он сказал:

— Все это и много другого мы успеем рассмотреть потом, когда ты привыкнешь к нашим условиям жизни и будешь себя лучше чувствовать; тогда тебе будет легче его запомнить. Теперь давно пора ехать к нашим друзьям, у которых ты тоже найдешь много интересного.

У входа в дом, навстречу Ремфы радостно бросилось какое-то четвероногое животное. По наружному виду оно напоминало собой борзую собаку, но череп был гораздо шире, отсутствовал хвост и морда была короче; голова животного напоминала скорее человеческую, и оно ходило с одинаковой легкостью как на двух, как и на четырех ногах.

— Как странно! Животное напоминает наших собак, а между тем лапы у него скорее обезьяньи, — заметила Психея.

— Его порода родственна вашим собакам. Тело всякого животного развивается и совершенствуется мало-помалу, приближаясь к типу человека, в которого со временем и переходит.

Ремфа погладил по голове животное, не спускавшее в хозяина своих больших умных глаз.

— Быстрый, мы едем кататься и берем тебя с собой, — сказал Ремфа.

Животное весело запрыгало с радостным визгом.

— Да он тебя понял? — удивленно заметила Психея.

— Разумеется, он понимает все, что доступно его пониманию. Его разум проходит последние ступени, отделяющие его от человечности. А когда он станет человеком и получит свободу действий, тогда... О! Гордый своим человеческим достоинством, он забудет свое пребывание здесь. Все инстинкты, подавляемые и обуздываемые законами природы, выступят наружу, а свободное их применение в жизни сделает его, по виду, хуже животного. И будет это продолжаться до тех пор, пока равновесие не будет восстановлено, и дух не начнет уже сознательно свое тяжелое восхождение к светлой, но бесконечно далекой цели.

Во время разговора Ремфа поднял руку, и послышался звенящий звук, каким он накануне позвал слуг с ужином.

Несколько минут спустя появился один из маленьких служителей, везя колясочку, походившую на большое двухместное кресло на колесах. Посадив Психею и сева сам с ней рядом, Ремфа надавил пружину аппарата, помещавшегося спереди, и экипаж пришел в движение.

— Как это ты делаешь, чтобы передать прислуге твои приказания? Я уже вот второй раз замечаю, что ты поднимаешь руку и производишь, не знаю как, звон. Оба звука кажутся одинаковыми, а между тем, тебя не спрашивают, а прямо подают то, что нужно.

— Да это же очень просто! Из моей руки исходит электрический ток, производящий атмосферные волны, которые я и направляю, куда мне нужно: в кухню, если мне нужен обед, или в гараж, если мне нужен экипаж. Находящиеся там аппараты подразделяют мои приказания, определяя точнее и делая их понятнее для низших существ. Ученые и прочие мои сожители, равные, или почти равные мне по развитию умственному, сообщаются со мной и между собой подобным же образом, но уже без посредства какого-либо аппарата. Да ваш земной телефон может тебе дать понятие о нашем способе сноситься друг с другом, только наш гораздо проще.

Вид улицы до такой степени поглотил внимание Психеи, что она даже перестала спрашивать своего спутника, мастерски правившего своим легким экипажем, бесшумно и быстро летевшим по гладкой, как паркет, дороге.

Аллея, украшенная фонтанами, статуями и роскошными цветниками, разделяла на две части необыкновенно широкую улицу города. По обеим сторонам улицы вдоль домов тянулись две другие аллеи, которые предназначались для пешеходов. Дома отстояли друг от друга на довольно большом расстоянии, были окружены тенистыми садами, и сквозь листву виднелись стройные колоннады, красивые террасы и башенки. Ни один дом не выходил прямо на улицу, и ни один не походил на ужасные, закованные в камень и железо, пяти, шести и более многоэтажные громады земных городов, с их темными, узкими дворами, в которых, как в тюрьме, прозябают и гибнут от недостатка света и воздуха их несчастные обитатели.

На улицах царило оживленное движение. Шли мужчины и женщины всех возрастов, с ношами в руках, торопясь на работу или сопровождая транспорты материалов, очевидно, доставленных из окрестностей на телегах, приводимых в движение скрытыми механическими двигателями. Неслышно было ни шума, ни грохота, напоминавших земные города; на лицах, попадавшихся навстречу людей, не замечалось болезненной бледности, которую нищета и пороки налагают, как неизгладимое клеймо, на жителей Земли. Экипажи всевозможных видов и величин скрещивались во всех направлениях.

Да и в воздухе, как заметила Психея, кипела не меньшая деятельность. Сотни воздушных судов летели с такой быстротой, что решительно нельзя было различить их форму и устройство. Заметила также Психея, что встречавшиеся люди низко кланялись Ремфе и радостно его приветствовали.

Подавленная массой нахлынувших новых впечатлений, Психея молчала. Только когда экипаж свернул в аллею сада и проезжал мимо огромного здания, Психея увидала большую группу юношей, молодых девушек и детей под присмотром пожилых лет женщин. Все с любопытством смотрели на нее.

— Что это? Опять какой-нибудь храм или школа? — спросила она.

— Ни то, ни другое. У моего приятеля большая семья: двое женатых сыновей, да две замужних дочери живут при нем, пока отделывают их собственные дома. Кроме того, у него воспитывается много сирот.

— А я не обеспокою их? — робко спросила Психея.

— О нет, я предупредил их о твоем посещении, — ответил Ремфа, останавливая экипаж перед большим, украшенным статуями крыльцом.

Они вышли и по галерее, убранной цветами, прошли в большую залу, на пороге которой их дружески приветствовал хозяин дома.

Ремфа подвел Психею к хозяйке и очаровательной молодой девушке, шедшим им навстречу.

— Дорогие друзья мои! — сказал Ремфа. — Я привожу к вам и поручаю вашей доброте явившуюся к нам с Земли Психею. Свет, горящий над ее челом, указывает, что она скоро будет жить среди нас. Она жаждет видеть, как мы живем и трудимся. Несмотря на свою земную темноту, она все-таки поймет нас.

Обе женщины обняли Психею, и Ремфа с улыбкой наблюдал ласковый прием своей гостьи.

— Тебе, Каита, я особенно поручаю мою Психею. Посвяти ее в жизнь наших женщин и покажи ваши работы.

— Конечно, я покажу ей все. Благодарю, что ты подумал обо мне. Оставь ее у нас на целый день, мы доставим Психею, когда ты укажешь.

— Охотно! Привезите ее обратно перед вашим ужином.

Когда Верховный жрец простился и уехал, Каита позвала с собой Психею. Пойдем в мою комнату. Отец и мать вернутся к своим занятиям, а мы поговорим с тобой, пока я буду работать.

Она провела свою гостью через несколько зал и длинную галерею. И ввела в большую комнату, надвое разделенную драпировкой. По внешнему виду комната эта напоминала ту, в которой жила Психея, но убранство было иное.

Темно-розовые стены были сплошь покрыты белыми ажурными украшениями, столь тонкими и прозрачными, что Психея приняла, было их за кружево, но на ощупь убедилась, что они вырезаны и слеплены из твердого материала. Вместо колонок, цветочные стебли и ветки поддерживали драпировку из белой, богато вышитой ткани. Весь потолок был усеян букетами тех же цветов, а посредине комнаты, на тонкой цепочке, висело что-то вроде большой бабочки с прозрачными крылышками, которая, очевидно, служила лампой. Из этой комнат виднелась большая зала, освещенная рядом окон; зала эта была, по-видимому, мастерской, так как в ней виднелись разные, причудливой формы станки, краски, кисти, вазы, наполовину украшенные великолепной живописью, и много других предметов работ.

Усадив свою гостью, Каита взяла одну из неоконченных ваз и стала ее разрисовывать.

Первый вопрос, который она задала Психее, был, разумеется, о том каким образом та очутилась на их планете.

— Да я еще и сама не совсем хорошо понимаю, как это выпало на мою долю такое счастье. Давно уже я томлюсь на земле и жажду чего-то лучшего, более чистого и прекрасного. Не находя ничего подобного у нас, я стала его искать в иных мирах, и ваша чудная, светлая планета всегда привлекала меня.

В кратких словах Психея рассказала пережитые ею разочарования и огорчения.

— Я горячо стремилась узнать, что делается на вашей светлой планете, где, казалось, должны жить лучшие, счастливейшие существа. Как мысль моя достигла божественного Ремфы – я не знаю, но он сжалился надо мною и откликнулся на мой призыв, явился и унес меня на крыльях своей могучей воли. Я покинула хаос земной и вот я здесь, где все так прекрасно и дышит гармонией, где я нашла в действительности все то, о чем лишь смеют мечтать на Земле наши идеалисты, которых и прозвали за то мечтателями, утопистами, а не то и просто сумасшедшими.

— Бедная Психея! Я понимаю, как должна была ты страдать. Нет ничего тяжелее, как жить одиноко со своими убеждениями и таить великие идеи среди враждебной, глумливой толпы, которая в своем диком невежестве преследует и забрасывает грязью все, что возвышается над ней, что по чистоте своей служит ей живым укором.

— Но как же ты вернешься к ним? — со вздохом, прибавила она. — Как станешь ты снова жить в этом царстве духовной нищеты, лицемерия, зависти и жестокосердия? Ты сиротливо будешь себя чувствовать среди этих людей-эгоистов, способных хладнокровно смотреть на страдания ближнего, не помышляя даже о том, чтобы облегчить их! Это тяжело, особенно когда ты будешь вспоминать мир, царящий у нас.

Каита смолкла, заметив слезы на глазах Психеи и нервное подергивание ее рта.

— Ах! Прости, пожалуйста, мои глупые слова. Я, право, не знаю, что говорю, — утешала она. — В самом деле, почему воспоминания о нашем образе жизни должны непременно причинить тебе страдания? Напротив, чем ты ближе познакомишься и изучишь нашу жизнь, тем ревностнее будешь работать, чтобы поскорее присоединиться к нам; а молитва Ремфы поддержит тебя в твоем последнем земном испытании, придаст тебе силы и мужество.

— Я все готова вынести с терпением, лишь бы только уйти с Земли. Я буду старательно изучать все, чтобы передать людям и заразить их тем же желанием заслужить поскорее переход в ваш благословенный мир.

— Время твоего прибытия, дорогая Психея, выбрано как нельзя более удачно. Кто знает, может быть, ты будешь свидетельницей великих событий и торжеств. Наш престарелый государь угасает, смерть его близка и будет избран новый царь.

— У вас тоже есть царь? — спросила Психея.

— Да, но роль его у нас значительно отличается от роли ваших земных повелителей, — ответила Каита.

— А разве царское достоинство дается у вас избранием, или ваш государь бездетен?

— Не рождение дает у нас право на престол, а высокие нравственные качества и высшее умственное развитие. У почтенного Динаима есть сын, но это все, что о нем знают. По обычаю страны, ребенка с раннего возраста отдают в чужие руки, и так он растет, не зная, чья кровь течет в его жилах. Он избирается царем только в том случае, если окажется достойным и выделится из толпы по своему умственному развитию, добродетели, мудрости, справедливости и, благодаря этим достоинствам, а также заслугам и труду, достигнет высокого в стране положения.

Когда наступает день смерти царя, семь высших магов, которые присутствовали при рождении царевича, а затем наблюдали издали за его развитием, жизнью и деяниями, указывают на него народу, разумеется, если он того заслуживает, и тот возводится на престол.

Затем маги удаляются в свои горы, где обыкновенно и ведут уединенную жизнь, и откуда появляются только для избрания государя, двух годовых праздников – праздника живых и праздника мертвых, и для погребения высших сановников. Все эти торжества чрезвычайно интересны; а может быть, тебе удастся присутствовать и на свадьбе молодого царя.

— А если он окажется уже женатым к этому времени?

— По странной случайности или же вследствие оккультного влияния, не знаю, но только ни один из них не был женат до своего избрания. Зато, как только тот становится царем, он должен взять себе супругу из числа жриц. И он выбирает самую красивую, благородную и чистую – ту, по молитве которой загорается божественная жертва.

— Однако, царской чете должно быть очень тяжело расставаться со своим наследником и притом даже не знать где он находится, — заметила Психея.

— О, они, вероятно, знают, где их сын, и следят издали за ним. Но, ты понимаешь, что как для самого царевича, так и для народа, гораздо важнее, чтобы первый не знал о своем происхождении и был все обязан исключительно своим личным доблестям.

— Я буду очень счастлива, если мне удастся присутствовать на этих новых для меня торжествах. Знаешь, Каита, минутами у меня кружится голова и мне становится трудно разобраться в этой массе новых впечатлений; а, между тем, я жажду все видеть, все узнать. Так, меня крайне интересует назначение станков, которые я вижу в твоей мастерской, и тех белых свертков, что лежат на столе. Словом, я любопытна, очень любопытна.

— Полно! Любопытство твое естественно и я с удовольствием его удовлетворю, — сказала Каита, беря за руку Психею.

— Пойдем, я покажу тебе сначала мою мастерскую, а потом и частицу нашего дома, чтобы не слишком подавлять тебя новыми впечатлениями, — прибавила она, смеясь и обнимая гостью.

— Осмотрим сначала этот, — предложила Каита, останавливаясь перед одним из станков.

На одном конце станка были насажены десять коконов, из которых тянулись необыкновенно тонкие, шелковистые нити и, пройдя через довольно сложный механизм, выходили на другом конце уже в виде ткани, имевшей форму двух ног.

— А! Вы вяжете чулки, — сказала Психея, наклоняясь и ощупывая ткань, до такой степени тонкую и эластичную, что она должна была облегать тело, как трико.

— Нет, ни чулок, ни рубашек мы не носим. Наша исподняя одежда состоит вся целиком из такой ткани. У мужчин она доходит до шеи и покрывает руки до кистей; а наша делается без рукавов и с открытым воротом. Верхнее платье я покажу тебе потом, а пока приведу в движение машину.

Каита нажала пружину и механизм начал работать. Коконы стали разматываться, а ткань быстро увеличиваться.

— Как видишь, это – почти то же, что ваши ткацкие станки, только значительно упрощеннее, — прибавила она, останавливая машину и подводя свою гостью к столу, заваленному свертками.

Развернув один из них, Каита показала ослепительно белую и блестящую материю.

— Да это атлас! — вскричала Психея.

Каита улыбаясь, отрицательно покачала головой и вынула из шкафа белый продолговатый предмет величиной с два кокосовых ореха.

— Вот этот "атлас" в природном состоянии, — сказала она. — Это сок или смола одного дерева и, как видишь, похожа на ваш каучук. Его кладут под пресс, подвергают действию соответственной степени тепла и получают вот такую материю, из которой мужчинам мы шьем короткие штаны, а себе юбки. Такая одежда носится долго и, несмотря на тонкость очень прочна; а чтобы ее чистить, довольно провести сверху мокрой тряпкой. Только через несколько лет материя теряет свой блеск и ее приходится бросать. Пойдем, я покажу тебе свой гардероб.

Они прошли в соседнюю комнату, две стены которой были заняты шкафами с разным платьем. Каита открыла стеклянные дверцы и стала показывать своей гостье готовые трико и юбки, сделанные из той же атласистой материи, которую она только что видела в грубом виде. Затем Каита вынула белые и цветные туники, украшенные чудными, тонкими вышивками и достала вуаль такой тонины и прозрачности, что ничего подобного Психея еще не видела. По мере того, как Каита доставала одежды, она откладывала по одной штуке в сторону.

Наконец, она взяла из шкафа что-то вроде кофточки с широкими рукавами и плащ в виде бурнуса. Материал, из которого последний был сделан, живо заинтересовал Психею. Золотисто-коричневый верх отливал различными цветами от темно-зеленого как изумруд до темно-красного чудного оттенка. А низ или подкладка был подбит точно белым мехом с синеватым отблеском, коротким, густым и чрезвычайно пушистым.

— Вот наше платье для более холодного времени, а главное для путешествий по воздуху, где температура очень низка. Оно пригодится тебе, когда ты поедешь осматривать города землян. Позволь предложить тебе наш полный костюм и эти две шубы. Все это моей собственной работы и ты очень обрадуешь меня, если примешь их. Тебе не хватает только шляпы, но и этот недостаток мы сейчас пополним.

Обрадованная Психея смущенно поблагодарила Каиту и еще с большим интересом стала рассматривать подарок. Пробовала она на ощупь удивительные ткани, восхищалась чисто волшебными вышивками, но наибольшее внимание ее привлекло то, что Каита, смеясь, назвала шубой.

— Как удивительно соединяете вы кожу с атласом. Положительно невозможно разглядеть в каком месте они сшиты; они кажутся целыми, притом так мягки и легки, что носить их – одно наслаждение, — сказала Психея, примеряя плащ.

— Это уже сама природа постаралась так соединить то, что ты называешь кожей и атласом. Понравившаяся тебе материя – не что иное, как шкура животного, которое тысячами живет в наших реках, по берегам морей и похоже на ваших черепах, но гигантских размеров.

— Значит, вы на них охотитесь?

— Нет! Охота или вернее избиение живых, невинных или беззащитных тварей у нас не практикуется и даже преследуется законом, как позорное деяние. Животное, о котором я веду речь, ежегодно сбрасывает шкуру, и она бывает раскидана по берегам или по своей легкости плавает на поверхности воды. Мы собираем и делаем вот такие плащи. Так как моды у нас не подвергаются таким частым переменам как у вас, а платье наше необыкновенно прочно, то вопрос о костюме у нас – дело второстепенное. Можно носить платье и драгоценности, доставшиеся от прапрадедов не боясь быть одетой не по моде.

— Как это удобно и приятно! — вскричала Психея. — На Земле мода – это чистое наказание. Благодаря ей приходится бросать хорошие платья, которые могли бы еще долго служить. А если бы кто-нибудь у нас рискнул одеться не то что по-дедовски, а выйти в платье или шляпе, которые носили лет пять назад, так на того пальцем показывали бы мальчишки на улице.

— Знаю, знаю! В этой вечной смене одной моды другой, как нельзя лучше сказывается, хотя и бессознательно, непостоянство, нервность и беспокойная суетность настроений и вкусов вашей толпы. У землян, поселенных на нашей планете, ты найдешь целый калейдоскоп земных мод. Даруемое им здесь воспоминание о прошлом вызывает у них невольное стремление к тем временам и эпохам, когда они были могущественны, знатны и счастливы, а потому они одеваются сообразно времени их увядшей славы.

Каита открыла большой сундук, стоявший у окна.

— А вот тебе и шляпа, — прибавила она.

Психея с любопытством взяла в руки шляпу с широкими полями, походившую на мексиканское сомбреро.

— Как странно! Она напоминает материю, из которой сделан плащ: цвет сверху – коричневый с зелено-красным отливом, а снизу – синевато-белый, — заметила она.

— Нет ничего удивительного. Та же шкура животного, опущенная в известный раствор, твердеет, а шерсть сходит, причем не пропадает ни цвет, ни блеск, ни гибкость. Оставь пока все эти вещи здесь; вечером ты возьмешь их с собой. А теперь пойдем, я покажу тебе мастерскую брата, нашу кухню и сад. Идем же, а то у нас не хватит времени осмотреть все до обеда.

Проведя свою гостью через целый ряд комнат, она ввела Психею в залу, гораздо большую по размерам, чем мастерская Каиты. Посреди комнаты за большим столом сидел молодой человек и до такой степени был погружен в свою работу, что даже не заметил вошедших. Когда Каита взяла его за руку, он встал и поклонился им.

— Покажи нам свою работу, Моизар. Психее хотелось бы знать, что мы делаем и как живем на нашей планете.

— С удовольствием. Теперь я занят выделкой чаши для храма из этого изумруда. Работа, как видите, нелегкая, потому что драгоценный камень может легко треснуть.

Он показал им громадный изумруд, на половину уже выдолбленный при помощи небольшого грушевидного резца, который быстро вращаясь, сверлил камень.

Затем был осмотрен материал, которым пользовался молодой ювелир: ты были невиданной на земле величины драгоценные камни, жемчуг всевозможных оттенков и тот удивительный, словно жидкий, метал, из которого была сделана статуя святилища. Моизар пояснил, что метал этот идет на выделку особых, мистических вещей, на которых запечатлеваются магнетические токи и излучения мысли.

Показав гостье целый музей уже готовых вещей, хранившихся в стеклянных шкафах, и подарив ей на память талисман, Моизар подвел ее к электрическим аппаратам, снабжавшим его мастерскую теплом и механической энергией.

Работа производилась без малейшего шума, а подающиеся давление и температура были таковы, что по воле работающего плющили и плавили металлы.

Психея всем восторгалась и интересовалась настолько, что осмотр мастерской затянулся до обеда. В столовой Психея была представлена остальным членам собравшейся семьи.

Обед был прост, но сытен, и состоял из супа, овощей и пирожков, сделанных из какого-то розового и чрезвычайно ароматного теста. Кушанья были новы для Психеи, на мало ее занимали; артистическое же совершенство каждой вещи, находившейся в употреблении, ее более не удивляло: она знала, что пользование, хотя и в домашнем было, каким-нибудь глиняным горшком или другой какой мало художественной и аляповато сделанной утварью было бы позором для порядочной семьи.

Гораздо более ее интересовали личности новых знакомых и окружающая обстановка. В немалый восторг привели Психею красивые, величаво-спокойные лица хозяев, среди которых даже старость не имели ничего общего с тем немощным, изможденным видом, который превращает земных стариков в противные развалины и внушает скорее отвращение, чем почтение.

За столом преклонный возраст имел своих представителей в лице бабки Каиты, бездетной тетки и двух дядей. Как и на Земле, годы слегка их сгорбили, осыпали серебром их волосы, убавили их силы, но по свежести лица, энергии, которой блестели их глаза, и крепости тела они казались молодыми.

Все старшие члены семьи одеты были в серые одежды, из чего Психея заключила, что серый цвет предназначен для пожилого возраста. Молодое поколение относилось к ним с большим уважением.

У стола служили те же коренастые некрасивые существа, которых Психея видела уже у Ремфы; когда она спросила кто они, то Каита объяснила:

— Животные высшей расы, переживающие одну из последних фаз "животности" и стоящие на пороге "человечности". Пойдем теперь в сад, осмотр же кухни придется отложить до другого раза.

Во время прогулки, пока Психея дивилась богатству растительности и красотам пейзажа, Каита рассказала ей, что обе замужние ее сестры скоро покидают их, так как мужья строят собственные дома, отделка которых близится теперь к концу, а что, кроме того, у нее еще есть сестра, которая живет в храме, так как она – жрица на служении человечеству.

Наконец, она провела свою гостью в часть сада, отведенную для самого юного поколения их семьи. Дети был различных возрастов: одни самые младшие, играли; другие занимались садоводством под присмотром пожилой надзирательницы и наставника, которых Каита почтительно приветствовала.

Психея любовалась очаровательными крошками, весело игравшими и бегавшими по дорожкам; как вдруг внимание ее остановила на себе группа детей, наружным видом своим отличавшихся от прочих. И ростом они были меньше, слабее, бледнее других, и взор их менее был блестящ. Они играли гораздо шумнее и видимо старались выделиться в особую группу. Но воспитатели этого им не позволяли и тотчас же присоединяли их к другим, большим и красивым детям.

— Это больные? — спросила Психея.

Но Каита отрицательно покачала головой.

— Ты думаешь, что эти дети больны? Нет, то – духи Земли, впервые воплотившиеся в наших семьях; а это совсем иное дело, чем родиться в земных колониях. Несмотря на очищение, которое вы выдерживаете в атмосфере нашей планеты, вы приносите в вашем астрале столько вредных миазмов, что они губительно действуют на организм, так сказать, снедают его и накладывают тот болезненный отпечаток, который так резко отличает их от других детей; никто из них не доживает до старости, жизнь их коротка. Что делать? Это неизбежный переход! Зато, в течение этой жизни, их астрал приспособляется к новым условиям существования и обновляется свежими, чистыми влияниями наших организмов. А при вторичном воплощении, дух становится более способным к свободной работе: мозг его ничто уже более не отягощает, разум воспринимает полную силу и тело становится его послушным орудием.

Заметив, что гостья устала, Каита отвела ее к себе в комнату, где они уложили полученные Психеей подарки. Затем, после дружеского прощания с хозяевами и радушного приглашения чаще бывать у них, Психея уехала домой.

 

Глава IV

 

Видя бледный и утомленный вид Психеи, Верховный жрец дал ей лекарство, чтобы подкрепить упавшие силы и послал ее спать.

— Ты не привыкла еще к нашему воздуху. Острота и чистота его, а главное сильные ароматы разлагающе действуют на твой астрал и поглощают жизненное вещество, которым я снабдил его. Я хочу укрепить тебя иным средством, которое ты можешь принимать, однако, в очень маленьких дозах.

— Мне спать вовсе не хочется! Ты обещал мне рассказать вечером, что такое ваши колонии землян, — пыталась протестовать Психея.

— Я и не отказываюсь, но обещанное исполню завтра. А теперь, иди отдыхать и помни, что поспешность – признак несовершенства, — с улыбкой заключил Ремфа.

На следующее утро усталости как не бывало, и оправившаяся Психея прошла в храм.

По окончании утренней службы, она с Верховным жрецом осматривала другую часть громадного здания храма, где помещались жрицы и школы для девушек, готовившихся к восприятию сана.

Вернувшись домой, Ремфа провел свою гостью в большую залу, где полки и шкафы со стеклянными дверцами были заставлены книгами и свитками.

— Эта библиотека предназначена для учеников храма и прочих, ищущих посвящения, а также для землян в первом воплощении, — сказал Верховный жрец.

— Книги эти приноровлены к пониманию начинающих. Ты найдешь здесь даже романы, — с улыбкой добавил он. — Разумеется, они не столь пикантны, как ваша модная эротическая, декадентская литература, и вместо смакования утонченного порока и бесстыдных похождений всякого рода, цель нашей литературы – пробудить стремление к идеалу. Вот один из них: я советую тебе его прочесть. Сейчас я дам тебе некоторые указания на счет нашего письма.

Ремфа взял с полки том в черном переплете, казавшийся совсем обыкновенной книгой; но когда Верховный жрец раскрыл ее, Психея увидела длинную связку очень тонкой бумаги, сложенной как складывают альбомы видов. Листки были покрыты странными буквами, окраска которых была различных оттенков. Психее невольно пришло в голову, что печать оставляет желать многого, и что книга, которую она держит в руках, не может выдержать сравнения с роскошными изданиями, какие она видела на Земле.

Громкий смех Ремфы заставил ее вздрогнуть и вывел из задумчивости.

— Ты осудила мою книгу и нашла, что она недостойна сравнения с теми роскошными, украшенными гравюрами изданиями, которые лежат по столам твоей комнаты в Александрии? Но, дорогая моя, когда ты узнаешь преимущества нашего производства книг, сравнительно с вашим книгопечатанием, ты будешь снисходительнее.

— Я... я сознаюсь, что глупа и, как всегда, стала судить, не уяснив себе, в чем дело, — виновато пробормотала она, краснея. — Но как же ты мог узнать, о чем я думала?

— Если твоя мысль могла достигнуть меня с вашей планеты, отчего же я не могу ее понять теперь, когда ты вблизи меня?

Затем, не дав Психее времени продолжать свои расспросы, он прибавил:

— Видишь ли, у нас автор сам печатает свою книгу, т.е. он непосредственно переводит на бумагу то, что слагается предварительно в его уме. Это – фотография мысли; а так как наши мысли, т.е. излучения нашей души, имеют каждая свой цвет, звук и аромат, то всякий душевный порыв, всякое волнение автора отражается на том, что он воспроизводит.

Автор книги, которая у тебя в руках, не достиг еще, как и многие другие, чьи произведения хранятся здесь, полной ясности мышления, а его нерешительность, быстрая смена настроений, нетерпение, поспешность и пр. выразились в различной окраске знаков. Если бы чувства твои были восприимчивее, ты заметила бы разнообразие ароматов и вибраций этого произведения.

Я покажу тебе потом сочинения, писанные или, если хочешь, печатанные таким же упрощенным способом, но авторы их принадлежат к числу "посвященных" высших степеней. Дивно уравновешенное и неизменное мышление запечатлевается на бумаге одним, сплошным лучом – золотым или серебряным, осыпанными, словно блестящей алмазной пылью; а печать, по изяществу, богатству форм и единообразию окраски, представляют верх искусства.

Вернемся же к нашему роману. Я должен еще научить тебя читать его: знаки, которые ты видишь – своего рода стенография, и каждый из них представляет целую фразу или отдельную мысль. Я приготовил тебе на этом листке объяснения для первой страницы книги, а через несколько часов ты вполне освоишься с механизмом чтения такого письма. Я оставлю тебя заниматься, а после обеда объясню тебе то, что ты не поймешь.

И сделав прощальный жест рукой, Ремфа вышел из комнаты.

Психея с лихорадочным жаром принялась за работу и, когда настал час обеда, она усвоила уже большую часть стенографических знаков.

— Я вижу, что ты работала усердно, — заметил Ремфа, с улыбкой смотря на оживленное, розовое личико Психеи и на яркий блеск звездочки, горевшей над ее челом, что указывало на сосредоточение мысли.

— Да, я изучила знаки и начинаю бегло читать, — радостно ответила она. — А ты позволишь мне посмотреть и другие книги в библиотеке?

— Все, что в этой зале – в твоем распоряжении. Только тут есть и научные труды, которых ты без предварительной подготовки не поймешь. Каждый день после ужина мы будем посвящать несколько часов отдыха образовательным беседам.

— Как мне благодарить тебя за твою доброту? Мне столько надо расспросить, что я право не знаю, с чего и начать. До чего не коснешься, все – ново и непонятно. Да вот, хотя бы книга, которую я читаю.

Ты сказал, что автор перевел свои мысли на бумагу. Неужели существует только одна такая книга и писатель должен столько раз воспроизводить свои мысли, сколько ему потребуется экземпляров?

— Боже избави, тратить время на такое бесполезное и скучное занятие. Нет! Когда оригинал или хоть один его лист готов, то его накладывают на чистые листы, обыкновенно в несколько тысяч, а затем с помощью сильного электрического тока, текст отпечатывается на белой бумаге. Остается лишь сшить листы и книга готов. Как видишь, весь процесс печатания чрезвычайно прост и легок, как и вообще все наше производство, основанием своим имеющее упрощение работы.

После обеда Психея вернулась довольная в библиотеку и принялась за чтение. Так как первые трудности были осилены, то читать начала она довольно бегло.

Но Психея оставила роман и из любопытства стала просматривать заглавия других книг. Большая часть из них была научного содержания, и в них трактовалось о химии, астрономии и оккультных силах; но эти трактаты были ей совершенно непонятны, вследствие изобилия технических терминов и ссылок на неведомые законы природы. Наконец, ей посчастливилось напасть на книгу, в которой говорилось о географии и политическом устройстве планеты.

С совершенно понятным интересом стала она знакомиться с сочинением и, разобравшись скоро в морях и континентах, отыскала главу, в которой говорилось о правлении.

К глубокому удивлению своему, она узнала, что вся планета подчинена одной власти, центр которой находился в столице, где она в настоящую минуту жила. Вся страна разделялась на сто областей, и в каждой из них было по два главных города, по восьми менее значительных и по одному, громадному городу-крепости. Последние города предназначались для поселений землян и тех из жителей планеты, которые поддались искушению инстинктов, проснувшихся при воспоминании о прошлом, и, соблазнившись удобствами и легкостью жизни на планете, предавались лени и порокам. Управление такими городами вверялось исключительно лицам высшей касты.

Каждый же город, вообще, имел свой храм, своих посвященных высших степеней и свои коллегии жрецов, жриц, врачей и прочих ученых. В столице сосредоточивалось высшее управление планетой: царь и маги, почти неизвестные народу и проживавшие постоянно в горах. Тут же находились, так называемые, провинциальные дворцы. Эти дворца напоминали собою посольства и в них жили представители провинций, через которых каждая область пересылала свои донесения, вела историю открытий, биографии великих изобретателей, реформаторов, благодетелей человечества и т.п. В этих же дворцах останавливались принцы-правители областей, когда приезжали в столицу.

Далее говорилось, что все титулы, разного рода отличия и должности, включая сюда и царский сан, безусловно, не давали никаких преимуществ, раздавались исключительно по заслугам и налагали строгое исполнение долга.

Психея так увлеклась чтением, что не заметила, как подошло время ужина. Отужинав, она вместе с Верховным жрецом поднялась на плоскую крышу – необходимую принадлежность всякого дома и место отдохновения после дневных работ.

Плоская крыша дома Ремфы представляла из себя громадную террасу, убранную ползучими растениями и деревьями. Растения эти были расположен так, что представляя собой экран, непроницаемый для солнечных лучей, в то же время они окутывали террасу своей голубовато-зеленой, необыкновенно мягкой и приятной тенью.

Чудный вид открывался с этой высоты. Прямо перед террасой расстилалась лазурная гладь громадного озера, по которому разбросаны были, точно корзины с цветами, небольшие островки с разновидными из них павильончиками, необыкновенно воздушной архитектуры.

Ремфа гостьей сели в тени и, придвинув к себе стоявший на столе ящичек, Верховный жрец сказал, улыбаясь:

— Теперь спрашивай, любопытная! А я, работая, буду тебе отвечать.

— Прежде всего, я попрошу тебя объяснить мне, что это у вас за земные колонии. С какой стати допускают воплощаться среди вас духов, до такой степени низших, что вы вынуждены заточать их в города-крепости? Я хотела бы знать, что делают они здесь: совершенствуются или же их прогонят обратно на Землю?

— Ты чересчур много хочешь сразу узнать. Но я постараюсь ответить тебе как можно точнее и яснее. Низшие духи воплощаются у нас в силу того же закона, который приводит и на вашу Землю существа крайне несовершенные, по сравнению с вами.

Закон этот следующий: мудрость Божественного Творца поддерживает все в природе в столь дивном равновесии, что как атомы разумные, так и атомы материальные, рассеяны по пространству в строго точной пропорции. Соотношение это не может быть нарушено, где бы то ни было, скоплением духов, так как это потрясло бы равновесие вселенной. Какие катастрофы произвел бы малейший беспорядок в таком простом и в то же время сложном мировом механизме, ты можешь сама себе представить.

Восходящее движение разумных масс – непрерывно и в известные эпохи совершается громадное перемещение из мира в мир, из одной системы в другую и так далее, начиная с низшей ступени лестницы и кончая ее вершиной.

Так вот и надо очистить место надвигающимся снизу полчищам. Бывает, что некоторые духи останавливаются в своем совершенствовании и пребывают в этом состоянии; но нельзя допускать, чтобы их было большое число. Скопления же подобного рода случаются чаще всего на низших планетах и, когда настает момент такого перемещения и начинается давление снизу, тогда необходимость вынуждает воплощать на высшей планете тех, которые хотя и недостойны этого, ни по нравственному, ни по умственному своему развитию, но которые далее уже нельзя дозволять загораживать свободные места внизу. К такой-то категории и принадлежат ваши земляне, которые воплощаются у нас существами почти бесполезными.

— Почему же бесполезными? — спросила Психея, слушавшая все время с напряженным вниманием.

— Бесполезными мы называем тех, кто не может приспособиться к условиям нашей жизни и снова впадает в старые грехи. Увы! Это случается и среди наших.

Видишь ли, хотя в наших семьях рождаются лишь избранные из вас, но они еще несовершенны и часто поддаются двум великим искушениям: воспоминанию о прошлых существованиях и необычайной легкости жизни у нас.

Благодаря богатству природы, поистине, здесь собирают не сея! Такая легкость жизни способствует развитию лени, а от этой матери всех пороков проистекают, в связи с земными воспоминаниями, проступки, за которые их исключают из общества и ссылают в наказание к землянам.

Одни находят там симпатичную им среду и акклиматизируются; другие же напротив, сознают, что они потеряли и прилагают старания вернуться в свои семьи, что очень часто им и удается.

Ну а земляне попадают здесь в суровую школу, так как приносят с собой свои низменные инстинкты и разнузданные страсти: жестокость, соперничество, жажду наживы и тому подобное, для развития которых грубая обстановка земной жизни представляет благоприятные условия.

Разве у вас там все не приобретается в поте лица? Умственная работа утомляет в виду того, что животная пища заражает организм нечистыми флюидами и делает мозг мало способным к чисто духовному труду; бедная, дикая почва требует утомительной тяжелой физической обработки, чтобы дать тощую жатву; холодная атмосфера и неблагоприятные климатические условия вызывают заботы об одежде и жилище, чтобы сделать сколько-нибудь сносным существование.

В этой изнурительной работе из-за куска насущного хлеба у человека развивается его врожденная жестокость. Он беспощадно приносит в жертву своим нуждам все, чем только может воспользоваться, начиная с животного – своего младшего брата, которого презирает и которому, по присущей несправедливости, едва-едва жалует право на существование.

Кровавый след оставляет за собой человек среди этих низших существ! Он питается их мясом, одевается в их шкуру, богатеет их работой и развлекается их избиением, упорно не желая видеть в этих несчастных существах психическую искру, которая волнуется, любит, страдает...

Но, по непреложному закону возмездия, всякое злоупотребление наказывается и жестокий эгоизм человека, по отношению к низшим тварям, отмщается ему же подобными. Всякий желает властвовать силой и хитростью: сильный мучает слабого, богатый давит бедного, мелочное тщеславие и соперничество заглушают чувство родства и дружбы; личный расчет склоняет правосудие в свою пользу.

Все должно преклониться и пасть перед прихотью и удобствами земного деспота, который сам склоняется лишь перед разъяренными стихиями, справиться с которыми он не может или перед лицом смерти, которой боится, а свой ужас старается маскировать, убаюкивая себя верой в небытие. Он предпочитает окончательное уничтожение – признанию себя побежденным и обязанным предстать перед Вечным Правосудием.

Представь же себе, что подобные существа переселены на нашу планету.

Благодаря воспоминаниям о прошлых существованиях, у нас они вынуждены признать вечную жизнь; здесь они сталкиваются лицом к лицу с теми оккультными законами, которые привыкли обыкновенно нарушать и которые их же поражали. Там, на Земле, не понимая этих законов, они смеялись над ними; здесь – они должны с ними считаться и уважать их.

Повторю, это очень суровая школа и большинство этих несчастных предпочло бы земные беды той жизни, которую они вынуждены вести у нас и которую я опишу тебе подробнее.

Мы зовем нашу планету Дангма, что значит очистившаяся душа, и атмосферные условия ее требуют от обитателей гармонии, чистоты мыслей и деяний; словом, эти условия требуют правильных флюидных истечений. Ваши земные миазмы, каковы: флюиды убийств, массовых избиений людей и животных, или страданий, все равно происходят ли они от излишеств разного рода, например, пьянства, разврата, или от разложения крови, как тиф – порождают и на Земле повальные болезни, вроде холеры, чумы и других, создавая атмосферу, едва годную для дыхания; а у нас это вызвало бы страшный переворот. Впрочем, и у вас скопление этих ужасных отложений бывает причиной даже атмосферических эпидемий: голодовок, наводнений, землетрясений, необычайных холодов и жаров, и других бедствий, ясно доказывающих, что равновесие в природе нарушено. У нас, повторяю, подобные условия вызвали бы печальные катастрофы.

Так как по своему душевному состоянию наши земляне представляют нескладный и опасный элемент, то мы и вынуждены расселять их по особым местам, где было бы легче наблюдать за ними и постоянно производить необходимое очищение атмосферы. Земные колонисты подчинены суровой дисциплине и находятся под надзором лиц нашей высшей касты, из среды которой и назначаются их правители, жрецы, судьи, доктора и наставники.

Правитель наблюдает за общим порядком в городе; судья, читающий мысли низшего существа и, благодаря своему высшему развитию, чуждый всякого пристрастия, является в их глазах воплощением закона, чтить который они вынуждены, но представлять которого они, тем не менее, ненавидят; священнослужитель, повелевающий оккультными силами природы, поддерживает чистоту атмосферы, направляет религиозные требы и просвещает порывы толпы; врач – глубокий знаток телесной и духовной природы человека, в каждом заболевании с первого же взгляда видит, проистекает ли болезнь от беспорядка в теле или от пагубных выделений духа, а потому и лечит с полным сознанием причины зла; наконец, наставник – вбивает в головы этим неучам познание великих законов природы и дает им истинное понятие об их поступках, с их неизбежными последствиями. Он побеждает их мелочное тщеславие и заставляет уважать жизнь низших существ, доказывая им, что эти творения Божии вовсе не созданы исключительно для их удобств, но что они – равны им, произошли из одного и того же источника всего сущего, оживлены такой же психической искрою и стремятся к той же цели, будучи призваны пройти те же испытания, какие люди уже прошли.

Ты понимаешь, что стоя лицом к лицу с такой организацией, которая со всех сторон их стесняет, подавляя их вкусы и привычки, земляне чувствуют себя прескверно.

Слитые в один народ и сознавая, что здесь нет и не может быть ни войн, ни враждующих государств, а существует лишь единый царь, у которого нет ни личного тщеславия, ни министров, ни придворной челяди, который не взимает налогов и не сыплет титулами, местами, отличиями; скажи, что же остается делать этим экс-государям без подданных, министрам не у дел, отставным ученым – отрицателям существования духа или религиозным фанатикам, проклинавшим все, что не вмещал в себя их узкий, мелкий и жалкий религиозный бред, потому что мировоззрением этого даже и назвать нельзя.

А в заключение несчастья, воспоминания о прошлом пробуждают в них сожаление об утраченном могуществе, о славе, которую они считали неувядаемой, о племенной ненависти и соперничестве, которые волновали их во время земной жизни.

Поэтому нетерпение, гнев и ропот волнуют эту страстную и порочную, но жалкую толпу. И она только и мечтает о том, как бы вернуть себе потерянный рай, дать волю своим грубым инстинктам и окунуться в ту грязь, в которой выросла.

Отсюда – постоянные заговоры и восстания в тех городах и провинциях, где земляне поселены, и тщетная борьба с нами, дангмарянами, которые всегда могут смирить их, и вооружены, к тому же, исполинскими силами природы, могущими обратить тех в прах, но которые, разумеется, терпеливо выносить их детские капризы, понимая, что иначе быть не может, и что из такой неравной борьбы эти полоумные вынесут больше знания, чем из самых мудрых уроков.

Да и нам необходимо блюсти и направлять строптивых учеников, что представляет, своего рода, курс учения, чтобы уметь исследовать душу человеческую, распознавать и оценивать хорошие или дурные наклонности.

— Как все, что ты говоришь, интересно! Мне так хотелось бы посмотреть один из таких городов с его совершенно своеобразной жизнью.

— Я и думаю отправить тебя в один из них, где ты, вероятно, встретишь старых знакомых, — с улыбкой ответил Ремфа. — Но у нас скоро будет один из больших годовых праздников – праздник мертвых или, вернее, праздник бесплотных живых, и мне хочется, чтобы ты присутствовала на этом торжестве. А потом, поезжай к землянам и, может статься, тебе придется даже быть у них свидетельницей восстания, так как они там что-то долго сидят спокойно. Если бы ты родилась и жила среди нас, я не позволил бы тебе ехать туда из боязни, что дурной пример может быть заразителен; ну, а в твоем положении нечего бояться, что тобой овладеют земные помыслы, — не без лукавства, заметил верховный жрец.

Психея тоже рассмеялась, не сводя, однако, глаз с того, что в это время делал руками Ремфа, ради забавы, как он сказал, и любопытство это не раз уже отвлекало ее внимание.

Внутренность стоявшего на столе ящика разделялась надвое: в одном отделении лежал кусок какого-то бесцветного теста, чрезвычайно мягкого и тягучего, а в другом были какие-то разноцветные пузырьки и порошки.

Из куска такого теста тонкие пальцы верховного жреца вылепили какой-то воздушный и тонкий предмет; трудно верилось, что это было произведение рук человеческих. Это нечто окрашено было в самые яркие, но гармоничные цвета.

Психея никак не могла решить, что это такое: цветок или насекомое? Крылышки или лепестки и тычинки дрожали при легком веянии ветерка.

Время от времени Ремфа наклонялся над своей работой, и его дыхание, подобное светлому лучу казалось, одухотворяло и оживляло его произведение, которое меняло при этом свою форму и окраску.

— Что ты такое делаешь, Ремфа? Я все не могу в толк взять: животное это или цветок? Когда ты на него дышишь, он, словно оживает. Разве ты можешь творить живые существа? — с суеверным трепетом спросила Психея.

— Сохрани меня Господь от таких тщеславных, кощунственных помышлений! Это просто попытка решить задачу, которая меня интересует, и которую я все еще не могу разрешить удовлетворительно.

Дело, видишь ли, в том, что надо создать модель растения, которое могло бы существовать в чрезвычайно разреженной атмосфере, почти лишенной воды; словом, в условия невозможных для растений не только земных, но и наших. Мы должны работать над разрешением подобного рода вопросов, так как при образовании миров, нас призывают действовать в самых различных условиях.

Дыханием своим я придаю моему произведению временную жизненность, чтобы наблюдать, как функционирует организм, и вот я сейчас убедился, что моя работа ничего не стоит – в ней есть несоответствие между ароматом и вибрацией жизненной силы, то есть, беспорядок, и, следовательно – нарушение равновесия. Впрочем, я, кажется, напал на след и попытаюсь следующий раз.

С этими словами он раздавил свою модель и мял ее до тех пор, пока краски не испарились и не исчезли; затем, кусок теста, ставшего вновь бесцветным, он положил обратно в ящик.

У Психеи невольно вырвался крик сожаления.

— Ах! Как можно безжалостно уничтожать такое дивное произведение искусства, — с упреком сказала она.

— Ба! Ведь это же только неудачный опыт, кажущийся тебе прекрасным лишь потому, что ты видишь его в первый раз. Когда я достигну цели, то обещаю подарить тебе самую модель. Ты можешь хранить ее у себя и любоваться сколько угодно до твоего возвращения на Землю и... даже найти ее снова, как воплотишься у нас.

— Неужели это возможно?

— И очень даже! По моему мнению, для воплощения твоего у нас, тебе достаточно одной, хорошо и разумно прожитой жизни в виде испытания. Жизнь же земная так коротка, что я надеюсь быть еще в живых, чтобы встретить тебя и вручить эту вещь, о существовании которой ты вспомнишь, придя сюда.

— О, я готова трудиться и страдать! Я все готова перенести, чтобы только поскорее достигнуть этой тихой, счастливой пристани, — с благоговением сказала Психея.

Ремфа встал и положил ей на голову руку.

— Да благословит Бог твое решение! Всем сердцем буду я молиться, чтобы мужество твое не ослабело, и чтобы в горниле испытаний исчезли последние остатки телесных уз, связавших твои крылья, мой маленький, земной мотылек.

 

Глава V

 

Прошло недели две, и Психея продолжала занятия под руководством своего покровителя или Каиты, с которой осматривала город и окрестности.

Не раз уже побывала она на собраниях ученых, на уроках в различных школах и расширила круг знакомства.

Каита свозила ее к своим родственникам; затем, вместе с нею, навестила в храме свою сестру – жрицу на служении человечеству, и та перезнакомила Психею со своими подругами.

Среди последних Психею особенно поразила одна молодая жрица по имени Хелета своей чудной красотой и тем удивительным могуществом, которым дышал ее взор. Но, странная вещь, несмотря на восхищение, возбуждаемое этой выдающейся по красоте девушкой, Психея почувствовала к ней какое-то непонятное отвращение, которое тщетно старалась подавить в себе.

Когда она рассказала об этом Ремфе, тот грустно улыбнулся.

— Какое-нибудь смутное, земное воспоминание! Тебе необходимо победить это чувство — прибавил он.

Кроме этих новых знакомств, Психея подружилась с одним из учеников Ремфы, Хирамом – очень милым и услужливым юношей, ставшим ее неутомимым спутником.

Лучшими же часами Психеи, ожидаемыми ее с нетерпением, были те, которые она проводила с Ремфой на плоской крыше, закидывая его вопросами и жадно слушая его объяснения.

Но вот уже несколько дней, как беседы эти прекратились. Верховный жрец казался озабоченным и искал уединения. Угадывая словно вопрос своей гостьи, который та не решалась задать ему, Ремфа сказал, что приближавшийся праздник духов требует сосредоточения всех его духовных способностей.

Приехала Каита и пригласила ее к себе погостить на несколько дней, на что Психея с радостью согласилась, боясь быть помехой в доме верховного жреца особенно в такие дни.

И в доме Каиты Психея заметила необыкновенное оживление. Развешивались повсюду гирлянды цветов, ставились треножники с благовониями и большие драгоценные сосуды с водой.

Во время прогулок по городу, она убедилась, что та же хлопотливая работа кипела всюду, и на всех лицах царило восторженное выражение.

— Это вы готовитесь к празднику духов? — спросила Психея.

— Да! Этот праздник – прекрасное, драгоценнейшее для нас торжество, наступает сегодня в полночь, — ответила Каита.

— В течение недели, все наши близкие, которых мы утратили и которые еще не воплотились, навестят нас, будут, так сказать, жить среди нас и беседовать с нами. Это такая радость, о которой вы на Земле, не имеете даже понятия! Там, у вас, кто умер, тот оторван на веки; вы даже боитесь его увидеть.

— Это правда! Большинство одно слово «призрак» бросает в дрожь и то, если еще допускается само существование духов, — со вздохом ответила Психея.

— А для нас это – несравненная радость! Этого благословенного, высокочтимого праздника мы ожидаем с нетерпением. Кстати, я вспомнила, что ты не видела еще нашего города мертвых, т.е. нашего кладбища; а между тем, нигде нет такого собрания произведений искусства, так как у нас любят украшать место, где покоится тело дорогого усопшего, то есть орудие, служившее ему для работы и совершенствования.

— Но ведь ты свезешь меня туда, моя добрая Каита?

— Конечно! Я сегодня же свезу тебя, как только окончатся приготовления для приема дорогих гостей из пространства. Я покажу тебе наш город мертвых до того, что туда нахлынет народ для вызываний.

Наблюдая за последними приготовлениями, о которых говорила Каита, Психея не без удивления заметила, что в большой зале вокруг бассейна с водой расставлены богато убранные столы. На этих столах были приготовлены блюда с каким-то неведомым веществом, издававшим сильный аромат, от которого у Психеи кружилась голова, и во всем теле чувствовалось колотье. Затем все электрические лампы были погашены и яркое освещение заменено мягким, слабым, фиолетовым светом, исходившим от громадных цветов.

— Теперь скорей оденемся и едем, — сказала Каита, поспешно направляясь в свои комнаты.

— А кого же вы надеетесь видеть сегодня? — спросила Психея, пока они одевались.

— Во-первых, деда и бабку; затем моего брата, погибшего при одном научном опыте. Он не сумел в точности вычислить равновесия газов, произошел взрыв и он погиб. Брат в это время был женихом, а неутешная невеста посвятила себя храму и, по всей вероятности, скоро соединится с ним, так как окончательно отдалась служению человечеству. Наша семья не особенно счастлива в этом отношении; так, несколько лет тому назад умерла моя сестра перед самой свадьбой, и ее жених тоже служит в храме; он посвятил себя занятиям, требующим безбрачия. Ты увидишь его сегодня!

— Так у вас существуют и любовные страсти? — с удивлением спросила Психея?

— Что же мы – деревянные чурбаны, по-твоему? — рассмеялась Каита. — Как могла ты подумать, что у нас нет любви – этого божественного чувства, которое даже на Земле облагораживает людей, внушает высокую преданность и самоотвержение? Наша любовь, чуждая эгоизма – чиста, лишена чувственности, но не менее могущественная, чему у вас на Земле.

Наконец, одеванье было закончено; обе они были в белых новых платьях без всяких украшений, исключая гирлянды цветов с фосфоресцирующими чашечками и сильным запахом. Венок этот придерживался большой вуалью, закутывавшей их совершенно.

Каита вывела свою гостью на большой двор, которого та раньше не видела. Тут стояло десятка два различной формы и величины воздушных экипажей. Выбрав из них одну, небольшую двухместную лодочку, Каита усадила рядом с собой Психею и привела в действие электрический аппарат. Лодка заколебалась, всплыла на воздух и, послушная управлявшей ею руке, направила полет свой к цепи гор, видневшихся на горизонте.

С высоты столица представляла волшебное зрелище.

Расположенный на громадной, окаймленной высокими горами равнине, со своими семью озерами, своеобразными, воздушными постройками и массой зелени вокруг, утопая в мягком, серебристом свете ночи, город казался волшебной декорацией, созданной великим художником.

— А земляне тоже материализуются? — пришло в голову Психее.

— Нет! Разве, в очень редких случаях. У их духов не хватает сил, чтобы произвести оплотнение астрала, а у их живущих собратьев притягательная сила любви не достаточно сильна, чтобы им помочь. У них и кладбище особенное; мы, как-нибудь, побываем с тобой на нем.

Сегодня там тоже соберутся все те, кто оплакивает любимое существо: они пользуются могучими притягательными истечениями, которыми, бывает, насыщена атмосфера планеты в эту великую ночь. Повсюду, где только живут наши, они собираются в этот час для вызываний своих близких и приводят в действие величайшие оккультные силы.

Земляне, повторяю, пользуются этим случаем и в их городах мертвых тоже происходят многочисленные материализации; они видятся и беседуют с усопшими. Но счастье их непродолжительно, так как оплотнение духов чересчур слабо, длится не более часу и после этого распускается; кроме того, духи не могут удаляться от места их погребения.

Ах, Психея! Говорю тебе, что кто хоть раз побывал на нашем празднике, тот никогда не забудет его и унесет с собой воспоминание о таких чистых, святых радостях, каких никогда не испытывал в жизни! Сколько миллионов сердец трепещет теперь от счастья и нетерпения, в ожидании этого часа, когда в склепах вспыхнут мистические лампады, — прибавила она, и личико ее засияло от счастья.

Полет воздушного челнока продолжался с головокружительной быстротой; цепь гор была уже близка и величавые контуры их ясно и мощно выделялись на темной лазури неба. Наконец, лодка стала опускаться и остановилась у подножия громадной, высеченной в скале лестнице, увенчанной наверху высокой аркой с великолепной, чудной работы решеткой, эмалированной как игрушка и убранной цветами.

Больше всего внимание Психеи обратила стоявшая на вершине арки колоссальная статуя, отлитая, словно из хрусталя двух оттенков: прозрачного и сверкавшего даже в темноте как снег на солнце, а другого – молочно-белого. Статуя изображала крылатую человеческую фигуру, с факелом в руке, попиравшую ногой череп, кости и порванную цепь.

— Это символ победы жизни вечной над тленным прахом, — пояснила Каита, видя недоумение подруги.

Едва вышли они из воздушного экипажа и взошли на первую ступень лестницы, как решетка бесшумно распахнулась перед ними, а в факеле вспыхнуло ослепительное пламя, осветившее все далеко кругом.

Пройдя арку, Психея и ее подруга очутились в огромном саду, насколько можно было судить об этом по длинным аллеям, расходившимся во все стороны и терявшиеся вдали.

Гигантские деревья с громадными раскидистыми ветвями образовали повсюду свод; большие листья этих колоссов были прозрачны и изливали вокруг зеленоватый свет. Никогда еще Психея не видела в жизни ничего более величественного и оригинального: а между тем, дрожь пробегала по телу, чем-то смутным, таинственным веяло вокруг, словно смерть задела ее крылом своим.

Молча шла она рядом с Каитой по гладкой, как паркет, и усыпанной белым, серебристым песком аллее, по обеим сторонам которой тянулся ряд небольших зданий, отделенных друг от друга группами цветов; но Психея была так поглощена своими мыслями, что ни на что не обращала внимания.

— Мы сейчас дойдем до наших мавзолеев. Но взгляни, как красивы все эти здания, — сказала, наконец, Каита.

Только тогда Психея подняла голову и залюбовалась чудной красотой окружавших усыпальниц, построенных, очевидно, по одному общему плану, но отличавшихся бесконечным разнообразием архитектуры.

Каждый мавзолей окружен был решеткой, художественно выполненной; в фасаде каждого была ниша, в которой помещался бюст покойного, а перед ним зажженная лампада, светившаяся мягким, голубоватым светом.

— Видишь ты вон тот мавзолей, побольше, направо? Это – наша семейная усыпальница. А вот это – склеп, который соорудил жених сестре моей, — сказала Каита, останавливаясь.

Психее показалось, что мавзолей выточен был из слоновой кости. На вершине изображена была опрокинутая корзина цветов, длинные и гибкие гирлянды которых красиво ниспадали со всех сторон. У входа стояла статуя, высеченная из белого чуть светившегося камня; эта статуя изображала стройную, воздушную крылатую фигуру с таким вдохновленным, кротким лицом, что вполне воплощала в себе представление об ангеле. Поднимая одной рукой завесу из массивной с металлическим отливом ткани, другой рукой статуя указывала вход.

— Как это прекрасно! — невольно вырвалось у Психеи.

— Да! Видно, что любящая рука украшала это место упокоения. Но войдем в склеп. Я покажу тебе мою сестру, — добавила Каита, открывая решетку.

Они спустились вниз и вошли в небольшую комнату, освещенную спускавшейся с потолка лампадой.

Между двумя золоченными, великолепными колонками спущенная завеса скрывала вход внутрь. Приподняв ее, Каита ввела Психею в небольшой склеп, в глубине которого, на высоте нескольких ступеней, стояло ложе, а на нем покоилась человеческая фигура, закрытая большим газовым покрывалом. В ногах и изголовье стояли большие и высокие, семирожковые светильники; только вместо свеч, каждый рожок заканчивался блюдечком, на котором горел голубоватый огонь, заливавший склеп мягким, дремотным светом. По стенам расставлены были треножники с приготовленными на них травами и ароматами.

Видя, что Каита встала на колени и начала молиться, Психея последовала ее примеру, и сразу объяло ее невыразимое чувство – смесь восхищения, экстаза и смутного страха.

Минуту спустя, Каита встала, взошла на ступени и тихо откинула покрывало. Психея вздрогнула от изумления.

Перед ней лежала чудной красоты молодая девушка. На ней была широкая, длинная белая туника, покрывавшая ноги; шея и руки были открыты. Никаких украшений на ней не было; темные волосы шелковистой волной рассыпались по плечам и подушкам. Красивая, с тонкими пальцами, ручка покойной держала пурпурный цветок, который кристаллизовался.

Психея молча любовалась красавицей, которая точно спала с выражением величавого, глубокого покоя на лице.

Каита опустила газ и, указывая на низкий складной стул, тихо сказала:

— Астрогар приходит сюда мечтать и молиться, а иногда и вызывать свою покойную невесту. Только его великая любовь и делает возможным подобное явление, вне времени сегодняшних торжеств. Но при этом никто присутствовать не может, так как она оплотняется лишь для него одного.

Когда обе девушки снова вышли на аллею, Психея спросила:

— Давно умерла твоя сестра?

— Уже более трех лет. У нас есть родные, умершие пятьдесят, сто, двести лет тому назад, но они так же хорошо сохранились. У нас, видишь ли, разложения не существует; а телу после смерти сохраняется известным способом жизненный облик.

Наши города мертвых очень велики. Этот, например, разделяется на три части: две из них закрыты и не посещаются лишь из уважения к предкам.

И места эти содержатся в отменном порядке, так как у нас высоко чтут память великих людей, ученых, жрецов и других благодетелей человечества, а также предков, которые покоятся там. Есть тела, которым уже несколько тысяч лет; от времени они точно окаменели. Духи, оживлявшие эти тела, уже более не материализуются.

Завтра, в честь их памяти, будет совершена особая служба – как благодарность за все то добро, которое они сделали, и которым пользуются их потомки. Кроме того, у нас есть еще и другие кладбища, расположенные за горами. Они так древни, что даже трудно определить их время. Там покоятся основатели нашей расы, первые представители нашей славы и науки, а также цари древних династий. Я как-нибудь свожу тебя туда, когда кончится праздник духов.

— А за них уже никто не молится?

— Конечно, молятся! Но, так как они высоко стоят на лестнице совершенства, то уже не за них молятся, а у них просят покровительства и благословения.

— И вы не испытываете страха при виде стольких покойников? — спросила Психея, на что Каита покачала головой.

— Брось же, наконец, свои смешные земные идеи; отвыкни от постыдного малодушия, которое они тебе внушают! Веди не привидения же какие-нибудь, не скелеты же, обремененные цепями, ты увидишь, и не чудовищ, изрыгающих пламя! Все эти отвратительные призраки населяют вашу преступную планету, а ваш страх делает их еще ужаснее.

У нас являются такие же существа, как и мы: ты увидишь мою сестру и брата, как живых. Они придут к нам, будут разговаривать, даже веселиться с нами, и эти дни, проведенные с нашими дорогими, отошедшими в иной мир родными, навсегда уничтожают всякий страх смерти. Они сами говорят, что дух их испытывает невыразимое блаженство при приближении той радостной минуты, когда привлекаемые нашей любовью, поддерживаемые и укрепленные самыми чистыми порывами молитвы, они являются к живым и могут прийти им на помощь своими советами и знанием.

— Ты права! Все, что я вижу здесь, настолько для меня ново и странно, что я чувствую себя положительно подавленно. Так, мне кажется волшебной сказкой, что мертвые в течение недели могут жить человеческой жизнью, и оплотнение их астрала при этом не расплывается.

— О, им в этом случае помогают! И здесь и в домах зажигают особые ароматы, облегчающие оплотнение. Затем, в храмах заготовляется и раздается по семьям особое вещество, которое служит как бы пищей духам и позволяет им поддерживать оплотнение в течении дозволенного времени.

Продолжая беседовать, они вышли на большую площадь, на противоположном конце которой высилось огромное здание. Материал, из которого оно было выстроено, своей прозрачностью и голубоватым оттенком напомнил Психее глыбы льда. Здание было окружено галереей, и на одном из фасадов виден был вход, закрытый решеткой и спущенной завесой. По второму, правому фасу, спускалась к озеру широкая лестница, нижние ступени которой доходили до самой воды. Озеро было громадно, и очертания берегов тонули в туманной дали.

— Что это за здание? — с любопытством спросила Психея.

— Это – усыпальница наших царей и высших магов, — шепотом ответила Каита, как бы боясь голосом своим потревожить величавую тишину священного места.

— Войти туда нельзя, так как там растут цветы смерти, а их запах губителен для живых. Зато умирающим они облегчают освобождение духа из тела. Когда наступает чей-либо торжественный час отхода, Верховный жрец или один из его помощников дает его умирающему. Сегодня в полночь сюда прибудут семь высших магов. Видишь лестницу, спускающуюся к реке? Там то и пройдет процессия.

— Да разве это не озеро? — спросила Психея.

— И да, и нет! С гор сбегает река и в долине переходит в озеро. Пойдем, станем у лестницы, чтобы лучше видеть шествие.

— А Ремфа тоже будет?

— Разумеется! Да как же и не быть Верховному жрецу! Особенно Ремфа – благочестивый и усердный в отправлении обязанностей, налагаемых на него высоким саном.

— И притом такой красивый и симпатичный, неправда ли? — заметила Психея.

— Да! Его, по справедливости, считают красивейшим и мудрейшим из обитателей Дангмы, — с улыбкой ответила Каита.

— В одной знакомой мне семье есть молодая девушка, питающая к нему чисто земную страсть. Ремфа знает об этом и дружески советовал ей вступить в число учениц храма, так как он ее не любит, да и расстояние воплощений слишком уж велико между ними – ведь она недавно пришла с Земли и впервые воплотилась у нас.

— Несчастная! Любить без взаимности – величайшее из наказаний! А когда любишь такого человека как Ремфа, то его уже никогда не забудешь.

— Во всяком случае, трудно. По этому поводу я когда-нибудь расскажу тебе романтическую, бессмертную у нас историю, служившую бесконечной темой нашим поэтам и писателям. Даже теперь, когда желают указать на особенно глубокую любовь, говорят: "они любят друг друга как Экиам и Расита".

— Ах, расскажи мне ее сейчас, — просила Психея.

— Какая же ты нетерпеливая! Впрочем, все равно. Я успею рассказать тебе ее до появления процессии.

В это время стал собираться народ, и обе подруги, поднявшись на несколько ступеней, сели.

— Случилось это много веков тому назад, — начала Каита. — В то время жила молодая девушка по имени Расита; она во второй лишь раз воплотилась у нас по приходе своем с Земли. Расита была необыкновенно привлекательна и исполнена самых возвышенных стремлений; служила она при храме и удостоилась быть допущенной в жрицы второй степени. Полюбила она одного молодого ученного, бывшего главой астрономов, и тот, несмотря на разделявшее их расстояние, в свою очередь, тоже полюбил ее.

Экиам, так звали молодого ученого, не знал, что он царский первенец; впрочем, это у нас, как тебе уже известно, общий закон. Когда же умер старый царь, семь магов, присутствующих при рождении царевича, указали на Экиама, и он был избран. Это было страшным ударом для влюбленных, так как супругой царя могла быть только одна из высших жриц. Они же были связаны между собой трогательным прошлым: во время земной жизни Экиама Расита пожертвовала для него своей жизнью.

Когда наступил торжественный день избрания супруги, все жрицы высшей степени собрались вокруг треножника Экиама, чтобы самая искренняя и глубокая любовь, внушенная царем, воспламенила сверкавшую на челе жриц звезду и та искрой чистого божественного огня зажгла бы приготовленную жертву.

Среди жриц низшей степени, державших на подушках венок из магических цветов и другие украшения, предназначавшиеся для будущей царицы, находилась и бедная Расита. Она не сводила глаз с бледного лица Экиама, который молился, опустив голову. Может быть, он думал о той, чье сердце разрывалось в эту минуту от горя, и которая оплакивала их вечную разлуку.

Вдруг, в торжественную минуту покрывало Раситы вспыхнуло, взвилось на воздух и упало на треножник, который загорелся.

Раздался общий крик удивления и присутствующие застыли в недоумении; самая чистая и высокая любовь горела не в сердце высшей жрицы, а в сердце бедной земной обитательницы.

В этот момент из святилища раздался голос старейшего из магов:

— Великая и истинная любовь все очищает и все облагораживает. В эту тяжелую и горькую минуту она сумела победить эгоизм и молилась только о счастье любимого человека. Этот порыв полного самоотречения и вызвал божественное пламя, которое уничтожает препятствия и сглаживает расстояния.

Итак, дочь Земли, люби чистого вождя нашего народа! Пусть любовь его, в свою очередь, вознесет тебя в сферу, где он живет, и пусть все тени, которые отделяют пока тебя от него, исчезнут, как рассеивается утренний туман при свете солнца!

Радостные крики загремели со всех сторон, и молодой царь любовно прижал к сердцу подавленную счастливую Раситу. Великие жрицы окружили ее, обнимали и поздравляли. Потом на ее главу возложен был магический венок царской супруги, и она благословлена была на брак.

Расита, историю которой я тебе рассказала, принадлежит к предкам нашего государя. Жизнь ее была коротка; можно думать, что нечеловеческий порыв, вырвавший ее из толпы и вознесший на высоту великого сана, спалил ее тело. Тем не менее, она подарила своему супругу сына, который был вполне его достоин и потомки которого царствуют поныне. Все они до сих пор были достойны своего происхождения по уму и добродетели.

— Видишь, и у нас бывают романы и пылают великие страсти, — с улыбкой закончила Каита.

Психея выслушала рассказ молча, и в душе ее шевельнулась зависть к этой счастливой Расите.

Отчего она не воплощена здесь? Отчего бы и ей тогда не совершить какого-нибудь героического поступка, который сделал бы ее достойной любви Ремфы? В эту минуту она забыла Землю и все свои земные привязанности.

Долго мечтать ей, однако, не пришлось; к ним подошли два ученика, и в одном из них она узнала Хирама.

— Учитель прислал меня к тебе, — сказал юноша. — Он указал, чтобы ты присоединилась к шествию при входе в склеп. Вот тебе восковая свеча.

— В каком же месте процессии должна я стать? — пробормотала смущенная и счастливая Психея.

— Ты пойдешь с детьми, которые следуют за Верховным жрецом. Ты можешь быть посвящена в тайны нашей планеты, ты их не выдашь; а если бы ты и рассказала на Земле, что мертвые воскресают здесь и свободно сообщаются с живыми, то тебе все равно не поверят, — грустно улыбнулся Хирам и, подавая ей флакон, прибавил:

— Когда будешь входить в склеп, натри лоб и виски этой жидкостью и понюхай. А теперь – до свидания; приближается шествие!

— Как Ремфа добр! Он никогда не забывает меня, — пробормотала Психея.

— Да, он добился для тебя особого позволения присутствовать при величайшем из наших таинств. Чтобы ты, земная душа, могла проникнуть в склепы, для этого нужно было разрешение магов и царя. От всей души поздравляю тебя, — с улыбкой сказала Каита. — А теперь – до свидания. Взойди на самый верх лестницы, и ты увидишь всю процессию издали.

— А тебе разве нельзя идти со мной? Ты объяснила бы мне то, что я не пойму, — умоляюще сказала Психея.

— Это у нас не допускается; но, может быть, меня извинят ради тебя, — сказала Каита после минутного раздумья. — Итак, идем! Я стану в нише.

 

Глава VI

 

Едва они успели занять свои места под колоннадой, как на озере показались вдали светлые точки. Скоро можно было уже различить очертания целой вереницы приближающихся лодок, из которых одни были более иллюминованы, другие менее.

Когда пристала к берегу первая лодка, Психея заметила, что в ней не было гребцов; из нее вышли жрицы, все в белом, и стали попарно подниматься на лестницу, причем каждая из них несла металлическую вазу с курившимися ароматами. Дым от благовоний окутывал их синеватыми облаками. За ними потянулись рядами певцы и певицы; в одной руке они несли свои инструменты, с фосфоресцировавшими струнами, а в другой – хрустальные сосуды.

Но вот подошли две лодки громадных размеров, обе озаренные ослепительным светом, исходившим из второй лодки, подобно широким солнечным лучам.

Из первой вышел Ремфа; белая одежда его так сверкала, точно соткана была из бриллиантов, а над челом его горела звезда.

— Взгляни у Ремфы звезда магов! И это впервые еще! — прошептала Каита, объяснявшая Психее значение каждой группы.

Но Психея молчала, не будучи в состоянии отвести взгляда от статной фигуры Верховного жреца со строгим и сосредоточенным видом несшего золотую чашу.

Впереди, по бокам его и за ним шли дети, в белых одеждах, с зажженными восковыми свечами и кадильницами в руках. Далее следовали двенадцать жрецов с блестящими звездами на груди; золочеными палками поддерживали они большой балдахин с полуспущенными по сторонам занавесками.

— Смотри, смотри! Под балдахином идут семь высших магов. Они никогда не показываются иначе, как полузакрытые покрывалом или спущенными занавесками, — прошептала Каита.

Психея жадно наклонилась вперед и увидала несколько мужских фигур, лиц которых она не успела, однако, рассмотреть. Одеты они были в длинные белые туники, которые, казалось, скорее, были сотканы из электрического света, чем сделаны из какой-нибудь материи. Белое, яркое пламя окутывало их главы, образуя на лбу три звезды, сияние которых трудно было перенести. Каждый из них нес в руке большой голубоватый цветок, источавший свет в виде креста.

За балдахином шли жрецы низших степеней, служители человечества, и школы храма; все были в белых одеяниях и несли в руках восковые свечи. В конце шествия следовали жаждущие посвящения, мужчины и женщины с терновыми венками на головах.

— Что это значит? — спросила, вздрогнув, Психея.

— Терновые венки, это – символ умерщвления всех плотских инстинктов и всех неудовлетворенных страстей. Для народа, это указание на то, что тому, кто жаждет света чистого, идти по пути совершенствования и самоотречения нелегко и требуется распятие внутреннего человека, — также тихо ответила Каита.

Процессия, в это время, медленно поднималась по лестнице, и Ремфа, поравнявшись с Психеей, сделал ей знак; дети, следовавшие за Верховным жрецом, посторонились и дали ей место. Смущенная оказываемой ей честью, Психея присоединилась к шествию и пошла вслед за своим покровителем.

Перед входом в царскую усыпальницу процессия остановилась, и послышалось величественное пение, звуки которого далеко разнеслись по всему городу мертвых.

Весь народ задолго до появления процессии заполнивший аллеи и толпившийся вокруг усыпальницы, пал ниц и хором вторил мелодии под аккомпанемент инструментов, не то арф, не то органа. В это время удушливые ароматы наполнили атмосферу.

Когда священный гимн затих, один из учеников храма подал Ремфе на чеканном золотом блюде ключи; тот вошел под колоннаду и отпер широкую дверь.

Став уже во главе процессии, Ремфа вступил в громадную залу, в глубине которой двое врат вели – одни в усыпальницу магов, другие в усыпальницу царей.

Над входами в склепы сверкали звезды и висели колокола из какого-то металла, отливавшего золотом и аметистом; такой же колокол виднелся и над престолом, возведенным между вратами обеих усыпальниц.

На престоле горел огонь и возвышался громадный крест, сделанный из того же металла, который Психея видела в святилище. Из средины креста вытекала красная масса в большой хрустальный сосуд, стоявший у его подножия.

Посредине залы был обширный бассейн с водой, и там росла масса водяных растений с черной листвой и пурпурными цветами, чашечки которых ярко светились.

В остром, удушливом воздухе залы трудно становилось дышать.

За Ремфой в святилище вступили маги, жрецы, украшенные звездами, жрицы высших степеней и часть певцов и певиц.

Дети с зажженными свечами стали у входа, остальные же участники шествия остались снаружи и выстроились по галерее и лестнице; а далее, куда только хватал глаз, по всем аллеям стояло море голов.

Эта толпа в белых одеждах, залитая электрическим светом, фантастическая обстановка, насыщенная чудными ароматами атмосфера и дивная гармония звуков, все казалось действительно чем-то волшебным.

Вдруг процессия остановилась, и Психея, из любопытства наклонившаяся вперед, увидела у бассейна женщину на коленях. Руки ее были стиснуты, а в них зажат цветок – один из тех, которые росли в бассейне. Красные лепестки его поблекли, а фосфоресцировавшие чашечки потухли.

На побледневшем лице молодого, прекрасного создания застыло выражение мучения; глубоко ввалившиеся глаза были закрыты, длинные и волнистые волосы в беспорядке рассыпались по плечам и, частью купались в воде бассейна. Свободная рука судорожно зажала медальон с портретом Ремфы, висевший на шее, на золотой цепочке. Ее белая туника и валявшаяся на полу вуаль потеряли свою свежесть и ослепительную белизну и казались измятыми и грязными.

Выражение сожаления мелькнуло на лице Верховного жреца, когда он наклонился к умершей и стал ее осматривать; прочие жрецы окружили их.

— Аромат цветка был слишком силен... сердце перестало работать... она мертва, — сказал, выпрямляясь Ремфа.

— Пусть вынесут ее в склеп кающихся духов! — приказал он затем.

От процессии тотчас же отделилось десять молодых девушек, а два ученика принесли носилки. Покойную подняли, положили на носилки и покрыли черным сукном, на котором был вышит серебром кабалистический знак, означавший, что лежащее под ним существо самовольно лишило себя жизни.

Пока ее уносили, Психея внимательно всматривалась в красивое, вдохновленное лицо Ремфы, стараясь отыскать в нем следы жалости к погибшему существу, любившему его больше жизни. Но, кроме легкого облачка грусти, ей ничего не удалось подметить, и... она содрогнулась.

Может быть, все здешние жители, завоевав душевное равновесие и поборов земные страсти, не одобряли и осуждали безумный поступок несчастной девушки. Они забыли, значит, какие бури некогда волновали их самих?

Но Психея явилась с Земли, в ее душе царил еще хаос беспорядочных чувств, а сердце трепетало желаниями, и в нем горело, неясное ей самой, но жгучее чувство к Ремфе; а потому она понимала эту жертву любви, которая не нашла в себе сил, чтобы жить исключительно ради одного служения человечеству. Для нее, как и для Психеи, любовь и ненависть были две живые силы, а не отвлеченные понятия.

В эту минуту большие, глубокие глаза Ремфы с загадочным выражением взглянули на нее и по лицу его, как тень, пробежала усмешка.

Психея чувствовала, что ее мысли известны уже Верховному жрецу, и покраснела, невольно опустив голову; но и сквозь опущенные веки она чувствовала на себе пронизывающий взгляд своего покровителя.

Когда она решилась, наконец, поднять глаза, Ремфа уже шел по направлению к алтарю, а маги спустились в свою усыпальницу, двери которой остались открытыми.

Близ царского склепа она увидела высокого старца, который открыл золоченую решетку и стал у входа. На нем была надета туника из металлической ткани, а с плеч ниспадала белая и точно золотом подбитая мантия. Золотой обруч сдерживал его седые белоснежные волосы, а над челом ослепительным блеском сияла звезда магов. В одной руке он держал большую восковую свечу, другой опирался на меч, клинок которого горел, как огонь; позже она узнала, что это был магический меч. Лицо его, несмотря на болезненную бледность, было чрезвычайно красиво; несколько впалые глаза горели энергией и молодым огнем. Черты его показались ей очень знакомыми.

Психея вздрогнула – да он похож на Ремфу. В таком случае кто же он?

Началось богослужение. Неслось величавое пение, на треножниках разноцветными огоньками горели благовония; время от времени из усыпальницы магов доносилась чудная музыка. Психея видела, как стоявшая снаружи толпа трепетала от восторга и падала ниц, воздевая руки к небу, и сама прониклась тем же чувством. Вдруг воцарилась глубокая тишина, и из усыпальницы магов послышался звучный голос:

— Где мертвые?

— Ищите мертвых – мертвых нет! Они живут вечной жизнью! — торжественно ответил Ремфа.

— Смерть побеждена!.. Слава! Слава! Слава Создателю вселенной! — запели жрецы и певцы, а затем и вся масса народа присоединилась к радостному гимну.

Из усыпальницы магов брызнул ослепительный свет, а за ним, вдогонку, понеслись волны аккордов, напоминавших орган, но бесконечно превосходивших его по полноте и силе. И этот ураган звуков, всколебавший атмосферу, потрясал каждый нерв присутствовавших. В это мгновение все три колокола зазвонили; их чистый звон влился в это море гармонии и покрыл собою все.

Через несколько времени окружавшие престол лампады вспыхнули разом, и у входа королевской усыпальницы появился человек, который обнял стоявшего у решетки незнакомца; а вслед за ним, из усыпальницы вышел целый ряд других людей. Все это были прежние цари, приветствовавшие своего потомка и преемника.

— Человек в белом плаще — наш славный государь Динаим, — шепнула Психее стоявшая около жрица.

Снаружи царила тоже неописуемая радость. Из всех усыпальниц выходили люди в белых одеждах, с радостными, веселыми лицами и обнимали своих оставшихся в живых родных и друзей.

В это время Ремфа взял с престола большую золотую чашу, которую нес в руках во время шествия; из нее теперь клубами поднимался светящийся пар.

Покойные цари подходили один за другим к Верховному жрецу и отпивали из чаши.

Затем, набросив на головы покрывала, скрывавшие их лица, они вышли из усыпальницы и, спустившись по лестнице, вошли вместе с Динаимом в большую, убранную цветами лодку, на носу и корме которой на высоких треножниках курились благовония.

Пока царская ладья отчаливала, через залу потянулись бесконечной лентой гости из загробного мира. Один за другим подходили они к Ремфе, и тот с радостной улыбкой подавал им магическое питье.

Каждого Верховный жрец приветствовал теплым словом: молодое поколение он знал еще при жизни, с другими познакомился во время праздников духов, на которых присутствовал, а с иными ему приходилось входить в сношения в качестве Верховного жреца.

И вся эта бесконечная вереница поднималась по лестнице в образцовом порядке, проходила перед алтарем и скрывалась в противоположную дверь, где ее ожидали родные, с которыми те и покидали город мертвых.

Психея издали увидала и Каиту, а с нею рядом узнала ее сестру, которую видел перед тем в склепе; теперь она была полна жизни и взор ее радостно сиял. Рядом с ней шел серьезный, задумчивый молодой человек – без сомнения, ее верный жених Астогар, который, чтя ее память, отказался от семейного счастья и жил лишь для науки. В эту минуту лицо его светилось радостью: он снова видел ту, которую обожал, мог говорить с нею, похвастаться ей своими работами, узнать от нее тайны оккультного мира, в котором та жила.

Что значила смерть при таких условиях? Она теряла свое жало! Как великого праздника ждали они оба этого дня свидания, когда души их еще вполне сольются в самых чистых стремлениях к лучезарной цели бесконечного совершенствования...

Но вот, мало-помалу, все опустело; радостная толпа рассеялась, увлекая за собой своих дорогих гостей. Певцы, певицы и прочие участники церемонии тоже ушли, и в усыпальнице остались только очередные жрецы, которые должны были во время всей священной недели поддерживать курения на треножниках и звонить в колокол в часы, назначенные по ритуалу.

Одни маги не покидали своей усыпальницы, откуда по временам доносилась дивная, торжественная музыка.

Ремфа, молившийся молча, собирался уже поставить на жертвенник чашу, как вдруг Психея бросилась к нему, упала перед ним на колени и, протягивая к нему руки, вскричала:

— Ремфа! Если ты не считаешь меня недостойной, дай мне также каплю этого светлого вещества. Ведь я тоже лишь оплотненный дух, как и другие!

Несмотря на земное происхождение Психеи, прозрачность, бледность и воодушевлявший восторг настолько ее преобразили, что сделали похожей по красоте на обитательницу Дангмы. Большие, полные слез глаза ее были с мольбой устремлены на Верховного жреца; доверие и любовь светились в них, но в то же время и страх отказа.

Улыбка радости осветила лицо Ремфы; он наклонился к Психее и поднес чашу к ее губам.

— Пей, земная душа! Укрепись в стремлении к добру! Пусть вера твоя даст тебе крылья, чтобы вознестись над земными страданиями и прилететь сюда – жить и умереть среди нас.

Питье, словно огнем, опалило губы и горло Психеи; но в ту же минуту она почувствовала в себе такой прилив воли и сил, каких еще никогда не испытывала.

Верховный жрец поставил чашу на жертвенник, сошел с возвышения и, взглянув на разрумянившееся личико Психеи, сказал:

— Обязанности, налагаемые на меня моим саном, еще не все выполнены. Я должен побывать в усыпальнице самоубийц и других страждущих духов. Они также оплотняются, хотя и не могут присоединиться к общей радости – войти в дома родных и друзей, а пребывают во мраке, в который добровольно ввергли себя; они не могут покинуть места своего заточения, пока не подготовятся к новому воплощению.

— Разве можно пасть среди вас? — пробормотала Психея.

— Увы, да! Многие не умеют ценить нашей жизни, так тяжело приобретенной, ценой стольких страданий. Доказательством может служить та безумная, которая осмелилась преступно проникнуть сюда и сорвать цветок смерти. Дух несовершенный, она дерзнула предстать перед своим Судьей, не будучи Им призвана.

— Ремфа! Ремфа! Ты — такой добрый, снисходительный и справедливый, а судишь так сурово несчастную, которая если и согрешила, то из чрезмерной любви к тебе, — со слезами на глазах вскричала Психея. — Ее бедное сердце не сумело победить охватившего его чувства. Ты забыл разве, как страдаем мы, обитатели Земли, как мучит нас наша плоть и толкает в бездну, даже тогда, когда душа бывает полна решимостью противостоять страстям... Телесное существование так тяжело, что трудно устоять против искушения – бежать от жизни и подчас даже забываешь, что неразрывно с собой уносишь все, что мучило и терзало. О, Ремфа! Ремфа! Ты так давно оставил за собой духовный мрак, победил слабости и сбросил земные цепи, что в величии своем и мудрости не видишь, как страждет в своем несовершенстве вся эта толпа, мятущаяся у ног твоих. И толпа эта не в состоянии еще понять тебя, а ты уже перестал ее понимать!..

Ремфа опустил свою голову, увенчанную звездой магов – знаком высшего посвящения, мудрости и оккультного могущества, и глубоко задумался.

Она была отчасти права, эта маленькая земная душа! С полным бесстрастием, спокойный одержанной победой, взирал он со своей духовной высоты на несовершенное человечество, а вполне ли понимал он его, судил ли о нем так, как должен был бы судить? Грубая, пылкая кровь уже не бурлила в его жилах и не порабощала дисциплинированного мышления; он властвовал над своими страстями и слабостями, не сомневался в своей воле, власть которой хорошо было ему известна, а вот Психея, эта слабая, колеблющаяся духом и несовершенная Психея, указала ему слабое место брони, в которую он заковал себя.

И, действительно, в силах ли он вести к совершенству этих низших духов, когда перестал их понимать и не может уже снизойти к мучениям, волнениям и низменным желаниям неразумной толпы, которую великое поступательное движение во вселенной заставляет идти вперед и уступать место тем, которые идут сзади?

Во все стороны тянется бесконечность, негде остановиться, чтобы отдохнуть, лозунг великого, вечного движения один для всех, от атома до архангела – вперед!

Он сознавал, что проникая в тайны природы, овладевая материей и подчиняя астрал своей могучей воле, он слишком удалился от своей меньшой братии, пребывающей во тьме, опутанной сетями необузданной плоти, слабой волею и незнающей какие ее окружают великие тайны, которые та иногда и нащупывает с наивностью ребенка, не подозревающего, что у него в руках величайшие двигатели вселенной.

Да, права эта маленькая земная душа! Научившись возноситься на высоты духовного совершенствования, ему надо теперь учиться спускаться, чтобы мыслью и сердцем проникать в этот давно, давно покинутый им хаотический мир низших рас, медленно движущихся вперед, обливаясь слезами и кровавым потом. Только тогда, когда он будет в состоянии уравновесить и сопоставить свое знание с их невежеством, свое могущество с их слабостью и ясную гармонию своей души с их лихорадочным непостоянством, словом, когда он научится судить их слабости и поступки так, как они сами их понимают, только тогда он будет действительно способен очищать, подчинять несовершенные массы и руководить ими, не становясь в то же время жестоким.

Облако грусти скользнуло по лицу Верховного жреца. Обернувшись к Психее, которая испугалась собственной храбрости и боязливо смотрела на него, он прочувственным тоном сказал ей:

— Благодарю тебя за напоминание, что я слишком забыл страдания и горе, которые сам, однако, некогда перенес. Поднявшись на крыльях моего знания и равновесия чувств в область гармонии и покоя, я слишком свысока смотрел на мою низшую, невежественную и несчастную братию. Впредь я этого не забуду!

Взволнованная Психея схватила его руку и поцеловала; но тот тихо ее высвободил и ласково, отечески положил руку ей на лоб и сказал, улыбаясь:

— Успокойся, дитя мое! Мне нужно еще посетить усыпальницу страждущих духов. Следуй за мной.

Пройдя колоннаду, Ремфа обогнул здание, и Психея с удивлением заметила, что там, где усыпальница прилегала, казалось, к горе, существовала расселина, в которой шла узкая, высеченная в скале тропа.

После довольно быстрой ходьбы они вышли на большую долину, к озеру, посредине которого виднелся скалистый остров. Под нависшей скалой стояла воздушная ладья, в которую они оба сели понеслись к острову.

По мере приближения, Психея увидела, что от воды наверх вела лестница, увенчанная аркой с черной запертой решеткой. Над аркой возвышалась крылатая статуя гения из черного камня. Лицо фигуры было закрыто вуалью, в опущенной руке она держала угасший факел, а ногой попирала треножник, опрокинутый на кучу пепла, из средины которого еле-еле пробивалось красноватой, слабо мерцавшее пламя.

— Это символ того, что божественная искра, неразрушимая и вечная, таится под пеплом людских преступлений, слабостей и невежества, — заметил Ремфа, привязывая ладью.

— Вода отделяет кладбище страждущих душ от нашего города мертвых, так как через воду ничто нечистое не проходит, — продолжал он.

Глубоко вздохнув, Ремфа стал подниматься по лестнице и лишь только дошел он до арки, как решетка распахнулась перед ним.

У входа их встретил высокого роста человек, с глубоким почтением приветствовавший Верховного жреца.

Одет он был в черный костюм вроде трико; на голове было тоже черный, плотно облегавший чепец, наподобие тех, которые носились в средние века, и весь он был закутан в широкий, тонкий и прозрачный плащ. При поклоне плащ распахнулся, и от него повеяло холодом.

Он был красив; его смуглое с правильными чертами лицо и строго очерченный с чуть опущенными уголками рот, выражали суровое бесстрастие и непобедимую энергию. Большие, темные, жгучие глаза смотрели серьезно и уверенно. Над челом его виднелись два маленьких красноватых огонька с желтоватым отблеском; такой же огонек горел и на его груди.

— Эрином! Время службы твоей кончилось. Хочешь ты остаться здесь или нашел себе заместителя? — спросил Верховный жрец.

— Я прошу отпустить меня и представлю потом моего преемника.

— Хорошо. А сам, что ты намерен делать?

— Уйти в пространство. Мне надоело стеречь ваших презренных преступников. Я хочу переселиться на Сатурн, — ответил Эрином.

Затем, поклонившись еще раз, он прибавил:

— Следуй за мной, служитель света. Я проведу тебя в залу, где собрались все, и укажу, куда положили вновь прибывшую.

За решеткой тянулось кладбище, обнесенное, как живой стеной, колючим кустарником. Раскидистые ветки вековых деревьев сплелись и образовали свод так, что внизу было совсем темно. Небольшие каменные гроты, поросшие зеленью, шли по обеим сторонам аллеи. Почва была каменистая и бедная растительностью.

Психея испуганно жалась к Ремфе. Воздух здесь казался ей пронзительно холодным; но живительное тепло, исходившее от Верховного жреца, согревало ее.

Аллея вывела их на поляну, посредине которой возвышалось большое, мрачное, массивное здание. Главный вход был в виде пирамиды и высечен, словно из одной глыбы. По бокам лежали два сфинкса с высокими треножниками на головах; на треножниках дымилось пламя, принимавшее то красный, то зеленоватый оттенок. Здание было обнесено рвом с водой.

— Боже мой, египетские сфинксы!.. Здесь? — с удивлением вскричала Психея.

— Да! Сфинксы – это эмблема оккультных законов. А заключенные здесь существа неразумно прошли мимо их, и тайна законов этих осталась ими непонятой.

За входной дверью шел длинный коридор, кое-где лишь освещенный лампадами, и походивший на зияющую мрачную пропасть. Перед тяжелой спущенной завесой мрачный страж этих мест остановился и, приподняв ее, пропустил вперед Ремфу с его спутницей.

Очутились они в громадной сводчатой зале, в самой глубине которой на престоле сиял огненный крест, бросая слабый свет вокруг. И в этом полусумраке с трудом можно было разглядеть болезненно-бледные страдальческие лица собравшейся толпы, одетой во что-то черное или серое.

При входе Ремфы в его блестящих одеждах, казавшегося истинным вестником добра, красоты и света в этом царстве тьмы, все присутствовавшие пали ниц.

В это время откуда-то издалека донесся слабый, протяжный и унылый звон колокола.

Взойдя на ступени престола, Верховный жрец раскрыл стоявший там ковчег и вынул из него белую, точно алебастровую вазу.

Нагнувшись, он словно помолился над ней, затем поднес чашу к кресту, и тотчас же чаша наполнилась желтоватым веществом.

Послышалась величавая, но мрачная музыка. Звучные аккорды были тягостны и надрывали душу; в них слышались слезы страдания и раскаяния, и чувствовался весь хаос несовершенной души. Психея упала на колени, и слезы градом полились из глаз.

Как понятны были ей эти тягостные звуки, полные мучений, тоски и сомнений; как знаком был ей этот отзвук Земли со всем ее злом, раздирающим сердца и искажающим лица. Эта музыка была ближе ее душе, чем те нежные мелодии, радостные и торжественные гимны, которые она слышала в царской усыпальнице.

С участием и любовью смотрел Ремфа на коленопреклоненную, рыдавшую толпу. Да, надо было жить на Земле, чувствовать в себе отклик перенесенных бедствий, страданий и разочарований, чтобы понимать эту музыку!

И снова пришли ему на память простые слова Психеи. Они пробудили в нем новый мир и низвергли его со светлых высот, где он доселе парил, в ту бездну, где страдали его бедные братья, принесшие с собой и на эту высшую планету остатки своего несовершенства и неудовлетворенных желаний.

Они пали, нарушив незыблемые законы гармонии и равновесия флюидов, и законы эти отомстили за себя; камень брошенный упал на них же.

Ремфа желал, по мере сил своих, служить им поддержкой и быть их руководителем. Отныне он приложит старания, чтобы понять и чувствовать, чтобы судить со снисхождением и налагать на них труд очищения, сообразно с их, а не со своими силами.

— Помолимся, братья! — прозвучал его голос.

Он прочел краткую, но горячую молитву к Творцу всего сущего, моля Его о милосердии, поддержке и прощении совершенных грехов.

Затем Ремфа стал говорить своим взволнованным слушателям об искуплении вины энергией и настойчивостью в добре, о счастье победы над плотскими вожделениями и о непоколебимом терпении, которое потребно духу на его долгом пути от мрака хаоса до высот совершенства.

Он рисовал картину развития духа с самого возникновения неразрушимой, но еще слабой, невежественной и обремененной материей искры, которая усилием своей воли медленно идет вперед, очищается страданием и трудом развивает все свои способности, пока не обратится в чистую искру, и, приобретя полное могущество, не предстанет пред престолом Предвечного, чтобы сделаться его послом, орудием Его милосердия, исполнителем Его предначертаний во всем бесконечном пространстве, по которому будет переноситься быстрее мысли, и в этом неослабном труде без утомления найдет высшее блаженство.

Разве эта светлая цель не стоит усилий и презрения мимолетных радостей, которые, в конце концов, отзываются на тех, кто ими наслаждается, разрушая тело, омрачая душу и заставляя дорого расплачиваться за нарушение вечных законов!

По мере того, как Ремфа говорил, его голову окружал все больший и больший ореол; магическая звезда над его челом ослепительно сверкала, одежда блестела, как снег на солнце, яркий румянец вспыхнул на лице, а глаза сыпали каскады света.

В немом экстазе смотрела на него Психея, позабыв весь мир, свое чудесное прибытие на планету и тяжелое, ожидавшее ее на Земле испытание.

Ей казалось, что никогда еще, даже в храме, окруженный равными себе и толпой избранных, великих искателей света и истины, Ремфа не бывал так прекрасен, красноречив и взволнован, как здесь, среди этого сборища отверженных, нищих духом существ, с которыми он старался слиться, чтобы лучше утешить и поддержать их.

Мало-помалу и воздух в храме стал теплее и приятнее; полумрак сменился мягким, голубоватым, фосфорическим светом, который, как и тепло, исходили от проповедника.

Бледные лица слушателей стали понемногу оживляться, и в их мрачных, отчаянных взорах заблестел луч надежды; словно в убедительных, красноречивых словах Великого жреца черпали они новые силы.

Вдруг, над чашей, которая стояла на престоле, раздался треск, и появилось яркое пламя. Благодаря объединенному и сильному душевному порыву, то вспыхнули, как узнала Психея, молитвенные излучения присутствующих, в соединении с молитвой Ремфы. Этот яркий огонь должен был служить очистительной пищей заключенным.

Выражение счастья и признательности было на лицах у всех; радостью засветилось и лицо Ремфы: слова достигли своей цели, и его молитва услышана; как живительная, небесная роса пала она на эти терзаемые сомнением и грехом души.

— Братья мои! — радостно сказал Ремфа. — Молитва наша была угодна Небу! Взгляните – она зажгла в чаше божественный огонь, а этот свет даст вам очищение, в котором вы так нуждаетесь, чтобы покинуть это царство печали и выйти за эти стены. Подходите и пейте все.

Смиренно и сосредоточенно подходили присутствующие к чаше, и все существо их точно перерождалось.

Затем Ремфа прошел в святилище за престолом, куда, по его зову, последовали несколько духов.

Там Верховный жрец освободил их от заточения и, возвестив им близкое воплощение, советовал приготовиться к новой жизни, чтобы с достоинством перенести испытание и тем доказать, что они избегнут прежних ошибок и слабостей, стоивших им уже стольких страданий.

При выходе из залы их ожидал Эрином и молча повел Верховного жреца к двери, над которым висел еще свежий цветок смерти.

Психею объял невольный ужас, когда дверь отворилась, и они вошли в холодный, полутемный подвал, посредине которого лежало тело самоубийцы, прикрытое черным покрывалом. В стороне видна была темная, с красноватым отливом тень, вся закутанная в фосфоресцировавшую сетку.

Психея инстинктивно спустила на лицо вуаль и спряталась за Ремфу, с которого дух не сводил своего страдальческого взгляда.

Точно гонимая ветром, тень поплыла в нишу, где видны были крест и сосуд с водой. Словно стон, донесся слабый и разбитый голос:

— Смилуйся! Смилуйся!

Ремфа подошел к ней. Глубокая грусть зазвучала в его голосе, когда он сказал:

— Какую милость могу я оказать тебе, когда ты добровольно рассталась со мной и обрекла себя на страдания совершенно бесцельные? Нарушив незыблемые законы, ты, правда, освободилась от тела, но легче ли стало от того душе твоей, когда ты с собой унесла нечистое, терзавшее тебя чувство, которое в этом заточении будет еще тягостнее? Любовь, которую ты питаешь ко мне, не истинная, иначе ты старалась бы приблизиться ко мне не материально, не чувственными желаниями, а сердцем и разумом! Радовать меня примерной жизнью, приблизиться ко мне изучением и трудом, следовать моим наставлениям и во мне же самом почерпать силы, чтобы подняться до меня – все это ты могла и не будучи связана со мной никакими другими узами. Но, зло уже сделано! Мне остается только пожалеть тебя, бедный страждущий дух, и помогать по мере сил моих. Я помолюсь с тобой, чтобы очищение твое совершилось как возможно скорее, дабы тебе было дано снова воплотиться и найти покой в облагораживающем труде.

Ремфа поднял руку над головой несчастной. Минуту спустя из звезды, украшавшей его чело, брызнул ослепительный свет. Несколько минут пламя витало над головой самоубийцы и перешло затем на чашу с водой, где приняло вид белого, прозрачного креста. Вода тихо заволновалась, словно закипая, и окрасилась в бледно-розовый цвет, а склеп наполнился легким ароматом.

— Моя мысль и молитва пребудут с тобой, как видимый знак моего покровительства, — сказал Ремфа. — Пламя, нисшедшее из меня, напитало эту воду, в которую ты можешь погружать свой изможденный астрал и брать оттуда новые силы. Теперь, прощай! Я должен оставить тебя, призываемый другими обязанностями. Старайся сосредоточиться и молиться. В молитве почерпнешь ты силу, чтобы победить нечистое чувство ко мне и заслужить поскорее новое искупительное воплощение!

Страждущий дух самоубийцы выпрямился и измученным благодарным взглядом смотрел на Верховного жреца; затем страждущая тень безмолвно направилась к нише, и Психея заметила, что астрал несчастной был уже не столь черен, сделался легче, и движения ее были свободнее.

У выхода из коридора стоял Эрином и с ним какой-то человек, такого же типа, но с еще более мрачным зловещим выражением лица.

Ремфа смерил его долгим, пытливым взглядом.

— Это ты хочешь быть заместителем Эринома?

— Да, великий служитель света, — ответил тот, почтительно кланяясь.

— Хорошо! По окончании праздника духов я утвержу тебя в должности. Но берегись когда-либо злоупотреблять своей властью.

Сделав прощальный знак рукой, Ремфа и его спутница покинули кладбище.

— Кто эти странные люди? — спросила Психея.

— Это два духа с Сатурна. После я как-нибудь расскажу тебе о них и их планете; сегодня у меня еще много дела.

— А где мне оставаться: у тебя, в храме или у Каиты? — робко спросила Психея.

— Ты будешь жить у меня в доме, куда я сейчас тебя и отвезу. А к Каите поедешь тогда, когда она сама за тобой приедет, — ответил Верховный жрец, поспешно садясь в свою воздушную ладью.

Пока они с головокружительной быстротой неслись к храму, Психея спросила:

— Мне очень хотелось бы знать, за что осуждены эти страждущие духи, так как ведь у вас нет страстей, которые на Земле доводят нас до греха!

— Преступления существуют применительно к среде... Но у меня нет времени объяснять тебе подробнее этот вопрос. Отложим же его вместе с другими до окончания священной недели.

Около дома Верховного жреца ладья опустилась и, едва только Психея сошла на землю, как она, словно птица, взвилась на воздух и исчезла в ночной темноте.

 

Глава VII

 

Неделя праздника духов пролетела быстро, среди всеобщей радости.

Каита много раз приезжала за Психеей, и та с восхищением проводила целые дни в обществе гостей из потустороннего мира.

Более чем когда либо, горячо молилась она о поддержке и ниспослании ей сил терпеливо перенести предстоящее ей жизненное испытание на Земле, чтобы затем вернуться сюда, в этот благословенный мир, где царит гармония и где даже сама смерть утратила свое жало.

В течение праздника Психея не видела Ремфы; даже в храме на утренней службе его замещал другой жрец. От Каиты она знала, что покровитель ее все время проводит или в царской резиденции, или в усыпальнице магов, от которых получает наставления и приказания.

Наконец, пришел последний день праздника и глубокой грустью подернулись лица всех, даже дорогих гостей, готовившихся отбыть снова в невидимые области.

С наступлением ночи Каита с Психеей, как и неделю перед тем, отправились на кладбище и стали на колени у входа в царскую усыпальницу. Прошла процессия, к которой, как и прежде, Психея присоединилась и вошла вслед за Верховным жрецом.

Все было ярко освещено и полно благоухания. На престоле в хрустальной вазе горел ослепительный огонь.

Когда Ремфа поднялся по ступеням к престолу, а цари сгруппировались у решетки их склепа, из усыпальницы магов донеслось величественное пение; затем раздался глухой и заунывный звон колокола и по этому сигналу Ремфа взял чашу и опрокинул ее на огонь, пылавший на престоле.

Тотчас же все пространство озарилось мгновенно золотистым светом; затем все огни погасли, как будто их задул пронесшийся сильный порыв ветра. И в этой мертвой тишине раздалось тихое пение, словно прощальный привет. В черной, непроницаемой мгле, окутавшей все кругом, ярко вырисовались светлые лучи, разбившиеся вскоре на легкие хлопья, которые и рассыпались затем в пространстве.

Когда снова вспыхнули огни, в храме и в городе мертвых оказались только живые.

Медленно, в глубоком сосредоточенном настроении, толпа разошлась, помолившись у гробниц своих дорогих отсутствующих.

В царской усыпальнице, наконец, остались Верховный жрец, убиравший в ковчег хрустальный сосуд и некоторые другие вещи, да царь, запиравший склеп своих предков.

Пока они заняты были этим делом, у входа в усыпальницу магов появились двенадцать жрецов, несших балдахин над семью магами, покидавшими город мертвых.

Стоявшая на лестнице Психея видела, как удалилось шествие и вышел Динаим, а за ним Ремфа, который и запер на ключ дверь святилища.

Проходя мимо почтительно склонившейся Психеи, царь остановился, ласково взглянул на нее и спросил:

— Это ты, которой покровительствует Верховный жрец? Навести и меня! Ты мне расскажешь про Землю, которую я так давно покинул, и, кстати, посмотришь, как живет царь Дангмы. Захвати ее как-нибудь с собой, Ремфа, когда поедешь ко мне, — прибавил он, с улыбкой кивая благодарившей его Психее.

Верховный жрец тоже выразил благодарность за милость, оказанную его любимице.

Он почтительно проводил старого царя и помог ему сесть в его воздушный экипаж, а потом и сам направился в храм вместе с Психеей.

Весь следующий день Психея провела в полном одиночестве.

Она видела, как после утренней церемонии Ремфа уехал, ничего не сказав ей о цели своей поездки, ни о времени своего возвращения.

Психея была почти довольна этим. Она чувствовала настоятельную потребность остаться одной, чтобы все обдумать и постараться привести в порядок, волновавший ее хаос новых впечатлений.

Чувствовала она себя невыразимо счастливой, жизнь на этой благословенной планете казалась ей волшебством. А между тем, в глубине сердца таилась какая-то пустота, какое-то смутное и неудовлетворенное желание, которое определить она не могла, а исследовать даже боялась.

— Увы! Моя несовершенная душа даже здесь не может спокойно наслаждаться неслыханным счастьем, выпавшим мне на долю, — со вздохом подумала Психея. — Я сама себе создаю пугала и стремлюсь к чему-то еще большему.

Она вышла прогуляться по саду.

Стояла ясная благоуханная ночь, полная покоя, неги и какого-то невыразимого очарования. Из каждого цветка, из каждой травки струился свет, и малейшее колебание растений, под влиянием тихого ветерка, производило чудные, мелодичные звуки. К этому концерту природы присоединялось по временам долетавшее издалека величавое пение очередных жрецов и жриц, певших в храме священный гимн.

Очарованная окружавшим ее великолепием природы, позабыв свои волнения, Психея не заметила, как вышла на берег озера, которое мирно плескалось, расстилая перед ней свою гладкую блестящую поверхность.

Она знала, что недалеко стояла лодка, электрическим аппаратом которой Ремфа научил ее управлять. Охваченная желанием прокатиться, она обогнула берег и в несколько минут дошла до места, где на воде тихо колыхалась лодка.

Психея селя и бесшумно поплыла по хрустально-прозрачным водам, огибая цветущие островки, разбросанные по озеру. На некоторых из этих островов высились небольшие беседки, выстроенные из того отливавшего перламутром материала, который, казалось, заменял здесь земные известняк и кирпич.

Поравнявшись с одним из самых больших островков, богато покрытым роскошною растительностью, Психея причалила и выскочила на берег; но едва она успела пройти сотню шагов, как услышала голоса, показавшиеся ей знакомыми, и яркий румянец залил щеки Психеи.

Скользнув как тень в кусты, она осторожно раздвинула ветки и, взглянув по направлению, откуда доносился говор, увидела небольшой грот, в глубине которого бил фонтан.

Грот этот освещался несколькими цветками с электрическими чашечками.

На слабо освещенной голубоватым светом скамейке сидели две молодые девушки.

Психея узнала их – это были жрицы храма: одна из них Амата, а другая – Хелета, внушившая ей какое-то необъяснимое враждебное чувство. Никогда еще молодая жрица не казалась ей такой прекрасной; сверкающая белая одежда ее, точно затканная алмазами, красиво обрисовывала ее стройный стан. Длинные вьющиеся волосы обрамляли лицо, словно золотым ореолом, а большие темные глаза ее сверкали таким блеском, который трудно было выдержать.

— Да, здоровье нашего уважаемого царя внушает большие опасения. Сегодня с ним был такой припадок слабости, что он более получаса не мог работать, — говорила Хелета.

Хотелось бы очень знать, кто будет его наследником, — заметила ее собеседница. — Относительно же царицы я не сомневаюсь, что ею будешь ты – самая прекрасная и могущественная по силе молитвы между всеми нами, — прибавила она, целуя подругу.

Хелета покачала головой, и грустно задумчивая улыбка мелькнула на ее лице.

— Ты забываешь, что только та, которая питает к царю глубокую любовь, может сделаться его супругой, — ответила она. — Мое же сердце не свободно!

— Я знаю, что ты любишь Ремфу. Но любит ли он тебя в свою очередь?

— Он никогда не говорил мне про это. Но не все ли это равно, когда я люблю его, — просто ответила Хелета. — Кроме него я никогда не буду принадлежать никому! Если же он выберет себе другую подругу жизни, то я посвящу себя исключительно на служение человечеству. Разве не великое тоже счастье пожертвовать жизнью себе подобным, умереть прекраснейшей смертью: сбросить без страданий тленные покровы, отдавшись высокому, могучему экстазу, и улететь затем в страну покоя.

— Знаешь, Хелета? Мне очень хотелось бы знать, кто эта земная душа, которой Ремфа так открыто покровительствует? Не воплощает ли она для него какое-нибудь земное воспоминание? Не любил ли он ее, несмотря на разделяющее их расстояние? Какие узы соединяют их?

— Психея прекрасна, несмотря на мятежные чувства и грусть, омрачающие ее чело. Но оставим этот разговор. Порой она вызывает во мне какие-то тени, что-то вроде отклика давно побежденного чувства.

Молодая жрица быстро наклонилась к Хелете и пытливо заглянула в ее задумчивые глаза.

— Уж не ревнуешь ли ты? Это было бы совершенно напрасно! Будь уверена, что только одна жалость внушила Ремфе мысль привлечь ее сюда, чтобы она отдохнула, очистилась и почерпнула у нас необходимые силы для какого-нибудь тяжелого испытания. Без всякого сомнения, их соединяют какие-то узы, но только не любовь. Слишком уж велико расстояние между ними!

Хелета с улыбкой покачала головой.

— Расстояние может быть всегда пройдено, вспомни Экиама и Раситу! Но неужели ты можешь серьезно подозревать меня в таком низком чувстве, как ревность? Нет, нет, с меня довольно счастья Ремфы, и...

Она умолкла и сильно покраснела, так как послышались легкие шаги и, почти в ту же минуту, у входа в грот показалась статная фигура Верховного жреца.

Сердце Психеи перестало биться. Только что слышанный разговор страшно взволновал, а главное, сразу выяснил ей чувство, какое внушал ей могущественный ее покровитель.

Она любила Ремфу совершенно земным чувством. Враждебность же, какую она питала к Хелете, была бессознательная ревность к высшей и равной ему девушке, тоже любившей его, от которого ту не отделяло никакое препятствие.

Чувство острой ревности, даже ненависти сдавило сердце Психеи, но появление Ремфы произвело на нее впечатление холодного душа.

Тревожно взглянула она на красивое, спокойное и энергичное лицо Верховного жреца, на ясную гармонию, светившуюся в его взгляде, и ее страстный гнев сменился стыдом и страхом.

Что, если он, все знающий и, по-видимому, читавший мысли других, откроет ее присутствие здесь, ее шпионство и те низкие чувства, какие он ей внушает? Что подумает он? Не станет ли презирать ее?

Она закрыла лицо руками, но... не убежала. Какое-то непреодолимое чувство приковало ее к месту. Она хотела слышать, что скажет Ремфа прекрасной жрице.

Дружески поклонившись, Верховный жрец прислонился к входу в грот и завел речь о делах храма и о погребальной службе, которая должна скоро совершаться, так как один ученый, он назвал его, чувствовал приближение торжественной минуты.

Продолжая говорить, Ремфа не спускал взгляда с очаровательного личика Хелеты, упорно не поднимавшей головы.

— Мне хочется, чтобы Психея присутствовала при последних минутах моего друга и церемонии его погребения, — прибавил он. — Пусть она увидит, как умирает человек, над которым плоть не имеет уже власти, и как у нас знание облегчает неизбежный переход в загробный мир.

— Да, для земной души это зрелище – полезно и поучительно! Жаль только, что земные духи, возвращаясь в свой жалкий мир, забывают, что они видели и чему научились здесь.

— Все-таки остается впечатление и стремление к лучшему, а это чувство, смутное во время бодрствования и сознательное во сне, поддержало уже не одного духа на его тернистом пути, — ответил Ремфа.

— Твоя любимица может сохранить лучше воспоминания, чем все другие люди. Ты даешь ей возможность видеть всю нашу жизнь и наши таинства, что доступно далеко не многим. Ты очень любишь ее и хочешь, чтобы она как можно скорее удостоилась быть допущенной на нашу планету, — заметила Амата.

Хелета продолжала хранить глубокое молчание.

— Да, я очень люблю Психею! Если это тебя интересует, Амата, я расскажу, когда и как образовались священные узы, соединяющие меня с ней – те самые огненные узы, которые связывают всякое создание с его Божественным Творцом.

Хелета подняла голову.

— Конечно, я буду тебе очень признательна, если ты расскажешь нам, что могло связать вас, так далеко отстоящих друг от друга по степени совершенства, и что создало ту неразрушимую связь, которая могла привлечь Психею с Земли на Дангму.

— То было давно. Еще в одно из моих последних земных воплощений, — начал Ремфа, после непродолжительного молчания. — Я должен был перенести испытание – добровольного отречения от всякого самолюбия и мелочного тщеславия, чтобы затем, сознательной смертью за идею, доказать победу души над телом и его слабостями.

— Я родился принцем, наследником могущественного царя, великого полководца и искусного дипломата. Названия царства я не стану упоминать; оно уже изгладилось из памяти людской и глубоко пришлось бы рыть землю девственных лесов, которые в течение многих тысячелетий растут на его месте, чтобы найти остатки колоссального города и великолепного дворца, в котором я родился.

Я рос серьезным, сосредоточенным юношей, был другом искусств и наук, но зато вовсе лишен тех талантов, какие требуются от повелителя страны. Поэтому мое воцарение было встречено недоверием и скоро меня окружили, как грозные тучи, ненависть и оскорбленное тщеславие.

Но я не обращал на это никакого внимания. Я был реформатором. Я сурово преследовал несправедливость, угнетение слабого сильным и проповедовал ненавистные людям истины.

Скоро жрецы и высшие классы, задетые за живое в своих вековых привилегиях, составили заговор с целью низложить меня, и возвести на трон моего младшего брата – гордого, жестокого и тщеславного, но который, по мнению народа, или вернее вожаков этого слепого человеческого стада, был одарен всеми теми качествами, которых не доставало мне.

Я все это знал, но моя миссия и цель моего испытания глубокого залегли мне в душу. Я оставался непоколебимым и не уступал ни человеческим слабостям окружавших меня врагов, ни убеждениям моих сторонников. Часто бежал я от угодливой толпы придворных, которые льстили мне и пресмыкались у моих ног, а сами только и ждали удобной минуты, чтобы предать меня.

В такие минуты разочарования я запирался у себя в комнате.

Так у меня была подруга, и я развлекался, обучая ее, а она приветствовала меня искренними криками радости. Этой подругой была птичка. Я нашел ее еще птенчиком, выпавшим из разоренного гнезда. Я воспитал ее, и птичка необыкновенно привязалась ко мне; она ела из моих рук, клевала из моих губ и послушно повторяла мелодии, которым я учил ее. Когда я приходил, она встречала меня хлопаньем крыльев и пением моей любимой песни. Когда я открывал клетку, она садилась на мое плечо, ласкала меня своим клювом или терлась о мою щеку своей шелковистой головкой с золотистым хохолком.

Наконец, настал час испытания. Разразился заговор.

Однажды ночью мой дворец был взят, немногие защитники мои были перебиты, а я сам объявлен лишенным престола. Меня заперли в старую башню, издавна обращенную в государственную тюрьму.

Моя келья представляла собой круглую совершенно обнаженную комнату и помещалась она на самой вершине баши. В окна ее свободно проникал ветер, пыль и дождь. В эту башню можно было попадать только при помощи подставной лестницы, которая, будучи отнята, лишала всякой возможности бежать оттуда, а скудную пищу свою я получал по веревке.

Я томился один, покинутый всеми, точно забытый миром. Сверженный царь не имел ни друзей, ни поддержки, ни привязанностей... Корона, слуги и дворец принадлежали другому, и того осыпали теперь лестью и лживыми уверениями в преданности и любви.

Я нисколько не жалел о бренном величии, а лукавая толпа, скрывавшая под личиной верности и любви ложь и вероломство, была мне отвратительна. Но все же я был человек и жаждал привязанности. Иногда мое одиночество становилось мне невыносимо тяжелым, и тогда я употреблял все усилия убедить себя, что я – глашатай истины, а что страдания и смерть во имя ее приносят честь и счастье.

Однажды, лежа на каменных плитах, я с горечью думал о моем одиночестве, как вдруг услышал трепетание крыльев. Я поднял голову и с криком радости протянул руки к моей маленькой подруге, моей голубой птичке. Та тоже радостно приветствовала меня. Опустившись на мое плечо, она стала ласкать мою щеку своими шелковистыми перышками.

Вся кровь прилила мне к сердцу: маленькое слабое существо одно осталось мне верным. Оно вырвалось из клетки, нашло меня в моем заточении и с радостными глазками напевало мне мою любимую песенку. Глубоко взволнованный, я прижал к губам ее головку, и горючие слезу любви и признательности полились на нежное тельце единственного друга сверженного царя.

С этого дня мы больше не расставались. Днем моя маленькая подруга улетала на несколько часов и неизменно возвращалась с каким-нибудь подарком – цветком, ягодкой или просто зеленым листом. Ночью она спала на краю моей глиняной кружки; но как только я просыпался, она начинала петь. Я не чувствовал себя более одиноким. Верность этого маленького существа и его необыкновенный ум восхищали меня.

Так прошло несколько месяцев.

Но вот узурпатор нашел, что как ни бессилен его узник, все-таки самая жизнь его представляет уже для него некоторую опасность, а потому благоразумнее будет окончательно от него отделаться. Я был осужден на смерть. Меня отвели на окраину города и распяли, как это обыкновенно делали со злодеями.

Я твердо и покорно переносил казнь. Справедливость моего дела, глубокая вера и убеждение в том, что посеянные мной семена истины все-таки взойдут на земле, орошенной моей кровью, да, наконец, мое презрение к смерти и телесным страданиям, поддерживали меня.

Но когда разошлись даже толпы любопытных, и я остался один в этой пустыне, пригвожденный к кресту, медленно умирая в ужасных мучениях и томясь страшной жаждой, часы стали казаться мне веками. Мужество оставило меня; терзаемое муками тело содрогалось, а душа с отчаянием цеплялась за веру, которая всегда поддерживала ее.

Так прошел этот тяжелый день и ужаснейшая ночь. На заре хищные птицы уже парили над моей головой: очевидно, приближалась смерть. Я закрыл глаза и весь погрузился в молитву.

Вдруг послышалось трепетание крыльев, шелковистый пушок коснулся моей щеки, смоченной потом предсмертного часа. А до моего слуха донесся хорошо знакомый мне крик. Я открыл глаза и с признательностью увидел мою маленькую птичку, верное сердце которой отыскало меня и на кресте, как раньше нашло в темнице. Теперь невинные глаза ее с тоской смотрели на меня.

Животное ведь сознает смерть, сознает и боится ее!

С приближением смерти оживляющая его психическая искра, отделяясь от тела, приобретает почти человеческое разумение.

Моя нежная подруга, тоже инстинктом, чувствовала приближение моей смерти и вдруг... запела мою любимую песнь; да так, как не певала еще никогда! Горлышко ее раздулось от чрезмерного напряжения; в хорошо знакомой мне мелодии звучало все горе, вся тоска ее маленького сердечка. Но возбуждение было слишком сильно для такого хрупкого создания...

Прежде чем я испустил последний вздох, сердечко маленькой певуньи разорвалось. Она умерла и упала на песок к подножию того креста, к которому ни один из друзей, родных или слуг не пришел сказать мне последнего "прости"!

Несколько минут спустя я тоже скончался.

Мои друзья и покровители ждали в пространстве; они освободили меня от последних телесных уз и помогли мне стряхнуть с себя волнение и смущение, вызванное тяжелым переходом в вечность.

Когда ко мне вернулось самосознание, я увидел, что вокруг меня вьется маленький, светлый комочек, с которым меня крепко связывала тонкая, огненная нить. Это и была та неразрушимая связь, которая образовалась в минуту, когда душа умиравшего человека и душа сидевшей у него на плече маленькой пташки слились в одном и том же чувстве. Божественный огонь любви выделил луч, который навеки связал их друг с другом, несмотря на разделявшее их расстояние.

В эту минуту я поклялся быть всегда для этого низшего духа другом и покровителем и, по мере моих сил, наблюдать за его умственным и нравственным развитием. И я держу свое слово!

Работа очищения разделяла нас, но связавшие нас узы никогда не разрывались. Драгоценные свойства, которыми отмечено низшее существо, не теряются в потемках души, уже развившейся, но сделавшейся свободной отдаваться своим наклонностям. Чудные зародыши, которые она носила в себе – не погибли!

Я покинул Землю, воплощался здесь, работал в пространстве и среди свободных стихий, словом, я медленно поднимался по ступеням очищения; но и моя подруга, птичка, оставила царство животности и сделалась Психеей. Трудолюбивая, энергичная и любящая, она развивалась и совершенствовалась быстрей других.

И я никогда не терял ее из вида.

Когда мне дано было посетить Землю, я с радостью убедился, что в душе Психеи по-прежнему жила любовь к истине, прекрасному и справедливому, и что могучее стремление к идеалу помогло ей преодолеть горечь испытаний.

Теперь она стоит на пороге нашего мира, ее измученная душа жаждет покоя, чистоты, обновления, и я услышал ее призыв. Я привел ее сюда, чтобы она почерпнула силу и мужество для решительного земного испытания. Оно позволит ей соединиться здесь со мной и сделаться моей ученицей, моей дорогой сестрой, которой я буду в состоянии заплатить, наконец, свой долг признательности...

Ремфа умолк. Глубокое волнение звучало в его голосе. Такое же волнение ясно отражалось на впечатлительных лицах обеих жриц.

Затем Хелета встала и, протянув руку Верховному жрецу, сказала смущенно:

— Благодарю за рассказ! Для меня он был двойным уроком и доказал мне насколько я еще несовершенна.

Избегая взгляда Ремфы, она опустила покрывало и, как тень, исчезла с подругой в боковую аллею.

Психея ничего не слышала и не видела этой маленькой сцены; она не заметила даже, как ушли обе жрицы.

Опустившись на колени и закрыв лицо руками, она стояла неподвижно на своем месте.

Ей казалось, что перед ней раздвигается густая завеса; что-то незнакомое, странное и острое овладевало ею, наполняя ее неизведанными как будто ощущениями. Казалось, все существо ее перерождалось, изменяло свою природу и становилось маленьким, легким и крылатым.

Вдруг, перед ней развернулась унылая и пустынная картина.

Бесплодная песчаная равнина окружена была горной цепью. Первые лучи восходящего солнца заливали скалы золотом и пурпуром. Среди равнины возвышался высокий деревянный крест, на котором был распят красивый молодой человек. Он, видимо уже кончался, а на песке у подножия креста лежало тело маленькой птички с золотистыми лазоревыми пурпурными перышками.

Сердце Психеи усиленно забилось. Только в эту минуту она вполне поняла, какое расстояние отделяет ее от Ремфы.

Земная любовь ее к этому высшему существу, доброта которого никогда не могла заполнить разделявшую их бездну, показалась ей дерзкой и даже кощунственной. Ею овладело невыразимое чувство горя, стыда и беспомощной ревности.

Быстро вскочив на ноги, она хотела бежать, но в ту же минуту ее удержали за руку, и голос Ремфы нежно сказал:

— Останься, Психея! Какое чувство может гнать тебя от твоего друга?

Психея боязливо подняла на него затуманенные слезами глаза; но ясный взор Верховного жреца светился такой любовью, горячей и чистой, что Психея, повинуясь своим чувствам, упала на колени и прошептала прерывающимся голосом:

— О, Ремфа! Я потому бегу, что осмелилась любить тебя, при твоем светлом совершенстве, земным и нечистым чувством, которое должно внушить тебе отвращение и презрение.

Верховный жрец поднял ее и прижал к своей груди.

— Люби меня, как любит твое сердце; я е буду любить тебя тою любовью, какую научился чувствовать. Тебе нечего краснеть передо мной, моя маленькая, верная птичка: ты уже прошла громадное, разделявшее нас расстояние. Самое тяжелое – позади; еще одно усилие и ты присоединишься здесь ко мне, чтобы подниматься по лестнице совершенства под непосредственным моим руководством.

А теперь – успокойся. Земные волнения вредны в этой атмосфере. Полно! Не волнуйся же так!

Ремфа поцеловал ее в лоб.

— Тебя ничто не должно беспокоить. Ты – со мной, и знаешь, что я люблю тебя. То, что ты увидишь здесь, даст тебе силу и мужество; кроме того, ты унесешь в своей душе частицу нашей гармонии. Твоя жизнь на Земле будет тяжелым, правда, но кратким сном; пробуждением же послужит тебе возвращение сюда.

Итак, повторяю, будь спокойна! Надейся на соединяющие могущественные узы, которые свели нас через столько превращений, и приведут в обитель света, где никакая тень не омрачает более души.

Глубокая вера и чистота, освещавшие прекрасное лицо Ремфы, подействовали как целительный бальзам на душу Психеи.

Все нечистые желания и ревность поблекли и исчезли, оставив только странное, смешанное чувство смирения и гордости быть любимой и покровительствуемой Ремфой.

Такое настроение духа держалось в ней во все следующие дни.

Психеей овладели какой-то радостный восторг и страстное желание сделаться лучше, победить все земные страсти. С совершенно новым жаром молилась она за утренними службами и отдавалась своим научным знаниям. Она навестила даже Хелету, мужественно подавив свое чувство отвращения к ней.

Молодая жрица дружелюбно приняла Психею, показала ей свое жилище, работы, которыми занималась, и магические цветы, которые растила.

К великому удивлению Психеи, цветы двигались, открывали и закрывали свои чашечки по слову Хелеты. Затем они расстались в самых лучших отношениях.

Когда за обедом Психея рассказала Ремфе про свое посещение, тот радостно улыбнулся и, пожав ей руку, сказал:

— Благодарю тебя! Я знаю, что отправляясь к Хелете, ты хотела победить себя. На каждое твое усилие бороться с мелочными слабостями я смотрю как на самый драгоценный мне подарок.

Психея даже покраснела от радости.

— Чего не сделаю я, лишь бы заслужить твое одобрение? Но, увы, я так мало могу сделать! Я хотела бы принести какую-нибудь великую жертву, совершить какой-нибудь героический поступок, или претерпеть мучение, чтобы доказать, как я люблю тебя и как жажду сделаться достойной твоей любви.

— Ты дашь мне наилучшее доказательство, если достойно перенесешь свое последнее земное испытание. Но, главное, старайся быть спокойной, так как излишек увлечения, видишь ли, иногда бывает также вреден, как и равнодушие. Гармония и равновесие чувств – это единственное прочное основание непрерывного совершенствования, — заметил Ремфа.

Затем, очевидно с целью перевести разговор на другой предмет, он объявил Психее, что завтра повезет ее к царю.

— Принарядись же хорошенько! У себя в комнате ты найдешь платье и драгоценности. И то и другое я дарю тебе по случаю твоего представления ко двору царя Дангмы, — прибавил он улыбаясь.

На следующий день Психея была готова задолго до назначенного часа.

На ней была серебристая туника, прозрачная и легкая, как паутина, вуаль и драгоценности, данные ей Ремфо. Она раскраснелась и была свежее обыкновенного.

Ремфа осмотрел ее с видимым удовольствием. Затем, объявил Ремфа, чтобы дать ей возможность лучше познакомиться со страной, он повезет ее в царскую резиденцию водой.

Сев в экипаж, которым Верховный жрец уже раз пользовался, когда отвозил Психею к Каите, и, проехав по городу, они выехали на широкую набережную, обрамленную ветвистыми деревьями. Остановились они у спуска к реке, которую бороздили по всем направлениям суда всевозможных видов и размеров.

Здесь Психея увидела стоявшую у берега длинную лодку, не то окрашенную в синий цвет, не то сделанную из какого-то особого вещества.

Лодка эта, оказалось, была снабжена двумя электрическими двигателями, и при одном из них сидел Хирам.

Когда Верховный жрец и его спутница заняли свои места, лодка тотчас же двинулась в путь.

Река пробегала прихотливыми извилинами по гористой местности, и окрестные виды здесь были очаровательны. Виднелись остроконечные скалы и глубокие ущелья, по которым с ревом низвергались водопады. Однако, общий тип окружающей картины был другой, чем на Земле.

Горы вырисовывались как-то особенно тонко, а растительность была так разнообразна и, главное, отличалась таким богатством красок, что на Земле нельзя было подыскать ничего подобного.

Попадались целые скалы и громадные глыбы того, похожего на перламутр, вещества, которое употреблялось для построек, но также и камни, точно сделанные из коралла. Песок же на дне реки и берегах блестел как золото.

Психея была в восторге и не знала, на что смотреть, боясь что-либо упустить.

Они давно уже были в пути, когда она, наконец, с удивлением заметила, что их лодка, повинуясь двум электрическим двигателям, которыми управляли Ремфа и Хирам, не только шла против течения, но с необыкновенной легкостью поднималась на довольно значительные водопады и таким, не совсем обычным способом взбиралась на высоты этой гористой местности.

— Ну что? Как нравится тебе наша страна? — дружески спросил ее Верховный жрец.

— Я просто не нахожу слов для выражения того, что чувствую! Мне кажется, что я в раю и что меня окружают добрые гении; так вы все добры ко мне, — сказала Психея с взглядом горячей благодарности.

— Вы обращаетесь со мной, как с равной, и никогда не даете чувствовать расстояния, которое отделяет вас от меня – невежественной, слабой и несовершенной.

— Ты очень строга к себе. С тех пор, как ты живешь в моем доме, я замечал очень мало твоих недостатков и, наоборот, много усердия, скромности и добрых намерений. Ты сама мужественно отогнала те легкие тени, которые пытались омрачить твою душу.

— О! надо быть настоящим чудовищем, чтобы оставаться злой и завистливой здесь, где никто не возбуждает моих дурных чувств, где все – одна справедливость и гармония, и где не видно ни угнетенных, ни несчастных; тогда как на Земле, на каждом шагу натыкаешься на лгунов, лицемеров и жестоких людей, которые способны издеваться над чужой бедой и ненавидят всех, кто не думает и не поступает как они.

— Надо сожалеть этих несчастных; нужно принимать в расчет их несовершенство и снисходительно судить их, — мягко заметил Верховный жрец.

— Это кажется легким, пока не имеешь с ними дела, — оживленно сказала Психея. — Но когда ежедневно наталкиваешься на их злобу и видишь, как они своей ложью искажают всякой доброе намерение и наносят тысячи ран, то всякое правосудие и снисхождение исчезают. Я уверена, что, воплотившись на Земле, стану снова злой, гордой, вспыльчивой и даже буду стараться платить злом на зло.

— А между тем, ты должна победить подобную слабость, чтобы сделаться достойной явиться сюда. В соприкосновении со злом ты должна научиться беспристрастно судить людей и никогда не позволять ненависти и недостойным порывам нарушать ясного спокойствия твоей души.

Хотя я и забыл Землю, ее бедствия и борьбу, тем не менее, понимаю как трудно исполнимо сказанное мною. Но, именно тогда, когда ты научишься все побеждать, а я понимать, что делают и как чувствуют в этом низшем мире, только тогда мы оба будем на высоте нашей миссии, — с улыбкой закончил Ремфа.

Психея сильно покраснела.

— Прости, — пробормотала она, — что я так несправедливо осмелилась тогда критиковать тебя. Я – ничтожная и невежественная, дерзнула судить тебя – справедливого, мудрого и высшего духа!

— Нет, нет, Психея, ты сказала мне сущую правду, и я очень благодарен тебе. Чтобы судить и направлять несовершенных духов, нужно понимать их и изучить самые тайники их души, чем я и займусь теперь. Но оставим пока этот вопрос. Посмотри! Мы приближаемся к царскому дворцу.

Река текла между двумя горами, образовывавшими узкое ущелье. Затем, после крутого поворота, она расширилась и обратилась, как у кладбища, в большое озеро, со всех сторон окруженное лесистыми горами.

Лодка вышла в озеро и направилась к противоположному берегу, где на скалах возвышался дворец, целиком, словно высеченный из гигантского сапфира.

Воздушная его архитектура была изумительно своеобразна; а местами все здание сливалось со скалой, на которой было построено, и издали нельзя было различить, создание ли это человеческих рук или гениальный строитель воспользовался также естественными гротами.

Но, в общем, дворец представлял волшебный вид и, сверкая на солнце, производил впечатление колоссального драгоценного камня.

Лодка остановилась у подножия широкой украшенной цветами лестницы, с одной стороны которой с шумом низвергался в озеро серебристый водопад.

Ремфа вместе со своей спутницей поднялся по лестнице на террасу и вошел в длинную галерею, потолок которой был сделан из кристаллизованных цветов.

За галереей шел целый ряд зал, меблированных со строгой роскошью, где каждая ваза, каждый стул, всякая, даже незначительная вещь была неподражаемым произведением искусства.

Несколько высоких молодых людей в белых одеждах и с золотыми обручами на голове молча ходили по комнатам.

— Это служители царя. Во всем дворце их только восемь человек. Они наблюдают за порядком и работой подчиненных. Это почетная добровольная служба, ничем не вознаграждаемая. Как мало земных владык удовольствовалось бы таким скромным придворным штатом! — с улыбкой сказал Ремфа.

— Как? Разве у царя, кроме этих восьми почетных, никаких нет служителей? — недоверчиво спросила удивленная Психея.

— Два секретаря, служители человечества и двое маститых ученых работают непосредственно под его руководством. Затем четыре советница постоянно присутствуют при его работах. Все они не получают никакого вознаграждения и работают исключительно из чувства долга, по своему собственному желанию.

— Но вот рабочий кабинет Динаима, — прибавил Ремфа, приподнимая драпировку, закрывавшую дверь.

Едва Психея вошла в комнату, как остановилась пораженная.

Громадная зала, несомненно, была натуральным гротом. Прозрачные и полированные стены точно сделаны были из горного хрусталя изумрудного цвета; потолок образовывали сталактиты, а между ними, капризно извиваясь, свешивались гирлянды кристаллизованных растений с розовыми листьями и крупными белыми цветами. Часть этих цветов, с большими загнутыми лепестками, образовали целый ряд ламп, и мягкий, но сильный электрический свет этих ламп придавал зале с прозрачными стенами действительно волшебный вид.

В одной из стен было пробито громадное окно, в которое открывался чудный вид на озеро и обширные сады, украшенные статуями и бьющими фонтанами.

Недалеко от окна стоял большой стол, заваленный книгами и бумагами, на которых, как уже знала Психея, были отпечатаны мысли. За столом в большом кресле, склонившись над какой-то бумагой, сидел Динаим.

Он был одет в простую белую тунику. Над золотым обручем, сдерживавшим его густые, белоснежные волосы, сверкала магическая звезда.

Направо от кресла, на расстоянии вытянутой руки, стоял большой, странной формы аппарат, на поверхности которого виднелись кнопки разной формы и цветов. Впоследствии Психея узнала, что это был электрический инструмент, посредством которого царь прямо сообщался со всеми областями и городами своего государства.

У того же самого стола сидело четверо пожилых людей с необыкновенно выразительными, умными и энергичными лицами. Около каждого из них стояли такие же электрические аппараты, как и у царя, только гораздо меньше размеров.

В соседнем гроте двое молодых людей и двое пожилых работали за столами, тоже заваленными бумагами и уставленными какими-то странными инструментами.

— Смотри! Ты видишь здесь правительство нашей планеты. Сюда стекаются все дела, требующие непосредственного решения главы государства. Отсюда идут все приказания и предписания, все те меры к благу народа, на которые областные правители, однако, не уполномочены, — прошептал Ремфа на ухо своей спутнице.

— Теперь, — прибавил он, — я познакомлю тебя с советниками царя. Я назову их здешние имена, потому что те, которые они носили на Земле, тебе или ничего не скажут или очень мало.

Направо от него, в тунике, обшитой золотом, сидит Ахеа – глава жрецов или, иначе говоря, тружеников на поприще оккультных знаний.

Налево, в тунике, обшитой красным, сидит Самакс – в его руках находится правосудие, кодификация и свод законов о наказаниях; ему приходится больше всего иметь дело с нашими буйными и непослушными землянами.

Тот, в голубом поясе – Астания; он заведует народным обучением. Наконец, последний, одетый в фиолетовые одежды – это Маймона, глава ученых: врачей, химиков, изобретателей и т.д.

В эту минуту царь обернулся и, увидев вновь прибывших, сделал им знак приблизиться.

Он принял Психею с особенною благосклонностью, поцеловал ее в лоб и посадил рядом с собой. Почтительно поклонившись предварительно царю и уважаемым мудрецам, Психея села, а Ремфа встал за креслом государя и молча слушал завязавшийся разговор.

Динаим и его советники стали расспрашивать Психею про Землю и ее политическое, социальное и экономическое положение.

Под впечатлением контраста между Венерой и Землей, Психея сделала горькую и суровую оценку родной планеты.

Она говорила о царствующих на Земле двуличности, лени, страшном эгоизме и об ужасной нищете, господствующей среди большей части рода человеческого, наряду с благоденствием привилегированного меньшинства.

Внимательно ее слушавший Динаим покачал головой и вздохнул.

— Как видно, на Земле ничто не изменилось, и она осталась тем, чем и была: горнилом, где душа очищается страданиями.

— О! Как я боюсь вернуться туда! — с тоской вскричала Психея. — Вкусив здесь небесное блаженство, снова попасть в этот хаос, выносить утомительную борьбу, терпеть незаслуженное презрение и жестокие разочарования – это ужасно!.. Я содрогаюсь при одной мысли об этом!

— Напротив, ты должна вооружиться терпением и мужеством, — заметил Самакс.

— Зло, которого ты боишься, служить неизбежной принадлежностью несовершенства; но, в то же время, оно является тем огнем, в котором очищается душа, сгорает отягчающая ее материя, обостряются все ее способности и развивается ее энергия. Трудись, Психея, очищайся и возвращайся сюда жить среди нас. Под мирным скипетром моего приемника ты найдешь покой, и раны души твоей залечатся, — с улыбкой заметил Динаим.

— Да, здесь всякий имеет свой кусок хлеба и место под солнцем, — вскричала Психея.

— Сохрани меня Господь встретить когда-нибудь на моем пути одного из таких несчастных, истощенных людей, на лицах которых нищета и порок наложили свое клеймо. Такую "драгоценность" в моей короне я счел бы позором для себя.

Разумеется, земному государю моя роль показалась бы незавидной. Я не одерживаю побед, не повелеваю армиями и не предписываю избиения моих подданных ради какого-нибудь клочка земли; у меня нет даже определенного от страны содержания. Но зато природа дает мне все свои сокровища, и мой взгляд всюду встречает изобильную и плодоносную землю; я всюду вижу счастливый, здоровый, работящий, сытый и одетый народ, не раздавленный налогами, не подвергающийся опасности быть перебитым или разоренным братоубийственной войной, предпринятой не для блага родины, а ради удовлетворения пошлых, своекорыстных интересов. Нигде не найдешь ты здесь той ужасающей разницы в общественном положении, которая возмущает и озлобляет сердца обездоленных и заставляет их усомниться в Боге и Его справедливости, видя, с одной стороны, великолепные здания, пиршества и всевозможные наслаждения жизнью; а с другой – грубое ложе в сырой лачуге, тряпье, голод и всякую нищету.

Мне никто и ни в чем не может завидовать. Я царь мысли и воли, а царствую я приобретенными мною мудростью и знанием. Мои советники – ученые, как и я. Никакой личный интерес нами не руководит и нас не ждет никакое вознаграждение. Я горжусь своей короной, на которой нет ни одной слезы, ни одной капли трудового пота моих подданных.

— На Земле, благородный Динаим, твой престиж не был бы велик, и на тебя смотрели бы как на фантазера, — лукаво сказала Психея.

— По всей вероятности. Может быть, даже ты сама, насмешница, не очень-то стала бы уважать такого утописта, — добродушно ответил царь.

— А теперь, — прибавил он, — иди и осматривай мой дворец. Проводи ее, Ремфа, в сад! Она погуляет и одна, а ты возвращайся к нам: мне нужно кое-что передать тебя.

— Бедная Психея! После того, что она увидит здесь, все ей перестанет нравиться на Земле. Если же она станет проповедовать реформы, ее сочтут опасной новаторшей, — сказал, смеясь, Верховный жрец.

— О! Я с удовольствием дам себя сжечь, если только буду знать, что прямо с костра попаду сюда, — возразила Психея с такой восторженной решимостью, что все невольно улыбнулись.

Затем Ремфа взял ее за руку и показал ей весь дворец, в котором чудесно сочеталось искусство и природа. На каждом шагу возрастало восхищение Психеи.

Наконец, Верховный жрец провел ее в сад, показал ей статуи покойных царей и озеро, на котором плавали большие, разных цветов птицы, похожие на лебедей, со светящимися хохолками на головах. Это были особые, магические птицы, предназначенные служить царю и магам.

Предложив ей продолжать прогулку, Ремфа хотел вернуться во дворец.

— Я боюсь заблудиться и не буду в состоянии вернуться. Эти сады кажутся такими громадными, — с беспокойством сказала Психея.

— Будь спокойна! Мы найдем тебя целой и невредимой. У нас здесь нет ни лабиринта, ни минотавра, — весело ответил Ремфа, делая прощальный знак рукой.

Психея продолжала прогулку, тихо бродя по тенистым аллеям и любуясь чудными цветами, обрамлявшими дорожки.

Новое ее удивление вызвали многочисленные источники, ниспадавшие то там, то сям с различного цвета скал; цвет скал соответствовал цвет воды. С мелодичным нежно-баюкавшим рокотом бежали ручьи – синие, золотистые, рубиновые, аметистовые или изумрудные. Психея попробовала воду этих источников и убедилась, что каждый имел особый вкус и запах.

Здесь все ей казалось иным, чем в городе. Воздух был как-то особенно чист и живителен, ароматы отличались необыкновенной приятностью, даже пение птиц было мелодичней. Во всей природе царили величавый покой и тишина, не нарушаемая никаким человеческим шумом. Вероятно, ничто не должно было мешать великой работе мысли, совершавшейся в этом храме знания.

Почувствовал усталость, Психея села на скамейку и стала следить за перелетами стаи птиц, походивших на голубей, но отличавшихся ярко-синим оперением. Любовалась она также и цветами, покрывавшими куст подле ее скамейки; цветы были такой окраски и формы, каких она никогда еще не видела.

Мало-помалу ею стала овладевать дремота; она прилегла на скамейку и заснула крепким сном.

Легкое прикосновение разбудило Психею. Она быстро вскочила и страшно покраснела, увидев Ремфу.

— Я пришел за тобой. Идем ужинать! Сегодня мы гости царя, — сказал Верховный жрец.

С удивлением увидела она, что наступила уже ночь, но не темная и непроглядная земная ночь; нет, здесь темнота была настолько прозрачна, что легко можно было различать окружающее. Кроме того, она озарялась фосфоресцировавшим светом, который издавали как будто все предметы. Деревья, цветы, стены и даже песок аллей – все светилось.

Под аркадой широкой, открытой галереи был накрыт стол.

Когда Динаим, советники и гости заняли свои места, начался ужин в таком же порядке, как у Ремфы; с той только разницей, что царю подавали два его почетных служителя, а кушанья и питье были гораздо ароматнее, чем у Верховного жреца, и частью состояли из фруктов или овощей, каких Психея нигде еще не пробовала.

По окончании ужина, царь и его советники простились с Психеей. Динаим обнял ее, благословил и пожелал поскорее вернуться освобожденной от земных оков.

Глубоко тронутая вниманием, она поблагодарила царя и поцеловала ему руку.

Также ласково простились с ней и царские советники.

Динаим сказал несколько слов Ремфе, а тот сделал Психее знак идти за ним, и все направились к открытому, освещенному голубоватым светом гроту, куда вошли Динаим и его советники.

На пороге Верховный жрец удержал Психею.

— Входить нельзя, а пойдем вон в то углубление, откуда ты увидишь души цветов и духов пространства. Это время, когда царь со своими советниками идут на отдых, а гении сфер появляются, чтобы укрепить их своим пением и обновить их силы могучими вибрациями.

С того места, где встал Ремфа со своей спутницей, можно было видеть отчасти внутренность грота, и Психея увидела вскоре, что на темной лазури появились светящиеся звездочки, которые быстро росли, ширились и приняли, наконец, человеческий облик. Эти воздушные, с невыразимо тонкими очертаниями существа имели за спиной светозарные крылья, а лица их, насколько можно было рассмотреть, были идеальной красоты.

Столпившись в группы, они запели, и это нежное, но вместе с тем звучное пение было нечеловеческим, а аккорды – то легкие и тихие, то могучие и бурные производили чарующее действие и на окружающую природу.

Цветы вздрагивали, а из чашечек их выделялось серебристое облачко, неопределенной формы, не то цветок, не то бабочка; то были души растений, бессознательные пока, но уже индивидуальные, и каждая витала, легкая, как дыхание, вокруг своей чашечки.

Магические лебеди подплыли к берегу озера, слушая в тихом восторге небесную музыку; даже насекомые, шнырявшие в листве, подобно светлым драгоценным камням, застывали под обаянием волшебной минуты.

Как очарованная слушала Психея это дивное, увлекательное пение; оно действительно должно было укреплять душу и вливать в нее свежие силы. Она глаз не могла отвести от сияющей группы, подобно лучам света озарявшей внутренность грота.

Мало-помалу пение начало стихать и, наконец, смолкло, а воздушные обитатели пространства исчезли и растаяли как легкий туман.

Все кругом погрузилось в тишину и покой...

Ремфа увел свою спутницу, и воздушный экипаж повез их в столицу.

Привлекательная личность царя произвела на Психею глубокое впечатление. Мысль, что он скоро умрет, как о том говорила Каита, мучила ее; хотя она никак не могла понять, что давало повод предвидеть близкий конец этого сильного и здорового, казалось, человека, огненный взор которого не уступал по своему блеску глазам Ремфы.

Этот вопрос так сильно занимал ее, что она не могла удержаться, чтобы не спросить по дороге Верховного жреца.

— Почему вы думаете, что царь скоро умрет? Он, кажется, совершенно здоров и вовсе не стар. По-моему, он должен был бы долго жить.

Тень грусти скользнула по выразительному лицу Ремфы.

— У нас есть верные признаки, указывающие нам, когда жизненные силы покидают организм. Внезапные приступы слабости, особенный оттенок кожи, затруднительность работы и, наконец, чувство внутренней двойственности – все это говорит самому человеку, что его астрал стремится сбросить с себя свой плотский покров. Все эти признаки уже чувствуются нашим уважаемым царем.

Ремфа умолк, и Психея не посмела нарушать его грустного раздумья.

 

Глава VIII

 

В течение нескольких дней Психея была совершенно поглощена впечатлениями всего виденного во время посещения царской резиденции.

Она искала уединения и думала о Динаиме, который внушил ей глубокую симпатию.

Ласково наблюдавший за ней Ремфа, сказал ей однажды:

— У меня имеется новость, которая обрадует тебя, Психея. Твое желание видеть наши колонии исполнится. Завтра Хирам отвезет тебя в один из самых больших «земельных» городов и, мне кажется, ты найдешь там знакомых.

Кроме того, мой друг Атоим, Главный жрец первого храма области обещал оказать тебе свое покровительство. Когда тебя утомит общество твоих земляков, ты найдешь всегда радушный прием в семье Главного жреца.

Обрадованная Психея поблагодарила его и стала расспрашивать про город, в который она едет и о знакомых, которых она найдет там. Но Ремфа, с таинственным видом шутя, объявил ей, что хочет дать испытать всю прелесть сюрприза.

Затем он предложил ей идти к себе, уложить на завтра вещи и хорошенько отдохнуть.

На следующий день у дома Верховного жреца стоял воздушный экипаж в три раза больших размеров, чем тот коим обыкновенно пользовался Ремфа. У электрического двигателя сидел Хирам.

Багаж Психеи, состоявший из всех платьев подаренных Каитой и Ремфой, был уже уложен.

Наконец, появилась она сама и, после дружеского прощания с Верховным жрецом, вошла в лодку и села на скамью, прикрытую от солнечного жара палаткой. Затем воздушный аппарат как птица взвился на воздух и направил свой полет на север.

— Длинный путь предстоит нам? — спросила Психея своего спутника?

— Довольно длинный. На ваших железных дорогах на это понадобилось бы три дня, — ответил, смеясь, Хирам.

— А нам сколько времени нужно?

— О! Это зависит от скорости полета. Если я пущу аппарат во всю силу, на какую он способен, то нам понадобится не более трех часов. Но так как Учитель приказал мне лететь не слишком быстро и не подниматься очень высоко, чтобы ты имела возможность видеть красивые места, то я буду уклоняться несколько в сторону, а потому рассчитываю прибыть не раньше, как часов через десять, т.е. завтра на рассвете.

Тронутая этим новым знаком внимания к ней Ремфы, Психея умолкла. Думая о нем, она любовалась разнообразной панорамой, развертывавшейся под ними.

Гористая местность, окружавшая столицу планеты, сменилась обширными равнинами, покрытыми всюду богатой растительностью и прорезанными реками и озерами. Далеко внизу виднелись города.

В каждом из них было по храму, которые сразу можно было отличить благодаря их обширным зданиям, обязательно возводимым на какой-нибудь возвышенности.

Затем показалось море, по величине почти равнявшееся Средиземному: но наступила уже ночь, и Психея могла только рассмотреть, что они летели над необозримым водным пространством.

Воздух засвежел, и Психея надела меховую накидку, подаренную ей Каитой. Спать ей вовсе не хотелось; она снова заговорила с Хирамом и спросила: давно ли он живет на Дангме.

— Нет, не очень давно. Это только мое второе воплощение здесь.

— И ты уже удостоился стать учеником Ремфы?

— Последняя моя жизнь на Земле, видишь ли, была особенно тяжела. Я жив во время последнего гонения на христиан. На моих глазах погибли все мои близкие, но вера моя не ослабела; долгие годы я вел жизнь пустынника, а, наконец, и сам претерпел мучения. Итак, я имел случай выказать полное отречение от всех земных благ и освободиться постом, молитвою и уединением от оков телесных. Моя горячая вера дала мне силу восторжествовать и над презрением толпы и над ужасными муками тела.

В пространстве я был принят моими друзьями, один из которых, мой покровитель, был уже воплощен на Дангме. Он получил позволение взять меня с собой и вот, после строгого приготовления в атмосферы моей новой родины, я, наконец, воплотился здесь. Душа моя была уже полна божественного огня, выработанного страданиями и верой, а потому я был в силах с успехом выдержать мое первое воплощение. Теперь же, во вторую жизнь, я и удостоился быть принятым в ученики Верховного жреца.

— Хотела бы я знать, почему Господь, ради достижения необходимого для нас совершенствования и очищения, налагает на нас столько страданий, — со вздохом пробормотала Психея.

Хирам покачал головой.

— Меня даже удивляет, как можешь ты об этом спрашивать? — неодобрительно сказал он.

— Ты знаешь прекрасно, что Господь для славы Своей не нуждается в наших страданиях, а нужны они нам самим, чтобы испытать силу нашей души, нашу энергию, способность сосредоточиваться и вызывать из нашего существа скрытый в нем божественный огонь. Чтобы вновь стать той искрою чистого огня, какою она изошла от Создателя, нашей душе нужно сжечь приставшие к ней частицы плоти; а этого мы можем достигнуть только экстазом, вызвав порыв того же божественного огня. Ты сама отлично знаешь, что не богатство и не материальное благополучие, с его эгоистичной ленью, приводят людей к этой цели...

— Ты прав, Хирам! Только постыдная боязнь ожидающих меня испытаний могла внушить мне такие глупые речи.

Хирам пожал ей руку и стал говорить ей о Ремфе.

Он рассказал несколько случаев, выставлявших на вид ум и доброту Верховного жреца.

Затем, по просьбе Психеи, он пустил свой воздушный корабль во всю силу, причем прибавил, что царь, маги и некоторые посвященные располагают еще более быстроходными аппаратами, благодаря особому виду электричества, которое умею выделять, но пользование которым, воспрещено всем другим. С помощью той же могущественной силы, они сообщаются непосредственно с "посвященными" Земли, Юпитера, Сатурна и других планет; но способ этих междупланетных сношений был неизвестен Хираму.

К Психее вернулось ее хорошее расположение духа. Она поужинала фруктами с пирожками и даже заснула.

Разбудил ее Хирам.

— Посмотри, Психея! Мы приближаемся к цели нашего путешествия, — сказал он, дотрагиваясь до ее руки.

Психея быстро выпрямилась и с любопытством оглянулась кругом.

Воздушный экипаж летел теперь над обширной зеленеющей равниной, охваченной на горизонте цепью высоких гор и изобиловавшей лесами и реками.

Скоро показался громадный город, строения которого, закутанные в кущи садов, едва были видны. На окраине города, господствуя над всей долиной, высилась громадная гора, на вершине которой виднелся храм и дома вроде тех, какие она видела в столице. Но все внимание Психеи привлек на себя нижний город.

Постройки напоминали все роды и стили архитектуры, начиная от массивного дворца богатого вавилонянина и кончая виллой во вкусе эпохи Возрождения, или неуклюжей и мрачной казармой, которую на Земле современная строительная спекуляция набивает несчастными обывателями больших городов.

— Да этот город настоящий архитектурный музей! Неужели его выстроили земляне? — смеясь, сказала Психея.

— Конечно, так как здесь, хочешь – не хочешь, а нужно все делать самому. Только у них это делается не так мирно, как у нас, — тоже со смехом ответил Хирам. — По поводу каждой постройки у них бывают несогласия: каждый дает советы, но никто не хочет помочь.

— Другими словами – никто не хочет работать?

— Нет, работать-то работают, так как сытым и одетым хочет быть каждый; только на труд они смотрят, как на наказание, и помогают соседу скрепя сердце.

— Куда же ты отвезешь меня? В самый город? К кому?

— Нет, я отвезу тебя к Атоиму, а уж он познакомит тебя с нижним городом. К тому же еще слишком ранний час, а здешние обыватели любят-таки поспать, и потому ты явилась бы теперь очень некстати.

— Но, может быть, Главный жрец тоже еще отдыхает?

— О, нет! Он, как и все наши, встает с зарей.

В это время они пролетели пространство, отделявшее их от города, и воздушный экипаж спустился у обширной террасы, от которой каменная лестница вела к дворцу, окруженному садами.

Хирам остановил аппарат и провел Психею в прилегавшую к террасе залу.

Здесь у стола работал высокий и красивый молодой человек, который тотчас же встал, как только на пороге появились гости.

— Добро пожаловать, Психея! Ремфа предупредил меня о твоем приезде, и я с удовольствием покажу тебе нашу колонию, — любезно сказал он, дружески приветствуя Хирама.

Хирам передал ему поручение Ремфы и затем простился, объявив, что должен немедленно же вернуться в столицу.

— А когда же ты приедешь за мной? — с оттенком беспокойства спросила Психея.

— Когда прикажет учитель, — с улыбкой ответил тот.

Оставшись со своим новым покровителем, Психея спросила, где она будет жить.

— Я сейчас покажу тебе комнату, которая всегда будет в твоем распоряжении, и прикажу принести туда твой багаж, — ответил Главный жрец.

На его призыв явился служитель, похожий на таких, каких Психея видела в столице, и унес красивую корзинку с платьями путешественницы.

Окна комнаты, предназначенной Психеи, были обращены к долине, на которой раскинулся нижний город. Атоим указал на него и сказал с улыбкой:

— Ведь ты приехала сюда, чтобы видеть, главным образом, своих земляков? Не правда ли? Сегодня же я познакомлю тебе с некоторыми из именитых граждан. У одного из них ты, вероятно, и поселишься. А теперь пойдем! Я познакомлю тебя с моей женой.

Супруга Главного жреца очень ласково приняла свою гостью. Это была молодая, красивая женщина, а двое детей ее напоминали херувимов.

Когда Атоим удалился, хозяйка усадила Психею в тени цветущих деревьев и, разговаривая с ней, следила за игрой детей.

— Твой муж сказал, что познакомит меня сегодня с несколькими гражданами нижнего города. Разве они бывают у вас, как у равных? Мне казалось, насколько я поняла, что между вами существуют только официальные и притом натянутые отношения, — с любопытством спросила Психея.

— Увы! Это почти так и есть. Земляне нас недолюбливают, хотя каждый из них имеет право всегда явиться к нам и смело может рассчитывать на хороший прием. Но они считают нас угнетателями и бывают у нас только по необходимости.

— Значит и сегодня их приводит сюда необходимость?

— Да! В храме будет происходить благословение молодого человека и молодой девушки, которые желают сочетаться браком с нашими. Но для этого они должны приготовиться и пройти наши школы. Когда они с честью вынесут испытание, и трудом да подавлением своих слабостей достигнут необходимой степени очищения, только тогда окончательно освещается брак.

— Вот уже никак не думала, что подобные браки допускаются у вас! Каким же образом земляне, всегда избегающие вас, могут влюбляться в существа, которые именно не симпатичны им своим превосходством?

— Я говорила о массе народной, — заметила жена Главного жреца. — Но между ними тоже встречаются трудолюбивые люди, ценящие гармоничный покой нашего быта и стремящиеся достигнуть его. У них особо отведенное место в храме, и они постоянно бывают на нашем утреннем богослужении, присутствуют на уроках в школах и ведут замкнутый образ жизни, отдаваясь труду и молитве. Благодаря этому, они и их семьи пользуются цветущим здоровьем. Если даже кого-нибудь из них иногда поразит болезнь, то ее легко излечить и избавить их от горя потерять близкого человека. Из этой среды разумных людей и являются ищущие брачных союзов с нашими семьями.

Наша раса красива, а при постоянных встречах с нами, любовь закрадывается в сердце девушки или юноши и часто вызывает взаимность. Тогда они обращаются к Главному жрецу с просьбой поместить их в школу, а вместе с тем празднуется их обручение.

— На такой-то, именно, церемонии я буду сегодня присутствовать?

— Да!

— Как я счастлива! Такие случаи, должно быть, очень редки? — прибавила Психея.

— О, нет! Они довольно часты, хотя, конечно, относительно. По большей части земляне строптивы и всегда недовольны. Воспоминания вызывают вечные сожаления о прошлом, а потому они и предаются, по мере возможности, своим прежним страстям.

Обжорство, разгул, тунеядство и скупость, не говоря уже о страшном эгоизме и тщеславии, процветают среди них в полной мере.

— И им позволяют это?

— Как же им запретить? Они свободны в известных пределах, за которыми, однако, их пороки стали бы уже опасными для всех и вызвали бы расстройства в атмосфере. До известной степени, они вольны делать, что им угодно; причем, конечно, должны нести все последствия своих поступков, вроде дряхлости и немощности, как результат излишеств.

— И они рано умирают, конечно?

Жена Главного жреца улыбнулась.

— У нас умереть не так легко, как на Земле. Напротив, у нас порочные люди живут очень долго. Достигнув, так сказать, пределов старости, их жизнь как бы останавливается на долгие годы. Они живут вдвое дольше других. И то время, когда они уже не могут больше грешить и наслаждаться, они вынуждены употреблять на самоисправление и на то, чтобы учиться молиться, да изучать оккультные силы, великие законы которых они так легкомысленно нарушали. Только тогда они и могут умереть. Их пример уже не одного остановил на пути греха. Это у вас, на Земле, слепы настолько, что воображают, будто со смертью все кончено и избегнута всякая ответственность, а душа непременно обретает покой.

В тот же день вечером, Темеза, супруга Главного жреца, повела Психею в храм, который по архитектуре и убранству походил на столичный, но только был меньших размеров.

В храме все было приготовлено к церемонии. Повсюду на треножниках курились ароматы; по пути шествия поставлены были цветы; завеса первого святилища была поднята, и в глубине его виднелся престол, по обеим сторонам которого сгруппировались мужская и женская школы.

Среди девушек стояла в белом наряде, прекрасная как греза, невеста-дангмарянка в ожидании своего жениха; среди юношей стоял дангмарянин и тоже дожидался своей невесты.

В храм вошли оба поезда обручающихся.

Обитатели нижнего города были богато одеты, но в их костюмах была такая же забавная смесь разнообразных эпох, как и в их постройках.

Психея заметила также, что земляне были меньше ростом и не так красивы, как дангмаряне. В глазах их, тусклых и лукавых, светилось беспокойство и какой-то душевный разлад, производивший крайне неприятное впечатление.

Когда оба кортежа дошли до возвышения, из второго святилище вышел Главный жрец и став перед жертвенником сделал знак приблизиться жениху из среды землян. Благословив его, он сказал:

— Любовь внушила тебе стремление к серьезному испытанию. Ты хочешь научиться, как надо осиливать свои страсти и вызывать из божественного очага твоей души свет, который озарит тебя и поможет совершенствоваться?

Мы счастливы, видя твое решение, и с радостью принимаем тебя. По мере сил готовы мы помочь тебе; но прежде, чем благословить твое обручение, я хочу сказать тебе несколько слов.

Область души – мир не материальный; силою таящегося в ней божественного огня она должна победить хаос тяготеющих над нею стихийных сил и выйти из царства мрака на истинный свет. Страдания, сопровождающие эту работу очищения, конечно, временные, но они необходимы, чтобы изощрить ум и помочь обуздать в человеке зверя, который так силен, что зачастую заставляет людей забывать честь и долг.

Ты хочешь вырваться из оков плоти, познать мировую гармонию, изучить великие законы, управляющие вселенной, и стряхнуть с себя прах, запятнавший твой духовный покров? Если ли цель лучше и благороднее? Какая победа дает более удовлетворения? Что бросаешь ты позади? Пустое тщеславие и минутные наслаждения, которые оставляют после себя лишь пресыщение, отвращение и душевный разлад. Ведь земные наслаждения истощают, утомляют душу и тело, тогда как духовная работа обновляет и дает тебе новые силы. И ты можешь безмерно пользоваться божественным источником, который течет в глубине твоего существа, но которого ты не знаешь, так как шипы и тернии плотских вожделений не пускают тебя к нему.

Все, что я сказал, очень просто, и справедливость моих слов вы испытали на собственном тяжелом опыте.

Все вы должны бы быть рады избавиться от земного ада, чтобы в нашем благодатном мире отдаться умственному труду и наслаждаться существованием, чуждым всех материальных забот. Но, увы, к сожалению, в действительности это не так!

В наш мир чистоты и гармонии вы вносите ваши страсти и лицемерие, словом, весь сумбур ваших недисциплинированных душ.

Атоим пытливо окинул взглядом толпу землян.

— Неужели так приятно ненавидеть, бороться и вырывать друг у друга кусок насущного хлеба? Неужели приятно отнять жизнь или устранить человека со своего пути? Разве уж такая привилегия скрывать преступные мысли за своим лбом и замышлять бесчестные деяния или измену?

На Земле люди живут, не зная, что таят предательские глаза, которые им улыбаются, и лживые уста, всегда готовые поцелуем прикрыть клевету, затаенную злобу и презрение; чтобы разобраться и суметь отличить друга от недруга, у них пока одно средство – животный инстинкт!

И в этой томительной борьбе зла со злом душа колеблется, волнуемая страстями, заглушающими божественный свет и стремление к идеалу. Остается одна лишь плоть – этот деспот, издевающийся над всем, что свято и чисто, и влекущий человека в бездну страданий и тяжких искуплений. — Счастлив тот, кто найдет в себе силы сорвать телесные оковы и бежать от этого ада.

Итак, брат мой, да поддержит тебя Господь в твоем добром намерении. Пади ниц и молись, чтобы мужество твое не слабело, и что бы – очищенный и счастливый, достиг цели, к которой стремишься.

Психея с все возраставшим волнением слушала речь Главного жреца и не спускала глаз с толпы, на лицах которой отражались самомнение, упрямство и затаенное неудовольствие.

Как знакомы были ей, по Земле, эти ядовитые, жестокие взгляды, оскорбительные, глумливые усмешки – предвестники обидных слов, которые топтали в грязь все, чему она поклонялась, издевались над ее верованиями и осмеивали ее лучшие стремления...

И вспомнила она все, что перестрадала, пока, наконец, деспотизм отца не вынудил ее бежать из этого мира.

Она закрыла лицо руками. Буря закипела в ее душе. Проснулась все горе, все разочарование прошлого, и хлынули слезы.

Дрожащий, тягостный звук пронесся по храму, слово струны эоловой арфы порвались в раздирающем сердце аккорде; то был вопль страждущей души – целая гамма горьких чувство, разбитых надежд и отчаяния земного духа.

Атоим обернулся и участливо взглянул на Психею.

Жених, молившийся на коленях, вздрогнул, по толпе пронесся тихий говор.

Подойдя к своей гостье, Главный жрец положил ей руку на голову.

— Успокойся, бедное дитя мое, и отгони тяжелые воспоминания! Горестное волнение твоей мысли ясно доказывает, как много ты страдала. Но позволь заметить тебе, что на прошлое следует смотреть иначе. Каждая рана, которую разбередила твоя мысль, есть ступень, на которую ты поднялась; это шаг к освобождению. Все мы шли этим тернистым путем; но взгляни: страдание обратилось в опытность, а нерешительность сменилась покоем и ясной гармонией.

Поток живительного тепла успокоил и укрепил Психею, и она подняла голову. Светлый и добрый взгляд Атоима, устремленный на нее, как луч солнца, окончательно согрел и утешил ее.

Страшно сконфуженная своим порывом, она сказала, краснея:

— Прости меня, благородный Атоим, что я так неосторожно смутила торжество церемонии. Прошу также прощения у обрученных и у всех собравшихся здесь братьев.

— Ты ничего не смутила, но только вызвала в душе каждого присутствующего аналогичные воспоминания, а это только сильнее должно укрепить нашего брата в его добрых намерениях.

Подойдя к жениху, Главный жрец взял его руку и надел на палец кольцо, украшенное драгоценным камнем.

— Этот камень, — сказал он, — всегда будет отражением твоей духовной жизни. Чем чище будет твой дух, а ум развитее, тем ярче будет блеск камня, а вместе с тем увеличится та целебная и жизненная его сила, которую он будет изливать на тебя. Если же, напротив, ты падешь духом, и душа твоя будет смущена нечистыми страстями – камень потускнеет, и вместо потока тепла ты почувствуешь леденящую тяжесть своего несовершенства.

С этим кольцом ты получаешь первый символ посвящения. Будь же достоин его! Несомненно, на своем пути ты встретишь искушения и борьбу, мрачные мысли будут осаждать тебя, так как ты – человек, и тебе трудно будет сразу победить и подчинить свою природу.

Но ты должен оставаться твердым. Искушение всегда предшествует очищению. В этом таинственном камне ты найдешь руководителя. Он будет предупреждать тебя о приближении опасных сил и поддержит на пути к спасению. Научись читать в его блеске и аромате вибрации своей собственной души.

По знаку Главного жреца подошла невеста. Атоим вложил ее руку в руку жениха и произнес краткую молитву, призывая на юную пару покровительство небесных сил. Затем обрученные поцеловались.

— Иди, мой возлюбленный, к своим братьям-ученикам. Я буду молиться Богу, чтобы он поддержал тебя, дабы, по истечении срока, мы соединились навсегда.

Сделав дружеский знак рукой, девушка исчезла за завесой боковой двери, а юноша вмешался в толпу учеников. Его обнимали и поздравляли, называя братом.

Затем приблизилась вторая пара.

Невеста поднялась по ступеням и преклонилась перед Главным жрецом. Она была стройна, с нежными детскими чертами лица. С благоговением и с восторгом выслушала она речь Атоима об обязанностях женщины и об усилиях, какие должна употребить, чтобы сгладить расстояние, которое отделяет ее от ее избранника.

Когда она получила кольцо, жених поцеловал ее, заверяя, что мысль его всегда будет с ней, и что он душой почувствует, если она будет слабеть при земных воспоминаниях.

После этого невеста ушла к своим новым подругам и народ начал понемногу расходиться.

В это время из толпы вышел человек в одежде римского сенатора и подошел к Психее, которая сошла со ступеней святилища и дожидалась Главного жреца.

— Как?! Ты здесь, Валерия, а я об этом ничего не знал! — с удивлением сказала он, пожимая руку Психее.

— Ты, кажется, не узнаешь меня? — с упреком прибавил он, видя ее удивленный взгляд.

Но тут Психея вздрогнула: ей вспомнилось ее прошлое существование в Риме, в царствование Нерона. В то время тот, кого она так неожиданно встретила, был безумно влюблен в нее, но без всякой взаимности. В памяти пронеслись все подробности этого далекого существования, и улыбка скользнула по ее лицу.

— Я тоже никак не ожидала встретить тебя здесь, Марцел! Впрочем, я не живу на Дангме, а только гощу у Ремфы – Верховного жреца.

— А! У этого педанта! — сказал Марцел с презрительной гримасой.

— Можно ли так легкомысленно отзываться об этом великом человеке!

— О! Здесь они все "великие", но также и невыносимые люди. Оставим их в покое. Ты не поверишь, Валерия, как я счастлив снова видеть тебя! Я буду тебя просить непременно побывать у меня, а то здесь чувствуешь себя постоянно точно в школе под надзором наставника.

— Конечно, я приеду. Я даже буду очень рада, если ты окажешь мне гостеприимство в своем доме, так как хочу ближе познакомиться с вашей колонией и узнать, как вы здесь живете.

— Отвратительно! Живем хуже собак; понятно, земных собак, так как здешние настолько драгоценны, что им не смеешь даже дать пинка ногой. Но поедем со мной сейчас же! Все, что я имею – к твоим услугам. Мой дом, как и я сам – у твоих ног. Я буду счастлив, если ты удостоишь принять мое гостеприимство.

— Ты неисправим, Марцел! Строишь мне глазки и забываешь, что я не женщина, а только оплотненный дух!

Психея улыбнулась.

— Итак, я с благодарностью принимаю твое приглашение и приеду к тебе завтра. Сегодня же я утомлена и чувствую потребность остаться одной.

Вспомнив, вероятно, горестный стон, вырвавшийся из ее души, Марцел не настаивал. Он дружески пожал ей руку и, повторив "до завтра!" пошел со всеми к выходу из храма.

В эту минуту к Психее подошел Атоим.

— Я вижу, ты уже нашла старого знакомого, — с улыбкой сказал он. — Я хотел познакомить тебя с некоторыми почетными горожанами, но, видя твое волнение, предпочел отложить это до другого раза.

Когда Психея рассказала ему о приглашении Марцела и своем желании принять его, Главный жрец изъявил согласие. Отлично! Завтра же я прикажу отвезти тебя к нему. Он человек мирный и с добрыми намерениями, несмотря на свое вечное бурчание и манию все критиковать. А теперь пойдем домой. Ты, как я вижу, нуждаешься в отдыхе.

Вернувшись в свою комнату, Психея села у открытого окна и задумалась, грустно смотря на расстилавшийся у ее ног город, утопавший в серебристом сумраке. В окнах и на террасах уже зажигались огни.

Вид этого города ясно напомнил ей Землю, и тяжело стало у нее на душе.

— Скоро, — думалось ей, — она снова увидит эти тяжелые кирпичные ящики, под названием домов. Позабыв этот светлый мир гармонии, она должна будет жить и страдать на негостеприимной Земле среди людей, более диких и жестоких, чем звери.

Животное нападает только, когда голодно, или когда его вызовут на это; оно умертвляет, не мучая. В когтях же жестокого зверя-человека сердце терзается и исходит кровью. Медленно, наслаждаясь конвульсиями агонии, впивается тот зубами в живое и трепещущее тело своей жертвы и обрушивается преимущественно на существа чистые и добрые, мстя им за то, что ему не удалось увлечь их в грязь, где задыхается остальное людское стадо...

И ей суждено нести страшное испытание; испытание решительное, полное искушений и жертв. Каждое из своих чувств она должна закалить: должна платить любовью за ненависть, прощением за оскорбление, не смея, притом, роптать и колебаться в вере, а все перенести и над всем восторжествовать.

Психея вздрогнула при одной мысли, что может ослабеть и тем отдалить свое возвращение сюда. Хоть бы воспоминание у нее осталось об этой светлой стране, где Бог так явно проявляет Свое присутствие, где можно изучить Его законы и познать тайные силы, управляющие судьбами людей. В этом сознании она могла бы черпать силы, чтобы победить ужасное сомнение, которое ей трудно победить, видя, сколько совершается несправедливостей, а гром не поражает виновных.

Психея опустилась на колени и стала горячо молиться, чтобы Бог, по Своему милосердию, даровал ей воспоминание об этом светлом мире, который мог бы служить ей маяком на бурном житейском море, где она будет носиться без руля; она молила дать ей силы утихомирить бури, потрясавшие ее душу...

В эту минуту до нее донесся теплый и ароматный поток воздуха, сопровождаемый гармоничными звуками, и она почувствовала, как чья-то легкая рука нежно коснулась ее лба.

Психея подняла голову и вздрогнула; перед ней стоял Ремфа, или, вернее, его прозрачная тень.

Из поднятой руки его струился серебристый свет, который наполнял все ее существо, внушая ей спокойствие и доверие.

Психея вскочила, желая схватить руку Ремфы, чтобы поцеловать ее, но встретила одну только пустоту, и ее охватил страх.

— О, Ремфа! Явился ты ко мне живым или мертвым?

Легкая улыбка скользнула по лицу видения.

— Я сам! Или вернее, я – мысль того существа, чей облик ты видишь перед собой. Осязаемое тело – не что иное, как скорлупа, в которой заключена психическая искра. Я почувствовал твое смущение, твои сомнения и земные воспоминания, осаждавшие тебя, и явился на помощь. Не бойся, не складывай оружия раньше боя. Лишь соприкасаясь со злом, испытывается добро. Как мрак рассеивается лучами солнца, так и душа, полная внутреннего света, не даст себя объять бушующим вокруг беспорядочным страстям. У тебя есть крылья, Психея, а ты отчаиваешься! Крылья эти – молитва, вера и знание.

Ведь это – свобода и сила в безграничной области мысли, за пределами телесной тюрьмы, вдали от мелочных интересов и мимолетных наслаждений лукавых и себялюбивых окружающих тебя людей.

Соприкосновение с ними может оскорбить тебя, но, надеюсь, никогда не заставит тебя пасть: ибо, каково бы ни было твое страдание, ты будешь одарена драгоценными духовными дарами.

Твое тело, насыщенное чистыми токами, никогда не будет давить твое души, как у несовершенных существ; ты будешь видеть обитателей пространства – посланников света, которые поддержат тебя и служителей зла, влекущих в бездну извращенную и колеблющую толпу. Своими духовными чувствами ты будешь распознавать добродетель и порок и услышишь гармонию сфер. Экстаз распахнет перед тобой завесу, скрывающую прошедшее и будущее. Чего же тебе бояться?

— Я больше ничего не боюсь! Клянусь тебе, о, мой возлюбленный покровитель, то эта минута слабости была последней! Я знаю, что ты не покинешь меня. Я хочу победить слабости души и тела, чтобы вернуться к тебе.

Видение сделало дружеский знак рукой, затем стало бледней и, наконец, совсем растаяло в воздухе.

Мысль Верховного жреца отлетела обратно к нему же.

 

Глава IX

 

Когда Психея проснулась на рассвете, она почувствовала себя такой свежей, веселой и исполненной мужества, что все ее вчерашние предчувствия показались ей постыдным ребячеством.

Она присутствовала на утреннем богослужении, завтракала с Атоимом и его женой, а затем стала собираться к Марцелу.

По приказанию Главного жреца, один из учеников уже готов был сопровождать ее.

После дружеского прощания и приглашения почаще навещать храм, Психея селя со своим новым проводником в воздушный экипаж, который быстро направился к окраинам города.

— Вот в этом доме, с двумя большими башнями, живет твой друг, — сказал ученик, указывая на большое строение, высившееся на холме.

С одной стороны здание было окружено садом, спускавшимся к озеру; с другой – глубоким рвом, наполненным водой. Со стороны равнины это была крепость, обнесенная крепкой стеной с зубчатыми башнями и узкими бойницами; со стороны озера – изящная римская вилла, украшенная портиками, колоннадами и статуями. Смесь двух архитектурных стилей была крайне смешна.

Но вот воздушный экипаж остановился на плоской крыше виллы, и разряженный, раздушенный Марцел, с сияющей улыбкой на лице, подошел, чтобы помочь Психее выйти из экипажа.

— Тысячу раз добро пожаловать, дорогая Валерия! — сказал он, любезно целуя ее руку.

Спутнику же Психее он холодно кивнул головой; но тот, казалось, не замечал неласковости приема, ответил легким поклоном и добродушно подал ему корзинку Психеи.

Затем, приведя в действие аппарат, он поднялся снова на воздух и исчез, как стрела.

Лицо Марцела на минуту омрачилось.

— Дерзкая и нахальная тварь! — пробормотал он, бросая корзину на ложе, стоявшее в тени пурпурного велариума.

— Ах, прости, пожалуйста! Мне следовало бы самой позаботиться о моем багаже! — поспешно заметила Психея.

— Что за пустяки ты говоришь! Всякий рыцарь считает за честь и милость служить даме. Только этот ханжа должен бы сам снести корзинку; ведь они так похваляются своим смирением и услужливостью, — ответил римлянин.

Психея с трудом подавила улыбку, вызванную речью хозяина дома, которая представляла смесь языков, подобную стилям его дома.

Они спустились в роскошно меблированный атриум, и Марцел осведомился у гостьи, не голодна ли она. Когда Психея ответила, что уже позавтракала, он заметил:

— Тем лучше! Тонкий обед, которым мы угостим тебя, еще не поспел. Итак, в ожидании его, я могу показать тебе мой дом, и ты сама выберешь для себя комнату.

— Ты очень любезен, мой добрый Марцел! Я вижу, что ты простил мне прошлое.

— Гм! Некоторая досада за твое бесчеловечное обращение со мной все еще теплится в глубине моего сердца, вместе с моей прежней к тебе слабостью. Я не могу видеть тебя – и не любить, особенно когда ты так красива.

— Ты говоришь это всякому смазливому личику.

— Смазливому личику? Да ты просто очаровательна. К тому же, ты носишь такое красивое имя: Психея! На нашем земном языке это значит "душа".

— Именно! Я – не что иное, как душа – в одежде из воздуха. Ты все забываешь это!

Марцел дотронулся пальцем до ее ручки, выходившей из широкого рукава туники, покачал головой и многозначительно подмигнул:

— Гм! Какой, однако, твердый воздух! Я полагаю, что он достаточно плотен, чтобы любить и осчастливить какого-нибудь беднягу. Но держу пари, что с моей вечной неудачей я явлюсь слишком поздно, и ты уже отдала кому-нибудь свое сердце, может быть, даже этому нахалу – Ремфе.

— Марцел! Если ты хочешь, чтобы мы остались друзьями, то прошу тебя воздержаться от таких выражений о человеке, которого я уважаю больше всего на свете и благодаря которому я здесь, — сказала Психея, краснея и хмуря брови.

— Э! Я, кажется, наступил змее на хвост?

Марцел сделал гримасу.

— Mea culpa! Ремфа – это ангел во плоти, как и все дангмаряне...

Они прошли террасу и длинный коридор, заканчивающийся массивной дверью. Когда последняя открылась перед ними, Психея сразу перенеслась в средние века.

Она очутилась в большой зале с толстыми стенами и высокими узкими окнами, меблированной во вкусе двенадцатого века. В глубине залы, на возвышении, стояло под балдахином высокое кресло с гербом Франции: лилии на голубом поле.

— Можно подумать, что находишься в гостях у короля Филиппа Августа. Для полноты иллюзии недостает только рыцарей, благородных дам и пажей, — с улыбкой заметила Психея.

— Все это ты увидишь на моей свадьбе, которую я рассчитываю скоро отпраздновать. А пока, позволь мне представиться тебе: я отец того короля Филиппа Августа, которого ты хотела бы поселить в этой зале.

— А! Ты, следовательно, был и Людовиком VII? Теперь я понимаю твою фантазию прилепить к своей прекрасной вилле эту башню. Но ты сейчас говорил о своей свадьбе. Я считала тебя женатым и удивлялась, что ты не представишь меня своей жене.

— Я познакомлю тебя с моей невестой. Дельфта очень красивая девушка. Она – настоящая жемчужина среди наших женщин. Так как ей нравится быть экс-королевой Франции, то я буду праздновать свою свадьбу в этом стиле. Мои друзья обещают мне помочь.

Осмотрев замок Марцел, или Людовик VII вернулся со своей гостьей на виллу.

Психея выбрала себе две комнаты в одной из башен, куда тотчас же перенесли ее корзинку.

Вернувшись в атриум, Марцел с видимым нетерпением стал ходить из угла в угол, заглядывая время от времени в триклиниум, где виднелся уже накрытый стол.

— Антоний долго заставляет нас ждать; очевидно, он приготовляет необыкновенно тонкий обед.

— Это твой повар?

— Повар и друг.

Марцел взглянул в окно.

— А! Вот идет, — вскричал он. — Ради тебя, он хочет приодеться. Он очень любит обедать с красивыми женщинами.

— Как? Он будет с нами обедать? Ты сажаешь с собой за стол прислугу? — с удивлением спросила Психея.

— Какие глупости! Это не слуга, а творческая личность. Он готовит из любви к искусству; ему ведь ничего не платят. Кроме того, он человек хорошего общества. Это патриций, бывший друг Лукулла. Позже, он был сенешалем при моем дворе. Но вот он и сам.

В эту минуту в комнату вошел красивый и изящно одетый молодой человек, с закрытым блюдом в руках и, прежде чем поздороваться с Психеей, поставил блюдо на стол.

Когда Марцел познакомил его со своей гостьей, все сели за стол, и Антоний самодовольно объявил, что угостит дорогую гостью более сытным блюдом, чем те, какие она кушала у добрейших дангмарян.

— Во всяком случае, ведь, это не мясо? — с отвращением спросила Психея.

— Увы, нет! От баранины, дичи или страсбургского пирога здесь надо окончательно отказаться. То, что мы будем сейчас кушать, это некоторое животное, по вкусу похожее на раков. Море выбрасывает их на берег. Падая на камни, они разбивают свою скорлупу и тотчас же умирают. Нам позволяют их есть, так как их уже не надо убивать. Собранные свежими, они очень вкусны. Впрочем, ты сама сейчас будешь судить об этом, — ответил Марцел, подавая гостье маленькие ломтики розового мяса, политые очень ароматным зеленым соусом.

— Кушай смело! Ручаюсь тебе, это очень вкусно, так же, как и этот салат и пирог с устрицами. Я их так называю, хотя это совсем не то; их тоже выбрасывает море, и нам позволяют пользоваться. Что же касается салата, то это род огурца. Большие плоды этого растения, которое взращивается на навозе, покрыты белым, как вата, пухом. Под этой оболочкой находится фрукт, красный, как томат, но втрое больше по величине. Вкус его удивителен.

— Дангмаряне гнушаются всех этих кушаний, как мы презираем на Земле тухлые яйца и земляных червей, которых едят китайцы, — со смехом заметил Антоний, — Ну, пусть говорят себе, что хотят; а мы так едим с большим аппетитом.

Разговор стал мало-помалу оживляться. Психея упомянула о вчерашней церемонии и передала свое впечатление.

— Да, все это очень красиво и поэтично, по виду; но, в действительности, это интрига против нас со стороны наших... повелителей - "божественных" дангмарян, — заметил Антоний с неудовольствием.

— Я вас, право, не понимаю, — сказала Психея.

— А между тем, это очень просто! У нас, в колонии не очень-то расположены к браку; во-первых, потому, что мы приносим с Земли предубеждение против этого стеснительного установления, а, во-вторых, потому, что господа дангмаряне, с их наглым вмешательством в самые интимные дела, позволяют себе даже определять число детей, которое мы должны иметь.

— Возможно ли?

—Для них все возможно! Разве не захватили они все должности под тем якобы предлогом, что мы чересчур глупы, невежественны и несправедливы, чтобы с честью нести сопряженные с ними обязанности.

Антоний сжал кулаки.

— Разве такой простой акт, как благословение брачного союза, не мог бы быть совершен кем-либо из наших?

Нет, для этого надо обратиться к их Главному жрецу; а он, во время церемонии, связывает с новобрачными души детей, которые должны родиться от их союза. От него же зависит, будут ли то мальчики или девочки, существа вам симпатичные или нет; так как он, самостоятельно, выбирает в своей кладовой кандидатов на воплощение. И постоянно они награждают нас больше девочками, чем мальчиками, на том будто бы основании, что организм женщины легче поддается воздействию для очищения.

— Но, ведь, и на Земле, — заметила Психея, — нельзя самому выбирать ни души, ни пола ребенка.

— Ну, там, по крайней мере, полагаются на судьбу, а не на выбор какого-нибудь шута горохового. Кроме того, на Земле можно ограничить число детей, а то и совсем не иметь их, если не хочешь. Здесь же совсем другой закон: сколько душ связано во время церемонии, столько и должно их родиться. Это что-то вроде гипнотического внушения. И надо признаться, в храме не скупятся на этот счет! Под тем предлогом, что похвально и необходимо давать большему числу духов возможность воплощаться, они награждают нас шестью, восемью и даже двенадцатью детьми. В действительности же, они делают это для того, чтобы заставить нас как можно больше работать.

— Но тогда зачем же вы женитесь? Разве вас принуждают к этому?

— Нет. Открыто нас никто не принуждает, но у каждого человека есть инстинктивное желание иметь семью и детей, которые продолжали бы его род. Кроме того, здесь любовь так же сильна, если еще не сильнее, чем на Земле.

— Видите ли, Психея, здесь нельзя иметь внебрачную семью, — уже с явным самодовольством вмешался Антоний. — Незаконные связи остаются бесплодными. Незаконнорожденных здесь нет, потому что несправедливо воплощать духов, ради удовлетворения животной страсти.

— Во всяком случае, этот закон должен быть приятен женщинам, мало заботящихся о своей чести, — с улыбкой сказала Психея.

— Да, для девушек; но замужним женщинам прелюбодеяние не выгодно. Любовная связь с посторонним, должно быть, вызывает разложение флюидов, потому что такая дама получает что-то вроде лишаев на всем теле в награду за добродетель. Я не раз пожалел, что на Земле нет подобного закона: как была бы порадована добрая королева Элеонора – бывшая жена моя, — со смехом закончил Марцел.

— Он никак не может забыть своих супружеских неудач, — со смехом заметил Антоний.

— Вы понимаете, прекрасная Психея, что при подобных условиях наши барышни, как и на Земле не хотят оставаться старыми девами. Если они не находят себе муда между нами, то обращают свои взоры на мужчин высшего класса, которые все так красивы, так умны и так противно добродетельны. Тогда они влюбляются в какого-нибудь ученика-дангмарянина.

— Жрецы, как все попы – везде одинаковы. Они вечно жаждут обращать кого-нибудь на путь истинный; если не еврея или еретика, то хоть какого-нибудь беднягу-землянина.

Они тотчас же предлагают такой сумасбродке поступить в их девичью школу, чтобы проникнуться там всеми добродетелями и сделаться достойной избранницей любимого человека. Если она выдержит требуемое испытание, то выходит замуж и должна жить в его семействе, почти совершенно отказавшись от своих родных.

Нам, мужчинам, тоже расставляют подобные ловушки. Красота их женщин уже не одного несчастного заманила в раскинутые сети. Доказательством может служить мой приятель-болван, который вчера обручился. Он положительно с ума сошел по своей красивой невесте, которую ты также вчера видела. Она – племянница правителя, и ей остается только одна ступень, чтобы перейти в высшую касту, а потому ему придется перенести двойное испытание.

— А при подобных союзах рождающиеся дети тоже избираются Главным жрецом? — спросила Психея.

— Всегда! Это общий закон, как для них, так и для нас; по крайней мере, я так полагаю. Во всяком случае, такие смешанные браки очень поощряются жрецами, так как добрые, но еще колеблющиеся духи, которые, по флюидным и химическим причинам, не могут быть воплощены у чистокровных дангмарян или учеников высших ступеней, прекрасно уживаются в этой земной амальгаме и приобретают возможность быстрее совершенствоваться.

Тайна снабжать людей наследниками составляет секрет храма. Но я знаю, что в каждом святилище Главный жрец имеет в своем распоряжении целое депо духов, готовящихся к жизни. Во время церемонии, в ту минуту, когда электрические истечения образуют брачные узы, в святилище начинает звонить колокол: по его звону посвященные узнают количество и пол имеющих родиться детей.

— Как все это интересно! — сказала Психея, слушавшая с большим вниманием.

— Да, я не отрицаю, что здесь наталкиваешься на очень любопытные вещи. Ты сама видишь, что я не совсем невежда, — небрежно ответил Марцел.

— Есть, видишь ли, двадцать четыре книги, содержащие как бы энциклопедию всех знаний. Я проел и изучил только одну из них; другую я перелистал, так как следующий том можно получить лишь тогда, когда усвоишь содержание предыдущей книги, и не только будешь в состоянии ответить на все вопросы, но научишься применять на деле все находящиеся в ней указания.

В этих книгах раскрываются законы, которыми на Земле пренебрегают, считая их простыми, или которых вовсе не понимают.

— Дангмаряне на все лады твердят, что все мы на Земле – слепые невежды, что мы не понимаем даже того, что происходит у нас под носом, что мы не знаем причины самых простых явления, и награждаем именем "ученых" людей, едва разбирающих азбуку природоведения, и не признающих ничего, кроме материи. Эти псевдоученые не имеют ни малейшего понятия о роли духовного начала, столь могущественного в болезнях души и тела, как психические, нервные и, даже, менее сложные недуги.

Могут ли они их безошибочно лечить при таких условиях? Нет, нет и нет – повторяют дангмаряне. Великие земные ученые бродят в потемках, ощупью, обманывают себя вместе с другими, и сами на каждом шагу наталкиваются на загадки. А почему? Потому что они не хотят допустить существование невидимого мира и изучить законы истечений. Имея в своем распоряжении такие великие силы, как аромат, звук, цвет, солнечные и лунные лучи, они предпочитают пичкать лекарствами, которые часто даже разрушают организм, или, излечивая одну болезнь, вызывают другую.

Громкий смех Антония прервал речь Марцела.

— Простите! — сказал он, заметив удивление обоих собеседников. — Слова нашего амфитриона напомнили мне любопытное рассуждение на ту же тему. Ты знаешь, что наш великий, впрочем, на Земле только, врач был очень болен и что Атоим прислал лечить его одного из своих учеников. Я был в это время там и должен признаться, что ученик этот тотчас же облегчил его состояние.

— Какими средствами? Дал он ему тоже какое-нибудь лекарство, или что-нибудь такое, что напоминало бы нашу фармакопею? — с любопытством перебила Психея.

— О, нет! Их средства можно бы приравнять к нашей земной гомеопатии. Они пользуют соками растений и тоже в минимальных дозах. Впрочем, я сейчас расскажу все средства этого доктора.

Наш собрат страдал сильными болями в желудке и, кроме того, у него опухла одна половина тела, включая сюда и голову. Ноющая боль и колики в больных частях тела были так сильны, что несчастный кричал до исступления.

Сначала он пытался сам лечить себя, но в его положении это было слишком трудно. Видя страдания брата, сестра его полетела к Главному жрецу просить помощи.

Десять минут спустя прибыл юный лекарь, посланный Атоимом, и начал с того, что заставил больного дыхнуть в принесенный им флакон с водой.

Жидкость взволновалась и приняла желтовато-зеленый оттенок. После этого, без малейшего стеснения, он стал перечислять все излишества и нехорошие побуждения доктора, которые, по его мнению, и были причиной его болезни.

— И все это оказалось неправдой? — спросила Психея.

— Нет, правдой, по крайней мере, что касается излишеств. В проверке же мыслей я не компетентен. Но разве можно говорить подобные вещи больному?

Окончив свою обличительную речь и приказав спустить занавеси, ученик-лекарь зажег лампаду, которую принес с собой. Яркий желтый свет залил комнату, и тотчас же послышались какие-то дикие звуки.

Затем он приказал раздеть больного и делал над ним магнетические пассы, а в промежутки давал ему глотать по несколько капель какой-то красной и сильно ароматичной жидкости.

Почти тотчас же больной впал в дремоту, и из всего его тела, преимущественно же из частей, пораженных опухолью, стал выделяться густой, темный пар, прорезываемый то зелеными, то красными зигзагами. Комната же, должен признаться, наполнилась весьма неприятным запахом. Полчаса спустя опухоль окончательно исчезла и боли прекратились.

Тогда дангмарянин приказал открыть окна и зажечь ароматические курения, чтобы произвести дезинфекцию. Больной был перенесен в другую комнату, которую жрец-лекарь осветил ярким синим светом.

Затем из инструмента, употребляемого ими в храме, он стал извлекать нежные и гармоничные мелодии.

— Чтобы восстановить равновесие, — как объявил он.

В это-то время и вздумалось нашему земному собрату затеять с ним ученый спор, который, впрочем, не принес ему чести.

Ответы врача-дангмарянина смутили его. Он не знал, как объяснить истинную причину большей части болезней и настоящее их лечение. В конце концов, ученик заметил:

— Я еще не достиг степени учителя, а между тем, думаю, что доказал уже, что вам нужно много учиться, чтобы вы не повторяли заблуждений ученых-материалистов, которые пренебрегают всем оккультным, отрицают мир духовный и считают тех, кто открывает им новые истины, фантазерами. Они воображают, что их существование имеет только цель – прославить отечество своим невежеством, самодовольно отворачиваясь от всякого необъясненного явления и, заранее, считая его "обманом" или "шарлатанством", вместо того, чтобы изучить его и подумать о новых источниках для своей науки.

— Ну, что же? Я нахожу, что ученик-дангмарянин был прав. Разве наши патентованные ученые не отворачиваются с презрением от всякого открытия, идущего в разрез с их рутиной? На Земле столько смешных примеров такого ученого обскурантизма, что не стоит и перечислять их, — заметила Психея.

— Ты совершенно права. Но оставим эту скучную материю и поговорим лучше о развлечениях, какие мы можем предоставить нашей гостье, Антоний! Помоги-ка мне составить программу, — сказал Марцел, вставая, так как обед был закончен.

Все трое перешли на балкон, куда двое слуг, но человеческой расы, подали фрукты и вино, напоминавшее кипрское.

— Где ты нашел таких слуг, Марцел? Я думала, что здесь надо довольствоваться прислугой из животных, — спросила, смеясь, Психея.

— О! У нас в колонии есть еще немало рассудительных людей, которые не считают унизительным служить бывшему королю Франции. Кроме того, он освобождаются, таким образом, от всякой другой, более утомительной, работы. Так как они не получают жалования, а услуги их очень ценятся, то мы их наделяем всем, что имеем сами.

— Я думал о программе, и вот что я предложу вам, — сказал Антоний, не слушавший их разговора.

— Прежде всего, тебе следует показать своей гостье город, а затем, познакомить ее со своей невестой. Наконец, послезавтра нужно свозить ее в театр.

Видя недоумение Психеи, он прибавил:

— Да, да, у нас есть театр и вовсе недурной. Актеры наши, правда, из любителей, но они работают добросовестно.

— Что же там ставят?

— Разные вещи, чаще всего пародии на дангмарян, на что последние даже не обижаются. Они часто бывают на наших представлениях и от всей души смеются над всем, что на них выдумывают. — Ладно, ладно, — говорят они. — Мы никому не мешаем забавляться. Может быть, изображая нас, вы полюбите наши обычаи и станете следовать нашему примеру.

— Одобряю твою программу и, прежде всего, сделаю с Психеей прогулку по городу. Ты нас подождешь, Антоний?

— Нет, не могу! У меня есть дома дела, и я должен проститься с вами. Но, ведь, вечером ты будешь у Дельфты? Я тоже приеду туда.

Антоний простился и уехал домой.

Марцел объявил Психее, что пойдет переодеться и прикажет приготовить экипаж. Поэтому он просил ее подождать его и прибавил:

— Тебе нет надобности менять свой костюм – ты так хороша в этом платье! И ты, неблагодарная, еще бранишь Землю и говоришь о ее несовершенстве, когда она создала тебя!

Психея погрозила ему пальцем, а он рассмеялся и вышел из комнаты.

Девушка села у открытого окна и стала рассматривать окружавший виллу сад, в глубине которого сверкала серебристая поверхность озера.

Но взгляд ее скоро обратился к высокой горе, на вершине которой, господствуя над долиной, высился город дангмарян.

В прозрачном воздухе, она ясно различала колоннаду храма, его воздушный купол и волшебные дворцы, окутанные садами. Там, в голубом эфире, подобно орлам, жили служители знания, великие искатели истины, могучие победители слабостей телесных и стихий, снисходительные покровители неблагодарной и несовершенной толпы, которую они учили азбуке своего знания, и которая платила им за их благодеяния капризами строптивого ребенка, и всегда была готова восстать против них.

Пока она мечтала, не сводя глаз с дворца верхнего города, вошел Марцел.

Из римлянина он преобразился в короля Людовика VII.

— Как вижу, ты не можешь насмотреться на наших тиранов, — иронически сказал он. — Что за лукавые люди эти прекрасные дангмаряне! Они не только лишают нас свободы, но и похищают у нас сердца и уважение наших дам!

Поглощенная своими думами, Психея не обратила внимания на остроумие Марцела.

— Зачем ты всегда оскорбляешь их, когда они делают вам столько добра. Это меня крайне удивляет, особенно с твоей стороны, так как уже на Земле ты был добрым и справедливым человеком. Тебя-то я уж никак не ожидала видеть среди недовольных.

— Конечно, я – человек мирный; но условия здешней жизни, видишь ли, до такой степени анормальны, что положительно всякое терпение лопается. Здесь чувствуешь себя точно в исправительном доме или в стоячем болоте.

Ни малейшего движения, ни малейшей деятельности или инициативы, сверху донизу. Нельзя ни сражаться, ни ненавидеть, ни забавляться, ни есть, ни пить, ни любить, ни мстить...

Не мстить! Скажите, пожалуйста! Не мстить, когда ежедневно сталкиваешься с такой канальей, как Сатурний, который совратил в христианство моего брата, жену и сына, вследствие чего те все погибли позорной смертью; или когда попадаешь на бездельника, как Раймонд, граф Антиохийский, бывший первой причиной моего раздора с женой Элеонорой! Они же, там запрещают мстить таким негодяям в виду того, что причиненное горе служило мне будто бы испытанием.

— Они правы! Если ты, мой добрый Марцел, желаешь найти мир душевный и достигнуть гармонии чувств, тебе необходимо отказаться от страстей, которые даже на Земле избранные души считают мелочными.

— Совсем это не так уж "мелочно", особенно в стране, где ничего лучшего не представляется, где нет ни должностей, ни почестей, ни войны; так как, под предлогом нашего несовершенства, они завладели всеми должностями. Чтобы мы не портили им их драгоценную атмосферу слишком сильными эмоциями, они низвели нас на степень рабства и осудили на унизительную и бездеятельную жизнь, что я считаю настоящим наказанием.

— Но это вовсе не бездеятельность! Напротив, перед тобой открыт широкий путь полезного труда, который облагораживает душу и развивает ум, — заметила Психея.

— Хороша работа, которую нам навязывают! Вместо того, чтобы развивать способности и чувства, мы должны отдаваться нелепому труду очищения нашего астрала; словом, должны терять время на регулирование флюидных истечений, на изучение звуков, на взвешивание ароматов и, наконец, на извлечение из нас самих, как выжимают сок из лимона, божественного огня, который нужен, видишь ли, для теплоты атмосферы, для излечения больных и на различные научные опыты.

Я не отрицаю, что, может быть, эти занятия очень полезны; но, когда не имеешь к ним призвания, то они страшно надоедают. С моим-то аппетитом, я должен есть ровно столько, чтобы не околеть с голоду, а любить дозволяется только одну женщину, которую дают мне дангмаряне. А если мне нравятся еще двенадцать других?

Ко всему этому прибавь еще воспоминание о прошлом, которое причиняет истинные муки! Я тысячу раз предпочел бы забвение. По крайней мере, тогда я шел бы слепо и не помнил бы хороших минут, когда осыпан был почетом и побеждал врагов.

Здесь же ничего не делаешь и чувствуешь себя ни на что неспособным. В результате, несмотря на великолепный климат, необыкновенное богатство природы и общее благосостояние, чувствуешь себя каким-то отщепенцем и смотришь на наших пресловутых "благодетелей", как на тюремщиков.

— Ты несправедлив к ним, Марцел. Они пользуются своим знанием и могуществом, чтобы исправлять вас и наставлять на добро.

— Покорно благодарю! Особенно, если встречаешь между этими наставниками какого-нибудь бывшего поденщика, или, как это случилось со мной, одного из моих бывших рабов. Представь себе, я встретил здесь негодного Проба – моего раба, который первый посмел внести в мой дом христианство. Я засек его тогда до смерти. Здесь же, он ученик храма, а я должен называть его учителем и смотреть на него, как на высшее существо. Черт меня побери, если подобные вещи можно спокойно выносить!

Ты не только несправедлив, Марцел, но вдобавок еще и неблагодарен! В ряду твоих последовательных существований ты не раз вел жизнь заурядного, подначального человека и перенес много горя и неправды.

— О! О таких жизнях я никогда не вспоминаю.

— Доказательством больше, как они были тяжелы! Только потому, что теперь ты находишься не на Земле, ты жалеешь о ней и презираешь светлый мир гармонии, где нет более нищеты, которую ты не в состоянии был бы облегчить; как нет и безнаказанных преступлений или несправедливостей. Нет, нет, не будь неблагодарным! Откажись чистосердечно от прошедшего и работай для будущего.

Мерцел опустил голову, но почти тотчас же поднял ее.

— Ты права! Здесь, пожалуй, и можно было бы быть счастливым, а я все-таки сожалею о Земле, с ее волнениями, борьбой и страстями; но зато и с успехами, радостями и лихорадочной деятельностью, которая обостряет все способности и напрягает каждый нерв. Я охотно вернулся бы туда обратно. Однако, бросим эти пустые разговоры и поедем лучше кататься.

У входа в дом их ждал небольшой экипаж вроде того, каким пользовался Ремфа. Марцел и Психея сели и быстро помчались по улицам города.

Город был очень велик и, в общем, напоминал столицу. Улицы были широки, обсажены деревьями, и повсюду среди роскошной растительности били фонтаны. Но постройки разнообразием архитектуры производили странное, даже смешное впечатление.

Марцел давал Психее объяснения и называл имена хозяев домов.

— Я называю те имена, которые они носили на Земле. Для тебя это будет понятней, — прибавил он. — Вот взгляни на эти дома...

— Китайские? — с удивлением заметила Психея...

— Один принадлежит китайцу, а другой – японцу. Оба были когда-то воинами и сражались друг против друга. Не знаю, кто из них кого одолел, но они и посейчас ссорятся с утра до вечера.

Японец, который гораздо умней и хитрей соседа, ругает китайца "пьяницей всухую" и насмехается над "великой" Китайской империей, которая подпала под кулак торгашей-англичан, вследствие продажи опиума, которым те их отравляют. Мандарин выходит из себя, и иногда между ними происходят весьма забавные стычки.

— Ах, как красив тот дом! — вскричала Психея.

Перед ними был небольшой дворец в мавританском стиле, тонкие колонны которого, высокие минареты и воздушные арки отражались в большом озере.

— Там живет Саладдин. Он ведет затворническую жизнь и посвящает все сове время науке и поэзии. Я думаю, что он скоро пойдет в ученики к дангмарянам, так как часто посещает храм, и Атоим удостаивает его долгими беседами. Он очень деятелен и удивительный художник. Все скульптурные украшения дворца – его работы.

— Кстати, я уже давно хочу спросить тебя, как вы строите дома и обставляете их. У вас, кажется, нет ни фабрик, ни платных рабочих, а одному человеку невозможно возвести такую постройку, как твой замок и твоя вилла.

— Чтобы ответить на твой вопрос, я должен объяснить тебе всю систему управления нашей колонии, а в данную минуту это отняло бы слишком много времени. Когда мы вернемся домой, я расскажу тебе все, что знаю. За подробностями же ты лучше обратись к Атоиму. Он тебе все разъяснит. Теперь же взгляни еще на эти два строения.

— Ба! Версаль в миниатюре и замок Святого Ангела со штандартом папы – ключами Святого Петра... — с удивлением сказала Психея.

— Именно! В маленьком Версале живет бывший Людовик XIV. Он все такой же чопорный и надменный, как и в былые дни. Случай привел сюда несколько из преданных ему людей и те, по дружбе к нему, создали нечто вроде маленького двора. Он встретил также одну из своих возлюбленных. Благодаря молитве, посту и искуплению, эта несчастная удостоилась быть допущенной сюда и, может быть, была бы воплощена в дангмарянской семье, но несчастный случай столкнул ее с предметом ее былой страсти, и она снова впала в прежний грех...

— Это, вероятно, Лавальер?

— Именно! А в замке Святого Ангела живет один из пап. Мы с ним большие друзья, так как он был моим современником. Жизнь его далеко не из приятных.

Когда он воплотился здесь и достаточно подрос, чтобы постичь воспоминания о прошлом и окружавшую его обстановку, то, видя чудную и плодородную природу, благоухающую атмосферу и необыкновенную красоту людей, а в особенности женщин, он, просто-напросто, вообразил, что попал в рай за свои добродетели. Тогда он смотрел на все сквозь розовые очки и благодушно еще считал себя посредником между Землей и Небом.

Потом ему одели очки другого цвета, дав понять, что он просто глупец, почитаемый такими же, как и он, глупцами; что он никогда не видел и тени Создателя, с Которым, как уверял, находится в самых лучших отношениях, и что на него не только на Небе не обращают внимания, но и сам-то он не более, как нераскаянный грешник, который никогда не исполнял, как следует, своего обета бедности, вечно не ладил с целомудрием и даже здесь не мог уберечься от своего тщеславия.

Когда он еще только стал строить себе этот дворец, над ним уже подсмеивались, так как дангмаряне, несмотря на свое совершенство, обладают очень злым языком. И я предостерегал его быть благоразумным. Однако, несмотря на мои добрые советы, он недавно увлекся и стал утверждать, что он – непогрешимый и святой отец всего христианства. Тогда ему заметили, что подобное уверение требует доказательств, так как иначе оно является просто глупым бахвальством. Ему даже назначили день, когда он должен будет перед всеми доказать свое действительное духовное превосходство над прочими людьми и свою тайную власть.

Я предвижу, что скандал выйдет грандиозный, так как мне уже приходилось присутствовать при подобных состязаниях. Уже теперь я представляю себе "божественную" улыбку Атоима при поражении моего опрометчивого приятеля.

Без сомнения, ни сам Главный жрец, ни другие дангмаряне не будут открыто насмехаться, но мы-то земляне, составляющие большую часть публики, великолепно позабавимся, ибо радоваться несчастью ближнего составляет отличительную черту нашего характера. На подобные собрания мы смотрим, как на самые приятные развлечения.

— Я не понимаю хорошенько, что у вас происходит на подобных состязаниях и каким образом можно доказать или опровергнуть свою святость и непогрешимость, — заметила Психея.

— Ты увидишь это сама. Мы вместе поедем во дворец Правителя. Для тебя вдвойне будет интересно присутствовать на подобном зрелище.

Психея ничего не ответила.

 

Глава X

 

Экипаж углубился в тенистые аллеи парка, украшенные статуями и фонтанами; но все внимание Психеи было поглощено многочисленными встречавшимися прохожими, на странные и разнохарактерные костюмы которых она смотрела с презрением.

Здесь, по всем направлениям скрещивались повозки всевозможных стилей и размеров. Некоторые из них были запряжены животными, похожими на лошадей, другие приводились в движение электричеством.

— Почему ты не пользуешься лошадьми? Насколько помню, ты бы страстным любителем этих благородных животных, — с улыбкой спросила Психея.

— Нет, здесь я предпочитаю электричество. Во-первых, эти лошади с их длинными ногами, обезьяньими лапами вместо копыт, ты это не заметила, и их получеловеческим обликом нисколько не походят на наших чудных коней. Кроме того, с ними больше возни, чем в мое время с крепостными. Управлять же надо словами, так как они понимают человеческую речь, и, Боже сохрани, их ударить! Одним словом, я предпочитаю электрический двигатель. Но здесь нам надо выйти! По аллее мы пойдем пешком.

В длинной крытой галерее стоял целый ряд экипажей, куда Марцел поставил и свой. Затем, вместе с Психеей они вошли в одну из боковых аллей, усыпанных красным, синим, желтым и белым песком.

Аллея была обсажена цветами и группами ароматных деревьев, в тени которых стояли скамейки.

Гуляющих было много, и Марцел на каждом шагу раскланивался с встречавшимися знакомыми.

Глаза всех с любопытством останавливались на Психее. Но та ничего не замечала, до такой степени ее внимание заняла эта толпа, казавшаяся ей донельзя жалкой и смешной. Впечатление это еще удвоилось, когда они вышли к большому пруду, вокруг которого двигалась масса гуляющих.

Посредине пруда находился островок, на котором, по всей вероятности, был скрыт оркестр, так как оттуда доносилось пение и звуки инструментов. Весь род людской, от времени своего возникновения имел, казалось, здесь своих представителей. Халдей в тунике с бахромой шел рядом с молодыми римлянами в тогах, с ожерельями и браслетами на руках. Изящный мушкетер времен Людовика XIII вел под руку египтянку в прозрачном плиссированном платье и с клафтом на голове. Перс в длинной одежде, с лазоревой диадемой на голове, явно ухаживал за маркизой. Среди группы тамплиеров, мужчин в статском платье, с цилиндрами на голове и орденскими ленточками в петлицах, и велосипедистов обоего пола, одетых в трико, горячо ораторствовал якобинец во фригийском колпаке.

— Великий Боже! — вскричала Психея, не будучи в состоянии более сдерживаться от смеха. — Да ведь, это настоящий маскарад! Неужели все эти люди не понимают, что они просто смешны в своих костюмах?

Марцел нахмурился, и грустная, горькая усмешка мелькнула на его лице.

— Не суди нас так строго! Воспоминание о прошлом, данное несовершенным духам, волнуемым земными страстями, само по себе составляет испытание. Сколько сцен, комичных и трагических, вызывает оно здесь! Когда в длинном ряде несчастных существований, человек цепляется за какое-нибудь воспоминание о жизни, полной славы, счастья и могущества, стараясь при этом одеждой и обстановкой оживить эту радостную минуту, право, это вполне простительная слабость.

Разумеется, это – ребяческий самообман, но наши учителя нам его не запрещают; они отлично знают, что когда эти духи созреют и сделаются способными совершенствоваться, они сами сбросят смешное тряпье и наденут простые и строгие одеяния дангмарян. Да вот, взгляни налево, на эту группу, одетую в простые белые туники! Все это люди, жаждущие порвать с прошлым и серьезно работать.

— Да, да! Ты прав! Надо их жалеть, а не насмехаться над ними. Право, они так забавны! Взгляни, например, на эту компанию! Ха, ха, ха!..

Психея указала рукой на большую лодку, в которой мирно сидели: брамин, иезуит, египетский жрец, францисканский монах, раввин и мусульманский мулла.

— Как уживаются все эти представители столь различных религиозных верований?

— Не знаю, уживаются ли они, но, во всяком случае, они рассуждают о Боге. Это вопрос, который играл выдающуюся роль в их прошлой жизни.

— Но посмотри! — прибавил он, указывая на другую группу, сидевшую несколько в стороне. — Вон та красивая брюнетка, с круглой короной на голове – это моя невеста. Молодой же человек, в костюме знатного горожанина времен Возрождения – ее брат.

Они подошли и Марцел представил Психею, но невеста приняла ее очень холодно; большие черные глаза враждебно, недоверчиво оглядели стройную и воздушную фигуру Психеи, ее очаровательное, задумчивое и печальное личико и остановились на звезде, горевшей над ее челом.

Психея чувствовала себя очень неловко, так как поняла, что ее ревнуют. Поэтому она постаралась завязать разговор с братом молодой девушки и стоявшим тут же германцем в крылатом шлеме.

В это время Людовик VII или Марцел тихо переговорил со своей невестой, результатом чего была полная перемена в обращении Дельфты. Она сделалась мила, любезна и радушно пригласила Психею к себе вечером.

После оживленной беседы Психея и ее спутник направились домой.

— Вот ты обещал объяснить мне, как вы управляетесь. Расскажи-ка мне это теперь.

Людовик стал было отказываться. Он, видимо, не имел ни малейшего желания говорить о такой скучной и неинтересной материи; но Психея настояла на своем. Полу-шуткой, полу-просьбой она добилась, наконец, того, что ее собеседник успокоился и сам стал смеяться над своим увлечением.

Ты доказала мне, что поговорка Ce que femme veut – Dieu le veut, не потеряла своего значения даже на Дангме, — добродушно сказал он, садясь рядом с ней.

— А теперь расспрашивай обо всем, что тебя наиболее интересует.

— Во-первых, я хочу знать, как вы строите свои дома и как меблируете их? Чем вы живете? Если ли у вас доходы, земля, капиталы, фабрики и прочее?

— Черт возьми! Да ты требуешь от меня целого трактата политической экономии! Впрочем, я постараюсь, как могу, удовлетворить твое любопытство. Но я буду говорить только о нашей администрации; устройство быта дангмарян значительно отличается от нашего, и я могу дать тебе о нем только самые поверхностные сведения.

— Я и не буду мучить тебя этим. Обо всем, что касается дангмарян, я расспрошу Главного жреца, — дружески ответила Психея.

— Вся наша колония состоит из города, который называется городом-крепостью, — начал Людовик VII после минутного молчания. — Название это не совсем верно, так как город не имеет ни рвов, ни крепостной ограды, и окружен обширными, прилежащими к нему землями. А между тем, нам невозможно удаляться от города на произвольное расстояние и переступать назначенную нам границу, так как невидимые электрические преграды отбрасывают назад всякого неосторожного. В отведенных же нам пределах мы можем передвигаться и ходить на работы куда угодно.

Все необходимо нам дает земля: она и кормит, и одевает. Должен сознаться, что изобилие и богатство произведений природы так велико, что их вполне хватает на всех; хотя, надо сказать, что наши земли менее плодородны, чем земли дангмарян, и требуют гораздо большего ухода.

В наших колониях, как, впрочем, и на всей планете, земля принадлежит царю, или вернее, государству; но каждый из нас получает ее столько, сколько ему нужно для прокормления себя и своих. Если же кому земли недостаточно, то за прибавкой надо обращаться или в городской совет, или прямо к Правителю. Но для обработки такой излишней земли надо довольствоваться своими собственными силами – просить помощи запрещено, так как захватывать больше, чем нужно, есть уже жадность, а поэтому делать за нее ответственными посторонних не следует.

— Какой же обработки требует ваша почва?

— О! Совсем не такой, как на Земле. Здесь не нужно ни пахать, ни сеять, а надо только собирать. Некоторые деревья, впрочем, требуют особого ухода и пересадки. Плоды и овощи, для заготовки их впрок, также требуют известной работы: особенно нужна она для тех, кто хочет иметь больше, чем нужно.

— А у вас есть и такие?

— О, да! Являющиеся сюда скряги сохраняют инстинкт копить, подобно белке, которая и в клетке делает на зиму запас орехов, хотя хозяин дает ей пищу вдоволь.

Впрочем, владение землей у нас только временное и меняется, сообразно обстоятельствам: нам прибавляют земли, если семейство увеличивается, или, наоборот, уменьшают, если оно убывает. Эти разделы лежат на обязанности нашего городского совета, который состоит из двадцати четырех членов, избираемых на пять лет.

— Избираемых? Следовательно, выбираете их вы? А как происходят у вас выборы? — с любопытством спросила Психея.

— О! У нас все это делается несравненно проще, чем у вас. Наши кандидаты – все люди от пятидесяти до шестидесяти лет, у которых нет уже прямых обязанностей в отношении семьи; другими словами, такие люди, дети которых уже пристроены, или у которых их вовсе нет.

Выборы происходят публично. Каждый является в Правление и вносит в открытый список имя своего кандидата. Затем, как и у вас, тот, кто получил больше голосов, и считается избранным. Но у нас нет ни выборной борьбы, ни интриг, в виду того, что выборная должность не оплачивается, и не дает ни почестей, ни власти. На нее смотрят как на бремя, избежать которого нельзя. К довершению удовольствия, старшиной или председателем Совета всегда бывает дангмарянин, имеющий власть решать разногласия, если таковые случаются, и право предлагать гражданам сменить какого-нибудь члена Совета, если тот окажется недостойным доверия.

— Какие же обязанности лежат на этих Советах?

— Самые разнообразные! Помимо распределения земли, они наблюдают за исправностью путей сообщения, общественным здравием, содержанием в порядке садов и прочее. Кроме того, они ведут списки браков, рождающихся и умирающих. На них же лежит наблюдение за школами.

— Какие же еще у вас школы? Я думала, что ваши дети тоже ходят в школу при храме.

— Нет, у нас есть свои школы. Только высший надзор за ними принадлежит дангмарянам. У нас есть первоначальная школа и две высших: одна – исключительно для наук, а другая – для ремесел и искусств. Всякий ученик имеет право пройти курс в обеих школах; но одна из них, сверх первоначальной, обязательна для всех.

Как только родится ребенок, старшина Городского совета заносит в список его имя, а рядом с ним краткую выдержку из его прошедших жизней, которые всегда ему известны. По достижении семи лет ребенка посылают в первоначальную школу, где тщательно развивают его способности, сообразно с его прошлым. Затем ученики всех категорий переходят в школу наук, а с творческим уклоном – в школу искусств.

Каждое семейство должно кормить и одевать своих детей, пока они учатся; молодые же люди, в свою очередь, обязаны в течение известного срока служить приобретенными ими знаниями своим согражданам.

Таким образом, у нас есть доктора, химики, маги – не такие маги, как у дангмарян, но все же прошедшие школу магии, архитекторы, инженеры, художники и ремесленники.

Со всем этим народом необходимо жить в добром согласии; ведь принудить их работать на себя невозможно, заплатить нельзя, а можно обратиться только к их доброй воле. В свою очередь, они имеют право отказать в своей помощи только в том случае, если могут мотивировать свой отказ важной причиной. Так как материал ровно ничего не стоит, то важен лишь труд.

С той минуты, как человек женится, он уже не обязан работать на всякого, кто его попросит, в виду того, что все его время принадлежит семье; причем, конечно, никто не мешает ему, по своей охоте, помогать согражданам.

— Все это очень остроумно, — со смехом сказала Психея, — и, должно, быть, очень неудобно для людей сварливых.

— Ты права! Спорщики и сплетники иногда оказываются в очень неприятном положении. Бывают случаи, что подобные господа вынуждены отказываться от постройки дома, или ремонта мебели и прочего, так как никто не хочет им помогать, и от них не принимает услуг.

— А это не излечивало их?

— Нет, излечивало. Редко случается, чтобы подобное отлучение от общества не заставляло исправиться; уверяю тебя, оно гораздо действеннее папского отлучения, и самые закоренелые заканчивают тем, что уступают, так как здесь мы положительно рабы друг друга. Дангмаряне же утверждают, что все это делается для того, чтобы научить нас единодушию, общественности и истинному братству, которое подавило бы наши хаотические инстинкты, взаимное недоброжелательство и рознь.

Теперь возвращусь к твоему первому вопросу относительно возведения построек. Кто желает строить себе дом, обращается с просьбой в Городской совет, который и отводит ему место. Тогда один из наших архитекторов разрабатывает проект, а инспектор-дангмарянин предоставляет в его распоряжение младших работников, электрические машины и указывает место, где можно брать необходимые материалы. Впрочем, у нас строят немного, относительно. Дома у нас большие, вмещают многочисленные семьи и служат нескольким поколениям. Но иногда делают перестройки, когда требуется сооружение в другом стиле. Если дело ведется по хорошему, то, понятно, никто не противится этому.

Не я, например, строил этот замок; я только отделал его по своему вкусу. А стоил его один из современников моего сына Филиппа Августа. Внук этого господина пошел в ученики к дангмарянам и должен был поселиться в храме, а потому и уступил мне его. Виллу же, правда, построил я сам.

Прибытие гостя прервало этот разговор.

Это был молодой еще человек. Он пришел просить у Марцела помощи и совета, так как хотел разбить себе сад; а судили и рядили они так долго, что Психея соскучилась.

Увидев на столе какие-то длинные тетради того шелковистого вещества, которое служило здесь бумагой, она взяла их и не без удивления прочла крупно напечатанный заголовок: «Вестник землян». Это не были стенографические знаки рукописей, какие она видела у Ремфы, скорее несколько измененный латинский шрифт. Буквы были окрашены во все оттенки, начиная от коричнево-красного до пурпурного и зеленого включительно.

— Журнал на Дангме! Очень любопытно узнать какие новости он сообщает, — подумала Психея, с трудом подавляя смех.

Она села и углубилась в чтение.

На первом месте стояла «Официальная часть» – распоряжения Правителя относительно наступающего праздника. Затем шло приглашение граждан на состязание, которое должно состояться во дворце Правителя. В такой-то день и час один из землян – Папа, по одной из предыдущих своих жизней, приглашался доказать на деле свое утверждение непогрешимости.

Далее следовали приказы Городского совета, поименно перечислялись граждане, очередь которых была работать над исправлением дорог и ассенизацией, и делался выговор трем домовладельцам, небрежно следившим за чистотой своих домов, за что совет и присудил их произвести очистку лично.

Потом шли объявления об экзаменах в школах жрецов, докторов и художников разных направлений.

Неофициальная часть состояла из горячей статьи о тирании дангмарян и мелочных придирках, какими они оскорбляют и раздражают обитателей колонии. Далее помещена была язвительная критика официальных распоряжений, причем главную роль играло недовольство присуждением к личной работе провинившихся домовладельцев; это распоряжение, казалось, выводило автора из себя.

Были здесь и новости дня: извещения о бракосочетаниях и обручениях, о поступлениях в школу дангмарян и различных происшествиях.

Сообщалось, между прочим, о каком-то юноше, который вследствие разгульной жизни потерял способность владеть руками и ногами; другой ударил рабочее животное, и оно укусило его, вследствие чего последовала смерть от разложения крови.

Программа развлечений была довольно разнообразна. В театре давалась комедия в трех актах: «Правосудие дангмарян», еще пьеса в одном акте «Наказание» и какая-то драма. Затем шел дебют жонглеров и оставшееся загадкой для Психеи объявление, в котором было сказано просто: «Видения», и она решила попросить потом Марцела объяснения.

Был даже фельетон. Психея с большим интересом прочла первые страницы романа, носившего заглавие: «Прошлое одной души». Здесь в поэтической форме рассказывался целый ряд драматических и разнообразных существований души до ее прибытия на планету.

Марцел, проводивший, наконец, своего гостя, прервал ее чтение.

— Ну что? Как тебе нравится наш журнал? — спросил он.

— Очень интересен! Признаюсь, я никак не думала найти на Дангме журнал. Только меня крайне удивляет, как вы так смело критикуете ваших правителей.

— О! У нас полнейшая свобода слова! Дангмаряне читают наш листок и никогда не обижаются, как не обижаются и нашими театральными пародиями на свой счет.

— Скажи, отчего такая простая мера, как наказание за нарушение гигиены, возбуждает такую ярость? Это просто неприлично, что пишут там, — спросила Психея, указывая на эту статью.

— Мера эта вовсе не так проста, как тебе кажется; хотя, признаюсь, она вполне справедлива. В колонии, видишь ли, очень расположены пренебрегать предписаниями гигиены и взваливать на природу заботы о дезинфекции. Но здесь нельзя жить в грязи и миазмах, которые способны быка убить.

Атмосферные условия планеты не позволяют этого, и малейшая небрежность в этом отношении вызывает заразные болезни. Поэтому требуется строжайший порядок и тщательная дезинфекция; а если хозяин дома не подумал исполнить это дело при помощи наших рабочих животных, но которых лежит вся черная работа, то его присуждают сделать это лично; другим словами, обязывают самого исполнить труд, который он не позаботился заставить сделать других.

Можешь себе представить, как должно быть приятно какому-нибудь бывшему принцу или сановнику чистить самому те места... которые громко не называют!

Психея весело рассмеялась.

— У вас очень оригинальная система наказаний. Она, положительно, начинает интересовать меня.

— О, да! Все это очень интересно. Раз есть преступники – нужны и наказания! Например, большая часть проступков карается одиночным заключением в тюрьме, и от самого наказанного зависит продлить или сократить срок своего ареста.

— В таком случае, я думаю, никто не остается в тюрьме больше часа.

— Ты ошибаешься. Это не так-то легко сделать, как ты думаешь. Нельзя сказать: "С меня довольно, я ухожу!" Нет, надо раскаяться и раскаяться искренно, тогда только этот порыв воспламеняет лампаду, стоящую в нише у дверей. Если пламя продержится, не угасая, целый день, то это означает, что узник воодушевлен серьезным желанием исправиться, и не впадет более в прежний грех. Тогда его отпускают на свободу. Итак, чем скорей он поспешит покаяться, тем скорее его освобождение. Но нам уже время отправляться к Дельфте.

 

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

Глава I

 

Родители Дельфты жили на красивой итальянской вилле, выстроенной в стиле Возрождения, и праздник, который они давали, был во вкусе той же эпохи.

Гирлянды и лампионы украшали сад. Гостей было множество, и общество собралось, видимо, все избранное, так как костюмы, хотя и отличались по обыкновению разнообразием и пестротой, тем не менее, указывали, какое высокое положение занимали некогда в свете их обладатели.

Дельфта приветливо встретила своего жениха с его спутницей и провела их на большую террасу, где собралась большая часть общества, и шел оживленный разговор.

Говорили о новой театральной пьесе, о случившемся скандале и о наступавшем празднике. Все до такой степени напоминало "светскую" жизнь на Земле, что только вид верхнего города, с его волшебной растительностью, указывал Психее, что она находится на другой планете.

Заметив грустный и задумчивый взгляд своей гостьи, Дельфта хотела занять ее, села рядом и стала называть ей присутствующих, сопровождая их довольно язвительными характеристиками.

Психея улыбалась и хотела даже заметить, что на Дангме ожидала больше снисходительности к слабостям ближнего, но воздержалась.

Чтобы переменить разговор, она спросила про некоторые подробности спектакля, о котором прочитала в журнале.

Дельфта видимо оживилась.

— У нас тоже есть развлечения. Ты увидишь все это после карнавала, который начнется после Праздника мертвых. Тогда же состоится и моя свадьба. Слава Богу, что можно хоть как-нибудь развлечься; иначе на этой жалкой планете оставалось бы только повеситься.

— Как Праздник мертвых? Да ведь он уже закончился, — заметила Психея.

— Да, он закончился у дангмарян, а наш празднуется позже. Сначала нужно очистить атмосферу от избытка электричества, которым она насыщена, и которое слишком сильно для наших вызываний.

Мы пользуемся этим временем, чтобы сходить на могилы близких и на короткое время повидаться с ними; но вообще вход на кладбище дангмарян нам запрещен.

— Почему?

— Потому что каждый из нас тотчас пал бы мертвым. Во все продолжение их праздника нам запрещено входить в храм.

— Следовательно, вы празднуете отдельно ваш праздник? А ваши усопшие тоже оплотняются и проводят с вами неделю?

Дельфта вздохнула.

— Увы, нет! Мы слишком слабовольны, чтобы снабдить их силой на такой долгий срок. Вообще, наши усопшие находятся в менее благоприятных условиях. Так, нам не позволено сохранять их тела неприкосновенными, во всей их красоте, как сохраняют своих покойников дангмаряне.

— Что же, вы их погребаете, как у нас?

— Нет, здесь все делается по-другому! Когда кто-нибудь умирает, жрец-дангмарянин свидетельствует его смерть и прибивает к двери карточку, на которой значится, что такой-то член поименованного семейства вычеркнут из числа живых.

Три часа спустя приходят ученики храма и уносят на ложе труп в подвал, каких много близ наших храмов мертвых. Это большое и темное подземелье, обтянутое черным и наполненное большими сосудами с совершенно особенными водяными растениями, которые культивируются в храме и семенами, которых владеет один только Главный жрец.

Когда труп или трупы, если их несколько, положены и молитва совершена, все удаляются, а подвал запирается.

Три дня спустя родственники, друзья и знакомые покойного собираются в его доме и оттуда торжественной процессией направляются к склепу, неся погребальную урну и пьедестал к ней. Все одеты в белое, увенчаны цветами, идут с зажженными восковыми свечами в руках, а впереди процессии несут большой крест, посередине которого прикреплена металлическая птица, напоминающая голубя, отлично сделанная, точно живая. Это символ души человеческой, пригвожденной к вечности и жаждущей охватить бесконечность, которая расстилается перед ней по всем направлениям.

Урну и пьедестал к ней несут глава семьи и ближайшие родственники. Урна обыкновенно бывает большая и всегда представляет драгоценное произведение искусства; часто даже сам покойный изготовляет ее при жизни, а иногда, если он жаждал посвящения и учился в храме, ее делает для него один из его учителей-дангмарян, что особенно ценится, ввиду необыкновенного совершенства их работы.

Когда открывают склеп, то, кажется, сначала, что покойный будто исчез, и ложе пусто. Когда же откидывают драпировки, то находят мумию покойного, но в миниатюре.

Чтобы разъяснить тебе это странное явление, я должна сказать, что воздух этого подземелья, в связи с ароматом растущих в нем неизвестных водяных цветов, имеет свойство поглощать всю влажность и сжимать тело, не изменяя черт лица.

Когда все простятся с мумией, присутствующий на этих церемониях жрец кладет ее на вышитую подушку, принесенную родными; затем ее опускают в урну, крышку запечатывают, и жрец прикладывает к ней печать храма. На ножке урны гравируют имя покойного и время его смерти. Затем торжественно, с пением, урну относят в храм мертвых и ставят в нишу, которую семейство, по своему желанию, убирает живыми или искусственными цветами.

— Храм мертвых находится в самом городе?

— Нет, немного повыше. У нас уже два таких храма. Один, очень древний, уже совершенно полон; другой, которым мы пользуемся теперь, почти наполнен, а третий – мы строим. Как-нибудь я покажу тебе эти великолепные сооружения. От них веет чем-то мрачным, но величественным. Уверяю тебя, что невольно проникаешься сознанием своего ничтожества там, где полновластно царит великий закон превращения, красноречивее всякого оратора доказывающий нам совершенное равенство всех перед смертью, начиная от земляного червя и заканчивая любым гениальным человеком. Природа создает формы, а в известный момент разбивает и вновь переделывает их.

Дельфта умолкла и, обратив свой взор на верхний город, на минуту задумалась.

— Вот уж никак не думала, что ты впадешь в меланхолию! Ты всегда так беззаботно весела! — заметила Психея.

— Правда, я весела и люблю жизнь с ее радостями, но позабыть совершенно про смерть не могу. Особенно часто я думаю о ней с тех пор, как потеряла любимую сестру, — со вздохом ответила Дельфта. — Я не раз говорила об этом с Темезой. Она уверяет, что чем делаешься совершеннее, тем смерть менее болезненна и внушает менее ужаса.

— Конечно, она права. Чем более мы понимаем законы, управляющие нашим существованием, тем менее кажутся они нам ужасными. А кто же, скажи, строит у вас все публичные здания, как, например, храм мертвых?

— Храмы мы строим все сообща. Это почетная работа, к которой призывается вся колония, даже женщины. У всякого своя очередь, и каждый должен отработать неделю.

Ученики наших художественных школ, под руководством архитектора из дангмарян, заведуют работами. Для других публичных работ, как-то ремонт дорог, поддержания садов и других простых работ, используются животные. При постройке же храма мертвых мы считаем за честь все делать сами.

— А это не тяжело для тех, кто не привык к подобным работам?

— Нет! Каждый ведь работает сообразно своему знанию, силам и способностям, проходя, так сказать, в теории и на практике курс архитектуры. Да и материалы здесь легче и удобней, чем на Земле, а инструменты гораздо совершеннее.

Так, например, из скал, дающих тот, похожий на перламутр, материал, который заменяет здесь глину, вырезают острым, как бритва электрическим аппаратом большие кубические глыбы, рассчитанные на известное количество кирпичей; глыбы эти доставляются на место и там уже разрезаются на кирпичи таким же электрическим аппаратом, только меньших размеров.

Другие кирпичи изготавливаются из смолистой массы, которая охлаждаясь, принимает вид эмали той или иной окраски.

— А как же эта смолистая масса приготовляется?

— Она не изготовляется в полном смысле этого слова, а обрабатывается только вещество, добываемое из мертвых деревьев. С течением времени эти стволы превращаются в пористую и очень смолистую массу, которую приносят из леса в больших корзинах, кладут на каменный полированный стол, смоченный ароматным маслом, и прессуют, окрасив предварительно в желаемый цвет.

— А это не портит рук? — спросила Психея.

— О, нет! Окраска делается кистью. Затем кирпичи переносятся в герметически закрытую, также электрическую печь; а через десять минут, вынимают совершенно готовыми великолепные кирпичи, похожие, например, на рубин, аметист, топаз, бирюзу и прочее.

Если желают, чтобы масса была прозрачна, как хрусталь, то прежде чем положить кирпич в печь, его поливают составом, вроде крепчайшего винного спирта. Тогда пористая масса шипит, как негашеная известь и после обжигания становится прозрачной. Если перед тем положить в полужидкую еще массу цветок или мертвое насекомое, то они кристаллизуются в таком прозрачном кубике и кажутся живыми.

— Я вижу, что у тебя довольно основательные познания в архитектуре, — с улыбкой заметила Психея.

— Недавно я отбывала свою неделю на постройке храма и помогала изготавливать кирпичи, — оживленно ответила Дальфта. — Эта совместная работа очень занимательная. Теперь скоро наступает очередь одной из моих двоюродных сестер, и я свожу тебя на постройку.

— Да, да, пожалуйста! Мне очень любопытно видеть, как вы все работаете.

— Да, там превесело! Повторяю тебе, эта работа очень занимательна и поучительна. Когда мы собираемся строить что-нибудь лично для себя, то, прежде всего, даем обед, на который приглашаем всех нужных нам людей. После обеда мы обсуждаем, кто какую часть труда берет на себя.

— Благодарю тебя за все, что ты мне сообщила. Но, право, мне совестно, что я так завладела тобой. Твой жених и гости будут на меня в претензии, — сказала Психея.

Дельфта окинула взглядом террасу и заглянула в открытую залу. Убедившись, что почти все мужчины куда-то исчезли, она сказала:

— Людовик, вероятно, беседует с мужчинами в комнатах моего брата, а дамы – с моей матерью и сестрой; поэтому я могу спокойно остаться с тобой. Хочешь, я покажу тебе сад?

Они встали и прошли в тенистые аллеи. Но Психея скоро заметила, что ее спутница намеренно почему-то не допускала ее за известную границу и каждый раз уводила обратно к дому. Не могла она не заметить и того, что в глубине сада стоял большой павильон, откуда доносился оживленный разговор. Сильно заинтересованная, Психея воспользовалась минутой, когда Дельфта ушла домой распорядиться по хозяйству, и пробралась к павильону.

Стояла уже ночь, и никто не заметил ее в пустынных аллеях. По нескольким долетевшим до нее фразам и по раздраженному тону говорившего, Психея поняла, что речь шла о каком-то восстании против дангмарян.

Интересуясь лишь узнать, что делали господа колонисты, ей и в голову не приходило, что она нападет на след заговора.

Уходя поспешно от павильона, она вспомнила слова Ремфы, что подобные возмущения всегда кончаются во вред самих же восставшим, и жаль ей стало этих неразумных детей, особенно Марцела.

Она удивлялась, почему Дельфта, которая, казалось, так любила жениха, поощряла столь несбыточные проекты; раз она мешала ей подходить к павильону, значит, она знала о совещании.

За ужином все снова собрались вместе. Казалось, они были исключительно заняты едой и только разгоряченные лица выдавали, что эти веселые и мирные собеседники замышляли ниспровергнуть существующий государственный порядок.

Разговор, главным образом, вращался на состязании экс-папы, которое должно было состояться на следующий день. По этому случаю Психея узнала, что "святой" отец уже три дня, как уединился и готовился во всеоружии выступить на защиту своих прав.

Вернувшись домой, Психея удержала Марцела, который прощался с ней. Откровенно сознавшись, что она случайно открыла их заговор, Психея убеждала его, хотя бы лично, отказаться от предприятия, которое может привести только к беде или большим неприятностям, так как дангмаряне располагают страшными силами, и колонисты не в состоянии бороться с ними.

В первую минуту Марцел, казалось, был неприятно удивлен, но дал Психее высказаться, не перебивая. Когда же она закончила, он только пожал плечами.

— Что ты хочешь? У нас такая масса недовольных, что взрыв неизбежен. Сам я держусь в стороне и присутствую на собраниях только для того, чтобы не казаться отступником. В успех же предприятия я и сам не верю. Но горячие головы шумят и кричат, что надо прогнать тиранов, захватить должности и требовать уравнения прав.

— Но, ведь, при ограниченности их знаний, они не могут заменить дангмарян! — вскричала Психея.

— Разумеется! Все это глупо и не приведет ни к чему хорошему. Я изучал химические законы планеты и понимаю, что ими очень трудно управлять. Даже то, что я основательно изучил теоретически, конечно, я не в состоянии еще приложить на практике. Ну а большинство не хочет ничего слушать. Пусть делают, как им угодно. Самое же грустное заключается в том, что они не могут даже прийти к соглашению относительно того, чего хотят. Одни желают иметь королевство, другие требуют республики, третьи – федерации всех колоний. Большинство стоит за нынешнее равенство, только без верховенства дангмарян. Все согласны пока в одном, что необходимо чеканить монету и создать армию.

— Но, ведь это смешно и совершенно бесцельно, — заметила Психея.

— Гм! Это следует еще испытать! Деньги, видишь ли, чудное и великое средство. Если они и приносят зло, то делают также много и добра. Что же касается войска, то я еще не настолько проникся воззрениями наших менторов, чтобы считать его излишним. Я полагаю, что оно гораздо лучше нашего муниципального совета, с его взысканиями и приговорами к личной работе.

Психее не хотелось спорить. Она чувствовала себя утомленной, а потому поспешила проститься и ушла к себе.

На следующий день, после завтрака, Марцел, снова облачившийся в вышитую пурпуром тогу, которую, казалось, предпочитал всем другим костюмам, объявил Психее, что им пора ехать, так как он хочет везти ее более кружным путем, чтобы показать ей весь верхний город.

Прогулка вышла, действительно, очень приятной. Ехали они по тенистой дороге, которая огибала скалу и поднималась в гору капризными зигзагами. Отовсюду открывались чудные виды; воздух был чист и ароматен, а Психея чувствовала себя необыкновенно хорошо. При мысли, что ей придется скоро покинуть этот рай, она глубоко вздохнула.

С досадой спрашивала она себя, как эти люди могут быть еще недовольны, затевать заговоры и требовать большего, вместо того, чтобы благодарить Бога за дарованное и, притом, незаслуженное ими счастье.

В таком враждебном для колонистов настроении приехала Психея во дворец Правителя и вошла вслед за Марцелом в большую полукруглую залу.

С трех сторон стояли скамьи для зрителей. Глубина же комнаты была занята громадной эстрадой, на возвышении в несколько ступеней.

На эту эстраду выходили три двери: средняя из апартаментов Правителя, а две других предназначались для учеников. Посредине, ближе к правой стороне эстрады, стояли два резных кресла, а на противоположной стороне – низкое и более массивное кресло, за которым виднелось что-то вроде белоснежного экрана удивительного вида. Вещество, из которого был сделан экран, постоянно вздрагивало, волнуясь, как поверхность воды от дуновения ветерка, и отливала серебром.

Между креслами стоял стол, а на нем сосуд с водой и небольшой треножник с травами – свежими и полу-увядшими.

Марцель и Психея заняли места в первом ряду скамеек. Зала стала быстро наполняться любопытными; наконец, собралась целая толпа колонистов, среди которых Психея признала почти всех, кого видела вчера. Но скоро внимание ее привлекло торжественно приближавшееся шествие.

Во главе его шел экс-Папа. Как и подобало, он был в облачении, а голову его украшала тиара. За ним следовало семь или восемь человек, из которых одни были в кардинальском, а другие – в епископском одеянии, и только двое были одеты простыми священниками.

Поднявшись по ступеням эстрады, Папа сел в кресло, стоявшее перед экраном, а свита его сгруппировалась вокруг.

Тощее, суровое лицо Папы дышало гордостью и упрямством; но величественная поза его была немного смешна в такой обстановке.

Почти в ту же минуту открылись боковые двери и вошли ученики в своих белых хитонах и разноцветных поясах, указывавших на приобретенную ими степень посвящения и школу, к которой они принадлежали. Ученики – как дангмаряне, так и земляне, разбились на группы: девушки стали отдельно, юноши – отдельно.

Когда все заняли свои места, распахнулась средняя дверь, и вошел Атоим с Правителем, в сопровождении жрецов и ученых.

В эту минуту Психею страшно поразила разница между дангмарянами и колонистами.

Первые – были красивы, высоки ростом и стройны, с чудными лицами, дышавшими спокойным достоинством, и глазами, горевшими умом и тем сознанием своей силы, которая дает духу победу над плотью и страстями; любопытные же, наполнявшие скамейки, казались некрасивыми и хилыми, а их пестрые, разнообразные костюмы, по сравнению с белыми туниками дангмарян, были так забавны и безвкусны, что Психея отвернулась и сосредоточила все свое внимание на эстраде.

Атоим и Правитель, поклонившись вставшему при входе их собранию, сели на приготовленные для них кресла.

Когда все снова разместились и водворилась тишина, Атоим обратился к Папе и сказал своим звучным голосом:

— Мы собрались, брат мой, чтобы обсудить основания, внушившие тебе мысль утверждать, что здесь, как и на Земле, ты считаешь себя единственным представителем Бога, как и Он, непогрешимым. Если твои уверения справедливы, то велика твоя ответственность! Теперь настала минута доказать это, так как наивному, неразумному ребенку только простительно рядиться в бумажную корону, играя в цари, или воображать, что он повелевает молнией, когда у него на руках пучок соломы. Зрелому же разуму подобает утверждать лишь то, что он может доказать.

Итак, если ты продолжаешь настаивать на своих словах и не сочтешь за лучшее сразу сознаться в своем ребяческом хвастовстве, то говори, мы слушаем тебя.

При словах "ребяческое хвастовство" яркий румянец разлился по лицу экс-Папы, и мрачный, злобный огонь вспыхнул в его глазах.

Если бы взгляд его мог убивать, то, конечно, эта минута была бы последней минутой жизни Главного жреца. Но, очевидно, яростная ненависть угасла, не достигнув цели, и только на белоснежной поверхности экрана блеснул черный зигзаг, испещренный кровавыми пятнышками. Затем все исчезло, а поверхность экрана продолжала дрожать и раздуваться, как бы от порыва сильного ветра.

Подавив бушевавший в нем гнев, Папа на минуту задумался, а затем, начал приготовленную, видимо, заранее речь.

В пылком, красноречивом слове он изложил историю папства и свои права, основанные на авторитете Спасителя с апостолами, и на постановлениях соборов, которые все признали священное происхождение его духовной власти, данной ему, как главе всего христианства и наместнику Христа.

Наконец, Папа умолк, усталый.

С канонической и земной точки зрения все, что он говорил, доказывало его громадную эрудицию. В этой речи не были забыты ни одна цитата, ни одно мнение отцов церкви, ни один ученый или казуистический аргумент, которые доказывали бы бого-человеческие права римского первосвященника; а между тем, на впечатлительных лицах дангмарян не было заметно, чтобы папская речь произвела впечатление.

В голосе Атоима чувствовалось неудовольствие, когда он ответил Папе:

— Слова, брат мой, если они не подкреплены фактами, не более чем пустой звук, вроде того, надетого на тебя по старой памяти о твоей мнимой власти тряпья, которое только и выделяло тебя из толпы. Тогда как истинное превосходство человека не нуждается в этой мишуре для его признания. Оно выражается блеском завоеванного разумом знания, могуществом божественного огня, который выделяется из его просветленного существа, и дает ему волю, покоряющую стихии и возносящую его над пороками и слабостями человеческими; наконец, внутренней красотой. Никогда не увидишь ты у высшего существа глубоких морщин, какими ненасытные страсти бороздят лицо грешника.

Но рассмотрим твои аргументы, не те узкие мнения людей, подобно тебе слепых и невежественных, а твои уверения, будто ты облечен воображаемой властью Самим основателем вашей религии. Прежде всего, скажи, что общего между учением, заповеданным Божественным Послом Отца Небесного, и тем ужасным гнетом, который вы установили и прикрыли Его именем? Уж не в ваших ли дворцах, окруженные царской пышностью, проявляли вы смирение и нестяжательство, пример которых вам преподал Христос? У вас ли находил обездоленный кров и пропитание, справедливость и бескорыстие? Проповедуя ли огнем и мечом благую весть любви Христовой, блюли ли завет Его? Можешь ли ты утверждать, что только любовь к Богу и ближнему, а не гордость, тщеславие и жажда золота, руководили тобой, как и твоими предшественниками?

— Да, могу! — вскричал Папа, вне себя от гнева.

В то же мгновение черноватый дым покрыл стоявший за ним экран, и вся комната наполнилась удушливым запахом гнилого мяса.

Негодование блеснуло в глазах Атоима, а Правитель даже отвернулся.

— Честолюбец! Посмотри, как ложь, которую ты, не краснея, произнес, отравляет атмосферу дымом и миазмами разложения, — строго сказал Атоим.

Что, если здесь, где власть в наших руках, мы воздали бы тебе той же монетой, какой ты платил на Земле, и стали бы применять к тебе такую же суровую нетерпимость, с какой ты и тебе подобные обращались со всяким, кто осмеливался иметь иную веру и другие взгляды, чем ты? Богохульник! Ты смеешь украшаться тремя коронами и считать себя господином неба, земли и ада? Ужели ты не понимаешь, что корона небесная принадлежит только Одному, Неисповедимому, Чья мудрость и величие непостижимы, и у ног Которого с любовью и благоговением послушно преклоняется вся бесконечная, созданная Им, вселенная? А какую власть имеешь ты над силой зла? Ты можешь только украсить царство его твоими пороками и собственным дурным примером, направляя туда несчастных слепцов, которым внушаешь, будто грехи можно искупать золотом, а не раскаянием и добрыми делами.

Кем же ты был, наконец, на Земле? Грешным и слепым невеждой! А ты хочешь еще повелевать душами других, когда не можешь дисциплинировать свою собственную душу.

Апостолы, говоришь ты, передали тебе свою власть? Отчего, в таком случае, ты не исцеляешь, как они, не проникаешь в невидимый мир и не повелеваешь стихиями?

А потому, что они были чисты, и порабощенная плоть не мешала исходить из существа их божественному огню, производившему те явления могущества воли, которые вы называете "чудесами".

Ты говоришь, что "непогрешим" и облечен божественной властью? Пусть будет так! Но, несмотря на такое утверждение, мы не потребуем от тебя слишком больших доказательств твоего могущества. Видишь ты тот треножник с растениями, из которых одни свежие, а другие завяли. Молитва любого из учеников храма, привлекая порывом воли покинувшую их жизненную силу, может из одних извлечь аромат, другие оживить. Так же точно каждый из них может насытить целебной силой и благоуханием воду, наполняющую сосуд. Эта азбука науки развития сил души и дисциплины воли.

Обернувшись к группе учеников, Атоим сделал знак рукой.

Тотчас же юноша, опоясанный зеленым поясом, указывавшим, что он принадлежал к низшему классу, отделился и, отвесив поклон Главному жрецу, преклонил колено перед треножником.

Лицо его мало-помалу стало принимать восторженное выражение, из глаз брызнули лучи света, а воздух наполнился нежными и гармоничными вибрациями. Тогда увядшие цветы зашевелились, словно от дуновения ветра: листья и лепестки стали расправляться, принимая свою прежнюю яркую окраску. Сильный, но приятный аромат распространился по зале, а вода в сосуде приняла серебристый отлив.

— Благодарю тебя, сын мой, — сказал Атоим, вставшему с колен ученику.

Тот снова поклонился и отошел к группе своих товарищей.

Воду и цветы сейчас же заменили другими. Тогда Главный жрец обратился к экс-Папе.

— Ты считаешь, что имеешь власть распоряжаться по своему усмотрению пребывающей в нас неосязаемой, божественной искрой, называемой душой? Так попробуй своей молитвой, то есть сознательным порывом души, совершить, в свою очередь, такое же простое дело, или сознайся, что тщеславие побудило тебя вызвать сегодняшний спор, признай свою слабость и работай над собой, чтобы развить ту психическую силу, которая украшает людей, действительно выдающихся и духовно совершенных.

Тощее лицо Папы то бледнело, то краснело, пока говорил Атоим. Было ясно, что в нем шла сильная внутренняя борьба; но все же гордость и спесь восторжествовали над добрым побуждением. С выражением тупого упрямства на лице, он быстро встал, преклонил колени и, простерши руки к треножнику, погрузился в молитву.

Прошло несколько минут. В зале царила глубокая тишина. Глаза всех были обращены к Папе. Тот по-прежнему стоял на коленях, жилы на лбу надулись, и он, казалось, напрягал всю свою волю.

Но всколыхнувшиеся только что в сердце бурные чувства и мысли не давали ему возможности сосредоточить силы души в восторженной молитве. Вдруг увядшие цветы вздрогнули и еще больше завяли; по залу пронесся запах гниющей зелени, а чистая перед тем вода в сосуде замутилась и сделалась как будто грязной.

— Не жизнь, а тлен несет излучение твоей мысли, а порывы души твоей – не уравновешены, смутны и нечисты, как вот эта вода, потерявшая свою свежесть, — сказал Атоим. — Как хочешь ты прощать грехи другим, когда твое собственное нравственное убожество подавляет, ослепляет и обезоруживает тебя самого? Ты сам судил и осудил себя.

Итак, смирись перед своим Создателем, молись и работай, чтобы очистить себя и вырвать из оков плоти божественный огонь, в тебя горящий. Раньше, чем учить других не понятым тобой и неведомым тебе истинам, учись сам, в смирении и размышлении, познавать великие законы, которые более чем кому-либо должны быть известны служителю алтаря, совершающему великие священные таинства.

К нему обращаются люди в важнейшие минуты своей жизни. При рождении он принимает ребенка и благословляет его на тяжелое жизненное странствие; он благословляет великий, по своим последствиям, союз двух существ на всю жизнь; он же утешает умирающего при его отходе в невидимый мир, где тот должен дать отчет в своих деяниях.

Итак, ступай, сын Земли, и научись познавать самого себя! Пойми, что рай и ад находятся в сердце самого человека.

Папа ничего не ответил. Бледный от стыда и унижения, этот гордый человек убежал из зала, бросив свою тиару, посох и мантию.

В ту же минуту, красные, желтые и зеленые пятна покрыли поверхность экрана, которая затем стала расплываться и, наконец, с шумом разлетелась в клочья.

На скамьях присутствующих царило гробовое молчание; у одних на лицах читалась досада и неудовольствие, у других – грусть и смирение.

— Идите, братья мои, и поразмыслите хорошенько о том, что вы видели, — сказал Главный жрец, вставая вместе с Правителем.

Они ушли через центральную дверь.

Пока толпа медленно расходилась, один из учеников подошел к Психее и от имени Темезы, пригласил ее отобедать и провести вечер в доме Главного жреца.

 

Глава II

 

Жена Атоима дружески приняла гостью и передала ей поклон от Ремфы. Затем с улыбкой на устах стала расспрашивать Психею, что она поделывала в нижнем городе и как ей там понравилось.

Психея смеялась и объявила, что живут там недурно, но что ей гораздо больше нравится у дангмарян.

После обеда, на котором присутствовал Правитель с женой, разговор зашел об утреннем состязании.

Психея заметила, что глубокое впечатление, произведенное на колонистов доказательством бессилия одного из самых выдающихся между ними людей, без сомнения, будет иметь благотворные результаты, побудив многих из них очиститься и серьезно приняться за работу.

Атоим улыбнулся.

— Ты забыла характер и закваску своих земляков, если говоришь это серьезно. Я же думаю, что сегодняшнее поражение возбудит в них скорее досаду, чем раскаянием; говорю, понятно, про большинство. Меня нисколько не удивит, если они сегодня же вечером соберутся для обсуждения лучшего способа прогнать и уничтожить нас, чтобы заменить наш стеснительный, по их мнению, режим, королевством, республикой или федерацией, с хорошей армией и деньгами, — не без лукавства закончил Главный жрец.

Психея была так поражена, что у нее невольно вырвалось:

— Как? Вы уже знаете?..

Атоим и Правитель от души рассмеялись.

— Плохие же были мы администраторы, если бы не знали, что замышляют подвластные нам люди, в особенности же, если бы не предвидели "опасность", которой грозит нам заговор господ колонистов, — иронически сказал Правитель.

— Но если вам известны намерения этих полоумных, то отчего вы не помешаете им? Ведь ваше знание дает вам почти безграничное могущество, — вскричала Психея.

— Чтобы с пользой помешать чему-нибудь, надо удалить первоначальную причину. Если ты не хочешь взрыва, то не должна хранить взрывчатые вещества, — ответил Атоим. — Также точно, если мы не хотим возмущения в колонии, то должны уничтожить причины недовольства. Но как этого достигнуть?

Земляне ненавидят наше управление; по своему честолюбию и мелочному тщеславию, они жаждут нашей власти и наших должностей. Если они сами не понимают, как убедить их, что ограниченные познания и неустойчивая воля делают их неспособными управлять страшными силами, совершенно им неизвестными? Все, что мы толкуем им по этому поводу, они объясняют только нашим властолюбием и желанием унизить их достоинство.

— Да, — прибавил Правитель, — они судят о нас по себе. Есть ли границы людской алчности? Человек желает обладать всем, что только его глаз увидит. Не завидует ли он каждому куску хлеба брата, земле, которой владеет его сосед, будущности, какая предстоит его детям? Пока в них живут подобные инстинкты, они будут возмущаться и будут мечтать отделаться от нас. Единственно, что мы можем сделать, это предоставить им действовать и, по мере наших сил, уберечь их же самих от наиболее тяжких последствий их безумия.

— Скажи, что же случится, если, несмотря на все, они овладеют вашим городом и храмом? Численность на их стороне, и их окажется тридцать против одного.

По лицу Атоима скользнула тонкая улыбка.

— Не число, а достоинство сражающихся решает победу. Впрочем, ты сама увидишь. Только я прошу тебя не говорить Марцелу, что нам известен их заговор. Надо предоставить им свободу действия, как дают ребенку обжечь пальцы, дабы убедить его, что огонь не нужно трогать. Опыт, дорогая Психея, лучший наставник!

— Бедные! — вздохнула Психея. — Когда же откроются глаза их, когда поймут они все счастье покоя, гармонии, красоты и совершенства?

— Со временем они поймут все это. Так как перед ними – вечность, то в их ослеплении не следует отчаиваться. Впрочем, обстоятельства слагаются в их пользу, — сказал Атоим.

Они являются с Земли, а эта планета, видишь ли, имеет большое значение для развития души. Это – опасная станция, где дух окончательно сбрасывает с себя оковы животности. В низших мирах, физические условия мешают ему в этом; но на Земле он должен достаточно развиться, чтобы начать восхождение к высшим мирам. Поэтому на этой переходной планете, предназначенной для пробуждения и изощрения способностей духа, встречаются существа, стоящие на всех ступенях умственного развития, начиная от дикаря и заканчивая утонченным и развитым человеком, творцом вашей цивилизации.

Для достижения предположенной цели – пробуждения и изощрения духовных качеств, на этой планете царит лихорадочная деятельность. Населена она, сравнительно, очень плотно. Излишества и пороки вызывают постоянные эпидемии и огромную смертность, которая отбрасывает в пространство целые легионы неуравновешенных, строптивых, порочных, жестоких и полных ненависти существ, что само по себе создает самые неблагоприятные условия. Но этого трудно избежать, так как могущественные двигатели, которые побуждают толпу к суетливой работе и встряхивают, так сказать, их души, это – наслаждения и всякого рода вожделения.

Чтобы удовлетворять обжорство, расточительность, роскошь и разврат, нужно золото – необходимое средство для материального благосостояния на Земле. А чтобы приобрести его, дух изощряется, напрягает все свои способности и борется со всем, что мешает ему. Хотя эта борьба братоубийственна и безжалостна, но она развивает энергию и гибкость ума. Поэтому, именно, что земной человек бьется, чуть не захлебываясь в грязи, он заканчивает тем, что начинает стремиться к идеалу.

Несомненно, это стремление смутно, порывы слабы и беспрестанно заглушаются эгоизмом, увлечением борьбы, дурными помыслами или ненавистью окружающей толпы; но зато сделан первый шаг.

Одни быстро восходят и достаточно очищаются, чтобы воплотиться на высшей планете; другие, как тебе уже известно, попадают к нам вследствие периодического толчка, перемещающего духовные массы в пространстве.

Последнее обстоятельство касается особенно наших землян. Для них Дангма играет роль холодного душа, предназначенного успокоить взволнованную кровь и распаленный ум тех, которые из земного котла являются с неудовлетворенными желаниями и жаждой лихорадочной, нездоровой деятельности, побуждающими, во что бы то ни стало искать наживы.

Разумеется, они чувствуют себя здесь прескверно, так как сразу лишаются главного двигателя их деятельности – денег. Здесь нет торговли, нет богатств, нет и спекуляций! Здесь нечем удовлетворить свое тщеславие, нельзя приобрести славу, иначе как личными достоинствами, а этот "товар" у вас на Земле совсем низко ценится.

Взамен этого они находят здесь необыкновенную легкость жизни, красоту во всех видах и возможность для каждого наслаждаться роскошью, изяществом и утонченными произведениями искусства, что на Земле большинству недоступно или приобретается самыми тяжелыми, иногда даже позорными средствами.

Здесь эта "роскошь", доступная каждому, кто хочет работать, делается предметом благородного соревнования; только совершенством созданного можно превзойти своего ближнего. Общий покой благотворно действует на эти беспокойные души, а излишества, вызванные старыми земными воспоминаниями, так жестоко отмщаются на них самих, что, волей-неволей, они, в конце концов, отказываются от них.

В этом отношении восстания имеют свою хорошую сторону и всегда ведут за собой спасительную реакцию. Пошлое соперничество, пущенное в ход, дает такие неприятные результаты, что "мятежники" начинают желать нашей помощи, лишь бы только положить конец невыносимому положению дел.

— Если так, то я не буду больше беспокоиться о собраниях заговорщиков. Но скажи, Атоим, бывают ли недовольные и среди ваших? — спросила Психея.

— Нерешительные и слабые духом – да, бывают, и то лишь среди тех, кто воплотился в первый раз; но бунтовщиков никогда не бывает. Те, которые достаточно очистились на Земле, чтобы прямо родиться среди нас, недоступны уже низким слабостям; а среда, в которой они живут, слишком гармонична, чтобы внушить им дурные чувства. А когда они окончательно акклиматизируются, тогда прошлое для них не существует, и они смотрят только вперед.

— Чем же выражается слабость таких существ?

— Легкими сожалениями о наслаждениях, которых они не могут иметь здесь, умственной ленью и пренебрежением к работе; но это случается очень редко.

Если они не раскаиваются, то в наказание их переселяют в земные колонии. Обыкновенно этого бывает достаточно, чтобы отрезвить их. Если это не помогает, то их посылают в качестве миссионеров в низшие миры, чтобы они приобрели там энергию и, в то же время, употребили бы приобретенное ими знание на пользу младших братьев.

— Ты не рассердишься на меня, если я спрошу о подробностях вашего управления: о размерах царской власти, вашем административном устройстве и промышленности? — спросила, краснея Психея. — Я узнала уже много интересного об администрации землян, но мне хотелось бы знать какая разница между ними и вами в этом отношении.

— Напротив, я и мой друг – мы с удовольствием сообщим тебе все, что тебя интересует. Наше правление, так сказать, двойное. Оно состоит из управления гражданского, которое необыкновенно просто, и из управления атмосферного, которое чрезвычайно сложно, так как от его правильного действия зависит все материальное благосостояние, которым мы пользуемся: климат, плодородие земли и так далее, и которое является плодом нашего знания и трудов.

Наш мир не всегда обладал такими свойствами и потерял бы их, не заботься мы об их сохранении. Ваша Земля также доступна улучшениям, если бы вы стали хозяевами стихий, вместо того, чтобы быть их рабами; но это уже совершенно иной вопрос, и вернемся к первому.

Я уже сказал тебе, что наше гражданское управление очень просто. Это объясняется тем, что для нас совершенно излишни многочисленные его отрасли, необходимые у вас. Так, мы не нуждаемся в репрессиях, и нам не приходится защищать своих границ, а потому у нас нет ни армии, ни полиции в вашем смысле. Так как мы ничего не продаем и не покупаем, то у нас нет и денег. Мода у нас не меняется; материалы же, идущие на наши одежды, так прочны, что делают почти излишней всякую промышленность, но зато развивают искусство. По этим причинам, для правильного управления, нам достаточно иметь в каждом городе Городской совет.

Я забыл сказать, что у нас нет крестьянского населения и захолустных углов, а все живут в городах. Быстрота и удобство сообщений уничтожают, так сказать, расстояние, а потому для нас совершенно безразлично, где иметь участок земли, в пределах своей провинции.

Наш Городской совет похож на совет землян. Он состоит от двенадцати до двадцати четырех членов, смотря по размерам города. Только они у нас не выборные, а сменяют друг друга в известном порядке каждые десять лет. Этими членами совета всегда бывают люди, которые не несут уже прямых обязанностей в отношении своих семейств.

Как и у землян, на этих членах лежит долг следить за порядком, содержанием улиц, раздачей земли и материалов, местонахождение которых им известно. Кроме того, они обязаны вести списки рождающихся и умерших, а также доставлять государственным мастерским перечень всевозможных электрических аппаратов, воздушных кораблей и других машин, постройка которых настолько сложна, что их нельзя выполнить домашними средствами.

— Над их постройкой тоже работают высшие животные? — спросила Психея.

Атоим и Правитель не могли удержаться от смеха.

— Нет, работают люди, да еще ученые, — ответил Главный жрец. — Вот как мы получаем этих работников. Ты знаешь, что в храмах есть школы, в которых молодое поколение изучает, в зависимости от своих склонностей, науки или искусства. Каждый ученик, окончивший курс, обязан служить государству в течение трех лет. Если хочешь, это – нечто вроде вашей всеобщей воинской повинности.

В течение этого времени вся эта молодежь употребляется для работ, о которых я тебе говорил. Каждый, в соответствии со своими знаниями, служит своим согражданам в общественных мастерских. Одни делают машины, другие – электрические аппараты, третьи наблюдают за строительством и так далее. Наконец, все те, которые прошли курс искусств, должны работать над украшением храмов, провинциальных дворцов и царской резиденции, так как царь слишком занят, чтобы все делать самому. Каждый дангмарянин считает своим долгом признательности хоть чем-нибудь способствовать благосостоянию уважаемого государя, который приносит все свои телесные и духовные силы в жертву общему благу.

К концу этого обязательного срока службы, каждый бывший ученик обязан поднести государству какую-нибудь вещь, которая могла бы служить мерилом того, что он способен сделать. Все эти вещи, собранные в музее, позволяют следить за постепенным совершенствованием произведений человеческого ума.

По окончании срока обязательной службы, всякий возвращается к частной жизни и употребляет свое знание и таланты на нужды семьи, уделяя некоторое время на указания, наблюдения и на помощь своим земным братьям. Если он достиг высших ступеней знания, он занимает должность в управлении атмосферой, которое, как я уже сказал тебе, гораздо сложнее и требует более многочисленного персонала, чем гражданское.

Прежде чем перейти к заведыванию атмосферой, я скажу несколько слов о школах.

Каждая провинция имеет полный комплект представителей всех отраслей науки, а также корпорации ученых, посвятивших себя совершенствованию знаний, или службе человечеству. Первые изобретают или совершенствуют изобретенное уже раньше; другие трудятся в управлении атмосферой и должны быть всегда готовы даже жертвовать жизнью, если это будет необходимо для общего блага. Как одни, так и другие никогда не женятся и получают, в складчину, то немногое, что необходимо для их жизни.

— Все, что ты сейчас говорил, относится к мужчинам, не правда ли? Но какова же роль женщины? Какой долг и какие обязанности лежат на ней? У вас есть жрицы и девушки-ученицы. Имеют ли они тоже какие-нибудь обязанности перед государством? — спросила Психея.

— Конечно, нет никакой разницы, юридически, между социальными правами мужчины и женщины. Только сфера их деятельности различна. И это совершенно понятно. Сама природа определила женщине особо ответственную роль в семье. Только материнские заботы у нас менее тяжелы и менее продолжительны, так как детство у нас короче, и развитие ребенка идет быстрее.

Женщина получает такое же воспитание, как и мужчина, основанное на ее призвании. Она изучает искусства и науки, а по окончании курса, два года работает на государство. После этого она возвращается в семью и, в течение шести лет, на свободе, решает свою дальнейшую жизнь. Она может выйти замуж, поступить в храм и посвятить себя на служение человечеству, или принести свою жизнь в жертву низшим братьям – землянам, и сделаться наставницей в их девичьих школах.

Таким образом, женщина совершенно свободна в выборе деятельности. В искусстве она изучает все направления, в науке же все решают ее способности. Даже для некоторых химических работ, а равно флюидных анализов в управлении атмосферой планеты употребляют исключительно женщин, в виду необыкновенной впечатлительности и общей гибкости женского астрала.

На храмовой службе, во время совершения оккультных мистерий, присутствие женщин также необходимо, как и мужчин, потому что их флюиды взаимно дополняют друг друга, а желаемые результаты могут быть достигнуты только при полном равновесии

Теперь я возвращаюсь к школьному устройству. Все школы, то есть школы всех провинций поддерживают связь между собой и сообщают одна другой обо всех достигнутых улучшениях и выдающихся талантах среди учеников, чтобы приложить специальные старания для их развития. Каждый месяц посылается подробное донесение представителю провинции, живущему в столице. Последний выбирает все факты, могущие интересовать того из советников царя, на которого возложено наблюдать за этим делом.

Теперь я перехожу к управлению атмосферой. Прежде всего, это управление требует глубокого знания вех атмосферных явлений и неустанного наблюдения за ними, а также за всеми колебаниями внутренних газов нашей планеты.

Благодаря умению распоряжаться великими флюидными токами и электричеством, благодаря умению разрежать или сгущать окружающую нас атмосферу, наконец, благодаря умению пользоваться такими неисчислимыми силами, как свет, звук и аромат, мы достигли возможности установить полное равновесие и обезопасили себя от всякого беспорядка в стихиях. Таким образом, у нас нет ни наводнений, ни землетрясений, разве лишь в местах, куда мы направляем к выходу внутренние газы. Точно также у нас нет ни эпидемий, ни голода, ни засухи, ни уничтожающего жатву града, ни ураганов, ни циклонов, сметающих все на свое пути.

Подчиненная правильному режиму почва отличается неистощимым плодородием. Она обрабатывается вся и сполна. Ты не найдешь у нас невозделанных и заброшенных полей, не приносящих плодов деревьев; даже горы служат нам на другие нужды. Все возделано, процветает и обеспечивает народу изобилие и благосостояние.

Но, чтобы сохранить такое положение дел, необходимо содержать атмосферу в полнейшей чистоте. Об этом то и заботится царь со своими двумя советниками, начальники жрецов, доктора и целая армия химиков, астрономов и других ученых.

Отсюда у нас являются департаменты и отделы, на обязанности которых лежит наблюдение за уничтожением в зародыше или предупреждением всех вредных отбросов материальных и флюидных.

В этом отношении тяжелее всего приходится Правителям земельных городов, так как они должны обезвреживать бурные и нечистые токи деяний и мыслей землян, пока те еще не пропитали почву и атмосферу. Ты сама можешь судить о силе вреда этих выделений, сравнив плодородие наших полей с полями земельных колонистов.

Очень многочисленный состав служащих наблюдает за рождаемостью, так как у нас количество населения строго определено, равно как и качество. Здесь положительно невозможно, чтобы духи, не допущенные атмосферным управлением, вселялись бы в тела, которые не для них предназначены.

Ты можешь, конечно, возразить мне на это, что члены земельных колоний оставляют многого желать по своим свойствам, но тебе уже известно, что они являются к нам по повелению высшей силы; мы же всегда держим их, по крайней мере, в таком числе, чтобы они не могли быть вредными.

Не менее многочисленный состав служащих поддерживает постоянные и правильные отношения с правящими сферами мира невидимого. Этот фактор, совершенно пренебрегаемый на Земле, облегчает совместную работу.

На Земле все это находится еще в хаотическом состоянии. Ваши ученые не верят в невидимые разумные силы и пренебрегли бы входить с ними в отношения. У вас все заведывание атмосферной частью брошено на попечение невидимых деятелей. Но духи не могут удалять и противодействовать беспорядкам чисто земного происхождения, как не могут и предупредить вовремя от своих воплощенных братьев. Отсюда совершенно неожиданные катастрофы и гибель сотен, а иногда и тысяч жизней, что можно было бы избежать и что у нас даже недопустимо.

И вот, во главе управления этой двойственной правительственной машиной стоит наш царь. Как видишь, это – не просто повелитель людского стада, вооруженного для уничтожения себе подобных; повелитель страны, плохо управляемой, задавленной долгами, истощенной голодовками, опустошаемой эпидемиями и населенной эксплуататорами, невеждами и нищими – духовными и физическими, словом, голытьбой, не уверенной в своей жизни, крове, куске насущного хлеба и брошенной на произвол судьбы.

Нет, наш государь – царь мысли и знания. В тиши своего дворца, презирая ребяческий этикет и корыстную лесть придворной челяди, он блюдет барометр атмосферы мира, которым правит. Малейшее расстройство, малейшее нарушение равновесия стихий тотчас же ему доносятся, и он делает необходимые распоряжения, чтобы предупредить разные случайности и восстановить порядок. Ты сама понимаешь, каким выдающимся ученым должен быть этот царь, чтобы изучить, понять и уметь пользоваться такими колоссальными силами.

— Но откуда же царь научается всему этому? Ведь наследник престола до своего избрания остается неизвестным, и его не готовят специально к занятию такого великого поста? — спросила Психея, слушавшая с все возрастающим интересом.

— Избираемый царь – всегда посвященный высших степеней, владеющий тремя языками.

— Как? Что ты сказал? О каких трех языках говоришь ты? — перебила его удивленная Психея.

— Да, ты, правда, еще не знаешь этого, — с улыбкой сказал Атоим.

— Кроме нашего обыденного языка, у нас есть еще священный, кабалистический язык, который имеет три отрасли. Во-первых, это язык знаков, или математический, который преподается также в школах колонистов и обязателен для каждого из землян. Во-вторых, это язык звуковых вибраций. В-третьих, это язык цвета и ароматов. Второй и третий преподаются только в наших высших школах. Язык цвета и ароматов самый трудный и им пользуются посвященные всех степеней.

Но вернемся к царю; повторяю тебе, что на этот пост избирается высший ученый, уже приобретший звезду мага.

Если сын почти всегда наследует отцу, то это не потому, что он - "царский" сын, а потому, что исключительно благоприятные условия, как-то: чистота, знание, умственная и нравственная высота царя и его супруги способствуют воплощению особо-выдающегося духа.

Если ко всему сказанному я прибавлю, что по всем важным делам, касающимся управления и просвещения дангмарян, как и землян, обращаются к государю, которому одному ясна полная картина физических и духовных производительных сил планеты, то ты поймешь, что пост царя Дангмы – вовсе не синекура!

Кроме того, такое тяжелое и ответственное дело не кончается с его смертью. Наш царь не может сказать, как земной государь: apres moi, le deluge! Нет, все обесплотившееся население остается подданным умершего царя, который уже изучил прошлое каждого, а потому управляет и направляет невидимые массы, населяющие атмосферу планеты, также разделенную на сферы или флюидные области.

Царь продолжает царствовать и в мире духов, поддерживая строгую дисциплину, в особенности между духами землян, всегда готовыми зло подшутить над своими живущими собратьями. В то же время он – их друг и покровитель царствующего государя, вместе с которым выбирает среду для воплощения, наиболее подходящую его бесплотным подданным. Во время праздника мертвых, когда оплотняются умершие цари и маги, обсуждается участь всего этот бестелесного населения; тогда же входят в прямые отношения с высшей планетой, чтобы знать, сколько можно переселить туда новых обитателей, оказавшихся способными жить на ней, а также с духами, которые заведуют вашей Землей, и приводят нам тех, которые сделались достойными или которых необходимость вынуждает переместить в нашу атмосферу.

— Благодарю тебя за твое любезное сообщение! Но я так ненасытна, что хотела бы обратиться к тебе еще с одним вопросом, — сказала Психея.

Видя, что Атоим сделал знак согласия, она продолжала:

— Ты сказал, что служители человечества должны всегда быть готовы пожертвовать жизнью. Я не понимаю, какие обстоятельства могут требовать подобного самоотвержения?

— Служители человечества работают исключительно в атмосфере. Если происходит беспорядок в стихиях, то на их обязанности лежит восстановление равновесия, согласно с указаниями царя. Так как они приводят в действие страшно могущественные силы, то может случиться, что столкновение стихий, или взрывы, произведенные выделением излишних газов, будут слишком сильны для организма работников. Часто многие погибают, но это смерть – славная, настоящая смерть на поле чести. Ни один служитель человечества – будь то мужчина или женщина, никогда не отступит перед подобным концом.

 

Глава III

 

Взволнованная и поглощенная своим разговором с Атоимом, вернулась Психея на виллу, где могла на свободе отдаться своим мыслям, так как весь город деятельно готовился к празднику мертвых. Тем не менее, Марцел нашел время показать своей гостье школы.

Психея посетила классы, присутствовала на уроках и узнала, что всякий землянин, хорошо образованный, должен быть обучен всему, что ему могло бы понадобиться, и понимать окружающую его природу, то есть свойства и употребление растений, цветов, плодов и минералов. Кроме того, каждый должен быть достаточно сведущ в науках, чтобы пользоваться различными, наиболее употребительными аппаратами и знать наиважнейшие атмосферические законы. Наконец, в школах первого разряда, кроме высшей математики, обязательной для всех, давалось общее понятие о языке звуков, цвета и аромата. Из особенно талантливых учеников выходили доктора, химики, оккультисты или маги низших ступеней, которые затем применяли свои знания в колонии под строгим, однако, наблюдением дангмарян.

Наступил день праздника мертвых. С наступлением вечера Психея вместе с Марцелом, Дельфтой и ее семейством присоединилась к шествию, которое с пением молитв направилось к храму – обширному и великолепному сооружению, выстроенному в виде ротонды, посредине которой размещалось святилище. Отсюда во все стороны расходились лучами длинные и широкие галереи, по обеим сторонам которых были устроены узкие ниши, наполненные урнами всех размеров.

На этот раз дангмаряне совершенно отсутствовали. Те из землян, которые готовились перейти к дангмарянам, и ученики высшего разряда пели в святилище молитвы и произносили предписанные ритуалом вызывания. Остальные присутствующие все в белых одеждах, пали на колени и, держа восковые свечи в руках, горячо молились. Затем толпа рассеялась по галереям, и каждая семья собиралась перед нишей, где покоились дорогие ей умершие.

Но вот, мало-помалу, над урнами стали появляться огоньки различной формы, величины и цвета. Некоторые из них оплотнились и приняли форму человеческих фигур, которые разговаривали со своими родными; местами же, в темной глубине ниши появлялись фосфорические надписи.

Только на рассвете последние посетители покинули храм мертвых. Все имели сосредоточенный вид, и у всех глаза были красны от слез. Психея тоже вернулась очень взволнованной.

В церемонии, на которой она только что присутствовала, звучали еще все горе и вся горечь земной разлуки, а не торжествующая любовь, какую она наблюдала на празднике дангмарян.

Мало-помалу колонисты стали забывать свои волнения в ночь праздника мертвых, ожидая радостно встретить карнавал, который должен был длиться две недели.

Все готовили себе новые костюмы, и Психея крайне удивлялась простоте работы, которая положительно разорила бы всех земных портных или портних.

Материалом служило исключительно то вещество, из которого дангмаряне также делали себе белье. Только колонисты не довольствовались снежной белизной материи. Прежде чем положить под пресс, ее накалывали длинной иглой, смоченной желаемой краской, и вещество так равномерно пропитывалось, что когда его раскатывали до требуемой толщины, то получался розовый, голубой, зеленый или золотистый атлас чудных оттенков. Для получения парчи употреблялся особый пресс, выдавливающий различные рисунки. Затем кроились юбки или камзолы; места швов намазывали клеем, потом сверху проводили пальцем – и дело было готово.

Наконец, настал желанный день. Увеселения начались поездкой в горы. Самолеты были убраны цветами и на некоторых из них помещались музыканты и певцы.

Когда, ночью, возвращались домой, небо осветилось разноцветным светом. Затем, то на розовом, то на зеленом фоне стали вырисовываться чудные пейзажи, виды столицы и царского дворца, гирлянды или корзины цветов. Все это отличалось изяществом форм и необыкновенной живостью красок.

Марцел объяснил Психее, что этот волшебный фейерверк есть дело дангмарян, которые каждый год вносят свою долю участия в увеселения карнавала и дают какое-нибудь чудное и интересное зрелище.

На следующий день был устроен большой общественный пир, на который были приглашены Правитель и Главный жрец. Оба явились со своими женами, принеся в подарок фрукты и печенье, изготовление которого было неизвестно колонистам. Но они не приняли участия в пире и, выпив за здоровье пирующих, уехали домой.

Вечером в театре давали представление жонглеры.

Театр был очень велик. Она напоминал отчасти современный земной театр, отчасти римский цирк. Ложи и скамейки поднимались амфитеатром; только сцена была закрыта спущенным занавесом. Против сцены была устроена большая ложа, задрапированная белым и предназначенная для дангмарян.

Дельфта с семьей и Марцел со своей гостьей заняли одну из лож первого яруса.

Психея была очень заинтересована предстоявшим зрелищем и с нетерпением ждала начала представления. Наконец, взвился занавес.

Сцена представляла луг, усеянный цветами. В глубине виднелось озеро, а с боку стояла скамейка и более ничего.

Из боковых кулис вышли жонглеры: пять мужчин и столько же женщин. Все они были красивы, но очень бледны; одеты они были в трико и голубые, вышитые серебром туники.

Поклонившись публике, они встали вокруг, держась за руки, и через несколько минут впали в какое-то экстатическое состояние, а затем стали тихо подниматься в воздух. Достигнув значительной высоты, они начали порхать, как птицы, то разделяясь и перебрасываясь цветами, то снова слетаясь. Появилась даже откуда-то группа крылатых детей, которые присоединились к жонглерам и вместе с ними составляли живописные группы и живые картины. Красивее всего было, когда они зажгли электрические свечи и стали бросать фосфорические шары, которые воспламенялись, а они летали на этом огненном фоне с неподражаемой грацией. Публика кидала им цветы, которые те ловили с такой необыкновенной ловкостью, что ни один цветок не упал на землю. Затем они исчезли, как бы расплывшись в воздухе.

После них вышел чрезвычайно тощий мужчина средних лет. В руках он держал жезл, на конце которого светилось пламя. Одет он был в желтую тунику; длинные волосы его были подняты и связаны на голове. Но что особенно придавало странный вид этой прическе, так это то, что концы волос так ярко светились, что образовывали огненный султан.

— Это фокусник Има. Сейчас у него будут просить всевозможные предметы, — сказал Марцел.

И, действительно, со всех сторон раздались голоса, требовавшие кто фрукт, кто цветок, кто драгоценность и так далее.

Тот улыбнулся. Затем, подняв руки, он завертелся как волчок, с такой быстротой, что пламя жезла образовало огненный круг, в центре которого сверкал его пламенный султан.

Вдруг он остановился и поднял свой жезл, и на конце его висела тяжелая кисть ягод, которую он и подал тому, кто потребовал фрукт.

Появились и все другие вещи. То казалось, что он извлекал их из воздуха, то чьи-то невидимые руки подвешивали их к его жезлу.

На сцену внесли небольшую, но толстую стенку из кирпича на цементе, и публика приглашена была осмотреть ее. Има, с распростертыми руками, прислонился к стене и через мгновение появился с другой стороны.

Полотно и платки, которые ему давали, тотчас воспламенялись, как только он начинал тереть их между руками. Наконец, он плюнул на землю, и в несколько минут появилось, выросло и покрылось цветами растение с высоким стеблем. Устроив себе постепенно беседку, он сел в нее, и тотчас над его головой появились большой хлеб и нож, который быстро резал ломти. Ломти эти переносились сами собой и ложились на колени присутствующим.

После этого принесли пустой сосуд, который тотчас же наполнился водой, как только маг подул на него. Вода, как оказалось, была полна рыб. Маг вылавливал их рукой, и они сами переносились по воздуху и ложились на ломти хлеба.

Смех в зале не умолкал. Он еще более усилился при забавных шутках мага. Так, из шляпы Марцела, которую тот держал на коленях и ни на минуту не выпускал из рук, внезапно появился маленький куст. Когда Марцел хотел вынуть его, оказалось, что корни пронизали материю и переплелись с другой стороны.

Еще больший смех возбудила одна из дам, в костюме средних веков, с высоким украшением на голове, когда на самой верхушке его внезапно появилось птичье гнездо с кричавшими птенцами. Представление закончилось изобильным дождем цветов; вся сцена и зрители были положительно засыпаны ими, так что каждый мог унести с собой целый букет на память о вечере.

На следующий день снова была предпринята увеселительная прогулка, а вечером в театре давалась пьеса «Правосудие дангмарян».

На этот раз в театре присутствовали и властители города. В ложе сидели Главный жрец и Правитель с женами, а также несколько дам и знатных лиц.

Хотя пьеса и носила громкое название "драмы", но это был фарс, и фарс довольно утрированный. Но он был пересыпан остротами и намеками на дангмарян; каждая сцена его вызывала дружное веселье, и все от души смеялись. Сюжет был не сложен и состоял в следующем:

Два брата-дангмарянина, принадлежащие к самой высшей касте, живут в городе-крепости, населенном землянами. Один из них жрец, украшенный звездой мага. Он изучает тайно новой космической комбинации, которая давала бы возможность переделать всякую планету сообразно вкусам и нуждам ее обитателей и притом так легко, будто дело идет о куске теста. Поглощенный таким колоссальным проектом, он живет только для науки и имеет лишь одну слабость – при всяком случае говорит о своих опытах и чудесных следствиях своего открытия, когда оно будет сделано.

Другой брат – ученый химик и врач, будучи позван в семью землян, с радостью узнает, что больной знаком ему со времени его жизни на Земле. Тогда он был вожаком, а больной – слоном, которого спас от тигра, державшего уже жертву в своих когтях.

Велика радость Аластора, как звали врача, найти в больном верное и благодарное животное. Он клянется взять его под свое покровительство и сделать все возможное, чтобы тот скорей поднялся в высшие классы. С этой целью он объявляет ему, что уводит его с собой; но так как больной женат, и супруги ни за что не хотят расстаться, то он уводит и жену.

Во втором акте Аластор приступает к делу очищения души и тела колониста всевозможными флюидными и магическими средствами, подвергая несчастного неслыханным манипуляциям. Его почти сжигают в огненных токах, чуть не топят в воде и душат флюидами всех сортов. Его вытягивают, чтобы растянуть астрал и развить его упругость. Одним словом, осмеивались способы и научные методы лечения дангмарян.

Все эти мучения совершаются в присутствии жены колониста, которая и желала бы разделить их со своим мужем, но ее считают недостойной, и поэтому она должна ограничиться ролью простой зрительницы страданий мужа. Ее протесты, а также крики несчастного остаются без всяких последствий. Испытания, которым он подвергнут, как уверяет учений, не что иное, как заслуженное наказание за прежние преступления, а ожидающая его награда послужит удовлетворением.

В третьем акте, несчастный колонист, заключенный сначала в чашечку громадного цветка, подвергается окуриванию, чтобы изгнать из его астрала все миазмы страстей.

Вдруг прибегает первый ученый. Он вне себя и звезда магов болтается у него на спине. Гордый и счастливый, он объявляет, что открытие сделано и что он сейчас же, на глазах Аластора, уничтожит гору, которая видна из их окна, и заменит ее бассейном, куда будет стекать излишек океана.

Восхищенный Аластор следует за ним; но, чтобы не прерывать дела очищения, уводит с собой и свою жертву, которую заставляет нести треножник с магическими травами. Жена колониста с ревом цепляется за него. Таким образом, они все четверо входят в лабораторию ученого, заставленную гигантскими инструментами, которые тот тотчас же приводит в действие.

Слышится пронзительный свист и раскаты грома. Небо становится черным, а гора, которая видна в открытое окно, начинает шататься. В эту минуту несчастный колонист, задохнувшись от дыма, громко чихает. Невинное чиханье заглушается грохотом ужасного взрыва, и планета дает трещину, обращающуюся в бездонную пропасть, которая разделяет пополам город землян и город магов.

Но каким-то чудом на одной стороне остается невредимой лаборатория, с двумя учеными и двумя колонистами, а на другой – зала дворца, где заседают Главный жрец, Правитель и другие сановники. Стены потрескались, мебель разбита, туники разорваны, и даже физиономии присутствующих пострадали, но ничто не может смутить ясного достоинства "великих" дангмарян.

Не теряя ни минуту, одни принимаются за исправление разрушения, другие спешат установить сообщение с противолежащим краем пропасти. Когда, наконец, это достигнуто, сановники торжествующе, как некогда римский сенат приветствовал Вара, славят терпение и энергию их собрата, который довел до конца свое чудесное открытие.

С этой поры разрушит планету – детская забава.

Ученый с не меньшим достоинством благодарит их и заявляет, что если его опыт удался не вполне, то это – вина колониста, который в решительную минуту своим дерзким чиханием нарушил порядок приведенных в действие космических сил, что вызвало отклонение планеты от оси ее вращения.

При этих словах глава правосудия, старательно заклеивавший дыры своей туники, поднял голову и грозно закричал:

— А! Вероломная и неблагодарная тварь, вечно замышляющая всякие пакости против своих благодетелей! Ты проделал все это нарочно.

И тотчас же, при помощи отражающего мысли экрана, ошеломленному колонисту доказывают, что тот и чихнул-то лишь с целью разрушить планету. Затем идут рассуждения о его наказании.

— Осудим его на личную работу! — яростно вскричал штопавший дыру судья. — Пусть он наполнит пропасть, разверзшуюся по его вине!

Все согласны с этим предложением.

Тогда пораженный колонист, подняв руки к небу взывает:

— О, мир гармонии и радости! Преклоняюсь перед твоим правосудием и признаю себя виновным в неблагодарности. Чтобы поскорей наполнить пропасть, я сам бросаюсь туда.

Он схватывает свою подругу жизни и оба исчезают в пропасти. А дангмаряне поздравляют себя с тем, что им удалось вызвать такой порыв раскаяния в этом "омраченном" духе.

Пьеса была разыграна с большим увлечением. Так как актеры не постеснялись загримироваться присутствующими дангмарянами, то это еще более увеличивало комизм. Ученый-изобретатель был карикатурой на Атоима; Аластор был очень похож на одного всем известного ученого. Но дангмаряне, чуждые всякой обиды, и сами смеялись от души.

Все остались очень довольны представлением.

Атоим и его ученый друг похвалили актеров за хорошее исполнение и объявили, что они пришлют им на память об этом вечере подарки своей работы. Кроме того они пригласили всех на следующий день в свой город, где будет дан в их честь спектакль.

Радостный шепот пробежал по собранию. Послышались голоса, кричавшие:

— Видения? Будут видения!

— Именно, — с улыбкой ответил Главный жрец.

Затем все разошлись.

Психея, очень веселившаяся и смеявшаяся до слез, вернулась домой в самом лучшем расположении духа.

Она спросила Марцела, что это за видения, на которые Атоим пригласил весь нижний город, и о которых уже говорилось в журнале.

— О! Видения, которые показываются у нас – пустяки, — ответил тот. — Картины бывают случайны, слишком неясны и скоро исчезают, так как мы не умеем фиксировать и оживлять лучи прошедшего. У дангмарян дело совсем другого рода. У них это не картины, а сама жизнь, так как не только ясно видишь, что происходит, но и слышишь. Когда перед тобой проходят изображения человеческих страданий и ошибок, трепещет каждый фибр; особенно, если это – страницы из твоего собственного прошлого, некогда прожитая тобой жизнь и перенесенная смерть. Когда снова вспоминаешь преступления, насилия и жестокости, совершенные или вынесенные тобой, то невольно говоришь себе: "Слава Богу, что все это кончилось!" Только дангмаряне не часто доставляют нам такое удовольствие, — со вздохом закончил Марцел.

В назначенный Главным жрецом день все население города землян переселялось точно в верхний город. Непрерывная нить экипажей и пешеходов тянулась по дороге. Вся эта толпа направлялась к громадному зданию, у многочисленных входов в которое стояли ученики храма и указывали приглашенным их места.

Внутри был устроен громадный амфитеатр, под открытым небом, как и его земной собрат – Колизей. Только амфитеатр этот был более воздушной и изящной архитектуры, со стройными колоннами и тонкими, как кружево, лепными балюстрадами.

Просторная ложа, роскошно-задрапированная, приготовлена была для дангмарян-сановников. Несколько других, попроще, назначались для остальных обитателей верхнего города, которые пожелали бы присутствовать на представлении.

В глубине ложи Главного жреца виднелся темный занавес, который ежеминутно бороздили огненные линии.

В центре арены стоял какой-то странной формы аппарат. Это был большой огненный шар, со свистом и потрескиванием вращавшийся между двух металлических стоек. От этого шара исходили светлые лучи, из которых одни терялись в пространстве, другие же шли по направлению ложи Главного жреца и, впитываясь в странный занавес, производили огненные зигзаги.

Психее и ее друзьям отведены были места неподалеку от дангмарян. Она с любопытством схватила атласную бумагу, исписанную земными буквами.

— Это программа того, что мы увидим, — сказал Марцел.

— Земные: "Свобода", "Равенство" и "Братство" в теории и на практике. Четыре картины, — с удивлением прочитала Психея. — По всей вероятности, это будет критика на земные порядки, — заметила она.

— О! Они всегда отплачивают за наши насмешки тем, что изображают нам все удовольствия и совершенства Земли. Они обладают талантом выбирать такие моменты, одно воспоминание о которых пробуждает ненависть к бывшей родине. После этого, как ни плохо здесь, однако, все же вздохнешь облегченно, — с гримасой ответил Марцел. — А что будет еще?

— Приложение на практике слова Христа: "Любите друг друга", и "Не делай другому того, чего не желаешь себе", а затем – Прелести войны и золота.

Чтение было прервано прибытием Атоима и других дангмарян.

Все внимание Психеи сосредоточилось на центральной ложе, где Главный жрец стал перед занавесом, а двое других ученых исчезли за ней.

Несколько минут спустя легкая темная дымка затянула небо, скрывая солнечный свет. Темнота быстро увеличивалась, точно облачный непроницаемый свод спустился на цирк, окутав его бледным и сероватым сумраком.

Наконец из ложи брызнул широкий луч голубоватого света. Луч этот сначала принял зеленый оттенок, а потом белый и, наконец, снова перешел в синевато-фиолетовый, озаривший арену странным, дремотным полусветом. Находившийся в центре неведомый аппарат исчез в густом облаке, которое вращалось, словно гонимое ветром. Вдруг облако быстро раздалось, а затем исчезло, открыв странное зрелище, действие которого, казалось, происходило на самой арене.

То был зал, стены которого, несмотря на свою кажущуюся толщину, были прозрачны. Наполняла его толпа людей, из которых одни были изящно одеты, другие же в лохмотьях и фригийских колпаках на голове. Все с напряженным вниманием слушали речь человека, стоявшего на трибуне. Слова его были, действительно, прекрасны и благородны. Он говорил о правах людей, об их равенстве перед законом, о братстве, которое должно соединять всех, и о свободе, которую нужно вырвать у тиранов силой, если ее не дают добром. Присутствовавшие слушали с увлечением и бешено аплодировали. Крики: "Свобода, Равенство и Братство" покрыли собой все. Наконец, все затихло, а видение побледнело и затянулось облаками.

Но вот появилась новая, не менее оживленная сцена. Перед зрителями снова был зал, но на этот раз в ней заседал суд. Обвинялась молодая девушка в заговоре против свободы, так как она способствовала бегству своего осужденного в качестве "аристократа" отца вместе со старым священником, их родственником.

Молодая девушка была прекрасна. Она мужественно защищалась и объявила судьям, что никакие человеческие законы не могут запретить ей любить отца и защищать его жизнь. Она говорила также, что если "Свобода" есть общее достояние всей нации, то следует предоставить безобидному старику молиться, как ему угодно.

Несмотря, однако, на такие основательные доводы, все трое обвиняемых были осуждены на смерть. При диких воплях и свисте толпы, несчастных выволокли из зала суда и посадили в телегу с другими женщинами и детьми, а стаи уличных баб, в красных колпаках, осыпали их градом насмешек и ругательств. Затем всех повезли к гильотине, зловещий облик которой виднелся вдали.

Третья картина изображала широкую реку, на берегу которой грузили в лодки бледных и перепуганных людей обоего пола и всякого возраста. Собравшаяся толпа яростно гудела:

— Смерть изменникам!.. В воду аристократов!..

— Убийцы! — вскричал один из осужденных. — Вы проповедуете "Братство", а сами избиваете своих братьев! Разве мы не дети Одного и Того же Бога?

Лодки были отпихнуты от берега и несколько минут спустя исчезли под водой со своими жертвами.

В зале слышались хриплые возгласы и сдавленные рыдания. Очевидно, среди зрителей-землян, нашлись лица, принимавшие участие в этой страшной драме, апофеоз которой заключался в четвертой картине, изображавшей коронование Наполеона I.

Из орошенных кровью семян "Свободы", "Равенства" и "Братства" выросло правление, гораздо более суровое и угнетавшее сильнее, чем предшествовавший "старый режим". Театральная роскошь и вычурность нового царствования воочию вставали перед зрителями.

Затем следовал антракт, после которого были изображены все прелести войны, иллюстрированные ужасными сценами разгрома Магдебурга.

Царство денег изображалось паникой на бирже и сценами отчаяния разоренных, несчастных семейств, сделавшихся жертвами безумных спекуляций.

Чтобы показать, как применяются Божественные слова "Любите друг друга", была представлена выставка орудий разрушения, употребляемых на суше и на море. И эта картина сопровождалась образчиками ран, какие могут причинить человеческому телу такие "чудные" произведения земной техники.

Последняя картина, изображавшая выборы в законодательное собрание, с их мелочным соперничеством, интригами и подкупами, вызвали всеобщий смех.

В конце изображено было: сцена "посвящения" в Египетском храме, продажа с публичного торга женщин в Вавилоне и ночь в игорном доме Монте-Карло.

После этого сумрак в зале рассеялся, и снова показалось солнце, осветив довольные и, в то же время, очень взволнованные лица присутствующих. Поблагодарив Атоима и других сановников, колонисты покинули зал.

По дороге домой между ними шли горячие дебаты, но все, почти единогласно, удивлялись могуществу знания, которое могло с такой жизненностью оживлять прошлое. Особенно были взволнованы те, которые видели самих себя. Одни из них, со смешанным чувством радости и горести углублялись в свои воспоминания; другие чувствовали себя обиженными и утверждали, что дангмаряне показали им не отблеск прошлого, а злую сатиру и выдуманные преувеличения, чтобы унизить их. В конце концов, начались ссоры, и немало семей рассталось в натянутых отношениях.

Эти раздоры, которые Психея тщетно старалась примирить, произвели на нее крайне тягостное впечатление. Сославшись на утомление и легкое нездоровье, она в течение нескольких дней уклонялась от всех продолжавшихся еще увеселений.

Кроме того, она узнала от Марцела, что план восстания, почти заброшенный с начала карнавала, теперь разрабатывается с новым жаром. На настойчивые ее расспросы Марцел признался, что скоро созывается общее собрание, на котором будет назначен день восстания и выбраны вожди. Что же касается формы будущего правления, то этот вопрос решится потом.

Психея покачала головой, но никакого возражения не сделала, упросив только своего друга не принимать близкого участия в таком рискованном предприятии, хотя бы из любви к той, которая через несколько дней сделается его женой.

— Я сам не имею ни малейшего желания вмешиваться в эту кашу. Дельфта же гораздо воинственней. Она хочет, чтобы я был избран королем, — с улыбкой ответил Марцел. — Как я не убеждал ее, что в виду многих других претендентов, не имею ни малейшего шанса на успех, она ничего слышать не хочет и принимает деятельное участие в этой истории.

Так как день свадьбы был близок, то Психея много времени проводила у Дельфты, помогая ей и ее родителям в последних приготовлениях, чем заслужила любовь всей семьи.

Этими добрыми отношениями Психея воспользовалась, чтобы поговорить серьезно с невестой. Не выдавая, что ей было известно о готовившемся восстании, она так сумела подействовать на Дельфту, что та почти совсем оставила пустые мечтания и с глубоким сосредоточением стала готовиться к приближавшейся великой минуте.

 

Глава IV

 

Настал и день свадьбы.

Бракосочетание должно было совершиться вечером. Так как Атоим обещал Психее показать всю оккультную сторону этой мистической церемонии, то она уехала от Дельфты, как только к ней прибыли ее подруги и молодая жрица, которая привезла для невесты гирлянду магических цветов.

Главный жрец принял Психею с обычным радушием и после непродолжительной беседы сказал:

— Пойдем! До прибытия новобрачных я покажу святилище и объясню то, что ты увидишь, дабы тебе стало ясно все значение совершающего таинства. Таинство это – одно из самых важных, так как оно открывает путь для воплощения, т.е. дает поприще для деятельности, борьбы, труда и совершенствования. Ты сама понимаешь, как важно для родителей привлечь к себе трудолюбивых духов, стремящихся к добру, а не нечистых, которые ищут воплощения лишь для удовлетворения своих плотских страстей и заражают при этом отца с матерью своим зловредным флюидом.

— Твои слова напомнили мне вопрос, с которым я уже давно хочу обратиться к тебе. Правда ли, что во время брачной церемонии вы сами назначаете число и пол детей, которые должны родиться? Правда ли, что незаконные связи всегда остаются бесплодными?

— Да, правда! Ты сейчас поймешь причины этого. Во-первых, число рождающихся детей определяется по числу духов, которые призваны воплотиться среди нас, так как бесполезно и даже вредно оставлять их блуждать в пространстве, если они не тверды в добре, или не имеют там определенного назначения. В загробной жизни есть тоже свои искушения и опасности, которых мы по большей части избегаем, раз они нам известны. У вас же, на Земле, зло культивируется в невидимом мире так же, как и в видимом.

— Я не совсем понимаю это.

— А между тем, это очень просто! Чтобы совершенствоваться практически, дух, особенно несовершенный, должен жить в теле; ибо, только сталкиваясь с житейскими бедствиями и с недостатками своих ближних, может он осознать и победить свои собственные слабости. На Земле же теперь существует громадный, в сравнении со свободными местами, излишек кандидатов на воплощение; особенно с тех пор, как вошло в моду, из экономии или кокетства, иметь как можно меньше детей. Зачастую несчастные, которым удается воплотиться, снова отбрасываются назад, лишаясь возможности нести жизненное испытание. Число детей, умирающих на Земле от небрежного ухода в воспитательных домах или просто убиваемых, чтобы только от них избавиться, достигает ужасающих цифр. Я уже не говорю о тех миллионах, которые гибнут до рождения, уничтожаемые по произволу преступными матерями. Знай только эти женщины, каких ужасных и беспощадных врагов они создают себе, то, конечно, отказались бы от подобных убийств, роковых последствий которых они даже не подозревают.

В пояснение скажу, что все эти существа, приготовившись к долгой жизни, возвращаются в пространство, переполненные жизненными субстанциями, возбуждающие в них телесные потребности, а невозможность их удовлетворить причиняет им невероятные страдания. Мучимые жаждой телесной жизни, они блуждают среди живых, цепляясь за кого могут, чтобы наслаждаться при их посредстве, или мстить тем, которых они считают виновниками своих страданий. Эти существа ужасны громадным запасом своей животной силы. Здесь мы не можем терпеть подобный беспорядок, а для этого принимаем меры, чтобы прилив и отлив духов всегда был правилен. У нас нет убийств, а потому всякая жизнь угасает нормально, вследствие истощения жизненной силы. Но, несмотря на наше знание, продолжительность отдельных жизней нам неизвестна. Только царь и его советники могут знать это посредством вычислений известных субстанций, специально предназначенных в пространстве для каждого индивидуума. Мы же знаем лишь общее, в течение стольких то лет, число смертей и, сообразно с этим регулируем число рождений.

Что же касается незаконных связей, то они и должны оставаться бесплодными, так как только во время таинства, соединяющего два существа, и образуются узы, позволяющие духам воплощаться; да кроме того, совершенно излишне обременять духов нечистым флюидом, который составляет удел и является следствием проявления чисто животных страстей. А теперь пойдем в святилище. Потом мне нужно будет облачиться для церемонии и сосредоточиться.

Поглощенная своими мыслями, Психея молча последовала за Главным жрецом в святилище, которое она уже видела, но в котором на этот раз заметила некоторые особенные приготовления

Второе святилище, где находилась статуя из подвижного металла, было закрыто такой толстой завесой, что пение дежурных жрецов и жриц доносилось, как отдаленный и гармоничный рокот. Первое святилище было погружено во мрак и освещалось только огненным крестом, высившимся над белым, стоящим посредине престолом. Психея с любопытством оглядела этот странный крест. Никогда еще она не видела ничего подобного.

На каждом из его концов горело пламя особого цвета: наверху ослепительно белое, точно осыпанное бриллиантами; справа – зеленое, слева – синее, а в центре – пурпурное, в форме сердца. У подножия креста извивались, как змеи, желтые и черные огненные языки, стараясь достигнуть средины или слиться с прочими огнями.

— Взгляни! — сказал Атоим. — В этом символе вечности соединены прообразы оккультных стихий, оспаривающих друг у друга сущность человека. Если продолжить концы креста, то они теряются в бесконечности. Белое пламя на вершине, это – чистота, через которую душа человеческая достигает трона Несотворенного, Предвечного и Совершенного; синее и зеленое пламя, расположенные друг против друга, означают белую и черную магию, или добро и зло – две параллельные силы, вечно борющиеся друг с другом; красное пламя центра – материя, существующая плоть, оживленная душой. Черные и желтые огненные языки, которые пытаются слиться с красным пламенем и через него соединиться с обоими боковыми огнями – это хаос, откуда исходят низшие души, на борьбу двух великих сил, преграждающих им путь к совершенству. Небо и ад стоят здесь лицом к лицу, разделенные плотью; добро и зло яростно оспаривают человека, который сомневается, грешит и страдает...

На алтаре перед крестом стояла еще золотая чаша чудной работы, наполненная какой-то ароматной жидкостью, и лежал небольшой, круглый хлебец, из очень белого теста.

— Хлеб и вино, это – вещество и сущность, материя и дух, наполняющие собой бесконечность, — продолжал Главный жрец. — Человек не может жить одним хлебом, т.е. одной плотью. Он должен работать, изучать дух, как и материю, чтобы стать господином обоих и, победив один из великих борющихся в нем двигателей, привести его в совершенную гармонию с другим. Если одержит верх материя, то человек, как слепой, будет блуждать среди пропастей, наталкиваясь на все неровности жизненного пути, оскверняя существо свое грязью порока и навлекая на себя невзгоды и болезни физические, психические и нравственные, проистекающие из нечистых течений того или иного образа жизни. Избежать же их при этом он неспособен, так как не знает основной причины своих недугов. Поэтому он и вопрошает себя в недоумении, за что обрушиваются на него все эти беды?

Будучи глух к вибрациям пространства, нечувствителен к ароматам, не видя действия цвета, он проходит мимо этих трех великих руководящих человеком сил, восприятие которых он должен непременно развивать в себе, если хочет пользоваться их поддержкой. Только тот, кто ищет света, и воспримет тайный голос ароматов и звуков; рабы же мрака не почувствуют ничего, кроме бурления собственной крови, разжигаемой животными страстями, истечениями которых услаждаются нечистые духи, живущие вообще отбросами всякого рода излишеств.

Вот, Психея, причины, влекущие за собой на Земле ухудшение человеческой расы и ее нравственное падение.

Зарожденные в оргиях запретной любви, существа эти взращиваются затем в чувстве пренебрежения всеми законами добра, красоты и чести; а на лицах их ясно читается их темное происхождение и разгул родителей. Зло это, видишь ли, похоже на гангрену: если она поразит хоть кончик пальца, то грозит овладеть всем телом; а по мере ее распространения, борьба с ней становится труднее. Таким образом, на Земле, запятнав общество, разврат заразил поэзию и искусства; за что не примутся эти декаденты, все носит отпечаток их узкого артистического горизонта, духовного вырождения и художественного безобразия, ставшего их идеалом. Мрамор воспроизводит лишь одни чудища, кисть – грубые или пошлые сцены, а шумная, негармоничная музыка только оглушает, вместо того, чтобы успокаивать и возвышать до восторга. Поэзия же их дает или вакханальные песни, или богохульства. Все, что гении всех времен одевали покровом идеала и украшали истинной любовью, героизмом или великими порывами и жертвами, декадент показывает в омерзительной, извращенной наготе, потому что перо свое он макает в грязь. С глумлением сатира кичится он, что унизил человечество, крича ему: оскверняйте алтари ваши, поклоняйтесь пороку, смейтесь над законами Божескими, а, главное, побейте камнями ваших поэтов и душите гениев, чтобы он не твердили вам: — Куда идешь ты, вырождающееся племя?

Атоим умолк. Области грусти промелькнуло на его лице. Сделав затем Психее знак следовать за собой, он вышел из святилища.

В маленькой комнате, примыкавшей к террасе, они застали Темезу, и Психея села рядом с ней, а жрец уже собирался уйти, когда гостья остановила его.

— Атоим! — сказала она умоляющим голосом. — Скажи мне, существует ли тот, кого на Земле называют Сатаной? Ты сказал сейчас, что добро и зло борются между собой. Есть ли, как уверяют, у зла свой глава?

Главный жрец остановился.

— У всякой иерархии, как и у каждой корпорации, есть свой глава, — серьезным тоном ответил он. — Как фаланги добра имеют своих представителей, в которых сосредоточивается, так сказать, квинтэссенция света, добродетели и мудрости, которые присущи благим силам, так же точно и представители зла, порока и тьмы тоже имеют своих заправил, в которых объединяются людские ненависть и злоба, одушевляющие низших членов. Как всякая иерархия, повторяю, заканчивается главою, так и зло имеет своего.

— Значит, ад тоже существует? — недоверчиво спросила взволнованная Психея.

Атоим улыбнулся снисходительно.

— Существует, конечно! Существует всюду, где бьется человеческое сердце. Там бушует мое крови, разжигаемой ненасытными желаниями; там прислужники преступного мозга – алчность, ненависть, зависть и неблагодарность, гложут свои жертвы и жгут их на огне, который ничто не может загасить, кроме слез истинного раскаяния. Душа людская – вот истинный ад; мысли же человека – это злые гении, витающие в пространстве, как чумные бациллы. Как нездоровое тело легко поддается заразе, так и нетвердой душой овладевают незаметно, подобно микробам, эти служители тьмы и влекут ее к злу. Если бы человек знал, что его мысль есть осязаемое создание, и постигал ужасное химическое могущество выделений своего мозга, он, конечно, постарался бы, чтобы его мысли были чисты, легки и гармоничны, дабы это орудие, которым он бессознательно пользуется, и которое способно порабощать и убивать, подобно молнии, не погубило бы его самого и ему подобных. Теперь ты поймешь, почему мудрость великих миссионеров всех времен и народов создала храмы, церкви и другие, предназначенные лишь для молитвы места, на пороге которых человек оставляет свои житейские помыслы, мщение и ненависть, лишь бы найти убежище от внешних и внутренних бурь и страданий. Там, в горячем воззвании к Божеству, как грешник, так и праведник, равно, раскрывают свою душу перед Создателем и слагают к Его стопам одни свое раскаяние, а другие прошения поддержать их. Там же льются слезы восторга и искренней горести, и возносится молитва – эта неведомая вам сила, которая отталкивает зло и призывает добро. В этом убежище, где все равны перед Отцом Небесным, самый сильный и великий – тот, кто умеет лучше молиться! Поэтому в храме или церкви царит атмосфера тишины и покоя, укрепляющая и окрыляющая надеждой человека, который выходит оттуда с новыми силами, вновь готовый на тяжелое странствие по тернистой дороге жизни.

Нет омерзительнее преступления, как осквернить святость этого прибежища обездоленных и страждущих, или внести в его стены житейскую борьбу, кровь и беспорядок. Если бы люди знали великие управляющие ими законы, они, конечно, тщательно бы блюли, чтобы никогда ни одна нечистая мысль не осквернила этот источник нравственного и физического возрождения. Но, однако, мне пора идти! А ты, Темеза, расскажи ей пока легенду сфер о Сатане.

— Как? — с любопытством спросила Психея. — У вас тоже существует легенда о Сатане?

— Да, дорогая моя! Повсюду и во все времена пытливый ум человеческий искал источник происхождения зла, олицетворял его и пытался найти причину всех причин.

— Я думала, что у вас, где знание так велико и где не существует, по-видимому, больше никаких тайн, не может быть легенд, создаваемых умом несовершенных, который ограничивается лишь признанием фактов, не отдавая себе отчета в породивших их причинах.

Темеза улыбнулась.

— Ты ставишь нас слишком высоко! Наше знание, которое ты считаешь великим – ничтожно, в сравнении с тем, какое мы еще должны приобрести. К тому же, мы не всегда обладали им, а достигли настоящего совершенства долгим трудом. Легенды же сохраняются у нас, как поэтическое воспоминание о прошлом. Наша планета представляет, видишь ли, подготовительный, так сказать, класс для достижения Юпитера – высшей кульминационной точки нашей солнечной системы, за которой следует уже переход в дальнейшие высшие сферы. Сама же наша планетная система есть нечто вроде семиклассной школы и направляется она к неизвестному звездному центру, исследовать который нам не дано. Все другие системы, рассеянные по бесконечному пространству, вращаются вокруг этого неведомого центра, откуда исходит изначальная воля, и который окружен, как непроницаемым поясом, хаосом первичной материи. Оттуда непрестанно извергаются миллиарды неразрушимых психических искр – невежественных и бессознательных, которые начинают свой долгий путь совершенствования по царствам природы, мирам и системам, чтобы вернуться затем к своему первоисточнику светлыми, мудрыми, здравыми и совершенными...

— Мне так хочется знать легенду, расскажи мне ее, Темеза, — сказала Психея, ласкаясь и целуя ее.

— Ну, так слушай! Легенда гласит, что когда Господь создавал все сферы, системы и миры, Он предался созерцанию Своего творения; но, как ни было оно совершенно, Он видел, что мирам недоставало разумных существ, так как лишь вокруг Него витали миллиарды созданных Им ангелов, сотканных из света, и совершенных в их совершенном неведении.

Тогда Господь сказал им:

— Низойдите на созданные Мной миры и оживите их вашим дыханием! Облекитесь в тленное тело, приспособленное к условиям, в которых вы будете жить, возделывайте миры, которые еще пока пусты и бесплодны, и правьте ими.

Но ангелам не хотелось покидать божественную обитель покоя и света, чтобы идти на борьбу и очистительное испытание в этих образующихся мирах. Ссылались они на то, что великая любовь к Господу удерживает их при Нем. Но Господь понял, что тень себялюбия прокралась в эти светлые, изошедшие из Него существа; Он понял, что это были несовершенные еще существа, а не бодрые, нужные Ему слуги, готовые, из любви к Нему, поддержать и оживить Его творение.

И Господь тогда сказал им:

— Я трудился над созданием вас и бесконечных миров, а вы наслаждаетесь без труда и заслуги; уже леность и эгоизм овладели вами. Итак, идите и работайте в созданной Мною вселенной! Очищайтесь, учитесь и возвращайтесь ко Мне. Тот, кто предстанет предо Мной, будет уже не ангелом, а архангелом, и вполне заслужит это имя, так как победит стихии, проникнет в тайны мироздания и сделается достойным быть Моим помощником, деятельным и верным исполнителем Моих велений.

Сказав это, Господь низринул все полчища ангелов в хаос первичной материи и остался Один в горниле творения, неустанно создавая божественных, но не ведающих ангелов, которых повергал тотчас же в хаос.

Погруженный в дело творения, Он не замечал, как в вечности протекали века, пока не настал день, когда стали возвращаться первые путники: первые архангелы вступили в обитель света и простерлись у Его ног. Их было семь. Они давно преобразились в течение долгого совершенного ими пути, пройдя все царства природы и все сферы, испытав все страдания, приобретя все знания и проникнув во все тайны мироздания. Они возвратились великими по своему знанию, но смиренными в совершенстве своем, в самой мудрости своей, почерпнув понятие о неисчислимом расстоянии, отделявшим их от Высшего Существа.

Господь любовался ими и назначил этих семь верных слуг Своих правителями бесконечности и непосредственными исполнителями Своих велений.

Но среди первозданных ангелов, низвергнутых Господом в хаос материи, был один, который не мог никогда забыть светлых радостей и покоя неба. Во время мук последовательных превращений и воплощений он возненавидел Создателя и тех из своих светлых братьев, которые неудержимо стремились к цели и, подобно снежинкам, витали в пространстве. И страшная горечь наполнила его душу.

Достигнув уже вершины мудрости и полного могущества воли, он отказался вернуться на Небо, а начал проповедовать возмущение и, пользуясь своей могучей силой и знанием, стал смущать души и останавливать их на пути к Небу. Познав все законы, он был искусен в изобретении средств для совращения их с прямого пути. Таким образом, он сторожит у врат Неба, а его служители витают в пространстве, из мира в мир, разнося могущественное зло, сея беспорядок и расстраивая гармонию. Он воображает, что "мстит" этим Господу, прогнавшего его с Неба, чтобы он страданиями купил свое совершенство; но Господь предоставляет его своей участи, так как зло, как и добро, необходимы для общей гармонии и служат для Его неизменных целей: добродетель крепнет и развивается в борьбе с пороком. В конце же концов, добро всегда торжествует над злом.

Такова легенда о происхождении того, кого вы называете Сатаной, — с улыбкой закончила Темеза.

Психея поблагодарила ее и рассказала ей земные предания о дьяволе. Разговор их был прерван приходом ученика, который пригласил идти в храм, так как приближался брачный поезд.

Когда Темеза с Психеей взошли на эстраду перед первым святилищем, они увидели собравшееся многочисленное общество землян; впереди стояли Марцел и Дельфта.

Все приглашенные в честь новобрачным одеты были в костюмы времен Людовика VII. Только жених и невеста были в простых белых дангмарянских одеждах. Головы их были украшены венками из светившихся белых магических цветов, с пурпурными бутонами у жениха, и голубыми – у невесты.

Оба были бледны и, видимо, сильно взволнованы.

Минуту спустя появился Главный жрец. На груди его разноцветными огнями сверкал магический нагрудник, а над челом сияла звезда магов. Он знаком пригласил новобрачных подняться на возвышение и, обратившись затем к присутствующим, сказал:

— Падите ниц во время священной церемонии, и молитесь, чтобы испытание сочетающихся свершилось с пользой для них, и чтобы живые плоды их союза были достойны этой планеты.

Атоим вошел в святилище, куда за ним последовали новобрачные, которым два служителя храма пеленой закрыли лица. Здесь Атоим взял красный металлический жезл и начертил им на земле светлый круг.

— Подойдите и отвечайте! — сказал он. — Готовы ли вы вступить в этот магический круг, который сомкнется за вами и выделит вас в особый мир? Вполне ли сознаете вы всю важность этого шага, со всеми его дальнейшими последствиями? Вы выходите из круга ваших семей, чтобы образовать ядро вашего гнездышка. Внутри магического круга будет место лишь для вас двоих и тех, кого создаст ваша любовь. Смерть одного из вас освободит место, но не нарушит круга; нарушение же его целости посторонними элементами влечет за собой вторжение нечистых духов, во власть которых вы отдадите себя как при жизни, так и после смерти. Помните также, что на вас лежит ответственность за судьбы связанных с вами духов – ваших детей. Каждое из этих существ имеет свое назначение, а измена одного из супругов может смутить их и заставить уклониться от намеченного пути. Вы еще не совершили решительного шага, так подумайте хорошенько, хватит ли у вас мужества? Уверены ли вы, что не оскверните храма вашей жизни, колыбели ваших детей, не повредите связывающей вас невидимой цепи и не запутаете ее. Помните, что узы эти уже не уничтожить, и вы будете чувствовать их из мира в мир.

— Мы готовы, — твердым голосом ответил Марцел, — выполнить все обязанности, предписываемые космическими законами. Мы не нарушим целости магического круга и чистоты судьбы наших детей.

Тогда Атоим взял их за руки и ввел в круг. В ту же минуту Психея увидела, как из начерченной окружности запылали огненные языки.

Атоим приказал брачующимся опуститься на колени, взял с жертвенника два кольца, трижды провел их через пламя и затем надел их на руки жениху и невесте. Потом он положил им на головы четырехугольный кусок толстой красной материи. Кроме того, два жреца принесли треножник, на котором горел яркий синий огонь, и блюдо с горстью земли. Атоим взял эту землю, слепил из нее два шарика и положил их на материю, покрывавшую головы новобрачных. Затем он вынул из-за пояса флакон, содержимое которого и вылил на огонь треножника.

Послышался треск, и святилище наполнилось густым, красноватым дымом с острым, но живительным ароматом. В ту же минуту Психея с удивлением увидела, что атмосфера стала точно хрустальной, а вместо прозрачного эфира над святилищем, казалось, раскинулась сеть клеточек, сквозь которую виднелась другая атмосфера, голубая и блестящая, подобная электрической скатерти. На этом ослепительном фоне, над головами коленопреклоненной пары, появилось несколько красноватых хлопьев.

Главный жрец схватил их и бросил на земляные шарики, лежавшие на головах новобрачных. Заклубился снова дым и, когда он рассеялся, над магическим кругом тихо витали пять детских головок.

В эту минуту в глубине святилища раздались удары колокола, и Атоим прислушивался к звону, казалось, с напряженным вниманием.

Обернувшись затем к новобрачным, он снял с них покрывавший кусок материи и приказал им встать.

— Духи, уже приготовившиеся к жизни, соединены с вами, но соединены не случайно, а по строгому выбору, — сказал он. — Мы потребуем у вас отчета в их земной жизни, в тех силах добра и способностях, которые вы в них разовьете, и в их здоровье телесном, чтобы в здоровом теле работал здоровый, свободный дух. Помните, что ваши порывы послужат им нравственной пищей и будут той астральной силой, которая поможет им победить их слабости. В сомкнутом магическом кругу, благословленном свыше, все ваши силы, душевные и телесные, принадлежат этим существам, и несогласия между вами нарушат гармонию их душ. Научите их любить Бога во всех его проявлениях, научите любить и защищать низших существ, чтя в них будущее человечество, искру Божества во всех его видах и на всех ступенях совершенства. Человек призван быть руководителем, другом и покровителем этих восходящих племен. Главное же, внушите им повиноваться космическим законам и научите понимать их мистическое значение; так как малейшее нарушение их влечет за собой несчастье, беспорядок и разрушение. Нет более ужасной Немезиды, как нарушение законов, управляющих вселенной.

Взяв чашу, он подал им ее и, когда новобрачные отпили, все в святилище приняло прежний вид; огонь магического круга погас.

— Свершилось! Воздух и земля, вода и огонь, материя и сущность соединяют вас союзом совершенным, — сказал Атоим. — Берегитесь нарушить равновесие этих стихий – воспламеняясь, они сожгут вас. А теперь, идите по пути, начертанному вашими руководителями.

Атоим взял новобрачных за руки и вывел их из святилища. Когда ученики сняли легкую, но непроницаемую пелену, закрывавшую их лица, Главный жрец поцеловал и поздравил новобрачных.

Затем подошла Психея. Она пожелала молодым жить счастливо и достойно выполнить великие обязательства, только что ими на себя принятые.

Поблагодарив Атоима и испросив его благословения, молодые супруги покинули храм вместе со всеми приглашенными. Психея же еще осталась, чтобы проститься со жрецом и его женой. Воздушная лодка должна была потом отвезти ее прямо к Марцелу, где праздновалась свадьба.

Когда все трое остались одни в комнате Темезы, Психая со вздохом заметила:

— Если бы я могла сохранить на Земле сознание о тех роковых последствиях, которые влечет за собой нарушение великих законов пространства!

— Ты будешь помнить их бессознательно. Но если ты заговоришь об этом на Земле, тебе не поверят; так как у вас, действительно, существующим считают только то, что можно ощупать, попробовать и взвесить. Если же ты станешь уверять их, что за видимой формой таится особый, таинственный и ужасный мир, то они рассмеются тебе в лицо.

— Думаешь ли ты, что твои слова произвели впечатление на Марцела и Дальфту, и что они достойно выполнят принятое на себя испытание?

— Да, я надеюсь, так как теплый и искренний порыв с их стороны, ответил на мои заклинания.

— А что, прелюбодеяния часто встречаются у вас?

— Чаще, чем это было бы желательно. А еще больше у нас таких, которые и желали бы согрешить, но которых удерживает лишь боязнь последствий.

— Какие же это последствия? Марцел говорил мне, что это – болезни.

— Под влиянием разврата, видишь ли, происходит химическое разложение, т.е. беспорядок в организме, который может очистить только общая молитва. Земляне всегда стараются держать в тайне свои семейные дела, чтобы избежать нашего вмешательства. Когда же им приходится терпеть последствия своих деяний, они воображают, будто это мы подшучиваем над ними. Что мы одинаково беспощадно разоблачаем перед всеми и наших грешников – это они не принимают в соображение.

— Как же вы это делаете? — с удивлением спросила Психея.

— Делаем мы это все очень просто, при помощи электричества, — весело ответил Атоим. — В нашем храме есть три двери: одна – для служителей и избранных, другая – для верующих и третья – для грешников. Кроме того, есть еще маленькая боковая дверь, которая называется дверью покаяния. Каждая из этих дверей имеет порог, через который могут переступить только те существа, излучения которых гармонируют с токами электрического аппарата. В противном случае эта сила их отбрасывает, а иногда и убивает.

Последнее относится к двери избранных, если кто-нибудь осмелится переступить порог, зная, что он осквернил себя недостойным поступком. Порог двери верующих только отталкивает согрешившего, который не смеет являться в храм в течение трех месяцев, или пока не очистится настолько, что будет в состоянии войти через дверь раскаяния. Если же он упорствует в своем грехе, он начинает заживо разлагаться и умирает, погибая от своих собственных зараженных флюидов.

Такие меры приняты, чтобы обезопасить дом Божий от всякого осквернения и нечестия. А у вас на Земле, нарушитель законов Божеских может свободно проникнуть в святилище, осквернить святое место своими нечистыми испарениями и, пользуясь общей слепотой, тянуться преступной рукой своей и грязными устами к небесному хлебу, полагая, что обманул ад и рай.

А теперь поезжай на пир, так как твое отсутствие обидит новобрачных.

 

Глава V

 

Чтобы достойным образом отпраздновать свадьбу Марцела, пиры и увеселения продолжались несколько дней. Психея также должна была принимать участие в общем веселии. Она еще тесней подружилась с Дельфтой, видя, как та серьезно относилась к своим обязанностям, согласно обету, данному в храме. Та призналась, наконец, Психее, что готовится восстание и что, зрело обдумав все, она решила не вмешиваться больше в эту историю, а мужа заставила поклясться, что он тоже воздержится от всяких рискованных действий, которые могли бы ему повредить. Психея только похвалила ее за такое благоразумное решение. С этого дня близость между ними стала еще теснее.

Как то утром, когда обе они шли к матери Дельфты, которая была не совсем здорова, навстречу им попалась группа из трех лиц, которая до-нельзя возбудила любопытство Психеи. Две женщины были одеты в ярко-желтые туники и синие плащи; но лиц невозможно было разглядеть, так они были тщательно закрыты. За ними шел мужчина, одетый в такие же цвета, а голову его покрывал остроконечный колпак с колокольчиком наверху, звон которого предупреждал, казалось, прохожих, которые спешили отойти в сторону, а встречные женщины даже отворачивались и закрывали лица.

— Что это за компания? Почему все так избегают их? — спросила Психея, оборачиваясь, чтобы еще раз взглянуть на странное шествие.

Дельфта с живостью схватила ее за руку.

— Что ты делаешь? Разве можно смотреть на парнасянок? Это неприлично!

— Парнасянки? Кто же это такие?

— Это распутные женщины! Они имеют право раз в две недели приходить в город за всем, что им нужно; но смотреть на них непристойно.

— Как? Здесь тоже есть женщины, промышляющие развратом? — вскричала Психея.

— Увы! Только здесь им нет того почета, как у вас на Земле, где они играют выдающуюся роль, тогда как честных и верных своему долгу жен презирают и бросают.

— Но почему их называют парнасянками? — спросила Психея.

— Потому что они живут на острове, который, не знаю кто, в шутку прозвал Парнасом. Остров этот лежит довольно далеко от города. Закон у нас очень строг на этот счет. Всякая девушка, выказавшая развращенную натуру и вступившая в постыдную связь, исключается из семейства, получает новое имя, не может носить белых одежд, страдает от всевозможных накожных болезней, должна жить на острове Парнасе и не имеет права входить ни в один дом. Одеты они всегда в желтое с синим. Драгоценностей они не смеют носить. Говорят, что на своем острове, где у них есть дом, они всегда ходят голыми. Когда они умирают, их тщательно сжигают, что не остается даже горсточки пепла.

— А если замужняя женщина или женатый мужчина увлекутся преступной любовью? Остаются ли они безнаказанными?

— Как могла прийти тебе в голову подобная мысль? Для них скандал бывает еще больший. Тот мужчина, одетый арлекином, с колокольчиком на голове, которого мы сейчас встретили, это и есть муж-изменник. Костюм его означает, что он три раза впадал в грех и осужден на известное время – обыкновенно от одного года до пяти лет, прислуживать парнасянкам. Он носит их цвета, исполняет у них всю черную работу и предупреждает об их приближении. В первый аз он наказывается чем-то вроде проказы, которая покрывает все тело. От нее можно избавиться, однако, очищением и общей молитвой. Для замужних женщин, уличенных в прелюбодеянии, наказание совершенно такое же: сначала проказа, а затем, в течение известного времени, служба у парнасянок. Но так как на них могут лежать прямые обязанности в семье, а кроме того, их желали бы вернуть к добру, то после отбытия наказания их очищают и водворяют в семьи. Что такие дамы не пользуются общим уважением – это понятно само собой, и доживают они свой век кое-как, подобно холостым молодым людям, посещающим парнасянок.

— Как? И им это одинаково запрещено?

— Запрещено – нет, но ни один отец не выдаст за него своей дочери, и ни одна девушка хорошего семейства не пожелает выйти за него замуж.

— Но если никто ничего не будет знать об этом?

— Ну, на этот счет можно быть совершенно спокойным. Там, видишь ли, в качестве стражей, живут два дангмарянина низшего класса, которые наблюдают за дезинфекцией. На остров они пропускают всех беспрепятственно; но уходящий оттуда, чтоб добраться до своей лодки, должен пройти через небольшой мост. Этого совершенно достаточно, чтобы на страницах лежащей у входа на мост книги отпечатался портрет посетителя острова. Книга эта всегда к услугам родителей, если они пожелают посмотреть ее.

— Право, это жестоко! Неужели же, несмотря на позор и на такие последствия, находятся еще безумцы, отваживающиеся на это? — вскричала Психея.

— Представь себе, что да! Я еще не сказала тебе о настоящем адском изобретении дангмарян, поражающем виновных в двойном грехе, то есть в том случае, если мужчина женат, а женщина замужем. Такое дело обыкновенно доходит до суда. Но, кроме этого, говорят, что в известную минуту оба виновные чувствуют на лбу боль, как бы от ожога. Затем появляются два твердых желвака, которые мало-помалу принимают даже форму рогов. Это уж такой скандал, от которого виновные запираются дома и не смеют никуда показаться.

— И что же? Они всю жизнь так украшены за свою добродетель? — со смехом спросила Психея.

— Нет, но на срок довольно продолжительный, — тоже рассмеялась Дельфта. — Сорвать или удалить эти рога нет никакой возможности, пока они не созреют. Когда же они отваливаются сами собой, то на их месте остаются синеватые пятна, которые уже никогда не исчезают.

— Раз уж мы об этом заговорили, скажи мне, случаются ли у вас кражи и как их наказывают?

— Да, воры встречаются и у нас, хотя чрезвычайно редко. Крадут преимущественно у дангмарян, так как у них такая масса прекрасных вещей, что другой не в силах удержаться, чтобы не взять что-нибудь "на память". Не так давно, один бедняга соблазнился и украл магическую птицу. Птица эта околела тотчас же, как только он принес ее к себе домой. Но представь себе его ужас, когда на следующий день околевшая птица появилась снова и витала над его головой, ни на минуту не оставляя его. И он должен был повсюду ходить со своим спутником-обличителем. Только когда он бросился к ногам обворованного им дангмарянина, тот освободил его. Обыкновенно, это всегда так и бывает. Украденная вещь или ее изображение появляются над головой вора и исчезают не иначе, как при помощи и после прощения пострадавшего от кражи лица.

Этот разговор произвел на Психею такое сильное впечатление, что она решила переговорить об этом с Атоимом. На следующее же утро, она отправилась к Главному жрецу и рассказала ему все, что слышала от Дельфты.

— Как вы жестоки, наказывая таким позорящим способом, как рогами, людей, хотя и очень провинившихся, конечно; а, кроме того, принуждая их носить смешные костюмы, подобно средневековым евреям, или заставляя их, например, ходить голыми?

Атоим рассмеялся, а потом ответил, покачав головой:

— Тебе, Психея, следовало бы раньше хорошенько подумать, тогда ты поняла бы, что мы никогда не придумываем ничего недостойного и позорящего для наших несовершенных братьев. Они, и только они сами виноваты во всех постигающих их неприятностях.

Я в нескольких словах объясню тебе, почему и как все это так делается. Молодая девушка, запятнавшая себя нечистой связью, сама уничтожает флюид, при помощи которого мы можем образовать магический брачный круг, и тем осуждает себя на разные болезни внутренние или накожные. Те и другие очень мучительны, так как причиняют жар, производящий впечатление ожога. Больных освежает только воздух; одежды же усиливают страдания, потому они и предпочитают ходить нагими.

Цвет платья, правда, предписали мы, но почему? Потому что желтый и синий, дающие вместе зеленый – единственные цвета, поглощающие дурные выделения их тела и облегчающие их. Что же касается удаления зараженных субъектов от остального населения, то это простое требование гигиены. Мне остается только сказать о рогах, которые тебя так смутили, и в которых мы тоже нисколько не виноваты. Ты видела во время брачной церемонии огонь, выходящий из мистического круга. Огонь служит основой таинственных уз, соединяющих супругов. Теперь, если беспорядок бывает двойной и происходит в обоих магических кругах, то вследствие смешения флюидов происходит нечто вроде взрыва, невидимого для ваших глаз, и все дурные соки ударяют в голову. Чрезмерное насыщение крови нечистыми излучениями бывает так сильно, что они высыпают наружу, как у золотушных детей, голова и лицо которых покрываются струпьями. По естественным причинам, которые долго описывать, струпья эти сосредоточиваются на лбу. Они напоминают собой нарыв, которые прорывается, когда созреет.

Несколько дней спустя Марцел, с озабоченным видом, сказал Психее:

— Хочешь ты присутствовать на собрании заговорщиков? Они соберутся, чтобы окончательно назначить день восстания.

— Разве меня допустят на это собрание?

— Мы можем обойтись и без их позволения. Они просили у меня для совещания большую залу замка. В этом я не мог им отказать, хотя и старался отговорить их от предприятия. Я могу поместить тебя в нише или, вернее, в комнатке, скрытой в стене. Там есть два отверстия: одно выходит во двор, другое – в залу; таким образом, ты увидишь, как они будут собираться, а затем и услышишь все, что будет происходить в зале.

Он отвел ее в тайник, и Психея, оставшись одна, стала рассматривать залу, убранную сообразно обстоятельствам. На возвышении в несколько ступеней, под балдахинами, стоял целый ряд кресел. Расположены они были по обе стороны кресла Людовика VII, украшенного лилиями.

— Фу! Сколько тронов! Ну, если претенденты столь многочисленны, то не так-то легко будет избрать из них преемника Динаиму, — подумала Психея, еле удерживаясь от смеха, — до такой степени показались ей забавными все эти ослепленные тщеславием и невежественные люди, желавшие ради удовлетворения своего мелочного честолюбия, ниспровергнуть мудрую организацию, созданную высшими существами.

В эту минуту в залу вошла толпа землян в сопровождении Людовика VII или, скорее, Марцела, так как на нем была надета тога. Одни из них сели на скамейки; другие, разбившись на группы, рассуждали о готовящемся восстании и высказывали по этому поводу самые противоречивые мнения. Лица разгорячались, слышались колкости и оскорбительные намеки, когда шум на дворе привлек внимание Психеи. Бросив взгляд в окно, она увидела, что начинает собираться высший круг.

Первым вошел мужчина высокого роста в крылатом шлеме, из-под которого выбивались пряди длинных, слегка вьющихся волос. Он был вооружен секирой и тяжелым мечом. Сопровождаемый свитой, он шумно прошел по зале и сел на одном из тронов.

— Приветствую тебя, Аларих! — встретил его Марцел. — Ты самый аккуратный из всех.

— Я никогда не терял времени, когда надо было действовать, — с громким смехом проговорил царь вестготов.

Марцел не успел ему ответить, как в залу вошли новые лица. Из них молодой человек среднего роста, одетый в простую белую тунику, сел на скамейку; другой, толстый, с солидным брюшком мужчина, от которого хозяин, между прочим, отвернулся с неприятным выражением, немедленно же занял один из тронов. Его примеру последовал и папа, позабывший свой недавний позор и казавшийся еще надменнее. В эту минуту в потайную комнату вошла Дельфта и подсела к Психее.

— Я не хочу принимать участия в этом собрании и предпочитаю наблюдать отсюда за всем, что произойдет. Я буду называть тебе тех, кого ты еще не знаешь, — сказала она. — Людовик обещал мне, что воздержится от всяких глупостей.

— Кто этот толстяк с таким противным лицом? — спросила Психея.

— Это бывший соперник Людовика – Генрих-Плантагенет. Он давно не показывался, ввиду своего двухлетнего служения у парнасянок. Это неисправимый развратник! Он питает бешеную ненависть к дангмарянам и играет большую роль в этом заговоре. Взгляни! Вон – Людовик XIV, Рамзес II и Наполеон.

В залу внесли носилки, окруженные разряженной свитой – в шелковых чулках, башмаках с красными каблуками и при шпагах. Из носилок вышел мужчина в громадном парике. Он был в голубой ленте, и на его плечах красовался вышитый лилиями плащ, подбитый белой материей, затканной черными точками, что должно было изображать мех горностая, не водившегося на планете.

Наполеон был в своем традиционном костюме, с треуголкой на голове. Он насмешливо взглянул на Людовика XIV, который с надменным видом направился прямо к центральному креслу, украшенному гербом Франции и предназначавшемуся для хозяина, или Людовику VII. Тот вспыхнул, но промолчал и пошел приветствовать Рамзеса.

Бывший фараон был одет в белом; голову его покрывал клафт, украшенный уреем, а за поясом был заткнут боевой топор.

Толпа все пребывала и скоро наполнила всю залу. Среди вновь прибывших Дельфта назвала Психее Мирабо, одного якобинца, нескольких государственных мужей, некогда славившихся своей хитростью и ловкостью, и указала на какую-то очень невзрачную на вид личность, пояснив, что это один из "финансовых гениев". Затем прибыли четверо: молодой человек семитического типа, с короной на голове, и высокий мужчина в императорском плаще; а за ними вошли: маленького роста и сгорбленный, опиравшийся на трость, старец и человек в восточном одеянии с суровым видом.

— Это Соломон и Карл Великий, старик – глава ассасинов и Тамерлан. Кажется, теперь все в сборе, — прибавила Дельфта. — Вероятно, сейчас приступят к прениям.

Встал Мирабо. Извинившись, что решается говорить раньше стольких знатных особо, он произнес речь, в которой с необыкновенной витиеватостью и подавляющей логикой изложил цель настоящего собрания, а попутно охарактеризовал правление дангмарян и их тиранию.

— Можно ли долее терпеть такое издевательство и унижение?! — вскричал он. — При виде стольких, собравшихся здесь великих полководцев, славных государей, государственных мужей и ученых, невольно спрашиваешь себя, неужели у нас здесь нет данных, необходимых для образования великого государства, форму правления которого я не хочу предрешать заранее, хотя, лично, стою за королевство. Этот вопрос обсудят собравшиеся здесь избранные умы; я же только заявляю, в принципе, что нам необходимо вернуть себе свободу и избавиться от лицемеров, которые запрещают нам все человеческие чувства и таят от нас свою науку, пользуясь ею лишь для того, чтобы нас запугивать.

В дальнейшем течении речи он раскритиковал религию в том виде, как учат ей их повелители, знания их, которые назвал смесью колдовства с шарлатанством, и указал на отсутствие денег, низводящее их в степень простых чернорабочих. После такого "введения", в значительной степени разгорячившего умы, ораторы следовали без перерыва друг за другом и излагали каждый свой проект.

Аларих предложил взять приступом храм и овладеть находившимися там сокровищами. Затем, перебив всех дангмарян, дабы быть уверенным, что они не вернутся, решить остальное; хотя, по его мнению, он один только и мог быть настоящим главой, если освободить колонию.

Легкий смех пробежал по рядам собрания в ответ на его слова. Но общее внимание почти тотчас же отвлечено было Плантагенетом, который встал и объявил, что только у "дикаря", как Аларих, и могла явиться нелепая мысль, открыто напасть на таких "колдунов", как дангмаряне. Их следует победить хитростью или ядом, а затем уже основать правильное государство, покровителем которого будет папа. К папе, по праву, перейдет место Главного жреца, и он, при помощи клира, достойно заменит Атоима и всю его клику. Что же касается до дьявольских дангмарянских аппаратов и машин, то их просто следует все уничтожить.

Аларих пришел в бешенство и хотел броситься на оратора, осмелившегося назвать "дикарем" его – победителя Рима; но так как соседи удержали его, то он удовольствовался показанием кулаков, крикнув при этом, что только невежда может желать уничтожения научных инструментов. Затем Аларих предложил избрать оратора царем парнасянок, так как тот во всю свою жизнь ничего другого не делал, как волочился за бабами.

Ссора начала принимать серьезный оборот, но папа заставил обоих замолчать и объявил, что принимает наследство Атоима и прикажет своим ученым ознакомиться с магическими аппаратами. При этом он прибавил, что рассчитывает сосредоточить в своих руках также и власть царскую, так как Римский Первосвященник, как викарий Христа, есть царь всех государств мира и единственный законный раздаватель всех корон. Тут отовсюду раздались горячие протесты и посыпался целый ряд обвинений. Никто не желал власти папы. Сразу раскрылись все проступки папского режима: алчность, нетерпимость, казуистика, продажа индульгенций, инквизиция, обскурантизм и прочее. Из толпы землян выступили даже жертвы папского произвола: один был убит по приказанию Александра VI; другой погиб на костре инквизиции; третий был против воли пострижен и так далее. То была целая буря, которая, вероятно, разыгралась бы еще больше, если бы Карл Великий не объявил себя покровителем папы и не пригрозил мечом всякому, кто осмелится к нему приблизиться.

Разгневанный папа благословил, однако, старого царя и обещал вторично помазать его на царство, как только он, по праву, сделается властителем Дангмы. Затем, отлучив от церкви всех своих противников и предсказав им гибель, он вышел из залы. Когда шум мало-помалу улегся, стал говорить Марцел и пытался образумить собрание.

— Вы сами видите, друзья и братья мои, — сказал он, — как несогласия мешают нам сговориться. Чего же достигнем мы восстанием против людей, сплоченных, как один человек, и вооруженных страшными силами природы, если мы не можем даже прийти к соглашению друг с другом? Обдумайте все хорошенько, прежде чем отваживаться на такое рискованное и, по моему мнению, малоосмысленное предприятие. Разве мы не пользуемся покоем и изобилием? Разве наши учителя и наставники не добры, или не справедливы? Если же они не дают нам ключа к сокровенной науке, то, разумеется, потому, что мы неспособны еще обладать ею.

Снова крики заглушили оратора. Его обвиняли в трусости и предлагали спокойно сидеть дома, если он боится за свою особу. Но в этот момент общее внимание сосредоточилось на Наполеоне, который спокойным и решительным тоном объявил, что местное восстание было бы просто безумием; но что следует возмутить и покорить все прочие города землян на планете. Только тогда будет время подумать об основании прочной династии.

— А где же эти другие города? Мы не знаем даже к ним дорог? — замечали одни.

— Мы можем так же вернуться, как и ты из-под Москвы, вырядившись в чью-нибудь старую ватную юбку, — насмехались другие.

Тогда Людовик XIV, не открывавший до сих пор рта, объявил, что он один имеет право быть избранным царем, как представитель целого ряда славных королей, заслужив сам, наконец, прозвания "короля-солнце".

Услышав заключительную фразу оратора, Рамзес неудержимо захохотал. Послышались и другие насмешливые голоса, заявившие, что предки-то были всякие, хорошие и дурные, а вот такие преемники как регент и Людовик XV, со своим "оленьим парком", госпожой Помпадур и tutti quanti – им мало улыбаются.

Людовик не смутился, нарисовал пышную картину своего блестящего царствования и прибавил, что только такой государь, как он, который мог сказать: "Государство – это я" в состоянии победить дангмарян и создать прочное государственное устройство. Что же касается до дерзкого узурпатора и проходимца – он указал при этом на Наполеона, то он сгноит его в Бастилии, которая будет первым сооружением его нового царствования.

Нельзя описать, что произошло в зале после этой громоносной речи. У каждого претендента были свои сторонники и противники, так же как у всякого был собственный проект. Образовались партии. К Марцелу, который был представителем умеренных, присоединились Салааддин – молодой человек в белой одежде, скромно стоявший в толпе, и Рамзес II, громко заявивший, что, как древний "посвященный", он отлично понимает, что прежде чем бороться с "посвященными" высших степеней, следует раньше приобрести их знания. Что же касается этого дурака Людовика XIV, который кичится чужими заслугами и который всю свою жизнь только ел, блудил та исповедовался, то у него так и чешутся руки сшибить эту голову в парике, как кочан капусты.

Трудно сказать, чем закончилось бы это собрание, где никто не хотел уступать другому, если бы не встал Соломон и не потребовал слова. Когда водворилась тишина, он вкрадчивым голосом начал примирительную речь: похвалил все проекты, восхищался всеобщим бескорыстным патриотизмом и предложил, в конце концов, решение, которое могло всех удовлетворить.

Прежде всего, нужно решить главное, то есть день и подробности восстания, так как все, по-видимому, согласны, что освободиться необходимо. Раз верхний город будет взят, надо образовать армии, которые отправятся возмущать и освобождать другие земные города, командование которыми примут на себя государи, наиболее опытные военном деле. В успехе предприятия он не сомневается. Сам же Соломон останется здесь, не как царь, нет, но как уполномоченный от всех для охраны женщин и детей, и наблюдения за приобретенными сокровищами. При помощи ученых и государственных мужей, которых ему оставят, и выбор которых он предоставляет общему совету, он преобразует правление. Когда все земные города будут освобождены и великие государи снова соберутся здесь, каждый из них будет иметь возможность основать отдельное царство, вместо того, чтобы вопреки справедливости и здравому смыслу, всем подчиняться одному.

Ловко составленный проект бывшего царя израильского всем понравился, и согласие восстановилось. Город дангмарян решено было взять врасплох, на следующий день, до восхода солнца. Цари воздержались, однако, от личного участия в экспедиции, чтобы избежать всяких новых несогласий; но выбор военачальника вызвал, тем не менее, еще некоторые затруднения. Несколько предложенных талантливых людей успеха не имели и, в конце концов, на этот важный пост был назначен покровительствуемый Людовиком XIV бывший герцог Виллеруа, всем известная неспособность которого не угрожала ничьему самолюбию. Таким образом, условившись обо всем, собрание разошлось, чтобы наблюсти за последними приготовлениями.

Взволнованная Психея и Дельфта спустились вниз. Чувство смутной тревоги овладело Психеей. Ей вспомнилась Земля с ее бурными, беспорядочными волнениями, и сердце ее тоскливо забилось.

В зале они нашли Марцела, который, заложив руки за спину, в сильном волнении ходил из угла в угол.

— Ну, как? Что вы скажете про Соломона? — крикнул он им. — Это называется – покормив всех шелухой, самому съесть орех, да еще вызвать общее восхищение своим бескорыстием!

— Да, его выбор недурен, если только это предприятие приведет вообще к чему-нибудь, — ответила Дельфта.

— Именно! Если предприятие удастся, он вышлет, таким образом, всех, кто мог бы его стеснить в рискованную экспедицию, так как дороги, ведущие в другие города-крепости никому неизвестны. Погибнут ли они или вернутся, Бог весть? А в это время он овладеет сокровищами, устроит себе, как прежде, гарем и настолько утвердит свою власть, что когда явятся другие претенденты, он укажет им на дверь.

— Не горячись, Марцел! Из этого печального предприятия ничего не выйдет кроме беды, — сказала Психея. — Я же сейчас еду в храм и буду умолять Атоима защитить тебя, Дельфту и твоих близких.

— Разве ты думаешь, что ему известно об этом заговоре?

— А ты можешь сомневаться в этом?

— А эти дураки хотят застать их врасплох?! Ха, ха, ха!

Когда Психея прибыла в храм, то заметила, что там кипит необычайная работа. Ученики все были заняты. Когда же она спросила, где Атоим, ей ответили, что он на совете с мудрецами в святилище.

Сердце Психеи сжалось. — Они готовятся там к сопротивлению и возмездию, — подумала она.

Затем Психея прошла в залу, где обыкновенно собирались верные. Зала была пуста. Тут только с беспокойством заметила она, что большая часть магических растений исчезла. Очевидно, готовилось что-то очень серьезное. Все более и более угнетенное состояние охватывало Психею. Преклонив колени на ступеньках святилища, она стала молиться.

Молитва ее была чиста и лишена всякого эгоистического чувства. Она молила Отца Небесного просветить ее неразумных братьев, дать им понять, наконец, все счастье света и гармонии, поддержать в борьбе со злом и не осудить за их поступки, а простить по Своему бесконечному милосердию. Затем, она молилась за себя, прося силы добра помочь воспользоваться дарованной ей милостью и сберечь в душе частицу ясного покоя этого благословенного мира, чтобы она могла победно вынести свои последние испытания на Земле.

По мере того, как она молилась, наполнявший ее внутренний свет стал выделяться наружу. Она не замечала, как ее одежда слегка озарилась мягким, голубоватым светом, который окружил ее фигуру ореолом, а над головой вспыхнул чистый, золотистый огонек. В эту минуту завеса святилища приподнялась, и оттуда вышел Атоим в сопровождении мудрецов.

— Взгляните! — сказал он, нежно смотря на коленопреклоненную молодую девушку, до того погруженную в молитву, что она ничего не замечала, что делалось вокруг. — Как близка к нам э та земная душа! Неумолимый закон гонит ее на Землю, но я не боюсь больше за нее. Она окружена светом, и он охранит ее. Психея! — позвал он.

В ту же минуту голубоватый свет быстро угас. Психея поднялась и была крайне удивлена, что не заметила вошедших. Подбежав к Атоиму, она схватила его за руку.

— Атоим! Вы готовите какое-то страшное наказание этим несчастным сумасбродам? Будьте же снисходительны, как вы велики и мудры, — вскричала она умоляющим тоном.

Главный жрец улыбнулся.

— Ты ошибаешься. Мы просто готовимся к отъезду и даем этому возмутившемуся городу и его обитателям столь желанную ими свободу.

— Вы уезжаете? Куда же вы едите? — спросила пораженная Психея.

— К твоему другу – Ремфе. Мы вернемся еще сюда, чтобы снова принять в свои руки бразды правления и восстановить порядок, так как здесь много будет раненных, умирающих и больных, а еще больше всяких бед. А пока пусть земляне управляются сами! Они скоро убедятся, что захватить страну легче, чем сохранить ее благосостояние, особенно, если располагаешь только грубыми и нечистыми силами и не умеешь владеть даже самим собой. Но я хоте поговорить с тобой о другом, — добавил он. — Тебе лично не грозит опасность, так как ты – лишь оплотненный дух; но твои друзья находятся совсем в другом положении. Предупреди же их, чтобы они и все те, кто не пожелает принимать участия в восстании, как только атмосфера станет тяжелой, а то и раньше, поспешили бы укрыться в помещениях, где живу я и другие ученые. Там они будут в некоторой безопасности. Скажи также Марцелу для предупреждения его собратьев, чтобы те не смели врываться в святилище, так как попытка туда проникнуть повлечет за собой немедленную смерть. Пусть, одинаково, никто не входит в дверь избранных; у других же дверей пороги удалены. А теперь, иди к Темезе! Она укажет тебе место, где, в случае нужды, ты найдешь кое-какую провизию и воду.

Час спустя взволнованная прощанием с друзьями-дангмарянами, Психея входила в дом Марцела. Тот уже решил окончательно ни во что не вмешиваться и хотел, не теряя времени, как можно скорей, перебраться с женой во дворец Атоима, предупредив об этом своих родных, Салааддина, Рамзеса и некоторых других приятелей.

В эту ночь в нижнем городе спали мало. За час до рассвета Марцел и обе его спутницы взошли на башню, откуда виден был верхний город. Ночная темнота сменилась предрассветным сумраком, и они увидели на дороге в верхний город громадную, бесконечную черную ленту, которая, извиваясь, тянулась в гору. То была армия землян. Двигалась она без малейшего шума, осторожно, чтобы застать дангмарян врасплох. Голова колонны достигала уже улицы, которая вела к храму, как вдруг из-за купола его всплыл большой воздушный корабль с яркой звездой на корме, а вслед за ним поднялись корабли всех размеров. Флотилия эта, залитая лучами восходящего солнца, с минуту витала в прозрачном воздухе, а затем вытянулась в длинную линию и, подобно стае перелетных птиц, направила свой полет на юг.

Земляне были удивлены и недоумевали.

— Они бегут!.. Они испугались и уступают нам город без боя! — раздался вдруг чей-то голос.

— Да, да, это, очевидно, так! — слышалось со всех сторон.

А между тем, сомнение и боязнь западни таились в душе каждого. Хотя и с большими предосторожностями, но армия нападающих быстро двинулась вперед. Когда же убедились, что в храме, как и в покинутых домах, не осталось ни одного дангмарянина, безумная радость овладела всеми.

Нападающие смело наполнили храм и жилища Главного жреца и других сановников. Сознание того, что они обрели полную свободу, возбуждало массу, а вид собранных, всевозможных сокровищ пробудил земные инстинкты жадности и грабежа. Не слушая ни приказаний, ни убеждений, Земляне ворвались в едва им знакомые дворцы и стали опустошать шкафы, взламывать сундуки и шкатулки, и отовсюду выносить великолепные одежды, чудную посуду и разные драгоценности. Жадность и вражда читались на раскрасневшихся лицах, когда, наконец, приступили к дележу добычи. Дело, конечно, окончилось бы общей свалкой, если бы не вмешались Соломон и другие государи.

Кое-как порядок, наконец, был восстановлен. Выбрали посредников для наблюдения за дележом, а цари собрались на совещание для учреждения временного правительства. Казалось, всюду уже воцарилось обычное спокойствие, как вдруг ужасные крики донеслись со двора храма, где сложены были все приобретенные сокровища.

Заседавшее в большой зале Учредительное собрание поспешно выбежало, чтобы узнать, что случилось, и с ужасом увидело человека, который, как безумный, катался по каменным плитам. Всякий, кто дотрагивался до него, отлетал прочь. Не без труда, однако, удалось узнать, что несчастный, которому не знали, как и чем помочь, был не кто иной, как командующий армией герцог Виллеруа. Среди прочих вещей ему досталось и парадное облачение Атоима: золотой хитон, тонкий и гибкий, как шелк, украшенный драгоценными камнями, так ловко вкрапленными в материю, что они, казалось, составляли с ней одно целое. Герцог пожелал примерить облачение и, хотя оно было, правда, немного длинно и широко ему, но он не обратил внимания на такие пустяки и вышел во двор, чтобы показаться народу в своем великолепии. Вдруг он почувствовал как бы ожоги на теле, а блестящая одежда прилипла, казалось, к нему и пронизывала его точно иглами. Герцог пытался было сорвать ее с себя, но все его усилия оставались тщетными; а те, кто пробовал ему помочь, обжигали только себе пальцы, или отбрасывались в сторону.

Наконец, одному колонисту, довольно опытному в подобных делах, удалось снять ужасную тунику, после того, как он намазал себе руки землей. Герцог посинел и задыхался. Его замертво отнесли в сад и по самую шею закопали в землю. Через несколько часов он пришел, наконец, в себя, но был так слаб, что его отправили домой и уложили в постель.

Это происшествие сильно разочаровало любителей чужого добра. Они совершенно справедливо заключили, что эти одежды были насыщены электричеством, которое колонисты не в состоянии были переносить. Поэтому все одеяния были с презрением свалены в общую залу и заперты там.

 

Глава VI

 

Через несколько дней порядок, по-видимому, был восстановлен повсюду. Временное правительство, во главе которого стал Соломон, делало свое дело, а остальные цари формировали отряды, во главе которых и собирались предпринять освобождение других городов землян.

В этом отношении, работы было очень много. Надо было набрать и обучить солдат, снабдив их при этом оружием, которого положительно нигде не было. Поэтому устроили фабрику, где механики изготовляли в достаточном количестве огнестрельное и холодное оружие. Однако, среди колонистов было немало людей "недостойных", которые, будучи якобы заражены "коммунизмом" дангмарян, не имели ни малейшей охоты изготавливать оружие, а тем более идти неизвестно куда ради удовлетворения чужого тщеславия.

Но вовремя примененные меры "мудрой" строгости: тюрьма на хлебе и воде, или даже телесные наказания – скоро образумили строптивых.

На фабрике появились хорошие рабочие, а отряды укомплектовывались, если и не особенно восторженными, но все-таки послушными воинами.

Не менее радикальная перемена произошла во всех отраслях администрации и образе жизни. Была учреждена многочисленная гражданская и духовная иерархия и стала чеканиться золотая, серебряная и медная монета с надписью: "Временное Правительство. Соломон – Первый Консул и Уполномоченный Совета Царей". На улицах появились магазины, где продавались вещи, награбленные в храме и в домах дангмарян. Папа приказал сжечь все книги, которые найдут в храме, как свод мерзкого колдовства, которым осмеивалась его "истинная" святость. Но тщетно старались привести в исполнение волю святого отца: ни одной книги дангмарян нигде не могли найти, исключая розданных ранее на руки жителям. Наконец, были устроены бойни и рынки, на которых желающие могли покупать свежее мясо, дичь и ловившуюся в изобилии рыбу. Пользуясь общими переменами в нравах и обычаях, парнасянки покинули свой остров и сбросили сине-желтые одежды. Теперь их повсюду можно было встретить с разрумяненными, для сокрытия прыщей и пятен, лицами.

К великому скандалу всех порядочных женщин, парнасянки с необыкновенной роскошью устроились и открыто предавались разгулу. Нравственность падала, распутство, за которым никто уж более не наблюдал, вошло в обиход, а пиры и оргии без перерыва следовали друг за другом. В этой общей разнузданности и приготовлениях к походу мало кто обращал на тревожные явления в природе, не предвещавшие ничего хорошего.

Наконец, три отряда были готовы и главнокомандующие, не желая терять времени даром, решили отправиться, не дожидаясь других, которые еще формировались. Хотя отряды были и не особенно многочисленны, но зато состояли из отборных солдат. Кроме того, и средства передвижения не дозволяли брать с собой много людей.

Дело в том, что при храме было открыто несколько сараев с воздушными кораблями, довольно больших размеров; ими то и решили воспользоваться. Так как пока не было карт, по которым можно было бы направиться прямо на другие города-крепости, все же указания на этот счет были смутны и неопределенны, то нашли более выгодным избрать воздушный путь. Такой способ передвижения, кроме быстроты, представляло еще то преимущество, что открывал более широкий кругозор для рекогносцировки местности.

Среди колонистов к тому же не было недостатка в электромеханиках, способных управлять двигателями воздушных кораблей, и этот проект не встретил никаких препятствий. Все воздушные корабли поделили на три части.

Проводы войск были торжественны, и громкое "Ура!" летело вслед поднявшимся на воздух флотилиям, которые в стройном порядке направились затем каждая в свою сторону. Была, разумеется, горечь разлуки, был и страх за будущее, а в глазах многих солдат стояли слезы.

Марцел с близкими, Салааддин, Рамзес и некоторые другие семьи держались от всего этого в стороне. Они переселились во дворец Главного жреца, и некоторые последовали их примеру, а прочие заперлись у себя по домам, избегая соприкосновения с опьяненной свободной толпой, которая предавалась дикому разгулу.

Все эти умеренные, которых называли трусами и изменниками, с ужасом следили за странной и зловещей переменной, мало-помалу происходившей во всей природе. Во-первых, иссяк большой бассейн храма; затем вода стала заметно убывать в озерах, речках, фонтанах и водопадах. Чудное лазурное небо сделалось серо-свинцовым и по нему проносились тяжелые черные тучи, предвещавшие грозы. Но не только грозы эти не разражались, а прекратились даже периодические дожди, освежавшие землю. Затем между высшими животными открылась повальная болезнь, которая скоро перешла на низшие породы. Рыба ловилась, например, дохлой; мертвые птицы массами валялись по улицам и в садах. Воздух стал тяжелым, и неумолимая смерть начал косить население. Открылись ужасные, неведомые доселе болезни: одни поражала словно чума, другие внезапно теряли зубы и волосы; тела людей покрывались отвратительными ранами и нарывами, и они заживо гнили.

Между тем, по приказанию папы, погребение стало совершаться по земным обрядам, что еще более увеличило заразу.

Настоящий ужас овладел жителями, когда они стали замечать происшедшую вокруг перемену и убедились, что почва теряет свое плодородие, воздух становится холодным, плоды лишаются вкуса и аромата, делаются кислыми и горькими, листья висят завядшими, а что сами люди имеют больной вид, до такой степени их лица побледнели, глаза потускнели, а походка сделалась усталой. Зловредное влияние растлевающих токов, вызванных разного рода излишествами и непривычной пищей, было вполне ясно; а между тем, даже наглядность столь грозных явлений не была в состоянии образумить толпу, которая точно озверела, предаваясь распутству, пьянству и игре. И этой вакханалии были уже не в силах остановить ни Соломон, ни другие начальники. А перемена в природе шла все быстрей и быстрей. Готовилось, очевидно, что-то ужасное... Но что?

Психея, Дельфта и другие, оставшиеся чистыми, женщины целые дни проводили в молитве. Марцелу же и друзьям только и оставалось, что молча смотреть на дикую расстилавшуюся перед ними картину, сменившую радостную и богатую природу этой некогда цветущей долины.

Об отсутствовавших войсках не было никаких сведений, и эта неизвестность об их судьбе угнетающе действовала на оставшихся друзей и родных.

Наконец, однажды утром, воздух стал так тяжел и насыщен серными парами, что с трудом можно было дышать. Темнота возрастала с часу на час, и это еще более усиливало общий ужас. Яркие молнии поминутно бороздили иссиня-черное небо. Холод был настолько силен, что не знали, куда от него деваться. Наконец, раскаты грома возвестили начало урагана. Загудел бешеный вихрь, вздымая тучи песка, выворачивая с корнем деревья и потрясая дома. Охваченные паникой люди забивались в подвалы, опасаясь быть задавленными. Паника возрастала по мере того, как усиливалась ярость бури. Нашедшие убежище в храме, и те не чувствовали себя в безопасности. От страшных раскатов грома вздрагивала скала, и сотрясались легкие, воздушные своды домов, в которых они укрылись. Град, величиной с куриное яйцо, падал со страшным грохотом, сметая все на своем пути. Земля дрожала, а озеро бурлило, вздымая громадные волны и грозя поглотить восставший город.

Три дня и три ночи бушевал циклон. Наконец, гром и ветер стихли, а темнота рассеялась. Но наступивший бледный день осветил свинцовое небо и опустошенную землю, нисколько не походившую на ту, которую все видели несколько дней тому назад. Часть домов была разрушена и представляла собой груду развалин. На поваленных и обнаженных деревьях не было ни листьев, ни плодов. Даже трава, и та была окончательно сметена. Во многих местах земля расселась и дала громадные трещины. Один из таких провалов представляло теперь озеро, вода которого исчезла; а вместе с озером иссякли фонтаны, каскады и речки. Животные, или валялись на земле, побитые градом или бесследно исчезли. Пережившие катастрофу люди с ужасом и тоской спрашивали себя, чем будут они существовать в этой холодной пустыне, где даже нельзя было согреться, так как солнце не показывалось, а все попытки зажечь огонь оставались тщетными.

Психея решила, что настала минута воспользоваться запасами, оставленными Темезой. В указанной комнате она нашла довольно тощий фонтан воды, провизию и лекарства, к которым было приложено наставление, как и в каких случаях их употреблять. Раненных, больных и умиравших было, между тем, масса. Тела людей и животных грозили страшной заразой. Сначала предполагали их сжечь, но огня ни у кого не было; тогда все здоровые мужчины принялись копать ямы, куда кое-как и сваливали трупы. Психея и другие женщины совершенно отдались уходу за больными: раздавали лекарства, перевязывали раненых и ухаживали за умирающими. А впереди вставала грозная опасность голодной смерти. Сначала редко, а потом все чаще и громче стали раздаваться голоса:

— О! Пусть дангмаряне спасут нас! Пусть они снова управляют нами! Пусть хоть накажут, да только вернутся назад!

Желание это легче было выразить, чем привести в исполнение. Тщетно обитатели города молились, плакали и взывали из глубины души к своим учителям – те не являлись. Может быть, они не слышали криков и призыва своих недостойных учеников? Войти же с ними в контакт не было никакой возможности. Какой-то отчаянный решился было проникнуть в святилище, надеясь найти там какое-нибудь средство призвать дангмарян, но в нескольких шагах от порога он пал, точно пораженный молнией.

Тогда кто-то из колонистов вспомнил, что слышал еще от отца про какого-то пустынника, который жил в горах, в такой-то долине. Никто не знал, сколько ему лет; но предание гласило, что в молодости он был свидетелем такого же возмущения в другом городе землян. Если тот еще жив, то, может быть, он научит, что нужно сделать и как призвать учителей. Несколько человек тотчас же отправились в путь и не без труда нашли пустнынника. Он жил в пещере и казался таким старым, что все подивились, видя его еще на ногах. Голова его была совершенно лишена волос, а серебристая борода спускалась ниже колен. Старец молча выслушал рассказ пришедших, покачал неодобрительно головой и ответил:

— Да, братья мои, я знаю, как призвать учителей и благодетелей, которыми вы так необдуманно пренебрегли. В святилище храма висит колокол, и если он зазвонит – они услышат ваш призывной вопль. Но для этого надо много молиться; порыв ваших душ должен быть горячим и искренним, чтобы вызвать в сгущенной атмосфере сильную вибрацию, которая была бы в состоянии привести в движение колокол. Завтра я приду в город. Очиститесь, оденьте белые одежды и приготовьте треножники.

— Но у нас нет огня!

— Знаю – и принесу его с собой. У меня есть огонь, который никогда не гаснет. Итак, я приду – и мы вместе помолимся!

После предложили старику свои услуги, чтобы проводить и помочь ему, так как путь слишком длинен для такого дряхлого и слабого человека, как он. Но отшельник отклонил всякую помощь и, сделав нужные распоряжения, удалился в свой грот.

На заре следующего дня все жители, которые еще были на ногах, очистившись по мере сил и облачившись в белые, значительно, впрочем, утратившие свою чистоту одежды, собрались на площади. В каждом доме были приготовлены треножники с ароматными травами и смолами.

Ждать отшельника пришлось недолго. Скоро показался старец, в длинном белом хитоне, с толстой и тяжелой свечой в руках. На голове его был венок из листьев, еще свежих на вид, но от времени покрывшихся налетом мха. Выйдя на средину, он остановился и сказал:

— Братья мои! Прежде чем приступить к общей молитве, которая, я надеюсь, спасет вас, позвольте мне рассказать вам мое прошлое. Давно, так давно, что ни вы, ни отцы ваши не помните этого, я тоже был гражданином этого города. Тщеславный и строптивый, я увлек, возмутил своих братьев и произвел восстание, которое, как и ваше, привело только к позору и беде. Хотя я и был главным зачинщиком, но на меня не наложили никакого другого наказания, как долгую жизнь, чтобы я хорошенько поразмыслил о своих ошибках. Подавленный смертью всех моих близких, погибших по моей вине, я удалился в горы. Я молился и раскаивался, но смерть до сего дня бежала от меня. Теперь Небо милостиво ниспосылает мне случай помочь моим братьям и послужить им моим горьким опытом. Может быть, оно дарует и мне скорое освобождение. Теперь подходите, берите у меня огня и ступайте зажигать ваши очаги. Когда в каждом доме запылает очистительный огонь – мы пойдем в храм и станем молиться.

Час спустя толпа наполнила храм.

Сам пустынник зажег все светильники, оставшиеся в зале, пал ниц, а затем, поднявшись, вошел с трудом на ступеньки и исчез за завесой первого святилища.

Сначала он громко молился, и голос его раздавался по всему храму, а потом запел гимн, которому стали вторить чьи-то голоса. Все простерлись и молились так, как никогда еще в жизни не молились. Прошел день, настала ночь, а результатов не было. Но на этот раз строптивая толпа не потеряла мужества, а лишь удвоила свои горячие мольбы. И, о счастье, на рассвете почувствовалось удивительное движение в воздухе. Вся атмосфера дрожала, точно сотрясаемая порывами ветра. Наконец, раздался давно желанный первый удар колокола, сначала тихий, слабый и глухой; затем звуки значительно усилились и скоро могучий, торжественный звон полился из святилища. Радость и надежда наполнили сердца всех: ведь каждый удар колокола приближал момент появления их спасителей, которые принесут с собой тепло, изобилие, здоровье страждущим и жизнь умирающим.

Прошло несколько часов. От нетерпения многие взобрались даже на крыши, чтобы посмотреть, не видать ли возвращающихся дангмарян, которых частые и звучные удары колокола, казалось, громко призывали на помощь. Остальная масса, подавленная стыдом и горем, продолжала молиться, не выходя из храма. И вдруг, донеслись радостные крики:

— Едут!.. Едут!

Все плакали и бросались друг другу в объятия при виде приближавшейся воздушной флотилии. На этот раз в густой и сырой атмосфере флотилия двигалась медленнее обыкновенного. На свинцовом фоне неба звезда на корме корабля Главного жреца сверкала как солнце.

Когда флотилия опустилась, распространяя вокруг себя тепло и свет, земляне со стонами и рыданиями пали ниц. Психея же, делившая все ужасы и лишения населения, молившаяся и плакавшая вместе с прочими, бросилась к сошедшим на почву Атоиму и Темезе, стала целовать их и благодарить за то, что они вернулись.

Все еще лежавшие ниц земляне не смели поднять глаз на своих учителей и руководителей, которые вернулись спасать, но, разумеется, также и наказать; а потому страх стал уже примешиваться к их радости.

Улыбка блеснула на красивом лице Атоима. Грустно и участливо смотрел он на эту слабую духом, несовершенную толпу, сломленную краткой борьбой со своими уже собственными страстями.

— Братья мои! — сказал он. — Я глубоко скорблю о вас, так как вы пережили много ужасного и понесли тяжелые утраты. Чтобы исправить все зло, легкомысленно вами вызванное, потребуется еще много тяжелого труда. Впрочем, я не буду вам делать упреков, ка бы вы их не заслужили: вы нуждаетесь в помощи, а не в наставлениях. Прибавлю только, что, испытав на себе, насколько вызванные вами грубые истечения излишеств всякого рода расстроили ваши организмы и ваше благосостояние, так как атмосфера нашей планеты не выносит их, вы поймете, что побуждает меня сказать вам: молитесь и очищайтесь! Ваши благотворные и чистые порывы должны поддержать наши усилия помочь вам. Такая деятельная совместная работа восстановит нарушенное равновесие.

Слезы и уверения послышались в ответе на эти слова. Затем все наперебой стали излагать свои нужды и требовать необходимой помощи. Дангмарян окружили; нетерпеливые хватали их за одежду, чтобы поскорей увлечь их к себе. Но больных было гораздо больше, чем докторов, и новые несогласия грозили разразиться. Атоим вмешался:

— Тише! — крикнул он своим звучным голосом. — Я знаю, что вами руководит любовь к близким; но знайте, что нетерпением и беспорядком вы никогда не добьетесь благоприятных результатов. Разделитесь на группы по кварталам. На каждую группу я назначу по десятку наших и по столько же учеников: ходя из дома в дом, они окажут всем вам первоначальную помощь. Остальные нужны нам будут здесь. Теперь же я, прежде всего, открою святилище – этот очаг божественного огня.

Пока толпа поспешно разбивалась на группы и спускалась с горы в сопровождении присоединившихся к ним дангмарян, Атоим с главнейшими сановниками и не отстававшей от него Психеей направился в первое святилище. Перед престолом стоял на коленях пустынник, но он был мертв.

В похолодевших руках он держал еще свечу, пламя которой освещало его лицо, носившее печать глубокого экстаза. Замшелая гирлянда, покрытая капельками, словно бриллиантовой росой, увенчивала его голову. Атоим подошел к покойному и, протянув руку над его головой, сказал торжественно:

— Посмотрите на ясные и чистые излучения, кристаллизовавшиеся на челе этого бывшего грешника. Он употребил свою жизнь на раскаяние, очищение и стремление к добру. Бодрый, трудолюбивый дух! Ты искупил свои ошибки! Ты помог своим братьям и завоевал общее уважение победой над самим собой. Итак, возвращайся в невидимый мир – наслаждаться заслуженным покоем.

Обернувшись к ученикам, он прибавил:

— Дети мои! Отнесите это тело на наше кладбище. Ему дано покоиться там, чтобы в будущем году этот достойный дух мог восстать и снова быть полезен своим братьям.

Ученики подошли, положили тело на носилки, покрыли его белым покрывалом и унесли в город мертвых. Жрецы и жрицы приступили к исполнению своих обязанностей во втором святилище. Главный жрец и остальные мудрецы собрались в лаборатории на башне магов, как маяк, возвышавшейся над всем городом.

Весь день и всю ночь видно было, как оттуда вылетали пучки огня, бороздившего небо и рассыпавшегося тысячами искр. По временам страшные удары грома потрясали атмосферу; тяжелый и темно-свинцовый свод вздрагивал и раздавался, а сквозь него просвечивал клочок звездного неба. После двадцати четырех часов усилий и труда, под влиянием могучих электрических разрядов, атмосфера была очищена от наиболее вредных миазмов. Бледные облака раздвинулись, а в широком пространстве показалось лазурное небо и яркое солнце, залившее землю теплом и светом. Земляне с безумной радостью приветствовали появление царственного светила – истинный источник жизни и спасения, благотворное тепло которого вернуло всем силы и энергию.

Несколько часов спустя Главный жрец сошел с несколькими учениками в нижний город, чтобы приступить к его дезинфекции. Прежде всего, Атоим приказал вести себя к общим могилам – настоящим очагам заразы, далеко вокруг распространявшим удушающее зловоние. Остановившись в нескольких шагах от первой могилы, Атоим взошел на груду камней и, подняв в руке металлический жезл, стал быстро вращать его вокруг головы. Густой туман образовался над ним, на конце жезла вспыхнул синий огонь, а затем огненные зигзаги замелькали в воздухе. Раздался страшный удар грома, и на могилу низринулись потоки огня. Некоторое время громадные клубы дыма, пополам с синеватым огнем, вздымались над могилой. Затем все угасло и приняло прежний вид. Стоявшая на некотором расстоянии толпа землян с сверхъестественным страхом и восхищением смотрела на Атоима, который спокойно и бесстрастно управлял стихиями, повелевал молнией и в своей светившейся одежде казался небесным видением.

— Сравняйте и засыпьте яму свежей землей! Там остался один только пепел, — сказал Атоим, спустившись с груды камней.

После этого, садясь в легкий экипаж, в котором приехал, он прибавил:

— Молитесь за всех тех, кого ваше безумное ослепление свело в эту преждевременную могилу и лишило достойного погребения.

Пока все это происходило, одни из ученых дезинфицировали город и его окрестности; другие – обходили дома, посещая больных и принимая энергичные меры к их спасению. В храме была устроена правильная раздача пищи. Дангмаряне доставили несколько воздушных кораблей со всевозможными съестными припасами. Кроме того, они открыли парники и теплицы, расположенные за храмом и оставшиеся нетронутыми, так как они были защищены непреодолимой электрической оградой. В них, кроме магических растений, находились самые питательные и обильные фруктами деревья. Все эти растения, благодаря автоматической поливке и электрическому теплу, росли, процветали и дали такое обилие фруктов, что ими можно было удовлетворить настоятельные нужды населения.

Там росло и молочное дерево с мягкой губчатой корой, напоминавшее собой кокосовое. Если сделать надрез, то появлялся в изобилии белый сок, напоминавший миндальное молоко. Сок этот употреблялся как напиток, и имел свойство останавливать лихорадку и уничтожать жар. Такое же вещество, только более густое, добывалось из плодов и шло на компрессы для заживления ядовитых ран.

Другое, очень оригинальное дерево называлось неистощимым, так как все в нем шло в дело. Такие деревья росли прежде и в садах землян, но буря почти совсем их уничтожила, а те которые уцелели, стояли без листьев и наполовину погибли. Чтобы вернуть им прежнее плодородие, необходимо было в течение нескольких месяцев тщательно за ними ухаживать. Ствол неистощимого дерева отличался необыкновенной толщиной и красным цветом, как и листва; продолговатой формы, прозрачные фрукты были розового цвета. Почва, на которой оно росло, требовала много влаги, а раз в неделю поливалась соленой водой с маслом. Сок этого дерева был солон на вкус, жирен и красноватого цвета; при кипячении он принимал золотисто-коричневый цвет, а вкусом и питательными свойствами напоминал мясной бульон. Листья в два пальца толщиной, в жареном виде, не только представляли в высшей степени вкусное блюдо, но успокоительно действовали на нервы и излечивали от бессонницы. Фрукты же, содержавшие клейкую массу, были великолепны, как в жареном и соленом, так и вареном виде.

Каждый день длинная вереница колонистов тянулась в верхний город, с амфорами и корзинами в руках, за провизией и водой, которую в умеренном количестве доставляли фонтаны храма. Но после недельных усилий все в природе стало приходить в норму. Свинцовые тучи исчезли окончательно, прояснилось небо, а воздух стал прозрачен и ароматен. Затем показалась и вода. Первыми появились каскады в верхнем городе, а затем начали действовать и фонтаны землян.

Все работали с лихорадочным жаром, стараясь усердием доказать свое раскаяние. Месяц спустя долина начала принимать свой прежний вид. Трещины мало-помалу закрылись; появилась снова зелень, деревья оделись листвой, а новые посевы обещали обильную жатву.

Преобразованный муниципальный совет сделал новую перепись, так как ряды колонистов сильно поредели: тысячи умерли, а много уехало и не давало о себе никакой вести.

Уже и то считалось за великое счастье, что не умер никто из тех, кого дангмаряне застали в живых. Виновных тоже не постигла никакая кара: они и так достаточно были наказаны тем, что перенесли; только зачинщики восстания были изгнаны в горы.

Когда таким образом были исправлены главные повреждения и выполнены наиболее важные работы, Атоим созвал население в храм для благодарственного молебствия. И все явились покорными и смиренными и вошли в храм через "дверь раскаяния", а чувство стыда и сожаления было так искренно, что никто не был отброшен от порога. На этот раз богослужение было особенно торжественно. В горячей молитве Атоим призывал на простершуюся толпу благословение и милость Творца и могущественную помощь великих сил добра.

Когда по окончании церемонии присутствующие собирались уже расходиться по домам, Главный жрец удержал их:

— Останьтесь, братья! Я хочу сказать вам несколько слов и рассеять заблуждение, толкнувшее вас на поступок, роковые последствия которого еще долго будут чувствоваться. Вы считаете себя угнетенными и смотрите на нас, как на тиранов, злоупотребляющих своим высшим знанием и угнетающих, держа вас в своей зависимости. Поймите, братья мои, что не мы устанавливаем уклад жизни и налагаем наказания, а те самые законы, которые вы нарушаете, и которые мстят вам за это. Кажется, что мы повелеваем стихиями, но это потому, что мы изучили великие силы природы и умеем с ними сообразовываться и повиноваться им. Эти-то могущественные силы и являются истинными господами и судьями, как нашими, так и вашими! Миры и целые планетные системы образуются сообразно законам этих сил, атом за атомом, в совершеннейшем порядке, для создания единого тела, повинующегося всем вибрациям звука, излучениям цвета и притяжениям аромата. И если этот мир, эта планетная система, или человеческое существо отклоняется от назначенного им пути и нарушают всемирную гармонию, то они низвергаются в хаос, чтобы снова начать долгий путь химической формации пока, покорные правящим силам, они к ним не приспособятся.

С первичного атома и до совершенного духа, все – рабы законов; все преклоняются, повинуются, трудятся и боготворят Вечное Совершенство, Которое создало их и изъяло из мрака хаоса, чтобы довести до лучезарного света абсолютного знания.

Поникнув глазами, молча покидали земляне храм. Атоим был прав. Они действительно боролись против законов, незаслуженно обвиняя людей, которые достигли своего могущества и знания, пройдя через те же испытания, какие переносят и они, чтобы, в свою очередь, достигнуть той же цели...

 

Глава VII

 

Флотилия, которой командовал Людовик XIV, направилась на запад, так что ей приходилось перелететь во всю ширину провинцию, где находился возмутившийся город. На основании карт, найденных в храме, Людовик XIV предположил, что в этом направлении должен находиться ближайший город-крепость. Кроме того, из нескольких слов, написанных на карте, он вывел заключение, что там тоже есть недовольные, что уже сильно облегчало задачу и сразу давало ему союзников.

Сначала продвигались вперед довольно быстро; тем не менее, воздушные корабли, нагруженные необычным для них грузом оружия и провианта, не повиновались с присущей двигательному аппарату точностью, и механики стали замечать разные колебания и отклонения, которые сильно их тревожили.

Однако, день прошел без всяких инцидентов. Далеко за ними остался их родной город и знакомые места, но взамен плодородных равнин, с разбросанными по ним городами, они видели одни лишь горы, прорезанные скалистыми ущельями. Далее перед ними раскинулся необозримый океан.

Наиболее благоразумные предлагали вернуться назад, но король гордо ответил, что ни его армии, ни он сам никогда не отступали перед опасностью или врагом, и что он вовсе не намерен делать это теперь; корабли продвигаются вперед, океан не может быть бесконечным, а компас служит гарантией, что они, в конце концов, достигнут своих братьев. Компас, о котором шла речь, был аппарат, поставленный у двигателя. Он действовал как магнит, т.е. направлялся к другому магниту, который его притягивал. Но точка этого притяжения зависела от флюидных излучений пассажиров воздушного корабля. Если путешествовали дангмаряне, то и корабль направлял свой курс к соответствующему центру; если же то были земляне, то к их сородичам. Понятно, что аппарат давал лишь общий курс, и от механика зависело уже придать ему желаемое точное направление.

Завоеватели отлично знали это свойство аппарата и рассчитывали именно на него, чтобы добраться до какого-нибудь земного города.

С наступлением ночи большинство путников легло спать. Но еще до рассвета механики разбудили короля и военачальников, объявив, что в полете кораблей произошла опасная перемена. Корабли постепенно опускались к поверхности воды и, несмотря на все усилия, на всю пущенную в ход силу электричества, аппараты не повиновались и не поднимались в воздух.

В одну минуту все были на ногах. Опасность была близка и грозила верная смерть; так как откуда же было ждать помощи в этой водной пустыне? Скрепя сердце, решили облегчить корабли, выбросив часть вооружения. Видя, что это не помогло, за оружием последовал и провиант.

Когда настал день, впереди появилась черная точка, которая вскоре оказалась скалистым берегом. Был ли то просто остров, или материк, этого никто не знал, но, во всяком случае, это была земля, то есть спасение, если только удастся достигнуть берега.

По мере приближения к острову, скорость кораблей все увеличивалась: очевидно, притяжение возрастало; но зато суда стали опускаться все ниже и ниже, так что вблизи острова они уже почти скользили по волнам. Страх быть залитыми водой рос с минуты на минуту. Скоро, однако, уже можно было различить людей, которые бегали по берегу и в большом волнении размахивали руками, указывая на приближавшуюся флотилию. Затем те же люди принесли большие сети и жестами указывали путникам броситься в море, так как их выловят сетями. Но завоеватели не имели ни малейшего делания терять свои суда и, после краткого совещания, был отдан приказ лучшим пловцам броситься в море, чтобы затем канатами подтянуть корабли к берегу.

План оказался удачным. Пловцы без особенного труда достигли твердой земли, а корабли при помощи туземцев, скоро стояли на крепких причалах. Но по какой-то необъяснимой причине лишь только последний пассажир сошел на землю, канаты стали рваться один за другим, а суда, как свободные птицы, взлетали на воздух и минуту спустя исчезли из вида.

Наши завоеватели онемели от изумления, смотря на это неожиданное несчастье.

Их одежда, провизия, сокровища и остаток оружия – все улетело. Они не могли уже более покинуть страну, в которую забросила их судьба, даже если бы та им не понравилась, а принуждены были остаться и поневоле ладить с жителями.

Один из туземцев первый подошел к ним.

— Вы – не мятежники ли из какого-нибудь земного города? — спросил он не без иронии.

— Откуда ты это знаешь? — с живостью вскричал Виллеруа.

Затем, спохватившись, он поспешно добавил:

— Впрочем, мы не мятежники, а победители наших угнетателей – дангмарян. Мы отправились освобождать наших братьев, живущих по другим городам-крепостям, и судьба привела нас сюда, чтобы вас освободить первыми.

Туземец – высокий старик, очевидно, начальник, — разразился громким смехом.

— Освободители? Мы тоже были такими же "освободителями", пока, наконец, лукавые дангмаряне не забросили нас сюда! Во всяком случае, вам некого здесь освобождать, а труда и нужды предстоит много.

Старик умолк. С минуту обе стороны любопытно рассматривали друг друга. Туземцы имели несколько одичалый вид, но, по-видимому, были народом добродушным. Людовик XIV подошел к их старшине и величественно сказал ему:

— Добрый старик! Я – тот, кто некогда был Людовиком XIV – могущественным королем прекрасной Франции. Я отправился со своими верными друзьями и храбрыми солдатами, которых ты видишь здесь, чтобы основать новое королевство, так как мне надоело то унизительное положение, в котором я находился. Итак, скажи мне: где мы? Назови ближайший город и укажи нам, где найти дангмарян, которые вас угнетают.

Старик пожал плечами и покачал головой.

— Никогда ничего не слышал я ни про тебя, ни про страну, королем которой, по твоим словам, ты был.

— Как?! — вскричал Людовик, вспыхивая от негодования. — Ты ничего не знаешь о Франции и ее славном государе, которого весь мир прозвал "королем-солнце"? Может быть, ты никогда не бывал на Земле?

— О, нет! И я пришел сюда с Земли. Я сам был царем страны солнца. Имя Инка Манкокопака не может быть тебе неизвестно. По всей вероятности, любая из моих провинций превосходила по величине все твое государство, — гордо ответил старик. Но в нашем с тобой плачевном положении не пристало хвалиться былым величием! Знай же, что земля, на которой ты находишься – остров и что здесь нет никакого города и ни одного дангмарянина. Это – не что иное, как место ссылки или каторжных работ. В поте лица приходится добывать здесь хлеб насущный.

Затем, обернувшись к своим спутникам, он прибавил:

— Эй, вы! Принимайтесь за работу. — Я же отведу вновь прибывших в наши жилища, пока они как-нибудь устроятся.

С поникшими головами, молча, двинулись за ним "завоеватели". Поднявшись на берег, они прошли по песчаной равнине и после двухчасовой ходьбы добрались до цепи скалистых, покрытых лесом холмов, которые опоясывали большую долину, пересеченную ручьем и тщательно возделанную. Вообще, встречаемая растительность была крайне бедна; деревья попадались редко, а между скал росли большие кусты из семейства кактусов, или густой, мелкий кустарник.

Старик ввел своих гостей в огромный грот, внутри которого стояло множество окруженных скамьями деревянных столов, уставленных грубой посудой. В смежном маленьком гроте несколько человек хлопотали у очага.

— Это одна из наших столовых. В нашей колонии таких три. Соседние же гроты служат нам спальнями, — сказал старик.

— Как? Вы спите все вместе? Где же ваши жены? — спросил Людовик XIV, опускаясь в изнеможении на скамейку.

— На острове нет женщин. Здесь существует только четыре колонии таких же "завоевателей" или мятежников, которые пренебрегли своим долгом и семейными радостями, а потому теперь должны обходиться без них, — ответил, усмехаясь, старик, глядя на бледные и растерянные лица потерпевших крушение.

— Небо! Что мы сделали? — вскричал Людовик, закрывая лицо руками.

— Да, величайшую глупость! Удобств и роскоши вашего города вы найдете здесь и в помине. Но что сделано, то сделано!.. Я прикажу подать вам есть и разрешаю на сегодня устраиваться; а завтра вам укажут другие гроты и отведут участок земли, который можете обрабатывать, если только вы не предпочтете присоединиться к нашей общине, которая пока очень немногочисленна.

Поданный обед был очень прост, но питателен и состоял из супа с овощами, хлеба, напоминавшего ржаной черный, и из жаренных ракообразных моллюсков, приправленных соусом. Все это, конечно, было далеко от их прежних тонких обедов, но все были голодны, а потому ели с большим аппетитом. Поданное питье, вроде красного сиропа, напоминавшего вкусом вишневую наливку – даже очень понравилось.

— Что это такое? Из чего вы выделываете такой чудный ликер? — спросил Людовик.

— Это сок одного фрукта, напоминающего земной апельсин. Плоды прессуют, а затем сок варят – вот и все. Кто не хочет пить утром молоко, пьет этот сироп.

— О! Значит, у вас есть коровы?

— Нет, не коровы, а род больших оленей, очень смирных и очень легко приручаемых.

— Вы их, конечно, употребляете в пищу?

— Сохрани Боже! Во-первых, их мясо жестко, как дерево; а, во-вторых, они разбежались бы, и потребуется много времени, чтобы снова приручить их. Молоко же их очень вкусно и питательно. Вообще, наш остров очень беден животными. Так, здесь нет птиц, а в реках нет рыбы. В морях же водятся чудовища таких размеров, что нападать на них можно только рискуя жизнью. В изобилии водятся лишь моллюски, которых ты только что ел. Их ловят сетями, и они тотчас же умирают, как только их вытаскивают на берег. Теперь вы подкрепились, братья мои, и надо поторопиться набрать мху для ваших постелей. Я сейчас поведу вас в лес.

Снабдив каждого большой плетеной сеткой, старик пошел с вновь прибывшими в лес, где они набрали мягкого мху. По возвращении вся компания была так страшно измучена, что, побросав прямо на землю принесенную с собой подстилку, "счастливые завоеватели" завалились спать, отказавшись даже от ужина.

Дня через три вновь прибывшие окончательно устроились и были приняты в общину. Выбранные им гроты были в близком расстоянии от общежития, а потому новые товарищи всеми силами помогали им устроиться. Сделаны были столы и скамьи из огромных, очень твердых грибов, которые предварительно врывались в землю, а потом обтачивались, смотря по надобности. Новых колонистов снабдили посудой и даже коврами, плетенными из коричневой и зеленой коры. Затем в одно прекрасное утро новые колонисты присоединились к старым и вместе с ними, скрепя сердце, отправились на работу.

По каменистой дороге перевалили они через скалы и спустились в плодородную долину, на которой виднелись многочисленные плантации. На противоположном конце равнины с ревом низвергался громадный водопад, разливавшийся в реку, которая протекала по долине, скрывалась затем в подземное русло и снова появлялась уже по ту сторону скал, где и впадала в море. Вода эта служила для орошения, так как здесь все требовало обильной поливки. Поэтому одни впрягались в тележки с бочками и возили воду, в которую прибавляли необходимые вещества, как-то: соль, масло и прочее, а другие затем, при помощи особенных аппаратов, приступали к поливке.

"Завоеватели" мрачно, в силу необходимости, принялись за дело; но старшина утешил их, сказав, что такая утомительная работа бывает не каждый день, так как все члены общины разделены на пять нарядов, которые по очереди исполняют следующие работы: поливка, сбор, сушка и варка плодов, работы по кухне и чистка помещений, производство посуды, одежды, обуви и прочего; наконец, пятая очередь занимается умственным трудом. Она изучает первую книгу законов дангмарян и тайны растительного и минерального царств, образчики которых находятся на острове. С особенным же жаром изучалась медицина, так как между поселенцами часты заболевания, а помощи ждать было не откуда и приходилось рассчитывать лишь на свои силы. Среди изучающих существовал обычай вести журнал, в который и заносились все выдающиеся явления, а также случаи заболеваний, лечение и средства, оказавшиеся наиболее для того пригодными. Таким образом, когда колонисты будут иметь счастье вернуться в свое отечество, а на пустой остров могут быть выброшены новые мятежники, то они найдут не только все предметы первой необходимости, но и нужные научные указания.

Однажды вечером, неделю спустя после прибытия наших "завоевателей", старшина общины сказал королю Людовику, который сидел, поникнув головой:

— Подними голову, друг! Отчаяние и упадок духа не помогут ничему. Завтра мы пойдем в храм и услышим там слово, которое подкрепит нас.

— У вас есть тут храм? Кто же в нем совершает Богослужение? — спросил Людовик.

— Он стоит в скалах. Никто не знает когда и кем построен он, и кто положил там священные вещи и «Книгу Истины». Некий старец, тоже никому неизвестный, уединенно живет в гроте радом с храмом. Он то и совершает молитву, читает назначенную главу и погребает мертвых. Раз в год он раздает там священную и животворную влагу, которой в великий праздник наполняется чаша, стоящая на престоле.

— А в книге, о которой ты говоришь, ничего не сказано о том, как покинуть этот остров, или хоть о сроке, назначенном для заточения здесь?

— Нет, об этом ничего не сказано. Но раз в год, после восприятия священного пития, каждый из нас удаляется на молитву в святилище, находящееся за жертвенником. Святилище это, по-видимому, не имеет выхода, а между тем, где-нибудь, да должна же существовать потайная дверь, так как тот, кто искупил свой проступок и выдержал испытание, засыпает во время молитвы и незаметно исчезает. Известно лишь, что пребывает, Бог знает, откуда, дангмарянин и, вероятно, увозит его с собой. Многие видели, как его воздушная лодка появлялась из-за скал и, словно птица, исчезала в пространстве. Таким образом, каждый из года в год надеется быть освобожденным и выдворенным в своем семействе, а потому с трепетом вступает в святилище. Старец говорил, что так и быть должно, что каждый обязан трудиться, надеяться и отвыкать в этой суровой школе от всякого мелочного тщеславия. «Книга Истины» открывает уму широкие горизонты, указывает нам путь к совершенствованию и дает понять, что животная плоть цепляется за нас и мешает нам идти к цели. Но тем сильней мы должны бороться! Если в наших городах, на лоне семьи, окруженные комфортом, мы ведем беззаботную жизнь и пренебрегаем изучением законов, то здесь наш ум невольно ищет великих истин. В страданиях мы обретаем то, чем пренебрегали в счастье и изобилии.

Старик умолк и опустил голову. В гроте воцарилось тяжелое молчание. На следующий день, с зарей, колонисты облеклись в лучшие одежды и длинной вереницей потянулись по узкой, извивающейся между скал, тропинке, которая вела к храму. Но, вместо великолепного здания, какое рассчитывали найти наши "завоеватели", они увидели только широкую и темную расселину, в глубине которой мерцал красноватый огонек. Грот был высок, обширен и освещался свешивавшейся с потолка лампадой. Скрытая завесой дверь вела в другой соседний сталактитовый грот, значительно больших размеров и озаренный удивительно сильным голубоватым светом. В глубине этого второго грота на возвышении был устроен каменный престол, на котором стоял зажженный семисвечник, крест, в центре которого помещался голубь с распростертыми крыльями, золотая чаша, накрытая хрустальной крышкой, и лежала большая, толстая книга. Посредине храма устроен был бассейн, наполненный водой.

Как только все собрались, отворилась маленькая боковая дверь, и из нее вышел маститый старец. Строгим, вдумчивым взглядом окинул он собравшуюся толпу и медленно поднялся по ступеням престола. После общей молитвы и песнопений он раскрыл книгу и сказал:

— Глава, назначенная для нашего сегодняшнего собеседования, содержит в себе великие истины, которые вы сейчас услышите и о которых вам, братья мои, предлагаю серьезно поразмыслить.

Затем он прочел следующее:

Истинная мудрость и могущество принадлежат тому, кто сознательно повинуется великим, мировым космическим законам и изучает их проявление. Но трижды безумен тот, кто тратит силы и время, пытаясь плыть против течения: летать по воздуху, если то – рыба; плавать в воде, если то – птица; бороться со стихиями, если то – человек. Огонь сожжет, воздух задушит, вода потопит, а земля поглотит его. Если же он изучит правящие нами силы и сумеет примениться к ним, то огонь будет согревать его тело и освещать его ум, вода оплодотворит все вокруг него и утолит жажду, по воздуху он перенесется всюду, куда ни пожелает, а земля его накормит и раскроет перед ним свои тайны и богатства.

Учись же понимать, о, человек, язык стихий, и ты станешь их господином; ты познаешь их силы и опасности. Пойми, слепец, что и сам ты – тоже мир, подобно тому, которым окружен; а образован ты из тех же элементов. Твое тело – земля и вода; душа твоя – огонь и воздух. Как мир, в котором ты живешь, повинуется незыблемым законам, так и человеческое тело твое подчинено божественному огню и силам астральным. Ты дрожишь перед разъяренными стихиями, когда земля сотрясается и изрыгает огонь, когда волны тебя заливают, грохочет гром, молния сверкает, а ураган сметает все на своем пути... А не страшишься ты, когда подобные же бури бушуют в тебе самом? Когда страсти жгут и потрясают твое тело, когда эти же разнузданные силы твоей души грозят погубить вселенную, которую ты одушевляешь, и волнуют кровь, кишащую миллиардами инфузорий – существами низшими, но столь же неразрушимыми, как и ты сам, предназначенными тоже совершенствоваться, и которых ты можешь насытить добром, как и злом?

Размышляйте и молитесь, братья, ибо в ваших собственных руках ключи от рая и ада. Не надо далеко искать очистительный огонь: он теплится в сердце каждого. Научитесь только раздувать этот огонек, чтобы он охватил вас пламенем, которое и испепелит сковавшую вас плоть. С возрастанием света увеличатся знания и могущества духа, исчезнут последние частицы материи, а преображенная душа, став искрой чистейшего огня, вознесется к трону Предвечного во всей присущей ей красоте и мудрости.

Старец смолк и закрыл книгу. Слезы стояли на глазах у всех, когда в полном молчании, задумчиво, расходились колонисты их храма, размышляя о слышанном, чтобы завтра с новым жаром покорно приняться за свои работы...

 

* * *

 

Флотилия под начальством Алариха, направилась на север и продвигалась с такой быстротой, которая поражала самих механиков. Под ними, как в панораме, проносились чудные картины, плодородные земли и прекрасные города, тонувшие в тенистой зелени роскошных садов. Один из таких городов показался мятежникам похожим на город-крепость, и они попытались даже спуститься, но аппараты им не повиновались. Впрочем, вглядевшись внимательнее, они убедились, что то был дангмарянский город.

При наступлении ночи вдруг сразу похолодало. В воздухе стоял какой-то страшный, невообразимый шум, а усыпанное перед тем звездами небо стало заволакиваться мало-помалу мглой, которая становилась все гуще и непрогляднее. Наконец, туман застлал густой пеленой все кругом, и корабли потеряли уже друг друга из виду. Теперь лететь приходилось наудачу, так как машины делали какие-то совершенно необъяснимые отклонения. Кроме того, скорость полета увеличивалась, а все усилия направить суда на прежний курс, заставить их подняться или опуститься оставались тщетными. С головокружительной быстротой неслись они, Бог весть куда, среди океана тумана и буря, налетавшими шквалами, сотрясавшими легкие воздушные корабли, давала себя чувствовать. Гром грохотал, молния бороздила небо, а вокруг ревел, свистел и выл ураган, в котором они кружились, как хлопья снега. Среди этого ада, обезумевшие от страха люди, цеплялись за все, что попадалось под руку. Всякое соображение исчезло, осталось лишь одно сознание, что им угрожает неизбежная смерть, и смерть ужасная, неизвестная. Действительно, бешеный вихрь подхватил, наконец, корабли, закружил их, швырнул на землю, и опрокинул. Отчаянные крики потонули в грохоте яростной бури. Затем все смолкло.

Однако, не все "завоеватели" погибли. В своем ужасе они не могли понять в темноте, что их флотилия давно уже опустилась и летела, почти касаясь земли. Когда их выбросило, они были ошеломлены и только через несколько часов пришли в сознание. Осмотревшись, они увидели в белесоватом утреннем свете, что находятся в городе-крепости. Появились скоро и обыватели с бледными, расстроенными лицами. От них наши мятежники узнали, что судьба занесла их в такой же возмутившийся город, который, не дожидаясь их, сам избавился от "ненавистных тиранов". Когда же те уехали, они своей невоздержанностью нарушили равновесие в природе, что вызвало страшный ураган. Словом, здесь происходило то же, что и на родине "завоевателей", которой в то время уже грозила такая же катастрофа.

Ничто так не сближает и не сдружает, как общее бедствие. Местные жители приняли потерпевших крушение с распростертыми объятиями, но могли предложить им только разделить их собственное горе и беды. Разбитые, покрытые ранами и увечные, потеряв почти половину своего состава, несчастные "воители" поневоле должны были делить со своими новыми братьями все их лишения, страхи и волнения. В конце концов, совершенно позабыв, что они здесь чужие и прибыли лишь с освободительной миссией, они совокупно с местными жителями устремились в храм и с жаром умоляли дангмарян поскорее вернуться.

Прибывшие мудрецы и ученые отнеслись с легкой иронией к непрошенным и неудачным "освободителям"; но, тем не менее, оказали им всякую помощь. Когда же те окончательно оправились, Главный жрец и Правитель объявили, что они не могут оставить у себя в городе такой вредный элемент и вышлют их на родину.

Таким образом, два месяца спустя после отправления в поход жалкие остатки армии Алариха во главе со своим вождем вернулись в родной город. Перенесенные ужасы и страх ожидаемого наказания навсегда излечили их от всякого стремления к новому восстанию.

Остается сказать несколько слов о последнем отряде, который отправился под начальством Наполеона. Экспедиция, по-видимому, оказалась в самых благоприятных условиях и не встретила никаких препятствий, а атмосфера все время была чиста и ароматна. Флотилия продвигалась в полном порядке.

Однако, прошел целый день, а на пути не попадался ни один земной город. Все те мирные и цветущие города, над которыми проносились "завоеватели", принадлежали, по-видимому, дангмарянам. Тем не менее, все надеялись достигнуть желаемой цели, так как корабли летели все прямо, не отклоняясь от намеченного пути. Ночь прошла спокойно. На рассвете всех разбудили радостные крики дозорных:

— Город-крепость! Земной город!

Флотилия уменьшила скорость полета и тихо парила в прозрачном воздухе над живописной равниной. В долине и по холмам были разбросаны красивые здания, напоминавшие родной город "освободителей", но отличавшийся более однообразным стилем строений. Так же, как и у них, на высокой скале высился храм, окруженный дворцами сановников-дангмарян. Широкая, как улица, лестница, отливавшая перламутром, убранная цветами и статуями, соединяла оба города. Далеко вокруг, насколько хватал глаз, тянулись роскошные сады и возделанные поля.

Знаменитый полководец жадным взором горделиво смотрел на этот рай. Здесь водрузит он свое знамя и утвердит трон свой! А резиденцией изберет возвышавшийся над долиной, чудной архитектуры дворец, отливавший на солнце сапфиром и жемчугом.

Последовал приказ спуститься. У подножия лестницы, в центре города, была громадная площадь, с монументальным фонтаном посредине. Вот на эту-то площадь и спускалась флотилия. Корабли по очереди высаживали людей, выгружая затем оружие и припасы. После высадки им приказано было подняться и держаться в строгом порядке на расстоянии человеческого голоса. Высадившиеся войска построились в колонны, имея в средине две пушки. Штыки ярко блестели на солнце; а над отрядом тоже собралась воздушная флотилия, по четыре корабля в ряд. Зрелище было величественное, но... любоваться им в данную минуту было некому. Весь город, казалось, вымер. Лишь несколько рабочих животных, да присматривающие за детьми старухи только и заметили вновь прибывших. Впрочем, и женщины поспешно скрылись в своих домах.

Но вот сверху лестницы показалась толпа, и народ вереницей стал спускаться вниз. Скоро плотная масса окружила маленький отряд, враждебно и подозрительно разглядывая вновь прибывших. Раздались крики:

— Кто вы такие? Что вам надо?

Будущий государь и повелитель нашел, что настала удобная минута поведать своим будущим подданным о выпавшем на их долю счастье. Окруженный блестящей свитой, в исторической треуголке и украшенный орденами, он выступил вперед, скрестив руки на груди и начал излагать цель своего прибытия, подкрепляя блестящую речь теми обидами и несправедливостями, которые население должно было, по его мнению, вытерпеть от своих угнетателей. Он возвестил также и о блестящей победе, одержанной его согражданами над дангмарянами, которые бежали с позором. Сначала его слушали молча, но за последним рассказом последовал взрыв гомерического смеха.

— Знаем мы это! Знаем прекрасно, чем все это заканчивается! — послышалось ему в ответ.

От толпы отделился высокого роста мужчина и подошел к экс-императору.

— Дерзкий чужеземец! — сказал он, гордо смерив того презрительным взглядом. — Неужели ты думаешь, что у нас здесь нет столь же известных мудростью и славой царей, что являешься, незваный, непрошенный, подчинять нас своей тирании? Знай, к тому же, что мы живем в мире и согласии с нашими руководителями и учителями, и вовсе не желаем восставать против них! Нам ненавистно само воспоминание о возмущении, бесполезность и роковые последствия которого мы испытали.

— Да! Да! — вторила ему толпа. — Мы хотим мира, жизни и благоденствия! Долой подстрекателей!... Прочь негодяев, которые хотят увлечь нас на гибель!

Толпа все больше и больше возбуждалась и раздражалась.

— Снова будет ураган, и чума, и голод, и холод! Долой негодяев, явившихся погубить нас! — раздавалось со всех сторон.

— Побьем их камнями! — кричали одни.

— Нет, надо предупредить Главного жреца!.. Пусть он прогонит их громом и молнией! — предлагали другие.

А третьи, не тратя напрасно слов, начали действовать и, бросившись на пришельцев, стали их бить. Те пытались защищаться и хотели выдвинуть вперед пушки, но были так сдавлены со всех сторон, что не могли даже пустить в ход штыки. Проклятия градом сыпались на непрошенных "освободителей".

Видя это, оставшиеся на кораблях люди хотели помочь своим и стали бросать сверху на нападающих, что попадало им под руку. Все предвещало несомненную резню. Но в эту минуту сверху лестницы показался красивый молодой человек, одетый в белую, блестящую дангмарянскую одежду. Цепь из звезд на шее указывала, что это был Главный жрец.

Почти бегом спустился он с лестницы, и его звучный, решительный голос образумил сначала наименее пылких, а затем энергичное слово остановило остальных, и бой прекратился.

— Как не стыдно вам? Ведь вас пятьдесят против одного! — вскричал Главный жрец.

— Да они хотят возмутить нас!.. Они снова толкают нас к погибели! — кричали сотни раздраженных голосов.

— Я счастлив, что вижу вас благоразумными! Но ведь свое отвращение к восстанию вы могли выразить иначе, столь же действительно и менее шумно, — улыбаясь, заметил Главный жрец. — Итак, вы не желаете принять услуги этих неведомых вам людей?

— Нет, нет! — хором отвечала толпа.

— В таком случае пусть они уезжают и возвращаются домой или пусть предлагают свою помощь где-нибудь в ином месте. Отступите все назад.

Главный жрец протянул руку к воздушной флотилии и приказал:

— А вы спуститесь и примите своих товарищей!

Никто не протестовал, и корабли спустились один за другим. Люди и оружие были быстро погружены, а затем, сопровождаемые смехом, свистом и насмешками "вояки" поднялись в воздух и пустились на поиски за менее неблагодарным народом. Но с этого дня они блуждали по воздуху, не будучи в состоянии остановиться. Земного города нигде не попадалось, а своей родины они найти не могли. Наконец, истощился запас провизии, и наставший голод привел их в отчаяние.

Когда измученные душой и телом, мятежники пристали к острову, предназначенному для изгнанников, где можно было, наконец, отдохнуть, то и это они сочли за великое счастье и безропотно подчинились печальным последствиям их "великой", столь блестяще начатой экспедиции.

 

Глава VIII

 

Со времени возвращения дангмарян, Психея проводила большую часть времени с Темезой, помогая жене Главного жреца в уходе за больными, раздаче провизии и приведении в порядок дома, разграбленного и оскверненного мятежниками. В течение долгих часов, в которые они бывали вместе, Психея расспрашивала об их пребывании в столице, о Ремфе и о покинутых ею там друзьях. Темеза охотно отвечала на все ее расспросы и как-то вскользь упомянула о тревоге, какую внушает всем здоровье царя, жизнь которого, несомненно, приходит к концу.

— В нем мы теряем одного из лучших и великих государей, — со вздохом прибавила она.

— А ты не знаешь, кто будет его преемником? — спросила Психея.

— Нет! Вероятно, его сын, если тот окажется достойным столь высокого положения.

— А кроме этого неизвестного сына у царя нет других детей?

— Как же, есть! Три дочери его замужем за сановниками; но они живут в других городах. Был у него и еще сын, посвятивший себя служению человечеству, но тот умер. Ясно, что остается один старший сын и наследник.

— А если тот окажется недостойным?

— Тогда выберут кого-нибудь из магов – Ремфу, быть может, который любим и уважаем всеми. Тогда моя двоюродная сестра Хелета будет, вероятно, нашей царицей, — со смехом закончила Темеза.

Психея почувствовала, как у нее сжалось сердце, но, овладев собой, она старалась казаться равнодушной.

— Хелета, во всяком случае, достойна быть царицей. Она самая красивая и самая могущественная из жриц.

— Да, но если другой будет царем, она не станет молиться так горячо. Она любит Ремфу, а что он отвечает ей взаимностью, это – не тайна.

— В таком случае, отчего же он на ней не женится?

— До сих пор он был поглощен большими научными трудами. Теперь же он приближается е тем летам, когда, как Верховный жрец, он обязан будет избрать себе супругу. Не подлежит сомнению, что этой супругой будет Хелета.

Психея ничего не ответила. Каждое слово Темезы производило на нее впечатление укуса змеи. Она чувствовала необходимость остаться одной. Отказавшись от приглашения Темезы отобедать с ними, она тотчас же простилась, уехала к Марцелу и заперлась в своей комнате. Уже раз испытанные ею чувства, которые, как ей казалось, она победила, вновь и еще с большей силой овладели ею. С отвращением, близким к ненависти, думала она о Хелете – ненавистной ей теперь женщине, осмелившейся любить Ремфу, тогда как ее, Психею, упрекали в этом чувстве, как в каком-то преступлении. А он, кого она обожала, как некое бесплотное божество, у ног которого она хотела бы целую вечность молиться и мечтать, он нисходит со своей бесконечной высоты, любить смертную женщину и готов соединиться с ней, чтобы наслаждаться семейными радостями, которые поглотят все его существо. Что же остается на ее долю? Теплая привязанность и туманная благодарность за далекое прошлое, брошенные ей как милостыня нищей? Достаточно с нее и этого, тогда как другая будет упиваться его любовью и его обществом, сделается хозяйкой в его доме и великодушно будет сносить ее присутствие, снисходительно позволяя Ремфе покровительствовать ей...

Вскочив с кресла, Психея стала ходить по комнате. Все дрожало в ней. Ей казалось, что она задохнется от ревности и гнева. Итак, она должна удовлетвориться крошками, падающими со стола богача, жалостью, вместо любви. Так вот та награда за цельное чувство, которое она питала веками к нему, от избытка которого разорвалось уже однажды сердце бедной птички?! Нет, она этого не потерпит. Если ненавистный ей брак состоится, она ни одного дня больше здесь не останется! Разве не может служить ей убежищем Земля, несчастная страдальческая Земля, где, зато можно свободно ненавидеть, любить и ревновать?.. Да, лучше грешить там, чем жить на этой планете, где они будут наслаждаться счастьем. Никогда, никогда она не вернется сюда... Самодовольная улыбка скользнула по ее побледневшему лицу, и, гордая своим земным несовершенством, Психея надменно подняла красивую головку. Несмотря на все свое могущество, он не может удержать ее – недостойное его, несовершенное земное существо, если она пожелает вернуться к своим прежним привязанностям.

Дребезжащий, дикий звук пронесся по комнате, словно зазвенели порванные струны арфы. Психея вздрогнула и остановилась, пораженная своим видом, отразившимся в зеркале. Неужели это – она, то бледное существо с перекошенным злобой ртом и мрачным взглядом? Белая туника ее сделалась серой и покрыта была черными пятнами, а звезда над ее челом стала маленьким, бледно мерцающим огоньком. Она с ужасом отступила назад и закрыла лицо руками. О! Сколько земной мути выбросила ее душа, а между тем еще не случилось ничего из того, что ее так взволновало.

Упав на колени, она стала горячо молиться, прося силы добра ниспослать мир и смирение строптивому и страстному сердцу, трепетавшему в ее груди. Мало-помалу она успокоилась, но осталась в своей комнате.

Когда она проснулась на следующее утро, ее одеянию вернулась прежняя белизна, а лицу – обычная свежесть. Но Психею ждала новая тревога. Она уже готовилась идти завтракать, когда у ее окна остановилась воздушная лодка; в ней сидел Хирам и, улыбаясь, передал ей приказание Ремфы сегодня же вернуться в столицу. Он сказал ей, чтобы она укладывалась и прощалась с друзьями, а он будет ждать ее в храме, куда должен отвезти поручение к Атоиму.

Душевное состояние Психеи было неописуемо, когда она поспешно укладывалась. Ей было и страшно и стыдно встретить вновь своего покровителя. Что если он провидит, какую преступную страсть она питает к нему, и какую бурю в душе ее эта страсть вызвала вчера? Но будет еще ужаснее, если ее соперница, та, которая равна магу по рождению, тоже узнает про ее ревность. И как же будет торжествовать теперь Хелета, видя ее страдания. В эту минуту Психея предпочла бы остаться здесь – до такой степени была она во власти своей земной любви, со всеми ее страданиями, сомнениями, противоречиями и эгоизмом...

Но противиться приказанию Ремфы она не смела. Сойдя вниз, Психея простилась с хозяевами. Марцел с женой тоже были взволнованны разлукой; они полюбили Психею и знали, что расстаются с ней надолго, если не навсегда. Обняв ее со слезами, Дельфта пожелала ей скорее вернуться на Дангму. Затем Марцел отвез ее в храм.

Лодка Хирама уже ожидала ее. Тем не менее, Темеза не отпустила Психею без прощального завтрака. Атоим, все время пытливо в нее вглядывавшийся, обнял Психею, благословил ее и пожелал ей душевного покоя и победы над собой. В светлом взоре Главного жреца светилось что-то такое, что вызвало румянец на лице его гостьи.

Психея покидала радушно приютивший ее город усталая и недовольная собой, сознавая весь хаос чувств, справиться с которыми она не могла. Спутник ее тоже не был расположен, по-видимому, к разговору, и Психея крепко заснула, так что даже не заметила, когда они прибыли на место.

Проснувшись, Психея с удивлением увидела себя в доме Ремфы. Она лежала в кровати в отведенной ей комнате и все чудные вещи, которыми ее могущественный покровитель украсил покои своей гостьи, снова окружали ее.

Психея встала, села у окна и, опустив голову на руки, усталым взглядом смотрела на расстилавшийся перед ней веселый пейзаж, освещенный лучами восходящего солнца. Чувство безотчетной истомы овладело ею. С болезненной ясностью вставали в ее памяти все прошлые испытания; да и будущее сулило ей тоже одни страдания. Надо было победить гордость и эгоизм, покончить со всеми слабостями, пройти через тысячу унижений, чтобы достигнуть этого мира покоя и блаженства. Это должно было служить наградой за все усилия; а между тем, она не могла или, вернее, не хотела отдать себе отчета, отчего поблекла в ее глазах эта светлая, прежде манившая ее к себе цель. Какое-то острое чувство побуждало ее бежать, скрыться от чего-то, чего она боялась.

Психея закрыла глаза и старалась не думать. Настоящее и будущее расплылись в непроглядном тумане, который точно охватил и сковал ее. Не думать! Сколько раз человек жаждет этого, но как заказать мысль? И вот она, эта неугомонная работница – мысль, начинает свою песню и шепчет Психее:

— Зачем пожелала ты видеть эту планету? К Земле ты получила только отвращение, а твое человеческое сердце попало в опасную западню...

Правда. Могла ли она с этих пор когда-нибудь забыть Ремфу? Нет! Даже на Земле его привлекательный образ, с величественной красотой и неотразимым обаянием, будет преследовать ее. Эта неосуществимая любовь повлечет ее к нему через тысячу страданий, или навсегда отбросит назад. О! Чтобы бы не дала она, лишь бы забыть...

Психею вывели из раздумий приятный, хорошо знакомый аромат и звучный голос, приветливо сказавший:

— Вот и вернулась, дорогая моя маленькая птичка! Добро пожаловать!

Психея нерешительно подняла глаза на Ремфу.

— Ты размышляла, вероятно, о том, как бы скорее вернуться к нам, не правда ли? — сказал он, лукаво улыбаясь.

Стыд и досада охватили Психею, и она молча опустила головку. Ремфа сел рядом и ласково привлек ее к себе.

— Зачем поддаваться сомнению и отчаянию? Пойми, что ты всюду натолкнешься на те же испытания, которые необходимо перенести, на тот же самый пробный камень твоего нравственного совершенства. Будь же тверда, Психея. Я глубоко люблю тебя и очень желал бы сохранить близ себя.

Ремфа наклонился и запечатлел поцелуй на лбу Психеи. Эта ласка и любящий взгляд, ее сопровождавший, наполнили Психею чувством неизъяснимого счастья. С той изменчивостью, которая свойственна земным чувствам, кидающих человека из одной крайности в другую, Психея забыла свое разочарование, опасения и гнев. Ее охватило, словно, живительное тепло, и душе вернулась ее прежняя мощь. Страшившие ее препятствия и испытания теперь казались ей пустяками. Голубые глазки засверкали, а звезда над челом горела ярким пламенем; все существо ее излучало мягкий серебристый свет. Она обвила руками шею Верховного жреца и, прижавшись головой к его груди, прошептала:

— О, Ремфа! Тысячу раз я хотела бы умереть за тебя!

Он ничего не ответил, а положил только руку на ее золотистую головку. Руки Психеи тотчас же опустились, и она заснула глубоким сном. Тогда Ремфа поднял ее и отнес на кровать.

Прислонившись к колонне, он с любовью взглянул на нее.

— Прекрасная душа человеческая! — прошептал он. — Какое сокровище любви, мужества и самоотвержения таится в этом страстном и несовершенном сердце! Каким высоким духом ты будешь со временем, когда тени рассеются, и ты полюбишь, как теперь любишь меня, те обязанности, которые возложишь на свои плечи; когда ты изольешь все сокровища сердца твоего на тех, кого поведешь к трону Предвечного. Но сколько борьбы и страданий остается еще перенести тебе, птичка моя! Дана ли будет мне возможность помочь тебе?

Верховный жрец простер над спящей руку, и на лице ее разлилось выражение глубокого покоя. Он повернулся и вышел.

Придя в свою рабочую комнату, Ремфа долго сидел в раздумье. Потом он приказал подать себе воздушную лодку и стремительно понесся к горам. Там он высадился на нагорной равнине, окруженной с одной стороны пропастью, а с другой – остроконечными скалами. Привязав свой самолет, Ремфа прошел между скал, через узкий вход, края которого были отделаны тонкими резными украшениями. За этим входом была небольшая, освещенная голубоватым светом комната, в глубине которой виднелись первые ступеньки спиральной лестницы. Лестница эта казалась бесконечной и время от времени освещалась исходившими из скалы голубоватыми огоньками.

Верховный жрец поднялся наверх, в небольшой круглый зал. Там была еще другая запертая дверь из белого, похожего на слоновую кость, вещества и покрытая, кабалистическими знаками. Направо от двери висел колокол, и рядом устроен был насест, на котором сидела и клевала корм из хрустального сосуда большая великолепная, яркого оперения магическая птица с длинным, словно из золотых нитей хвостом и небольшим фосфоресцировавшим хохолком на голове.

При виде, очевидно, знакомого ей Ремфы, птица радостно захлопала крыльями и запела. Схватив затем в лапу шнурок, она три раза позвонила в колокол, грациозно покачивая головой. Верховный жрец подошел, приласкал и поцеловал птицу, которая доверчиво глядела на него своими большими, блестящими и умными, черными глазами.

В эту минуту дверь отворилась сама собой, и Ремфа вошел в следующий, тоже круглый, зал. Из окон, которые были проделаны лишь с одной стороны, можно было судить, на какой страшной высоте находишься. Далеко-далеко расстилалась равнина, и, как черные точки, виднелись на ней главные здания столицы. Но башня продолжалась еще вверх и заканчивалась площадкой.

Верховный жрец остановился, тяжело переводя дыхание – настолько разреженный, чистый воздух этой страшной высоты был резок даже для него. Затем он вошел в длинный коридор, из которого двери вели во внутренние помещения. В конце коридора, заставленного громадными электрическими аппаратами, был еще один круглый зал, но втрое больше первого. Зал этот освещался с трех сторон большими окнами. Здесь тоже стояли какие-то удивительной формы аппараты, из которых одни поминутно выбрасывали наружу длинные металлические стержни, а другие – наоборот тонкие, как волос, спирали, вибрировавшие под веянием ветра.

Вокруг круглого стола, склонив головы над длинными листами, покрытыми геометрическими чертежами, алгебраическими формулами, вперемешку с еще какими-то неизвестными знаками, сидело пятеро мужчин, высоких и худощавых, странной и удивительной красоты, к которой, однако, надо было привыкнуть, чтобы не испугаться с первого взгляда. Ослепительно белая кожа их была необыкновенно прозрачна и, казалось, светилась серебристым светом. Головы их одеты были точно снежно-белым, фосфоресцировавшим покровом, излучавшим красноватый огонь. А руки, особенно концы пальцев, при малейшем движении, выделяли потоки голубоватых лучей. Каждый из них был окутан прозрачной, тоже голубовато-светлой дымкой. Но что было особенно поразительно у этих людей – это необычайно большие, непроницаемые глаза их. В них светилась такая безграничная воля, что взгляд был невыносим для низших существ. Разумеется, такой взгляд мог убить или испепелить каждого недостойного, на которого был устремлен. Удивительные люди эти одеты были в легкие, белоснежные, словно из серебристого пара сделанные туники и затканные блестящими искорками.

Войдя в залу, Ремфа пал ниц и только по приказанию магов поднялся, сев на указанное ему место. Маги прервали свою работу и приветливо встретили Верховного жреца.

— Скажи, друг, что желаешь ты от нас? — спросил один из магов. При этом вопросе легкая улыбка скользнула на лице Ремфы и тотчас же отразилась на светлых ликах хозяев.

— Что могу я сказать вам, чего бы вы уже не знали? Раньше, чем взошел я на эту башню, моя мысль уже обогнала меня и сообщила вам о моем желании, — ответил Верховный жрец. — Я пришел сюда, чтобы выслушать ваш ответ и решение, высокочтимые учителя. Если просьба моя не может быть исполнена, и великие правящие законы против нее, то простите меня, что я обеспокоил вас.

— Хотя и очень трудно осуществить твое желание, но мы охотно исполнили бы его, если бы земная душа, которую ты хочешь избавить от последнего тяжелого испытания на низшей планете, действительно обладала необходимыми силами для такого великого превращения.

— Учитель! Великие силы любви и самоотречения таятся в душе Психеи! Даже в низшем царстве она выделялась из среды себе подобных; от любви к хозяину разорвалось сердце птички; будучи собакой, она спасла много людей и погибла, вытаскивая из воды ребенка, причем делала это в полном сознании угрожавшей ей смертельной опасности. В течение своих человеческих жизней она доказала, что умеет личное счастье и положение приносить в жертву благу и любви. Далее ее быстрое совершенствование, которое в такой относительно короткий срок привело ее к преддверию нашей планеты, указывает на ее деятельность, энергию и могущественный разум. Наконец, она любит меня, и это чувство будет ей поддержкой.

Маги с улыбкой выслушали его горячую апологию.

— Правда, Психея любит тебя, но совершенно земной любовью; к тому же чувство это омрачается еще ревностью. Позабыв о разделяющем вас расстоянии, эта несовершенная и гордая душа любит тебя, как простого смертного. В своем ревнивом ослеплении она предпочитает бежать от тебя и вернуться на Землю, чем видеть твою любовь к другой.

— Я знаю, что в душе Психеи, как и в ее любви ко мне, есть еще много теней, но все это исчезнет, — Ремфа улыбнулся. — Разве любовь, какова бы она ни была, не представляет первую ступень лестницы совершенства? Разве не образует она божественные, великие неразрывные узы, которые связывают все существа и которые открыли этому низшему духу путь ко мне? Психея любит меня чистой любовью, несмотря на всю свою ревность, которая исходит вовсе не из плотских желаний. Она завидует любви, которую я отдам другой, полагая в своем ослеплении, что это уменьшит будто бы мою привязанность к ней. И вот, чтобы она по праву могла занять место в моем сердце, я и прошу вас дать мне ее в дочери.

— Подумал ли ты о неудобствах, которые может причинить тебе и твоей супруге воплощение существа, еще столь несовершенного по сравнению с вами?

— Я охотно перенесу их и отвечаю за согласие той, которую изберу. Если вы согласитесь исполнить мое желание, я сам буду наблюдать за ее очищением в пространстве, впредь до назначенного вами срока; а затем, я посвящу ее на службу храму. Любовь ко мне облегчит ей ее совершенствование.

— Ремфа, Ремфа! Любовь – слепа и всегда готова видеть в любимом существе те силы, которыми оно, может быть, и не обладает, — заметил один из магов. — Но, все равно, — прибавил он после минутного молчания. — Просьба твоя будет уважена, и мы воплотим Психею, как твоего последнего ребенка, но только на следующем условии: не открывая истину, ты должен дать ей понять, что она может оставаться близ тебя, пока ты будешь жить. Если она уловит скрытый смысл твоих слов, или достаточно победит мелочную гордость и останется в твоем доме признательной и смиренной; если она будет присутствовать на твоем бракосочетании и в ней не поднимется всесокрушающая буря, которая может ослепить и побудить ее зазвонить в призывной колокол Земли – она преодолеет первое препятствие и родится твоей дочерью.

Ремфа слегка побледнел.

— О! Какое тяжкое условие вы ставите! Какое ужасное испытание налагаете на нее! Нет, она этого не выдержит!

— Ты сам видишь, что она еще не созрела, чтобы быть твоей дочерью. Ну, можем ли мы из этого хаоса нечистых чувств выковать узы, которые должны будут вас соединить. Несомненно, ты своей могучей волей мог бы подчинить ее волю себе и внушить ей относительное спокойствие, но этого ты не сделаешь, потому что... ты – Ремфа!

Верховный жрец выпрямился. Ясным, чистым, непоколебимо-твердым взглядом посмотрел он на говорившего.

— Нет, я этого не сделаю! Пусть Психея подвергнется искусу! Если она не выдержит – она придет к нам позже; в моем же сердце всегда будет для нее место. Кто знает? Может быть, желая избавить ее от тяжелого земного испытания, я взвалю ей на плечи тяжесть, превышающую ее силы. Благодарю вас, уважаемые учителя, за ваше справедливое и мудрое, как всегда, решение.

Приняв благословение магов, и простившись с ними, Верховный жрец вышел из зала.

Вернувшись домой, Ремфа послал за Психеей. Та только что встала и сидела в задумчивости у открытого окна. Какое-то тоскливое чувство охватило ее. Психея тотчас же явилась на зов, но, встретив пытливый взгляд своего покровителя, смутилась и опустила глаза.

— Опять ты грустна, Психея? Отчего?

Психея вспыхнула.

— Как не грустить, когда сознаешь, что я только временная гостья на вашей прекрасной планете! У каждого здесь есть привязанности, семья и право на жизнь – у одной меня нет ничего! Я жажду покоя, счастья, а меня призывает грозная Земля!..

— Ты ошибаешься, Психея! Если хочешь, ты можешь остаться у нас. Никакого срока не положено для твоего здесь пребывания. Пока я жив, мой дом будет твоим, моя жена будет твоей советницей и матерью, дети – твоими братьями и сестрами, а я сам буду тебе отцом и другом. Итак, живи с нами и люби нас, как мы любим тебя.

Психея, волнуясь, слушала его. Из всего услышанного одно особенно поразило ее.

— Ты говоришь, Ремфа, что я могу остаться у тебя, пока ты будешь жить. Чем заслужила я такую великую милость? — вскричала она, падая на колени и скрывая лицо в складках туники Верховного жреца.

Ремфа боязливо заглянул в голубые глазки Психеи, поднял ее и сказал грустным, почти строгим тоном:

— Дай Бог, чтобы ты всегда смотрела на свое пребывание здесь со мной, как на великое счастье и чтобы тобой не овладела тоска по родине. Но сердце человеческое, что морская бездна; в нем бывают такие бури, могущественный вихрь которых подхватывает и увлекает человека далеко-далеко; бури, которые исторгают, так сказать, душу из тела и гонят ее, если она недостаточно дисциплинирована, и не в силах повелевать стихией. Под давлением этого чувства, одни ищут покоя в далеких путешествиях, иные даже в самоубийстве, забывая, что мир душевный пребывает в нас самих. Ты не можешь умереть, но ты можешь покинуть нашу планету, если в твоей душе разыграется подобная буря, которую ты не будешь в состоянии подавить, или, вообще, тобой овладеет тоска по Земле. В таком случае, я не стану уговаривать или удерживать тебя здесь. Я хочу, чтобы ты оставалась со мной лишь по собственному побуждению. Итак, помни, что ты свободна.

Взгляни на этот аппарат, с большим зеленоватым знаком посредине. Если когда-нибудь ты пожелаешь нас покинуть, тебе достаточно только прикоснуться вот к этой эмалированной пружине и ты услышишь призывной звон колокола: явятся духи Земли и возьмут тебя отсюда.

Психея в ужасе отшатнулась.

— Нет! Никогда пальцем не трону я этой отвратительной машины. Зачем ты мне показал ее? Я хочу остаться с тобой! — вскричала она, видимо, мучимая досадой и страхом.

Затем, поборов себя, Психея схватила руку Ремфы и поцеловала ее.

— Я останусь, пока ты сам не прогонишь меня, — прибавила она.

Ремфа покачал головой.

— Апостол Петр трижды отрекся от Христа, прежде чем пропел петух. Берегись же врагов, таящихся в тебе, и победи их, чтобы буря душевная не ослепила тебя и не вложила тебе в руку веревку от колокола. А теперь, Психея, я должен проститься с тобой на неопределенное время. Наш царь скоро умрет, а на место его должен быть избран и посвящен другой. По моему сану, все эти важные события налагают на меня много разной работы.

Прошло недели с две. Тревожное волнение настало в столице. Ежедневно в храме собирался народ, чтобы помолиться об умиравшем монархе – добром и справедливом советнике каждого, скромном и неутомимом труженике, который посвятил все свои силы и знания на благо народа и управление космическими силами планеты.

Однажды утром стали прибывать в столицу со всех сторон воздушные корабли с правителями, главными жрецами и народными представителями всех областей планеты. Тогда все поняли, что Динаим не увидит следующего дня.

Действительно, раскрылись широкие врата того крыла храма, что носило название «Дворца избрания и смерти». В большом зале, уставленном скамейками в виде амфитеатра, собрались правители областей и представители высших классов – истинной аристократии мысли, добра и знания, а также выборные от землян. Один из учеников Ремфы пришел за Психеей, привел и поставил ее так, что она могла видеть и прибытие царского шествия и то, что будет происходить на эстраде, где был царский трон и стоял белый, с опущенными занавесками балдахин, предназначенный для магов, которых имени никто не знал и никто не видел в лицо, исключая царя, советников и главных жрецов. Их рождение и смерть были окружены непроницаемой тайной. Неизвестные никому, они жили на своей высокой скале, помогая в управлении планетой, а появлялись, скрытые всегда покровом от глаз народа, лишь при важных событиях. Смерть же царя была одним из тех случаев, который требовал их присутствия.

В другое время эти таинственные маги внушили бы Психее живейший интерес; но на этот раз она была рассеяна, и даже самая смерть Динаима имела для нее второстепенное значение. Все мысли ее были направлены к предстоящему избранию нового царя, которым, по ее мнению не мог быть не кто иной, как Ремфа. Кто был достойнее его на этот высокий пост? Разве он не красивейший, мудрейший и добродетельнейший из всех?..

Через боковую дверь вступила в залу процессия главных жрецов, во главе которой находился Ремфа. Психея глаз не могла отвести от него. Ей показалось, что и на его лице отражалось необычайное волнение. Как он был величаво прекрасен среди всех собравшихся. Все почести, всю славу хотела бы она сложить к его ногам! Как жаждала она той минуты, когда его провозгласят царем и вся эта избранная толпа смиренно преклонится перед ним. И земное сердечко Психеи, всеми фибрами привязавшееся к нему, забилось страстно в груди.

Вдруг она почувствовала, что теплое и ароматное веяние коснулось ее. Она подняла голову и встретила взгляд Ремфы, который неодобрительно покачал головой. Но, в эту минуту Психея была так восторженно настроена, что не обратила даже внимания на этот знак и ответила ему торжествующим и гордым взглядом. Ей хотелось крикнуть ему: — будущий царь – ты! И я – первая узнала это!

Гармоничное пение возвестило приближение царского поезда, и тотчас же паланкин магов озарился внутри ослепительным светом, сквозившим из-за опущенных занавесей. У подножия широкой лестницы остановилась барка, украшенная балдахином из гирлянд чудных цветов, сплетенных руками царских слуг, как прощальный привет тому, кто навсегда покинул дворец. Поддерживаемый под руки своими советниками, царь поднялся по лестнице, вошел в храм и сел на трон.

Смертельная бледность покрывала его величавое лицо, а нетвердая походка указывала на страшную слабость и на то, что жизненная сила быстро оставляет его. Но в больших глазах его горела энергия сознательного духа, чуждого всякого малодушного страха. Он знал, что наступала минута неизбежного, необходимого превращения, и готов был встретить смерть торжественно и спокойно.

В обширной зале было мертвое молчание. Вдруг из балдахина магов раздался голос:

— Если кто-нибудь имеет жалобу на царя и можете доказать, что он пострадал от его несправедливости, нерадения или был незаслуженно им обижен, то пусть выходит и смело выскажет свои обвинения, чтобы царь мог исправить свои ошибки прежде, чем отойдет в вечность.

— Нет, нет! Да дарует тебе Господь мир, спокойную кончину и все радости мира невидимого! Предстань пред высшими судьями благословляемый своими подданными, — прозвучали в ответ сотни голосов.

Радостная улыбка осветила бледное лицо умиравшего.

— Умирай спокойно, Динаим! Ты доблестно выполнил трудную задачу твоей жизни, — послышался голос магов. — А теперь, народ Дангмы, укажи, кого из мудрецов твоих и сановников считаешь ты достойным наследовать твоему царю.

Несколько минут стояло глубокое молчание, а потом раздались голоса:

— Ремфа, Верховный жрец кажется нам достойнейшим! Но у тебя, царь, есть сын: назови его, и мы выберем!

Динаим выпрямился и лицо его просияло. Протянув руки к Верховному жрецу, он сказал:

— Ремфа – мой сын! Подойди ко мне, дорогое дитя мое! День и ночь я наблюдал за тобой и молился, чтобы ты сделался достойным блюсти народ наш.

Бледный от волнения, Ремфа поднялся на возвышение к царю, который прижал его к своей груди, и долго отец с сыном держали друг друга в объятиях.

— Час этот дает тебе лучшую награду, — снова донеслись слова одного из магов. — Всеобщий голос указал на твоего сына, как на достойнейшего твоего преемника! Итак, вручи ему свои регалии. Пусть на долгие годы будет он вождем твоего народа и, подобно тебе, с честью выполнит свое назначение.

Ремфа преклонил колени, а царь снял с себя золотой обруч со звездами и возложил его на главу сына.

— Венчаю тебя на царство короной высокого труда и передаю в руки твои меч мага – могущественное оружие, рассекающее зло и защищающее добро, — сказал он, передавая Ремфе широкий меч с огненным лезвием.

В это время советники царя сняли с его плеч белую, подбитую золотом, мантию и накинули ее на Ремфу. Пока все это происходило, в павильоне магов слышалось мелодичное пение.

После этого ученики высших степеней, в белых одеяниях и с венками из белых цветов на голове, откинули тяжелую, толстую завесу, скрывавшую вход в соседний, тоже круглый зал, почти такой же величины, как и первый, но лишенный окон. Зал этот освещался электрическими лампами, и в нем были устроены места, которые, в глубоком молчании, заняли сановники и представители народа.

В это время советники царя сняли с умиравшего его последние регалии: золотой, удивительной формы нагрудный знак, висевший на цепочке и украшенный драгоценными камнями, и перстень с голубоватым, сверкавшим ярче бриллианта, камнем. Все это было сложено на чеканное золотое блюдо, которое держали двое детей. Разув царя и облачив его в длинную белоснежную тунику, советники и молодой царь повели умиравшего к залу смерти. Взгляд Динаима принял удивительное выражение, словно он, помимо окружающего, видел уже и невидимый мир. На пороге он остановился, обнял Ремфу, упавшего на колени, благословил его и улыбнулся ему в последний раз. Затем престарелый царь повернулся и ушел в зал, а Ремфа вернулся назад и, заняв оставленное отцом место, погрузился в горячую молитву. В зал смерти царь вступал только раз в жизни, а именно – перед своей кончиной.

Ученик, приведший в храм Психею, отвел и ее в зал смерти, поставив так, что она хорошо могла видеть возвышение у стены, в глубине комнаты, на котором стояло ложе и кресло. По обеим сторонам на ступенях расположились сотни певцов со своими инструментами. Когда царь занял свое место, две молодые жрицы принесли столик с удивительными часами: в нише помещалась фигурка женщины, державшей шнурок от маленького, висевшего наверху колокола; около него был циферблат, покрытый кабалистическими знаками и фосфорически светившимися линиями, по которому быстро бегала красная, как кровь, стрелка. В этот момент третья жрица подала на золотом блюде цветок смерти; двенадцать главных жрецов внесли балдахин магов и поставили его перед ложем царя, скрыв его от глаз присутствовавших.

Раздался удар колокола, и по этому сигналу певцы запели гимн, глубоко величавые аккорды которого, разрывали словно невидимые узы своими мощными звуками. Колокол прозвучал вторично, и лампы сразу погасли, погрузив громадный зал в полную тьму; ярко светилась лишь одна палатка магов. Можно было только догадываться, что таинственные мудрецы окружили ложе царя.

Вдруг в глубине комнаты, в стене, открылось невидимое ранее большое окно.

Из него виднелась темная лазурь усыпанного звездами неба, на фоне которого ясно обрисовывались группы туманных, воздушных фигур. Пение смолкло, и в громадном зале настала мертвая тишина, нарушаемая только потрескиванием ароматных трав, горевших на треножниках. Присутствовавшим дышалось с трудом – великое освободительное, преобразующее веяние, именуемое смертью, пронеслось здесь и сдавило сердца.

В третий раз прозвучал колокол. Звук его был глухой, словно доносился издалека. Послышалось пение небесное, в приятной гармонии которого не было уже ничего человеческого. В эту минуту из-за балдахина магов вырвался пучок огненных лучей и поднялся к окну. Там он остановился, расширился и вдруг на этом красновато-золотистом фоне появилась высокая и стройная фигура просветленного, помолодевшего Динаима. Он протянул руки, как бы приветствуя и благословляя в последний раз народ свой, а затем тихо поплыл по воздуху. С минуту силуэт его рисовался на темном небосводе; потом чудное видение стало бледнеть и исчезло вдали, а пение стихло. Присутствовавшие опустились на колени, и послышался голос одного из магов:

— Молись, народ, и возблагодари невидимые силы за славное освобождение твоего царя. Трудолюбивый, доблестный дух Динаима вернулся в пространство, чтобы там блюсти тех из вас, которые ему предшествовали.

Сияющий балдахин заколебался и точно ушел в стену; таинственного окна тоже не стало видно; но мало-помалу зал наполнился нежным голубоватым светом, который озарил покоившееся в кресле неподвижное тело покойного царя. Двенадцать учеников и девушек-жриц приблизились к смертным останкам почившего, осторожно подняли их и положили на приготовленное ложе. Венок из магических цветов украшал его главу, а в скрещенные руки были вложены цветок смерти и сияющий крест – символ вечности.

Двенадцать главных жрецов подняли смертное ложе и шествие двинулось в путь. Впереди шли певцы и певицы; за ними жрицы, несшие небольшие треножники с ароматами, и дети, усыпавшие путь зеленью и цветами. За смертным ложем следовали советники, жрецы, ученые, правители областей, ученики высших степеней и, наконец, народные представители. Все держали в руках зажженные свечи. Трудно представить себе что-либо грандиознее бесконечного шествия по галереям храма, этой толпы в белых одеждах, освещенной тысячами свечей. Всюду по пути процессии толпился не допущенный в храм народ; многие спешили занять места на кладбище, чтобы в последний раз взглянуть на своего обожаемого государя.

Психея по указанию того же ученика пошла несколько позади советников. Проходя через большой зал, она увидела Ремфу, вышедшего из святилища в царском облачении в сопровождении Атоима. Ученик шепнул ей на ухо, что Атоим займет теперь место Верховного жреца вместо Ремфы, и известие это искренно обрадовало Психею. Молодой царь держал в руках чашу, из которой поднималось яркое пламя, а Атоим – семисвечник с черными свечами.

Внизу расстилалось озеро, широкой рекой соединявшееся с озером города мертвых. У подножия лестницы ожидали лодки: погребальная, вся задрапированная белым, и другая, очень большая, предназначенная для царя, советников и сановников. Когда уже смертное ложе было поставлено на барку, освещенную электрическими огнями, послышалось хлопанье крыльев. Появились четыре птицы и опустились на лодку. Каждая из магических птиц держала в клюве по цветку, которые они и положили на грудь покойного. Затем они расселись в головах и ногах ложа, подобно часовым.

За двумя первыми судами потянулась бесконечная вереница других, и час спустя процессия пристала к царской усыпальнице. Смертное ложе, в предшествии Ремфы, было внесено в склеп и поставлено в нише. Когда все простились с покойным и поцеловали его руку, была опущена тяжелая завеса, на которой золотыми буквами было написано следующее:

Динаим – царь дангмарян возложил на себя венец добра и знания в такой-то день, месяца, такого-то года планеты и, после трудолюбивого царствования, освободился от плоти в такой день и такой-то час. Да будет славна память его!

Многие подобные же завесы указывали места упокоения других царей. В одной более просторной нише стоял престол, окруженный треножниками, и над ним высился крест. В течение шести недель четверо молодых жрецов посменно должны были день и ночь петь священные гимны в этом склепе. Это была почетная служба, которую стремились выполнить по очереди все жрецы царства.

 

Глава IX

 

На следующий день Ремфа незаметно покинул свой храм и переселился в царский дворец, где отдался беспрерывному тяжелому труду, налагаемого на государя планеты. Долгие часы проводил он со своими советниками или ездил к магам, чтобы получить от них указания и последнее высшее посвящение, которое дается только облеченному в его сан. Психея последовала за своим покровителем в его новую резиденцию. В чудном, волшебном дворце ей отведено было помещение, восхитительное по роскоши и комфорту. Из окна открывался великолепный вид. С одной стороны тянулся парк с его удивительной могучей растительностью и таинственной тенью; с другой – расстилалось озеро, обрамленное на горизонте поясом скал и лесов. Во время своего визита к покойному царю Психея осмотрел дворец лишь поверхностно; теперь же она могла на свободе изучить все эти залы, полные чудес, и каждая из них представляла собой музей. Иногда она навещала Каиту или Темезу, так как Ремфа отдал в ее распоряжение воздушную ладью и научил управлять ею. Но и выезжать ей приходилось очень редко. Разговор со знакомыми невольно сводился всегда на торжества коронования и следовавшее за ними бракосочетание царя, а эта тема была крайне неприятна Психее. Кроме того, у Атоима она встречала Хелету, которая до такой степени была ей ненавистна, что она предпочитала оставаться дома, где занималась чтением, или культурой магических цветов в саду, по указаниям Ремфы, так как, несмотря на свои многочисленные занятия, он всегда находил возможность уделять ей несколько минут.

Но любимым убежищем Психеи была библиотека. Так называлась большая зала, смежная с той, где работал царь со своими советниками. Все стены библиотеки были унизаны полками, на которых в строгом порядке стояли тысячи томов и свитков. В этой комнате стояло также несколько электрических аппаратов, а у окон всегда было множество магических птиц. Психея обыкновенно садилась у стола, заваленного книгами, но вместо того, чтобы читать, она мечтала, жадно прислушиваясь к звучному голосу Ремфы, доносившемуся из соседней залы. По большей части она ничего не понимала из того, что он говорил, так как чаще всего молодой царь употреблял неизвестный ей язык, но уже один звук его голоса действовал на нее успокоительно.

Однажды утром Психея, по обыкновению, была в библиотеке и в нервном напряжении ходила из угла в угол. Вчера она снова встретилась с Хелетой, которая выказала Психее оскорбительное, по ее мнению, внимание. Вдобавок, ко всему этому, Ремфа, по-видимому, был в отсутствии, так как до нее ни разу не донесся его голос. Бог знает, где он был! Может быть, он виделся с этой ненавистной женщиной! Психея была очень грустна. Все чаще и чаще в ее душу стало закрадываться желание вернуться на Землю. Что она будет делать на этой планете, когда он женится? Положим, Ремфа сказал ей, что он с женой заменит ей отца и мать. Но, конечно, это одни только слова! Она же останется тем, чем была – совершенно чужой им, терпимой их милости и будет прозябать здесь без цели. К чему все это? Она чувствовала себя совершенно ничтожной и бесполезной среди всех этих высших существ; изучать же законы, столь трудные для понимания, у нее не хватало уже больше мужества.

Тяжело переводя дыхание, она остановилась перед черным цоколем с электрическим аппаратом, на который указал ей Ремфа. Если она дотронется до этой кнопки – тотчас же раздастся звон колокола, явятся земные духи и возьмут ее отсюда!.. Психея с дрожью отшатнулась назад и провела рукой по лбу.

— Неблагодарная! — пронеслось в душе ее. — С ума ли она сошла, допустить даже мысль о возможности по своему желанию покинуть своего великодушного покровителя и весь этот мир блаженства. И недоверчиво, даже враждебно взглянула Психея на этот аппарат. Бог знает, какие еще тайны таит в себе эта громадная машина со своими пружинами, употребление которых Ремфа только частью ей открыл! И зачем он сказал ей это? Зачем этот противный аппарат стоит здесь? Зачем всегда под рукой такой искуситель, опасный в минуту слабости и досады?.. У нее явилось непреодолимое желание испортить машину, помешать ей действовать, но она не знала, как это сделать, и не решалась к ней прикоснуться.

— Здравствуй, Психея! О чем мечтаешь ты перед аппаратом? Уж не хочешь ли ты покинуть меня? — раздался за ней в эту минуту звучный голос Ремфы.

Психея быстро обернулась, покраснела до ушей и опустила глаза.

— Нет, нет! Я ненавижу этот аппарат! О! Как я была бы счастлива, если бы ты приказал унести его отсюда!

Молодой царь улыбнулся, не без лукавства.

— Неужели этот бедный аппарат виноват в чувствах, которые только и делают его опасным для тебя? К тому же он часто бывает мне нужен, и я не могу удалить его отсюда. Но довольно об этом! Я пришел предложить тебе сопровождать меня в моей поездке для обозрения областей и городов! Хочешь ты?

— Хочу ли я! — вскричала Психея, просияв и тотчас же позабыв свои мрачные мысли. — Конечно, хочу! Как мне благодарить тебя за твое предложение!

— В таком случае укладывайся поскорей! По всей вероятности, ты захочешь взять с собой какие-нибудь тряпки, — весело ответил Ремфа.

— Конечно! Нужно же быть хорошо одетой, когда путешествуешь с царем, — сказала Психея, с таким забавным гордым и самодовольным видом, что Ремфа от души рассмеялся.

Он был таким веселым, каким Психея давно уж не видела его.

— Через час мы едем! Как только ты будешь готова, приходи в мою комнату, — прибавил он.

Задолго до назначенного срока Психея, одетая в свежую, серебристую тунику, с синим плащом на плечах, мягким и легким, как пух, вошла в небольшую залу, где Ремфа читал, сидя у окна. Они вышли на дворцовый двор, где два царских служителя заканчивали кое-какие приготовления в большом воздушном корабле. Там стояли два дивана, две корзины с платьем и большой запертый ящик. Простой красный балдахин защищал путников от солнечных лучей. Психею больше всего удивило, что на корме корабля был устроен насест, на котором сидела целая стая магических птиц. Четыре птицы сидели даже на самом балдахине.

— Как? Ты едешь совсем один? — спросила Психея, когда они оба сели, и воздушный корабль поднялся в воздух.

— Конечно! На что мне нужна лишняя свита, которая только теряла бы даром время, смотря, как я путешествую, — весело ответил Ремфа. — Впрочем, я не один, раз ты со мной. А вот – мои адъютанты и гонцы.

Ремфа поднял руку, на которую тотчас же села одна из птиц. Он поласкал ее и поцеловал в шелковистую головку, а затем сказал ей несколько слов на непонятном Психее языке. Птица, ни на минуту не спускавшая своих черных, умных глаз с царя, испустила крик, взвилась в воздух и быстро исчезла в небе. Подозвав, таким образом, и отправив еще трех птиц, Ремфа сел к электрическому двигателю.

— Что сказал ты этим странным птицам? Они, кажется, понимают человеческую речь, — вскричала Психея.

— Мои верные гонцы понесли весть о моем приезде.

Чтобы приготовились тебя встретить, как подобает?

— Вернее для того, чтобы собрались все, кого мне нужно видеть. Для землян, конечно, мой приезд послужит развлечением. Зачем лишать их такого невинного удовольствия? — с легкой улыбкой закончил Ремфа.

— Куда же мы едем?

— Всюду понемножку! Мне нужно посетить несколько наших и земных городов. Один из них еще только основывается, и я освящу их храм. Наконец, я побываю в некоторых городах-школах, где проэкзаменую учеников, один из которых отличается особенным усердием и желает получить следующую степень мага.

Как ни интересно был Психее это путешествие сначала, но впоследствии оно не представляло ничего особенного. Города дангмарян были похожи друг на друга; администрация была везде одна и та же, и повсюду царил образцовый порядок. Важных же совещаний Ремфы с учеными и мудрецами она не понимала. Всюду население встречало молодого царя с любовью и уважением, с любопытством рассматривая его прекрасную спутницу.

В городах землян прием был гораздо торжественнее. Облаченные в свои лучшие одеяния, имея во главе жрецов, ученых и тех из своих, кого они считали выдающимися, обыватели встречали царя речами, громкими "Ура" и засыпали его прошениями, как некогда и своих земных государей.

Величественная сцена произошла во вновь основываемом городе. Это были прежние мятежники, выдержавшие свое наказание и присоединенные к другим колониям. Теперь они с женами и семействами переходили на новое место. Временные постройки были уже возведены, а храм закончен. Ремфа освятил храм и совершил первое богослужение. По его молитве из пространства в чашу снизошел огонь, которым он и насытил воду впервые наполненного бассейна. Ремфа посетил также все дома, благословляя обитателей, исцеляя больных и умиротворяя все несогласия своими мудрыми словами и своим авторитетом. Когда он уехал, все были полны рвением к добровольной работе.

Оттуда они отправились в один из городов-школ, как называл их Ремфа. Психея узнала от него, что подобные заведения распределены по всей планете, но число их ограничено. Это было нечто вроде академий, где окончившие уже храмовые школы ученики изучали какую-нибудь отдельную отрасль знаний; так каждый город-школа преподавал только одну науку: астрономию, химию, медицину, магию и так далее. Благодаря такому устройству, учащимся представлялось больше свободы для разного рода опытов, чего нельзя было устроить в больших городах. В городах-школах частных домов не было; учителя и ученики жили в громадном здании, вокруг которого было собрано все, что, так или иначе, касалось преподаваемого предмета. В академии, которую посетил Ремфа, изучали влияние на природу ароматов и цвета. В громадном саду, окружавшем здание, находились все растения, необходимые для опытов.

Пока Ремфа беседовал с учителями, Психея в сопровождении одного из учеников, обошла эти сады, любуясь удивительными растениями и расспрашивая своего юного проводника, как и над чем, проводят опыты с ароматами и цветом.

— Опыты эти производятся очень просто, — ответил ученик. — У нас есть сильнейшие микроскопы. Под их стеклами веточка травы или насекомое, капля воды или крови, превращаются в целый мир, кишащий живыми существами. Мы видим, как они появляются на свет, растут, плодятся, борются и умирают. Наблюдая действия ароматов и цвета на эти отдельные мирки, мы можем судить об их влиянии на целый организм, как человека, так и животного или растения. Одни ароматы и цвета увеличивают энергию жизненности, другие – пробуждают различные страсти, возбуждают или успокаивают, сосредотачивают или рассеивают разные флюиды. В этом отношении, особенно могущественны ароматы; есть такие, от прикосновения которых в капле воды или крови угасает всякая жизнь, происходит что-то вроде взрыва. Вещества, обращаясь в пар, возвращаются в свое первобытное состояние; от организма же, созданного искусственными соединениями вещества, не остается и следа. Таков закон и относительно космической материи, образующей планету, и те же причины могут и ее разложить. Это очень интересная наука! — прибавил ученик.

Уехав из академии, Психея засыпала своего спутника вопросами по поводу услышанного. И Ремфа с неистощимым терпением разъяснял эти почти недоступные ее пониманию вопросы.

Воспользовавшись тем, что его спутница умолкла и погрузилась в свои думы, он спросил ее, не голодна ли она?

— Немного. Сегодня мы едем гораздо дольше обыкновенного, — ответила Психея.

— В таком случае поужинаем.

— Но с нами же нет провизии! Твоя свита чрезвычайно невнимательна, и земной государь строго взыскал бы за такую небрежность, — шутя, заметила Психея.

— Ба! Это зло еще не так велико. Мы сейчас поправим это, — с улыбкой ответил Ремфа.

Он открыл ящик, стоявший позади и уже давно интересовавший Психею; теперь она увидела в нем какой-то аппарат, показавшийся ей очень сложным.

— Что это такое? — спросила она.

— Это моя походная кухня.

— Ты умеешь готовить? Ты – царь Дангмы? — с удивлением вскричала, смеясь, Психея.

— Должен же я уметь приготовить себе пищу там, где некому сделать это для меня?

— Но из чего же ты приготовишь ужин, когда у нас нет провизии?

— Как нет провизии? А воздух? Разве он не содержит все необходимые для питания вещества? Ты сейчас увидишь, что мы поужинаем не хуже, чем дома, — смеялся Ремфа.

Удивленная Психея наклонилась вперед и жадно следила за каждым его движением. Ремфа вынул из ящика род стеклянной реторты, сообщавшейся с аппаратом посредством двух металлических, но чрезвычайно гибких трубочек. С вершины реторты поднимались семь спиралей, тоже металлических и тонких, как волос. Соответственно этим спиралям, внизу реторты помещены были семь пружин, каждая особого цвета. Установив аппарат и расправив спирали, Ремфа взялся за рукоятку колеса и стал быстро его вращать. Брызнули целые пучки искр и рассеялись в пространстве. Затем густой пар наполнил реторту, а на концах спиралей появились различного цвета капельки, стекавшие внутрь сосуда. Не переставая вращать колесо, Ремфа нажимал то одну, то другую пружину. Через минуту или две открылась внизу реторты маленькая дверца, и оттуда выдвинулся продолговатый кусок аппетитного теста.

— Вот тебе пока хлеб. Положи его на стол! А теперь мы приготовим жаркое и овощи.

Продолжая свою работу, Ремфа получил еще несколько кусков, правда, бесформенных, но вкусом и запахом напоминавших фрукты и овощи. Он добыл также полный сосуд розовой влаги, похожей на вино. Хлеб был очень вкусным, и Психее казалось, что она никогда еще не ела такого.

— О, Ремфа! Какой же ты великий ученый! Ты не только не нуждаешься ни в чьей помощи, но можешь, благодаря своему знанию, насытить и напоить всех окружающих тебя! Но скажи, почему же не употребляют всегда такой способ для приготовления пищи?

— К чему, когда природа и так дает все в изобилии и притом вполне доступным образом для менее сведущих людей? Этот же способ требует известного навыка; зато он не заменим, когда требуется специальная пища; например, при различных болезнях, или когда необходимо особое питание организма для развития в нашем теле известных способностей.

На следующий день на рассвете они прибыли в другой город-академию. Когда весь ученый персонал представился молодому царю, тот осведомился об учениках, считавшихся готовыми к экзамену.

— Эни! Наин! Подойдите! — кликнул старшина профессоров.

От толпы отделились двое молодых людей в белой ученической одежде и подошли к Ремфе с поклоном. Один из них – худой, бледный, с утомленным взглядом, было опоясан черным кушаком; другой – носил белый пояс, усыпанный серебряными звездами.

Расспросив молодых людей, царь прошел в сопровождении присутствующих в самую отдаленную от построек часть сада. Местность, куда они вышли, представляла небольшую равнину, покрытую деревьями и обрамленную скалами, среди которых выделялась особенно одна своими размерами и гладкой поверхностью. Ремфа подозвал обоих юношей и сказал им:

— Вы будете бороться друг с другом. Ты, Эни, располагаешь силами разрушительными. Поэтому ты вызовешь бурю и землетрясение, а молнией расколешь эту скалу во всю ее высоту, сожжешь и высушишь этот куст; наконец, ты убьешь птицу, которая будет пролетать. Ты же, Наин, повелевающий высшей силой, должен восторжествовать над разрушением, вызванным Эни, так как он не знает законов белой магии. Итак, ты успокоишь бурю, сомкнешь трещину на скале и оживишь куст. Подземный огонь должен будет снова укрыться под землю. Наконец, ты остановишь полет смертоносной стрелы и обратишь ее на того, кто ее пустил. Но, берегись, чтобы спасая птицу, ты не убил своего противника, так как, иначе, твое знание было бы жалким полузнанием. Теперь отвечайте: считаете ли вы себя способными с честью выполнить программу, озвученную мной.

Молодые люди поклонились в знак согласия и тотчас же отошли на некоторое расстояние от царя.

Эни снял свою тунику. Оказалось, что под ней он носил род трико из черной, затканной огненными языками, ткани. Жезлом о семи узлах он очертил около себя круг, а затем поднял жезл и стал быстро вращать его над своей головой. В то же время он мерно запел песню, отличавшуюся каким-то удивительно тоскливым напевом. Через несколько минут Эни поднял другую руку и оборвал пение пронзительным свистящим вскриком.

Поднялся вихрь пыли, ослепляя присутствовавших. Тучи заволокли небо, совершенно закрыв солнце, и крупными каплями полился дождь. В ту же минуту яркая молния прорезала небо, осветила долину, и страшный удар грома потряс скалы. Ураган с минуты на минуту все свирепел. К довершению ужаса подземный грохот почти покрыл шум бури. Земля заколебалась и дала трещины, из которых вырвалось пламя. При свете этого бледного и зловещего огня видно было, что скала раскололась во всю свою высоту.

Психея уцепилась за Ремфу и испуганно взирала на него. Но по горящему взору его и по легкому дрожанию тонких ноздрей она поняла, с каким интересом он следил за малейшими подробностями действий молодого мага и наблюдал за постепенным ходом развития сил, приведенных в действие каждым сотрясением атмосферы.

Юноша, с поясом усыпанным звездами, стоял спокойно и бесстрастно среди рассвирепевших стихий. Вдруг он поднял руку и стал потрясать над головой огненным жезлом. Брызнула молния. Как огненная лента обвила она Эни, подняла его на воздух и выбросила из начертанного им круга. Эни извивался, испуская дикие крики и пытаясь освободиться от пламенной змеи, которая несла его и кинула на землю. А маг продолжал потрясать огненным жезлом. Черные тучи раздались, точно прорезанные бритвой, и дали доступ солнечным лучам. Земля, как и скала, медленно сомкнули свои трещины, а дождь прекратился. Тогда маг, с пылающим взглядом и волосами, стоявшими дыбом, как огненная щетка, подошел к обнаженному и пригнутому к земле кусту, наполовину сожженному и высушенному, и протянул над ним руки. Полились потоки белого сверкающего света, который облек куст серебристым, прозрачным покровом. Тогда сквозь него представилось чудное зрелище: омертвелые и согнутые ветки медленно выпрямлялись, становились зелеными и, по-видимому, наполнялись соком, а затем вновь покрылись листьями, бутонами и розовыми с белым цветами. Беловатая пелена исчезла, а маг опустил свой жезл.

Эни вскочил на ноги, словно только и дожидался этой минуты. Лицо его было бледно; глаза налились кровью. Увидев большую, белую птицу, перелетавшую с одного дерева на другое, он поднял свой жезл и сделал жест, будто бросает его в эту птицу, и тотчас черная стрела со свистом прорезала воздух. Но, когда эта стрела уже достигала птицы, которая кружилась, словно оглушенная, из-под поднятой руки второго мага вылетел золотой треугольник и ударил по концу стрелы, которая повернулась и пала на Эни, с криком повалившегося на землю. Истлевшее трико его открыло на груди и на руках большие ожоги. Тем не менее, стоны Эни показывали, что он жив. Сияющий гордостью, белый маг сорвал цветок с воскрешенного им растения и легко поднялся на воздух. Ремфа встал и с радостным видом сказал:

— Слава вам обоим, друзья мои: победителю и побежденному! Оба вы мастера своего искусства.

Подойдя к Эни, он приказал поднять его и наложил руки на его раны, которые тотчас же исчезли. Молодой человек встал. Он был, видимо, счастлив, хотя нервная дрожь еще потрясала его. Ремфа снял с него черный пояс, и опоясал белым, усыпанным звездами. На шею он надел ему нагрудный, в виде треугольника, знак, который подал ему один из профессоров.

— Изучай, мой сын, законы белой магии! Дорога открыта тебе, так как только тот, кто знает все источники зла, может побеждать его добром. Когда я приеду опять сюда через семь или четырнадцать лет, смотря по твоим силам, ты поднимешься здесь на воздух, как сейчас это сделал твой победитель, ибо тогда ты будешь истинным повелителем стихий.

Эни преклонил колени и почтительно, с благодарностью, поцеловал руку Ремфе. Затем царь прочел молитву, чтобы очистить его от нечистых истечений, которыми тот по необходимости обременил себя. Когда он отвернулся от Эни, второй маг медленно опустился и тоже преклонил перед ним колени. Ремфа обнял его и сказал:

— Твое место – среди магов больших городов. Поздравляю тебя, сын мой, с твоим постоянством и приобретенным тобой обширным знанием, которое я ценю, так как сам прошел все степени этого тяжелого труда.

Простившись с учеными, молодой царь и Психея отправились дальше. Несколько часов спустя они снова прибыли в город-школу, где, по словам Ремфы, изучалась высшая магия. Таких школ было всего две на всю планету. Здесь молодого царя встретили с особенной радостью. Позже Психея узнала, что в этой самой школе Ремфа когда-то и сам изучал высшую науку.

Видимо счастливый и довольный, Ремфа провел несколько часов в оживленной беседе со своими бывшими профессорами. После обеда один из них представил ему ученика, желавшего получить следующую степень мага. Ремфа глубоким, пытливым взглядом посмотрел на худощавого, красивого и стройного молодого человека, с бледным лицом и ярко блестевшим взглядом. Тот почтительно поклонился ему.

— Хорошо, мой сын! — сказал, наконец, Ремфа. — Но прежде я хотел бы видеть доказательство твоих знаний и силы.

— Я в твоем распоряжении, царь! Прикажи – и я исполню, — ответил тот.

Ремфа с Психеей в сопровождении всех учителей и учеников, направились в самый конец сада, окружавшего школу. Там расстилалась каменистая равнина, усеянная скалами; покрывали ее выгоревшая на солнце трава и тощий кустарник. Можно было удивляться, как могла явиться здесь такая безотрадная картина.

— Какое тоскливое место! — сказал Ремфа. — Можешь ты преобразить его в сад, чтобы я отдохнул в тени его деревьев? Магический жезл, который у тебя в руках, дает тебе власть над четырьмя стихиями; в твоем распоряжении ароматы, цвета и вибрации. Итак, только от твоего знания зависит создать здесь плодородный оазис! Сделай это, и я отмечу тебя огнем посвящения!

Ремфа сел на обломок скалы; Психея прижалась к нему, а остальные сгруппировались вокруг них.

Ученик вышел на самую середину площадки и остановился, как бы стараясь сосредоточиться. Движения его были нервны, как будто каждый фибр дрожал в нем, передавая его движение магическому жезлу, находившемуся в его руках. Жезл этот был из того же движущегося металла, из которого была сделана статуя святилища, и о мистическом значении которого говорил ей Моизар – брат Каиты. Минуту спустя юноша выпрямился, поднял руки и описал жезлом круг над своей головой. Затем он поклонился на четыре стороны, прося стихии быть к нему милостивыми, и стал кружиться на месте, подняв над головой руку с жезлом. Когда он остановился, жезл один продолжал вращаться с головокружительной скоростью и вспыхнул, распространяя бледно-фиолетовый свет. Мало-помалу свет этот сгустился и перешел в сумрак темно-фиолетового оттенка, которым окутал все кругом и присутствующие стали друг другу невидимы. Ясно вырисовывался только ученик и его жезл, продолжавший вращаться, как пучок лучей.

Вдруг на площадке со свистом пронесся порыв удушливых ароматов, почти тотчас же сменившийся другими благоуханиями, и такая смена происходила несколько раз. Затем все покрыл легкий аромат, который быстро рассеялся, а воздух наполнился влажным и беловатым паром. Теперь все, казалось, дрожало, и слышался треск; земля колебалась под ногами и глухо звенела. Вдали загудел шум падающего каскада. Поток тепла рассеял, как будто, тяжелый и густой пар, а атмосфера приняла свой прежний темно-фиолетовый оттенок. Фигура ученика снова ясно вырисовалась. Одной рукой он поднял кверху свой жезл, а другой, ладонь которой пылала огнем, казалось, месил что-то в воздухе. Со всех сторон выступали черные тени, изборожденные потоками света: зелеными, синими и оранжево-красными. Тени сгущались и на темном фоне атмосферы стали вырисовываться смутные силуэты деревьев и кустов, появлявшихся точно из земли. Наконец, ослепительный белый свет рассеял фиолетовый сумрак.

Появился дневной свет, и пораженному взгляду Психеи представилось волшебное и неожиданное зрелище. Сначала она даже зажмурилась, не будучи в состоянии вынести бесконечных переливов красок. Открыв глаза, она увидела, что каменистая площадка преобразилась в чудный сад. Земля покрылась свежей травой, усыпанные разноцветными цветами кусты образовали благоухающие группы, а деревья – одни гигантского размера, другие – поменьше, обремененные плодами, распространяли приятную тень. Между скал низвергался бурный поток, далеко разбрасывая серебристую водную пыль. Около одной скалы, покрытой густым мягким мхом, образовалось что-то вроде скамейки, манившей к отдыху. А посредине этого райского уголка, прислонясь к стволу гигантской пальмы, стоял юный маг, его создавший. Он был бледен, и обильный пот струился по его лицу. В опущенной руке он держал магический жезл; большие темные глаза его горели торжеством победы. Он покорил стихии, заставил их работать, и, подчинив их своей воле, вызвал из каменистой почвы роскошную растительность, радовавшую взор присутствовавших. С новым изумлением Психея заметила, что туника мага сгорела, что доказывали клочья, висевшие на его плечах; а все его тело словно покрылось блестящим белоснежным пухом. Видя, что Ремфа встал, юноша сорвал с куста цветок, а с дерева плод и, преклонив колени, подал их царю.

Понюхав цветок и отведав плод, Ремфа сказал:

— Аромат приятен, плод вкусен и сочен, — следовательно, химический состав верен.

Затем, обняв юношу, он прибавил:

— Честь и слава твоему труду, сын мой! Всякая травка восхваляет твое знание и воспевает твою мудрость. Продолжай работать над стихиями, и ты найдешь награду в труде своем. А теперь, — он повелительным жестом поднял руку и коснулся лба юноши, — явись же пламя и укрась его чело, как блестящая награда за его настойчивый труд, широкое знание и мощную дисциплинированную волю.

В ту же минуту ослепительный свет в форме полузвезды блеснул над челом молодого ученого.

Ремфа продолжал:

— Божественный огонь отдает тебя во власть слабых, невежд и хаотических стихий, но он должен также побуждать тебя и на дальнейшую работу. Я обсужу с твоими учителями, как и где можно будет лучше использовать твое знание.

Тут подошли товарищи, обняли юношу и надели на него новую тунику чудной работы. Учителя поздравили его и возложили на его голову венок из цветов. Затем его с триумфом повели к храму. Психея же уносила с собой на память букет цветов, поднесенный ей сиявшим от счастья молодым магом.

Она была окончательно поражена. То, что она увидела, превосходило все границы возможного. Никогда еще не представлялось ей так ясно ужасное могущество Ремфы. Каково же должно быть знание этого человека, если он становился судьей подобных опытов и повелевал целым легионом магов и мудрецов? И вдруг она почувствовала себя, в сравнении с ним, ничтожной былинкой, которую он мог уничтожить своим дыханием. Даже позже, когда они были одни в воздушном корабле, она оставалась молчаливой и задумчивой.

Ласковая рука, опустившаяся на ее головку, оторвала Психею от мрачных дум.

— Какой у тебя подавленный вид, — с улыбкой сказал царь.

— О, Ремфа! — вскричала Психея. — Я испугана и подавлена твоим знанием и могуществом. Никогда я еще не чувствовала себя такой слабой и ничтожной перед тобой.

Ремфа покачал головой.

— Ты говоришь, что мое знание и могущество подавляют тебя, а между тем твое маленькое, эгоистическое сердечко требует меня в свою единоличную собственность. И ты без малейшего страха перед этим моим могуществом не желаешь никому уступать ни одной частицы моего сердца.

— Ах, Ремфа! — вскричала Психея, покраснев до ушей. — Пойми же, что тебя нельзя любить, как обыкновенного человека. Ты так красив, так совершенен и, в то же время, так добр в своем величии, что иногда мне кажется, что мое сердце готово разорваться от всех чувств, волнующих его!

— Психея! Такое необузданное чувство не стоит ничего и служит предвестником бурь, — с грустью сказал Ремфа. — Люби меня, как ты любишь природу, аромат цветка, сияние солнца... Люби уравновешенным, мирным чувством – и ты будешь спокойно жить близ меня.

 

Глава X

 

Несколько дней спустя они вернулись в царский дворец. С грустью смотрела Психея, как вырисовывалась на равнине столица со своими прекрасными дворцами, колоссальным храмом и гигантскими обсерваториями. Воздушное путешествие с Ремфой минуло, как радостный сон. Едва Ремфа вступил в свой дворец, он снова возложил на себя бремя тяжелых трудов, и она только урывками будет видеться с ним.

Прошло несколько недель. Психея очень грустила и почти не покидала дворца. Молодой царь, обремененный работой, лишь изредка виделся с ней. Все же остальные только и были заняты приготовлениями к двойной церемонии – коронования и бракосочетания царя, которая должна была состояться, как только окончится траур, наложенный на три месяца по случаю смерти Динаима.

Город быстро наполнялся прибывавшими делегациями и любопытными из всех областей и городов, как дангмарян, так и землян. Все желали присутствовать на этом крайне редком и величайшем на планете торжестве.

Настал, наконец, и великий день. Психея ждала его с тем чувством, какое испытывает приговоренный к смерти: так как день этот должен был отнять у нее Ремфу. Глубоко взволнованная, она еще пыталась бороться с удручающей ее тоской.

Утром царь послал в дар Психее новое одеяние, состоявшее из белой, сияющей туники, перехваченной золотым, чудной работы поясом, белого, отороченного золотом, плаща и легкой, длинной и несравнимой тонкости вуали. Одевшись, Психея взглянула на себя в большое зеркало, и ей показалось, что туника ее потеряла свой блеск, а звезда над ее челом, хотя и светилась, но минутами точно какие-то тени застилали ее.

Пришел Хирам, чтобы отвести ее на церемонию. Молодой человек участливо взглянул на нее, крепко пожал ей руку и сказал:

— Мужайся, Психея! Не давай земным теням омрачать звезду, горящую на челе твоем. Я понимаю волнующие тебя чувства; но, поверь мне, все страдания, как и все наслаждения, ничто в сравнении с великой судьбой нашей души. Какой радостный и легкий путь ждет тебя под эгидой любви нашего царя! Итак, не падай духом, Психея!

— Постараюсь, Хирам, — смущенно ответила Психея, опуская голову.

Храм и все его окружавшее представляли оживленную и величественную картину. Повсюду, на берегах большого озера, под колоннадой и портиками, и даже по крышам и балюстрадам толпился народ в белых одеждах, с венками на головах; радостный гул стоял в воздухе. Вдоль громадной и широкой, как улица, лестницы, которая от дверей храма спускалась к самому озеру, выстроились певцы, певицы, ученики и жрицы. В руках они держали корзины, полные цветов, которыми должны были усыпать путь царя.

Невыразимо горькое чувство сдавило сердце Психеи. Она тихо попросила Хирама поставить ее так, чтобы никто не видел ее. Ей, видимо, было стыдно вмешаться в "толпу" после того, как ее столько раз видели рядом с Ремфой. Может быть, некоторые догадались уже, что ее неразлучный спутник был в то же время и избранником ее сердца. И вдруг теперь она на всех этих радостных лицах прочтет насмешку, когда ее увидят просто зрительницей на этом великом торжестве, где она будет не только лишней, но окажется даже ниже всех этих дангмарян, одетых в сияющие одеяния. Да что она такое на самом деле? Живая игрушка земных воспоминаний великого мага, который привлек ее сюда и ослепил своей красотой и величием, забывая, что в этой "игрушке" бьется человеческое сердце, полное любви и страстей, а не те совершенные, гармонично уравновешенные чувства, которые не знают уже ненависти, но... зато и не умеют больше загораться страстью...

Внимательно наблюдавший за ней Хирам грустно покачал головой и отвел ее в глубокую нишу, расположенную у входа в храм. Отсюда она могла видеть и большой зал храма до второго святилища, так как завеса первого была снята, и большую лестницу с озером.

Психея закуталась в вуаль и забилась в глубину ниши. Она старалась отогнать докучные мысли, сосредоточив все свое внимание на том, что происходило вокруг.

В эту минуту у ее ног начало дефилировать торжественное шествие великих жрецов в праздничных одеяниях с Атоимом во главе. Жрецы выстроились на лестнице, чтобы по проходу царя составить его свиту. Затем она увидела двенадцать других жрецов, спускавшихся вниз и несших треножник из зеленоватого металла, на котором были разложены разные травы и ветки странной формы. Этот треножник жрецы поставили на последней ступеньке и зажгли его. В эту минуту на портик храма опустилась целая стая магических птиц, возвещая этим приближение царя.

Издалека послышалось пение; а затем на спокойной и серебристой поверхности озера показалась ладья, в которой сидели четыре советника. За ней на некотором расстоянии следовал челнок, в форме раковины. Сделан он был из блестящего вещества, которое даже при дневном свете испускало пучки лучей. Челнок везли двенадцать белоснежных магических птиц. Птицы эти видом напоминали лебедей, но были гораздо больших размеров. Лодка же была пуста.

— Вот свадебная ладья! После церемонии новобрачные вернутся в ней во дворец, — пронеслось в толпе.

Сердце Психеи сжалось. Но она еще раз попыталась овладеть собой и стала смотреть на подъезжавшие лодки со жрецами и другими сановниками. По мере того, как лодки причаливали, сидевшие в них выходили и группировались на лестнице.

Вдруг поверхность озера осветилась ярким, широким лучом света – и все увидели Ремфу. Он шел по воде так же свободно, как шел бы по твердой земле. На нем был короткий белый хитон без всяких украшений, за исключением тоненькой золотой цепочки, на которой висел нагрудный знак, тоже простой, без драгоценных камней. Тонкий золотой обруч украшал его густые, шелковистые кудри.

Радостный говор пронесся по бесчисленной толпе собравшихся, не спускавших глаз со стройной и высокой фигуры молодого царя. Ремфа приближался спокойный и сосредоточенный. Лучи заходившего солнца заливали его белые одежды золотом и пурпуром.

Вступив на лестницу, она на минуту остановился и затем твердыми шагами взошел на костер, пылавший на треножнике. Пламя лизало его одежды и скрещенные руки. Крики ужаса послышались в толпе землян; даже дангмаряне низших каст не могли сдержать боязливого ропота. Жрецы подняли треножник и стали медленно восходить по лестнице со своей огненной ношей. Теперь все видели Ремфу, бесстрастно стоявшего среди пламени. У входа в храм он сошел на землю, а пылавший треножник был брошен в озеро.

Громадный зал храма был погружен в сумрак. Не горело ни одной лампы, ни одного треножника. Ремфа прошел весь храм и поднялся на возвышение первого святилища. Раздалось гармоничное и торжественное пение, под могучими волнами которого дрожала атмосфера. Остановившись посредине, Ремфа поднял руку. Одним могучим жестом зажег он электрические лампы и сотни треножников, за исключением одного, стоявшего посредине храма. То был треножник царя, воспламенить который должна была жрица – будущая царица. Теперь волшебный зал залит был морем света.

Тогда подошли семь великих жрецов и стали облачать царя. Они надели на него одеяние из металлизированной материи, как бы затканной бриллиантами, накинули на плечи длинную, белую, подбитую золотом мантию и надели на палец кольцо, в котором не доставало камня. Атоим вручил ему крест, сделанный, казалось, из огненный лучей. Ремфа подошел к самому святилищу и, преклонив колени, погрузился в горячую молитву.

Затем он поднял сияющий крест, и послышался странный треск. Завеса, скрывавшая святилище, раздалась. Теперь даже толпа, стаявшая снаружи перед широко раскрытыми вратами храма, могла видеть в глубине святилища статую из подвижного металла и семь магов, сгруппировавшихся вокруг нее в своих белоснежных одеяниях. В ослепительном свете, исходившем от них и их окутывавшем, невозможно было различить их лица. Удушливый аромат наполнил зал. Все присутствующие пали ниц, не будучи в состоянии выносить первого удара такого света и аромата; одна Психея, бывшая только оплотненным духом, могла выдержать это, но и у нее закружилась голова. С минуту ей казалось, что она вся разлагается и расплывается. Дрожь потрясала ее, и, во всем теле она ощущала покалывание. Но это неприятное ощущение быстро исчезло, и взгляд Психеи обратился к Ремфе, все еще стоявшему на коленях. Вдруг увидела она, как в глубине святилища вспыхнуло пурпурное пламя, точно стрела, пронизало статую, которая задрожала и затрещала при этом, и затем, подобно громадному рубину, перенеслось на золотой обруч, увенчивавший голову царя. Появились и другие огни всех цветов призмы и образовали огненную корону, озарившую странным светом красивое, бледное лицо Ремфы, который вздрагивал каждый раз, когда на его голове вспыхивало новое пламя. Семь других, меньших по размеру огней, как драгоценные камни, усеяли нагрудный знак. Наконец, последний, голубой огонь украсил перстень царя. Тогда и святилища послышался голос, сказавший:

— Ты – руководитель огня пространства и чистой сущности; ты только что переступил третью сферу невидимого. Проходи же, царь Дангмы, беспрепятственно остальные сферы, оставшиеся еще до обители совершенного света.

Завеса опустилась и Ремфа встал. Теперь он был коронован вдвойне: увенчан не только короной земной, но и короной магов, которую правящие, невидимые силы возложили на его главу, таинственно связав его с теми стихиями, которыми он умел владеть и управлять которыми был призван. И эту чудную корону он носил перед народом раз в жизни. Возлагал же он ее на себя только в святилище, при особо торжественных молитвах, или в своем дворце, когда вдали от простых смертных он работал над космической материей и нуждался во всех своих физических и духовных силах. Вид этой огненной диадемы роковым образом действовал бы на всякого смертного, который увидел бы ее, не будучи подготовлен к этому: его мгновенно поразил бы исходивший из нее электрический ток страшной силы. Но в день коронования и бракосочетания царь должен был всенародно носить ее.

Никогда еще красота Ремфы не дышала таким божественным обаянием, как в эту великую минуту его жизни. Большие, вдохновленные глаза его, казалось, глядели за пределы видимого мира, а разноцветные отблески, отражавшиеся на драгоценной, блестящей тунике и белоснежном плаще, окутывали его точно ореолом. С трепетом и подавленная восхищением смотрела на него Психея. Она опустилась на колени, и горячие слезы струились по ее щекам. Да, почти непроходимая пропасть отделяла ее от него. В страстном благоговении она забыла на минуту все огорчения, терзавшие ее несовершенное человеческое сердечко. Но вдруг Психея вздрогнула.

Из боковой двери вышло несколько молодых жриц, несших на подушках, покрытых тонкими покрывалами, украшения, предназначавшиеся для царской невесты. Все они выстроились вокруг незажженного треножника.

Сердце Психеи забилось. Несмотря на сознание своего подавляющего ничтожества, она ни за что не хотела, чтобы другая, как равная Ремфе, заняла место около него. Недовольным взглядом смотрела она, как завеса святилища снова раздвинулась и пропустила семь жриц, закутанных с головы до ног в длинные густые белые покрывала. Каждая из них несла букет магических растений, которые они молча сложили на треножник. То были девственницы высшего сана, из числа коих и должна была быть избрана царская супруга. Семь суток не покидали они храма, проводя время в посте и молитве, чтобы пропитаться самыми чистыми излучениями. Положив свои цветы, они преклонили колени вокруг треножника и погрузились в глубокую молитву.

Психее казалось, что ее сердце разорвется на части. В эту минуту она смертельно ненавидела этих белых жриц, одна из которых должна была отнять у нее Ремфу. Вдруг Психея почувствовала горячее веяние, сопровождавшееся острым ароматом, и, подняв голову, встретила грустный и строгий взгляд Ремфы. Затаив дыхание, Психея прижала руки к сердцу, но взгляд ее снова устремился на группу жриц. Вдруг блестящее серебристое облако окутало одну из них, а над склоненной головой сверкнула яркая звезда. Подхваченная словно ветром вуаль, упала на треножник; из звезды брызнул пучок лучей, травы вспыхнули и сожгли легкую ткань.

Без покрывала, с опущенными глазами и бледная, как тень, стояла Хелета. На молодой жрице была надета простая, белая, узкая туника, с открытыми шеей и руками. Распущенные, волнистые волосы покрывали ее точно плащом. В эту минуту красота ее, действительно, имела в себе что-то небесное. Встав с колен, она бросила на Ремфу взгляд, полный бесконечной любви и невыразимого счастья. Но в этом горячем порыве все дышало чистотой, гармонией, смирением и все-таки сознанием того расстояния, какое разделяло ее от великого мага.

Сияя любовью, Ремфа сделал шаг к ней, и Хелета преклонила перед ним колени. Тогда приблизились молодые жрицы и сняли покрывала, скрывавшие украшения, которые царь сам должен был надеть на свою невесту. Прежде всего, он взял с подушки странное одеяние, все целиком составленное из живых цветов. Цветы эти напоминали собой маргаритки, с белыми лепестками и фосфоресцировавшими бутонами. Они были связаны друг с другом серебряными нитями, почти совсем закрытыми снаружи маленькими листиками сине-зеленого цвета. Одежда эта спереди плотно облегала фигуру Хелеты, а сзади ниспадала длиной и широкой мантией. На голову своей невесты Ремфа возложил венок из магических цветов странной формы: молочно-белые лепестки походили на цепь треугольников, из которых выдавались синие фосфоресцирующие бутоны. Наконец, царь надел на шею Хелеты цепь с золотым нагрудным знаком, а к гирлянде цветов прикрепил длинную вуаль, сверкающей, словно вся была соткана из света. После этого Ремфа взял за руку Хелету, поднял ее и повернул лицом к народу, как бы за тем, чтобы показать всем молодую царицу, которая с этого дня становилась невидимой для посторонних. Отныне ее жизнь должна была протекать во дворце, где она посвящала все свое время детям и обязанностям, возлагаемым на нее новым положением. Она принимала, вместе с тем, на себя начальствование над школой высших жриц и школой служительницы человечеству; на нее же возлагалось наблюдение за их работами в тени святилищ, вдали от любопытных глаз толпы.

Счастливая судьба делала ее супругой царя, вовсе не для того, чтобы наслаждаться суетными почестями. Кроме того, жизнь царицы бывала относительно короткой. Расстояние, отделявшее жрицу от царя, носившего корону магов, астральный огонь, излучаемый ее супругом, и воплощение через нее могущественных духов, быстро снедали нежный организм этих высших женщин. После нескольких лет семейного счастья, царь весь отдавался тяжелым обязанностям своего высокого положения и своим детям, пока они оставались при нем. О царевиче-наследнике знали лишь, что он явился на свет по блестящей звезде, появлявшейся над дворцом, и возвещавшей, что на планете родился вождь. Царь лично относил новорожденного в храм, где семь магов освящали его благословением четырех стихий, а затем возвращали родителям до семилетнего возраста. Ребенок никогда не покидал дворца, рос в собственных царских покоях и гулял в особом саду, куда никто не проникал, кроме двух почетных служителей и двух жриц человечества, подруг царицы, которые помогали государыне в уходе за детьми. В тот день, когда невидимый ни для кого царевич-наследник достигал семилетнего возраста, его облачали во все белое, и родители прощались с ним. Затем царь отвозил сына в башню магов и передавал его им на руки. С этого времени царю позволялось только издали наблюдать за сыном и видеть его не иначе, как уже в качестве государя планеты. Таинственные маги поили маленького царевича каким-то неизвестным снадобьем, которое погружало его в глубокий сон; а после пробуждения всякое воспоминание о царском дворце, родителях и обо всем окружавшем совершенно изглаживалось из его памяти. Затем мальчик поступал в школу, где ему внушали, что он – круглый сирота и что только качествами ума и сердца может он приобрести любовь и уважение. Далее наследник переходил из школы в школу, достигал высших степеней знания, приобретал звезду магов и только, если он, действительно оказывался достоин высшего сана, то получал корону, как Ремфа.

Когда новобрачные подошли к краю эстрады, раздалось радостное пение, по окончании которого они вошли в святилище, и за ними тотчас же опустилась тяжелая завеса.

Ужасное чувство ревности и отчаяния овладело Психеей. Ей казалось, что с этой минуты Ремфа перестал для нее существовать, что сияющая радость, осветившая его лицо, когда он показывал народу свою будущую супругу, оттолкнула ее, Психею, далеко во мрак и что у нее нет уже более никаких прав на него. Ремфа любил другую, страсть которой воспламенила вуаль и превратила простую жрицу в супругу повелителя планеты; отныне та станет для него всем и будет вечно стоять между ними! Если молодой царь снова предпримет путешествие, то, конечно, он возьмет с собой жену; она же, Психея, будет одиноко блуждать в этом пустом без него дворце, где ее только терпят. Охваченная возбуждением, Психея хотела бежать. Хирам сказал ей, что после брачной церемонии будет пир, но этого-то именно она и думала избежать. Она вовсе не хотела слышать приветственные клики народа и смотреть, как новая царица поедет со своим супругом на волшебной лодке. И затем ей присутствовать на пире? Выставлять на посмеяние глумливой толпы свое искаженное лицо или потускневшую звезду? Нет-нет! Необходимо скрыться, как можно скорей...

Психея провела руками по глазам. Что-то у нее смутное, не принявшее еще определенного образа, но увлекавшее ее далеко отсюда, вертелось на уме. Она оставила нишу, никем не замеченная, пробралась сквозь толпу и села в первую попавшуюся воздушную лодку. Запустив двигатель на полную мощность, она, как стрела, направилась к царскому дворцу.

Сказочный дворец горел огнями и отражался в озере. Здесь тоже все говорило о событиях дня: цветы украшали все лестницы, и во всех залах курились ароматы. Вышла Психея на террасу и ей захотелось еще раз обойти апартаменты Ремфы, чтобы проститься с ними, словно она прощалась с покойником. Войдя в маленький зал, где Ремфа обыкновенно отдыхал, Психея с удивлением увидела украшенную гирляндами цветов дверь, которая до этого дня была замаскирована, и о существовании которой она даже не подозревала. Очевидно, эта дверь вела в личные покои царственной четы и в особый сад, о котором как-то говорила ей Темеза. Тут ею овладело неудержимое желание взглянуть на этот уголок, где "другая" будет наслаждаться любовью Ремфы, и куда он будет приходить отдыхать от трудов или играть со своими детьми.

Психея порывисто откинула тяжелую завесу, но остановилась на пороге в нерешительности. Перед ней тянулась длинная галерея, обрамленная цветами, которые местами образовывали беседки. Электрические лампы заливали нежным, голубоватым светом цветы и статуи. Нерешительность Психеи была непродолжительна.

С негодующим взором и дрожащими губами она пробежала галерею и очутилась в зале с розовыми стенами. Посредине зала стоял стол, накрытый на две персоны. Очевидно, возвратившись во дворец, молодые будут здесь ужинать. В своем возбуждении Психея не обращала уже ни на что более внимания. Не останавливаясь, прошла она в смежную комнату, оказавшуюся спальней. Комната эта выходила на большую террасу с балюстрадой. Несколько ступеней вело в обширный сад, убранный со всей роскошью искусства и вкуса. Высокий фонтан бросал к небу серебристый сноп воды, а дальше виднелся грот, и в нем – статуя женщины с факелом, который разливал вокруг зеленоватый свет. Но Психея была слишком возбуждена, чтобы оценить чарующую красоту этого сада.

Лихорадочный, ревнивый взгляд ее блуждал по волшебной обстановке этой комнаты с двумя кроватями, закрытыми драпировками. Почти с ненавистью взглянула она на террасу и тенистые аллеи, тянувшиеся вдаль. Одна мысль неотвязно преследовала ее. Под тенью пышных деревьев будет гулять Хелета, будет играть с магическими птицами и, упиваясь сама полным блаженством, станет мудро проповедовать ученицам и жрицам священных школ "тщету" земных радостей и "счастье отречения" от всех человеческих чувств...

Психея разразилась презрительным смехом. Но голос ее так дико и неприятно прозвучал в глубокой, таинственной тиши этой комнаты, что она сама вздрогнула и умолкла. Ледяная дрожь потрясла ее; ей показалось, что чей-то суровый голос крикнул: "Уходи! Не оскверняй священной чистоты этого места своими нечистыми и плотскими помыслами. Ты – слепа и твое суждение бессмысленно. Как смеешь ты осуждать великие двигатели, управляющие бесконечностью, за то только, что они противостоят твоим мелочным и себялюбивым страстям!" Психея хотела бежать, но, охваченная волнением, ошиблась дверью и вошла в полукруглую комнату, посредине которой стояла покрытая прозрачным покрывалом колыбель. То была колыбель Ремфы, его предков и его наследника. Психее казалось, что она задохнется, и, как ураган, бросилась она вон из этого рая, где только ей не было места...

В это время в святилище храма совершалось бракосочетание Ремфы и Хелеты. Когда же маги хотели соединить огненными узами Психею с царственной четой, резкий болезненный звук пронесся в воздухе. Между Хелетой и Ремфой закружились черные пятна, и огненная нить затрещала, съежилась и лопнула с жалобным стоном. Таков должен был быть крик Орфея, когда он увидел, как Эврикида погружалась во мрак преисподней...

Ремфа вздрогнул, а из груди Хелеты вырвался тяжелый вздох. Когда позже они появились на пиру, облако грусти лежало на ясном челе молодого царя. Глаза его уже не искали больше Психеи, а задумчиво и печально блуждали по залам и галереям, переполненным гостями, праздновавшими его свадьбу.

Наконец, радостное пение возвестило, что царская чета возвращается во дворец. В сопровождении советников и жриц, царь и царица спустились с лестницы, кланяясь народу, и вошли в брачную лодку. Другие лодки с советниками, жрицами и певцами сопровождали их. У подножия большой лестницы юную чету встретили царские служители, несколько девушек, посвятивших себя храму, и Атоим, подавший молодым кубок, который Ремфа и Хелета осушили. Затем новобрачные удалились в свои покои, где две молодых девушки сняли с Хелеты цветочное платье и покрывало.

Царица обошла комнаты. При виде колыбели, она покраснела, сняла с себя гирлянду и с улыбкой положила их на маленькую кроватку, где Ремфа когда-то спал первым сном на Дангме, которой теперь правил. Затем она вернулась к царю, который стоял задумчиво у открытого окна, выходившего в сад. Тихо подойдя к мужу, Хелета опустила голову на его плечо. Тот обнял ее стройный стан, привлек к себе и взглядом, полным любви и счастья, заглянул в ее красивые, ясные глаза.

— Ты не поверишь, Ремфа, как я была счастлива сегодня, когда оказалась достойной тебя! Увидев, что моя вуаль вспыхнула первой, я думала, что умру от счастья.

— Боялась разве ты, что другая любит меня больше, и сомнение, покидающее нас только на пороге совершенства, терзало тебя, моя дорогая? — спросил Ремфа, целуя жену.

— В ту минуту, когда я опускалась на колени, меня осенило опасение, как бы другая не оказалась достойнее меня! Я боялась, как бы не случилось того же, что было на свадьбе Динаима, когда воспламенились разом вуали двух жриц.

— Да! Это был трагический и тяжелый для моего отца случай! Но бедная Диная, прочитав в его взгляде, что он любит мою мать, сама добровольно отказалась от него. Она осталась другом моих родителей и пожелала присматривать за мной, когда я родился. Она была мне второй матерью до того самого дня, когда меня передали магам, и вскоре после этого умерла. Когда, в день смерти отца, ко мне вернулась память, я вспомнил и Динаю; затем я посетил склеп, где покоится ее тело, и она явилась мне.

— Память о ней и успокоила меня. Темеза рассказала мне ее историю, и я решила последовать ее примеру, так как выше всего для меня – твое счастье.

— Эта-то бескорыстная молитва и вызвала таившийся в тебе божественный огонь, воспламенивший твое покрывало, и доказавший воочию твою любовь ко мне.

— Должна сознаться тебе, что у меня мелькала порой безумная мысль, что ты любишь Психею и что...

Дрожащий, глубокий и тягостный звук, точно звон погребального колокола, прервал Хелету. Ремфа вздрогнул, и смертельная бледность покрыла его лицо.

— Психея, Психея! Ты призываешь духов Земли, — с грустью прошептал он.

Затем, проведя рукой по лбу, он прибавил:

— Прости, Хелета, что я оставляю тебя! Мне надо проститься с бедной Психеей, которую я так и не смог избавить от последнего тяжелого испытания на Земле.

— Иди, дорогой мой! Употреби всю свою силу и укрепи ее, чтобы она скорей возвращалась к нам победительницей, — ответила Хелета, любовно смотря на мужа.

Выбежав из царских апартаментов, Психея прошла к себе, но лихорадочное беспокойство гнало ее и оттуда. Она блуждала по комнатам и галереям, как страждущий дух. Донесшееся до нее пение возвестило ей о приближении поезда новобрачных. Под властью чувства, которого она сама не понимала, Психея бросилась к окну и увидела, как молодые супруги вышли из брачной лодки и разделили пополам кубок с таинственной влагой, который подал им Атоим. Небесная красота Хелеты, любовь и счастье во взоре Ремфы, пробудили целый ад в душе Психеи. Дрожа всем телом, полная ненависти и отчаяния, она откинулась назад, как вдруг странный треск заставил ее вздрогнуть, и она с ужасом увидела, что светлая туника, присланная ей поутру Ремфой, покрылась черными пятнами и истлела, точно от огня.

Смертельно бледная, застывшим взором смотрела Психея на уничтожение своего светлого одеяния, и какое-то гнетущее чувство сдавило ей сердце. Ей было стыдно самой себя. Но при одной мысли встретить светлый взгляд Ремфы в этой одежде, оскверненной низкими страстями, ее охватил настоящий ужас. Нет! Лучше совсем не видеть его и бежать, прежде чем он встанет завтра!

Психея опрометью бросилась в библиотеку, но остановилась перед роковым аппаратом и отступила назад, закрыв глаза. Впрочем, это колебание было непродолжительно. Движимая чувством ревности, стыда и отчаяния, она снова подошла к нему. У нее кружилась голова, и ноги отказывались служить; тем не менее, она взялась дрожавшей рукой за пружину и судорожно надавила ее...

Резкий, пронзительный звук прозвенел в воздухе и в то же время из аппарата вырвался пучок огня и дыма с острым запахом. Психея вскрикнула от ужаса и боли; она почувствовала, точно что-то острое рассекло ее тело; но в эту минуту ужас заслонил собой впечатление физического страдания.

Из-за темного дыма, сгущавшегося и клубившегося со свистом в глубине комнаты, стали появляться какие-то отвратительные безобразные тени с искаженными злобой лицами и взглядами. Кривляясь, словно дразня ее и глумясь над ней, эти мрачные тени ползли к Психее, вытягивая свои когтистые, черные лапы, точно пробовали ее схватить. Обезумев от ужаса, Психея пятилась, пытаясь избегнуть хватавших ее когтей, и упала к ногам Ремфы, появившегося в эту минуту на пороге.

Широкий луч света залил комнату и отмел темное облако с выглядывавшими из него дикими образами.

— Ремфа! Ремфа! Сжалься надо мной и спаси, — молила она, цепляясь за его одежду.

— Увы! Слишком поздно, Психея. Я бессилен против сил зла, которые ты вызвала, — грустно ответил ей Ремфа.

— Но кто же они, эти чудовища, которые смеют бороться с тобой, — вне себя пробормотала Психея.

— Воплощение тез чувств, которые вылились из глубины твоего существа, а зовутся они: ревностью, гордостью, ненавистью, самомнением, ослеплением и неблагодарностью относительно тех, кто тебя любит; эти враги и отделила нас друг от друга. Ты сама пожелала нашей разлуки, коснувшись пружины, и недобрые чувства, овладевшие твоим сердцем, рассекли узы, удерживавшие тебя здесь; резкий звон, который ты слышала, был их отзвуком. Ах, Психея! Отчего ты вовремя не поняла меня и все принесла в жертву пустому чувству. Мне это очень больно; ты омрачила лучший день моей жизни.

Он нагнулся к Психее, лежавшей без движения у его ног, и слеза скатилась из его глаз на ее золотистые кудри.

Психея вздрогнула и выпрямилась.

— Ремфа!.. Ты... ты плачешь о моем несовершенстве?.. Ты жалеешь меня, неблагодарную, не сумевшую ни понять тебя, ни оценить твою любовь. О, если бы я могла хоть унести с собой эти драгоценные слезы, как талисман, который поддержит меня в моих земных страданиях. Прости, мой покровитель и благодетель, что я огорчила тебя.

Она прижала руку Ремфы к своим пылавшим губам.

— Несмотря на всю грязь, таящуюся в моей душе, я люблю тебя всем моим существом, до самозабвения... О, если бы я могла умереть у твоих ног...

Рыдания помешали ей говорить. Охваченная вдруг безумным отчаянием, она схватилась руками за голову.

— Ремфа! Ты – великий и властный маг! Уничтожь меня... Погаси негодную, несчастную искру, которую жестокая, самовластная, безответная сила создала и безжалостно обрекла на страдания, наделив ее всеми желаниями и телесными слабостями, подчинив ее, беззащитную, законам, которые давят... Неужели там, в обители света и совершенства, где царит всемогущая воля, нет ни жалости, ни милосердия? Неужели из-за этой непроницаемой стены не приметны потоки крови и пота, не видны страшные язвы, терзающие мир человеческий, как и мир животный? Неужели там не слышны отчаянные стоны всех этих полчищ невольников, которые падают под непосильным, взваленным на них бременем?.. Неужели там ничего нет, кроме неумолимых, жестоких законов, терзающих живые души с бесстрастностью машины?..

Ремфа с ужасом отшатнулся от нее.

— Остановись, замолчи, безумная! Ты ищешь то, что нельзя найти, хочешь проникнуть непроницаемое и вступить в тщетную борьбу пигмея с гигантом. Не доискивайся причины вещей: она таится в управляющих твоей судьбой законах, которых не может еще постичь твой слабый разум. Тебе суждено достигнуть неба, но достигнешь его, ты лишь тогда, когда станешь сильной духом и мудрой. Итак не стучись в двери ада, где кипит ропот против тех же самых законов, пока, наконец, эти законы не сбрасывают мятежника в хаос, чтобы он вновь прошел всю тяжелую лестницу совершенства... А "велик" я – только в твоих глазах, Психея, и не в силах уничтожить неразрушимое. Но я буду молиться за тебя, чтобы ты скорее вернулась ко мне, и чтобы в твоем сердце никогда более не бушевало такой бури.

Пока он говорил, в открытом настежь большом окне появился беловатый, фосфоресцировавший шар, подобный тому, какой доставил сюда Психею. В отверстии, образовавшемся в облачной массе, стоял Атоим.

— Ты сам, друг, хочешь доставить обратно Психею? Спасибо, — сказал Ремфа, пожимая руку Великому жрецу.

— Приди ко мне на грудь, моя бедная голубая птичка, и прими последний дар, который я еще могу тебе дать.

Психея бросилась к нему. Ремфа сжал ее в своих объятиях и поцеловал ее бледный лоб. Подняв затем над ее головой руку, он повелительно сказал:

— Я одаряю тебя воспоминаниями о нашей планете. Ты будешь видеть меня в сновидениях, а я стану издали следить за тобой. Будь же тверда, мужайся и работай над обузданием твоего мятежного сердца.

Он поднял Психею и передал ее на руки Атоима, который легко вскочил со своей ношей на подоконник. В последний раз Психея протянула руки к своему покровителю.

— Будь благословен! Кланяйся Хелете, Каите, Темезе... Благодари их всех за доброту ко мне, — слабо прошептала она на прощанье.

Еще с минуту блестела в ее глазах волшебная картина природы и залитый светом царский дворец; затем отверстие закрылось, и Психея ощутила на своей голове руку Атоима. Что было дальше, она уже не осознавала...

Скрестив руки на груди, Ремфа грустно смотрел на исчезавшее вдали беловатое облачко, и тяжелый вздох вырвался из груди. В памяти его воскресло что-то из прошлого, горячая волна колыхнулась в сердце, и на него пахнуло точно знойным ветром пустыни. Перед ним пронеслись воспоминания о земных страданиях и пылкой всепоглощающей любви. Любить так он уже не мог теперь; его уравновешенной, гармоничной душе были недоступны подобные бури. Тем не менее, под влиянием нахлынувших воспоминаний о былом, он вздохнул еще раз.

 

Эпилог

 

Прошло два года со времени начала нашего рассказа.

Как и тогда, заходившее солнце заливало пурпурными лучами Александрию и виллу графа Эльмерстона.

В зале у окна, где прежде сидели Психея с Анитой, теперь расположились сэр Лионель и Мак Лин и молча любовались волшебной картиной захода египетского солнца. Оба они сильно изменились за минувшее время. Граф не был таким живым, как прежде, сгорбился, заметно поседел, а во взгляде – твердом и решительном, заметно было лихорадочное возбуждение. Исчезновение дочери тяжелее отозвалось на нем, чем можно было предполагать.

В первое время бегство Психеи привело его в безумную ярость, и он, с присущей ему энергией, немедля бросился на поиски; но когда недели и месяцы прошли безрезультатно, граф стал мрачен, апатичен и затем опасно занемог.

Аллан ухаживал за ним во время болезни как сын, а после его выздоровления поселился у графа. Юноша принимал страстное участие в поисках и делал невероятные усилия, чтобы отыскать Психею или, по крайней мере, получить хоть какое-нибудь указание, где она скрывается. Но когда все усилия оказались напрасными, опасение, что несчастная девушка покончила с собой, преследовало его днем и ночью. Мысль, что Психея скрылась и затем погибла, лишь бы только избежать брака с ним, приводила его в отчаяние; иногда же в душу закрадывалось подозрение, что она полюбила другого, и в такие минуты к его горю примешивалась ревность. Мучившие его беспокойные чувства произвели и в нем видимую перемену; морщины, бороздившие лоб, и горькая, жесткая складка рта старили его лет на десять.

В этот вечер оба они сидели молча, занятые каждый своими мыслями. Последняя предпринятая ими попытка разыскать беглянку по указанию, оказавшемуся ложным, глубоко разочаровала их. Окончательно упав духом, они еще утром решили покинуть Египет и уехать в Англию. Они так задумались, что не заметили наступившей темноты и того, что лакей зажег у рабочего стола электрическую лампу.

В наступившей вечерней тьме, вдоль садовой ограды, шел старый араб, ведя за собой мула; завернув в переулок, отделявший виллу от соседнего дома, он остановился у проделанной в стене калитки. На муле, закутанная в плащ, сидела женщина. С помощью араба, она сошла с седла и, охваченная слабостью, прислонилась к стене, пока ее спутник открывал калитку вынутым из-за пояса ключом.

— Ну, иди теперь к отцу. Радость, которую доставит ему твое возвращение, подкрепит тебя; ты обретешь мир души и телесную силу, — добродушно сказал араб.

Женщина откинула вуаль и протянула ему руку. Это была Психея.

— Спасибо, почтенный Али, за все твои заботы обо мне. Да благословит тебя Бог за то счастье, которое я испытала, благодаря тебе, — она грустно улыбнулась. — А насчет того, чтобы я излечилась душой и телом – напрасная надежда; я чувствую, что смерть близка.

— Нет, ты еще поживешь. Только принимай лекарство, которое оставил человек, доставивший тебя. Вот тебе пузырек, спрячь его.

Психея взяла склянку, пожала еще раз руку Али и, войдя в калитку, захлопнула ее за собой. Медленно и нетвердо прошла Психея по пустому, уснувшему саду, поднялась по ступеням террасы и остановилась в дверях залы. Она долго смотрела на сидевших у окна и затем подошла к столу.

— Прости меня, отец, — дрожавшим голосом сказала она.

Пораженные граф и Аллан вскочили, узнав голос. Но неужели эта, стоявшая опираясь на стол и освещенная лампой, женщина – бледная, болезненная, прозрачная, более похожая на тень, чем на живое существо, была Психея? Граф обомлел, но потом бросился к дочери и сжал ее в своих объятиях.

— Наконец-то, ты к нам вернулась. Но откуда, где ты скрывалась? — плача и целуя ее, радостно проговорил граф.

— Откуда я? О, очень издалека! Но, об этом после; а теперь, отец, еще раз благодарю тебя за великодушное прощение. Только в эту минуту я поняла, сколько ты выстрадал в мое отсутствие, — виновато пробормотала Психея, целуя графа.

Заметив, что всматривавшийся в нее Мак Лин повернулся и направился к двери, она позвала его.

— Останьтесь, сэр Аллан, и не бегите. Простите и вы причиненное вам мною зло. Подарите мне, если можете, вашу дружбу и проведите вместе то время, что мне осталось жить.

Психея протянула ему руки, которые Аллан молча и со слезами на глазах прижал к своим губам.

— Что за глупости ты говоришь, Психея. Правда, у тебя истощенный вид; но мы тебя вылечим, я ручаюсь, — тревожным тоном вмешался граф.

Он обнял ее за талию, подвел к стулу у окна и пробовал шутить.

— Я велю подать тебе ужин, а ты пока расскажешь нам, где ты жила и постничала, судя по твоей худобе.

Психея подняла глаза на усеянное звездами небо и отыскала бесконечно дорогую ей планету.

— Видишь ли, отец, Венеру – эту драгоценную жемчужину в короне Творца? Я жила там и оттуда явилась, но душа моя там и осталась.

Граф и Мак Лин тревожно переглянулись.

— Ты больна, дорогое дитя мое, ты бредишь. Люди могут лишь мысленно возноситься на далекие миры. Тебе необходимо хорошенько выспаться и отдохнуть; тогда все эти нездоровые грезы сами собой пройдут, — нерешительно заметил граф.

Психея улыбнулась.

— Нет, отец, я не брежу, и с ума не сошла. Я действительно побывала на Венере, жила там и только моя собственная глупость изгнала меня из этого рая. Я с завтрашнего же дня примусь диктовать вам подробный рассказ о моем чудесном пребывании на далекой планете, а чтобы доказать вам, что это – не мечта, я начну вот с чего.

И она показала им флакон.

— Существовало ли что-либо подобное, когда-нибудь на Земле? Только не открывайте его; в нем заключается укрепляющее лекарство, которое оставил мне тот, кто привез меня оттуда.

Не веря глазам своим, граф и Аллан стали рассматривать это действительное чудо искусства. Флакон продолговатой формы был сделан из какого-то неизвестного вещества и осыпан золотой пылью; на этом блестящем фоне выделялись нежные, неясно очерченные рисунки: с одной стороны, неизвестного цветка, а с другой – тоже неведомого насекомого. Висевшая на тонкой цепочке пробка представляла редкий образчик дивного ювелирного искусства.

Со следующего дня, по желанию Психеи, Аллан стал записывать под ее диктовку рассказ о ее пребывании на Венере. Но предварительно она взяла с отца и Аллана слово, что они никогда не станут доискиваться имени араба, имеющего отношения с далеким миром, и не станут его тревожить, даже если узнают случайно, кто он.

Медленно, но безостановочно продвигалась вперед работа. Однако, ожидания графа, что Психея оправится, не оправдывались; напротив, со дня на день, она становилась слабее, прозрачнее и лишь подышав живительным ароматом таинственного флакона, да смочив губы налитой в нем жидкостью, силы ее, как будто, оживали; но все же она, видимо, таяла как воск.

Когда окончен был рассказ, который Психея диктовала лихорадочно торопливо, поддерживавшее ее до сих пор возбуждение вдруг пало и силы пошли на убыль с ужасающей быстротой. Граф, понятно, пришел в отчаяние; но состояние Аллана было еще ужаснее. Интерес, возбужденный увлекательным описанием далекого мира, почти заглушался мучительной ревностью, пробужденной в нем именем Ремфы.

Как-то вечером, месяцев семь спустя после возвращения Психеи под отеческий кров, состояние здоровья больной сильно ухудшилось. С предыдущего дня она погружена была в дремоту и настолько была слаба, что едва могла шевелить рукой; но к ночи она вдруг оживилась и пожелала, чтобы ее перенесли в залу, к окну.

Хотя Психея и была бела, как ее батистовый капот, но выглядела прекрасной, как никогда. С признательной улыбкой она поцеловала отца и пожала руку Аллану, благодаря их за теплую привязанность. Затем она замолчала, устремив взор на далекую планету, где оставалось в плену ее сердце. Наступило общее молчание.

Но вдруг Психея выпрямилась и привстала; щеки ее покрылись легким румянцем, глаза восторженно заблестели и, протянув руки к окну, она чуть слышно прошептала:

— Ремфа!..

Онемевшие от удивления, граф и Аллан заметили беловатое облако, клубившееся снаружи. Но вот облако словно раздвинулось, и на подоконнике появился человек высокого роста, окруженный широким голубоватым сиянием. Его белоснежное одеяние искрилось, точно покрыто было алмазной пылью; божественно-прекрасное лицо отражало ясный душевный покой. Большие глубокие, лучистые глаза с бесконечной добротой и любовью устремлены были на Психею.

Он простер над больной руку, и из нее брызнул луч света, окутавший Психею точно серебристым плащом; когда свет погас, молодая девушка откинулась на подушки, а в руках незнакомца заблестел золотистый огонек. Мгновение спустя видение стало бледнеть, поднялось в воздух и исчезло...

Очнувшись от своего оцепенения, Аллан опустился на колени и со страхом нагнулся к больной.

Психея была мертва; на ее неподвижных чертах застыло выражение глубокого блаженства, а на груди покоился букет чудных цветов с серебристыми лепестками и фосфоресцировавшими пестиками – последний дар великого покровителя той, за которой он приходил.

Подавленный поразившей его утратой любимой женщины, Аллан застонал и зарылся лицом в складки одежды усопшей, а граф без чувств упал в кресло...

 

 

 

КОММЕНТАРИИ

1. L’amour pour principe, et l’orde pour base, le progres pour but. Devise d’Auguste Comte
(фр.) Любовь – как начало, порядок – как основа, прогресс – как цель.
Девиз Огюста Конта (1798—1857) французского философа, родоначальника позитивизма, основоположника социологии как самостоятельной науки.

2. Гастон Камиль Шарль Масперо — (1846–1916) французский египтолог, основатель Каирского французского Института восточной археологии.

3. Атлантида — материк, приблизительно занимавший площадь, омываемую ныне водами Атлантического океана, и погибший, вероятно, вследствие геологического переворота.

4. Семирамида — в аккадской и древнеармянской мифологиях легендарная царица Ассирии, супруга легендарного царя Нина, убившая его хитростью и завладевшая властью.

5. Аэролит — (устар.) камень космического происхождения, падающий на землю, каменный метеорит.

6. Ляпис-лазули, или лазурит – минерал ярко-синего цвета, алюмосиликат натрия и кальция.

7. Миазмы — ядовитые испарения, газы с дурным запахом, образующиеся от гниения, бактерии.

8. Бурнус — (устар.) просторное женское пальто с капюшоном.

9. Декадентство — упадочническое направление в искусстве.

10. Луций Лициний Лукулл — римский полководец, политик и консул 74 до н. э.

11. Сенешаль — одна из высших придворных должностей во Франции в X—XII вв.

12. Амфитрион — нарицательное имя радушного и гостеприимного хозяина.

13. Обскурантизм — крайне враждебное отношение к просвещению и науке; мракобесие.

14. Замок Святого Ангела — архитектурный памятник, расположенный в Риме. Был сначала гробницей, затем замком, резиденцией Римских Пап и хранилищем их ценностей и одновременно тюрьмой.

15. Личный штандарт римского папы — красное квадратное полотнище с двумя перекрещенными ключами Святого Петра от рая.

16. Лавальер — Луиза Франсуаза де Лабом де Блан (1644-1710), герцогиня, фаворитка французского короля Людовика XIV. Закончила свои дни в кармелитском монастыре.

17. Халдей — человек семитической народности, населявшей в древности Вавилонскую низменность. Халдеи славились своей восточной образованностью, вследствие чего в старину слово халдей стало синонимом звездочета, мага, прорицателя.

18. Лампион — фонарь (обычно бумажный) со свечкой внутри; применяется чаще для иллюминации во время праздников.

19. Синекура — хорошо оплачиваемая должность, не требующая большого труда.

20. Apres moi, le deluge — (фр.) после меня, хоть потоп – слова короля Франции Людовика XV.

21. Мирабо — Оноре Габриель Рикети (1749-91), граф, деятель и выдающийся оратор Французской революции конца XVIII в. Был избран депутатом в Генеральные штаты в 1789 году от третьего сословия.

22. Ассасины — (от араб. хашшашин – употребляющие гашиш) под этим именем в средневековой Европе получила известность часть низаритской ветви исмаилитов, отличавшаяся строгой дисциплиной. Орден ассасинов основан в Иране фатимидским миссионером, персом Хасаном ас-Саббахом (ум. 1124). Главой его иерархической властной системы, как она была известна на Западе, стал Шайх аль-Джабаль, известный крестоносцам в популярном переводе как "Горный Старец".

23. Оленьий парк — особняк в окрестностях Версаля, предназначавшийся для встреч короля Франции Людовика XV с многочисленными и часто меняющимися фаворитками. В литературе XIX—XX веков феномен «Оленьего парка» использовался в качестве примера развращенности нравов эпохи рококо.

24. Tutti quanti — (фр.) всего прочего.

25. Ментор — (книжн. устар.) наставник, воспитатель.

26. Ce que femme veut – Dieu le veut — (фр.) что хочет женщина – того хочет Бог.