Карел Чапек - О черни, Путевые заметки

О черни, Путевые заметки 1047K, 459 с.   (скачать) - Карел Чапек

Чапек Карел
О черни, Путевые заметки

КАРЕЛ ЧАПЕК

СОЧИНЕНИЯ

В ПЯТИ ТОМАХ

том ВТОРОЙ

О ЧЕРНИ

ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ

Перевод с чешского

Комментарии

И. д. БЕРНШТЕЙН

СОДЕРЖАНИЕ

МАРСИАС ИЛИ ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ О ЛИТЕРАТУРЕ. Перевод С. Никольского

ПОХВАЛА ГАЗЕТАМ

ДВЕНАДЦАТЬ ПРИЕМОВ ЛИТЕРАТУРНОЙ ПОЛЕМИКИ

ИЛИ ПОСОБИЕ ПО ГАЗЕТНЫМ ДИСКУССИЯМ

НЕСКОЛЬКО ЗАМЕТОК О НАРОДНОМ ЮМОРЕ

КАК ЭТО ДЕЛАЕТСЯ Перевод Т. Аксель и Ю. Молочковского

КАК ДЕЛАЕТСЯ ГАЗЕТА

Кто делает газету

Редакция

Как возникает утренний выпуск газеты

Прочие факторы

КАК ДЕЛАЕТСЯ ФИЛЬМ

Краткие, но необходимые пояснения о людях

Погоня за сюжетом

Четыре киносюжета

От сюжета к сценарию

Строим

Снимаем

Как же все-таки делается фильм?

В мастерских и лабораториях

Премьера

КАК СТАВИТСЯ ПЬЕСА

Введение

Начало

Распределение ролей

Режиссерская трактовка

Чтение в лицах

Репетиции

Продолжение репетиций

Пьеса созрела

Генеральная репетиция

Генеральная репетиция в разгаре

Техника сцены

Премьера

После премьеры

Путеводитель по закулисному миру

"Там, наверху"

Труппа

Статисты

Сценариус

Суфлер

Рабочий у занавеса

Пожарные

Бутафор

Осветитель

Мастер сцены

Рабочие сцены

Мебельщики

Костюмеры

Разные работники

Абонированные зрители

"Свой автор"

Зрители генеральных репетиций

ГОД САДОВОДА. Перевод Д. Горбова

Как разбивать сады

Как получается садовод

Январь садовода

Семена

Февраль садовода

Об искусстве садовода

Март садовода

Почки

Апрель садовода

Праздник

Май садовода

Благодатный дождь

Июнь садовода

Об огородниках

Июль садовода

Глава ботаническая

Август садовода

О любителях кактусов

Сентябрь садовода

Почва

Октябрь садовода

О красотах осени

Ноябрь садовода

Приготовления

Декабрь садовода

О жизни садовода

ПИСЬМА ИЗ ИТАЛИИ. Перевод Н. Аросевой

Вместо введения

Венеция

Падуя, Феррара

Равенна, Сан-Марино

Флоренция

Сиена, Орвието

Рим

Неаполитанцы

Палермо

От Палермо до Таормины

В руцех божьих

Подземные города

Античность

Из Рима

Сладостная Умбрия

Тоскана

Генуя и Милан

Море

Верона

Церкви

Больцано

Паралипомена

ПИСЬМА ИЗ АНГЛИИ. Перевод В. Чешихиной

АНГЛИЯ

Первые впечатления

Английский парк

Лондонские улицы

Traffic

Гайд-парк

Natural history Museum

Путешественник продолжает изучение музеев

Путешественник осматривает животных и знаменитых людей Clubs

Крупнейшая ярмарка образцов, или British Empire Exhibition

Ист-Энд

Country

Кембридж и Оксфорд

Путешественник осматривает соборы

ПОЕЗДКА В ШОТЛАНДИЮ

Эдинбург

Loch Tay

"Binnorie, о Binnorie..."

Terra Hyperborea

"But I am Annie of Lochroya:i ..."

Озерный край

Северный Узле

ПИСЬМА ОБ ИРЛАНДИИ

ОПЯТЬ В АНГЛИИ

Дартмур

Гавани

Merry old England

Путешественник обращает внимание на людей

Несколько портретов

Бегство

На пароходе

ПРОГУЛКА В ИСПАНИЮ. Перевод Е. Элькикд

Nord a Sud Express

D. R., Belgique, France

Кастилия la vieja

Пуэрта дель Соль

Толедо

Posada del Sangrc

Веласкес, 6 la grandeza

Эль Греко, б la devocion

Гойя, 6 el reverse

Y los otros

Андалузия

Calles sevillanas

Rejas у patios

Хиральда

Алькасар

Jardines

Mantillas

Триана

Corrida

Lidia ordinaria

Flamencos

Bodega

Caravella

Palmas у naranjos

Тибидабо

Сардана

Пелота

Монсеррат

Vuelta

КАРТИНКИ ГОЛЛАНДИИ. Перевод В. Чешихиной

О знакомстве с чужими странами

О нидерландских городах

Грахты и каналы

Старинные города

От города к городу

Человек и вода

На пляже

Гавани

По разным дорогам

Свет в Голландии

Пастораль

Oud Holland

Новая Голландия

Старые мастера

Вермеер ван Дельт

Франс Гальс

Рембрандт

Малая нация

ПУТЕШЕСТВИЕ НА СЕВЕР. Перевод Ю. Молочковского

Введение

ДАНИЯ

Дания

Копенгаген

НА ТОЙ СТОРОНЕ ЭРЕСУИНА

На той стороне Эресунпа

Стокгольм и шведы

Окрестности Стокгольма

По дороге

НОРВЕГИЯ

Осло

Бергенская магистраль

Берген

До самого Нидароеа

На пароходе "Хокон Адальстейн"

За полярным кругом

Лофотен

Тромс

Сунны и фьорды

Пристани и остановки

70°40'11" северной широты

Нордкап

Обратный путь

Нарвик

Уфутская магистраль

СНОВА В ШВЕЦИИ

Северная тундра

Шведские чащобы

Старая Швеция

Готландская земля

Ночь

Комментарии

МАРСИАС И ЗАМЕТКИ ИA ПОЛЯХ О ЛИТЕРАТУРЕ

Перевод С. НИКОЛЬСКОГО

ПОХВАЛА ГАЗЕТАМ

Мы настолько привыкли к газетам, что перестали воспринимать их как ежедневное чудо. Чудо уже в одном том, что газеты выходят каждое утро, даже если накануне абсолютно ничего не случилось; но это чудо - редакционная тайна, я же намерен писать о газетах как читатель. Иногда ведь и читателя внезапно осенит, и он тоже увидит газеты с новой, удивительной стороны. Со мной это произошло в Баллинльюге или, постойте, не в Баллинльюге - в Грианларихе или Тайндреме, или нет - не в Тайндреме, скорее в Малайге, потому что там было море... Я купил тогда в дорогу газету, не помню уже какую. Едва я развернул ее энергичным жестом, мне сразу бросилось в глаза сообщение: "В Чешских Будейовице истреблено пять тысяч кошек".

Согласитесь: человек, сидящий в поезде в Малайге, подготовлен к чему угодно, только не к сообщению о Чешских Будейовице или к мысли о пяти тысячах кошек. Я закрыл глаза, чтобы переварить напор событий. Будь передо мной вместо газеты роман, через минуту я знал бы уже, о чем идет речь и что приблизительно произойдет дальше. Но никакой романист не додумался бы до фантастического образа пяти тысяч кошек и не вспомнил бы ни с того ни с сего о Чешских Будейовице. Встретиться в Малайге с Чешскими Будейовице это чудо; найти на одной странице господина Макдональда и пять тысяч кошекэто фантастичнее, чем Али-Баба и сорок разбойников. И если вы в это время вдобавок смотритe на Атлантический океан, то будете окончательно подавлены подобным хаотическим сосуществованием всего, что есть в мире - политики, кошек, моря, социализма и Чешских Будейовице. И внезапно осененный, вы вдруг постигнете необъятность мира и чудодейственные свойства газет.

Простите, что я еще некоторое время задержу ваше внимание на кошках. Я немножко специалист в этой области и мог бы долго рассказывать о кошках Ноттингхилла и Генуи, о венецианских и парижских кошках, о воспитании котят, о том, как снискать доверие кошки и о многом другом. Так вот, вы никогда не найдете в газетах сообщения о том, что кошка поймала дрозда или принесла троих котят. В газетах она всегда предстает в каком-то особом, необычном и даже ужасном свете: например, вас оповестят, что бешеная кошка покусала почтальона, что некий ученый открыл кошачью вакцину, что в Плимуте или еще где-нибудь родилась кошка с девятью хвостами, и так далее. Равным образом, вы не найдете в газетах заметки о том, что официант принес кому-то кружку пива, но зато узнаете, что он убил свою возлюбленную или что вспыхнула забастовка официантов.

Чешские Будейовице не попадут в газеты, пока в них все спокойно. Нужно, чтобы там устроили массовое истребление кошек или по крайней мере выборы, чтобы этот солидный город предстал перед человечеством в тревожном и трагическом свете; и если я читаю в газетах, что такой-то депутат произнес речь, я уже наперед знаю, что этот случай столь же необычен и драматичен, как случай с бешеной кошкой, которая покусала почтальона, или с официантом, убившим свою возлюбленную. Короче говоря, я хочу высказать мысль, которая волновала уже Честертона[Честертон Гильберт Кейт (1874-1936): - английский писатель, представитель течения неоромантизма. Его произведения являются своеобразными памфлетами, направленными против правящих классов Англии, но положительная программа писателя связана с католицизмом.]: мир газет состоит из одних только исключительных событий, чрезвычайных происшествий, а часто и чудес. Когда в газетах пишут о доме, то сообщают не о том, что он стоит, а о том, что он сгорел или обрушился или что он по крайней мере самый высокий в мире и вообще чем-то отличается от всех прочих домов, какие только существуют на белом свете. Официант, эта интригующая личность, убивает свою возлюбленную, кассир скрывается с доверенными ему деньгами, любовь с фатальной неизбежностью приводит к тому, что люди бросаются в Влтаву с моста Легионеров, автомашина - это орудие, с помощью которого устанавливают рекорды, попадают в катастрофы, давят детей и старых дам. В газетах все предстает в аспекте драматическом и даже вызывающем тревогу. Каждый утренний выпуск газет превращает мир в дикие дебри, где вас подстерегают бесчисленные неожиданности, опасности и эпические события.

Однако газеты не сообщат вам аршинными буквами, что сгорела Троя или что Ирод из соображений общественной гигиены приказал вырезать пять тысяч младенцев. Вы прочтете в них о кровавой драке слесарей на Штепанской улице, но вам не расскажут о кровавых боях Цезаря с галлами. Крови и огня еще мало, событие должно волновать своей новизной.

Недостаточно, чтобы оно било на воображение читателя; прежде всего оно должно быть актуальным. Газеты могут сообщить, что "сегодня, 14 декабря 1924 года, минуло три тысячи лет с того дня, как сгорела Троя", если же событие не падает точно на сегодняшний день, а совершилось чуточку раньше или позже, то для газет оно уже не годится. В мире газет, как и в мире диких животных, существует только настоящее: сознание газет (если здесь можно говорить о сознании) ограничено исключительно сегодняшним днем, отрезком времени от утреннего выпуска до вечернего или наоборот. Человек, читающий газету недельной давности, невольно испытывает чувство, будто он копается в хронике Далимила [Хроника Далимила - чешская хроника начала XIV века; написана стихами.]. Это уже не газета, а летопись. Метод газеты -актуальный реализм: существует то, что существует сегодня; extra praesentiam non est existentia: ergo bibamus! [вне настоящего нет существования, стало быть, давайте выпьем! (лат.)] Представьте себе, как бы вы были удивлены, если бы газеты опубликовали речь депутата Петровицкого[Петровицкий Франтишек - в период, когда Чапек писал этот очерк, - депутат Национального собрания Чехословацкой республики от национально-демократической партии, партии крупной буржуазии.], произнесенную год тому назад. Она может быть напечатана только с примечанием, что "сегодня исполняется ровно год" или что "эти золотые слова не утратили своего значения и сегодня": во всяком случае какое-нибудь "сегодня" обязательно должно фигурировать, иначе вам покажется, что на вас обрушилась вселенная, а категория времени сошла с ума, и пережить это было бы почти невозможно.

Один моралист (кажется, пан Гамма[Гамма - псевдоним Густава Яроша, чешского журналиста, современника Чапека, критика и очеркиста, писавшего главным образом по вопросам нравственности.]), проповедовал, что газетам следовало бы от актуальных событий обратиться к вечным, непреходящим ценностям, отдавая им предпочтение перед последними злободневными происшествиями; то есть, например, вместо речи Чичерина печатать речь Цицерона в защиту Планция, которая, бесспорно, успела утратить свою злободневность. Вместо сообщения о конфузе в парламенте можно бы было опубликовать выдержки из Конфуция, а вместо известия о последнем убийстве,главу из "Сети веры" Хельчицкого[...главу из "Сети веры" Хельчицкого.- "Сеть веры" - богословское сочинение известного чешского религиозного деятеля Петра Хельчицкого (ок. 1390-1460).]. Признаюсь - такую газету (подобные, вероятно, выходят на небе) я не хотел бы редактировать. Откуда было бы мне знать, почему сегодня вместо третьей речи против Верры нужно печатать речь в защиту Планция и почему именно сегодня, с точки зрения вечности, надо отдать предпочтение Конфуцию перед "Федоном" Платона? Если в газете помещена речь министра, то не потому, что она лучше, важнее для моей души, чем Нагорная проповедь, а потому, что она, в отличие от Нагорной проповеди, была произнесена вчера. Кража шубы в кафе, право, не более сенсационна, чем отречение Наполеона, но она случилась вчера. Что поделаешь, современность имеет особую и таинственную притягательную силу. Люди толпами бегут посмотреть на дом, в котором портной перебил утюгом всю свою семью из семи человек, но не стекаются толпами смотреть на Штербогол, где во время Семилетней войны погибло бог знает сколько тысяч человек вместе с самим генералом Шверином[Стр. 11. ...Штербого.1, где во время Семилетней войны погибло бог знает сколько тысяч человек с самим генералом Шверином. - Штербогол - местность неподалеку от Праги, где в 1757 году произошла битва между австрийцами и пруссаками. Обе стороны понесли большие потери; в этой битве погиб прусский генерал Курт Кристоа Швернн.]. Фанатический интерес к настоящему-одна из тайн жизни, а такжеодна из непостижимых тайн газет.

В газетах все должно быть новым, но вместе с тем обработанным и отчасти уже знакомым. В дебри событий, которые каждое утро открывают газеты, должны быть проложены знакомые и проторенные дорожки. Ну, скажем, надо писать: "Он был доставлен на пункт медицинской помощи", "Весть, распространившаяся с быстротой молнии[то есть со скоростью 3133 м в секунду. (Прим. автора.)], взволновала население", "Торжественное течение собрания ничем не было нарушено", "Нанесен колоссальный ущерб", "Caveant consules!"["Да позаботятся консулы!" (лат.) "Да позаботятся консулы!" фраза, часто встречавшаяся в речах Цицерона и других ораторов римского сената.]

Каждое такое устоявшееся выражение имеет свою эстетическую ценность. Это как бы островок отдыха в потоке льющихся новостей, это припев, который читатель может подхватить. Это готовая рамка, в которую легко вставляется новое событие, чем одновременно инцидент и исчерпывается к общему удовлетворению. Став достоянием гласности, он перестает быть необычным.

Однажды я ехал на площадке трамвая. Вдруг что-то мелькнуло впереди на рельсах, вагоновожатый яростно чертыхается и бешено звонит, вагон мгновенно останавливается, все мы падаем вперед, на спину водителя; на линии как из-под земли вырастает толпа, двое полицейских тащат в ближайший подъезд какой-то тяжелый сверток; бледный как смерть вожатый стирает холодный пот и зовет полицейского.

Невообразимый хаос. Но постепенно он распутывается, несмотря на суету. Потом целый день мне было как-то не по себе. А на следующее утро читаю в газете: "Вчера в час дня на Национальном проспекте был сбит трамваем Франтишек Ш., бухгалтер из седьмого района Праги. Легко раненный, он был доставлен на медицинский пункт, где ему была оказана первая помощь". Вот и все. И я был избавлен от мучительного ощущения хаоса. Теперь я знал, что случай, слава богу, совершенно обычный. В нем не осталось ничего от того необычайного смятения. Была оказана первая помощь - следовательно, все пришло в норму. Если до сотворения мира царил хаос, то только потому, что тогда еще не существовало газет, которые изображали бы события, вероятно, так: "Торжественное течение вечности и вчера ничем не было нарушено.

К вечеру с быстротой молнии разнеслась весть о том, что на Манинах[Манины - окраина Праги.] сотворен Космос. К счастью, это известие до сих пор не подтвердилось. Тем не менее мы обращаем внимание ответственных кругов на недостойные происки, которые могут создать серьезную угрозу для существования хаоса. Caveant consules!" Обобщая, можно сказать, что если художественная литература - это выражение старых истин в вечно новых формах, то газеты - это выражение вечно новых истин в формах старых и неизменных.

Газеты, пока они не ввязываются в политику, пишут о вещах исключительных и конкретных. "Каждый убивает то, что любит", - говорит поэт["Каждый убивает то, что любит", - говорит поэт.-Чапек имеет в виду поэму Оскара Уайльда (1856-1900)-"Баллада Редингской тюрьмы".]. В отличие от поэта газеты сообщают, что "в номере 891 официант Вацлав Заичек убил свою возлюбленную, 27-летнюю Терезу Веселую". Поэт может воспевать подснежники вообще; газеты, напротив, могут дать только определенное, конкретное сообщение о том, что вчера в 3 часа 15 минут близ Подбабы[Подбаба - район Праги. ] распустился первый подснежник и что весть об этом с быстротой молнии облетела всю Прагу. Разумеется, и в газетах иногда встречается что-то от поэзии и литературы. Но не потому, чтобы литература имела какую-то особенно тесную связь с газетами, а потому что в газеты попадает все.

Тем не менее у газет есть нечто общее с изящной словесностью, например, та особенность, что, в отличие от научного познания, они полностью независимы от реальной действительности. Случилось, что один английский журналист, уже не знаю из какого особого любопытства, интервьюировал меня о месте моего рождения и о других малозначащих вещах. День спустя я с детским изумлением прочел в его газете, что родился в дикой горной глуши Исполинских гор в бедной семье суровых и набожных горцев... Я робко пожаловался другому журналисту, что это неправда.

"Вы в этом твердо уверены? - спросил сей муж. - Возможно, вы и правы, но так ведь гораздо интереснее". С тех пор я читаю газеты с несравненно большим пониманием и наслаждением и нахожу в них волнующие сообщения, например, о речи министра иностранных дел, выставке металлических сит в Рожмитале или сенсационное объявление о постановке новой чешской драмы в Национальном театре; и, зачарованный, я думаю: "Наверное, все было иначе, но ведь так гораздо интереснее". Однако, хотя газеты (следуя принципу свободы печати) и независимы от действительности, надо признать, что своим правом на вымысел они пользуются весьма умеренно; ведь тот английский журналист мог бы с таким же успехом написать, что я появился на свет, выпав из сосновой шишки в виде крылатого семечка, или что меня нашли в корзине, приплывшей по Лабскому водопаду. Тем не менее он ограничился лишь известной ретушью фактов в такой мере, которая ничуть не оскорбляет веры читателя в печатное слово. Газеты могут писать что угодно, но с условием, что это достаточно правдоподобно и привычно, чтобы читатель без труда этому поверил. Они могут отступать от действительных фактов, но должны эго делать тонко, чтобы читатель не поднял крик, что это бессмыслица и что его одурачивают. Вынужденные считаться с удобствами и небогатой фантазией читателя, газеты отклоняются от действительности гораздо меньше, чем это можно было бы предположить теоретически, а часто (хотя поверхностно и неточно) они даже придерживаются ее, ибо легче воспроизводить действительные факты, чем выдумывать правдоподобные.

Нередко газетам ставят в упрек анонимные материалы, и, я думаю, напрасно. Надо учесть, что газеты по большей части пишутся не газетчиками, а самими газетами. Словесные штампы, которые я уже приводил, достояние не отдельного человека, а всей газетной касты. На табличке, гласящей "Соблюдайтe чистоту. За нарушение штраф", не ставят подписи автора, потому что это общая мысль. Газеты большей частью тоже состоят из общих фраз, общих мест а штампов, поэтому и они столь же анонимны, как объявления в общественных местах и служебные циркуляры. Если же попросить автора подписаться под передовой, то, я полагаю, он или вообще откажется ее писать, или попробует написать получше. Аноним в газетах - это не человек в маске, это просто - человек без лица. Только тот, кто не ставит свою подпись, может написать: "Собрание проходило в торжественной обстановке". Подписывая такую статью, автор под страхом утраты личной честности должен был бы написать: "Собрание тянулось необычайно нудно. Я предпочел бы пройти пешком до самых Высочан[Высочаны - дачное предместье Праги.]. Удивляюсь, как это некоторым людям доставляет удовольствие говорить то, что все знают". Как видите, такой автор оказался бы очень плохим журналистом, и есть еше слишком много вещей, о которых можно писать, лишь подавляя свою личность.

В газетах есть рубрики, которые никто не читает, например, передовая; есть материалы, которые читает хоть кое-кто, например, экономическое обозрение, и, наконец, есть отделы, которые читают все, например, "Судебная хроника". Было бы, однако, ошибкой исключить из газет рубрики, которые не читают. Народ хочет иметь их в газетах, подобно тому, как хочет иметь в городе учреждения, которые не посещает, например, музеи. Короче, в газетах должно быть все, в том числе даже стихи и статистика латышской торговли - и не столько для тех нескольких невероятных чудаков, которые, может быть, прочтут это, сколько для тех десятков тысяч средних и постоянных читателей, которые обязательно пропустят эти материалы, удовлетворившись одним тем, что они напечатаны.

Лично я, например, не решаюсь самостоятельно купить и полдюжины носовых платков, но, несмотря на это, каждое утро ищу в газетах сообщение о курсе цен на хлопок ливерпульской фирмы Фалли Мидлинг или Сейкларидиса и справляюсь, попрежнему ли стоят два нуля против фамилии Стронгшитс из Лондона. Я не знаю, правда, кто такой Стронгшитс. Но это слово доставляет мне приятное сознание широты кругозора. Меня не очень интересуют события в Испании, но я удовлетворен тем, что, если захочу, смогу узнать о них больше, чем о событиях в Кардашовой Ржечице[Кардашова Ржечице - город в Южной Чехии.]. Я не пылаю фанатической любовью к Мексике, но благодаря газетам Мексика стала для меня менее загадочной и далекой, чем сосед за стеной. Мне известны причины революция в Мексике, но я ничего не знаю о причинах ссоры у ближайшего соседа. Это свойство современного человека называется космополитизмом и вырабатывается в результате чтения газет.

Особое наслаждение доставляют читателю сообщения не о том, чего он не знает, а о том, что ему известно понаслышке или как очевидцу.

О пожаре, которого я не видел, я никогда не читаю с таким страстным интересом, как о пожаре, который я случайно наблюдал от начала до конца, и должен признаться, если бы газеты ничего о нем не сообщили, я чувствовал бы себя в какой-то мере оскорбленным и лично задетым. Я счел бы бестактным со стороны газет не ставить ни в грош событие, которое, словно огнепоклонника, так захватило меня своим волшебством. Читатель воображает, что именно он и есть общественность; и если в газетах написано "пожар привлек множество зевак", он доволен, что его не забыли.

Я с безразличием читаю о том, что в Крумлове запрещено выпускать собак без намордников, просто мне нет до того дела -я отродясь не был в Крумлове; но я с удовольствием прочту о том, что собак запретили выпускать без намордников в Горжице или даже в Глазго, потому что в обоих городах я был, а следовательно, у меня появляется личное, так сказать, эмпирическое отношение к этому событию. Может быть, в отличие от литературы, самая соблазнительная особенность газет в том и состоит, что они дают такой широкий простор для личных ассоциаций. Я испытываю приятное волнение, если в газете опубликована речь депутата Лукавского[Лукавский Франтишек-депутат Национального собрания Чехословакии от национально-демократической партии.], потому что однажды, - постойте, где это было? - впрочем все равно, - я собственными глазами видел депутата Лукавского. Я поражен скоропостижной смертью старого пенсионера на Малой Стране, так как сам живу на Малой Стране. Я интересуюсь растратой общественных денег в Индржиховом Градце, потому что бывал в Индржиховом Градце. Я с сочувствием прочту известие о банкротстве Яна Гольцбаха из Знойма, ибо лично знал какого-то Гольцбаха, и так далее.

Газеты гораздо больше апеллируют к личным чувствам читателей, чем, например, любовные стихи; выражаясь языком интимной лирики, они играют на самых чувствительных струнах души.

Было бы в высшей степени поучительно рассмотреть различия между газетами разных наций, разных политических партий и так далее; но для создания такого, по меньшей мере, трехтомного труда in folio[то есть книги большого формата (лат.).] мне не хватает ни способностей, ни бумаги.

Я пишу о газетах вообще, имея в виду одновременно и "Тайме" и черховский "Посол"["Посол" - ежедневная газета, выходившая в Домажлине.]. Да и это - невероятно сложная задача, так что, едва принявшись за ее выполнение, я уже отступаюсь. Следовало бы обстоятельно проанализировать все то, из чего складываются газеты. Например, передовая наверняка восходит не к живому человеческому любопытству, а к страсти проповедовать и к особой способности регулярно слушать проповеди. Напротив, судебная хроника своего рода замена древнего обычая, когда все племя, церемониально расположившись вокруг костра, присутствовало при вынесении приговоров.

"Новости дня" в известной мере заменяют утренний разговор соседок о том, что случилось нового после вечернего разговора, и так далее. Каждая газетная рубрика имеет свое, и очень древнее, происхождение.

Удивительно, что ни один из социологов до сих пор не попытался исследовать эту мешанину тысячелетней жажды знаний, ритуальных, юридических, общественных и иных мотивов, которые слились, скажем, в "Народни политику"["Народна политика" - чешская ежедневная газета, орган национально-демократической партии.] или "Реформу"["Реформах - газета, орган живностенской партии средних промышленников и торговцев.].

Я всерьез полагаю, что газеты так же стары, как человечество. Геродот был журналистом, Шахразада- не что иное, как восточный вариант вечернего выпуска газет. Первобытные люди, наверное, отмечали памятные события сооружением мегалитических построек[Мегалитические постройки - древние археологические памятники - сооружения из каменных глыб или плит.] - это было монументальное, но трудоемкое письмо. Египтяне высекали свои газеты на обелисках и стенах храмов. Представьте себе, что было бы, если бы каждое утро с Вацлавской площади развозили шестьдесят тысяч обелисков и каждый из них тянули шестьдесят волов! В этом, возможно, и кроется причина того, что журналистика древнего Египта не получила большого развития.

Своеобразными журналистами можно считать и различных рапсодов, аэдов, скальдов и бардов.

"Илиада" была относительной новинкой, пока ее исполнял сам Гомер, и лишь позднее стала пережевыванием старого. В обоих случаях она похожа на современные газеты. Ведь только часть истины заключается в том, что газеты служат для распространения новостей; столь же верно и то, что они служат распространению давно известных мыслей и фактов.

Конечно, большая вчерашняя речь господина Эррио - это новость, хотя вовсе не новость, что премьер-министры произносят речи. Ново, что вчера кто-то украл шубу в кафе "Унион", хотя сам факт кражи шуб весьма стар и имел место еще в каменном веке. Газеты ежедневно напоминают нам, что в мире происходят новые события, но вместе с тем показывают, что эти события происходят постоянно.

Газеты раскрывают перед нами вечную непрерывность жизни, ибо, говоря словами пана Гаммы, почти все новое - лишь повторение старого.

Если бы в завтрашних газетах напечатали потрясающее сообщение о том, что китайская армия осадила Цюрих, то обязательно там будет заметка и о том, что на Сводной улице трамвай налетел на ручную тележку - значит, слава богу, в мире ничто не изменилось. Если вечерний выпуск принесет телеграмму, что именно сейчас настал конец света, то здесь же будет сообщено о нехватке общественных уборных на Малой Стране и о необходимости принятия срочных мер. И если газеты напишут, что в оркестре Национального театра только что прозвучали трубы, возвещающие начало Страшного суда, то не преминут при этом добавить, что еще вернутся к этому вопросу в подробных отчетах своего музыкального и судебного референтов. Мир газет - это всегда новый, но неизменный мир.

В конце концов, с философской точки зрения, читать газеты столь же созерцательное занятие, как наблюдать закат солнца или течение реки. Газетам свойственны периодичность и неизменность явлений природы. Это скорее не шестая держава, а четвертое царство природы. Но изучение законов этого царства, определение его типов, семейств и видов не может быть задачей нашей статьи. Она задумана только как похвала газетам, по этой же причине она не должна исчерпывать тему, так как похвалу никогда не следует исчерпывать до последней капли,..

ДВЕНАДЦАТЬ ПРИЕМОВ ЛИТЕРАТУРНОЙ ПОЛЕМИКИ

ИЛИ ПОСОБИЕ ПО ГАЗЕТНЫМ ДИСКУССИЯМ

Это краткое руководство рассчитано не на участников полемики, а на читателей, чтобы они могли хотя бы приблизительно ориентироваться в приемах полемической борьбы. Я говорю о приемах, но никак не о правилах, потому что в газетной полемике в отличие от всех других видов борьбы - поединков, дуэлей, драк, побоищ, схваток, матчей, турниров и вообще состязаний в мужской силе, нет никаких правил- по крайней мере у нас. В классической борьбе, например, не допускается, чтобы противники ругались во время состязания. В боксе нельзя сделать удар в воздух, а потом заявить, что противник нокаутирован. При штыковой атаке не принято, чтобы солдаты обеих сторон клеветали друг над друга - это делают за них журналисты в тылу. Но все это и даже гораздо большее - совершенно нормальные явления в словесной полемике, и трудно было бы отыскать что-либо такое, что знаток журнальных споров признал бы недозволенным приемом, неведением боя, грубой игрой, обманом или неблагородной уловкой.

Поэтому нет никакой возможности перечислить и описать все приемы полемической борьбы; двенадцать приемов, которые я приведу, - это лишь наиболее распространенные, встречающиеся в каждом, даже самом непритязательном сражении в печати. Желающие могут дополнить их дюжиной других.

1. Despicere[Смотреть свысока (лат.). ], или прием первый. Состоит в том, что участник диспута должен дать почувствовать противнику свое интеллектуальное и моральное превосходство, иными словами, дать понять, что противник- человек ограниченный, слабоумный, графоман, болтун, совершенный нуль, дутая величина, эпигон, безграмотный мошенник, лапоть, плевел, подонок и вообще субъект, недостойный того, чтобы с ним разговаривали. Такая априорная посылка дает вам затем право на тот барский, высокомерно-поучающий и самоуверенный тон, который неотделим от понятия "дискуссия". Полемизировать, осуждать кого-то, не соглашаться и сохранять при этом известное уважение к противнику - все это не входит в национальные традиции.

2. Прием второй, или Termini[2 Терминология (лат.).] - Этот прием заключается в использовании специальных полемических оборотов. Если вы, например, напишете, что господин Икс, по вашему мнению, в чем-то неправ, то господин Икс ответит, что вы "вероломно обрушились на него". Если вы считаете, что, к сожалению, в чем-то не хватает логики, то ваш противник напишет, что вы "рыдаете" над этим или "проливаете слезы". Аналогично этому говорят "брызжет слюной" вместо "протестует", "клевещет", вместо "отмечает", "обливает грязью" вместо "критикует", и так далее. Будь вы даже человек на редкость тихий и безобидный, словно ягненок, с помощью подобных выражений вы будете наглядно обрисованы как субъект раздражительный, сумасбродный, безответственный и отчасти ненормальный. Это, кстати, само собой объяснит, почему ваш уважаемый противник обрушивается на вас с такой горячностью: он просто защищается от ваших вероломных нападок, ругани и брани.

3. Прием третий известен под названием "Caput canis"[Здесь: Приписывать дурные качества (лат.).]. Состоит в искусстве употреблять лишь такие выражения, которые могут создать об избиваемом противнике только отрицательное мнение. Если вы осмотрительны, вас можно назвать трусливым; вы остроумны - скажут, что вы претендуете на остроумие; вы склонны к простым и конкретным доводам - можно объявить, что вы посредственны и тривиальны; у вас склонность к абстрактным аргументам - вас выгодно представить заумным схоластом, и так далее. Для ловкого полемиста попросту не существует свойств, точек зрения и душевных состояний, на которые нельзя было бы наклеить ярлык, одним своим названием разоблачающий поразительную пустоту, тупость и ничтожество гонимого противника.

4. Non habet[Здесь: Констатировать отсутствие (лат.).], или прием четвертый. Если вы серьезный ученый, над вами легко одержать победу с помощью третьего приема, заявив, что вы тугодум, болтливый моралист, абстрактный теоретик или чтонибудь в этом роде. Но вас можно уничтожить и прибегнув к приему Non habet. Можно сказать, что вам не хватает тонкого остроумия, непосредственности чувств и интуитивной фантазии. Если же вы окажетесь именно непосредственным человеком, обладающим тонкой интуицией, вас можно сразить утверждением, что вам недостает твердых принципов, глубины убеждений и вообще моральной ответственности. Если вы рассудочны, то вы ни на что не годитесь, так как лишены глубоких чувств, если вы обладаете ими, то вы просто тряпка, потому что вам не хватает более высоких рациональных принципов.

Ваши подлинные свойства не имеют значения - нужно найти, чего вам не дано, и втоптать вас в грязь, отправляясь от этого.

5. Пятый прием называется Negare[Здесь: Отрицать наличие (лат.).] и состоит в простом отрицании всего вашего, всего, что вам присуще. Если вы, к примеру, ученый муж, то можно игнорировать этот факт и сказать, что вы поверхностный болтун, пустозвон и дилетант. Если вы в течение-десяти лет упорно твердили, что (допустим) верите в чертову бабушку или Эдисона, то на одиннадцатом году о вас можно заявить в полемике, что никогда еще вы не поднимались до позитивной веры в существование чертовой бабушки или Томаса Альвы Эдисона. И это сойдет, потому что непосвященный читатель ничего о вас не знает, а посвященный испытывает чувство злорадства от сознания, что у вас отрицают очевидное.

6. Imago[Здесь: Подмена (лат.).] - шестой прием. Заключается в том, что читателю подсовывается некое невообразимое чучело, не имеющее ничего общего с действительным противником, после чего этот вымышленный противник изничтожается. Например, опровергаются мысли, которые противнику никогда и не приходили в голову и которых он, естественно, никогда не высказывал; ему показывают, что он болван и глубоко заблуждается, приводя в примеры действительно глупые и ошибочные тезисы, которые, однако, не принадлежат ему.

7. Pugna [Избиение (лат.). ] - прием, родственный предыдущему.

Он основан на том, что противнику или концепции, которую он защищает, присваивают ложное название, после чего вся полемика ведется против этого произвольно взятого термина. Этим приемом пользуются чаще всего в так называемых принципиальных полемиках. Противника обвиняют в каком-нибудь непотребном "изме" и потом разделываются с этим "измом".

8. Ulixes[Улисс (Одиссей) - символ хитрости (лат.). ] - прием восьмой. Главное в нем- уклониться в сторону и говорить не по существу вопроса. Благодаря этому полемика выгодно оживляется, слабые позиции маскируются и весь спор приобретает бесконечный характер. Это также называется "изматывать противника".

9. Testimonia[Свидетельства (лат.).]. Этот прием основан на том, что иногда удобно использовать ссылку на авторитет (какой угодно), например, заявить-"еще Пантагрюэль говорил" или "как доказал Трeйчке[Трейчке Генрих (1834-1896) - известный немецкий историк и публицист, идеолог реакционного пруссачества.]". При известной начитанности на каждый случай можно найти какую-нибудь цитату, которая наповал убьет противника.

10. Quousque...[Доколе... (лат.)] Прием аналогичен предыдущему н отличается лишь отсутствием прямой ссылки на авторитет. Просто говорят: "Это уже давно отвергнуто", или "Это уже пройденный этап", или "Любому ребенку известно", и так далее. Против того, что опровергнуто таким образом, не требуется приводить никаких новых аргументов. Читатель верит, а противник вынужден защищать "давно опровергнутое"- задача довольно неблагодарная.

11. Impossibile[Здесь: Нельзя допускать (лат.).]. He допускать, чтобы противник хоть в чем-нибудь оказался прав. Стоит признать за ним хоть крупицу ума и истины - проиграна вся полемика. Если иную фразу нельзя опровергнуть, всегда еще остается возможность сказать: "Господин Икс берется меня поучать...", или "Господин Икс оперирует такими плоскими и давно известными истинами, как его "открытие...", или "Дивись весь мир!

Слепая курица нашла зерно и теперь кудахчет, что...". Словом, всегда что-нибудь да найдется, не так ли?

12. Jubilare[Торжествовать (лат.).]. Это один из наиболее важных приемов, и состоит он в том, что поле боя всегда нужно покидать с видом победителя. Искушенный полемист никогда не бывает побежден. Потерпевшим поражение всегда оказывается его противник, которого сумели "убедить" и с которым "покончено". Этим-то и отличается полемика от любого иного вида спорта. Борец на ковре честно признает себя побежденным; но, кажется, ни одна еще полемика не кончалась словами: "Вашу руку, вы меня убедили". Существует много иных приемов, но избавьте меня от их описания; пусть уж литературоведы собирают их на ниве нашей журналистики.

НЕСКОЛЬКО ЗАМЕТОК О НАРОДНОМ ЮМОРЕ

Я всегда утверждал -и однажды уже пытался доказать подробнее,- что юмор по большей части дело мужское[Я всегда утверждал - и однажды уже пытался доказать подробнее, - что юмор по большей части дело мужское. Чапек ссылается здесь на свою статью из сборника "Марсиас" - "К географии анекдота" (1925).]. Мужчины гораздо охотнее, чем женщины, снисходят к роли комика, к занятию, которое называют шутовством, зубоскальством, вышучиванием, разыгрыванием, озорством или дурачеством. Если хотите убедиться в этом, посчитайте сами, как мало в литературе женщин-юмористок. В некоторых жанрах, таких, как героический эпос, детектив, комедия и трагедия, пальма первенства принадлежит, пожалуй, исключительно мужчинам.

Во-вторых, я бы не без удовольствия засвидетельствовал, что юмор в основе своей имеет народный характер. Ни Лаэрт, ни Фортинбрас, ни король Клавдий не обладают таким чувством юмора, на какое способны знаменитые могильщики из "Гамлета", и не потому, что Шекспир считал ремесло могильщиков таким уж веселым. Он просто понимал один весьма реальный факт, что могильщики скорее станут шутить, чем короли и рыцари; если выразиться более обобщенно, бедные люди больше склонны к шуткам, чем богачи. Этим я не хочу сказать, что бедность сама по себе комична и вызывает у бедняка неодолимый смех. Нельзя также сказать, что нищета, безработица, голод и состояние угнетения располагают к разгулу и безудержному веселью. Я имею в виду относительную бедность: это беззаботность людей, у которых здоровые руки и по крайней мере кусок хлеба с колбасой к ужину. Ручаюсь, что трое каменщиков по части шуток способны на большее, чем четырнадцать министров. Два шофера обменяются при встрече более остроумными замечаниями, чем два банковских управляющих. Почтальон - куда больший шутник, чем директор почт и телеграфа.

Приматор города Праги гораздо меньше склонен к игривости, чем рядовой служащий муниципалитета, Стоит человеку стать господином, в него сразу вселяется какая-то угрюмая солидность. Господин иногда позволяет развлекать себя. Народ развлекается сам. Господин иногда рассказывает анекдоты, народ разыгрывает их в жизни.

Юмор явление по преимуществу народное, как жаргон - язык народа. Да и сам юмор тоже своего рода народный жаргон. Давно известен тот многозначительный факт, что способность весело и беззаботно шутить привилегия социальных низов. Еще со времен латинской комедии в роли шутника выступает бедняк, пролетарий, человек из народа. Господин может быть только смешон - слуге дано чувство юмора.

Уленшпигель - человек из народа. Швейк - рядовой солдат. Можно сказать, что громкий, сотрясающий смех низов, не смолкая, сопровождал всю историю.

Смех в сущности своей демократичен. Юмор - самая демократичная из человеческих наклонностей.

Но это нам еще не объясняет, отчего бедные люди шутят охотнее, непринужденнее и больше, чем господа. Вопрос не в том, почему шутил Уленшпигель, а в том, почему шутит поденщик, ассенизатор, между тем как министерский советник, скажем, выполняет свою работу с выражением угрюмым, почти страдальческим. Это неспроста: физическая работа не истощает мозга до такой степени, как составление актов или проведение экзаменов в школе. Рабочий наработается, как лошадь, наломает поясницу, ног под собой не чует, он хочет пить, как собака; но голова у него ясна -мозг не онемел, язык пе устал от излишних речей; если можно так выразиться, он накопил в себе интеллектуальную энергию. Он долго молчал за работой, и теперь у него, наконец, развяжется язык, ему станет легче, когда он заговорит.

У него было время обдумать, что он скажет товарищу. Конечно, он будет над ним подтрунивать.

Вагоновожатый еще за квартал до остановки знает, что он крикнет старику стрелочнику. Окончив работу, человек доволен, что избавился от изнурительного труда. Почему бы ему теперь немножко не проехаться на счет своей Марьяны или "своей старухи".

Интересно, что больше всего шутят, когда приходится кричать. Портные, например, переговариваются негромко и поэтому серьезно. Каменщик же на лесах, обращаясь к помощнику за кирпичом, должен кричать - и крикнет он что-нибудь краткое, но убедительное. Чем шумнее работа, тем ядреней юмор.

Необходимость кричать прямо-таки физически влияет на выбор слов, человек употребляет слова сильные, веские и разудалые. Слова, рожденные в грохоте, бывают соответственно выразительными. Мужская работа- мужской юмор. Шум, шутки, табак и выпивка - неотъемлемы от мужчин и друг от друга.

Сам шутник из народа никогда не смеется. Он шутит - и не разразится мелким, писклявым или хихикающим смешком, каким смеются женщины. Он отпускает свои остроты с совершенно невозмутимой миной. Смешок скорее пристал женщинам; мужчина, когда острит, держится, как индеец во время пыток- бровью не шевельнет. К этому его обязывает этикет народного юмора и, я бы сказал, его мужское достоинство.

Однако обстановка мастерской и трактира лишь создают условия для юмора, но еще не являются его источником- Я не собираюсь отстаивать мнение, выраженное в народной песне, - "хорошо живется в мире без копейки за душой". Если бедняки обладают чувством юмора, то не потому, что у них ничего нет за душой, а потому, что они общительны по природе.

Между ними царит известное равенство и солидарность, они понимают, что связаны друг с другом почти как одна семья. Богатых тоже связывают общие интересы, но они не доверяют друг другу. У них слишком много причин относиться к подобным себе настороженно. Собственник не верит собственнику.

Кулак, зажиточный крестьянин с неприязнью смотрит через забор соседа. Неимущие же не задевают друг друга острыми углами собственности. Они ближе между собой, чувствуют локоть друг друга, они могут при встрече говорить на "ты". А без откровенного взаимопонимания нет и шутки. Каждая шутка требует отклика. Домовладельцы в обед не кинутся гурьбой на улицу, чтобы поиграть в футбол, а рабочие это делают. Собственность - это не team-work[коллективный труд (англ.).] как большая часть физических работ - собственность разобщает людей. Шесть чернорабочих копают одну канаву, но никогда шесть крестьян не пашут одно поле, шесть чиновников не составляют один акт.

Шутка чаще всего рождается в коллективе, будь то мальчишки в классе или рабочие в мастерской.

Юмор - продукт социальный; индивидуализм способен в лучшем случае на иронию.

Но дело не только в собственности. Если человек чувствует себя господином, то есть особой важной и имеющей вес, то он вообще как-то боится шутки, боится быть скомпрометированным. Его достоинство легко уязвимо, его нетрудно оскорбить, нетрудно принизить его репутацию. Поэтому человек, обладающий весом и властью, с почтением относится к себе подобным, остерегаясь подойти слишком легкомысленно к положению коллеги. Господин советник почитает другого господина советника; пролетарий же подтрунивает над своим собратом. Чаще всего народный юмор - это задирание, насмешка, издевка, разыгрывание, добродушное подшучивание. Бедняки не склонны к взаимопочитанию, "мы одного поля ягоды"как бы говорят они друг другу. Редкая шутка не задевает или не высмеивает кого-нибудь. В этом отношении человек из народа не страдает аристократической обидчивостью. Если один из них скажет другому "ты осел!", то это не оскорбление, потому что между ними стоит знак равенства. Шуту дозволялось подсмеиваться над королем только потому, что по праву безумного он становился ему равным. Королевский министр не осмелился бы на это. Юмор с трудом преодолевает социальные барьеры; мир юмора - мир равенства, в этом основа его народности и демократичности.

Существует юмор висельников, - иногда шутит и человек, поднимающийся на эшафот. Но, насколько мне известно, никогда не существовало коронационного юмора. Видимо, человек, восходящий по ступеням трона, делает это ужасно серьезно и шутить на эту тему не намерен. Выходит, что шутят скорее в затруднительном положении, попав в беду, чем на вершине счастья и успеха. Юмор противоположен пафосу. Это прием, с помощью которого события умаляются, как будто на них смотрят в перевернутый бинокль. Когда человек шутит о своей болезни, он умаляет ее серьезность; а если бы император на троне острил о своем правлении, то заметил бы, что оно вовсе не такое уж великое и славное. Юмор - это всегда немножко защита от судьбы и наступление на нее. Шутка скорее порождается чувством неудовлетворенности, чем довольством и блаженным состоянием духа. И если бедняки острят больше других, то не оттого, что им хорошо живется, а потому, что они ищут облегчения. Хныкать прилично старым бабам. Мужчина или ругается, или шутит, и если речь идет не о политике, то чаще шутит, чем ругается. Он хорохорится; делает вид, что ему все нипочем: работа, нужда, жена и дети; в том состоянии насмешливой удали, в какое он себя приводит, все эти тяготы не могут его согнуть. "Эй, Марьянка, куда? Возьми меня с собой. А что? Моя старуха обождет. Все равно сегодня на ужин одни фазаны, а я их терпеть не могу".

Но нет, помимо всего этого и несмотря на все это, есть еще одна удивительная особенность - известная-жизнерадостность бедноты, я бы сказал наивная ребячливость. Эти люди играют больше других.

Их жизнь тяжела, но не исчерпана. Принято говорить "старый мир", "старая цивилизация"; мы знаем "старые нации", "старые империи" и "старые режимы", но мы не можем сказать "старый народ".

Народ - это не наследие прошлого; он живет сегодняшним днем и потому всегда живет в настоящем..

Предоставленный самому себе, он живет мгновением и импровизирует свою жизнь в данную минуту. Непосредственность и немедленная реакция и есть, собственно, источник юмора. Человек из народа не заглядывает далеко вперед, он живет сейчас, на этом месте, и стремится использовать, что можно. Его юмор - вечный комментарий к жизни. Поэтому народный юмор нельзя записать или сохранить. Тем не менее он всегда будет проникать в литературу и будет жить в ней по праву бессмертия, только уже под именем Аристофана, Рабле или Сервантеса,

Перевод

Т. АКСЕЛЬ и Ю. МО ЛО Ч КОНСКОГО

Рисунки И. Чапека

КАК ДЕЛАЕТСЯ ГАЗЕТА

Я часто запоем читал детективные романы, которые начинаются с того, что на письменном столе (или в элегантной холостяцкой квартире) молодого репортера газеты "Стар" (или "Геральд") Дика Говарда (или Джимми О'Доннели) звонит телефон и взволнованный женский голос сообщает: "На Микулэндской улице[Шутливое сочетание чешского названия "Микулашская улица" с английским окончанием. (Прим. перев.)] только что произошло ужасное убийство. Пожалуйста, приезжайте немедленно!" Упомянутый Дик Говард (или Джимми О'Доннели) вскакивает в свой автомобиль, едет на Микулэндскую улицу, находит след преступников, кидается в погоню, попадает в руки злодеев, они оглушают или хлороформируют его, бросают в подземелье, однако он выбирается оттуда и вновь преследует их в автомобиле, на самолете, на пароходе и, наконец, после двухнедельной захватывающей и полной опасностей гонки, настигает. Тут бравый репортер хватается за телефонную трубку и вызывает свою редакцию:

- Алло! Говорит Дик (или Джимми); оставьте для меня первую полосу. Да, всю первую полосу.

Я продиктую сенсационный материал, которого ни в какой другой газете не будет!

Возможно, многие читатели создали себе по этим романам весьма волнующую картину редакционной работы и того, как вообще делается газета. Может быть, они воображают, что перед каждой редакцией стоит вереница спортивных автомобилей, в которые вскакивают молодые репортеры и устремляются на поиски приключений; что самолеты ждут их на аэродромах, а преступники - на местах преступлений;что подающий надежды молодой репортер может проболтаться где-то хотя бы полдня и ему за это не грозит ни увольнение, ни даже нагоняй; что метранпаж стерпит, если ему в последний момент подбросят материал на всю первую полосу утреннего выпуска и так далее и тому подобное. Имея солидный опыт газетной работы, я берусь заявить напрямик, что Дик Говард и Джимми О'Доннели обычно не располагают собственным автомобилем и их погоня за новостями чаще всего ограничивается телефонными звонками и лихорадочным перелистыванием других газет; далее, что наибольший и постоянный риск в их работе - это как бы не вышло неприятности, или со стороны редактора за то, что упущено какое-нибудь происшествие, или со стороны лиц, как правило ответственных и официальных, от которых Дик или Джимми старается выудить подробности по телефону. И в самом деле, вряд ли вы обрадуетесь, если в полночь вам позвонит домой по телефону дошлый репортер и начнет выспрашивать разные разности: например, правда ли, что вас подозревают в убийстве собственной бабушки. Что? Вам об этом ничего не известно? Очень жаль, простите за беспокойство.

Далее, наш расторопный репортер вечно озабочен тем, чтобы его сообщение своевременно попало в номер и чтобы его не выкинул метранпаж, которому нужно освободить место для большой речи Муссолини или для отчета о заседании бюджетной комиссии сената; а пока полоса с его сообщением уже печатается, является курьер со свежим экземпляром конкурирующей газеты, где происшествие описано подробнее... Да, жизнь Дика Говарда или Джимми О'Доннели по-своему трудна и напряженна, хотя их и не ввергают в подземелья и не увозят, связав по рукам и ногам, в таинственном черном авто. При всем том Дик Говард или Джимми О'Доннели- всего лишь маленькое, хотя и быстро вращающееся, колесико редакционного механизма. Даже спортивный отдел поглядывает на них снисходительно, не говоря уже о таких редакционных тузах, как "экономисты" или авторы передовиц. Но об этих и других тайнах газетной жизни речь впереди.

Газеты, как и некоторые другие крупные предприятия, интересны не столько тем, как они делаются, сколько тем, что они вообще существуют и выходят регулярно каждый день. Еще не бывало случая, чтобы газета содержала лишь краткое уведомление читателям, что за истекшие сутки ничего достопримечательного не произошло и поэтому писать не о чем. Читатель ежедневно получает и политическую статью, заметки и о сломанных ногах, и о спорте, и о культуре, и экономический обзор. Если даже всю редакцию свалит грипп, газета все-таки выйдет, и в ней будут все обычные рубрики, так что читатель ни о чем не догадается и, как всегда, будет ворчать на свою газету.

С другой стороны, метранпаж каждый вечер клянется, что ему не вместить в полосы всего, что посылает редакция. Не воображают ли господа редакторы, что он может творить чудеса, и так далее, и тому подобное... Но он, по-видимому, все-таки умеет творить чудеса, потому что весь материал оказывается в газете, и его как раз столько, чтобы заполнить столбцы сверху донизу. Разве все это не каждодневное чудо?

Механик ротационной машины тоже каждый день объявляет, что ему не сделать тиража, мол, дело табак, и о чем только думают эти господа, ведь машина сработалась вконец, нет, он головой ручается, что сегодня не допечатает тиража...

Но, как видите, несмотря на все эти предупреждения, газета все-таки выходит сегодня, выйдет и завтра и послезавтра. Это вечное чудо, неведомое читателю, но достойное тихого и благоговейного преклонения.

КТО ДЕЛАЕТ ГАЗЕТУ

РЕДАКЦИЯ

Газету делает редакция, которая пишет, типография, которая набирает и печатает, и отдел объявлений и подписки, который продает и рассылает газету, На первый взгляд все это очень просто, но в действительности такое разделение труда осложнено весьма запутанными отношениями. Редакция, например, проникнута твердым убеждением, что именно она делает газету, которая могла бы быть самой популярной в стране, если бы отдел подписки умел найти дорогу к массе потенциальных читателей. Отдел подписки, наоборот, живет глубокой верой в то, что газета существует именно благодаря ему, а редакция систематически портит дело: вот, например, только что отпало пять подписчиков, недовольных статьей против сектантства; а вот один читатель из Голчова Еникова пишет, что он больше не будет подписываться на газету, так как не согласен с передовой во вчерашнем номере. Уж лучше бы эти господа в редакции не занимались политикой, вздыхает отдел подписки. В политике вечно какие-нибудь разногласия, а в результате утечка подписчиков.

Наконец типография считает, что у нее два заклятых врага на этом свете: редакция, которая хочет кончить верстку возможно позднее, и отдел подписки с экспедицией, которые хотят получить тираж как можно раньше, чтобы успеть сдать его на ранние почтовые поезда. Попробуй-ка угоди обоим, твердит типография. Посадить бы этих господ самих сюда, знали бы, что значит делать газету!

В широком смысле слова к газете еще относятся так называемые кадры читателей и подписчиков, которых еще называют "наш читательский коллектив" или "наша сознательная общественность". Это те, кто читает газету и иногда принимает в ней более или менее активное участие. О них мы поговорим особо.

Редакционный штаб. Редакционный штаб - это не командный пункт, а просто сборище всех штатных работников редакции. На некоторых из них вы увидите белые балахоны, напоминающие халаты парикмахеров, но это не знак какого-нибудь ранга; такие халаты носят главным образом сотрудники, ведущие сидячий образ жизни у редакционного стола. Те же, которые бегают по городу, посещают парламент, разные собрания и митинги, носят обычный штатский костюм, за отворотом которого скрыт репортерский жетон, предъявляемый в тех случаях, когда полицейский куданибудь не пропускает репортера.

Насколько мне известно, никто до сих пор не пытался установить, откуда берутся журналисты. Правда, существует институт журналистики, но я еще не встречал журналиста, который вышел бы оттуда. Зато я выяснил, что каждый журналист когда-то был медиком, инженером, юристом, литератором, сотрудником торговой палаты или еще кем-нибудь, но по тем или иным причинам оставил прежнюю профессию. Бывают и неудачники, которые "застряли в газете". Никто не скажет о человеке, что он застрял в парламенте или на посту директора банка, а вот "застрял в газете" говорят, совсем по пословице: "Коготок увяз, всей птичке пропасть".

Журналистом человек становится обычно после того, как он по молодости и неопытности напишет чтонибудь в газету.. К немалому его изумлению заметку печатают, а когда он приносит вторую, человек в белом халате говорит ему: "Напишите нам что-нибудь еще". Таким образом, в большинстве случаев человек становится журналистом в результате совращения; я не знаю никого, кто с детства тянулся бы к журналистике. Каждый журналист в детстве, наверное, мечтал стать машинистом, моряком или владельцем карусели, но получается как-то так, что мечты его не сбываются, и он попадает за редакционный стол.

Иногда человек идет в газету потому, что чувствует, что может хорошо писать. Но и это - необязательное условие. Журналистами, как и актерами или политическими деятелями, делаются люди самых различных профессий, оказавшиеся на бездорожье.

Шеф-редактор. Редактор, "шеф", "старик" - это глава редакции. По большей части он пребывает в своем кабинете, где проводит совещания, принимает посетителей, выслушивает доклады и иногда даже пишет. Через неопределенные промежутки времени он вырывается из своего убежища и бушует - в газете нет такого-то сообщения, или какой-то осел все перепутал, или еще что-нибудь в этом духе.

В такой момент вся редакция трясется, как обитатели джунглей, внезапно заслышав царственный рев тигра; даже пишущие машинки трещат много тише и курьер, принесший ужин, не стучит стаканами и тарелками.

Иногда, наоборот, за плотно закрытой дверью кабинета царит необычная и таинственная тишина: там какой-нибудь видный посетитель. В такие минуты сотрудники ходят на цыпочках и говорят пониженными голосами, словно в больнице.

На большинстве редакторов лежит ужасное проклятие: их терзает мучительное предчувствие, что если материал не пройдет через их руки, получится потрясающий "ляп". При всем том они со скорбью сознают, что не в силах прочесть и пятой доли того, что идет в газету. На редакторских столах высятся горы писем и рукописей, которые не перелистать и за три года.

Я знал одного шеф-редактора, который всякий раз, когда бумажные наслоения на его столе достигали высоты одного метра, просто приказывал принести ему другой стол, а этот отодвинуть в угол. Любимая мечта всех редакторов - так реорганизовать редакционную работу, чтобы ничто не миновало их личного контроля. Поэтому они проводят почти половину своего драгоценного времени за составлением разных распоряжений, инструкций, указаний, графиков и правил внутреннего распорядка, цель которых упорядочить работу редакции. Но даже когда все эти предписания исполняются до последнего пунктика, приятный, суетливый, шумный хаос редакции не уменьшается ни на йоту.

Ответственный редактор. Это обычно добрейший человек во всей редакции, который и мухи не обидит.

Тем не менее его таскают по судам за каждое оскорбление личности, в котором, провинится газета. Он - козел отпущения по призванию и стоически расплачивается за чужие грехи. Если газета назовет кого-нибудь политическим проходимцем и вообще выродком и этот кто-нибудь, вопреки ожиданиям, почувствует, что его честь и доброе имя подверглись публичному поруганию, ответственного редактора вызывают в суд.

И он или представит доказательство своей правоты, или скромно заявит, что статьи не читал, не писал и не давал в печать, что по большей части истинная правда.

После этого он дает обязательство напечатать опровержение, заявив, что обвинения были основаны на неверных сведениях и он, ответственный редактор, отнюдь не имел в виду чернить репутации господина истца.

Вообще по вопросу об обвинениях, выдвигаемых в печати, мнения резко расходятся: те, кого газета в чем-нибудь обвинила, обычно считают, что их честь втоптана в грязь и никакие опровержения не могут полностью исправить дело, что, в общем, верно.

С другой стороны, журналисты с горечью обнаруживают, что люди обижаются буквально на все, что о них ни напишешь; они тоже правы. Напишите о карманнике, судившемся тридцать раз, что он известный карманник-рецидивист-и он подаст на вас в суд за оскорбление личности, причем вы проиграете это дело, вернее, его проиграет ответственный редактор, а кроме того, оно обойдется редакции в кругленькую сумму. Отсюда ясно, что должность ответственного редактора нелегка и требует спокойного и терпеливого характера.

Ночной редактор (которого также называют "дневной редактор", или "служилый", "дядюшка", дежурный, надзиратель и еще всячески) - следующая важная фигура редакционного аппарата. К его столу стекаются все рукописи, идущие в печать, и все сотрудники, которые в данный момент не пишут и не висят на телефоне; здесь они обмениваются мнениями и анекдотами, жалуются на простуду, сидят на столах, упражняются в боксе, едят сосиски, разбирают фотографический аппарат, ругают "эту проклятую жизнь", читают вечерние газеты и вообще производят сильный и разнообразный шум. Среди всего этого ералаша сидит ночной редактор и сокращает сообщения Чехословацкого телеграфного агентства (ЧТА), дает медицинские советы, читает газеты, поучает молодых репортеров, принимает почту и представителей разных союзов и клубов, приносящих заметки о пленарных заседаниях или благотворительных вечерах, бросает их (то есть заметки) в корзину, посылает материал на телетайп или в набор, просматривает гранки; он очень не любит парламентских и судебных отчетов, выступлений министров и описаний торжеств, ибо все это "чертовски длинные колбасы"; он все знает и с немалым апломбом говорит обо всем, но больше всего о своем здоровье (которое вечно подорвано столь изнурительной и сложной работой), и мечтает вслух о том, как бы ему, жилось, если бы он был не ночным редактором, а кем-нибудь другим. Я еще не встречал ночного редактора, который не жаловался бы на свою горькую участь, и безусловно он делает это с полным основанием, ибо я несомненно упустил по меньшей мере девять десятых забот, хлопот и неприятностей, которые выпадают на его долю.

Собственно, здесь-то и выкристаллизовывается очередной номер газеты, из этой беготни, болтовни, кутерьмы, скачки с препятствиями, - из всех этих острот и подшучиваний и бесконечно напряженного труда. И при всем том это самое отрадное место во всей редакции, сюда заходит каждый после того, как закончит работу; с облегчением произнося: "уф!", он начинает упоенно мешать остальным. Сделав все, что в его силах, чтобы увеличить редакционный хаос, этот сотрудник с чистой совестью и сознанием выполненного долга говорит: Ну, я пошел.

И если журналисты несколько схожи с Данаевыми дочерьми, которых боги приговорили наполнять водой бездонную бочку, то кабинет ночного редактора это нечто вроде девичьей, куда эти самые Данаиды забегают передохнуть и поточить лясы. А дежурная или ночная Данаида, подняв глаза от бесконечного ЧТА, уныло говорит: - Вам-то что! Посидели бы вы тут ночью, как я, да еще когда такой бедлам, как нынче...

Значительно более тихую и замкнутую жизнь ведет секретарь редакции. Его обязанность - распечатывать почту и распределять ее по отделам. Он должен читать, "что нам пишут наши читатели", и иногда даже отвечать им. Приходится ему, бедняге, читать и случайные рукописи и возвращать их с сожалениями о том, что "из-за недостатка места мы не смогли использовать ваш материал". Далее он принимает посетителей, тщетно добивающихся разговора с шефредактором. По большей части это чудаки с рукописями в кармане или возмущенные обыватели, которые пришли протестовать против того, что об их почтенном ремесле (например, мясоторговле) непочтительно отозвались в газете; иногда посетитель предъявляет документы, подтверждающие, что его зовут Франтишек Новоместский и что он, следовательно, не имеет ничего общего с Феликсом Староместским, о котором в газете писали, что он арестован по подозрению в краже пивных кружек, и потому требует соответствующего разъяснения в газете.

Другие приходят обратить внимание редакции на разные непорядки и злоупотребления и предлагают, чтобы газета устранила зло или по крайней мере взялась за публичную чистку авгиевых конюшен. Наконец очень часто приходят разные маньяки и тихопомешанные, особенно любящие обращаться со своими петициями, жалобами и проектами к главе государства или к "седьмой великой державе". Их нужно успокоить и вежливо выпроводить.

Кроме того, секретарь редакции ведает еще некоторыми внутренними делами, в частности редакционным архивом, где заготовлены некрологи обо всех современных деятелях на случай, если .кому-нибудь из них вздумается умереть перед самым выходом очередного номера. По всем этим и другим причинам характер у секретарей редакции несколько меланхолический и нервозный.

Остальные сотрудники редакции - это работники отделов. Каждый из них ведет определенный раздел ("рубрику"), каждый считает свой раздел единственно важным. Голова такого сотрудника не седеет от забот о том, будет ли очередной номер всеобъемлющим и исчерпывающим, попадет ли в него все - от последней речи английского премьера до заметки об ограблении табачной лавочки на Длоугой улице. Наоборот, всякий порядочный "рубрикант" с недоумением пожимает плечами: как можно читать материал других отделов, скажем - политического и экономического?

Однако, несмотря на такое "классовое сознание" "рубрикантов", авторитет их внутри редакции неодинаков; существует целая иерархия - от ученых бонз, пишущих передовые статьи, до новичков, которые болтаются повсюду и поставляют "хлеб насущный" для отдела городской хроники и происшествий.

В больших, солидных газетах наибольший вес имеют, конечно, политические обозреватели.

Политические обозреватели, или "деятели", или "политики", существуют в двух ипостасях: иностранные и внутриполитические. Иностранные как-то возвышеннее и благороднее, но их принимают не совсем всерьез. Они обычно не посвящены в высокие тайны и не располагают конфиденциальной информацией из высших сфер, зато отличаются тем, что создают себе идейную концепцию, под которую подгоняют потом все события на международной арене, занимая по отношению к ним положительную или отрицательную позицию. Как правило, иностранные обозреватели проникнуты скептицизмом и часто подчеркивают, что нужно "выждать дальнейшего хода событий".

Внутриполитические обозреватели, наоборот, более напористы и менее сдержанны. Они на "ты" со многими депутатами парламента, сенаторами и даже министрами и лихорадочно гоняются за кулуарной и частной информацией, которую, разумеется, нельзя дать в печать, но без которой обозреватели не могут спокойно уснуть. Внутриполитические обозреватели, в отличие от иностранных, с некоторым пренебрежением относятся к идеологическим концепциям и судят о политике скорее в плане личных отношений и конъюнктурных интересов политических деятелей.

Оценки их зачастую довольно циничны, и о деятелях они отзываются весьма фамильярно. Однако стоит им взять в руки перо (или сесть за машинку), как они до краев наполняются столь благородной и убедительной мудростью, что каждый сознательный читатель невольно думает, как прекрасна была бы жизнь, если бы правительство руководствовалось этими статьями и мнениями.

У внутриполитических обозревателей тоже существует несколько рангов: обозреватель палаты депутатов стоит выше сенатского, автор воскресных передовиц выше автора передовиц, печатающихся по будням. Но все они бодро несут бремя своего особого достоинства и ответственности по сравнению с остальным газетным людом: они редакционные тузы и гранды, из их рядов нередко выходят политические деятели.

Экономический отдел в наше время стоит на втором месте, сразу после политического. Хотя едва ли ктонибудь из сотрудников редакции лично заинтересован в операциях фондовой биржи или в динамике оптовых цен, но считается, что кто-то эти материалы читает и, следовательно, они газете нужны. Экономический отдел - обычно самый тихий в газете. Комната его забита комплектами годовых отчетов, статистических обзоров, бюллетеней, экономических справочников и прочими бумажными наносами. Сотрудники отдела все это ревниво хранят. Когда-нибудь все эти горы на них обрушатся, и никто не откопает кх бренные останки. Но экономические обзоры все равно будут появляться в газете, а груды вестников и статистических обзоров по-прежнему накапливаться в комнате отдела... Такой уж это тихий и надежный отдел.

Серьезное волнение в нем настает, когда возникает угроза большого выступления министра финансов или другого экономического кудесника. Тогда "экономисты" вылезают из-под своих бумаг и жалобно просят напечатать это выступление полностью, а все прочее лучше выкинуть. В остальное время они живут тихо и спокойно и даже, в отличие от других журналистов, не намекают с таинственным видом, что "им все ясно", что они-то "знают, что за всем этим кроется", что "можно было бы многое порассказать такого..." и т. д. В довольно взбалмошной и легкомысленной редакционной среде "экономисты" производят почти солидное и умиротворяющее впечатление ученых мужей.

Отдел культуры (или просто "культурники", "ученые", "белоручки", "милостивые государи") носит менее устоявшийся характер, да и не считается полноценной журналистикой; это скорее украшение газеты и некий заповедник индивидуальностей. В газете он представляет и ревниво оберегает дух свободы и независимой критики; обычно это проявляется в том, что каждый "культурник" более или менее придерживается личных взглядов. Поэтому материалы отдела культуры, как правило, не имеют почти ничего общего с тем, что называют "основной линией газеты". Отдел культуры состоит из рецензентов по литературе, музыке, театру и изобразительному искусству. Рецензенты, которые пишут на эти темы "развернутые статьи", называются уже не рецензентами, а критиками. По большей части они проникнуты обоснованной неприязнью к каждому, кто задает им работу тем, что пишет книги или ставит пьесы. Особенной страдой для них бывают юбилеи и смерти выдающихся деятелей культуры. По характеру они похожи на гимназического учителя латыни, который говорит о себе: "Я строг, но справедлив". Жизнь они ведут, в общем, недружную и не типично редакционную.

Совершенно иной дух царит в Отделе спорта, или у "спортсменов", - дух силы и мужественной собранности. Этим отделом обычно ведает человек, который в прошлом действительно усиленно занимался какимнибудь спортом, например футболом. За это он расплачивается сейчас тем, что должен быть знатоком конькобежного и лыжного спорта, фехтования, бокса, тенниса, бега, метания диска, плавания, планеризма, гребли, баскетбола, стрельбы, скачек, хоккея, велосипедной езды, автомобилизма, авиамоделизма, стрельбы из лука и нескольких десятков других видов спорта.

Такой широкий спортивный диапазон заставляет его проводить большую часть времени в редакции, толстея и принимая визиты ярых спортсменов, которые приносят ему сведения о всевозможных состязаниях, матчах, соревнованиях, гонках, многоборьях, финалах, полуфиналах и т. д. Его комнатка вечно переполнена плечистыми и длинноногими весьма закаленными молодыми людьми, которые, наверное, в свое время сами станут заведовать отделом спорта и принимать у себя юных спортсменов. Но чем все это когда-нибудь кончится - я уже не в силах вообразить.

Кроме поставки спортивного материала, спортивный редактор обычно олицетворяет в редакции дух бравого оптимизма, рыцарства и прочих мужских достоинств. В глубине души он ярый болельщик "Спарты" или "Славии", но прячет это за благородной заботой о честной игре и верой в высокую нравственную миссию настоящего спорта. Он не скрывает при этом, что ему ясны глубоко прискорбные тенденции в нынешнем спорте, и уж он бы об этом написал, если бы можно было...

Судебный хроникер, или "судебник", поставляет отчеты "Из зала суда". Предполагается, что он должен бывать на всех судебных заседаниях и излагать читателям то, что там слышал. Но так как судебных разбирательств много и человек не может быть сразу на всех, чтобы выбрать самое интересное, то возникла своеобразная биржа, где судебные хроникеры обмениваются отчетами. Один принесет "брачного афериста", другой "мошенническую банкирскую контору", третий казусное дело о том, как пани Нетолицкая поссорилась с пани Вореловой, и так далее.

Отдел "Из зала суда" должен печататься и в период судебных каникул, иначе читатели останутся недовольны. Поэтому на "бирже" появляются и вымышленные судебные казусы, которые отличаются от подлинных тем, что они интереснее.

Судебный хроникер - человек характера желчного и слегка цинического, отчасти, видимо, оттого, что из зала суда он вынес довольно безотрадные впечатления о человеческой натуре, а главное потому, что, хотя читатели (и особенно читательницы) охотнее всего читают его материал, отдел "Из зала суда" не получает достойного, по его мнению, места в газете. Кроме того, судебный хроникер всегда знает наперед, какой процесс чем кончится, ибо ему известны характеры судей: этот особенно свиреп к браконьерам, тот никогда не спустит растратчикам и так далее. Характерная черта судебного хроникера - весьма низкое мнение о справедливости на этом свете, а также о полиции, сыщиках, адвокатах, свидетелях, преступниках и вообще о всех людях.

Городская хроника, то есть то, что поставляется "поденщиками" и репортерами, - далеко не простая тема. Сюда относится все, что произошло в городе и окружающей вселенной, в том числе и все, что входит в тематику вышеперечисленных отделов, то есть собрания и торжества, полицейская хроника, происшествия и городские события, первые грибы на городском рынке и похороны видных деятелей, бури и наводнения, светская хроника и разные скандалы, собрания акционеров и членов всяческих союзов, демонстрации, манифестации и пожары, открытие памятников, интервью со знатными иностранцами, вернисажи и т. д. Работу обычно надо как-то разделить; и вот один репортер занимается преступлениями и полицейской хроникой и поддерживает тесный контакт с городской полицией, и тогда он невысокого мнения о сельской жандармерии, или, наоборот, состоит в наилучших отношениях с "нашими бравыми служаками сельскими" (и тогда весьма критически отзывается о полиции); все зависит от того, где ему охотнее дают сведения. Хороший полицейский хроникер быстр, как ветер, полицейских называет не иначе, как "наши ребята", отличается детективными наклонностями и умеет проникнуть куда угодно.

Другая область городской хроники - это коммунальные вопросы, начиная от заседаний муниципалитета и кончая плохим состоянием общественных уборных.

Далее, есть репортер, который занимается главным образом информацией по социальным вопросам - о собраниях рабочих и служащих, о вопросах трудоустройства, о разных организациях, союзах, объединениях, кооперативах, палатах, синдикатах, комиссиях и комитетах.

Что касается кино, то оно находится на стыке между "Городской хроникой" и "Культурой". Как видим, у городской хроники нет точных границ, и вообще редакцию можно было бы разделить на две категории: статейщиков, которые длинными фразами пишут длинные статьи, и хроникеров, дающих в телеграфном стиле краткие заметки.

Внешнюю орбиту редакции составляют так называемые "внештатники"; в их ведении специализированные отрасли, вроде шахмат, филателии, охоты. Это не журналисты по профессии, в редакции у них обычно нет даже своего стола, и материал они робко сдают ночному редактору. Они энтузиасты своего дела; больше всего их огорчает, если в газете появляется материал по их специальности, данный кем-то другим и потому содержащий множество "вопиющих ошибок и некомпетентных высказываний", которые "обязательно надо было исправить".

Другой тип более или менее регулярно сотрудничающих "внештатников" это так называемые ".авторитеты". Среди них немало профессоров, министров и других видных деятелей. Они пишут передовицы в особо торжественные дни, высказываются по просьбе редакции на разные специальные темы, интересующие в данный момент общественность, или отвечают на заданные вопросы. У каждой газеты есть свои "авторитеты"; их круг определяется отчасти партийной принадлежностью газеты, отчасти тем, что "авторитет" А. не может "из научных соображений" писать в газету, где помещают статьи "авторитета" Б. Несмотря на это, мнения "авторитетов" зачастую расходятся с .так называемым курсом газеты. На счастье, в большинстве случаев этого никто не замечает.

В гораздо более тесных отношениях с редакцией находятся так называемые корреспонденты с мест.

Это, во-первых, случайные корреспонденты из заштатных городков, например из Горшова Тынца или из Белой под Бездезом, а во-вторых, руководители отделений и корреспондентских пунктов в крупных городах, скажем в Пльзни, и даже за границей. Такой постоянный корреспондент дает информацию на все темы: и о политике, и об экономике, и о театре, и о модах, и об убийствах. На его попечении находится, допустим, Париж с Францией, вся Вена, весь Белград. Это как бы их удельные княжества, в которых они являются суверенными властителями. Периодически они появляются в редакции, держатся по-товарищески и долго толкуют с редактором и обозревателями о политической линии газеты, ибо каждый такой "заграничник" по прошествии некоторого времени слишком привыкает к порученной ему стране и теряет, как говорится, контакт с газетой. Это возобновление контакта бывает довольно утомительным и продолжается до утра, после чего заграничный корреспондент спешно уезжает отсыпаться в свою "заграницу".

Таковы, в общем, составные части газетной редакции.

Надо бы сказать и об информаторах, которые сами не пишут, но приносят в редакцию разные конфиденциальные сведения - одни исходя из общественных, другие - из личных интересов; "может быть, вам подойдет", - доверительно говорят они.

Упомянем еще об информационных агентствах и прессбюро, на материалы которых подписываются газеты. Ныне значительная часть газетного материала уже не пишется в редакции, а покупается. Есть даже агентства, которые поставляют газетам рассказы, анекдоты, отчеты об экспедициях в недра Африки и газетные утки. Иногда же материал не покупается, а просто выстригается из других газет, причем это газетное браконьерство, в отличие от обычного, проходит безнаказанно и даже вошло в обычай.

Наконец каждую порядочную редакцию украшают своим присутствием секретарши и стенографистки.

Своими рукоделиями и бутылочками с молоком они облагораживают суровые будни редакционной жизни.

При них надо выражаться осторожнее, чтобы не оскорбить их слух.

Немалое значение имеют редакционные курьеры, которых иногда еще называют "кустоды": Они представляют собой элемент постоянства в редакции. Редакторы и сотрудники меняются, а курьеры остаются; они носят пиво, кофе, вестники ЧТА и ужины нескольким поколениям редакторов, переживают режимы, политические катаклизмы и всяческие превратности судьбы своей газеты и к старости, превратившись в живую летопись, рассказывают, как ходили за пивом для самого пана Гавличка[Гавличек - Карел Гавличек-Боровский (18211856)-выдающийся чешский поэтсатирик, публицист и журналист.] и чинили перья пану Неруде[Неруда Ян (1834-1891)-крупнейший чешский писательреалист и журналист.]. А когда-нибудь, друзья мои, они будут вспоминать и нас и твердить будущим газетчикам, что в наше время газета была лучше...

КАК ВОЗНИКАЕТ УТРЕННИЙ ВЫПУСК ГАЗЕТЫ

Если вы придете в редакцию утренней газеты часа в два дня, вы, возможно, застанете там двух-трех сотрудников. Один что-то сонно выстукивает на машинке, другой, задрав ноги на стол, читает журналы, третий просто сидит с видом крайнего отвращения ко всему. Секретарши и стенографистки прилежно вяжут свитеры и вполголоса беседуют, о чем - не могу сказать. В общем, оживления не больше, чем на глухом полустанке за два часа до прихода поезда. Около шести часов из наборной вылезает метранпаж и мрачно осведомляется, где же рукописи, - наборная, мол, простаивает. Ночной редактор отвечает, что рукописи нет ни одной, что для завтрашнего номера к нему не поступало ни передовой, ни международного обзора, ни фельетона, в общем ничего; и что должен быть парламентский отчет, одна большая речь, одно убийство на Жижкове[Жижков - район Праги.] и одно заседание какого-то комитета. Метранпаж заявляет, что, конечно, все это не успеют набрать, и о чем, собственно, думают господа редакторы и т. д. и т. п. Ночной редактор пожимает плечами и бурчит, что этак завтра газета не выйдет и что он охотно бросил бы все к чертям.

С наступлением вечера в редакции становится оживленнее. Сотрудники один за другим врываются в редакцию, потрясая рукописями: сегодня материала, мол, несколько больше обычного, да еще кое-что надо написать. Приходит курьер с информацией ЧТА, другой курьер привозит из парламента первую половину сегодняшнего отчета. Появляются по одному рецензенты отдела культуры со статьями о вчерашней премьере или о чем-то еще. В шесть часов пятьдесят минут поступает прискорбное известие о кончине выдающегося деятеля имярек. Секретарь кидается в архив искать некролог, но некролога нет. В семь часов метранпаж передает снизу, чтобы ему больше ничего не посылали, все равно не успеют набрать.

В семь тридцать поступают статьи от иностранного обозревателя, "экономиста", репортера по социальным вопросам, сенатского обозревателя и заведующего спортивным отделом. Все это такие сверхважные и актуальные вещи, что не напечатать их завтра было бы просто катастрофой. Ночной редактор тем временем хладнокровно жует свой ужин и предупреждает сотрудников, чтобы не пороли горячку, все равно в завтрашний номер больше ничего не войдет. В восемь вечера еще нет передовой. В восемь десять снова появляется метранпаж и язвительно вопрошает, о чем, собственно, думают господа редакторы: от отдела объявлений он получил семь столбцов материала и нечего посылать ему статьи, все равно их не успеют набрать, и так набрано уже на пять столбцов больше, чем войдет в номер. В восемь тридцать еще не получен конец парламентских прений, зато вспыхнул сильный пожар где-то на окраине города. Около девяти поступают "совершенно монопольные сенсации только для нашей газеты", и первые выпуски других газет, и начинаются лихорадочные поиски - чего в них нет и что в них есть.

Затем редакция постепенно пустеет и затихает. К запаху сосисок примешивается запах сырых гранок и типографской краски: метранпаж принес первые сверстанные полосы. Ночной редактор говорит "уф!" и меланхолически глядит в окно на безлюдные улицы.

И вот газета заматрицирована. Теперь, если бы даже пришло сообщение о конце света, в завтрашний номер оно не попадет. Точка.

"Черт возьми, - думает ночной редактор, - ну и денек выдался!"

А пока в редакции идет вся эта кутерьма, наборщики сидят у своих линотипов и усердно работают.

Линотип - хитроумная машина: на нем печатают, как на пишущей машинке, и латунные матрички букв группируются в нужной последовательности до тех пор, пока не наберется полная строчка. Тогда в них заливается горячий свинец, и получается литая строчка набора. Эти цельные строчки перевязывают шпагатом, и гранка готова. Ее "тискают" на бумагу, получается оттиск, он же "макаронина", которая прежде всего идет к корректору.

Корректоры сидят обычно в невероятно тесных и плохо освещенных каморках, не снимают с носа очков в. железной оправе и исповедуют крайний языковый пуризм. Кроме того, они ищут ошибки в неразборчивых оттисках и действительно находят большинство их.

Иногда бывает, что линотипист сам заметит свою ошибку; тогда он уже не придерживается рукописи, а наобум нажимает на клавиши, чтобы только докончить строчку, которую потом при корректуре выбросят.

Но иногда это забывают сделать, и тогда читатель видит в газете примерно следующее:

"На вчерашнем заседании английского парламента

хремьер схрдлу этаон смеаып ивбрижики сеах кррпу

премьер-министр Болдуин заявил"

и так далее. Это похоже на уэльский язык, и едва ли какой читатель дочитывает такую строчку до конца.

При каждой поправке приходится набирать и отливать целую строчку, а строчку с ошибками выкидывать, вставив вместо нее новую. Иногда бывает, что вместо строчки с ошибками правщик вынет соседнюю, правильную, и на ее место всунет исправленную.

Тогда получается:

"На вчерашнем заседании английского парламента

премьер-министр Болдун заявил что через несколь

премьер-министр Болдуин заявил, что через несколь

главу итальянского кабинета"

и так далее. Это типографский "ляп". В каждой редакции вам расскажут массу историй о том, какие у них бывали "ляпы". Иногда на типографию сваливают и "ляпы" редакционные, и в газете появляется поправка: "Во вчерашнем номере нашей газеты вкралась опечатка, искажающая смысл статьи", и т. д.

Впрочем, опечатки бывают даже полезны тем, что веселят читателя; зато авторы пострадавших статей реагируют на них крайне кисло, пребывая в уверенности, что искажена и испорчена вся статья и что вообще во вселенной царят хаос, свинство и безобразие. А по существу дело обстоит не так уж плохо. Я, со своей стороны, могу сказать, чтo среди моих статей есть и такие, в которых совсем не было опечаток. Как это случилось, ума не приложу.

Когда все статьи набраны и лежат в гранках, метранпаж приступает к верстке полос, то есть размещает гранки по страницам газеты. Иногда при этом строчки рассыпаются, и некоторые из них перепутываются. Читатели газеты получают наутро возможность поупражняться в отгадывании и ломать себе голову над тем, куда какая строчка относится. Когда сверстана целая полоса, то есть страница газеты, ее обвязывают шпагатом и отправляют в стереотип, где с нее делают оттиск на картонной массе. Этот оттиск сгибается в полудугу и отливается на металле; получаются металлические полукруглые матрицы, которые идут, наконец, "в машину", то есть монтируются на вал ротационной машины, печатающей весь тираж газеты.

Не могу вам точно описать ротационную машину.

Но если бы она стояла где-нибудь на берегу Замбези, туземные племена, наверное, принимали бы ее за божество и приносили бы ей жертвы, - такая это замечательная вещь. В центре ее разматывается бесконечный рулон бумаги, а с другого конца сыплются 53 уже готовые, сложенные экземпляры утренней газеты. Не хватает только кофе и булочки; это уж любезный читатель должен обеспечить себе сам.

ПРОЧИЕ ФАКТОРЫ

Как только газета сойдет с ротационки, она становится товаром, который нужно доставить покупателю и продать. Этим занимается экспедиция - она распределяет тираж среди газетчиков и разносчиков и рассылает его по всей солнечной системе. Тем временем отдел объявлений и подписки добывает подписчиков и объявления и вообще деньги, чтобы касса могла платить гонорары, производить разные расчеты, а главное, выдавать авансы сотрудникам.

Каждый из этих отделов с полным правом считает себя наиболее важным элементом редакционной машины. В то время как редакция почему-то полагает, что важнее всего раздобыть информацию, статьи, новости и сенсации, отдел объявлений с не меньшим основанием думает, что главное - получить для газеты побольше объявлений; а экспедиция столь же обоснованно пребывает в уверенности, что нет ничего важнее, чем доставить газету читателям.

Читатель - следующий важный фактор газеты. Вопервых, потому что он ее покупает, во-вторых, потому что в известной мере он участвует в ее создании.

В каждой редакции существует множество различных взглядов на то, чего хочет или не хочет "наш читатель". Наш читатель не хочет, чтобы его слишком много пичкали политикой, но хочет, чтобы его честно информировали о ней. Наш читатель - за смертную казнь для убийц, но наряду с этим он одобряет выступления против жестокого обращения с животными. Наш читатель любит умные рассуждения, но не меньше их и какое-нибудь веселое чтиво. В общем, все, что печатается в газетах, появляется там лишь потому, что "читатель этого требует". Правда, сам читатель об этом не заявляет, зато он часто письменно или устно высказывается о том, чего не хочет видеть в газете. "Уважаемая редакция, ежели в вашей газете будут еще печатать всякую чепуху о вегетарианских витаминах и о том, что у нас, мясоторговцев, хорошие доходы, то я вашу почтенную газету выписывать перестану, о чем и сообщаю с совершенным почтением. Владелец мясной лавки такой-то. P. S. Вашу почтенную газету выписываю уже восьмой год..." По каким-то глубоко психологическим причинам "наш читатель" значительно реже утруждает себя положительным откликом на выступления газеты.

Это такая редкость, что редакция в таких случаях на следующий день заявляет: "Мы завалены сотнями откликов, выражающих горячее одобрение всех слоев нашей читательской общественности".

Иногда бывает и так: кто-нибудь напишет в газете... ну, скажем, что он заметил померанскую славку где-то близ Брандейса, в Чехии. И вдруг ни с того ни с сего в редакцию сыплются сотни читательских писем, в которых сообщается, что померанская славка замечена также и у Пршерова, и в Милетинском округе, и в Кардашовой Ржечице, или даже у Сушице. Газета тотчас же начинает трижды в неделю писать о жизни и привычках этой птички, полагая, что читатели этого хотят. Но тут приходит одно-единственное письмо, в котором говорится, чтобы редакция бросила трепаться о померанской славке, "довольно есть других забот, лучше бы разъяснили толком новое постановление об обязательном подмесе ржаной муки. С почтением - пекарь такой-то.

P. S. Я уже девятый год выписываю вашу газету, но если у вас еще раз напишут о померанской славке, вы потеряете всех подписчиков в нашем округе, потому что ее у нас никто в глаза не видал".

Отсюда видно, что читатель газеты - существо непостижимое и угодить ему нелегко. Однако, несмотря на все эти неувязки, читатель будет по-прежнему выписывать свою газету, а для редакции высшим законом останется формула: "читатель этого требует".

И все же читатель любит свою газету. Это видно хотя бы по тому, что у нас газеты по большей части называют уменьшительными названиями; и недаром же говорят "моя газета". Не говорят ведь: "я покупаю свои слойки" или "свои шнурки для ботинок";но каждый покупает "свою газету", и это свидетельствует о личных и тесных связях. Есть люди, которые не верят даже прогнозам погоды государственного метеорологического института, если не прочтут их в своей газете. Да и сотрудники редакции, типографии и администрации как-то теснее связаны со своей работой, чем служащие многих других учреждений, Это для них "наша газета", как бывает "наша деревня" или "наша семья". Переход из одной редакции в другую - это как бы пятно на совести и всегда носит немного скандальный характер, вроде развода. Редакционная атмосфера полна фамильярности, люди газеты суматошны и немного циничны, часто поверхностны и легковесны, но я думаю, что, если бы мне было суждено вновь родиться на свет, я бы снова дал совратить себя в журналистику.

КАК ДЕЛАЕТСЯ ФИЛЬМ

Прежде чем я скажу о кино хотя бы словечко, да будет объявлено нижеследующее категорическое предупреждение: В этой книге не описана какая-либо конкретная киностудия, какой-либо конкретный киномагнат, продюссер, режиссер, сценарист или вообще деятель кино; все, что вы здесь прочтете, не относится к какой-нибудь подлинной кинокомпании, кинозвезде и вообще реальной личности, за исключением осветителей, вспомогательного персонала, статистов и другого люда, который и в кинематографии сохраняет свою абсолютную, честную реальность, как в любом другом деле.

Автор делает это предупреждение, во-первых, потому, что несомненная реальность остальных лиц в какой-то мере нарушена различными кинотрюками и фикциями, а во-вторых, потому, что фильм фильму рознь. Например, картина за триста тысяч делается совсем иначе, чем боевик за два миллиона. Только вспомогательный персонал остается, в общем, без изменений.

Однако запасемся терпением: еще не скоро зазвучит в ателье великая команда режиссера: "Внимание, начали!" До этого момента мы доберемся не сразу, если хотим описать фильм, как говорится, с самых азов.

Знающие люди утверждают, будто первооснова всякого кинофильма деньги. Мол, прежде всего должен найтись охотник всадить в это дело деньги, чтобы можно было купить и разработать сценарий, заключить договоры с режиссером, актерами и оператором, арендовать ателье и так далее. Это, положим, верно, но для того чтобы найти такого охотника, надо все время долбить ему, что вот, мол, имеется замечательный художественный сценарий, который затмит все боевики сезона и даст не меньше ста процентов прибыли. И потому волей-неволей нам приходится начать со сценария, как бы ни казалось странным, что в основе такого современного и технически совершенного продукта цивилизации, как кинофильм, лежит нечто столь древнее и технически примитивное, как литературный вымысел.

КРАТКИЕ, НО НЕОБХОДИМЫЕ ПОЯСНЕНИЯ О ЛЮДЯХ

Но прежде чем рассказать, как делается фильм, надо хотя бы приблизительно классифицировать людей, которые в большей или меньшей мере участвуют в этом деле. Вот они:

1. Люди над фильмом, или сверх фильма, влияют на него благодаря своему служебному положению.

Помимо цензуры, это - разные министерские комиссии, художественные советы и другие подводные камни, которые кинорежиссерам приходится миновать, прежде чем начать съемки,

2. Люди за фильмом, - это финансирующие его дельцы, продюссеры, президенты кинокомпаний, директора картин, коммерческие директора, еще какие-то директора, их заместители и вообще все так называемые киномагнаты.

3. Люди около фильма - хотя и не находятся на службе у кинокомпаний, но слывут превосходными знатоками кино и как-то живут этим. Их можно видеть в компании продюссеров и режиссеров, они поддерживают контакт с прессой, актерами и авторами, делают прогнозы о том, какие именно сюжеты следует сейчас снимать, чтобы фильм имел сногсшибательный успех, отыскивают сюжеты, а иногда даже сами создают чтото полезное, например, пишут сценарии; при этом они всячески стараются показать, что делают это из чистой любви к искусству.

4. Люди фильма - это те, кто действительно делает кинофильм: сценаристы, режиссеры, операторы, актеры и прочие, вплоть до вспомогательного персонала. О них мы еще поговорим.

5. Наконец есть еще люди вне кинематографии; к ним обычно принадлежит и автор экранизируемого произведения.

ПОГОНЯ ЗА СЮЖЕТОМ

Киносюжет своеобразен тем, что за ним всегда бывает страшная гонка. Сюжет этот никогда не рождается, скажем, в такой обстановке: сидя у камина, один собеседник говорит другому: - Знаете что? Если вам когда-нибудь придет в голову хороший сюжет для фильма, напишите, и мы потолкуем об этом.

Это не соответствовало бы специфике кино. Специфика кино повелевает гоняться за киносюжетом сломя голову. Сюжет нужен завтра. Он нужен сию минуту! И нужен в совершенно диком, так сказать первозданном, состоянии. Если бы сюжет сам, как ягненочек, явился в ателье и сказал: - Вот он - я!

Его бы, наверное, изгнали с бранью и криками:

- Чего вам тут надо?!

Ибо правила игры требуют, чтобы сюжет был изловлен, живым или мертвым, в заповедниках внефильмового мира. Его надо с победными кликами притащить в ателье, как охотничью добычу. Сюжеты надо подстерегать. Их надо открывать, как Колумб Америку. За ними снаряжаются экспедиции в непроходимые дебри литературы, театрами даже действительности. Чтобы сюжет стал подходящим для кино, он должен, как правило, отвечать следующим требованиям:

а) по возможности уже иметь успех в виде книги или пьесы.

Чем больше успех, тем желательнее такой сюжет для кино;

б) по возможности содержать в себе нечто оригинальное и новое, о чем еще не было фильма, например, влюбленного трубочиста или водолаза;

в) наряду с этим по возможности быть как можно более похожим на фильмы, которые в последнее время давали хорошие сборы;

г) совершенно обязательно в нем должны быть ведущие роли для актрисы А. и актера Б.;

д) актриса А. должна по возможности играть роль "шаловливого бесенка", в точности такую, как она уже сыграла в нашумевшей кинокомедии "У Нанинки есть жених". А роль актера Б. должна иметь по возможности минимум разговорного текста, так как актер Б. вообще разговаривать не умеет. Впрочем, все это может исправить штатный сценарист;

е) по возможности должна быть какая-нибудь фабула, которую потом сценарист перекроит до неузнаваемости или заменит другой;

ж) действие должно происходить в каком-нибудь необычном и живописном месте, причем сценаристу предоставляется право вставить туда роскошный салон, феерическую спальню, бальный зал и другие киноприманки, о которых говорится, что "зритель этого требует";

з) должен быть заманчивый заголовок;

и) должно быть "что-то", о чем говорилось бы с выразительным прищелкиванием пальцами: "В этой картине что-то есть" и "Это типичное то";

к) должна быть "высокопрогрессивная" или "высокохудожественная" тенденция, но при этом - не правда ли? - "следует считаться со вкусами и пожеланиями широкой публики";

л) сюжет должен быть, как говорят, "киногеничным". Это качество возникает в сюжете сразу же после того, как кто-нибудь из видных киношников, по внезапному наитию, объявит, что "из этого сюжета можно сделать грандиозный фильм".

Если прибавить сюда еще целый ряд таинственных пунктов от "м" до "я", то станет ясно, что далеко не каждый сюжет становится киносценарием. Настоящий полноценный киносценарий немыслимо создать нормальным творческим путем. Он возникает только в результате загадочного совпадения обстоятельств, которое просто невозможно предусмотреть или искусственно воспроизвести.

ЧЕТЫРЕ КИНОСЮЖЕТА

Наверное, вы видели в кино охоту на тигров или тюленей. Если бы создали сценарий об охоте за киносюжетом, он, вероятно, выглядел бы так (все авторские права, в частности право на экранизацию, заявлены и охраняются законом):

1. "Крупная ставка", Бедная заснеженная мансарда. Писатель Ян Дуган нянчит малолетнего сына.

Эта идиллия нарушена резким стуком в дверь.

- Войдите! - говорит писатель, хватаясь за сердце.

Входит почтальон. (Артист Пиштек.)

- Господин Дуган?- осведомляется он добродушно.- Вам телеграмма. Может быть, наконец, получите какие-нибудь деньги.

Писатель грустно усмехается (крупный план) и нетвердою рукою вскрывает телеграмму. Читает. На экране текст:

предлагаем сто миллионов за право экранизации вашего романа крупная ставка тчк немедленно телеграфируйте тчк альфафильм

Ошалевший от счастья писатель Ян Дуган теряет сознание. За окном пение птиц, весна. Опомнившись, Дуган торопливо строчит ответ:

согласен тчк ян дуган тчк

Затем он подходит к колыбельке своего сына и говорит с чувством:

- Шесть лет назад я кровью своего сердца написал "Крупную ставку" роман о всепобеждающей любви. Мир тогда не понял меня, сыночек, и только сейчас меня открыли. Передо мной слава, яркая жизнь. Кино! Какое это чудо, двадцатого, века! Наконец-то я куплю тебе соску, а Марушке зимнее пальто на вате.

Снова стук. В каморку входит Киношник, - один из "людей около фильма".

- Я привел к вам директора Альфафильма подписать договор на вашу "Крупную ставку". Потрясающий сюжет! Моя лучшая находка за двадцать лет работы в кино. Крупная ставка, ипподром, кровные скакуны - великолепный антураж для фильма!

- Скакуны? - заикается удивленный автор. - Какие скакуны?, - Ну, которые на бегах. Ведь ваша "Крупная ставка" - это ставка в тотализаторе, а? Действие происходит на бегах, не правда ли?, - Ничего подобного... бормочет Ян Дуган.Крупная ставка - это любящее сердце, понимаете? О бегах там нет ни слова...

Директор Альфафильма обращает вопрошающий взгляд на Киношника.

- Значит, это не о лошадях? - удивляется тот.Смотрите-ка, а я и не заметил. Но это неважно. Наш сценарист вставит все, что нужно: бега, тренировку, интриги, тотализатор и прочее. Это мы все устроим. Знаете что? Ваш герой поставит все деньги на аутсайдера...

- Но мой герой бедняк, у него совсем нет денег,-защищается автор.

- Все равно. В киноварианте у него должны быть деньги. Зритель хочет видеть роскошную холостяцкую квартиру. Мы не пожалеем денег на постановку. Ни о чем не беспокойтесь, это уж наше дело. В остальном мы, разумеется, будем строго придерживаться вашего сюжета.

(Затемнение.) Из затемнения появляется сценарист с либретто в руках.

- Превосходный сюжет! - говорит он Яну Дугану. - Но надо его как следует кинематографически разработать. Иначе публика не поймет, что это за "Великий вопрос", правда?

- Какой вопрос? - осмеливается спросить автор.

- Ну, ведь фильм называется "Великий вопрос". Разве нет? - удивленно поднимает брови сценарист.

- Не вопрос, а ставка. Ставка!-стыдливо поправляет автор.

- Ах, вот оно что, - удивляется сценарист. - А я прочел "вопрос"... Но это неважно. Я вам под этот заголовок сделал потрясающий новый сюжет. Будете довольны, сударь. Дело обстоит так. Владелец скаковых конюшен терзается вопросом: верна ли ему жена. Вот он, великий вопрос! Потом он узнает, что на крупнейших бегах она ставит на его лошадей... и выигрывает огромные деньги, а с ними и счастье. Понятно? Вот это сюжетик, а?, Теперь он принял киногеничныи вид!

(Затемнение.)

Из диафрагмы появляется кинорежиссер со сценарием в руке.

- Наш сценарист - осел! - недовольно объявляет он. - Во всем фильме нет ни одной порядочной любовной сцены. Пришлось мне все переделать. Она должна бежать с Фредом...

- С каким Фредом? - робко осведомляется Дуган.

- С тем, которого я туда вставил... Должен же там быть любовник, если фильм называется "Великая любовь". А?

- "Крупная ставка[1 Игра слов - в чешском языке слова "ставка", "вопрос" и "любовь" - sazka, otdzka, ISska - созвучны/ (Прим. перев.) ]", поправляет автор.

Кинорежиссер бросает взгляд на обложку либретто.

- "Крупная ставка"? Гм... А здесь похоже на "Великую любовь"'. Слушайте-ка, "Великая любовь"- это лучше. Публика просто кинется на этот фильм.

(Затемнение.)

Из затемнения появляется автор Ян Дуган, сидящий в роскошном кабинете. На коленях у него упитанный белокурый ребенок, в зубах сигара.

- Видишь, сыночек, - бормочет он удовлетворенно, - наконец-то поэтическое произведение твоего отца получило заслуженное признание.

2. "В разгар лета". Скромная старушечья комнатка, наполненная девичьими сувенирами. Престарелая романистка Мария Покорная-Подгорская, почти не сходя с кресла, в котором сиживал еще ее покойный батюшка, смиренно дожидается кончины от старости. Энергичный звонок. Старая верная служанка Магдалена испуганно докладывает: "Там какой-то господин, барышня!"

- Проси, - вздыхает писательница и высохшей рукой поправляет убранные на старинный лад седые волосы.

Упругой походкой входит Киношник с портфелем в руке. Низко кланяется.

- Разрешите поздравить вас, милостивая сударыня. Наша первоклассная кинокомпания Бетафильм намерена приобрести право экранизации вашего замечательного романа "В разгар лета".

- "В разгар лета"? - шепчет мадемуазель Покорная-Подгорская. - Я написала его... о боже, уже пятьдесят лет назад. Безвозвратно ушли те годы!

"В разгар лета"!.. - В глазах престарелой романистки блестят слезы. (Крупный план.) - Знаете ли вы, что это была сказка моей юности? Я проводила каникулы близ деревни Н., на старенькой мельнице в лесу... До сих пор мне слышится стук мельничного колеса, шелест леса и журчанье потока...

- Великолепный звуковой эффект, - соглашается Киношник.

Писательница продолжает, слегка смутившись:

- Стройный молодой лесовод из имения графа М. частенько встречался мне, когда я ходила собирать цветы. Не подумайте, что он отважился заговорить со мной, о нет, тогда люди еще не были такие... Но моя творческая фантазия создала на этой основе повесть любви горожанки Ярмилы и молодого охотника. "В разгар лета"! Да, да! Мне хотелось, чтобы эта целомудренная история была проникнута дыханием лесных полян...

- Вот именно! - с восторгом подхватывает Киношник. - У нас как раз пустует график натурных съемок на июль. А публике, сударыня, сегодняшней публике, уже надоели нынешние напряженные сюжеты. Она хочет романтики, хочет поэзии, хочет возврата к природе. Видели вы наш фильм "Сказка весны"?

- Я никогда не бывала в кино, - сознается старая дама.

- Грандиозный успех! Зрители хотят видеть любовь. "Не приставайте к нам с проблемами, - говорят они, - в кино мы хотим отдохнуть". В "Сказке весны" у нас тоже фигурирует девушка из города. Ее зовут Маринка, и она живет у дяди - старенького сельского священника. За ней ухаживает молодой учитель и играет ей на скрипке. Там есть замечательное место, когда Маринка купается и кто-то крадет ее платье. Дядя вынужден послать ей свою сутану, чтобы Маринка могла вернуться домой. Сплошной хохот. В вашем фильме тоже должна быть хоть одна сцена, где Ярмила купается в лесной заводи. Это будет роскошный кадр!

- Это обязательно? - потупя глаза, спрашивает романистка. - Мы в наше время не купались в заводях, сударь. Мы были не такие...

- Ну, что-нибудь там должно быть во вкусе широкой публики, - тоном знатока заявляет Киношник. - Например, Ярмила кормит на мельнице цыплят и ласкает поросенка, взяв его к себе на колени. Такие кадры всегда имеют успех. А этот ее охотник будет трубить в рог и петь у нее под окном. Все это придаст фильму подлинную поэзию лета и природы. "В разгар лета" отличное название! Вы себе не представляете, сударыня, что мы с этим сюжетом сделаем!

(Диафрагма.)

Престарелая писательница Покорная-Подгорская радостно оживилась. Перебирая свои старые письма и засушенные цветы, она беседует с верной Магдаленой.

- Уже сентябрь, - говорит она. - Скоро выйдет на экран мой фильм "В разгар лета". Ты только подумай, добрая Магдалена, я вновь увижу свою молодость, старую неумолчную мельницу близ селенья Н., узенький мостик, по которому я ходила с охапками цветов. Очень интересно, каков будет в фильме этот молодой охотник... боюсь, Магдалена, как бы он в своих чувствах не зашел слишком далеко... Ах, Магдалена, как это замечательно - увидеть наяву свои самые сладкие грезы!

(Диафрагма.) (Крупным планом.) Высохшая рука престарелой романистки отрывает на настенном календаре листок "30 ноября".

(Диафрагма.) (Крупным планом.) На календаре дата "27 января".

Под календарем сидят Покорная-Подгорская и Киношник. Последний с сожалением пожимает плечами.

- Ну да, нам пришлось немного передвинуть график. В июле не нашлось свободного режиссера, в августе оператор был занят на других съемках, в сентябре не было нужных актеров. Но на той неделе, сударыня, мы обязательно приступим к натурным съемкам.

- Но ведь уже зима, -робко возражает писательница. - Не цветут лужайки, застыл поток...

- Да, и потому нам пришлось немножко переделать сценарий. Фильм теперь называется "В горах - вот где потеха!" - и действие его будет происходить в роскошном горном отеле и на лыжных прогулках. Публика, знаете ли, любит светскую жизнь. Вашу мисс Дэзи... эту вашу городскую девушку мы сделаем дочерью американского миллионера, а охотника преобразим в инструктора лыжного спорта. Там будет отменная сцена - как он ночью, крадучись, ретируется из ее спальни. Вот тогда получится "типичное то". Вы будете в восторге, сударыня, от того, как мы творчески реализовали ваш превосходный поэтический сюжет.

(Титр "Покойной ночи!")

3. "Ступени старого замка". Карловы Вары. Маститый писатель Ян Кораб прохаживается вдоль колоннады и выпивает третью кружку воды, ибо в результате своего натуралистического метода он нажил болезнь печени. Над колоннадой появляется самолет и, сделав крутой вираж, сбрасывает двух парашютистов.

- Достопочтенный мэтр! - кричит один из них, даже не успев приземлиться. - Разрешите представить вам директора компании Гаммафильм. У пас есть для вас замечательное предложение.

Второй парашютист ухмыляется, показав сорок шесть золотых зубов, и протягивает писателю громадную ладонь.

- Какое предложение? - осведомляется Кораб.

- Блестящее! Насчет сценария. Что, если бы к завтрашнему дню вы написали нам сценарий под названием "Ступени старого замка"!

- Гм... А почему именно "Ступени старого замка"? ["Ступени старого замка" - название старинной улички в районе Града - пражского Кремля, откуда открывается вид на Прагу.]

- В этом для нас вся суть. Представьте себе панораму Праги, малостранские черепичные крыши, пусть даже с трубочистом или котом... и у вас сразу возникает сюжет. Например, что-нибудь из жизни классика Махи...[ Маха Карел Гинек (1810-1836)-крупный чешский поэтромантик.] или любовная идиллия эпохи революционного сорок восьмого года. Грандиозно, а? Такой материал таит в себе безграничные возможности!

- Не знаю, - ворчит маститый писатель. - У меня есть другой киносюжет. Что вы скажете, если поставить фильм из жизни сборщиков хмеля!

- Блестящая идея!-восклицает первый визитер.- Такого сюжета в кино еще не было. Что скажете, господин директор?

- Э-э-гм... - говорит магнат.--Разумеется. Конечно. Только он должен называться "Ступени старого замка".

- Ничего не выйдет, - возражает писатель. - На Ступенях старого замка не растет хмель.

- Пустяки! - жизнерадостно возражает первый посетитель. - Можно сделать так: сборщики хмеля едут посмотреть Прагу. Там к одной из сборщиц подходит поэт Маха... или молодой астроном Штефаник[...молодой астроном Штефаник... - Чапек имеет в виду Милана Растислава Штефаника (1880-1919), министра обороны в первом чехословацком правительстве, созданном в 1918 году; по образованию Штефаник был астрономом.] и она поет песенку о Праге. А! Замечательно! Поздравляю вас, уважаемый мэтр!

- Подождите, - возражает мэтр, - я имел ввиду другое. Это должна быть драма безумной любви. Сборщик хмеля задушит свою возлюбленную...

- Ага! Чрезвычайно эффектно! А не может ли он задушить ее на Ступенях старого замка? А внизу виднеется, знаете, панорама Праги - черепичные крыши...

- Нет, не может. Он задушит ее в зарослях хмеля и потом ночью убежит...

- ...На Ступени старого замка! Превосходно!

- Слушайте, что вам так дались эти ступени?, - В них все дело. Замечательное название. Вы не представляете, как оно будет притягивать зрителя.

- Но мой фильм должен называться "Хмель".

- Извините меня, уважаемый мэтр, - это нам не подходит. Нам нужно снимать фильм "Ступени старого замка".

- Но почему?

- Видите ли, какая неприятная история. В прошлом году режиссер Кудлих сказал нам, что у него есть замечательный сюжет для фильма с таким названием. У него, мол, уже и сценарий готов. Мы немедленно разрекламировали его как наш очередной боевик. Тем временем подлый Кудлих удрал в Голливуд вместе со своим сюжетом. А у нас этот фильм уже запродан авансом в пятьсот кинотеатров. Пятьсот договоров на фильм "Ступени старого замка", вот в чем дело! Величайший боевик сезона! На той неделе должны начаться съемки. Вот мы и решили, что это было бы очень подходящее предложение для вас.

(Диафрагма.) Из затемнения - плакат с надписью:

"СТУПЕНИ СТАРОГО ЗАМКА"

Боевик по сценарию Яна Кораба.

Музыка Фреда Мартен.

(Затемнение.)

4. "Потерпевшие крушение". Писатель Иржи Дубен, пошатываясь, входит за кулисы. Он ошеломлен овациями зрителей, смотревших сейчас премьеру его социальной драмы "Потерпевшие крушение". Да, эта вещь хватает зрителей за душу!

- Позвольте, позвольте! - слышится чей-то зычный голос, и за кулисы проникают двое людей.

- Разрешите представить вам директора компании Дельтафильм! - Четыре руки потрясают правую и левую руки Дубена. - Замечательно, грандиозно! Ваша пьеса должна быть экранизирована!

- Она просто создана для кино!

- Какая острота социальных конфликтов!

- Какая глубокая правда жизни!

- Какой воинствующий гуманизм!

- Здесь нельзя менять ни одного слова! Настоящая библия!

- Кино понесет ее в самые глухие уголки страны!

- Что страны - во все концы света!

- По всей вселенной! Ручаюсь за это! Господин автор, вы не должны заключать соглашения ни с кем, кроме Дельтафильма.

- Мы создадим эпохальный фильм.

- Договор можно подписать хоть сейчас!

(Проходит месяц.)

Сценарист. Я не изменил ни слова. Но, с учетом специфики кино, нам пришлось...

гм... кое-что добавить.

Автор. Добавить?

Сце н а р и с т. Д-да... Чтобы действие не происходило при одной и той же декорации. Одна сцена, например, разыграется на озере...

Автор. На озере?

Сценарист. Да, на озере. Чрезвычайно благодарная натура. А другая сцена будет на рельсах, по которым мчится экспресс...

Автор. Экспресс? А зачем?

Сценарист. Чтобы было больше движения, динамики. И еще одна сцена будет на балконе замка...

Автор. Какого замка? Там нет никакого замка!

Сценарист. Замок необходим. Такие кадры - ракурс снизу - чрезвычайно эффектны. В остальном же мы не изменим ни одного слова.

(Проходит неделя.)

Режиссер. Ансамбль для вашего фильма мы подобрали превосходный. Главную роль революционера будет играть Гарри Подразил.

Автор. Гарри Подразил? Этот любовник? А не слишком ли он молод для такой роли?

Режиссер. Это верно, но публика его любит. Роль мы для него немного подправим.

Автор. А кто будет играть его чахоточную дочь?

Режиссер. Она не будет его дочерью. Она будет его любовницей и дочерью фабриканта.

Автор, Зачем?.

Режиссер. В социальном фильме так надо. Чтобы показать контрасты между нищетой и роскошью. Публике нравится видеть на экране жизнь богачей. Да, так вот эту дочь будет играть... (Шепчет имя.) Здорово, а? Разумеется, ее роль надо сделать главной. Она будет водить гоночное авто и ездить верхом... Надо будет для нее написать несколько добавочных сцен. В остальном же в вашей пьесе не будет изменено ни слова.

(Проходит две недели.)

Режиссер. Мне доверительно сообщили, что цензура не пропустит некоторые слишком тенденциозные диалоги. Надо будет их смягчить.

Автор. Но ведь в театре...

Режиссер. К сожалению, в кино цензура строже. А одно лицо из министерства торговли высказало мнение, что конец уж очень трагичен. Нам намекнули, что этому герою-революционеру следовало бы в конце концов жениться на дочери фабриканта и чтобы их уста слились в долгом поцелуе.

Автор. Но это противоречит всему духу моей пьесы!

Режиссер. М-да... но нам нужно считаться с этими людьми. В остальном же в вашей пьесе не будет изменено ни слова.

(Проходит неделя.)

Настойчивый господин. С вашего позволенья, господин Дубен... Я, видите ли, представляю финансистов, которые связаны с Дельтафильмом, поэтому я позволил себе обратиться к вам. Нам всем важен не только финансовый успех вашего фильма, но также и его моральные... и художественные достоинства, не правда ли? Главное, это художественные достоинства. Поэтому мы решили предложить вам... в интересах вашего фильма... чтобы вы учли, что его художественный эффект может быть... до некоторой степени снижен... революционной тенденцией... Не так ли? Мы думаем, что было бы лучше, если бы ваш герой... был не пролетарием... а, например... гениальным изобретателем. Очень просто: гениальный изобретатель, и все. Он мог бы спасти эту фабрику... снова развернуть производство... и в конце концов было бы видно, как счастливы рабочие, что фабрика снова работает и процветает. В остальном в вашей талантливой пьесе не было бы изменено ни слова... Мы лишь из чисто художественных соображений...

(Проходит месяц.)

Режиссер (у телефона). Да, знаю, это превосходная сцена, но слишком длинная. У нас герой скажет только две фразы, но они будут сильными, выразительными. Ручаюсь вам, этого достаточно. В этих двух фразах будет все, вся эта социальная направленность и всякое такое... Да, да, скоро выпускаем на экран. Вы будете довольны, вот увидите. Ведь в остальном в вашей пьесе не изменено ни слова...

(Проходит месяц.)

Режиссер (у телефона). Да, да, да. Уже заканчиваем монтаж. Что? Те две фразы? К сожалению, их при монтаже пришлось выпустить, они тормозили нарастание действия. Но это совсем незаметно, вот увидите! Вы и не узнаете своей пьесы, так она теперь эффектна!

(Затемнение.)

ОТ СЮЖЕТА К СЦЕНАРИЮ

Как видно из предыдущего изложения, путь от сюжета к готовому фильму долог и тернист. Вначале существует только литературный сюжет, чаще всего в виде книги или пьесы. Для того чтобы этот сюжет мог проскользнуть в мир фильма, он должен сжаться до нескольких страниц текста, именуемых либретто.

Либретто - это краткое изложение, в котором опущено все второстепенное... и все основное тоже. Его также называют "сюжетный скелет", видимо для того, чтобы отразить обычное смертоубийственное обращение с сюжетом; живое слово попадает в фильм только в посмертной и, так сказать, препарированной форме "сюжетного скелета". Этот старательно вываренный и высушенный остов поступает в дальнейшую обработку, в результате которой получается литературный сценарий.

Литературный сценарий возникает прямо противоположным путем: образцово препарированный скелет сюжета снова начинает обрастать мясом подробностей, эпизодов, диалогов и других деталей, которые должны создать впечатление развернутого действия. Но это мясо уже особое, кинематографическое: литературный сюжет излагается так называемыми средствами кино.

Например, герой, перешедший из книги на экран, уже не может просто вспоминать свою возлюбленную; он должен "трясущимися руками закурить папиросу, быстро встать и подойти к окну" или что-нибудь в этом роде. В равной степени для кино не годится голое утверждение, что сердце героини разбито; вместо этого она должна "медленно брести осенним парком, где деревья роняют листья то на одинокую аллею, то на статую Амура". Персонажи кино не имеют права чтонибудь просто подумать, - они должны произносить все вслух с условием, что это будет не очень длинно.

Они могут куда-нибудь шагать или "украдкой смахивать набежавшую слезу", могут даже писать письмо, но это должно делаться с рекордной быстротой, чиркчирк - и готово. Для кино существует лишь то, что можно видеть или слышать. Выражаясь научно, сценарий есть перевод образов на язык действия; говоря практически, сценарий есть насилие над сюжетом с целью превратить его в нечто такое, на что зрители могут, ни о чем не думая, смотреть в течение двух часов. В сценарии должно быть особенно предусмотрено, чтобы декорации менялись достаточно часто, ибо зритель все время хочет новизны, - но опять-таки не слишком часто, ибо каждому, известно, что декорации обходятся в копеечку, а на натурные съемки уходит пропасть времени. Вот почему сценарий можно также назвать такой обработкой сюжета, когда все направлено к тому, чтобы съемки заняли не более двух недель и обошлись не дороже той суммы, которую кто-то согласился выбросить на данный фильм.

Только из литературного сценария возникает следующая стадия, то есть уже настоящий киносценарий.

Его получают путем тщательной разбивки литературного сценария на отдельные маленькие кусочки-кадры, и процесс этот называется раскадровкой. Чем больше кусочков, тем лучше считается сценарий разработанным. Например в литературном сценарии сказано:

"На придворном балу принцесса Амалия заметила молодого гвардейца и почувствовала к нему симпатию.

Она роняет платок, молодой гвардеец подбегает и поднимает его, за что вознагражден разрешением поцеловать ручку принцессы".

В киносценарии эта сцена выглядит примерно так:

Сцена 17 ПРИДВОРНЫЙ БАЛ 164. Бальный зал в королевском дворце.

Танцующие пары. (Общий план.) 165. Аппарат приближается, проезжает вдоль рядов танцующих.

166. Оркестр, играющий на эстраде. (Панорама.) Музыка.

167. Толстый флейтист. (Средний план.) 168. Два генерала наблюдают за танцующими.

169. Один из генералов вытирает лоб носовым платком. (Крупный план.) Жарища, а?

170. Другой генерал вытирает лысину.

171. Первый генерал глядит на ноги танцующих.

172. Хорошенькие женские ножки в танце.

173. Первый генерал подмигивает.

174. Второй генерал предостерегает.

175. Объектив поднимается от ножек к лицу принцессы Амалии.

176. Лицо принцессы Амалии, которая явно не слушает, что ей говорит кавалер.

Глазами она обводит зал.

(Средний план.)

177. Аппарат двигается панорамой - стоящие придворные и дипломаты, оба генерала и офицеры - и останавливается на молодом гвардейском офицере.

178. Лицо молодого гвардейца с восхищенным взглядом.

(Крупный план.)

179. Глаза принцессы Амалии.

(Крупный план.)

180. Принцесса Амалия останавливается в танце.

181. Рука принцессы роняет кружевной платочек, (Крупный план.)

182. Платочек лежит на паркете. (Крупный план,)

183. Молодой гвардеец подбегает и наклоняется.

184. Рука, бережно поднимающая платочек. (Крупный план.)

М-да...

Черт побери, вот это ножки!

Ш-ш! Это ее высочество.

Ах!

Ах!

Благодарю вас!

185. Гвардеец с поклоном подает принцессе платочек.

186. Принцесса улыбается.

187. Берет платочек. Их руки соприкоснулись. (Крупный план.)

188. Лицо очарованного гвардейца.

189. Лицо принцессы.

190. Принцесса подает гвардейцу руку.

191. Гвардеец низко склоняется и подносит ее руку к своим губам.

192. Губы гвардейца над рукой принцессы. (Крупный план.)

И так далее. В общем, в хорошем сценарии действие должно быть нашинковано примерно на восемьсот кадров, причем сценаристу приходится ломать себе голову над тем, чтобы кадры не повторялись, чтобы крупный план чередовался с общим, чтобы были верхний и нижний ракурсы, наплыв, панорама и съемка с крана. А иногда сценарист из кожи лезет вон, чтобы изобрести какой-нибудь небывалый ракурс, например вид через игольное ушко или съемка аппаратом, свободно падающим с самолета. Таковы потуги честолюбия.

Только после всех этих манипуляций первоначальный сюжет окончательно "фильмофицирован" и поступает в руки режиссера. Теперь уже его забота срочно переделать действие, диалоги, декорации, эпизоды, а главное - конец, который, по его мнению, - "типичное не то". Интересно, что последняя сцена всегда бывает "типичное не то": даже конец света окажется, наверное "страшно неудачным", никуда не будет годиться и придется его несколько раз переделывать...

Но вот, наконец, неотвратимо близится начало съемок. Уже подобраны артисты и нанято на две недели ателье. Уже составлен график съемочных и подготовительных дней, когда строят декорации. Тут уж никак нельзя переделывать сюжет... если, разумеется, не считать переделок, необходимость которых выявилась в ходе съемок. "Это надо было сделать не так", говорится в подобных случаях. Или: "Вот тут чего-то не хватает". И начинаются лихорадочные доделки, в которых участвуют режиссер, директор, актеры и любой, кто окажется в данный момент в буфете киностудии. В окончательном виде фильм состоит главным образом из таких доделок.

СТРОИМ

Чтобы осознать величественный смысл слова "строим", вы должны учесть, что в наши дни почти весь фильм снимается в ателье. Ведь не так-то легко тащить бог весть куда юпитеры, кабели, звуковую аппаратуру и весь многочисленный персонал от режиссера, оператора, актеров и сценариуса до всяческой вспомогательной рабочей силы, которая переносит съемочные аппараты, бегает за сосисками или включает юпитеры. Кроме того, с живой природой трудно иметь дело: только, например, режиссер скажет: "Начали!"как солнце закроется облачком, и приходится повторять сначала. Или, например, снимается сцена, в которой Ян Козина[Як Козина - руководитель крестьянского восстания в 1693 году в Чехии.] пашет родную ниву, как вдруг слышится громкий гул пропеллеров - рейсовый самолет торопится в Пльзень. Приходится выжидать, пока он пролетит, но едва режиссер снова скажет: "Начали!" - как на соседнем цементном заводе раздается гудок на обед. В общем, с настоящей природой при съемках одни неприятности, дешевле и скорее построить в ателье лес с домиком лесничего, мельницу с рекою, старинную улочку у пражского Града, завод в Хухле, оживленную улицу, морской бой, вокзал с паровозами, цветущую лужайку с бабочками и белыми облачками, крыши с трубочистами и вообще все, что придет в голову,. Все без исключения можно лучше и надежней соорудить в ателье. Если мы при этом вспомним, что в сносном фильме должно быть двадцать - тридцать различных мест действий, и подсчитаем, сколько времени понадобится для того, чтобы изготовить отдельные декорации для каждого, то мы будем более или менее подготовлены к внушительному зрелищу, которое представляет собой киноателье в дни перед съемкой.

Вообразите громадное строение, похожее на ангар для крупного дирижабля. Под потолком вдоль всех четырех стен тянется осветительная галерея, на которой стоят батареи юпитеров. С потолка свисают какието канаты, цепи, кабели. Внизу возятся человек пятьдесят - все они одновременно строгают, стучат молотками, привертывают шурупы, малюют на полотне, штукатурят и так далее. Тем временем из декорационных и столярных мастерских, со складов реквизита подвозят готовые стены, колонны, фасады домов, лестницы, решетки, деревья и другие детали, из которых состоит наш материальный мир. Все это здесь, на месте, устанавливается, подвешивается, монтируется, закрепляется, подгоняется, приставляется, подкрашивается словом, соединяется в единое целое.

Не успеете вы оглянуться, как в одном углу ателье возникает деревенское кладбище, с травою и крестами, около него, допустим, малостранский дворик с галереей, за ним часть улицы (даже с мостовой), потом угол великолепного кабинета с письменным столом и телефоном, а за стеной кабинета вы видите разрез больничной палаты с простой железной койкой.

Еще подальше - окно с кружевной занавеской, видимо девичья комнатка, за ней балюстрада старинного замка и мансарда (видимо, жилище поэта), лестница в мансарду, часть набережной с фонарем на переднем и с пражским Градом на заднем плане, и вплотную к ней маленькая уютная комнатка. В кинопостановочной архитектуре главное - втиснуть в ателье как можно больше декораций, предусмотренных сценарием. Трудно себе представить, какой лабиринт комнат, улиц, дворов, коридоров, альковов, лестниц и балконов умещается в киноателье при должном усердии постановщиков и скудных ассигнованиях на фильм.

Разумеется, при постановке так называемого "грандиозного фильма", "боевика", часто не жалеют ни времени, ни пространства; в таком фильме должна быть минимум одна массовая сцена, которая занимает подчас площадь в сто квадратных метров, а "интерьеры" имеют иногда целых три стены. Но это только в "грандиозных" постановочных фильмах. При съемках же среднего заурядного фильма весь ангар полон больших и маленьких театральных сцен, уголков и задних проекций, и режиссер с актерами, оператор с ассистентами, сценариус с экземпляром сценария, осветители с юпитерами, звуковики с микрофоном и кабелями, рабочие в сапогах и спецовках и разный глазеющий Люд переходят с одного места на другое, снимая там и здесь по эпизоду.

Правда, некоторые особенно большие декорации возводятся под открытом небом на территории кинофабрики. Например, средневековый город, деревенский двор с амбаром и хлевом, сельская площадь или поле битгёы не поместились бы в ателье. И вот рядом с ателье вырастает целый поддельный город из досок, жердей и гипса - разумеется, только фасады, подпертые сзади стойками и досками; проводят из ателье кабели и, понося на чем свет стоит ненадежное солнце, снимают на вольном воздухе при искусственном освещении. Когда съемки закончены, средневековый город так и остается рядом с сельской усадьбой, ибо нерентабельно возиться с его разборкой. Декорации разваливаются сами собой, напоминая город после бомбежки. Вообще территория кинофабрики всегда завалена всяческим хламом - досками, ненужными декорациями, гипсовыми архитектурными деталями, поломанным реквизитом и т. д. Когда смотришь на эти кучи хлама, невольно думаешь, что там, наверное, похоронены и угасшие кинозвезды...

СНИМАЕМ

- Ну, начнем снимать! - произносит режиссер в белом халате.

- А это что такое? - осведомляется элегантный мужчина, загримированный в коричнево-красных тонах и похожий поэтому на вареную сосиску.

- Это ваш кабинет. Будем снимать в нем кадр третий и сорок первый.

- Какой раньше?

- Все равно, хотя бы третий. Вы будете сидеть за письменным столом, в дверь постучат, и вы скажете: "Войдите". Вот и все. Давайте попробуем.

Загримированный садится за письменный стол.

- А что мне пока делать?

- Можете писать.

- На чем? Бумаги нет.

Режиссер всплескивает руками.

- Ну на что это похоже?! Почему у пана Валноги нет бумаги? Господа, если я говорю письменный стол, значит, на нем должна быть бумага, неужели непонятно? Пан Войтишек, видели вы когда-нибудь письменный стол? Видели? А была на нем бумага? Не была? Гм... Так положите туда какую-нибудь бумагу, чтобы можно было репетировать. Итак, тихо, господа, начинаем.

В ателье раздается стук молотков. Режиссер приходит в ярость.

- Что еще там? Если я сказал тихо, должно быть тихо. Кто стучит?

- Надо докончить декорации, - объясняет голос.

- Так пусть стучат тихо! - рявкает режиссер. - Здесь репетиция. Итак, внимание! - Он ударяет в ладоши. - Пан Моленда стучит в дверь, пан Валнога поднимает голову и говорит: "Войдите". Где Моленда?

- Здесь! - слышится из угла, где другой краснокожий оживленно беседует с какой-то девицей, явно не имеющей отношения к ателье. - Что я должен делать?

- Постучать в дверь и, когда Валнога скажет: "Войдите", войти. Все. Начинаем. Стучите!

Моленда стучит в дверь. Валнога поднимает голову...

- Стоп! - восклицает режиссер. - Стучите нежнее. Слегка и нерешительно. Повторить.

Стук. Валнога поднимает голову: "Войдите!"

- Стоп! - кричит режиссер. - Совершенно безразличным голосом: "Войдите!"

- Войдите!

- Чуточку громче, иначе не слышно за дверьми. "Войдите!"

- Войдите!

- Нет, вот так: "Войдите!"

- Войдите!

- Это уже лучше. Еще раз, господа, постучать и...

- Войдите!

- Отлично! Дайте свет! - кричит режиссер, задрав голову к потолку. Еще света! Больше света на Валногу. Черт побери, ну включите вон те юпитеры! И светите не на письменный стол, а на Валногу, я же сказал! За окном тоже должен быть свет. Что? Там нет юпитера? Господи, поставьте его туда и не задерживайте нас.

Проходит полчаса.

- Так как же? - кисло говорит Валнога за письменным столом. - Будем, наконец, снимать?

- Сейчас, сейчас!.. Поставьте туда дуговую лампу. И осветите эту стену. Так хорошо? - спрашивает режиссер у ягодиц, торчащих из-под съемочного аппарата.

- Роскошно! - говорят ягодицы. - Только задняя стена слишком отсвечивает.

- Меньше света на заднюю стену! - ревет режиссер. - Хорошо?

- Роскошно! - отвечают ягодицы.

- Ну, давайте микрофон и звуковую пробу.

Два человека подтаскивают какую-то виселицу на колесиках. На ней болтается небольшой предмет. Это микрофон, мерно покачивающийся над головой приунывшего Валноги.

- Тихо, пробуем звук! - кричит режиссер.

Звякает звонок в контрольной кабине, рявкает клаксон, наступает тишина. Над дверьми ателье зажигаются красные лампочки: "Не входить!"

- Стучите! - командует режиссер.

Стук. Валнога поднимает голову: "Войдите!"

- Ну, как? - кричит режиссер. Из звуковой кабины вылезает молодой человек и пожимает обоими плечами. Ага, плохо слышно.

- Спустите пониже микрофоны! А вы, господа, немного погромче. Повторить.

Стук. Валнога с отвращением поднимает голову:

- Войдите!

- Как теперь?

Молодой человек в кабине пожимает лишь одним плечом, что означает сносно.

- Значит, можно начинать! - облегченно вздыхает режиссер. - Снимаем! Все лишние отойти! Тихо!

Ягодицы у аппарата принимают озабоченное выражение. Звякает звонок, рявкает клаксон - и воцаряется полная тишина.

Стремглав выбегает юноша в свитере, становится перед Валногой, вытягивает перед собой черную дощечку с крупной цифрой 27, выкрикивает громко: "Двадцать семь!" - хлопает большой полосатой хлопушкой и так же стремительно исчезает. Слышно лишь гудение аппарата.

- Стучите! - говорит режиссер.

Моленда нежно и стыдливо стучится. Валнога поднимает голову: "Войдите!" Аппарат гудит.

- Стоп!-кричит режиссер. - Еще раз. После стука - секунда паузы. И постучать надо более неуверенно. Поехали. Тихо!

Звучит клаксон, и снова выскакивает юноша с дощечкой и полосатой хлопушкой.

- Стучите!

Валнога поднимает голову:

- Войдите!

Аппарат гудит, Моленда входит.

- Стоп! - кричит режиссер. - Проклятье! Чтоб вам пусто было! Кто там топал сзади?

Начинается небольшой скандал.

Тем временем мы можем незаметно рассмотреть присутствующих. Нервный мужчина, который все время кричит, нам уже знаком, - это режиссер. Его можно узнать по халату, а также по тому, что он единственный имеет право курить в ателье. Около него всегда вертятся один или два молодых человека в свитерах, - это помощники режиссера, или "помрежи". На их обязанности лежит забота о том, чтобы исполнялись все указания режиссера, чтобы актеры и весь необходимый реквизит вовремя были на своих местах и чтобы сами они оказывались под рукой, когда что-нибудь не ладится и необходим "громоотвод". Тут же стоит курьер, которому доверены менее ответственные задачи - например, носить за режиссером кресло или бутылку вермута. Эти люди составляют штаб режиссера; в него еще входит так называемый "телефонист", то есть лицо, которое непрерывно откликается на телефонные звонки: - Господин режиссер сейчас не может подойти... да, да, сударыня, я ему обязательно передам...

И так далее. Ибо, как известно, человека зовут к телефону особенно часто, когда у него нет ни минуты времени.

Человек, который сидит или стоит в разных позах за аппаратом, сунув в него голову, это оператор, или "камерамэн".

Оператор - вполне заслуженное название, ибо у него должна быть твердая рука, верный глаз и быстрота действий. Как и его видные собратья в хирургии, он окружен ассистентами. Оператор должен уметь снимать в любой позе: лежа на животе, стоя на коленях, сидя в специальной тележке или возносясь к небу на подъемном кране. Прильнув глазами к аппарату и обратив к окружающим заднюю часть тела, он покрикивает, чтобы Валнога немного повернулся, а Моленда отступил на десять сантиметров в глубину.

- Так, роскошно, а теперь побольше света на Моленду. Отлично, и поставьте туда еще один рефлектор. Роскошно, грандиозно, теперь можно крутить.

И с подлинным энтузиазмом он "накручивает" восемьсот различных кадров, не имея ни малейшего представления о сюжете фильма. Его дело - "роскошно накрутить" хорошо освещенные кадры, а о чем идет речь в фильме - это ерунда и суета сует.

Кадры - вот смысл жизни.

Внушительнее всего оператор выглядит, когда, взгромоздившись со своим аппаратом на тележку, он снимает наплыв: тележка надвигается, а оператор твердо и неумолимо целится своим объективом в актера, напоминая пулеметчика в атакующем танке.

Косвенно в ведение оператора входит и осветительный парк. Этот парк, расположенный частично вокруг места съемки и частично наверху, на галерее, состоит из юпитеров разной величины и типа. Маленькие нежно называют "малышки", или "крошки", те, что побольше - "маули", а большие короткоствольные гаубицы, которые льют голубые потоки света, называют "угольки". Когда-то пользовались и снятыми с вооружения армейскими прожекторами, их прозвали "гайда". Кроме них, существует еще так называемый "спот-лайт" (spot-light), дающий концентрированный свет, "параболическое зеркало", или "параболичка", затем "панхром", то есть продолговатый рефлектор полуваттного света, напоминающий театральный софит, и другие достижения осветительной техники, обслуживаемые электриками в синих комбинезонах. Когда режиссер крикнет им:

- Алло, дайте открытый эффект, - это значит, что будет сниматься ночной эпизод. Если же:

- Чтоб засияло, как во Флориде!-значит, действие происходит в лучезарный день.

Если следует осветить всю сцену, говорят, что надо туда "напрудить" света, если же освещен должен быть только актер, на него надо "брызнуть".

- Напрудите побольше света, а на Валногу брызните "крошкой". И поставьте там негра, чтобы свет не падал, куда не надо! Готово?

"Негр" - это затемняющая ширмочка или экран.

- Вот та стена сзади отсвечивает, - кричит "камерамэн".

- Наклоните побольше юпитер! - распоряжается режиссер. - Теперь хорошо?

- Роскошно! - откликается оператор, чуть ли не дрожа от удовольствия.

- Внимание, - возглашает режиссер. - Пробуем звук.

Это уже специальность человека, сидящего сзади в передвижной контрольно-звуковой кабине, которую также называют "бокс", или "будка", а самого специалиста именуют "звуковик", "звукометчик" или "звукочародей". Перед ним щиток с разными сигнальными лампочками, рычажками и регуляторами, которые усиливают, ослабляют или комбинируют звук, "Звуковик" прежде всего подает сигнал тишины. Как только прогудит его клаксон, закрываются все двери, и над ними загораются красные "стоп-лампы", В ателье воцаряется тишина, нарушаемая разве тем, что кто-нибудь переступит с ноги на ногу и получит за это нагоняй. Происходит проба звука, при которой "звуковик" в своей кабине ловит звук и вертит рычажки и качает головой, если дело не идет на лад.

"Слишком слабо". Или "слишком громко". Или еще, как говорят, "слишком много крика". Надо усилить, или ослабить, или что-то сделать с микрофоном, который болтается на передвижной "виселице", над головой актеров. У "виселицы" стоят ассистенты и подтягивают микрофон за шнуры, чтобы он всегда был повернут к говорящему актеру.

Из микрофона звук сперва идет в контрольнозвуковую кабину и только оттуда в звуковую лабораторию, где он в различных аппаратах усиливается, улавливается фотоэлементом и записывается на звуковую дорожку. Кроме того, там еще что-то делают с помощью нитробензола и других загадочных сил природы, но этого я уже никак не могу уразуметь, хотя, изобразив на лице живейший интерес и полное понимание, неоднократно говорил: "Ага!" Зато мне стало ясно, для чего в начале съемки каждого кадра выскакивает молодой человек в свитере, показывает табличку с цифрой, выкрикивает эту цифру и громко хлопает хлопушкой. Это нужно для того, чтобы зафиксировать номер кадра и место, где следует склеить звуковую ленту с оптической: для этого и служит удар хлопушки.

Далее присутствует здесь дама, обычно в халате, которая попеременно, хотя и без особого интереса, поглядывает то на сцену, то в сценарий: ее называют сценариус; на ней лежит обязанность вычеркивать снятый кадр и отмечать, что на Валноге были брюки в полоску, а на Моленде - мягкая шляпа. Иначе в соседнем кадре, который будет сниматься, быть может, через неделю, Валнога, чего доброго, появится в брюках-гольф, а Моленда в котелке, что нарушило бы связность действия.

Теперь взглянем на актеров, снимающихся в картине. Их можно узнать или по костюмам, или по ужасающей гримировке: лица у них красные, губы фиолетовые, глаза подведены до невозможности.

Большую часть времени они, собравшись в кружок, проводят в болтовне о рыбной ловле, гриппе и вообще о самых прозаических вещах.

Недалеко от них можно заметить человека с деревянной шкатулкой, он иногда подбегает и поправляет у Валноги усы или отлепившуюся бровь. Что касается статистов, то их лица не гримируются и сохраняют естественное выражение хронической меланхолии. Они обычно стоят кучками, терпеливо ожидая, когда придет их очередь промелькнуть на какой-нибудь уличной сцене.

Кроме того, в ателье в разгар работы толкутся еще актеры из фильма, что снимается рядом, ротозеи, привлеченные надписью: "Посторонним вход воспрещается", различный подсобный персонал, поклонники и поклонницы и прочая публика обоего пола, которая, спотыкаясь о кабели, бродит среди декораций, скрипит половицами и чешет язык. В целом, день съемки является наглядной иллюстрацией того, как мало в этом мире работы у большинства людей.

Когда снимают под открытым небом, народу бывает гораздо меньше вероятно потому, что нечем скрипеть. Такие съемки производятся обычно в сырой осенний день. На заднем плане виден рассыпающийся средневековый город и бутафорская деревня.

Кругом груды досок и гипсовых обломков. Среди этого хаоса ежатся от холода актеры, режиссер со своим штабом, дама-сценариус и еще несколько человек: они ждут, пока осветители с помощью своих юпитеров соорудят "ясный летний день". В нескольких сотнях метров от них ждет "звуковик" в своей передвижной кабине.

- Начали! - говорит, наконец, режиссер. Но приходится подождать, пока в мутном небе пролетит самолет, провожаемый укоризненными взглядами присутствующих. Потом надо подождать, пока ктонибудь прогонит мальчишек, затеявших за соседним забором игру в футбол. Потом надо подождать, пока немного стихнет ветер. После этого посиневшие, потягивающиеся актеры сбрасывают, наконец, свои пальто и, дрожа от холода, произносят полдюжины слов. К сожалению, съемку приходится повторить, потому что как раз в этот момент с грохотом обрушилась часть "средневекового города".

А наблюдающий все это прохожий поглубже засунет руки в карманы и с тихой грустью подумает о том, как тщетны и преходящи все дела человеческие.

В общем, как я уже сказал, гораздо лучше снимать в ателье. А уж если в картине обязательно должна быть натура, то ее снимают без актеров, в виде задней проекции.

Видовой фильм демонстрируется на экране, находящемся среди других декораций, и играющие перед ним актеры "плывут в лодке" или "мчатся в авто" на фоне убегающего пейзажа (этой самой задней проекции).

В лучшем случае ставится еще вентилятор, чтобы не был забыт и "натуральный ветерок".

- Так, - говорит режиссер. - Поехали!

КАК ЖЕ ВСЕ-ТАКИ ДЕЛАЕТСЯ ФИЛЬМ?

Если даже отвлечься от всей техники съемки, мы с удивлением увидим, что фильм делается совсем не так, как представляет себе зритель. Зритель, например, думает, что актеры кино играют какое-то действие. Это одно из главных кинозаблуждений: на самом деле актеры играют только отдельные кадры, причем в произвольном порядке. Связное действие появляется только под конец, при монтаже. Киноактер- не носитель действия, он лишь носитель типа..

Носитель действия - режиссер. Киноактеры не произносят диалогов, но лишь отрывки, которые потом будут склеены в одно целое. Актеру редко приходится сказать больше одной фразы на протяжении одного кадра. Он никогда не может вжиться в роль, но лишь в тип, который надо пронести через несколько десятков или сотен отрывочных, не согласованных между собой сцен, каждая продолжительностью от полуминуты до минуты. Игра киноактера - это цветные камешки, из которых потом режиссер складывает мозаику.

- Теперь, мадемуазель, вы должны вспыхнуть и сказать: "Нет, никогда!" - распоряжается режиссер.

И актриса вспыхивает и восклицает: "Нет, никогда!"

- Стоп! - говорит режиссер. - Отлично. Теперь дадим свет и начнем.

Через полчаса кадр отснят.

- А теперь, мадемуазель, молча заплачьте,- требует режиссер.

И мадемуазель молча плачет.

- Стоп!-говорит режиссер. - Дайте свет и начали.

- Сто двадцать семь! - кричит юноша в свитере и хлопает хлопушкой перед самым носом у мадемуазель. Она молча плачет, и аппарат гудит.

- Стоп! - восклицает режиссер. - Хорошо!

И съемка продолжается. Может быть, сейчас будет сниматься сцена, в которой мадемуазель впервые увидит того, по ком она в кадре сто двадцать семь молча плакала.

- Сегодня дело шло отлично,- радуется режиссер, когда к вечеру его, изнемогающего от усталости, едва не выносят на носилках из ателье. Накрутили двадцать кадров!

А эти двадцать кадров на экране промелькнут за десять минут да еще зачастую большинство из них выбросят при монтаже.

Такая уж это работа.

Поэтому расстаньтесь с иллюзией, будто обожаемая вами кинозвезда как-нибудь переживала те поцелуи, слезы и пылкие взгляды, которыми она пленяет вас на экране.

Куда там! Это были лишь номера кадров. Впрочем, если вы не хотите отказаться от иллюзий - тоже хорошо; зачем, в самом деле, смотреть на кино более критически, чем на многие другие человеческие действия?

В МАСТЕРСКИХ И ЛАБОРАТОРИЯХ

В кинематографии все еще много технически несовершенного, примитивного. Например, актеры играют, так сказать, "вручную", кустарно. Все еще не изобретена машина, которая сыграла бы скорее и экономнее.

Но, видимо, придет и это.

Пока же то, что сыграно и отснято "вручную", попадает в великолепные и совершенные машины.

В них вставляется катушка отснятой пленки, и машина автоматически проявляет, фиксирует и копирует. Потом пленка опять попадает в человеческие руки - к техническому контролеру. Слишком светлые или слишком темные копии помечаются и вставляются в другую машину, которая сама исправляет их. Потом склеиваются оптическая и звуковая ленты. Потом пленка лакируется, и я не знаю, что еще. Короче говоря, все делается тихими и изящными машинами в светлых стеклянных лабораториях, слегка пахнущих химикалиями, и чистых, как операционная в клинике. Здесь неторопливо двигаются люди в белых халатах и нитяных перчатках, нежными движениями рук сматывая и разматывая блестящие прозрачные киноленты. Говорю вам: лаборатория, где обрабатывается фильм, настоящее чудо техники по сравнению с ателье. Что поделаешь, человеческий труд, видно, во все века неизбежно бывает немного сумбурным и драматически-напряженным, связан со спешкой, криком, шумом, потом лица и скрежетом зубовным...

Из лаборатории фильм выходит еще не готовым.

На рулонах кадры в том порядке, как их снимали, с пятого на десятое. Фильм надо прежде всего просмотреть в демонстрационном зале, где он впервые появляется на экране и выглядит примерно так:

На экран вылетает юноша в свитере, выставляет табличку с номером "27", кричит:

- Двадцать семь! - хлопает хлопушкой и исчезает. Валнога сидит у письменного стола и пишет.

Слышен стук. Валнога поднимает голову:

- Войдите!..

- Стоп!-звучит голос режиссера. - Повторить!

После стука должна быть секундная пауза...

Снова выскакивает юноша с табличкой, кричит:

- Двадцать семь! - и хлопает хлопушкой. За письменным столом сидит Валнога и пишет. Слышен стук!

- Войдите!..

- Стоп! - орет режиссер. - Проклятье! Чтоб вам пусто было! Кто там топал сзади?, Какая скотина...

Затем выскакивает юноша с табличкой, ревет:

- Сто восемьдесят пять! - и хлопает хлопушкой.

Крупным планом показывается голова мадемуазель Мириам Неколь.

- Нет, никогда!-восклицает голова.

- Стоп!

- Роскошно!

Юноша с табличкой кричит:

- Сто девяносто семь! - и хлопает.

Снова голова мадемуазель Мириам Неколь.

- Плакать! - слышен голос режиссера.

Из глаз мадемуазель Мириам вытекает крупная слеза.

- Стоп! Отлично!

- Стоп! - кричит режиссер в просмотровом зале. - Этот кадр несинхронный. Переснять. Дальше!

И бежит кадр за кадром, с табличками, выкриками и хлопушками. Иногда лента синхронна, но слишком бледна, иногда так страшна, что ее называют "зарезанная", иногда на ней случайно виден микрофон или юпитер, и такие куски, разумеется, нужно выбросить. Некоторые кадры - немые, они будут озвучены позднее, это называется постсинхронизация. Короче говоря, это и есть те самые камешки, из которых сначала начерно, а потом начисто будет монтироваться фильм, где кадры соединены между собой с помощью различных приемов - диафрагмой, наплывом, затемнением и так далее.

Только теперь будет окончательно складываться фильм. С ножницами и клеем в руках монтажеры создадут, в общем, связное действие, и, когда фильм станет, наконец, вполне вразумительным, режиссер придет к мрачному выводу:

- Ну вот, теперь надо сократить его на двадцать пять минут.

А потом еще появится продюссер и предложит опустить некоторые диалоги - это, мол, публике неинтересно.

Наконец цензура потребует вырезать сцену, где Моленда душит бедняжку Мириам Неколь.

И когда все оставшееся снова склеено и приведено в порядок грандиознейший боевик сезона окончательно готов.

И вот он настал. Наконец-то разыгрывается на экране все то, что стоило таких трудов стольким людям- от автора до юноши с хлопушкой, от осветителей до заведующего рекламой. Сидящий за письменным столом Валнога поднимает голову, Мириам Неколь вспыхивает и восклицает: "Нет, никогда!" - все связно, все гладко, все идет как по маслу.

И вот он, наконец, долгожданный момент, когда директор Бетафильма наклоняется к директору Гаммафильма и шепчет:

- Провал, а?

- Провал!..

ПРЕМЬЕРА

Так уж повелось в мире кино - каждый фильм, который сейчас снимается в ателье, считается лучшим в сезоне. Поэтому пока Альфафильм снимает свою картину и ее директор едва не лопается от гордости, директоры Бетафильма и Гаммафильма заметно желтеют и удрученно бормочут что-то вроде: "Еще посмотрим", "цыплят по осени считают" и т. д. Альфафильм тем временем повсюду рекламирует "наш новый боевик, обещающий быть непревзойденным шедевром сезона", и в изобилии рассылает во все газеты заманчивые снимки, интервью и хронику работы над фильмом. Рекламируются, разумеется, только кинозвезды; директора кинокомпаний и финансисты из врожденной скромности уклоняются от популярности.

Согласно неписаным законам ни один директор кинокомпании не переступит порога ателье, пока там снимается фильм другой компании. Он только, пожимая плечами, внимает слухам о том, какая это будет замечательная картина или какой несусветный бред. Однако скоро и на его улице будет праздник: торжественный, нетерпеливо ожидаемый день премьеры.

КАК СТАВИТСЯ ПЬЕСА

ВВЕДЕНИЕ

В настоящем кратком, но поучительном обозрении нам хотелось бы рассказать авторам, публике и даже критикам о том, как возникает спектакль, какие метаморфозы претерпевает пьеса, прежде чем она, подобно бабочке, торжественно выпорхнет из кокона на премьере.

Мы не намерены притворяться, что понимаем театр; его не понимает никто - ни люди, состарившиеся на подмостках, ни самые искушенные директора театров, ни даже газетные рецензенты.

Господи боже мой, если бы драматург мог заранее знать, будет ли его творенье иметь успех! Если бы директор мог предсказать, даст ли оно сбор! Если бы у актера были какие-нибудь предзнаменования о том, удастся ли ему роль... тогда, о, тогда в театре можно было бы работать спокойно и уверенно, как в столярной мастерской или на мыловаренном заводе. Но театр сродни военному искусству и азартной игре в рулетку - никто заранее не знает, какой получится спектакль. Не только на премьере, но и каждый последующий вечер свершается чудо, заключающееся в том, что пьеса вообще идет и что она доигрывается до конца. Ибо театральный спектакль - это не столько выполнение намеченного плана, сколько непрерывное преодоление бесчисленных и неожиданных препятствий. Каждая планка в декорациях, каждый нерв в человеке могут внезапно лопнуть, и хотя они обычно не лопаются, атмосфера в театре всегда остается напряженной. .Иначе просто не может быть.

Итак, здесь не будет речи о драматургическом искусстве и его тайнах, но лишь о ремесле театра и его секретах. Разумеется, более благодарной задачей было бы рассуждать о том, каким театр должен быть в идеале, как следовало бы его преобразить. Но всякие разговоры об идеале отвлекают нас от сложной и хаотичной действительности.

Не будем толковать о коллективной драматургии или сценическом конструктивизме - в театре все возможно, это дом чудес. И самое главное чудо - это, конечно, то, что спектакли вообще идут. И если в половине восьмого поднимается занавес, будьте уверены, - это или счастливая случайность, или прямое чудо.

И хотя мы не поддались соблазну говорить здесь об Искусстве с большой буквы, воздадим же славу живой театральной Музе, хотя бы в этом введении. Вы увидите ее, бедняжку, отнюдь не в ореоле. Вы познакомитесь с ней, измученной репетициями, простуженной, терпящей всевозможные передряги, познавшей утомительный труд, зубрежку и обескураживающую изнанку театральной жизни. И когда она появится перед вами на сцене в сиянии огней и искусном гриме, вспомните, что она перенесла. Что ж, это тоже будет глубоким пониманием драматического искусства.

За сценой, под сценой и над сценой есть, кроме актеров, еще и другие люди, которые вместе с ними тянут и толкают фургон Фесписа. Хотя они выполняют эту миссию весьма прозаически, в обыкновенных пиджаках или синих спецовках, - они играют немаловажную роль в создании спектакля. Поэтому да будут и они прославлены в нашем обзоре.

НАЧАЛО

В самом начале, в зародыше, пьеса, конечно, возникает вне театра, на письменном столе честолюбивого автора. В театр она попадает впервые, когда автору кажется, что пьеса готова. Разумеется, вскоре (примерно через полгода или около того) выясняется, что пьеса не готова, и в лучшем случае ее отправляют обратно автору с предложением сократить ее и переделать последний акт. По каким-то необъяснимым причинам переделке всегда подлежит именно последний акт; и все же именно этот акт не удается на сцене, в чем критики с завидным единодушием усмотрят слабость пьесы. Можно только удивляться, что, невзирая на такой печальный опыт, драматурги продолжают упорно добиваться, чтобы у их пьес был последний акт... Может быть, вообще не следовало бы писать последних актов. Что, если взять за правило сразу же отрезать их, как обрезают хвост молодым бульдогам, чтобы он не портил им фигуры... Или играть наоборот, сначала последний, а в конце - уж первый акт, ибо, как известно, первый акт обычно признается лучшим. Короче говоря, надо что-то предпринять, чтобы с драматургов было снято заклятье последнего акта.

Когда последний акт дважды или трижды переделан и пьеса принята к постановке, для автора начинается период ожидания. Автор перестает писать и вообще чем-либо заниматься, не может ни читать газеты, ни витать в облаках, ни спать или еще какнибудь убивать время и живет в лихорадке ожидания: будет ли моя пьеса поставлена, когда она будет поставлена, как она .будет поставлена - и так далее. С таким автором совершенно невозможно разговаривать. Только очень закаленные авторы умеют подавить волнение и сделать вид, будто они иногда думают о чем-нибудь другом.

Автору, конечно, хотелось бы, чтобы во время писания пьесы над ним стоял запыхавшийся театральный курьер и твердил, что господа из дирекции просят, ради бога, прислать последний акт, что послезавтра премьера, и ему, курьеру, просто не велено возвращаться без последнего акта и т. д. и т. п.

Но так не бывает. Принятая пьеса должна вылежаться в театре. Она там как бы вызревает и пропитывается запахом театра. Полежать ей нужно и для того, чтобы потом можно было анонсировать ее как "с нетерпением ожидаемую новинку". Некоторые авторы нетактично пытаются нарушить процесс дозревания личными просьбами и напоминаниями, которые, к счастью, остаются безрезультатными. Все должно идти естественным путем. Когда пьеса достаточно вылежится и даже начнет попахивать, ее пора подавать на сцену, то есть сперва в репетиционный зал.

РАСПРЕДЕЛЕНИЕ РОЛЕЙ

Разумеется, прежде чем начать репетиции, надо распределить роли. И здесь автор приобретает полезный опыт, убеждаясь, что это не так-то просто. Допустим, в пьесе восемь ролей - три женских и пять мужских. Для этих восьми ролей автор наметил восемь или девять лучших актеров театра, заявив, что "специально для них и писал пьесу", что именно их представлял себе в этих ролях. Он готов вызвать с того света Мошну[Мошна Индржих (1837-1911) известный чешский комик.], чтобы тот тоже сыграл ему одну рольку, "хоть и маленькую, но очень для-меня важную!" Итак, он передает свое предложение режиссеру, а от режиссера оно поступает "наверх".

"Наверху" оказывается, что:

1. Актриса А. не может играть главную роль, так как уже получила главную роль в другой пьесе.

2. Актриса Б. с оскорбленным видом возвращает предложенную ей роль: это совсем не ее амплуа.

3. Молодой актрисе В. нельзя дать роль, намеченную автором, потому что она играла на прошлой неделе, и теперь очередь актрисы Г.

4. Актеру Д. нельзя дать главную мужскую роль, надо дать ее актеру Е., потому что этот последний претендовал на роль Гамлета, но ее отдали актеру Ж.

5. Зато актеру 3. можно дать пятую роль, но он с Негодованием отвергает ее и страшно зол на автора за то, что не получил четвертой роли, которая как раз в его жанре.

6. Актера И. надо беречь - он сейчас простужен в результате какого-то конфликта с художественным руководителем.

7. Актеру К. нельзя поручить роль № 7 потому, что лучшего исполнителя не найти для отвергнутой роли № 5. Это, правда, не его амплуа, но он "как-нибудь стерпит".

8. Восьмая роль-разносчик телеграмм - охотно будет "заполнена" по указанию автора.

В итоге получается, что роли распределены не только иначе, чем представлял себе неопытный автор, но еще и так, что обижены все актеры, которые не могут простить автору, зачем он лично не распределил им роли.

С того момента, как роли розданы, в театре складывается обычно два мнения: одно, что в пьесе отличные роли, но ансамбль подобран никудышный, другое, что роли плохи и из пьесы, хоть лопни, ничего путного не сделаешь.

РЕЖИССЕРСКАЯ ТРАКТОВКА

Режиссер, которому поручена пьеса, исходит из здравой предпосылки, что "вещь надо поставить на ноги", иными словами, перекроить все, что там накропал автор.

- Я, видите ли, представлял себе этакую тихую камерную пьесу,говорит автор.

- Это не годится, - отвечает режиссер.- Ее надо подать совершенно гротескно.

- Клара - запуганное, беспомощное существо, - поясняет далее автор.

- Откуда вы взяли? - возражает Клара - ярко выраженная садистка режиссер. - Взгляните, на странице тридцать семь Данеш говорит ей: "Не мучь меня, Клара!" При этих словах Данеш должен корчиться на полу, а она будет стоять над ним в истерическом припадке. Понимаете?

- Я совсем не так представлял себе все это, - защищается автор.

- Это будет лучшая сцена, - сухо объявляет режиссер. - Иначе у первого акта не было бы впечатляющей концовки.

- Сцена изображает обычную комнату городского типа, - продолжает автор.

- Но там должны быть какие-нибудь ступени или помост.

- Зачем?

- Чтобы Клара могла стать на них, когда она восклицает: "Никогда!" Этот момент надо приподнять, понимаете? Минимум трехметровые подмостки! С них потом в третьем явлении прыгнет Вчелак.

- А зачем ему прыгать?

- Потому что там ремарка "врывается в компату". Это одно из самых сильных уест. Видите ли, пьесу надо оживить. Не хотите же вы, чтобы у пас получилась заурядная, нудная канитель?

- Разумеется, нет! - спешит ответить автор.

- Ну, вот видите!

Для того чтобы еще больше открыть вам тайны драматургии, скажу, что творчески настроенный автор- это такой, который не хочет связывать себя условиями сцены, а творчески настроенный режиссер - тот, который "не намерен идти на поводу у текста". Что касается творчески настроенного актера, то он, бедняга, не имеет другого выбора, как или играть по-своему (в этом случае говорят о режиссерской недоработке), или во всем слушаться режиссера (тогда говорят о пассивности актера).

И если на премьере случайно никто из актеров не запнется в монологе, не свалится плохо закрепленная кулиса, не перегорит прожектор и не произойдет какая-нибудь другая авария, критика с похвалой напишет, что "режиссура была тщательной". Но это чистая случайность.

Однако прежде чем говорить о премьере, надо пройти чистилище репетиций.

ЧТЕНИЕ В ЛИЦАХ

Если вы намерены написать или уже написали пьесу, не советую вам ходить на ее первое чтение в театре.

Впечатление получите самое удручающее.

Собираются шесть-восемь актеров, все они выглядят смертельно усталыми, зевают и потягиваются. Одни сидят, другие стоят, и все тихонько кашляют. Во всеобщем унынии проходит с полчаса, наконец режиссер возглашает:

-Начинаем.

Изнуренный ансамбль рассаживается у расшатанного стола.

- "Посох паломника", комедия в трех действиях, - начинает режиссер скороговоркой. - Бедно обставленная комната. Направо двери в переднюю, налево в спальню. Посередине стол и прочее. Входит Иржи Данеш...

Молчание.

- Где господин X? - сердится режиссер. - Что он, не знает, что у нас чтение в лицах?

- Репетирует на сцене, - хмуро бурчит кто-то.

- Ах, так! Тогда я буду читать за него, - решает режиссер. - "Входит Иржи Данеш". "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное"... Клара!

Молчание.

- Черт побери, где Клара?

Молчание.

- Где госпожа Y?

- Кажется, болеет, - мрачно предполагает кто-то.

- Уехала на халтуру, - провоцирует другой.

- Мари вчера говорила мне, - начинает ктото, - что у нее...

- Ладно, я прочту за нее, - вздыхает режиссер и во весь дух, точно его подхлестывают, читает диалог Данеша и Клары. Никто его не слушает. На другом конце стола завязывается тихий разговор.

- "Входит Катюша..." - выпаливает, наконец, с облегчением режиссер.

Молчание.

- Слушайте, мадемуазель, - сердится режиссер, - будьте повнимательнее! Ведь вы Катюша?

- Я знаю, - отвечает инженю.

- Ну, так читайте. "Первый акт. Входит Катюша".

- Я забыла роль дома, - мило заявляет Катюша.

Режиссер произносит что-то страшное и сам отбарабанивает диалог Катюши и Клары в темпе, в котором дьячок читает заупокойную на бедных похоронах. Один только автор пытается слушать, никто не проявляет ни капли интереса.

- "Входит Густав Вчелак", - хрипло кончает режиссер.

Один из актеров спохватывается и начинает искать в карманах пенсне; найдя, он листает роль.

- Какая страница?

- Шестая.

Актер переворачивает страницу и начинает бубнить свою роль мрачным, замогильным голосом.

"Господи боже мой, - ужасается автор, - и это удалой бонвиван!" Режиссер, заменяющий Клару, и актер, играющий удалого бонвивана, обмениваются заунывными репликами, которые должны были быть искрометным диалогом.

- "Когда вернется ваш сурпуг..." - уныло произносит бонвиван.

- Супруг! - поправляет режиссер.

- У меня здесь "сурпуг", - настаивает актер.

- Это ошибка машинистки. Исправьте.

- А пускай она переписывает как следует! - обиженно говорит актер, царапая карандашом в тексте.

Агонизирующий ансамбль постепенно набирает ходу и, наконец, несется вскачь. Вдруг - стоп! в одной роли не хватает фразы. Снова стоп! - здесь купюра: от слов "...была первая любовь" до "вы любите это блюдо?" Еще раз стоп: перепутаны роли... Поехали дальше. Косноязычно, торопливо, заунывно звучит текст "нетерпеливо ожидаемой новинки". Актеры, закончившие свою роль, встают и уходят, даже если до конца пьесы осталось три страницы. Никто не интересуется, чем кончится интрига. Наконец звучит последнее слово и наступает молчание - первые интерпретаторы взвешивают и обдумывают пьесу.

- А какое мне надеть платье? - среди удручающего молчания восклицает героиня.

Автор, пошатываясь, устремляется прочь, подавленный уверенностью, что во всей истории театра не было еще такой скверной, безнадежно унылой пьесы.

РЕПЕТИЦИИ

Следующий этап - репетиции.

- Здесь двери, - режиссер тычет в пустое пространство,- вешалка - а это другие двери. Стул - это диван, а другой стул - окно. Вот этот столикпианино, а вот тут, где пустое место, - стол. Все. Вы, сударыня, войдете в двери и остановитесь у стола. Так, хорошо. В другие двери входит Иржи Данеш. Что за чертовщина, где опять господин X?

- Репетирует на сцене, - сообщают два голоса.

- Ну, так я изображу Данеша, - вздыхает режиссер и вбегает в воображаемые двери. - "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное..." - Сударыня, сделайте три шага мне навстречу и изобразите легкое удивление. "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное..." Потом Данеш должен будет подойти к окну. Не садитесь, пожалуйста, на стул - это же окно. Итак, еще раз. Вы входите слева, а Данеш вам навстречу. "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное..." - "Отнюдь нет, отец мой, - читает Клара по бумажке, - я его не видела с утра..." Режиссер столбенеет.

- Что вы читаете?

- Первый акт, вторая страница, - спокойно отвечает Клара.

- Ничего подобного там нет!-кричит режиссер и вырывает у нее роль. Где это?.. "Отнюдь нет, отец мой..." Но это... Сударыня, это же из другой пьесы!

- Вчера мне прислали это, - безмятежно говорит сударыня.

- Возьмите пока пьесу у сценариуса и будьте повнимательней. Итак, я вхожу справа...

- "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное..." - начинает актриса.

- Это не ваша реплика! - приходит в отчаяние режиссер. - Вы сами Клара, а не я!

- Я думала, это монолог, - возражает Клара.

- Никакой не монолог. Я вхожу и говорю: "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное..." Итак, внимание! "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное..." - А какая у меня будет прическа? - осведомляется Клара.

- Никакая! "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное!.." "Уте с табак трясло", - по складам читает Клара.

- Что-о-о?

- Тут неразборчиво...

- О господи боже мой! - стонет режиссер. - Там написано: "Что с тобой стряслось?" Читайте же как следует!

Клара берет в свидетели весь ансамбль, что в ее копии это больше похоже на "Уте с табак трясло".

Когда дискуссия по этому поводу закончена, режиссер в пятый раз вбегает в воображаемые двери и, как горячечный больной, хрипит: "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное..."

Автор с отвращением чувствует, что в мире еще не бывало более нелепой и топорной фразы. Никогда, никогда уже не распутается этот хаос, никогда мир не опомнится от потрясающего факта, что "приключилось нечто необыкновенное". Никогда пьеса не двинется дальше...

- "Входит Катюша", - заявляет режиссер.

- М-м-м-м! - раздается сзади, где Катюша одновременно поедает сосиску, танцует пасодобль и трещит без умолку.

Бац! Два стула летят кувырком. Катюша стоит посередине зала и держится за коленку.

- Катюша вошла, - объявляет она. - Мать честная, ну и стукнулась же я!

- Вы должны выйти слева, - поправляет режиссер.

- Не могу, - жалуется Катюша, - я ушибла ногу.

- Ладно, внимание! - кричит режиссер. - "Входит Густав Вчелак".

Густав Вчелак смотрит на часы.

- Мне пора репетировать на сцене, - говорит он ледяным тоном. - И так я торчал здесь целый час. Мое почтение.

Автор чувствует, что во всем виноват он. Затем оказывается, что, поскольку нет Иржи Данеша и Густава Вчелака, нельзя прорепетировать ни одного диалога, кроме начала третьего акта:

Служанка. Господин Вчелак, сударыня.

Клара. Пусть войдет.

Эту сцену режиссер повторяет семь раз, после чего ему не остается ничего другого, как отпустить собравшихся. Автор возвращается домой в смертельном ужасе: так его пьесу не разучат и через семь лет.

ПРОДОЛЖЕНИЕ РЕПЕТИЦИЙ

И все же в репетиционном зале, где хромой стул изображает диван, трон, скалу или балкон, проходит большая часть творческой работы. Автор, которому хочется видеть свою пьесу, находит ее здесь в таком раздерганном и клочковатом виде, что хоть плачь. Пьеса репетируется с конца или середины, какое-нибудь незначительное явление повторяется по двадцать раз, между тем как другие места совсем еще не репетировались, половина артистов больна, а остальные бегают по другим репетициям... И все же бывают минуты, когда автор чувствует, что его пьеса становится театральной явью.

Через три-четыре дня появляется новый участник - суфлер. Актеры перестают читать роли и начинают играть, они входят во вкус, все идет блестяще. Автор заявляет, что премьеру можно было бы дать хоть сегодня вечером. "Погодите, вот перейдем на сцену", - охлаждают его пыл актеры.

Наконец настает великий день перехода на сцену.

Репетируют еще при спущенном занавесе, суфлер сидит за столиком, автор вертится тут же, предвкушая, как все пойдет на лад. Но нет, ничего не получается.

По дороге из репетиционного зала на сцену пьеса по непостижимым причинам расклеилась. Все погибло.

Однако после двух-трех репетиций все снова приходит в норму и идет почти блестяще; и режиссер отдает распоряжение:

- Теперь - поднять занавес, суфлер - в будку!

Это момент, когда бледнеет даже искушенный актер, ибо по загадочным, скорее всего акустическим причинам, как только суфлер удаляется в будку, пьеса снова ползет по швам. Уничтоженный автор слушает из партера, как на сцене мокрой тряпкой влачится его текст. Вдобавок режиссер почему-то перестает заботиться о том, что и как говорят актеры, и только свирепо гоняет их, требуя, чтобы тот стал правее, а этот уходил быстрее. "Какого черта он привязался? - думает автор. - В тексте просто сказано: "Данеш уходит", разве этого недостаточно?" Режиссер, видно, спятил, он теперь орет, чтобы Клара отступила на шаг.

Актеры тоже стали какие-то вспыльчивые, все время яростно ругаются с суфлером, кричат, что он не суфлирует, а бормочет себе под нос. Иржи Данеш заявляет, что у него грипп и ему надо лечь в постель. В глубине сцены озверевший сценариус схлестнулся с бутафором. Режиссер, охрипнув, замолкает, на подмостках в предсмертной агонии корчится издыхающий текст.

В партере несчастный автор съежился в комочек: положение совершенно безнадежное и теперь уже ничем не поможешь - послезавтра генеральная репетиция.

ПЬЕСА СОЗРЕЛА

В последний день перед генеральной репетицией беды обычно сыплются, как из мешка. Среди актеров разражаются эпидемии гриппа, ангины, воспаления легких, плеврита, аппендицита и других недугов.

- Попробуйте, какой у меня жар, - хрипит на ухо автору главный герой, и изо рта у него вылетает струйка пара, словно из кипящего чайника.- Мне надо бы полежать по крайней мере неделю.

Он сипит, задыхается от кашля и глядит на автора слезящимися, укоризненными глазами жертвы, ведомой на заклание.

- Я не помню ни слова из своей роли, - говорит другой актер. Господин автор, скажите, чтобы отложили премьеру.

- Совсем не могу разговаривать, - сипит Клара. - Здесь на сцене такой сквозняк. Господин автор, пускай меня отпустят к доктору, иначе я не смогу играть на премьере.

В довершение всего -удалой бонвиван присылает справку от врача: у него желудочные колики.

Та-ак...

(Скажем правду: актерское ремесло не легче военного. Если кто-нибудь из вас хочет стать актером, - от чего, торжественно возвышая голос и воздев руки, именем вашей матушки и вашего батюшки слезно вас предостерегаю; но если вы останетесь непреклонным к моим мольбам, - то испытайте сперва выносливость своего организма, свое терпение, легкие, гортань и голосовые связки, испробуйте, каково потеть под париком и гримом, подумайте о том, сможете ли вы ходить почти голым в мороз и окутанным ватой в жару, хватит ли у вас сил в течение восьми часов стоять, бегать, ходить, кричать, шептать, сможете ли вы обедать и ужинать на куске бумаги, налеплять на нос воняющий клопами гуммоз, выносить жар прожектора с одной стороны и ледяной сквозняк из люка - с другой, видеть дневной свет не чаще, чем рудокоп, пачкаться обо все, за что ни возьмешься, вечно проигрывать в карты, не сметь чихнуть в продолжение получаса, носить трико, пропитанное потом двадцати ваших предшественников, шесть раз в течение вечера сбрасывать костюм с распаренного тела, играть, несмотря на флюс, ангину, а может быть, и чуму, не говоря о множестве других терзаний, неизбежных для актера, который играет; ибо актер, который не играет, терпит несравненно худшие муки.)

- Начинаем, начинаем! - кричит бесчувственный режиссер, и по сцене начинают блуждать несколько хрипящих фигур, произнося последним дыханием какой-то смертельно осточертевший текст, который им навязывает суфлер.

- Э, нет, дамы, так не годится! - вне себя кричит режиссер. - Начать все сначала! Разве это темп?! А вам нужно стать у дверей. Повторим, "Входит Катюша".

Катюша входит походкой умирающей туберкулезницы и останавливается.

- Начинайте, мадемуазель, - сердится режиссер.

Катюша что-то лепечет, уставившись в пространство.

- Вам надо подойти к окну! - ярится режиссер.Повторите!

Катюша разражается слезами и убегает со сцены.

- Что с ней такое? - пугается автор.

Режиссер только пожимает плечами и шипит, как раскаленное железо в воде. Автор вскакивает и мчится в дирекцию. Невозможно послезавтра давать премьеру, надо обязательно отложить и т. д. (Каждый автор накануне генеральной репетиции убежден в этом.) Когда, немного успокоившись, он через полчаса возвращается на сцену, там бушует страшный конфликт между главным героем и суфлером. Актер утверждает, что суфлер не подал ему какую-то реплику, суфлер решительно отрицает это и в знак протеста уходит из будки. Влетает и сценариусу, который в свою очередь накидывается на мастера у занавеса, скандал растекается по лабиринту театральных коридоров, угасая где-то в котельной. За это время удалось уговорить суфлера вернуться в будку, но он так разобижен, что еле шепчет.

- Начинаем! - надломленным голосом кричит режиссер и садится с твердой решимостью больше не прерывать ход действий, ибо - да будет вам известно! последний акт еще ни разу не репетировался на сцене.

- Вы думаете - послезавтра можно ставить? - испуганно спрашивает автор.

- Да ведь все идет отлично, - отвечает режиссер и вдруг срывается с цепи: - Повторить! Назад! Ни к черту не годится! Повторить от выхода Катюши!

Катюша входит, но тут разражается новая буря.

- Тысяча чертей! - бушует режиссер. - Кто там шумит? Откуда стук? Сценариус, выбросьте бродягу, что стучит в люке!

Бродяга оказывается механиком, который что-то чинит, в люке (в каждом театре чтонибудь постоянно чинят). Механик не дает себя в обиду и демонстрирует способность защищаться упорно и .многообразно. Наконец с ним заключено нечто вроде перемирия с условием, что он постарается поменьше стучать молотком.

- Начинаем,- хрипит режиссер, но на сцене стоит суфлер с часами в руке и сообщает:

- Обед. А после обеда мне суфлировать в спектакле. Я пошел.

Так обычно кончается последняя репетиция перед генеральной. Это был душный, гнетущий, ненастный день. Но завтра протянется широкая многоцветная радуга генеральной репетиции.

- Господин режиссер, - замечает автор, - что, если бы Клара в первом акте...

- Теперь некогда переделывать, - хмуро отзывается режиссер.

- Господин режиссер, - объявляет Клара, - портниха только что передала, что к премьере мой туалет не будет готов. Вот ужас-то!

- Господин режиссер! - восклицает Катюша. - Какие мне надеть чулки?

- Господин режиссер, - прибегает бутафор, - у нас в бутафорской нет аквариума.

- Господин режиссер, - заявляет театральный мастер, - мы не успеем к завтрему закончить декорации.

- Господин режиссер, вас зовут наверх.

- Господин режиссер, какой мне надеть парик?

- Господин режиссер, перчатки должны быть серые?

- Господин режиссер, - пристает автор, - может быть, все-таки отложить премьеру?

- Господин режиссер, я надену зеленый шарф.

- Господин режиссер, а в аквариуме должны быть рыбки?

- Господин режиссер, за эти сапоги мне должен заплатить театр.

- Господин режиссер, можно мне не падать на пол, когда я теряю сознание? А то я испачкаю платье.

- Господин режиссер, там принесли корректуру афиши.

- Господин режиссер, годится эта материя на брюки?

Автор начинает чувствовать себя самой последней и лишней спицей в колеснице. Так ему и надо, нечего было сочинять пьесу!

ГЕНЕРАЛЬНАЯ РЕПЕТИЦИЯ

Теоретически на генеральной репетиции "все должно быть, как во время спектакля", декорации, освещение, костюмы, грим, звуки за сценой, реквизит и статисты. Практически - это репетиция, на которой ничего такого нет и в помине; на сцене обычно только половина декораций, другая половина еще сохнет пли набивается на рамы и "вот-вот будет на месте"; дошиты брюки, но не пиджаки; выясняется, что во всем театре нет ни одного подходящего парика; выясняется, что не хватает главных предметов реквизита, что статистов не будет, потому что один из них вызван свидетелем в суд, другой где-то на службе, а остальные в больнице и еще бог весть где; что нанятый флейтист может явиться только в три часа, так как он служит в акцизном управлении... Короче говоря, генеральная репетиция - это генеральный смотр всех нехваток последней минуты.

Автор сидит в зрительном зале и ждет, что будет делаться. Долго ничего не делается, сцена пуста. Собираются актеры, зевают и уходят в уборные, недовольно говоря друг другу:

- Я, знаешь, рольку-то еще не учил.

Потом привозят декорации, и на сцену устремляются рабочие. Автору хочется бежать им на помощь.

Ему приятно, что сейчас он увидит готовую сцену.

Рабочие в синих спецовках тащат стену комнаты.

Превосходно! Волокут вторую стену. Ура! Теперь осталась только третья стена. Но она еще в декорационной.

- Закройте пока каким-нибудь лоскутом! - кричит режиссер, и вместо третьей стены ставят дремучий лес.

Затем все дело застревает из-за какой-то кулисы.

Начинается с того, что двое рабочих в синих блузах что-то там привинчивают.

- Что вы там делаете? - кричит мастер.

- Тут надо бы закрепить косячок, - отвечают рабочие.

Мастер бежит навести порядок, садится на корточки и тоже начинает привинчивать.

- С чем вы там возитесь, черт возьми? - кричит через четверть часа режиссер.

- Тут надо закрепить косячок, - отвечает мастер.

Режиссер изрыгает проклятие и бежит навести порядок, то есть садится на корточки и созерцает кулису.

- Господин режиссер, почему мы не начинаем? - взывает через четверть часа автор.

- Да тут нужно закрепить косячок, - отвечает режиссер.

Уничтоженный автор садится. Итак, им важнее какой-то косячок, чем пьеса. И что это такое - "косячок"?..

- Господин автор, почему мы не начинаем? - спрашивает из темноты зала женский голос.

- Нужно закрепить косячок, - тоном знатока отвечает автор, стараясь в темноте узнать того, кто спрашивает. Пахнет духами и мылом.

- Это я, Катюша, - и во тьме видна сверкающая улыбка. - Как вам нравится мое платье?

- А, платье! - Автор счастлив, что кто-то интересуется его мнением. С восторгом он заявляет, что именно так представлял себе наряд Катюши простенький, без претензий...

- Да ведь это последняя модель, - обижается Катюша.

Наконец каким-то чудом загадочное дело с косячком улажено.

- На места! - кричит режиссер.

- Господин режиссер, этот парик на меня не лезет.

- Господин режиссер, а трость мне нужна?

- Господин режиссер, пришел только один статист.

- Господин режиссер, кто-то опять разбил аквариум.

- Господин режиссер, в этих тряпках я играть не буду!

- Господин режиссер, у нас перегорели две лампы по тысяче свечей.

-- Господин режиссер, я сегодня буду только подавать реплики.

- Господин режиссер, вас зовут наверх.

- Господин режиссер, вас зовут вниз.

- Господин режиссер, вас зовут во вторую комнату.

- Начинаем, начинаем, - орет режиссер, - спустить занавес! Суфлер! Сценариус!

- Начинаем! - голосит сценариус.

Занавес опускается, в зрительном зале темно.

У автора от нетерпенья захватывает дух. Сейчас, вот сейчас, он увидит свое творение.

Сценариус дает первый звонок. Наконец-то писаный текст станет живым действием!

Второй звонок, но занавес не поднимается. Вместо этого вдруг слышится бешеный рев двух голосов, заглушенный занавесом.

- Опять поругались, - говорит режиссер и мчится на сцену наводить порядок. Теперь из-за занавеса слышен рев трех голосов.

Наконец еще один звонок, и занавес, дергаясь, ползет кверху. На сцене появляется совершенно незнакомый усатый мужчина и говорит:

- Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное.

Навстречу ему выходит какая-то дама:

- Что с тобой стряслось?

- Стоп! - кричит режиссер. - Потушите нижнюю ривальту. Усильте желтый свет. А почему солнце не светит в окно?

- Как не светит? Светит! - кричит голос из-под сцены!

- Это называется солнце? Сделайте ярче, да быстро!

- Тогда надо ввинтить пару тысячных, - говорит подземный голос.

- Так ввинтите же, черт возьми! - А откуда их взять? - И на сцену вылезает человек в белом халате. - Я ж говорил, что они перегорели.

- Так ввинтите какие-нибудь другие! - страшным голосом распоряжается режиссер.

И он снова устремляется на сцену, где разражается скандал еще небывалой силы, каким начинается всякая генеральная репетиция.

Автор сидит как на иголках. "Господи боже, - думает он, - в жизни не буду больше писать пьес".

Если бы он сдержал слово!

ГЕНЕРАЛЬНАЯ РЕПЕТИЦИЛ В РАЗГАРЕ

Люди театра, как известно, суеверны. Не вздумайте, например, сказать актрисе перед премьерой: "Желаю успеха". Надо сказать: "Ни пуха ни пера".

Актеру не говорите: "Желаю удачи", а скажите: "Сломай себе шею", да еще плюньте в его сторону. Так же и с генеральной репетицией: для того чтобы премьера прошла гладко, считается, что на генеральной репетиции обязательно должен быть скандал.

В этом, видно, есть какая-то доля истины. Во всяком случае нельзя доказать обратного, потому что еще не бывало генеральной репетиции без скандала.

Масштабы скандала различны - в зависимости от авторитета режиссера. Наиболее внушительный скандал бывает, когда пьесу ставит сам художественный руководитель. Если же режиссер слабоват, нужный скандал обеспечивает сценариус, заведующий постановочной частью, старший электрик, машинист, бутафор, суфлер, главный костюмер, заведующий гардеробом, мебельщик, рабочий на колосниках, парикмахер, мастер или иной технический персонал. Единственное ограничение в этих стычках - не разрешается применять огнестрельное и холодное оружие. Все остальные способы нападения и защиты допустимы, особенно крик, рев, рык, плач, немедленное увольнение, оскорбление личности, жалобы в дирекцию, риторические вопросы и другие виды насилия. Я не хочу утверждать, что театральная среда особенно дика, кровожадна и агрессивна. Она только, как бы сказать, немного шальная. Дело в том, что коллектив большого театра состоит из самых разнообразных людей, владеющих самыми разнообразными профессиями. Между театральным парикмахером и человеком, который "делает гром", меньше общего, чем, например, между депутатом Гакеном[Гакен Иозеф (1880-1949)-один из старейших деятелей коммунистической партии Чехословакии.] и депутатом Петровицким, которые все-таки как-никак коллеги. Между драпировщиком и бутафором никогда не иссякают споры о сфере компетенции: скатерть на столе подведомственна драпировщику, тарелка на этом же столе - бутафору.

А если на столе стоит еще лампа - это уже хозяйство осветителя. Театральный портной принципиально презирает работу столяра, который платит ему тем же.

Рабочие сцены усердно мешают мебельщику, а он им; и оба они портят жизнь осветителю с его кабелями, прожекторами и рефлекторами. Драпировщик со своей стремянкой и коврами еще обостряет эту игру интересов и обычно выслушивает проклятья от всех. К этому производственному ералашу прибавьте еще бешеный темп, в котором он развивается: вечно что-нибудь не докончено, режиссер кричит на сценариуса, сценариус на всех остальных - уж полдень, а репетиция еще не начиналась! - и вы поймете напряженную, аварийную атмосферу генеральной репетиции.

Но хватит. Режиссер махнул рукой на недоконченные декорации, театральный портной натянул на актера недошитый пиджак, парикмахер приладил временный парик, костюмер где-то раздобыл для него слишком большие перчатки, бутафор сунул ему в руки трость - можно начинать. Занавес поднимается, герой выпаливает: "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное" - и.,, режиссер вопит истерически срывающимся голосом: опять что-то не в порядке... Конечно, освещение!

"Включите второй софит

"И сказал бог: да будет свет. И стал свет".

Но в священном писании не сказано, был ли этот свет желтый, красный или синий, там ничего не упомянуто о прожекторах, рефлекторах, рампе, софитах, об "ординарке", "двойке" и "тройке", о "пятидесятисвечовых", "сотенных" и "тысячных", о реостатах, "горизонте", тенях и прочих деталях сценического освещения.

Господь не повелевал: на шесть желтых", не изрекал: "В портал дайте синюю... нет, черт дери, не синюю, зачем синюю! Включите в люстре лунный свет да слегка прикройте ее...

Плохо, плохо, на горизонте нужен оранжевый отблеск и чтобы портал не отсвечивал..." И так далее. Богу было легче, потому что он сперва создал свет, а потом человека и театр. Генеральная репетиция есть репетиция под девизом "да будет свет", только это дело идет не так гладко, как при сотворении мира.

- Господин режиссер! - восклицает, наконец, главный герой на сцене. Уже час дня. Будем репетировать или нет?

- А почему вы не репетируете? - злобно сипит изнемогший от крика режиссер.

- "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное..."

Режиссер вскакивает.

- Плохо, плохо, потушите наполовину третий софит!

- "Что с тобой стряслось?"

- Еще! Уменьшите еще! Ну, что вы там копаетесь?

- Господин режиссер! - кричит осветитель. - Да ведь третий софит совсем не светит.

- Что же там такое светит?

- Это люстра. Вы сами велели ее включить.

- Не ваше дело, что я велел! - рычит режиссер,Выключите люстру и включите третий софит на шесть.

- "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное..."

- "Что с тобой стряслось?.."

- Плохо, плохо! Дайте в люстре желтый свет н выключите рампу.

Наступает минута странной, отрадной тишины.

О, если бы она продлилась подольше!

- Что такое? - гаркает режиссер. - Почему не репетируете?..

На сцену выходит сценариус.

- Клара куда-то вышла, господин режиссер.

- Надо репетировать! - шумит режиссер. - Пусть сейчас же идет на сцену!

- Но...

- Никаких "но"!.. - кричит режиссер и, внезапно обмякнув, как человек, который уже иа все махнул рукой, бормочет: - Начинаем!

Наконец-то!

- "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное..."

- "Что с тобой стряслось?"

Из-за кулис на сцену вдруг вылезает драпировщик со стремянкой и ставит ее к окну.

- Вам что здесь нужно? - вскрикивает режиссер нечеловеческим голосом.

- Гардины повесить, - деловито отвечает драпировщик и лезет на стремянку.

- Что повесить? Какие гардины? Марш отсюда! Почему вы их не повесили раньше?

- Потому что раньше мне не прислали материи, -отвечает "вспомогательный персонал", стоя на стремянке, но режиссер уже мчится на сцену, чтобы скинуть его со стремянки, задушить, задавить, растоптать...

Автор закрывает глаза, затыкает уши. Наконец-то разразился главный скандал, дикий, трескучий, захлебывающийся скандал генеральной репетиции, скандал, назревавший и бродивший с утра, скандал горячечный, бестолковый, несправедливый, как мир, и необходимый, как гроза в природе, скандал, наполнивший всех присутствующих - и автора, и актеров, и вспомогательный персонал, и бушующего режиссера - темной, отчаянной злобой, изнеможением, тоской, горечью, стремлением бежать из этого проклятого театра... Такова атмосфера генеральной репетиции.

Режиссер возвращается на свое место в зрительном зале, постаревший на десять лет, изнуренный, мрачный, ненавидимый всеми.

- Начинайте, - говорит он с отвращением.

- "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное..." - сдавленным голосом повторяет герой.

- "Что с тобой стряслось?" - беззвучно осведомляется Клара.

Устало, тяжко, безрадостно тянется генеральная репетиция.

- Плохо! - хрипит режиссер. - Повторить! Вы должны войти быстрее.

Утомление овладело актерами, ноги у них подкашиваются, язык прилипает к гортани, память отказывается служить. Неужели этому конца не будет?

- Плохо! - обрывает режиссер. - Назад! Заслоняете партнера.

Скорей бы конец! Актеры играют, стиснув зубы, читают текст, как пономари, режиссер хочет еще раз повторить, но машет рукой и стирает со лба холодный пот. Конец.

Актеры молча выходят из театра, чуть не шатаясь, опьяненные свежим воздухом. Автор, потупив глаза, бежит домой, неся на своих плечах всеобщую усталость и уныние. Итак, завтра премьера. Ладно, теперь уже все равно.

И все-таки все вы будете счастливы, когда снова наступит день генеральной репетиции, вы, авторы, и вы, актеры и режиссеры, мастера и парикмахеры, бутафоры и костюмерши! Это долгий и пасмурный день, злой и тяжкий, как жернов; но вы будетесчастливы именно потому, что он такой выматывающий...

ТЕХНИКА СЦЕНЬП

[Эта глава написана Иозефом Чапеком. ]

С предельной ясностью здесь уже было изложено, что получается, когда автор напишет пьесу и отдаст ее театру, как проходит первое чтение этой новинки, а потом репетиции и - генеральная репетиция. В трогательных выражениях было изображено, что чувствует и переживает автор, когда он наконец-то получает возможность наблюдать, как воплощается его пьеса в плоть и кровь театрального спектакля. Мы видели, как автор и его произведение становится средоточием всего театрального механизма, наблюдали за тем, как скрипуче и суматошно с виду, в несусветной спешке, все в театре ставится на службу вдохновению, ниспосланному автору музами и воплощенному в его пьесе. Заметили мы и то, что автор, как он ни необходим, - ибо, кто же еще напишет пьесу? - чувствует себя совершенно лишним и даже заброшенным, ибо среди всего, творящегося в театре, он - единственный, кто не стал объектом гонки и скандалов; его физическое существо не озаряют ни прожекторами, ни даже небольшим софитом, его не надо закреплять каким-нибудь косячком, красить олифой или клеевой краской, драпировать занавесками или прикрывать бутафорским дерном; к его трепещущему телу нет надобности приставлять ступеньки и навешивать двери. В интересах спектакля автор несомненно принял бы все эти муки, но так уж повелось, что с ним ничего не происходит, и он лишь ошалело глядит на сумятицу, которая вышла из-за того, что ему вздумалось написать пьесу.

Он чувствует себя здесь ужасно лишним и никчемным, он уступает дорогу мебельщикам, которые несут стол, наталкивается на рабочих сцены, которые волокут декорацию, и с унылым и виноватым видом бродит по театру, но нигде не может стать полезным и деятельным членом театрального коллектива. Надо бы поговорить с режиссером, но у режиссера нет времени, а актеры в уборных толкуют о рыбной ловле, о несварении желудка, о том, кто и как играл тридцать лет назад в Градце Кралове и какой у кого был тогда псевдоним. И автор геройски присоединяется к этим разговорам, желая показать, будто он вовсе не так уж дрожит и волнуется за свою пьесу.

Именно так все это и бывает: автор - лишний человек в театре, даже в большей степени лишний, чем он сам предполагал. Его работа уже легла на плечи других. Режиссер придумал собственную трактовку и терзается тем, что автор своей пьесой, собственно говоря, мешает ему. Ведь он-то, режиссер, ставит прекрасный спектакль, которому жестоко угрожает автор, врываясь в него со своим непотребным и нелепейшим текстом. Лучше всего, вероятно, была бы пьеса без автора, без текста, да, пожалуй, и без актеров, потому что все это только мешает успеху режиссуры. Творчество режиссера тяжело и трагично, ибо он стремится создать нечто лучшее, чем то, что написано, поставлено и сыграно. На режиссере лежит, таким образом, нечто вроде заклятия, он заживо обречен плести веревки из песка, хотя скрывает это.

Самодержец-режиссер работает в контакте с художником, ибо без кулис, декораций, занавесов и костюмов в театре не обойтись. Художник тоже связан по рукам и ногам указаниями автора. Ему бы, например, хотелось воздвигнуть на сцене Эйфелеву башню на фоне вулканов или кубистического полярного пейзажа, или соорудить там невиданной конструкции карусели, катальные горки, маяки и висячие мосты. Но автор требует всего лишь "бедно обставленную каморку вдовы Подлештьковой" или просто "комнату городского типа".

Иной раз автор старается помочь режиссеру и художнику разными дополнительными указаниями о том, что "в середине дверь", "направо дверь на балкон", "налево дверь в спальню", "на окне клетка с канарейкой" и так далее.

Есть, правда, и такие авторы, которые, прельстившись заманчивыми видениями красочных эффектов, предписывают серию блестящих метаморфоз: дремучий лес должен в несколько секунд смениться королевским дворцом, дворец - сельским трактиром, а трактир - скалистой пещерой. В результате режиссер, художник и мастер сцены долго ломают голову над тем, как все это осуществить при имеющихся средствах - задних проекциях, декорациях и люках.

Итак, художник прочитывает пьесу, не обращая внимания на прелести слога и композиции. Его интересует, где и какие должны быть двери и какую мебель хочет расставить на сцене автор, чтобы, посоветовавшись с режиссером, все сделать наоборот. Тогда пораженный автор заявляет, что он именно так все себе и представлял. Театр вообще своеобразен тем, что там все вещи выглядят иначе, чем сперва предполагалось. Когда приносят декорации на сцену, художник бывает удивлен, что они выше, короче или шире, чем он думал. Удивляется и режиссер: сцена выглядит совсем иначе, чем он себе представлял, когда давал задание художнику. Не остается, впрочем, ничего другого, как смириться, и самое интересное, что чем больше декорации не соответствуют замыслу, тем единодушнее зрители и критики заявляют, что декорации на этот раз удачны и отвечают духу пьесы.

Итак, художник делает эскизы декораций и приходит советоваться с режиссером. Они вызывают мастера сцены. Тот обычно всплескивает руками и решительно заявляет, что из этого ничего не выйдет, так как времени не хватит; декорационная и столярка завалены работой, и чтобы выполнить еще и это, нужно творить чудеса. В конце концов его все же удается уломать, и в декорационной и столярке, хотя они и перегружены, начинаются чудеса. Возникают контуры леса и скал, разносится острый запах клея, и заслуженные декораторы с фесками на голове и трубками в зубах начинают энергично малевать.

- Опять какая-то кубистика, - ворчит почтенный могикан, прослуживший в театре тридцать лет. - Увидел бы это Рафаэль!

Да, порядки уже не те, что тридцать лет назад, когда мастерская декораций была чем-то вроде Академии художеств. Тогда декорации отрабатывали тщательно, писали тонко, по заранее нанесенным рисункам. Сейчас краска прямо из ведерок выливается на полотно, размазывается малярной кистью, а на сцене все это выглядит, как великолепный бархат или дремучий лес. Современность в своих грубых семимильных сапогах вторглась и в декораторское ремесло, положив конец всякой тонкой работе, всякой .тщательной отделке. Теперь на сцене создают эффекты что больше светом, чем красками, а от старых мастеров декорационной живописи требуют скорее количества, чем качества, с чем они никак не могут примириться.

Одновременно с живописцами за дело берутся театральный портной, портниха и парикмахер. Все это весьма честолюбивые люди. В соответствии с поговоркой, что "платье делает человека", они твердо уверены, костюмерная делает актера.

- Такую низкую талию я не могу сделать пану Выдре, - возражает театральный портной художнику, который в своем эскизе несколько погрешил против пропорций.

С подлинным энтузиазмом тут из хорошего материала шьют самые невообразимые брюки дудочкой, сооружают подушки для животов и задов, пиджаки - слишком короткие или чересчур длинные, тесные или невероятно просторные - в зависимости от роли. Здесь из сатина делают шелк, из мешковины бархат, из старых австрийских мундиров перешивают дворянские и камердинерские камзолы для пьес Шекспира и Мольера.

А когда костюмировка пьесы производится частично или полностью "из старого", тут костюмер в восторге, если может предложить художнику для героев Шоу брюки, в которых в прошлом столетии знаменитый чешский трагик играл деятелей чешского возрождения. Ибо. у костюмера всегда острая нехватка так называемого "штатского платья", то есть современной одежды. Вы наверняка найдете у него одеяния на полсотни ангелов, десяток индийских раджей, дюжину средневековых рыцарей, сотню китайских мандаринов или римских центурионов, но зато нет, например, нн одной пары светлых брюк, так что приходится брать взамен старые офицерские лосины, в которых обычно выступает Онегин. Ничем так не гордится костюмер, как старыми костюмами, в которых стяжали успех несколько прославленных актеров, вошедших в историю театра.

На премьере весь персонал костюмерной теснится у кулис, и главный костюмер не отрывает глаз от одеяния трагика. Развивается захватывающая интрига, дело, быть может, идет к самоубийству или поголовному убийству героев, трагик страдает от интриг злодея, добродетель поругана, трагик играет как бог - бьет себя в грудь, говорит чарующими стихами, садится, встает, обнажает меч, падает, умирает или торжествует и восходит на престол или, преодолев все препоны, женится на первой героине, - а костюмер упоенно следит за каждым его движением, и, когда растроганная публика плачет или смеется и в зале гремят восторженные аплодисменты, он шепчет, глу боко тронутый: "Великолепно играет этот костюм на пане X!" Значит, не зря он, костюмер, обегал полгорода в поисках фланели нужного оттенка, не зря с подлинно ваятельским мастерством подкладывал ватин на груди и долго, с изобретательностью кон структора, решал проблему торчащих фалд.

Не забудем и о парикмахере. Его мастерская, скрытая где-то в недрах театра, похожа на храм дикарей Меланезии или на индейский вигвам. Здесь лежат самые разнообразные скальпы - курчавые, длинноволосые, темные, рыжие, седеющие и совсем серебряные, русые девичьи косы и даже лысины всех родов. На столах стоят головы, держащиеся яа обрубках шеи, и лежат носы - острые носы дураков, красные картофелины пьяниц, орлиные носы рыцарей и злодеев, мохнатые брови, усы и усики всех фасонов, бороды бандитов, благородных отцов и монахов, все виды бород и причесок, всякие волосяные украшения человеческого племени, какие только есть на свете.

Тут же и грим: кармин чудодейственно создает обольстительную свежесть алых уст прекрасной героини, о которой мечтают студент и служанка на галерке; пудра и румяна придают пленительный цвет лицу, черная краска делает глаза такими глубокими и пылкими, что можно сойти с ума.

Есть тут и светлый тон для лица нежной девицы и гримы темных тонов для бродяг, цыган и римской черни. Все это растирается и накладывается на физиономию актера, и зритель, восторженно глядя на сцепу со своего бархатного кресла в партере, ни за что бы не поверил, какими страшными, сальными и грязными выглядят лица актеров вблизи. Здесь, в мастерской парикмахера и гримера, можно видеть среди бела дня весь тот обман, который исчезает лишь в творческом общении актера с публикой. За кулисами и во время репетиций он действует отталкивающе. Но когда гаснет свет и поднимается занавес, обман тает перед глазами зрителей, уступая место художественной правде и очарованию театрального зрелища. Грубо измалеванная кулиса становится чудесным пейзажем, жесть - золотом, пенька - бородой пророка, а карминовая краска - обльстительными устами, за право поцеловать которые бьются на сцене герои. Театр вблизи груб и несовершенен. Но когда он успешно выполняет свое дело, он будит иллюзии и чувства, которые длятся до конца спектакля и подчас не покидают зрителя и за пределами театра.

ПРЕМЬЕРА

Но обратимся к дальнейшему ходу событий.

Премьера - это роковой момент, когда драматическое произведение становится реальностью.

До самой последней репетиции еще можно было что-то исправлять и спасать. Спектакль был еще незавершенной работой, миром в становлении, звездой, родящейся из хаоса. Премьера - это выражение отчаянной решимости предоставить, наконец, пьесу самой себе. Это момент, когда автор и режиссер окончательно отдают спектакль в руки других и уже не могут броситься на помощь. Никогда в жизни не познают ни автор, ни режиссер удовлетворения столяра, который сначала хорошенько просушит только что сделанный стол, затем с видом знатока проведет пальцем по всем его граням, оботрет доску ладонью, постучит по ней, оглядит свою работу и скажет: "Хорош!.." Ах, если бы еще хоть одну репетицию!

Утром перед премьерой устраивается последняя репетиция. Актеры отбарабанивают свои роли наспех, невыразительно и почти шепотом, чтобы не сорвать голос перед спектаклем. Потом они торопливо расходятся, молчаливые и замкнутые, словно в доме покойник. Из глубин театра выползает тоскливая и напряженная тишина. Больше ничего нельзя сделать.

Это начало конца.

Как известно, премьеры имеют свою постоянную публику. Есть люди, которые ходят только на премьеры. Говорят, что это страстные театралы или просто любопытные люди, снобы или любители щегольнуть туалетами и повидать знакомых. Не знаю, но думаю, что они приходят, гонимые подсознательным садизмом. Им приятно насладиться волнением актеров, муками автора, агонией режиссера. Они приходят позлорадствовать по поводу ужасающего положения на сцене, где каждую минуту что-нибудь может дать осечку, запутаться, испортить все дело. На премьеры ходят, как в древнем Риме ходили в Колизей на растерзание христиан и бои гладиаторов. Это - кровожадное наслаждение муками и тревогой обреченных.

В минуты, когда публика, шурша программками и переговариваясь, рассаживается по местам, автор бегает вокруг театра, ощущая странное и нестерпимое сосание под ложечкой. Актеры, уже в гриме, то и дело подходят к дырочке в занавесе, охваченные волнением премьеры, вызывающим желудочные спазмы и тошноту. Некоторые из них бушуют в уборных, оттого что парик плох или костюм не застегивается. Костюмеры и швеи мечутся из уборной в уборную, так как в каждой чего-нибудь не хватает, режиссер бегает по сцене, шипя и стеная, ибо из декорационной все еще не прислали одну из декораций первого акта.

Он свирепо обрывает жалующихся актеров и сам таскает на сцену стулья.

Костюмер бежит в мастерскую с чьим-то костюмом, сценариус в последний раз звонит в уборные.

Пожарные па месте; в коридорах и фойе звучат звонки, по-прежнему идет ожесточенная грызня между бутафором и драпировщиком, и, наконец, в три минуты восьмого на сцепу выволакивают последнюю декорацию.

Если бы в этот момент вы, сидящий в шумном зале и поглядывающий на часы ("Пора б уж начинать"), если бы вы в этот момент приложили ухо к занавесу, вы услышали бы стук молотков и задыхающиеся голоса:

- Куда это деть?

- Куда суешь, дубина?

- Ее надо привинтить.

- Здесь поставить бы косячок...

- А вам чего надо?

- Живей, черт побери!

- Берегись, кулиса падает!

- Это уж придется исправлять завтра.

- А это куда?

- Да шевелитесь же, черт возьми!

- Дзинь! - первый звонок к подъему занавеса.

В зале темнеет, шум голосов стихает. Слышно несколько последних ударов молотка, слышно, как волокут тяжелую мебель и взволнованно кричат:

- Долой со сцены!

- Обрежь ту доску!

- Оставьте уж так и проваливайте!

- Подтяни ее, живо!

Второй звонок. Занавес взвивается, мелькают пятки последнего убегающего за кулисы рабочего, освещенная сцена врезается во тьму, на сцене стоит Клара, потихоньку осеняя себя крестным знамением.

Ее партнер, - у него от волнения струится пот по лбу, но из зала этого не видно, - входит и бросает шляпу на кресло вместо стола.

- Доброе утро, Клара! - громогласно возвещает он и вдруг пугается. Боже мой, ведь он должен был сказать: "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное!"

Клара цепенеет от ужаса: она не получила нужной реплики.

- Доброе утро... - импровизирует она неуверенно.

- "...со мной приключилось нечто необыкновенное", - шипит суфлер. Актер отчаянно ищет переход к тому, что он должен был сказать. Вдобавок он вспомнил, что по пьесе сейчас не утро, а пятый час дня.

- Начинай же! - в отчаянии шепчет Клара.

- Гм... да... - барахтается герой, - представь себе, Клара... гм... да...

- Уж не произошло ли с тобой что-нибудь необыкновенное?- отважно выручает Клара.

- Да, да! - с восторгом подхватывает он. - Представь себе, Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное!

- Что же с тобой стряслось? - входят в колею Клара.

Из ложи автора слышен стон облегчения, сменившего смертельный ужас. Положение спасено, но в первый момент автор судорожно схватился за барьер ложи, готовый выскочить в партер с криком: "Не так, не так, начните сначала!" Теперь он понемногу успокаивается.

На сцене журчит диалог, все идет как по маслу.

Через минуту Клара должна, как подкошенная, без чувств упасть в кресло... Но, боже мой, недотепа-партнер положил туда шляпу! Вот оно! Теперь Клара сядет на шляпу своего супруга, весь акт будет испорчен. Боже милосердый, как это предотвратить? У автора от волнения взмокли ладони, он ничего не слышит, ничего не видит, кроме злосчастной шляпы в кресле. Гибельный момент неотразимо близится. Хоть бы паника, что ли, возникла сейчас в театре... Что если встать и крикнуть: "Пожар!"?

Вот, вот, уже молнией пала реплика, сейчас Клара сядет на проклятую шляпу... Ах, божественная, находчивая Клара! Взяла шляпу в руки и только потом, как подкошенная, повалилась в кресло! Шляпа у нее в руке. Но что она с ней будет делать? Не держать же в руках до конца акта? Почему она не кладет ее на стол? Ну, наконец-то! Наконец-то она отделалась от шляпы, положила ее на стол... но как неловко, как ужасно заметно... Автор оглядывается, видит кашляющих и сморкающихся зрителей. Странно, но, кажется, никто не заметил катастрофы со шляпой.

Автор снова оборачивается к сцене. Как, диалог все еще не кончился? Почему так долго? Автора бросает в жар. Диалог слишком длинен, он все тянется и тянется, а действие стоит на месте. Автор потеет от мучительного запоздалого сожаления: надо было сократить, сократить! Все это слабо, плохо, нестерпимо глупо, незначительно! Почему они говорят так медленно? Лучше всего было бы встать и закричать: "Подождите минутку, я сокращу!"

Слава богу, диалог окончен. Теперь подходит важнейшая часть экспозиции, ключ ко всей интриге, короткий и напряженный разговор на три странички, а за ним...

Бум! Автор замирает от ужаса: на сцену врывается Катюша, которая должна была появиться через пять минут, после этих трех страниц. Господи, что теперь делать? "Занавес дайте, занавес!" - хочет закричать автор, но у него перехватило дыхание. Клара с мужем тоже ошеломлены, а Катюша как ни в чем не бывало щебечет свой текст, и они с облегчением подхватывают реплики, три страницы разговора пошли к черту, ключ ко всей интриге безвозвратно утерян, теперь никто не поймет пьесы, завязка сорвана, поступки героев будут непонятны, без этих трех страниц вся пьеса - совершенная бессмыслица! Как могла это сделать Катюша? Почему сценариус выпустил ее на сцену? Сейчас публика начнет свистеть, раздраженная бессмысленностью действия; ребенку ясно, что это ни с чем не сообразная чепуха. Почему режиссер не прекращает спектакля? Автор быстро оглядывает публику, не начала ли она уже протестовать. Нет, зрители спокойно смотрят, кашляют, сморкаются, а по временам по залу пробегают волны смеха - Катюша явно имеет успех. Свистки и крики начнутся, когда кончится акт. Автор готов провалиться сквозь землю.

Он бежит из ложи за кулисы, быть может, с целью поджечь все здание как строитель Карлова университета. "Никогда больше никому не покажусь!"- в отчаянии думает он и, укрывшись в чьейто уборной, падает на стул, сжимая голову руками.

Все, все пропало!

Проходит невыносимо много времени, - прошло, наверное, несколько часов! - и автор поднимает голову.

Что это? Словно где-то шумит вода, течет, плещется, отдаленный шум нарастает. Хлоп!-шум воды вдруг резко усиливается: кто-то открылдверь в уборную и кричит: - Вот он, автор!

Автора взяли под руки и влекут куда-то рысью, со всех сторон его хватают и толкают чьи-то руки, его волокут, он спотыкается, ничего не видит и не соображает, отбивается, но окружившие люди увлекают его за собой, подталкивают, вот он уже, как из пушки, вылетает на сцену. Катюша и Клара влажными руками берут его и ведут к рампе, а внизу что-то шумит и плещет, как водопад. Автор видит сотни плавающих лиц, искривляет губы в идиотской улыбке и несколько раз быстро сгибается в пояснице.

Занавес опускается, шум водопада стихает, но вдруг занавес опять убегает вверх, автор протягивает руки Катюше и Кларе, но их нет, он один на сцене, брошенный на растерзание тысяче глаз. Он кланяется, с ужасом сознавая, что делает это как-то неловко и смешно, словно марионетка. Но он не может иначе, и все кланяется направо и налево, вверх и вниз, понемногу отступая за кулисы, где знакомые и незнакомые энергично трясут ему руки, слышно только: - Поздравляю, поздравляю.

Занавес снова бежит кверху, автор опять на сцене, он делает жест в сторону кулис: дескать, что я? главное- актеры, а уж если хотите приветствовать меня, я, что же, очень, очень рад, спасибо, такой незаслуженный успех... Уф, наконец-то автор снова за кулисами, ослабевший, сникший, словно пустая наволочка и опять никому не нужный. Рабочие растаскивают декорации,- эй, берегись! - волокут мебель и реквизит, что-то прибивают. Где ни станешь, всюду мешаешь...

- Живее, живее! - кричит режиссер, и автор кидается ему на шею:

- Замечательно, замечательно!

- Могло быть и хуже, - сухо отвечает режиссер.

- Послушайте, - блаженно бормочет автор, беря его за пуговицу, - а что, если бы в дальнейшем Клара садилась на ту шляпу? Вот, я думаю, будет смешно!

- Там совсем не нужен смех, - возражает режиссер. - Живо, ребята, живо, не то кончим не раньше одиннадцати.

Лишний автор бежит благодарить актеров.

Главный герой ужинает и на излияния автора скромно отвечает:

- Ну, это же пустяковая роль.

Клара не настроена разговаривать, она порвала платье о гвоздь. Катюша ревет от обиды в своей уборной: режиссер обругал ее последними словами за преждевременный выход.

- Да разве я виновата, - хнычет Катюша, - что там два раза подряд одинаковая реплика? У меня выход после реплики Клары "...никогда!", а при чем тут я, если она говорит это дважды?

Автор пытается ее утешить, но Катюша плачет еще горше.

- Так... меня... изругать... тут же, на премьере! Как я теперь... буду... играть?

- Успокойтесь, мадемуазель,--великодушно заявляет автор,- ей-богу, никто не заметил, что там выпущен кусочек текста.

И он прав больше, чем сам думает. Никто не обратил внимания на то, что первый акт был бессмысленным. Такие вещи не замечаются.

Занавес снова поднимается. Второй акт. Автор спотыкается о кабели и декорации, чуть не падает в какой-то люк. Ему приходит в голову посмотреть спектакль из-за кулис. Но около кулис - полным-полно, здесь весь подсобный персонал, костюмеры и швеи, рабочие сцены, их жены и тетки, статисты, и их кузины, и знакомые их кузин, и еще какие-то неведомые личности. Все они смотрят спектакль, вслух обмениваются шутками, перебегают по скрипучим доскам, жуют, переругиваются, хлопают дверьми, препираются со сценариусом, мешают актерам, создают немыслимый беспорядок и чуть не суют носы на сцену. Автор пытается протиснуться между ними, становится на цыпочки. Но вместо того чтобы услышать, что делается на сцене, он слышит разговор двух рабочих в синих спецовках.

- Вот нудота... - резюмирует один.

- Уж больно длинно, - говорит другой.

- Раньше одиннадцати не уйдем.

Бац! За кулисами кто-то с грохотом повалил железный стул. На сцене тем временем идет любовный диалог.

Лишний автор отходит на цыпочках, страшно скрипя половицами; лабиринтами коридоров пробирается на улицу. Поздний вечер. Немногочисленные прохожие шагают по улицам, думая неизвестно о чем, звенят трамваи, вдалеке шумит жизнь. Автор вздрагивает от ночной прохлады и тоски. Он один, один, как никогда на свете, а за его спиной завершается день его славы. Ох, скорей бы конец всему этому!

ПОСЛЕ ПРЕМЬЕРЫ

После премьеры автор остается в полной неизвестности - провалилась пьеса или имела громадный успех. Правда, его вызывали, но публика, наверное, просто потешалась, или жалела его, или еще что-нибудь... Исполненный опасений, автор подозрительно прислушивается к словам своих знакомых.

- Вот рады, наверное?

- Я бы немного сократил первый акт.

- Отлично сыграли.

- Поздравляю, поздравляю!

- Не мешало бы сократить третий акт.

- Надо бы сыграть иначе.

- Я бы сделал другой конец.

- Клара была просто невозможна!

- Лучше всего - конец.

- Второй акт немного растянут.

- Можете быть вполне довольны.

- Очень, очень рад за вас.

Автор продолжает блуждать во мраке неизвестности: так что же, успех или нет? На следующее утро .он покупает все газеты, чтобы хоть из высказываний критики узнать, каков, собственно, был спектакль.

Что ж, из газет он узнает: что в пьесе был какой-то сюжет, но каждый рецензент пересказывает его по-своему; что пьеса: 1) имела успех, 2) была принята прохладно, 3) часть публики шикала, 4) пьеса была принята тепло и имела заслуженный успех; что режиссер: 1) ничего не сделал, 2) сделал все, что мог, 3) не был достаточно внимателен к пьесе, 4) был добросовестен; что актеры: 1) играли живо, 2) вяло, 3) с подъемом, 4) не знали ролей и 5) способствовали успеху пьесы; что Клара: 1) играла блестяще, 2) была явно не в ударе, 3) ложно трактовала роль, 4) наполнила ее подлинной жизнью, 5) была блондинкой, 6) была брюнеткой и даже, что "мадемуазель Яролимова блестяще исполнила роль Клары", хотя, насколько известно автору, Клару играла госпожа Новая; что постановка: 1) была соответствующая и 2) не отвечала духу пьесы; что в целом ансамбль: 1) был, как всегда, на высоте, но... 2) весьма слаб.

Так автор никогда и не узнает, удалась ли ему пьеса. Даже количество спектаклей ничего не доказывает, ибо, по театральным понятиям, если пьеса быстро сошла со сцены, это потому, что она провалилась и никуда не годится; если же выдержала много спектаклей, то потому, что это халтура, угождающая низменным вкусам.

ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО ЗАКУЛИСНОМУ МИРУ

В ходе нашего несколько хаотического изложения (намного, впрочем, уступающего хаосу театральной жизни) мы упомянули о целом ряде лиц, чьи функции, обычаи и полномочия, возможно, не совсем ясны публике, будущим авторам и критике. Решив вас с ними хотя бы бегло познакомить, мы становимся в тупик: с кого же начать? Снизу ли, от швейцара, или сверху, с дирекции театра? С истопника или с художественного руководителя, с кассы или с темных берлог театральных складов? Ладно, начнем сверху. "Там, наверху" на театральном жаргоне означает дирекцию.

Единственным филиалом этого "верха", находящимся внизу, является касса, где, по давнему обычаю (и в иерархической последовательности), платят жалованье: актерам первого и четырнадцатого числа каждого месяца, сотрудникам дирекции по первым числам, а подсобному персоналу по субботам.

Раз уж мы заговорили о мамоне, должен сказать, что, кроме жалованья, у актеров бывают еще и другие заработки. Это так называемые "переработки", доплаты за вторую роль, "такса" за танец или пение, приплата за дублирование, надбавка за наготу или гримировку тела. Но, даже получив все эти прибавки, актер никак не становится богачом. А в общем, касса - место довольно унылое, окошечко ее почти всегда закрыто.

Здесь же выплачивают авансы.

"ТАН, НАВЕРХУ"

Высшей инстанцией в театре является загадочный триумвират - директор, его заместитель по хозяйственной части и художественный руководитель. Из них обычно художественный руководитель более известен широкой публике, так как изредка подвергается побиванию критическими камнями. Директор же лицо, за какие-то тяжкие грехи осужденное вечно ссориться с людьми, улаживать всяческие неприятности, разбирать жалобы и мирить сотрудников, метать громы, утирать чьи-то слезы, препираться об окладах и подписывать ордера на авансы. Власть его велика, но ограничена пределами театра.

Что касается заместителя по хозяйственной части, то сфера его компетенции довольно неопределенна, хотя он и облечен некиими высокими и таинственными полномочиями. Все эти три властителя обитают в кабинетах с пышным убранством; там вы увидите и ковры и стильный гарнитур, который, однако, подчас заимствуют для надобностей сцены.

Затем идет низшее начальство, начиная с контролера или секретаря и кончая так называемым аппаратом. Аппарат висит на телефоне и торопливо стучит на машинке, переписывая роли, разные справки и письма,

Канцелярия театра похожа на всякую другую канцелярию, разница та, что здесь чувствуется какая-то одержимость: все делается в спешке, с пятого на десятое и через пень-колоду. Так уж повелось в театре.

Должность завлита (или рецензента) - весьма тихая, сидит он в отдаленной комнатке. Это - оазис спокойствия и глубокой, прямо-таки освежающей скуки по сравнению с бешеным темпом театральной машины.

Сюда приходят скромные авторы (нескромные ломятся прямо к художественному руководителю), приносят аккуратно переписанные пьесы, долго и обстоятельно пересказывают их содержание, а потом еще много раз заходят "продвинуть дело" и во что бы то ни стало хотят знать, когда же пьеса будет поставлена. Завлит, человек спокойный и рассудительный, отвечает - мол, скоро. Но его принимают всерьез только авторы; актеры относятся к нему с некоторым пренебрежением, не без оснований считая его бумажным начальством.

Театр - это вам не литература!

Театральные курьеры похожи на редакционных пли учрежденческих; но они тесно соприкасаются с литературой, так как по первым числам месяца обычно разносят драматургам авторский гонорар.

Кажется, я свалил в кучу художественное и хозяйственное руководство театра. Но так уж здесь повелось: директор твердит, что он на все готов ради искусства, а завлит постоянно подчеркивает свою заботу о кассовых сборах. А теперь спустимся вниз, к актерам.

ТРУППА

Актеры напиханы в уборные по нескольку человек.

Уборная - это тесный закуток, там стоит трюмо и умывальник, и всегда или слишком жарко, или нестерпимо холодно. Перед каждым актером - небольшое зеркало; "заячья лапка", пудра, вазелин, тряпки для снятия грима, краски для лица и бровей, обертка от колбасы, кусок булки и измятая роль. Пахнет потом, ужином всухомятку, гримом, паровым отоплением; старыми костюмами, гуммозом и париками. В дамских уборных, кроме того, разными мылами и бельем.

В самой большой мужской уборной постоянно играют в карты. Вообще у мужчин шумно и весело, здесь сочиняются разные театральные анекдоты и экспромты, здесь меряются силами, предаются воспоминаниям и вообще развлекаются как могут. В дамских же уборных по большей части царит недоверчивая тишина, нарушаемая лишь шепотом и беготней швей, звяканием ножниц и шелестом тараканов. Тараканы держатся поближе к дамским уборным потому, что там всегда есть конфеты.

Но мы, как нам и подобает, посетим мужские уборные; с любопытством поглядим там на рыцарские штаны и камзолы, так обильно подбитые ватой, что они стоят торчком на вешалке; взвесим в руке бутафорские мечи и каски с плюмажем, мешая костюмеру, который натягивает на полуобнаженного героя высокие ботфорты, парикмахеру, который поправляет на нем-парик, портному, который затягивает ему талию.

Сядем на рубашку и костюм героя и тем самым увеличим ералаш, который царит в мужских уборных между первым и третьим звонком.

Труппа делится на мужской и женский состав.

К мужскому составу относятся: трагик, первый любовник, или герой, комический любовник, или каскад, простак, бонвиван (по роду жанра обычно мужчина в теле), комик и разные "характеры": благородный отец, неврастеник, грубиян и так далее, вплоть до третьестепенных актеров и собак. Строгих разграничений нет. Труднее всего найти хорошего трагика и любовника; ангажированный любовник обычно, к сожалению, может играть только характерные роли.

В дамский состав входят: трагедийная героиня, любовная героиня, инженю, она же "тряпичница" (так как для нее требуется самый богатый туалет), лирическая героиня, она же "плакса", травести, гранкокет, благородная мать, субретки, они же "горняшки", или "пичиконды". Разумеется, и здесь границы не очень точны.

Обычное явление: роль, которую получил актер, "совершенно не его амплуа", в то время как роль, прямо созданную для него, отдали другому. Отсюда возникают скандалы, хождения с жалобами "наверх" и т. д.

Словно "наверх}'." виноваты, что недогадливый автор создал маленькую роль. Ну, ладно, думает актер, уж если он ее создал, то пусть не пихает ее во все три действия. Отыграть в первом акте, и домой - это еще куда ни шло.

Я охотно рассказал бы вам побольше о жизни актеров и их прошлом, об их треволнениях и заботах, о тонкости и трудности актерского ремесла, о тревогах и суевериях актеров, об их любви и ненависти, шутках и слезах, недолгих радостях и вечном напряжении. Но, к сожалению, я пишу не роман из жизни актеров, а всего лишь краткий путеводитель по театру. А посему хватит вертеться около уборных, среди приставленных к стене кулис, осветительных приборов, оружия и бутафорских тронов. Обратимся к людям обоего пола, которые называются вспомогательным составом, или статистами.

СТAТИСТЫ

Когда автор включает в свою пьесу "толпу народа", он представляет себе старых и молодых особей, коренастых, плечистых, с большими руками и толстыми шеями, с зычными голосами - словом, таких, какими, очевидно, должны быть "простолюдины". Не без разочарования видит он на сцене кучку узкоплечих, тонкоголосых и в большей или меньшей степени отощавших юношей, которым явно недостает коренастости и просто живого веса. Это статисты из студентов, по пять крон за выход. Разумеется, за пять крон нельзя требовать от человека плечистости и коренастости. Режиссер обычно шипит на них:

- Шевелитесь же, черт возьми!

И они шевелятся, машут руками и трясут туловищем, стараясь создать впечатление дюжих людей.

Есть, конечно, и кадровые статисты, которым не чуждо профессиональное честолюбие. Кроме того, в статисты часто подряжаются рабочие сцены, так что в антрактах вы можете за сценой увидеть римского воина, несущего на голове скамью, или гасконского стрелка, привертывающего "косячок".

Дети, играющие на сцене, - тоже обычно отпрыски театрального люда. Если идет особенно многолюдная пьеса, в ней обычно участвуют все швеи, костюмеры, рабочие сцены, сценариусы, бутафоры, уборщицы, служащие похоронных бюро, солдаты украинцы, студенты разных институтов и чуть ли не руководство театра; в общей сложности набирается до пятидесяти человек. Необходимый по ходу действия "шум толпы" достигается произнесением всеми статистами вперебой загадочного слова "ребарбора". За "шум" полагается особая приплата.

СЦЕНАРИУС

Сценариус бегает за кулисами с пьесой в руках, посылает актеров в нужный момент и через нужный вход на сцену, делает знак поднимать и опускать занавес, производит различные звуки за сценой, дает предупредительные звонки в уборные актеров и кричит: "Начинаем!", сам играет небольшие роли, топает, как конь (когда в пьесе требуется "конский топот"); он на "ты" со всеми актерами и получает нагоняй за все, что бы ни произошло. Сценариус должен быть одновременно и у правой и у левой кулисы, и за сценой и в оркестре, должен следить, все ли в порядке на сцене, знать наперечет весь реквизит и по сути дела после премьеры заменять на спектаклях режиссера. Это - человек, которого рвут на части.

Что касается звуков за сценой, то они входят в компетенцию различных лиц: гром делает машинист в люке, ветер - рабочий кулис, а дождь, удары колокола, гудки сирен, выстрелы - это обязанность бутафора. Сценариус же имитирует пение птиц, гудки автомобилей, стук посуды и все другие звуки, "роме тех, которые входят в компетенцию оркестра.

СУФЛЕР

Вы заблуждаетесь, если думаете, будто суфлер лишь механически подсказывает актерам текст. Ничего подобного. Великий, талантливый суфлер играет вместе с ними. Когда актер без запинки ведет свою роль, суфлер не мешается в дело, но он за две секунды чувствует, когда надо "подать слово". Актера только раздражает, если суфлер все время "бубнит под руку", но еще больше он выходит из себя, если в минуту неуверенности оказывается, что суфлер ушел вперед на два слова. Тут существует таинственный контакт, и искусство суфлера - это некий божий дар. Поэтому хорошего суфлера балуют, как никого.

К пьесам суфлер не безразличен: одни ему нравятся, и он суфлирует охотно, другие читает без удовольствия; он томится, если пьеса скучная, и веселится, если она остроумная. Авторы плохо знают сцену, иначе, оговаривая состав исполнителей, они не забывали бы и о суфлере.

РАБОЧИЙ У ЗАНАВЕСА

Рабочий у занавеса сидит в стеклянной будочке около сцены и по сигналу суфлера onj-скает занавес - быстро или трагически медленно, смотря по характеру пьесы. Если в театре вспыхнет пожар, долг мастера не покидать свой пост, пока он не опустит железный занавес. Сознавая свою героическую миссию, он обычно сохраняет суровое выражение лица, подобающее воину на переднем крае, и никогда не забывает поставить около себя пол-литра пива.

ПОЖАРНЫЕ

Пожарные стоят в портале, где они больше всего мешают. Они черные и важные, не смеются и не плачут. Когда на сцене горит свечка или актер по ходу действия закуривает папиросу, лица пожарных оживляются, на них написан напряженный интерес и готовность броситься на сцену со шлангом и топориком.

БУТАФОР

Бутафор обитает в бутафорской. Эту комнату нелегко описать, ибо тут есть все, что только можно себе представить: чучело канарейки, мечи, кадки, барабаны, чаши, посуда, кисеты, трубки, святые дары, античные вазы, фолианты, корзины, чемоданы, чернильницы, самовары, диадемы, перстни, игральные карты и кости, трубы, епископский посох, алебарды, индейские колчаны, кофейные мельницы, шкатулки, пистолеты, кинжалы, куклы, изображающие грудных младенцев, бичи, весы, кредитки и монеты, цепи, трости, муляжи тортов и жаркого, удочки, предметы гражданского и военного обихода, утварь всех времен и народов - в общем, все, что когда-либо существовало и существует. Бутафор должен уметь раздобыть все, что автору вздумается ввести в пьесу: автомобиль, лошадь, аквариум, белого слона, дохлую кошку, живого павлина, логарифмическую линейку, перстень Аладина, грязное белье, музыкальную шкатулку, фонтан, адскую машину, вертящуюся, настоящую карусель, жезл Аарона, голубой тюльпан, эскимосский гарпун, пастушескую свирель - короче говоря, все, за исключением: того, что прибивается на стену или висит, - это дело драпировщика; того, что светит, - это компетенция электрика; того, что (кроме драгоценностей и оружия) надевается на человека, - это обязанность костюмера.

Бутафор должен, кроме того, обеспечить все, что съедается, выпивается и выкуривается по ходу пьесы; все телеграммы, письма и папские буллы, которым надлежит появляться по ходу действия; обеспечивать выстрелы, звонки, живых зверей и многое другое. Все это он должен доставить на сцену и убрать с нее.

С точки зрения бутафора, самые трудные пьесы - это бытовые. Вы себе не представляете, как трудно раздобыть щипцы для снимания нагара, ржавые ободья или посошок из ольхи, а ведь именно такие вещи очень любят драматурги-бытовики. Лучше бы они требовали папскую тиару или трезубец Нептуна, это всегда найдется в реквизитной. Но где, боже мой, взять ржавые ободья? Где раздобыть пучок трепаной конопли? Где купить свясла или старые кросна?

Просто немыслимые требования!

ОСВЕТИТЕЛЬ

Командный пункт осветителя - под сценой или сбоку, в ложе. Там он сидит, словно органист за органом: перед ним множество рубильников, выключателей, рычажков, кнопок, каждая из которых связана с каким-либо источником света - белым, желтым, оранжевым, красным, синим, голубым или лунным.

В ведении осветителя - рампы и софиты, верхняя "двойка", "тройка", "четверка", прожектора и другие осветительные приборы за кулисами и за сценой, освещение лож, ярусов и главная люстра зала, переносные рефлекторы и дуговые лампы, батарейки и карманные фонари, проекционные аппараты и кинолента с "мчащимися тучами", транспаранты и бог весть что еще. Все это вместе с кабелями, реостатами, трансформаторами и другими загадочными предметами называется осветительный парк. Когда смотришь из зала, кажется пустяком - красиво осветить героя.

А между тем на него шпарят прожекторы с колосников и из-за кулис, да еще какой-то рефлектор поставлен "для подсветки", и все эти приборы постепенно накаляются, а бедняги осветители должны орудовать ими, не отнимая рук. Подчас никак не удается добраться лучом до какого-нибудь угла на сцене, или получаются тени, которые у осветителей носят название "пугал", или сцена освещена скучно, как классная комната; режиссер хотел бы с помощью света творить чудеса, но у осветителя не осталось ни одного свободного кабеля... Включено уже десять тысяч свечей, а режиссеру все мало, все еще не тот эффект. И старательный осветитель готов светить собственными глазами и пальцами, лишь бы угодить режиссеру; он пробует смешать свет всех цветов, тянет кабели через всю сцену, включает и выключает все рубильники, гоняет свою команду то в ложу, то в оркестр, то на колосники. Еще какойнибудь рефлектор, попробуем еще одну вариацию!

И вдруг - стоп!

- Теперь хорошо! - кричит режиссер.- Запишите быстренько! - И осветитель записывает нетвердой рукой: "Когда Выдра станет на II то на 1/2 оранж реф III крас на выдру жел софит рампа О верх желт 3 выключать как зайдет луна рубильник" и т. д. Но все это ни к чему. Замечательный световой эффект никогда не удается повторить. В театре всегда что-нибудь не вытанцовывается, хоть тресни. А осветительная техника, говорю вам, у нас находится еще в колыбели.

О режиссере и заведующем постановочной частью (он же художник-постановщик) мы уже говорили, остается, стало быть, мастер сцены.

МАСТЕР СЦЕНЫ

Он властитель столярки, декорационной мастерской и складов. Ему художник отдает эскизы: вот, мол, раб божий, сделай как-нибудь из досок и крашеного полотна. Легко сказать! На бумаге-то нарисовать можно что угодно, а вот чтобы оно держалось - это не так просто. Поэтому мастер сцены всегда кричит: "Мать честная, не выйдет!" и "Мать честная, откуда же взять время?" В конце концов оказывается, что все выходит и даже времени хватает. Каким образом уму непостижимо, но в театре всегда имеешь дело с невероятным.

Итак, театральные декорации состоят:

1. Из "практикаблей", то есть разных ступенек, лесенок, пьедесталов, помостов и подставок, из "двадцаток" и "пятидесяток", разборных лесов и всяких других приспособлений, которые в целом называются объемным оборудованием сцены.

2. Из задников и "горизонтов" - это те громадные полотна, что висят в глубине сцены.

3. Из "стояков", то есть декораций, натянутых на рамы, которые крепятся к полу.

4. Из поддуг, софитов и арок, которые тоже представляют собой размалеванный холст, свисающий с колосников на специальных тросах.

5. Из драпировок.

6. Из разных дополнительных кулис, назначение которых - прикрывать выход за сцену.

Вот и все. Из этих-то досок, планок и тряпок надо создать миры, просторы, воздушные замки и всякое диво дивное. И когда на генеральной репетиции все это хозяйство уже красуется на сцене, подвешенное, привинченное к полу, подпертое планками, "косячками" и еще пахнущее древесиной и клеем, - внизу, в партере, сияет мастер сцены. Он не замечает актеров, не слышит, о чем говорится на сцене, - он переживает за все свои "стояки", "косячки", ступеньки и задники.

- Здорово, а? - говорит он с обоснованной гордостью.

И когда вы, зрители премьер, ворчите, что антракт уж очень затянулся, - надо бы вам заглянуть на поле брани мастера сцены. Занавес еще не опустился до пола, а сорок рук уже хватают "стояки" и "практикабли" и начинают "сымать декорации". Подвесные полотна взвиваются к потолку, бутафор швыряет в корзину свой реквизит, драпировщик скатывает "овры, поднимая тучи пыли, мебельщики уносят столы и стулья, под ногами у, вас, звякнув, открывается люк и - эй, берегись! - с колосников уже низвергается на головы людей новый "горизонт". Уже принесены другие стены, драпировщик прибивает портьеры, осветители тянут свои кабели через сцену, опять прибегает бутафор с корзиной, мебельщики волокут другие столы и шкафы.

- Живо, живо!

- Отстаньте вы сейчас с этим делом!

- Берегись!

- Ой, батюшки!

- Береги голову!

- Катись ты отсюда со стремянкой!

- Франта, подержи!

- Что ты делаешь, дурень?!

- Привинти же!

- С дор-р-роги!

- А это куда деть?

- Ой, она падает!

- Чтоб тебе пусто было, олух ты этакий!

- Я ж вам вчера говорил...

- Делайте, делайте, черт вас дери!

- Куда ты его привертываешь?..

Бац! - в самом деле что-то повалилось; просто чудо, что никого не пришибло.

- Берегись, люк открыт!

- Сторонись, сторонись!

- Прочь со сцены!

- Уберите это!

- Он сломался...

- Лесенку сюда!

- Так не будет держаться...

- Спустите-ка ее...

- А, черт, кто взял мой молоток?

- Тут надо малость отпилить.

Бим-м-м!-Сценариус дал первый звонок.

- Черт подери, этак не годится!

- Тут надо поставить косячок.

- Оставь, как есть!

- Убери, живо!

Актеры уже на сцене.

- А где же мое шитье?

- Дверь-то не закрывается!

- Этот стул стоял не здесь!

- Дайте мне это письмо, живо, живо!

- Я сегодня не доиграю до конца!

- Батюшки, шаль-то моя где?

- Роль-то я - ни в зуб толкнуть...

- Бим-м-м! - Занавес поднимается медленно и неотвратимо. Святый боже, лишь бы ничего не стряслось до конца акта!

РАБОЧИЕ СЦЕНЫ

Этот народ, как известно, больше всего занят в антрактах. Во время премьеры они толкутся у кулис, глядят на сцену, балагурят и прикидывают, когда окончится спектакль. На остальных спектаклях они режутся в карты или лежат на лавках в своей дежурке. За полминуты до конца акта им дают звонок, и они, топоча сапожищами, устремляются на сцену, где как раз заканчивается лирический диалог.

- Ребята, сымай декорации!

МЕБЕЛЬЩИКИ

Большую часть времени "мебельщики" проводят на складах и в мастерских мебели, где сложены изрядно потертые троны, деревенские стулья, гарнитуры в стиле Людовиков XV и XVI с драной обивкой, античные ложа, готические алтари, комоды, этажерки, камины, гробы и вообще все, на чем люди когда-либо сидели, ели или возлежали.

Однако античное ложе не называют здесь античным ложем, а говорят: "То канапе, что играло в "Камо грядеши".

Гарнитур в стиле Людовика XVI лаконично именуют "те стулья, что играли в "Испытании властителя" (или еще в какой-нибудь пьесе). В театре каждая вещь имеет свои приметы; например, в гардеробе висит "сюртук, в котором сам Биттнер[Биттнер Иржи (1846-1903)-известный чешский актер.] играл в "Гордецах"; или можно разыскать "ботфорты, что играли в "Отелло"...

КОСТЮМЕРЫ

Костюмеры и костюмерши обитают в пошивочной, в бесконечных костюмерных или в артистических уборных. В театральном гардеробе можно было бы экипировать весь пражский гарнизон, правда, довольно разномастно. Вы найдете здесь облачения для тридцати римских сенаторов, дюжину монашеских сутан, четыре кардинальские и одну папскую мантию, полное обмундирование для полусотни римских воинов, включая и мечи и каски, для двадцати чешских ходов[Ходы - так называют чехов, населяющих область, пограничную с Германией.], семерых средневековых пехотинцев, двух-трех палачей, нескольких Онегиных; здесь висят в ряд бархатные и шелковые придворные, испанские гранды в тыквообразных панталонах; высятся целые кипы широкополых шляп для пастухов и мушкетеров, гроздья шлемов и военных кепи, папахи и боярские шапки, кучи кожаных лаптей, чувяков и другой деревенской обуви, башмаки, сапоги и испанские ботфорты, мечи, сабли, палаши, рапиры и шпаги, пояса и портупеи, конская сбруя, воротникижабо, эполеты и перевязи, латы и щиты, трико, меха и шелка, кожаные штаны, рубахи и домино, гусарские мундиры и расшитые шнурами чешские "патриотические сюртуки", - в общем, громадный и никчемный гардероб, где есть все и где никогда не найдешь именно того, что нужно. Почтенные старые костюмы сшиты из добротных дорогих тканей; ныне шьют из бумажного подкладочного материала или из мешковины, подкрашивают ее, подмалевывают, и готово! Но, боже мой, какой у них вид вблизи!

У Костюмеров есть свой критерий спектакля: - Пустяковая пьеса, ни одного переодевания!

РАЗНЫЕ РАБОТНИКИ

В театре есть механик, истопник и уборщицы, а кроме того, обычно пожилой дядя по фамилии Калоус, или Новотный, или что-нибудь в этом роде; никто не знает, зачем он тут и что делает; обычно он ходит за пивом. Где-то в подземельях есть еще несколько человек, которых никто никогда не видывал.

Наверное, я еще упустил кого-нибудь; ведь театр - организм сложный и. до сих пор не изученный.

АБОНИРОВАННЫЕ ЗРИТЕЛИ

Они тоже в известной мере относятся к театральному инвентарю и делятся на "абонентов понедельника, вторника, среды" и. т. д. "Субботние абоненты" считаются самыми, покладистыми, "понедельничные", говорят, задумчивы и холодны. У каждой группы свой темперамент, вкусы и лл.чаые симпатии-.

"СВОЙ АВТОР"

Это автор, который пишет только для "своего театра" и обычно "кроит роли на актеров". За это пользуется известными привилегиями, - например, может зайти покурить в актерскую уборную.

ЗРИТЕЛИ ГЕНЕРАЛЬНЫХ РЕПЕТИЦИЙ

Их не приглашают на генеральную репетицию, как это принято в Париже. Это скорее так называемые "незваные гости". Они торчат на каждой генеральной репетиции, но никто не знает, кто они, - потому что в зрительном зале тьма, - и, как сюда попали, ибо доступ "строго запрещен". Это тихое, загадочное племя, которое не шуршит конфетными кульками и даже, кажется, не скучает, глядя на сцену.

Перевод

Д. ГОРБОВА

Рисунки И. Чапека

КАК РАЗБИВАТЬ САДЫ

Есть несколько способов разбивать сады: лучший из них - поручить этодело садовнику. Садовник насажает вам всяких там жердей, прутьев и веников, называя их кленами, боярышником, сиренью, - древесными, кустарниковыми и прочими растительными видами. Потом станет рыться в земле, перевернет ее всю вверх тормашками и опять утрамбует, наделает из шлака дорожек, понатыкает в землю какой-то вялой ботвы, объявив ее многолетниками, посеет на месте будущего газона семян, называя их английским рожениом, лисохвостом, гречкой, а потом уйдет, оставив сад бурым и голым, как в первый день творения. Только напомнит вам, чтобы вы каждый день всю эту глину тщательно поливали, а когда взойдет трава - велели привезти песку для дорожек. Ну, ладно.

Некоторые думают, что поливать сад очень просто, - особенно, если есть шланг. Но скоро обнаруживается, что шланг - существо необычайно коварное и опасное, пока не приручен: он крутится, прыгает, изгибается, пускает под себя пропасть воды и с наслаждением полощется в грязи, которую сам развел; потом бросается на человека, который собрался поливать, и обвивается вокруг его ноги; приходится наступить на него; тогда он становится на дыбы и обвивается человеку вокруг поясницы и шеи; и пока схваченный его кольцами вступает с ним в единоборство, как со змеей, чудовище подымает кверху свое медное рыло, извергая мощную струю воды - прямо в окна, на свежевыстиранные занавески. Тут надо энергично схватить его за голову и потянуть что есть силы; бестия рассвирепеет и начнет струить воду уже не из рыла, а возле гидранта и откуда-то прямо из тела. На первый случай нужны трое, чтобы кое-как с ним справиться; все они покидают поле сражения мокрые, по уши в грязи. Что же касается сада, то местами он превратился в топкие лужи, а в других местах трескается от жажды.

Если вы будете совершать эту операцию каждый день, то через две недели вместо травы покажутся сорняки. Это - одна из тайн природы: отчего из самого лучшего семенного материала вместо травы вырастает какое-то буйное, колючее былье? Может быть, для того чтобы получился хороший газон, нужно сеять сорняки? Через три недели газон густо зарос чертополохом и всякой нечистью, ползучей либо уходящей корнями в землю на целый локоть. Станешь ее вырывать, - она обламывается у самого корешка либо захватывает с собой целую груду земли. Выходит так: чем гаже поросль, тем она сильней цепляется за жизнь.

Между тем в результате некоего таинственного химического процесса шлак дорожек превратился в самую мазкую, липкую глину, какую только можно себе представить.

Но так или иначе, сорняки из газонов нужно выпалывать. Полешь, полешь, оставляя позади будущий газон в виде голой желтой глины, какой она была в первый день творения. Только в двух-трех местечках проступает что-то вроде зеленоватой плесени, что-то зыбкое, реденькое, похожее на пушок. Сомнений нет, это травка. Ты ходишь вокруг нее на цыпочках, отгоняешь воробьев. А пока таращишь глаза на землю, уже распустились первые листочки на кустах крыжовника и красной смородины: весна всегда подкрадывается незаметно.

И твое отношение к окружающему изменилось.

Идет дождь - ты говоришь, что он поливает сад; светит солнце - оно это делает не просто так, а освещает сад; наступает ночь, ты радуешься, что наступил отдых для сада.

Придет день, когда ты откроешь глаза и увидишь: сад стоит зеленый, высокая трава сверкает росой, из гущи розового куста выглядывают тяжелые темнокрасные бутоны. А деревья разрослись, стоят развесистые, тенистые, с пышными кронами, дыша ароматной прелью в сыром полумраке. И ты уже не вспомнишь о нежном, голом, буром садике тех дней, о робком пушке первой травки, о скудном проклевывании первых листочков, обо всей этой глинистой, бедной, трогательной красоте только что разбитого сада...

Ну, ладно; теперь надо поливать, полоть, выбирать из земли камни...

КАК ПОЛУЧАЕТСЯ САДОВОД

Вопреки ожиданиям садовод получается не из семени, черенка, луковицы, клубня или путем прививки, а в результате опыта, под влиянием среды и природных условий.

В детстве я относился к отцовскому саду недоброжелательно, даже вредительски, так как мне запрещалось ходить по клумбам и рвать незрелые плоды.

Ну вот, как Адаму в раю было запрещено ходить по грядкам и срывать плоды с древа познания добра и зла, оттого что они были еще незрелые; но Адам - совсем как мы, дети, - нарвал себе незрелых плодов, за что и был изгнан из рая. И с тех пор плоды древа познания остаются и останутся впредь незрелыми.

Пока человек в цвете молодости, он думает, что цветы - это что-то такое, что вдевают себе в петлицу и преподносят девушкам. Он не имеет ни малейшего представления о том, что цветы - нечто зимующее, требующее окапывания, унаваживания, поливки, пересаживания, подрезки, подстрижки, подвязывания, удаления сорняков и плодников, засохших листьев, тлей и грибка. Вместо того чтобы перекапывать клумбы, он бегает за девушками, тешит свое тщеславие, пользуется благами- жизни, которые созданы не им, вообще ведет себя как разрушитель. Для того чтобы стать садоводом-любителем, нужно достичь известной зредости, так сказать, отцовского возраста. Кроме того, нужно иметь свой сад. Разбить его обычно поручают садовнику-профессионалу, с тем чтобы ходить туда после работы любоваться цветочками и слушать пенье птичек. Но в один прекрасный день захочется и самому посадить цветок: у меня так было раз с бессмертником. При этом - через какую-нибудь царапину или еще как - в кровь тебе попадет немножко земли, а с ней - нечто вроде инфекции, или отравы, - и стал человек отчаянным садоводом. Коготок увяз - всей птичке пропасть.

А иногда садовод получается в результате заразы, занесенной от соседей. Увидел ты, скажем, что у них смолянка зацвела. "Черт возьми!-думаешь. - А почему бы ей не цвести и у меня? Еще лучше расцветет!" С этого момента садовод становится все больше и больше рабом своей страсти, питаемой дальнейшими успехами и подстегиваемой дальнейшими неудачами.

В нем зарождается коллекционерский азарт, побуждающий его выращивать все растения по алфавиту - от Асаепы до Zauschneri'n; а впоследствии развивается фанатизм специалиста, превращающий человека, до тех пор вполне вменяемого, в розомана, георгиномана или какого-нибудь другого исступленного маньяка...

А иные, став жертвой страсти к декорированию, беспрестанно перестраивают и перепланировывают свой сад, подбирают оттенки, перегруппировывают кусты и, подстрекаемые так называемым творческим беспокойством, не дают ничему стоять и расти на своем месте. Пусть никто не думает, будто садоводство- занятие буколическое и располагающее к размышлениям. Это - ненасытная страсть, как все, за что ни возьмется человек обстоятельный.

Скажу еще, как узнать настоящего садовода.

- Обязательно приходите ко мне, - говорит он.Я хочу показать вам свой сад.

Вы пришли к нему, чтобы сделать ему приятное, и обнаруживаете его заднюю часть, воздвигающуюся где-то между многолетниками.

- Иду, - кидает он через плечо. - Только посажу вот.

- Ради бога, не беспокойтесь, - любезно отвечаете вы.

Через какое-то время он, видимо, кончил сажать, во всяком случае выпрямился, испачкал вам руку и, весь сияя гостеприимством, говорит: Пойдемте, я покажу вам. Садик небольшой, но...

Минуту! - прерывает он сам себя и, наклонившись над куртиной, выдергивает несколько травинок.Идем. Я покажу вам Dianthus Musalae. Что-то особенное... Господи, забыл здесь разрыхлить!

Спохватившись, он опять начинает рыться в земле.

Через четверть часа выпрямляется снова.

- Да, да, - говорит он. - Я хотел показать вам свои колокольчики. Campanula Wilsonae. Это самые лучшие, какие только... Погодите, только подвяжу вот этот Delphinium...

Подвязав, он вспоминает: - Ах да, вы хотите посмотреть на Erodium. Минутку, - уже снова ворчит он. - Надо пересадить эту астру: ей тут тесно.

Тут вы уходите на цыпочках, предоставляя его задней части возвышаться среди многолетников.

Встретив вас еще раз, он опять скажет вам: - Обязательно приходите посмотреть: у меня расцвела роза Перне. Бесподобно! Придете? Только без обмана!

Что ж, ладно. Давайте навещать его: посмотрим, как протекает его год.

ЯНВАРЬ САДОВОДА

"Даже в январе нельзя сидеть сложа руки", - говорится в пособиях по садоводству. И это на самом деле так; потому что в январе садовод главным образом ухаживает за погодой.

Погода вообще - дело хитрое: она никогда не бывает такой, как надо. У нее всегда - то перелет, то недолет. Уровень температуры никогда не соответствует среднему за сто лет: обязательно хоть на пять градусов, да выше или ниже. Осадки - то на десять миллиметров ниже нормального, то на двадцать миллиметров выше; коли не сушь, так сырость.

И если даже люди, которым, в общем, до всего этого дела нет, имеют столько оснований жаловаться на погоду, то как же должен чувствовать себя садовод! Выпадет мало снегу, садовод с полным правом сетует на его недостаток; навалит много - становится страшно, как бы он не обломил ветви у можжевельника и рододендронов. Совсем нет снега - опять беда: губительны сухие морозы. Настанет оттепель - садовод проклинает сопровождающие ее безумные ветры, у которых скверная привычка раскидывать хвойные и другие покрытия по саду; да еще того гляди - чтоб им пусто было! - какое-нибудь деревце ему поломают.

Начнет вдруг в январе светить солнце, садовод хватается за голову: кусты раньше времени нальются соком. Дождь пойдет - тревога за альпийские растения; сухо - сердце сжимается при мысли о рододендронах и андромедах. А ведь ему так мало надо: просто - с первого до тридцать первого января ноль целых девять десятых градуса ниже нуля, сто двадцать семь миллиметров снежного покрова (легкого и по возможности свежего), преобладание облачности, штиль либо умеренный ветер с запада; и все в порядке.

Но не тут-то было: о нас, садоводах, никто не думает, никто не спрашивает, как нам надо. Оттого и идет все вкривь и вкось на этом свете.

Хуже всего садоводу в морозы без снега. Тогда земля затвердевает и сохнет с каждым днем, с каждой ночью все глубже и глубже. Садовод думает о корешках, замерзающих в земле, мертвой и твердой, как камень; о ветках, пронизываемых насквозь сухим ледяным ветром; о мерзнущих почках, в которые растение упаковало осенью все свои пожитки. Если бы садовод знал, что это поможет, он надел бы на свой падуб собственный пиджак, а на можжевельник брюки.

Ради тебя я с удовольствием сниму свою рубашку, черноморская азалийка; тебя, длужиха, я накрою своей шляпой; а для тебя, красноглазка, остаются только мои носки; вот возьми, пожалуйста.

Существуют разные уловки, как поладить с погодой и повлиять на нее. Например, как только я решусь надеть на себя все, что у меня есть самого теплого из одежды, так сейчас же становится тепло.Точно гак же наступает оттепель, если соберется компания для лыжной экскурсии в горы. И когда кто-нибудь напишет газетную статью, где говорится о морозе, о здоровом румянце на лицах, о хороводах конькобежцев на катках и других явлениях такого рода, то едва эту статью начнут набирать в типографии,опять-таки сразу наступает оттепель, и люди читают статью, а на дворе снова мокреть, дождь и термометр показывает восемь выше нуля. И читатель говорит, что в газетах все врут, морочат голову; ну вас с вашими газетами!

Наоборот, проклятия, упреки, заклинания, воздевание рук, восклицания "брр!" и прочие магические действия на погоду влияния не оказывают.

Что касается январской растительности, то самой примечательной ее разновидностью являются так называемые цветы на стеклах. Для пышного их расцвета требуется, чтобы у вас в комнате надышали хоть немного водяных паров; если же воздух совершенно сух, вы не выведете на окнах самой жалкой елочки, не говоря уже о цветах. Далее необходимо, чтобы в окне была где-нибудь щель, откуда дует: именно тут и распускаются цветы из льда. Лучше всего они цветут у бедняков: у богатых окна закрываются слишком плотно.

В ботаническом отношении цветы из льда отличаются тем, что это, собственно говоря, не цветы, а просто ботва. Ботва, напоминающая цикорий, петрушку и листья сельдерея; затем - всевозможные лопухи из семейства Cynaroeephalae, Carduaceae, Dipsaceae, Acanthaceae, Umbelliferae и проч., ее можно также сравнить с такими видами, как остропестр или волчец, купавка, осот, нотабазис, чертополох, белица, репейник, ворсянка, дикий шафран, бадель, и еще некоторыми колючими растениями, с перистыми, зубчатыми, раздвоенными, кружевными, фестончатыми и бахромчатыми листьями; иногда она похожа на ветви папоротника или листья пальм, иногда на иглы можжевельника; но цветов не имеет.

Итак, пособия по садоводству утверждают,видимо, для утешения, - что "даже в январе садоводу нельзя сидеть сложа руки". Прежде всего будто бы можно обрабатывать почву, которая будто бы крошится от мороза. И вот уже на Новый год садовод кидается в сад - обрабатывать почву. Он набрасывается на нее с заступом; после напряженных усилий ему удается сломать заступ, потому что земля тверда, как корунд. Он продолжает свои попытки, вооружившись мотыгой; в результате его упорства у мотыги переламывается рукоять. Он. хватает кирку и при помощи ее повреждает луковицы тюльпанов, которые сам посадил осенью. Остается только одно средство: пустить в ход молоток и долото; но этот способ обработки почвы - очень медленный и скоро надоедает.

Неплохо бы, пожалуй, разрыхлять ее динамитом, но у садоводов редко бывает динамит. Ладно, предоставим это дело оттепели.

Да вот и она. И садовод спешит в сад, чтобы завершить обработку почвы. Через некоторое время он тащит ее к себе в дом, налипшую на сапоги, так как сверху она оттаяла.

Тем не менее он делает радостное лицо и твердит, что земля уже раскрывается. Нужно только "произвести кое-какие подготовительные работы к наступающему сезону".

"Если у тебя в подвале сухо, приготовь цветочной земли, хорошенько смешай ее с прелыми листьями, компостом, перегнившим коровьим навозом, и добавь немного песку". Превосходно! Только вот беда: в подвале -кокс и уголь; всюду эти женщины насуют своей домашней дребедени!.. Разве что в спальне чернозему навалить...

"Используй зимнее время для ремонта бельведерчика, павильончика, беседки". Правильно; только нет у меня ни бельведерчика, ни павильончика, ни беседки. "И в январе можно класть дерн..." Было бы куда; может, в прихожей или на чердаке? "Главное, следи за температурой в оранжерее". И рад бы следить, да оранжереи нету... От всех этих пособий по садоводству мало толку.

Так что выходит: ждать и ждать. Господи, какой январь длинный! Поскорей бы февраль...

- Думаешь, в феврале уже можно что-нибудь делать в саду?

- Ну, не в феврале, так хоть в марте.

И вдруг, совершенно неожиданно для садовода, без того чтобы он пальцем пошевелил, у него в саду распускаются крокусы и подснежники.

СЕМЕНА

По мнению одних, в землю надо вносить древесный уголь, тогда как другие это оспаривают; некоторые рекомендуют немного желтого песку - на том основании, будто бы в нем содержится железо; но другие от этого предостерегают-и как раз из тех соображений, что в нем содержится железо. Одни считают необходимым чистый речной песок, другие - обыкновенный торф, третьи - древесные опилки. Короче говоря, подготовка почвы к посеву представляет собой великую тайну и колдовской обряд. К почве надо подбавлять мраморной пыли (но где ее взять?), трехлетнего коровьего навоза (причем неясно, идет ли речь о навозе коров-трехлеток или о навозе, пролежавшем три года), щепотку свежей кротовины, толченной в порошок, необожженного кирпича, лабского (ни в коем случае не влтавского) песка, трехлетней парниковой земли, да еще, пожалуй, перегноя золотого папоротника и горсть земли с могилы повешенной девушки. Все это надо хорошенько смешать (з новолуние, полнолуние или в ночь под Филиппа и Иакова, на это в садоводческой литературе нет указаний), и когда вы насыпете этой чудодейственной земли в цветочные горшки (вымоченные в воде, простоявшей три лета на солнце, причем на дно каждого надо положить вываренный черепок и кусок древесного угля, против чего, впрочем, некоторые авторитеты возражают), когда вы все это проделаете, соблюдая при этом сотню предписаний, в корне друг другу противоречащих, чем весь этот обряд до крайности осложняется, можете приступить к делу, то есть к посеву.

Что касается семян, то некоторые из них похожи на нюхательный табак, другие на светленькие, бледные гниды, третьи на блестящих темно-коричневых блох без ножек. Есть среди них плоские, как монетки, круглые, будто налитые, тонкие, как иголки; есть крылатые, колючие, пушистые, голые и волосатые; крупные, как прусаки, и мелкие, как пылинки в солнечном луче. Могу засвидетельствовать, что каждый вид отличается от другого, и все вызывают удивление: жизнь сложна. Из того вон большого хохлатого страшилища должна появиться низенькая, сухая колючка, а из этой желтой гниды будто бы подымется огромный толстый котиледон. Что тут скажешь? Просто не верится.

Ладно, вы посеяли. Поставили горшки в тепловатую воду и накрыли их стеклом. Занавесили окна, чтобы не било солнце, и закрыли их, чтобы в комнате установилась парниковая сорокаградусная температура. Все в порядке. Теперь для каждого посеявшего наступает пора энергичной, напряженной деятельности, то есть ожидания. Обливаясь потом, без пиджака и жилетки, затаив дыхание, склоняется ожидающий над своими цветочными горшками, словно вытягивая взглядом ростки, которые вот-вот должны пробиться.

Первый день нет ни малейших признаков всходов; и ожидающий всю ночь ворочается с боку на бок на постели, томясь в ожидании утра.

На другой день таинственная почва порождает пятнышко плесени. И ожидающий уже радуется, видя в этом пятнышке первый след жизни.

На третий день вылезает что-то на длинной белой ножке и начинает расти как сумасшедшее. Ожидающий начинает чуть не громко ликовать - дескать, вот оно! - и беречь этот первый маленький побег, как зеницу ока.

На четвертый день, когда росточек невероятно вытянулся вверх, в душу ожидающего закрадывается тревога: уж не сорняк ли какой? Вскоре обнаруживается, что опасение не лишено оснований. Это первое, появившееся в горшке, длинное, тонкое растение неизменно оказывается сорняком. Тут, видимо, какой-то закон-природы.

Но вот примерно на восьмой день, а то и позже, вдруг ни с того ни с сего, в какой-то не поддающийся учету, таинственный момент (так как никто никогда этого не видел и не наблюдал) тихонько раздвигается земля и появляется на свет первый росток. Я всегда думал, что былинки прорастают из семени либо вниз корешком, либо вверх, как картофельная ботва. Оказывается, ничего подобного. Почти каждая былинка растет кверху под своим семенем, приподнимая его своей верхушкой, как шапочку на голове. Представьте себе, если бы ребенок рос, держа на голове родную мать. Это просто чудо природы; и такой атлетический трюк производит почти каждый росток: подымает семя вверх все смелее и смелее, до тех пор пока в один прекрасный день не уронит или не отбросит его и не станет после этого голый и хрупкий, коренастый или тщедушный, и на макушке у него два эдаких смешных листочка; а между двух этих листочков показывается потом...

Что? Этого я вам сейчас не скажу. Рано. Пока-только два листочка на бледном стебельке, но этo так удивительно, и столько в этом разнообразия: у каждого растеньица по-своему... Так что я хотел сказать? Ах да, ничего особенного: только то, что жизнь гораздо сложней, чем это можно себе представить.

ФЕВРАЛЬ САДОВОДА

В феврале садовод продолжает работы, начатые в январе - а именно, главным образом ухаживает за погодой. Дело в том, что февраль - время опасное, угрожающее садоводу бесснежными морозами, солнцем, сыростью, сушью и ветрами. Этот самый короткий месяц в году - какой-то замо- - рыш среди других месяцев, недоношенный, високосный, вообще несолидный, - выделяется среди них своими коварными проделками.

С ним - держи ухо востро! Днем выманит на свет божий почки на кустах, а ночью сожжет их морозом; одной рукой гладит нас, а другой - щелкает по носу. Черт его знает, почему в високосные года именно этому вертлявому, катаральному, лукавому месяцу-коротышке прибавляют один день; уж лучше прибавлять день чудному месяцу маю: пускай будет тридцать два. Вот это дело! С какой стати нам, садоводам, страдать?

Следующей сезонной работой в феврале является подстерегание первых, признаков весны. Садовод ни во что не ставит ни первых майских жуков, ни первых бабочек, которые обычно возвещают весну на страницах газет: во-первых, майские жуки ему вообще ни к чему, а во-вторых, первой бабочкой обычно является последняя, прошлогодняя, забывшая умереть. Первые признаки весны, взыскуемые садоводом, более надежны. Они - следующие:

1. Крокусы, появляющиеся у него в траве в виде крепких, упругих остроконечных шишечек; в один прекрасный день такая шишечка вдруг лопнет (при этом еще никто никогда не присутствовал) и превратится в пучок красивых зеленых листиков. Это и есть первый признак весны. Затем:

2. Садоводческие прейскуранты, которые приносит ему почтальон. Хотя садовод знает их наизусть (подобно тому как Илиада начинается словами "Менин аэйде, теа"[Гнев, о богиня, воспой (древнегреч.).], так и эти каталоги начинаются всегда одинаково: "Acaena, Acantholimon, Acanthus, Achillea, Aconitum, Adenophora, Adonis" и т. д., так что любой садовод отбарабанит вам, как из пулемета), тем не менее он снова внимательно прочитывает их - от Асаел'ы до Уисс'и, в мучительном раздумье, что бы еще заказать.

3. Следующий вестник весны - подснежники? сперва это выглядывающие из-под земли бледно-зеленые острия, которые затем расщепляются на два толстых листка-семядоли, - и готово. Затем, иной раз уже в начале февраля, это превращается в цветок, и уверяю вас: никакая пальма первенства, никакое древо познания, никакие лавры победные не превосходят красотой своей этой хрупкой белой чашечки на бледном стебельке, качающейся на холодном ветру.

4. Верным признаком весны являются так же соседи. Как только они высыпают на свои участки с заступами и мотыгами, ножницами и лыком, краской для деревьев и всякими порошками для грунта, опытному садоводу сразу понятно: близко весна. Он надевает старые брюки и в свою очередь устремляется в сад с заступом и мотыгой, чтобы его соседи тоже узнали о приближении весны и сообщили эту радостную новость дальше, через забор.

Земля уже раскрывается, но еще не пускает зеленого листка; можно еще брать ее такою, как она есть: голой, полной ожидания. Это еще пора унаваживания и копки, планирования и дренирования, рыхления и внесения смесей. В это время садовод замечает, что почва у него слишком плотная, слишком вязкая или слишком песчаная, слишком кислая или слишком сухая, короче говоря, в нем просыпается страстное желание как-то ее улучшить. Почву можно улучшать тысячью способов; к несчастью, большинство их недоступно садоводу. В городе не так-то легко иметь у себя дома голубиный помет, прелые листья бука, истлевший коровий навоз, старую штукатурку, старый торф, лежалую дерновину, сухую кротовину, лесной перегной, речной песок, прудовой ил, землю из-под зарослей вереска, древесный уголь, древесную золу, костную муку, роговые опилки, старую навозную жижу, лошадиный помет, известь, торфяной мох, труху от гнилого пня и прочие питательные, разрыхляющие, благотворные вещества, не считая еще доброй тысячи азотистых, магнезийных, фосфатных и всяких других удобрений.

Иной садовод готов хранить, перебирать и компостировать все эти облагороженные почвочки, примеси, навозики, да беда в том, что у него в саду не останется тогда места для цветов. Так что он улучшает почву, как может: собирает дома яичную скорлупу, жжет кости, остающиеся от обеда, прячет свои состриженные ногти, выметает из печки сажу, выбирает из лохани песок, на улице натыкает на палку прекрасное лошадиное яблоко и заботливо зарывает все это в землю у себя в саду; потому что это -субстанции рыхлые, повышающие температуру и утучняющие. Все на свете либо годится для почвы, либо нет. Только малодушный стыд мешает садоводу пойти на улицу собирать оставленное лошадьми; но при виде славной кучки навоза на мостовой он непременно вздохнет по этой божьей благодати.

Представить себе только, какие горы навоза громоздятся на крестьянских дворах!.. Я знаю, есть всякие порошки в жестяных банках; ты можешь купить себе каких только вздумаешь солей, экстрактов, шлаков, всякой муки. Можешь прививать почве разные бактерии; можешь обрабатывать ее в белом халате, будто какой-нибудь доцент университета либо фармацевт. Все это ты можешь делать, городской садовод. Но как представишь себе этакую коричневую гору жирного навоза на крестьянском дворе!..

Однако, к вашему сведению, подснежники уже цветут; цветет и гамамелис желтыми звездочками, и на чемерице набухли бутоны. А если вы всмотритесь как следует (затаив при этом дыхание), так найдете почки и ростки на всем. Тысячекратным тоненьким пульсированием проступает жизнь из земли. Мы, садоводы, уже не пропадем: уже наливаемся новым соком.

ОБ ИСКУССТВЕ САДОВОДСТВА

и внимают пенью

Пока я был далеким, рассеянным обозревателем готовых результатов садоводства, то есть самих садов, я считал садоводов людьми мягкими, характера поэтического, которые только и делают, что наслаждаются благоуханием цветов птиц. Теперь, глядя на все это дело с более близкого расстояния, вижу, что настоящий садовод хлопочет не столько о цветах, сколько о почве. Это - существо, зарывшееся в землю и предоставляющее любоваться тем, что над ней, нам - бездельничающим ротозеям. Он так и живет, уйдя в землю. И воздвигнув себе памятник в виде кучи компоста. Попав в райский сад, он понюхал бы, чем там пахнет, и объявил бы:

- Вот это, милые, перегной!

По-моему, он забыл бы даже отведать плод с древа познания добра и зла: все норовил бы увезти у господа бога тачку райского гумуса. Или заметил бы, что древо познания добра и зла плохо окатано и принялся бы устраивать вокруг него правильный земляной вал, даже не подозревая, какие плоды висят у него над головой.

- Адам, где ты? - позвал бы господь.

- Погоди, - ответил бы садовод, не оборачиваясь.- Мне сейчас некогда.

И продолжал бы окапывать дерево.

Если бы человек породы садоводов развивался бы с самого начала по законам естественного отбора, он превратился бы в некое беспозвоночное. В самом деле, для чего ему спина? Кажется, только для того, чтобы время от времени расправлять ее со словами:

- Так и ломит проклятую!

Ноги - те складываются на все лады, так что можно сесть на трех точках, встать на колени, тем или иным манером подложить ногу под себя или даже закинуть ее себе за шею. Пальцы - удобные колышки: ими хорошо делать ямки; ладони разминают комья или разбрасывают перегной. А голова нужна, чтоб было к чему подвешивать трубку.

Только со спиной ничего не сделаешь: садовник не в состоянии согнуть ее как надо. У земляных червей совсем нет спины. Обычно самая верхняя часть садовника- зад; ноги у него раскорячены, руки растопырены, голова - где-то между колен; он напоминает пасущуюся кобылу. Ему чуждо желание стать хоть на одну пядь выше ростом, Наоборот, он складывается пополам, садится на корточки, старается всячески сократить свои размеры. Как видите, в таком положении он редко превышает метр в высоту.

Уход за почвой состоит, с одной стороны, во всевозможном рытье, окапывании, переворачивании, приглаживании, выравнивании, а с другой - в добавлении примесей. Ни один пудинг не требует такого сложного приготовления, как почва для сада: насколько мне удалось проследить, тут участвуют навоз, помет, гуано, прелый лист, дерновина, чернозем, песок, солома, известь, томасова мука, детская мука, селитра, роговое вещество, фосфаты, кал, вода крондорфская, зола, торф, компост, обыкновенная вода, пиво, остатки курева из трубок, жженые спички, дохлые кошки и много других веществ. Все это тщательно смешивается, зарывается и присоливается. Как уже сказано, садоводу совсем не до того, чтобы наслаждаться ароматом роз; его неотступно преследует мысль, что этой "земле нужно еще немножко извести" или что она слишком тяжелая (как свинец, по его выражению) и "ей надо побольше песку". Садоводство стало своего рода наукой. Теперь девушка не должна петь: "У нас под окошком роза цветет". Ей следует петь о том, что, дескать, у нас под окошком надо насыпать селитры и буковой золы пополам с мелкорубленой соломой. Розы цветут, так сказать, для дилетантов; источник радости садовода расположен глубже - в лоне земном. После смерти садовод превращается не в упивающегося цветочным ароматом мотылька, а в земляного червя, вкушающего темные, азотистые, пряные наслаждения, деставляемые землей.

С наступлением весны садоводами овладевает, можно сказать, неодолимая тяга в сад. Не успели положить ложку на стол, как, глядишь, уже подняли на своих клумбочках зады к лазурному небосклону; тут разомнут пальцами теплый комочек, там пододвинут поближе к корню драгоценный кусок прошлогоднего сухого помета; тут вырвут сорняк, там подымут камешек; сейчас рыхлят землю вокруг клубники, а через минуту преклоняются, чуть не роя землю носом, перед саженцами салата, любовно лаская хрупкий пучок корней. В таком положении они проводят весну, между тем как над их бедрами солнце совершает свой торжественный круговорот, плывут облака, парят птицы небесные.

Вот уже лопаются почки черешен, распускаются нежные, милые молодые листья, кричат, как ошалелые, черные дрозды. Тут настоящий садовод разогнет спину, потянется и задумчиво промолвит:

- Осенью унавожу как следует и песочку подсыплю.

Но есть такое мгновение, когда садовод подымается и встает во весь рост: это происходит в предвечерний час, когда он совершает над своим садом обряд поливки. Тут он стоит, прямой, почти величественный, управляя водяной струей, вырывающейся из носика гидранта; вода шумит, рассыпаясь звонким серебристым дождиком; от рыхлой земли подымается влажное благоухание, каждый листок сверкает неистовой зеленью и сияет так радостно, так аппетитно, словно просит скушать его.

- Ну, теперь в самый раз, - шепчет садовод, блаженно улыбаясь, но имея при этом в виду не покрытую кипенью бутонов черешню и не пурпур крыжовника, а устилающий землю коричневый слон перегноя.

И, глядя на закат, с глубоким удовлетворением говорит:

- Нынче я поработал на славу!

МАРТ САДОВОДА

Чтобы изобразить в соответствии с истиной н древними традициями март садовода, следует прежде всего отчетливо различать две вещи: а) что садовод должен и хочет делать и б) что он действительно делает, не имея возможности сделать больше.

а) Чего он страстно и жадно хочет, это ясно само собой: он хочет удалить хвою и открыть клумбы, рыть, унаваживать, дренировать, копать, перекапывать, рыхлить, сгребать, выравнивать, поливать, делать отводки, подрезывать, сажать, пересаживать, подвязывать, опрыскивать, производить подкормку, полоть, подсаживать, сеять, чистить, подстригать, отгонять воробьев и дроздов, принюхиваться к земле, выковыривать пальцем ростки сорняков, восхищаться расцветшими подснежниками, отирать пот с лица, расправлять поясницу, есть и пить за десятерых, валиться в постель с заступом и вставать с жаворонком, славить солнце и влагу небесную, ощупывать упругие бутоны, наживать первые весенние волдыри и мозоли, вообще жить полной, кипучей весенней садоводческой жизнью.

б) Вместо этого он ругается, что земля - до сих пор еще или опять уже - мерзлая, мечется у себя в доме, как пойманный лев в клетке, если сад снова завалило снегом, сидит с насморком у печки, ходит нехотя к зубному врачу, заседает в суде, принимает у себя в гостях тетю, правнука, чертову бабушку - вообще смотрит, как уплывают дорогие деньки, преследуемый всевозможными невзгодами, ударами судьбы, делами, помехами, которые, будто назло, так и валятся на него не раньше и не позже, а именно в марте. Потому что - имейте в виду: "Март- лучший месяц для подготовки сада к приходу весны".

Да, только садовод способен понять подлинный смысл таких, ставших шаблонными выражений, как "суровая зима", "бешеный северный ветер", "свирепый мороз" и прочие поэтические попреки в этом духе. Он даже сам прибегает к выражениям еще более поэтическим, говоря, что нынче зима сумасшедшая, проклятая, окаянная, чертовская, адская, дьявольская, сатанинская. В отличие от поэтов он не ограничивается облаиванием одного только северного ветра, но распространяет свои выпады и на злостные ветры с востока; и бранит не столько мокрую метелицу, сколько коварную втирушу сухой мороз. Он склонен к образным выражениям, вроде того что, мол, "зима сопротивляется атакам весны", и чувствует себя страшно униженным невозможностью оказать какую бы то ни было помощь весне в деле уничтожения ненавистной зимы. Если б можно было пустить в ход против нее мотыгу или заступ, ружье или алебарду, он, подпоясавшись потуже, ринулся бы с победным кличем в бой. Но вместо этого он вынужден каждый вечер ждать у радиоприемника военной сводки государственной службы погоды, ругая на чем свет стоит область высокого давления над Скандинавией или глубокий антициклон над Исландией. Потому что мы-то, садоводы, хорошо знаем, откуда ветер дует.

Для нас, садоводов, имеют также большое значение народные прогнозы; мы еще верим, что "святой Матей ломает лед", а если он медлит, ждем, что это сделает за него небесный ледоруб святой Иосиф. Знаем, что "март пришел - на печь полезай", и верим в трех ледяных царей, в весеннее равноденствие, в Медардов капюшон и другие такие же приметы, ясно говорящие о том, что люди уже в давние времена имели неприятности с погодой. Нет ничего удивительного в таких выражениях, как "первого мая снег на крыше тает", что "на святого Непомука отморозишь нос и руки", "па святого Петра и Павла я вся до костей прозябла", "на Кирилла-Мефодия не осталось даже разводья", "на святого Вацлава одна зима отстала, да на смену другую прислала". Словом, народные прогнозы сулят нам в большинстве своем скверные, мрачные вещи. Так что имейте в виду: существование садовода, который, наперекор вышеозначенным неприятностям с погодой, из года в год приветствует приход весны и делает ей почин, является ярким доказательством свойственного человеческому роду чудесного, неистощимого оптимизма.

Став садоводом, человек начинает всюду выискивать старожилов. Это люди преклонного возраста, притом - довольно рассеянные, каждую весну утверждающие, что такой весны не запомнят. Если на дворе холодно, они заявляют, что не запомнят такой 183 холодной весны: "Когда-то, лет шестьдесят тому назад, стояла такая теплынь, что на сретенье фиалки цвели".

Наоборот, если на дворе немножко теплей, старожилы твердят, что не запомнят такой теплой: "Было время, лет шестьдесят тому назад, на святого Иосифа в санях ездили".

Словом, и по свидетельству старожилов выходит, что относительно погоды в нашем климате царит безудержный произвол, и тут решительно ничего не поделаешь.

Да, ничего не поделаешь: вот уже середина марта, а замерзший сад еще весь в снегу. Боже, смилуйся над клумбочками садоводов!

Я не открою вам тайны того, как садоводы узнают друг друга: при помощи чутья, какого-нибудь пароля или тайного знака. Но факт тот, что они узнают друг друга при первой же встрече, в театральном ли фойе, за чайным столом или в приемной у зубного врача.

Первое, что они произносят, как только откроют рот, относится к обмену впечатлениями о погоде ("Нет, сударь, такой весны я просто не запомню"), после чего переходят к проблеме влаги, к георгинам, к искусственным удобрениям, к некоей голландской лилии ("Черт побери, забыл, как она по-настоящему называется, - да все равно! Я дам вам луковочку"), к клубнике, к американским прейскурантам, к вреду, причиненному нынешними холодами, к щитовке, к астрам и другим таким же темам. На поверхностный взгляд, в коридоре театра стоят три господина в смокингах, но ежели взглянуть глубже, так это, в сущности, три садовода с заступом или лейкой в руках.

Если у вас остановились часы, вы их разберете, а потом отнесете к часовщику; если у кого-нибудь заглохнет мотор автомобиля, владелец откинет капот и полезет туда руками, после чего позовет механика.

Со всем на свете можно справиться, все можно починить, отремонтировать, но против погоды предпринять абсолютно ничего невозможно. Тут не помогут ни усердие, ни самоуверенность, ни изобретательность, ни нахальство, ни ругань. Бутон раскроется, и шипок покажется, когда пробьет его час. И ты со смирением познаешь бессилие человека; поймешь, что терпение - источник мудрости...

Тут больше ничего не сделаешь.

ПОЧКИ

Нынче, 30 марта, в десять часов утра, у меня за спиной распустился первый цветок форзиции. Три дня следил я за самым крупным бутоном, похожим на маленький золотой стручок, боясь пропустить это историческое событие. А произошло оно в тот момент, когда я взглянул на небо - не пойдет ли дождь? Завтра прутья форзиции будут осыпаны золотыми звездами. За этим дело не станет. Больше всех, конечно, торопится сирень; я оглянуться не успел, как она уже пустила узенькие хрупкие листочки; за сиренью не уследишь, мой милый! И ribes aureum[золотистая смородина (лат.).] развернула уже свои рубчатые и сборчатые кружевные воротнички. Но остальные кустарники и деревца ждут еще некоей команды "пора!", которая должна прозвучать не то с земли, не то с неба. В это мгновение раскроются все почки - и поехало!

Образование почек относится к числу тех явлений, которые мы, люди, называем "процессами природы"; но образование почек - в полном смысле слова процесс, так как похож на торжественную процессию.

Вот, например, тление - тоже естественный процесс, а оно нисколько не похоже на церемониальный марш; я не хотел бы сочинять какой-нибудь "tempo di marcia"[2 марш (итал.).] к процессу тления. Но, будь я композитор, я сочинил бы музыку на тему: "Процессия почек".

Сперва прозвучал бы легкий марш сиреневых батальонов; потом в процессию вступили бы отряды красной смородины; потом послышалась бы тяжкая поступь грушевых и яблоневых почек, сопровождаемая многострунным бряцанием и звоном молодой травы.

И под этот оркестровый аккомпанемент промаршировали бы полки строго дисциплинированных бутонов, стремящихся неуклонно вперед-"стройными рядами", как говорят о военных парадах. Раз, два, раз, два. Господи, какое великолепие!

Считается, что весной вся природа зеленеет; это не совсем верно, так как она в то же время и краснеет благодаря коричневым и розовым почкам. Бывают почки темно-пурпурные и рдеющие, будто с мороза; бурые и липкие, как смола; беловатые, как шерсть на брюхе у зайчихи; бывают и фиолетовые, и светлые, и темные, как старая кожа. Из некоторых высовывается зубчатая бахромка, другие похожи на пальцы или языки, третьи - на бородавки. Одни разбухли, подернутые пушком, мясистые и плотные, как щенята; другие сжаты в узкий, тугой торчок; третьи раскрываются в виде пучка ощетиненных хрупких хвостиков. Говорю вам: почки не менее удивительны и разнообразны, чем листья или цветы, Человек никогда не исчерпает возможность открывать все новые и новые различия. Но, чтобы обнаружить их, надо выбрать маленький участок земли.

Если бы я дошел пешком до самого Бенешова[Бенешов - городок в Чешской Силезии.], я меньше узнал бы весну, чем сидя на корточках в саду. Нужно остановиться, и тогда увидишь открытые рты и взгляды, кидаемые украдкой, нежные пальцы и поднятое вверх оружие, младенческую хрупкость и мятежный порыв воли к жизни; и тогда уловишь чуть слышную поступь бесконечной процессии почек...

Так. Видимо, пока я это писал, таинственное "пора!" было произнесено: почки, еще утром повитые тугими свивальниками, теперь высунули хрупкие острия листочков, прутья форситии засияли золотыми звездами, налитые бутоны грушевого дерева приотворились, а на торчках не знаю каких там пупырышков загорелись золотисто-зеленые глаза.

Из смолистых чешуи проглянула молодая зелень, толстые почки лопнули, и из них пробилась филигрань зубчиков и сборочек. Не робей, румяный листочек; раскройся, сложенный веерок; потянись, пушистый соня. Уже дан приказ: в путь! Раздайтесь, фанфары ненаписанного марша! Заблистайте на солнце, золотые трубы, загремите, бубны, засвистите, флейты, пролейте ливень свой, бесчисленные скрипки.

Тихий, коричневый и зеленый сад двинулся победным маршем вперед.

АПРЕЛЬ САДОВОДА

Апрель - вот подлинный, благодатный месяц садовода. Пускай влюбленные помалкивают насчет своего пресловутого мая. В мае деревья и цветы просто цветут, а в апреле они распускаются. Знайте: это прорастание, этот расцвет, эти почки, ростки и побеги - величайшее чудо природы, - и больше о них ни слова; сядьте сами на корточки, сами поройтесь пальцем в рыхлой земле затаив дыхание, потому что палец ваш коснется хрупкого и налитого ростка. Этого нельзя описать, так же как нельзя описать словами поцелуя и некоторых других, хоть и немногих, вещей.

Но рaз уж мы заговорили об этом хрупком ростке, то тут, - каким образом, этого никто не знает, - довольно часто происходит следующее: стоит вам шагнуть на клумбу, чтобы снять с нее сухую веточку или вырвать подлый одуванчик, вы ПОЧтИ всегда наступите на подземный росток лилии либо купальницы; он хрустнет у вас под ногой, и вы замрете в ужасе и отчаянии; в эту минуту вы считаете себя каким-то чудовищем, которое все вытаптывает своими копытами. Или, со всяческими предосторожностями разрыхляя почву клумбы, обязательно рассечете мотыжной проросшую луковку либо срежете заступом под самый корень росток анемона и, попятившись в испуге, расплющите каблуком зацветшую маленькую примулу или обломите молодой хвост дельфиниума. Чем с большей осторожностью вы действуете, тем больше наделаете вреда; только многолетняя практика научит вас мистической и суровой уверенности подлинного садовода, который шагает куда попало, но ничего не раздавит. А если и раздавит - не приходит в ужас. По это я - так, мимоходом.

Помимо прорастания, апрель - также месяц посадок. С восторгом, да, с диким восторгом и нетерпением заказали вы садовникам саженцы, без которых вам жизнь не мила; обещали всем своим приятелямсадоводам, что придете к ним за отводками; потому что вам всегда мало того, что есть. И вот в один прекрасный день у вас в доме собралось каких-нибудь сто семьдесят саженцев, жаждущих посадки. Тут вы окидываете взглядом свой сад и с удручающей ясностью убеждаетесь в том, что сажать некуда.

Таким образом, садовод в апреле - это человек, двадцать раз обегающий сад свой с вянущим саженцем в руке, отыскивая хоть пядь земли, где еще ничего не растет.

- Нет, сюда нельзя, - ворчит он себе под нос.Тут у меня эти проклятые хризантемы. А здесь его задушит флокс. А там - смолка, черт бы ее побрал! Гм, тут расползлись колокольчики. И возле той лесенки тоже нет места. Куда же его девать? Стой, вот сюда!.. Нет, тут уже борец. Может, сюда? Тут лапчатка. Хорошо бы сюда, да тут полно традесканции, А там? Хотел бы я знать, что у меня там посажено? Ага, тут вот есть еще местечко. Погоди, мой маленький, сейчас я тебя устрою. Ну, вот. Расти себе с богом.

Но через два дня садовод обнаруживает, что посадил своего нового питомца прямо посреди раскрывшихся алых бутонов.

Человек породы садоводов выведен искусственно, а вовсе не является результатом естественного развития. Если бы он был продуктом природы, то выглядел бы иначе: у него были бы ноги, как у жука, чтобы ему не садиться на корточки, и крылья, чтоб он мог парить над своими грядками. Кто с этим не сталкивался, тот никогда не поймет, как мешают ноги, когда их не на что поставить; до чего они непомерно длинны, если их нужно поджать под себя, чтобы поковырять пальцем в земле; и до чего невозможно коротки, если нужно перешагнуть на другую сторону клумбы, не наступив на подушку ромашек или распустившихся орликов. Хорошо бы подвеситься на чем-нибудь и качаться себе над своими посадками; или иметь по крайней мере четыре руки, плюс голову в фуражке, и ровно ничего больше; а то еще - чтобы наши руки и ноги могли выдвигаться, как штатив у фотоаппарата.

Но, поскольку физическая организация садовода внешне ничем не отличается от несовершенной организации остальных смертных, ему остается только как можно искусней балансировать, стоя на цыпочках, на одной ноге, взлетать в воздух, подобно балерине императорских театров, раскорячиваться на четыре метра вширь, ступать легко, как бабочка или трясогузка, умещаться на одном квадратном дюйме, сохранять равновесие вопреки всем законам о наклонных телах, всюду доставать, от всего уклоняться, да еще при всем том по возможности соблюдать полное достоинство, чтобы над ним не смеялись.

Впрочем, при беглом взгляде на садовода издали, вы не увидите ничего, кроме его зада: все остальное, как то голова, руки и ноги, находится попросту под последним.

Благодарю за внимание; да, всего пропасть: нарциссы, гиацинты и тацеты, viola cornuta и пупавник, камнеломка, драба, и арабис, и гутчинсия, и белая буквица, и весенний вереск. А сколько еще расцветет завтра или послезавтра - вот посмотрите!

Смотреть, понятное дело, может каждый.

- Ах, какой хорошенький лиловый цветочек! - воскликнет какой-нибудь непосвященный, на что садовод с некоторой обидой возразит: - Это Petrocallis pyrenaica!

Потому что садовод помешан на названиях; цветок без названия - это, выражаясь языком Платона, цветок без метафизической идеи; он просто лишен истинной, полноценной реальности. Безымянный цветок - сорняк; цветок с латинским названием находится уже на некоем профессиональном уровне. Скажем, выросла у вас на клумбе крапива; вы взяли и прикрепили табличку с надписью: "Urtica dioica" и невольно стали относиться к ней с уважением: даже землю ей рыхлите и удобряете чилийской селитрой.

Беседуя с садоводом, обязательно спросите его: - Как называется эта роза?

- Это "Бурмистер ван Толле", - польщенный, ответит он. - А вон там "Мадам Клер Мордье".

И подумает о вас ласково: "Какой учтивый, благовоспитанный человек".

Но сами остерегайтесь прибегать к названиям. Не говорите, например: "Какой у вас там расцвел отличный Arabis", а то как бы садовод не обозлился и не загремел: "Что вы! Да ведь это Шивереккия Борнмюллери!!!"

В сущности, это одно и то же, разницы никакой, но - название есть название. А мы, садоводы, дорожим хорошим названием. По той же причине мы терпеть не можем детей и дроздов: они вытаскивают из земли и перепутывают таблички; и бывает, что мы говорим с удивлением:

- Поглядите, этот ракитник цветет совсем как бессмертник... Видимо, местная разновидность. А ведь определенно - ракитник: вот моя собственная табличка!

ПРАЗДНИК

...Но я сознательно буду воспевать не праздник труда, а праздник частной собственности; и если не пойдет дождь, отпраздную его, сидя на корточках и приговаривая:

- Дай, я тебе подсыплю немножко торфу, а вот этот отросток обрежу... Хочешь поглубже в почву, а?

И торица ответит: да, ей хотелось бы. И я посажу ее поглубже. Потому что это моя земля, орошенная потом и кровью; притом в буквальном смысле слова: ведь, подрезая веточку либо какойнибудь отросток, почти всегда обрежешь себе палец, который тоже - не что иное, как веточка или отросток. Имея сад, неизбежно становишься частным собственником: если у тебя выросла роза, так это не просто роза, а -твоя роза. Видишь и отмечаешь не расцвет черешен, а расцвет твоих черешен. У человека, ставшего собственником, появляются конкретные точки соприкосновения с ближними, - например, в связи с погодой; он говорит: "лучше бы у нас не было дождя" или "славно нас смочило". Кроме того, у него появляются столь же определенные отталкивания; он отмечает, что у соседа деревца-то-все больше хворост да метелки, не как у него, или что вон та айва лучше принялась бы в его собственном саду, чем в соседском, и т. д. Таким образом, не может быть спора о том, что частная собственность вызывает определенные классовые и коллективные интересы, например, в отношении к погоде; но бесспорно также и то, что она пробуждает страшно сильные эгоистические, предпринимательские, частнособственнические инстинкты. Несомненно, человек пойдет в бой за свою правду, но еще охотней и отчаянней кинется он в бой за свой сад. Владея земельным участком в несколько сажен и что-то на нем выращивая, действительно становишься существом в какой-то мере консервативным, ибо подчиняешься тысячелетним законам природы; как-никак, ни одна революция не приблизит пору вегетации и не заставит сирень распуститься раньше мая; это учит человека мудрости и покорности законам и обычаям.

А тебе, альпийский колокольчик, я выкопаю ямку поглубже. Труд! Да, это копанье в земле - тоже труд, потому что, как я уже сказал, от него здорово болят спина и колени. Но дело не в труде, а в колокольчике: ты это делаешь не потому, что труд прекрасен, что он облагораживает или полезен для здоровья, а для того, чтобы колокольчик цвел и камнеломка разрослась подушкой. Если уж что славословить, так не свой труд, а колокольчик или камнеломку, ради которых ты все это делаешь. И если бы вместо того чтобы писать статьи и книги, ты встал к ткацкому или токарному станку, то и тут трудился бы не ради труда, а ради того, чтобы получить за это ветчину с горошком, или потому, что у тебя куча детей и ты хочешь прокормиться. Так что тебе надлежало бы славить ветчину с горошком, детей и жизнь, - все, что ты покупаешь ценой своего труда и за что платишь трудом. Или же надо славить то, что своим трудом создаешь. Дорожные рабочие должны славить не столько свой труд, сколько шоссейные дороги, ими проведенные; текстильщики на празднике труда должны славить главным образом километры тика и канифаса, которые им удалось вымотать из машин. Говорят "праздник труда", а не "праздник выработки", но ведь следовало бы гордиться скорее своей выработкой, нежели тем, что ты вообще работал.

Я спросил у одного человека, который побывал у покойного Толстого, какие получились сапоги, которые Толстой сам себе шил. Оказывается, очень плохие. Если человек что-нибудь работает, так он должен делать это либо для собственного удовольствия, либо оттого, что умеет делать именно это дело, либо, наконец, ради куска хлеба; но шить сапоги из принципа, работать из принципа и из моральных соображений, значит попросту портить материал. Я хотел бы, чтобы на празднике труда превозносились и возвеличивались человеческие способности и сноровка тех, кто умеет по-настоящему браться за дело. Если бы мы сегодня чествовали искусников и умельцев всей земли, этот день прошел бы особенно весело; это был бы настоящий праздник, день торжества жизни, день, когда все молодцы-ребята - именинники.

Ладно. Но теперешний праздник труда-день важный и строгий. Однако ты не обращай на это внимания, маленький цветочек весеннего флокса,- раскрывай первую свою розовую чашечку!

МАЙ САДОВОДА

Ну вот, мы так захлопотались с копкой и рыхлением, высаживанием и подстрижкой, что до сих пор все никак не доберемся до предмета, составляющего величайшую радость и тайную гордость садовода: до его горки, или альпинума. Альпинумом эта часть сада называется, видимо, потому, что дает возможность своему владельцу совершать головокружительные альпинистические трюки: задумает ли он, к примеру, высадить вот тут, между двумя камнями, крохотную андросацию, ему приходится легонько встать одной ногой на тот чуть-чуть шатающийся камень и, подняв другую, изящно балансировать ею в воздухе, чтобы не раздавить подушечку эризимуса, либо цветущей торицы; он вынужден прибегать к самым смелым разножкам, приседаниям, оборотам, прогибам, стойкам, скокам, выпадам, предклонам, захватам и прочим гимнастическим упражнениям, чтобы сажать, рыхлить, копать и полоть среди живописно скомбинированных, но не слишком надежно пригнанных камней своей горки.

Уход за горкой является, таким образом, захватывающим и благородным видом спорта. Но, помимо того, он заставляет вас пережить тысячу волнующих неожиданностей, когда, скажем, вы на головокружительной высоте одного локтя обнаружите среди камней цветущий кустик белого бессмертника, ледовой гвоздики или других, так сказать, деток высокогорной флоры. Да, что говорить: кто не выращивал всех этих миниатюрных колокольчиков, камнеломок, липиц, вероник, песчанок, драб, иберисов, и ториц, и барвинков (и дриадок, и эридимумов, и бессмертников), и лаванды, и лапчатки, и анемонов, и ромашек (и шатра, и эдраянтуса, и всяких богородицыных травок, и ириса пумнлы, и олимпийского зверобоя, и оранжевой ястребинки, и девятильника, и горечавки, и роговика, и травнички, и линариев) (не забывая также альпийской астры, ползучей полыни, эринуса, молочая, и мыльнянки, и эродиума, и гутчинсии, и пароникии, и денежника, и этионемы, а равно антирринумов, антеннарий и бесчисленного количества других прекрасных цветов, как, например, петрокалис, литоспермум, астрагал, и прочих, не менее важных, таких как первоцвет, горные фиалки и т. д.), - кто не выращивал, говорю я, всех этих цветочков, не считая многих других (упомяну хотя бы оносму, ацену, герань, багию, и сагину, и херлерию), тот пусть лучше не говорит о красоте мира: он не видел самого прелестного, что эта суровая земля создала в минуту разнеженности (длившуюся всего каких-нибудь несколько сот тысяч лет). Если бы вы увидели этакую славную подушечку диантуса Musalae, усеянную самыми розовыми цветочками, какие когда-либо...

Да разве объяснишь? Только тому, кто ухаживает за альпинумом, ведомы эти наслаждения, доступные одним посвященным.

Дело в том, что владелец альпинума - это не просто садовод, это коллекционер, что ставит его в один ряд с самыми безнадежными маньяками. Скажите ему, что у вас принялась, допустим, кампанула Мореттиана; вооруженный до зубов, он залезет к вам ночью, чтобы украсть ее, готовый ради этого на смертоубийство, потому что без нее ему жизнь не мила. Если робость или тучность не позволят ему пойти на воровство, он начнет приставать, выклянчивая у вас со слезами хоть малюсенький отводок. Вот вам за то, что вы перед ним хвастали и кичились своими сокровищами!

Или найдет вдруг в питомнике растеньице без названия, с каким-то зеленоватым торчком.

- Что это у вас тут? - встрепенется он.

- Это? - нерешительно ответит хозяин питомника.- Колокольчик какой-то... Сам не знаю, что такое...

- Дайте мне, - произносит маньяк с приборным равнодушием.

- Нет,- отвечает хозяин питомника. - Это не продается.

- Ну послушайте, - умоляюще настаивает маньяк.- Я ведь такой давнишний ваш покупатель... Неужели вам жалко?

В результате продолжительных уговоров, бесконечных; уходов и возвращений к загадочному безымянному созданьицу, ясно дав понять, что без него он вообще не уйдет, хоть пришлось- бы топтаться вокруг девять недель, применив все коллекционерские подходы и наскоки, владелец альпинума в конце концов уносит таинственный колокольчик домой, выбирает для него самое лучшее местечко на своей горке, с бесконечной нежностью сажает его туда и каждый день ходит поливать и опрыскивать- со всею тщательностью, которой эта драгоценность заслуживает. И колокольчик в самом деле растет не по дням, а по часам,

- Посмотрите,- говорит гордый его обладатель своим гостям,вот особенный вид колокольчика. Никто еще не сумел его определить. Интересно, какие он даст цветы.

- Эго колокольчик? -переспрашивает гость. - Листья у него скорей, как у хрена.

- Какой хрен! - возражает владелец. - У хрена листья гораздо больше и не такие блестящие. Это безусловно колокольчик... Но, кажется, species nova[новый вид (лат.).], - скромно добавляет он.

Благодаря обильному поливанию означенный колокольчик растет с ужасающей быстротой.

- Поглядите,- говорит его обладатель.- Вот вы говорили, что у него листья, как у хрена. Но разве вы видели хрен с такими огромными листьями? Это, милый, какая-то campanula gigantea; [гигантский колокольчик (лат.).] у нее будут цветы с тарелку.

И вот этот единственный в своем роде колокольчик выбрасывает покрытый цветами стебелек... Да, это всего-навсего хрен. Черт его знает, как он попал в питомник.

- Послушайте, - осведомляется гость через некоторое время. - Где у вас этот огромный колокольчик? Как он? Еще не цветет?

- Увы! Он погиб. Знаете, эти редкие сорта так прихотливы. Это был какой-то гибрид.

Вообще с покупкой посадочного материала - сущее наказание. В марте владелец питомника вашего заказа обычно не выполняет из-за того, что еще холодно и культуры не высажены; в апреле тоже не выполняет, так как у него слишком много заказов, а в мае - потому, что почти все уже продано. Белой буквицы больше нет; возьмите вместо нее дягиль: у него тоже цветы желтые.

Но бывает и так, что почта вдруг доставит вам корзину с заказанными культурами - ура! А мне как раз требуется на куртину что-нибудь повыше между омегой и острожей. Посажу-ка туда диктамнус-ну да, который еще называется диптаном, или глистным корнем. Присланный саженец, правда, какой-то крохотный, но ничего, вырастет - не успеешь оглянуться!

Проходит месяц - саженец не хочет расти; так, что-то вроде низенькой травки: не будь это диктамнус, можно подумать - диантус. Нужно его как следует поливать, чтоб лучше рос. И цветы какие-то розовые...

- Посмотрите, - говорит садовод опытному человеку, пришедшему к нему в гости. - Какой низкий диктамнус.

- Вы хотите сказать-диантус,-поправляет гость.

- Ну да, диантус, - подхватывает хозяин. - Я оговорился. Мне подумалось, что между этими двумя высокими многолетниками лучше было бы посадить диктамнус. Как по-вашему?..

В любом пособии по садоводству сказано, что "выращивать культуры лучше всего из семян". Но ни одно из них не говорит о том, что в отношении семян у природы есть свои правила. Например, существует закон, по которому у вас либо ни одно семя не прорастет, либо прорастут сразу все. Человек говорит себе:

- Хорошо бы посадить что-нибудь декоративное колючее,скажем, цирзиум или остропестр.

И покупает по мешочку семян того и другого, высевает их и любуется дружными всходами. Приходит время их рассадить, и садовод радуется, что у него сто шестьдесят горшочков с буйными ростками. "Самое лучшее дело - из семян выводить",- думает он.

И вот уже пора высаживать в грунт. Но куда их девать - целых сто шестьдесят колючих саженцев?

Каждый свободный клочок земли уже утыкан ими, и все-таки остается сто тридцать с лишним. Неужто после стольких трудов - в мусорную яму кидать?

- Не надо ли вам саженчиков цирзиумов, сосед? Они ведь такие декоративные.

- Что ж, пожалуй.

Слава богу, сосед взял тридцать штук и начинает метаться с ними по саду, - не зная, куда воткнуть.

Есть еще сосед по другую руку и напротив...

Да поможет им бог, когда у них вырастут этакие двухметровые декоративные колючки!

БЛАГОДАТНЫЙ ДОЖДЬ

Почти в каждом из нас таится некая наследственная частица сельского хозяина, - пусть даже на окне нашем не растет ни пеларгонии, ни морского лука; если целую неделю светило солнце, мы уже начинаем озабоченно поглядывать на небо и при встрече вести такие разговоры:

- Пора бы быть дождю, - говорит один горожанин.

- Пора бы, - отвечает другой. - На днях я был на Летне[Летна предместье Праги.]. Там такая сушь, что земля трескается.

- А я на днях ездил по железной дороге в Колин[ Колин - город неподалеку от Праги. ]- продолжает первый. - Страшно сухо.

- Нужен хороший дождь, - вздыхает второй.

- Чтоб хоть три дня лил, - подтверждает первый.

Но солнце палит, и Прага мало-помалу пропитывается жарким запахом пота, в трамваях уныло преют человечьи тела, все раздражены друг на друга, во всем разлад.

- Наверно, будет дождь, - говорит одно взмокшее существо.

- Хорошо бы, - вздыхает другое.

- Хоть бы недельку на травку полило и вообще, - продолжает первое.

- Ужасно сухо, - подтверждает второе.

Между тем начинает парить, в воздухе нависла гнетущая тяжесть, по небу перекатываются громовые раскаты, не принося облегчения ни земле, ни людям.

Но вот опять на горизонте прокатился гром, пахнуло влажным ветром и началось: жгуты дождя упали на мостовую, земля почти внятно для слуха вздохнула, вода бурлит, журчит, плещет, звонко стучит в окна, барабанит тысячью пальцев по желобам, бежит в канавах, звенит в лужах, и тебе хочется кричать от радости, высунуть голову в окно, чтоб охладить ее влагой небесной, хочется свистеть, орать, встать босыми ногами в стремящиеся по улицам желтые ручьи. Благодатный дождь, прохладная ласка воды! Обдай мою душу, омой мое сердце, сверкающая студеная роса! Я был злым от жары, злым и ленивым; был ленивым и тяжелым, тупым, грубым, эгоистичным; высох от зноя и внутренне задыхался от неподвижности и отвращения. Звените, серебристые поцелуи, которыми жаждущая земля отвечает на удары капель. Шумите, летучие водяные вихри, смывая все.

Ни одно из чудес солнца не сравнится с чудом благодатного дождя. Беги по канавам в землю, мутная водица. Напои и смягчи жаждущую материю, у которой мы в плену. Все вздохнули с облегчением: трава, я, земля - мы все. Так нам хорошо!

Шумный ливень перестал, будто по команде.

Земля засияла серебристыми испарениями, в кустах запел дрозд: заливается как сумасшедший. Нам тоже хочется петь, но пока что мы выходим без шляпы на улицу - подышать свежей искрящейся влагой воздуха и земли.

- Славно спрыснуло, - говорим мы.

- Славно, да мало. Надо бы еще.

- Надо бы, - отвечаем мы. - Но и это была благодать.

Через полчаса - опять дождь; падает длинными тонкими нитями. Настоящий, тихий, добрый дождь.

Беззвучный, широкий, урожайный. Уже не стремительный, хлещущий ливень, а чуть шелестящий, воздушный мирный дождик. Из твоих капель, тихая роса, ни одна не пропадет зря. Но тучи разошлись, и тонких нитей коснулись лучи солнца; нити разрываются, дождь проходит, и земля дышит теплой влагой.

- Вот это был настоящий майский дождь, - восторгаемся мы.-Теперь зелень славно распустятся.

- Еще чуть-чуть попрыскало бы - и довольно...

Солнце совсем овладело землей; от мокрой почвы подымаются знойные пары; тяжело дышать; душно, как в парнике. В одном углу небосклона снова темнеет, зной сильней, несколько тяжелых капель падает на землю, и откуда-то с другой стороны повеял ветер, напоенный дождевым холодком. В проволглом воздухе размаривает, как в горячей ванне. Вдыхаешь капли воды, шлепаешь по лужам, смотришь, как на небе собираются белые и серые клубы паров. Словно весь мир хочет тепло и мягко растаять в майском дожде.

- Надо бы еще дождичка, - говорим мы.

ИЮНЬ САДОВОДА

Июнь - главная пора сенокоса. Но, поскольку речь идет о нас, городских садоводах, пожалуйста, не воображайте, что мы в одно росистое утро, наклепав косу и расстегнувши на груди рубаху, пошли косить могучими свистящими взмахами искристую траву, распевая при этом народные песни. У нас это выглядит не совсем так. Прежде всего мы, садоводы, желаем иметь английский газон, зеленый, как бильярд, и густой, будто плотный ковер, газон безупречный, ничем не запятнанный, дерн мягкий, как бархат, лужок ровный, как стол. И вот еще весной мы замечаем, что этот английский газон состоит весь из каких-то лысин, одуванчиков, головок клевера, глины, мха да нескольких сухих, пожелтелых кустиков травы. Сначала надо это выполоть; мы садимся на корточки и выдергиваем весь негодный сорняк, оставляя за спиной землю, пустую, вытоптанную и до того голую, словно на ней плясали каменщики или целое стадо зебр. Потом заливаем все это водой и предоставляем ему трескаться на солнце; а затем решаем, что надо бы всетаки выкосить.

Неопытный садовод, приняв такое решение, отправляется на ближайшую окраину, и на общипанной, голой меже находит там старуху с тощей козой, объедающей куст боярышника или сетку вокруг теннисной площадки.

- Бабушка,- приветливо говорит садовод, -не надо ли вам отличной травки для вашей козочки? У меня можно накосить сколько угодно.

- А сколько заплатите? - спрашивает старушка после некоторого раздумья.

- Двадцать крон,отвечает садовод и возвращается домой - ждать старушку с козой и серпом. Но старушка не приходит.

Тогда садовод покупает серп, брусок и объявляет, что больше не станет никого просить, а сожнет всю траву сам. Но то ли серп слишком тупой, то ли трава в городе слишком жесткая, то ли еще что - только серп ее не берет. Приходится взять каждую травинку за кончик и, потянув изо всех сил, полоснуть внизу серпом, причем ио большей части вырываешь ее с корешком. С помощью обыкновенных ножниц дело идет гораздо быстрей. Когда садовод, наконец, по мере сил выстриг, обкарнал и выщипал место, предназначенное для газона, у него набралась небольшая копенка сена. И вот он опять идет искать старушку с козой.

- Бабушка, - говорит он медовым голосом, - не возьмете ли вы у меня корзину сена для вашей козочки? Сено хорошее, чистое...

- А сколько вы мне заплатите?-спрашивает старушка после долгого размышления.

- Десять крон, - объявляет садовод и бежит домой- ждать, когда старушка придет за сеном. Просто жалко ведь выбрасывать такое прекрасное сено!

В конце концов сено соглашается вывезти мусорщик, но требует за это крону.

- Понимаете, хозяин: не имеем мы права такие вещи на телегу брать...

Более опытный садовод сразу покупает себе косилку. Это такая штука на колесиках, тарахтит, как пулемет, и когда водишь ею по траве, стебелечки так и летят. Доложу вам: ну, просто одно удовольствие.

Стоит такой машинке появиться в доме, как все члены семьи - от деда до внука - начинают спорить, кому косить. Ведь как славно!

Знай себе стрекочет да режет буйную траву...

- Погодитe, - говорит садовод, - я вам покажу, как этo делается.

И давай возить ею по газону с торжественным видом механика и пахаря одновременно.

- Дай теперь мне, - пристает другой член семьи.

- Еще разок пройдусь, - отстаивает свои права садовод и двигается дальше, стрекочет и косит так, что трава летит во все стороны.

Это - первый, торжественный сенокос!

- Послушай, - говорит через некоторое время садовод другому члену семьи. - Ты не хочешь взять машинку и немножко покосить? Очень приятная работа.

- Я знаю, - отвечает тот без энтузиазма. - Да мне сегодня некогда.

Как известно, пора сенокоса - период гроз. Вот уже несколько дней, как многие признаки на небе и на земле говорят о надвигающейся грозе! Жара нестерпимая, какая-то яростная, земля трескается, собаки пахнут псиной; хозяин озабоченно поглядывает на небо и думает: "Пора бы дождю!" После этого появляются так называемые зловещие тучи, и бешеный вихрь, поднявшись, гонит перед собой пыль, шляпы, сорванные листья. Тут садовод с развевающимися волосами кидается в сад - не для того, чтобы, подобно романтическому поэту, вступить в единоборство со стихиями, а для того, чтобы привязать все, что треплет ветер, убрать инструменты, стулья и вообще принять меры предосторожности против стихийного бедствия.

Пока он безуспешно пытается подвязать стебли дельфиниума, падают первые крупные жаркие капли, на минуту спирает дыхание и - трах! Вслед за ударом грома хлынул проливень.

Садовод бежит к дому и, остановившись на крыльце, с огорчением наблюдает, как мечется сад под ударами вихря и дождя. И в самую страшную минуту кидается, как герой, спасающий тонущего ребенка, - подвязать надломленную лилию. Господи, сколько воды! А тут еще зашуршали градины: прыгают по земле, уносятся мутными водяными потоками. И в сердце садовода тревога о клумбах вступает в борьбу с тем тайным восторгом, который вызывают в нас великие стихийные явления. Но вот гром становится глуше, бурный ливень сменяется холодным дождем, который тоже постепенно редеет. Садовод выбегает в прохладный сад, с отчаянием смотрит на занесенный песком газон, на поломанные ирисы и смятые куртины и, услышав первый свист дрозда, кричит через забор соседу:

- Хелло! Как жалко, что дождь перестал. Деревьям этого мало.

На другой день газеты сообщают о катастрофической грозе, нанесшей страшный вред посевам, но ничего не пишут об ущербе, причиненном, в частности, лилиям, или о том, что Papaver orientate[мак (лат.).] особенно пострадал. Нас, садоводов, всегда затирают.

Если б от этого был какой-нибудь прок, садовод ежедневно молился бы, став на колени:

"Господи боже, сделай так, чтобы каждую ночь - примерно с полуночи до трех часов утра - шел дождь, но только, знаешь, тихий, теплый, чтобы влага хорошо впитывалась. Но да не падает он на смолку, торицы, девятильник, лаванду и прочие, которые тебе в твоей бесконечной премудрости известны, как растения сухолюбивые... если нужно, могу составить сггисочек. И да светит солнце целый день, но не на все, например, не на таволгу или, скажем, на горечавку, богулку и рододендрон,- и не слишком сильно. И да будет вдоволь росы и мало ветру, много дождевых червей, а тлей и улиток да не будет совсем, так же, как росы мучнистой. И да прольется раз в неделю с небес разбавленная навозная жижа и просыпется помет голубиный. Аминь".

Ибо знайте: именно так было в райском саду, Иначе там ничего бы не выросло, что вы!

Но раз я уж заговорил о тлях, прибавлю, что именно в июне их и надо истреблять. Для этого существуют разные порошки, препараты, настойки, экстракты, отвары и окуривания, мышьяк, табак, деготь и другие яды, которые садовод испытывает поочередно, как только заметит, что на его розочках не на шутку расплодились жирные зеленые тли. Если вы будете применять эти средства с надлежащей осторожностью и в соответствующих количествах, то увидите, что ваши розы от этой травли не пострадают, разве что вы нечаянно сожжете листок или бутон. Что же касается тлей, то они во время этой операции прямо благоденствуют, густо покрывая, словно бисером, все веточки роз. Тогда можно с громкими криками отвращения давить их на ветках одну за другой. Вот каким способом истребляют тлей. Но от садовода долго еще после этого .разит табачным настоем и дегтем.

ОБ ОГОРОДНИКАХ

Конечно, найдутся люди, которые, читая эти поучительные заметки, раздраженно скажут: - Что же это такое! Он распространяется о каждом несъедобном кустике, а ни словом не обмолвится ни о моркови, огурцах, кольраби, ни о брауншвейгской или цветной капусте, ни о луке репчатом и порее, ни о редисе или хоть сельдерее, зеленом луке и петрушке, не говоря уже о славной кочанной капусте. Какой же он садовод, если из высокомерия или по невежеству обходит молчанием самое замечательное, что только можно вырастить, - например, вот такую чудесную грядку салата?

На этот упрек отвечу, что на одном из многочисленных этапов своего жизненного пути я тоже завел несколько грядок моркови, капусты, салата и кольраби; сделал я это, в сущности, под влиянием романтических побуждений, желая испытать иллюзию фермерской жизни. Вскоре обнаружилось, что я обязан каждый день съедать по сто двадцать редисок, так как больше никто в доме их есть не хотел. Через неделю я утопал в капусте, а затем наступила оргия кольраби, твердой, как дерево. Бывали такие недели, когда я вынужден был по три раза в день жевать салат, только чтоб его не выбрасывать. Я ни в какой мере не хочу портить удовольствие огородникам; но пускай они сами едят то, что наплодили. Если б меня заставили пожирать свои розы или закусывать ландышами, то я, наверно, потерял бы к ним подлинное уважение. Козел может стать садоводом, но садоводу трудно стать козлом, чтобы общипывать свой сад.

К тому же у нас, садоводов, и без того много врагов: воробьи и дрозды, дети, улитки, уховертки и тли.

Спрашивается, с какой стати затевать нам еще войну с гусеницами? Или натравливать на себя бабочек боярышниц?

Каждый обыватель хоть раз в жизни мечтает о том, что он сделал бы, если бы стал на один день повелителем. Что касается меня, я наладил бы, организовал и отменил за один день тысячу вещей. В частности, издал бы, так сказать. Малиновый Эдикт. Это был бы запрет всем садоводам, под угрозой отсечения правой руки, сажать малину возле изгородей. Ну скажите пожалуйста, почему ваш сосед должен мириться с тем, что посреди его рододендронов вдруг вылезут неистребимые побеги малинника из вашего сада? Малина расползается под землей на целые метры во все стороны; ни забор, ни стена, ни канава, ни даже колючая проволока, ни запретительная надпись для нее не помеха. Выставит свой прут посреди ваших гвоздик или пупавок -и подите разговаривайте с ней! Чтоб все ваши малиновые плодники побила тля! Чтобы малиновым побегам прорасти в вашей постели! Чтоб у вас бородавки выросли с крупную малину! Во всяком случае, если вы честный, порядочный садовод, не сажайте у изгородей малины, рдеста, подсолнечников и прочих растений, попирающих, если можно так выразиться, частнособственнические права вашего соседа.

А уж если вы хотите его порадовать, посадите у своей изгороди дыни. В моей практике был случай, когда ко мне в сад пробралась из соседнего сада такая огромная, такая циклопическая, рекордная дыня, что множество журналистов, поэтов и даже университетских профессоров просто руками разводили, не понимая, как этот гигантский плод сумел протиснуться между жердями изгороди. Через некоторое время означенная дыня приобрела такой бесстыдный вид, что мы в наказание срезали ее и съели.

ИЮЛЬ САДОВОДА

Согласно каноническому правилу в июле садовод производит прививку роз. Обычно это делается так; берут шиповник, дичок, .то есть подвой, к которому будут делать прививку.

Потом - огромное количество лыка; наконец, садовый нож. Приготовив все это, садовод пробует пальцем остроту ножа: если нож достаточно остер, он порежет палец, оставив на нем кровоточащую ранку, похожую на разинутый красный рот. Палец обвязывается многометровым бинтом, благодаря чему превращается в крупный, толстый бутон. Это и есть прививка розы. Если нет под рукой шиповника, можно вышеописанный разрез пальца производить по иным поводам, как то: приготовление отводков, срезание лишних побегов либо увядших стеблей, подстригание кустов и т. п.

Покончив таким манером с прививкой роз, садовод уже думает о необходимости нового рыхления слежавшейся и спекшейся земли клумб. Это делается шесть раз в год, причем каждый раз садовод удаляет невероятное количество камней и всякого мусора.

Очевидно, камни эти вылупляются из каких-то семян или яичек, либо непрерывно выступают из таинственных недр земных; может быть, они представляют собой нечто вроде выпота земли. Садовая или культурная почва, так называемый гумус или перегной, состоит, как правило, из определенных ингредиентов, а именно: земли, навоза, прелых листьев, торфа, камней, осколков поллитровых бутылок, разбитых мисок, гвоздей, проволоки, костей, гуситских стрел, станиоля из-под шоколада, кирпичей, старых монет, старых курительных трубок, битого оконного стекла, зеркал, старых табличек с названиями растений, алюминиевой посуды, веревок, пуговиц, подметок, собачьего помета, углей, горшечных ручек, рукомойников, тряпок, пузырьков, скрипичных грифов, бидонов, пряжек, подков, консервных банок, изоляторов, обрывков газет и бесчисленного множества других элементов, добываемых озадаченным садоводом при каждом рыхлении его собственных клумб. Может случиться, что он как-нибудь вытащит из-под своих тюльпанов американскую печку, гробницу Атиллы или Сивиллины книги: в культурном слое можно найти что угодно.

Но главная июльская забота - это поливка и опрыскивание сада. Если садовод пользуется при этом лейкой, он отсчитывает лейки, как автомобилист - километры.

- Уф! - восклицает он с гордостью рекордсмена.-Сегодня перетаскал сорок пять леек.

Если бы вы знали, какое это наслаждение, когда холодная вода, журча, струится на сухую, как порох, землю, когда она искрится в вечерних сумерках на прибитых цветах и листьях; когда весь сад тихо, с облегчением вздыхает, словно истомленный жаждой путник...

- А-а-ах! - говорит путник, отирая пену с усов. - Как страшно хотелось пить. Еще кружечку, хозяин!

И садовод бежит наполнить еше лейку, чтоб утолить эту июльскую жажду.

Но при помощи колонки и шланга поливка производится быстрей и, так сказать, в крупном масштабе. За сравнительно короткий срок мы опрыскиваем не только клумбы, но и газон, прихватив семью соседа, которая пьет чай у себя в саду, прохожих на улице, внутренность дома, всех своих домочадцев, а больше всего - самих себя.

Струя из шланга бьет с удивительной силой, почти как пулемет; ею можно в одну минуту сделать в земле вымоину, скосить многолетники и сбить листву с деревьев. А направив струю против ветра, вы примете великолепный душ: вас промочит насквозь, как в настоящей водолечебнице. Для шланга первое удовольствие - продырявиться где-нибудь посредине, где вы меньше всего ожидаете; и вы стоите, словно какой-то водяной бог, в окружении прыскающих фонтанчиков, с длинной водяной змеей, свернувшейся у ваших ног. Внушительное зрелище! Вымокнув как следует, вы с удовлетворением объявляете, что сад получил свою порцию, и отправляетесь сушиться.

Но не успел ваш сад сказать "уф!", как в мгновение ока уже выпил все ваши водометы и опять сух, опять жаждет, как прежде.

Немецкая философия утверждает, что грубая действительность - это всего-навсего то, что есть, тогда как высший, нравственный мир представляет собой "das Sein-Sollende", то есть то, что должно быть. Так вот, садовод, особенно в июле, всецело признает существование этого высшего мира, так как прекрасно знает, что должно быть.

"Должно бы дождику быть", - формулирует он эту мысль доступными ему средствами выражения.

Обычно происходит следующее: когда так называемые животворные солнечные лучи догонят ртутный столб до пятидесяти с лишним по Цельсию; когда трава сгорит, листья на куртинах высохнут и ветви деревьев вяло поникнут от зноя и жажды; когда земля потрескается, спечется в камень или рассыплется горячей пылью, тут, как правило

1) лопается шланг, и поливать невозможно;

2) что-то происходит с насосом, вода совсем перестает течь, и вам, как говорится, - труба; горячая, раскаленная труба!

В такое время напрасно поливает садовод землю своим потом. Представьте себе, как бы ему пришлось потеть, для того чтобы полить, скажем, небольшой газон. Не помогут также ни ругань, ни брань, ни богохульства, ни яростное оплевывание, даже если с каждым плевком бежать в сад (дорога каждая капля влаги!). Тогда садовод обращает свои помыслы к высшему миру, фаталистически говоря:

- Должно бы дождику быть.

- Вы куда летом на дачу?

- Да сам не знаю, но дождику бы должно быть.

- А что вы скажете об отставке Энглиша[Энглиш Карел - министр финансов в нескольких правительствах буржуазной Чехословакии в 20-е годы]?

- Говорю: должно бы дождю быть.

Господи, и ведь представить себе только, какие чудесные дожди бывают в ноябре; четыре дня, пять, шесть дней подряд шумят холодные дождевые струи; сыро, пасмурно; башмаки промокли, под ногами чавкает грязь, чувствуешь, что прозяб до костей...

- Говорю вам: должно бы быть дождю.

Розы и флоксы, элениум и кореопсис, ночная красавица, гладиолусы, колокольчики, и борец, и девясил, и багульник, и поповник, - слава богу, довольно еще всяких цветов и в этих трудных условиях. То и дело одно цветет, другое отцветает; то и дело обстригай увядшие стебли с ворчаньем (обращаясь всегда к цветку, не к себе): - Вот и тебе аминь!

Посмотрите: эти цветы - прямо как женщины.

Прекрасные, юные, глаз не оторвешь; глядишь - не наглядишься на всю эту красоту; и всегда что-нибудь да ускользнет: ведь нет такой красоты, которой можно было бы насладиться досыта. Но начав отцветать, они как-то перестают следить за собой (я имею в виду цветы) и становятся, грубо говоря, какими-то неряхами. Как жаль, моя красавица (я имею в виду цветок), как жаль, что время так бежит... Красота исчезает, только садовод остается.

Осень садовода начинается уже в марте: первыми отцветают подснежники.

ГЛАВА БОТАНИЧЕСКАЯ

Как известно, существует флора ледниковая и степная, арктическая, понтийская, средиземноморская, субтропическая, болотная и т. д., и т. п., причем все эти виды растительности различаются либо по своему происхождению, либо по области распространения и буйного произрастания.

Так вот, начав в той или иной мере заниматься ботаникой, вы замечаете, что для кафе характерна одна растительность, а, скажем, для колбасных другая; что одни виды и роды лучше растут на железнодорожных вокзалах, а другие - у обходчиков.

Быть может, тщательный сравнительный анализ обнаружил бы, что на окнах у католиков успешно культивируется не та растительность, что у людей неверующих и прогрессистов, что в витринах галантерейных лавчонок пышно цветут одни лишь искусственные цветы и т. д. Но, поскольку ботаническая топография пока что, как говорится, в пеленках, назовем несколько наиболее резко обозначившихся характерных ботанических групп:

1. Флора вокзальная включает два подкласса: насаждения перронные и сад начальника. На перронах, обычно подвешенные в корзинах, но иногда также расставленные на карнизах и окнах вокзального здания, особенно хорошо удаются острожки, затем'-лобелия, пеларгония, петуния и бегония; на больших вокзалах иногда и драцена. Вокзальная флора отличается исключительно обильным и ярким цветением.

Сад начальника в ботаническом отношении менее интересен: там встречаются розы, незабудки, анютины глазки, лобелии, жимолость и другие, социологически мало отличные друг от друга сорта.

2. Флора железнодорожная произрастает в садиках путевых обходчиков. К ней относится просвирник или мальва, подсолнечник, затем тропеолум, вьющиеся розы, георгины, - иногда также астры. Как мы видим, это по большей части растения, выглядывающие ьз-за забора, возможно, с той целью, чтобы доставить удовольствие проезжающему машинисту... Дикая железнодорожная флора растет на железнодорожных насыпях; состоит она главным образом из девясила, антирринума, коровяка, пупавки, медуницы, богородицыной травки и некоторых других железнодорожных видов.

3. Флора мясниковская растет в витринах мясных лавок, среди мясных вырезок, окороков, бараньих туш и колбас. Охватывает небольшое количество видов,в первую очередь аукубу, аспарагус Шпренгера; из кактусовых - цереус и эхинопс. У колбасников в цветочных горшках встречается также араукария, а иногда и первоцвет.

4. Флора гостиничная насчитывает два олеандра у входа и аспидистры на окнах; гостиницы, отпускающие так называемые домашние обеды, имеют на окнах также цинерарии; в ресторанах растут даже драцены, филодендроны, крупнолистная бегония, пестрые колеусы, латании, фикусы и вообще та растительность, которая в газетных заметках о балах иногда выразительно обозначается словами: "Эстрада утопала в пышной зелени тропических растений". В кафе хорошо принимаются только аспидистры. Зато на террасах кафе в изобилии произрастают лобелии, петунии, традесканции, а также лавр и плющ.

Насколько мне известно, никакие растения не прививаются у булочников, оружейников, в магазинах автомобилей и сельскохозяйственных машин, у торговцев скобяными изделиями, мехом, писчебумажными товарами, шляпами и у многих других мелких предпринимателей.

На окнах учреждений либо вовсе нет никакой растительности, либо одни красные и белые пеларгонии; вообще характер учрежденческой растительности зависит от вкусов и желания либо сторожа, либо начальника учреждения. Кроме того, решающую роль тут играет определенная традиция: в то время как полоса вдоль железных дорог отличается пышной и пестрой растительностью, близ почтовых и телеграфных станций не растет ровно ничего; муниципальные учреждения в смысле растительности богаче учреждений государственных, а среди последних налоговые представляют собой совершенную пустыню.

Особый ботанический класс составляет флора кладбищенская, а затем, разумеется, флора юбилейная, венчающая гипсовый бюст виновника торжества: к ней относятся олеандр, лавр, пальма и, на худой конец, аспидистра.

Что касается флоры оконной, то их две: бедная и богатая. Которая у бедных, та, обычно, лучше; кроме того, у богатых она, как правило, гибнет, пока хозяева на даче.

Мы далеко не исчерпали всего ботанического богатства разных зон растительности. Желательно было бы установить, какая категория людей культивирует фуксии и какая - страстоцвет; к какой профессии принадлежат любители кактусов и т. д. Возможно, что существует - либо возникнет особая флора коммунистическая или флора лидовой партии. Богатства мира неисчерпаемы: каждое ремесло, - да что я говорю,- каждая политическая партия могла бы иметь свою собственную флору.

АВГУСТ САДОВОДА

Обычно, август - такое время, когда любительсадовод покидает свой сад чудес и уезжает в отпуск.

Круглый год он, правда, настойчиво твердил, что никуда не поедет, что у него сад лучше всякой дачи и что он, садовод, не такой дурак и болван, чтобы трястись в поезде черт знает куда; но только наступило лето, как он срывается с места, оттого ли, что в нем проснулся инстинкт перелетных птиц, или из-за соседей: как бы чего не сказали. Едет он, конечно, с тяжелым сердцем, полный опасений и тревог за свой сад. И уезжает только после того, как найдет приятеля или родственника, которому на время можно доверить свое сокровище.

- Знаете, - говорит он, - теперь в саду все равно ничего делать не надо. Просто заглядывайте в него раз в три дня, и коли что не так, черкните мне открыточку: я приеду... Значит, буду на вас надеяться... Как я уже сказал, довольно пяти минут. Только взгляните одним глазом, и все.

И уезжает, препоручив свой сад доброму сердцу ближнего. На другой день ближний получает от него письмо:

"Забыл вам сказать, что сад нужно поливать каждый день, лучше всего в пять утра или в семь вечера. Это совсем просто: только привинтить шланг к колонке да попрыскать часок. Хвойные прошу поливать целиком и как можно обильней, также и газон. Если где увидите сорняк, выдергивайте. Это все".

На следующий день:

"Теперь страшно сухо: поэтому прошу вас, уделите каждому рододендрону лейки по две воды, дав ей предварительно согреться, каждому хвойному пять, а остальным деревьям - по четыре лейки. Те многолетники, которые цветут, требуют усиленной поливки; напишите мне, что именно зацвело. Отцветшие стебли надо обрезать! Было бы хорошо, если бы вы взрыхлили все клумбочки мотыгой: земле стало бы легче дышать. Если на розах появились тли, купите табачного настоя и опрыскивайте им эти розы по росе или после дождя. Больше пока ничего не надо делать".

На третий день:

"Я забыл вам сказать, что нужно выкосить газон. Машинкой вы это сделаете шутя, а где она пе возьмет, там подстригите ножницами. Но имейте в виду! После этой операции надо всю траву хорошенько прочесать граблями и пройтись по ней метлой! Иначе газон облысеет! И поливать его, как следует поливать!"

На четвертый день:

"Если бы вдруг разразилась гроза, прошу вас, сбегайте, посмотрите на мой сад. Сильный ливень может причинить иногда большой ущерб, и в таких случаях хорошо быть на месте. Если б на розах появился грибок, посыпайте их рано утром,по росе, серным цветом. Подвяжите высокие многолетники к подпоркам, чтобы ветер не поломал. Здесь великолепно, много грибов, отличное купанье. Не забывайте каждый день поливать ампелопсис возле дома: там сухое место. Соберите в мешочек семена Papaver nudicaule. Траву вы, наверно, уже скосили. Больше ничего не требуется. Только уничтожайте уховерток".

На пятый день: "Посылаю вам ящик с растениями, которые я выкопал здесь в лесу. Это разные кукушкины слезки, дикие лилии, полевой мак, грушовки, анемоны и др. Как только получите ящик, сейчас же откройте его, спрысните саженцы водой и посадите их куда-нибудь в тенистое место сада! Подложите им торфу и прелой листвы. Сейчас же посадить и три раза в день поливать! Пожалуйста, обрежьте лишние побеги на розах!"

На шестой день:

"Посылаю вам экспрессом корзину с полевыми цветами... Сейчас же высаживайте в грунт... Ночью вам надо бы сходить с фонариком в сад и уничтожить улиток. Хорошо бы выполоть дорожки. Надеюсь, надзор за моим садом не занимает у вас много времени и доставляет вам приятные минуты".

А в это время любезный ближний, в полном сознании своей ответственности, поливает, стрижет, рыхлит, полет и расхаживает по саду с присланными саженцами - в поисках, куда бы, черт побери, посадить их; весь в поту, облитый водой с головы до ног, он с ужасом видит: тут вянет куст, там поломались стебли, а здесь порыжел газон и вообще весь сад словно обожженный. И он проклинает мгновенье, когда взял на себя этот крест, и молит бога, чтоб уж скорей наступила осень.

Между тем владелец сада с тревогой думает о своих куртинах и газонах, плохо спит, сердится, что любезный ближний не присылает ежедневного рапорта о состоянии сада, считает дни, оставшиеся до конца отпуска, через день отправляет домой ящики с полевыми цветами и письма с дюжиной настойчивых указаний.

Вот, наконец, он вернулся. С чемоданами в руках кидается он прямо в сад и обводит его увлажненными глазами.

"Бездельник, болван, свинья! - с горечью думает он. - Во что он мне сад превратил".

- Спасибо, - сухо благодарит он ближнего.

Затем - воплощенный укор! - берет шланг и начинает поливать заброшенные куртины.

"Ну не идиот ли? - думает он. - Доверь что-нибудь подобному субъекту! Больше никогда в жизни не буду таким дураком и простофилей, чтобы уезжать на лето".

Что там полевые цветы! Фанатик садоводства уж как-нибудь выроет их из земли, чтоб внедрить в свой сад. Вот с другими объектами природы - беда.

"Черт возьми! - думает садовод, поглядывая на Маттерхорн или Герлаховку. - Как бы хорошо эту гору да ко мне в сад. И вот этот уголок девственного леса с лесными великанами, и эту просеку, и этот горный ручей, или лучше вон то озеро. Этот мягкий луг тоже неплохо выглядел бы в моем саду. И еще бы кусочек морского берега! И те развалины готического монастыря недурно бы ко мне перенести. И еще бы вон ту тысячелетнюю липу. А этот античный фонтанчик как пришелся бы ко двору! Потом хорошо бы стадо оленей, или какую-нибудь там серну, или хоть вот такую аллею вековых тополей, и вон ту скалу, и ту реку, и ту дубовую рощу, или этот голубовато-белый водопад, или хоть вон ту тихую зеленую долину..."

Если бы можно было заключать договора с дьяволом, чтобы тот исполнял все желания садовода, последний продал бы ему свою душу. Только дьяволу, бедняге, дорого бы это обошлось.

"Негодяй, - сказал бы он в конце концов, - чем мне так с тобой мучиться, отправляйся-ка лучше на небо... Только там тебе и место..."

И, злобно махая хвостом, сбивая головки ромашек, ушел бы восвояси, покинув садовода с его бесконечными, непомерными требованиями.

Прошу иметь в виду, что я говорю о подлинных любителях садоводства, а не о каких-нибудь плодоводах и огородниках. Пускай плодовод восторгается своими яблочками да грушками, пускай огородник радуется сверхъестественным размерам своих кольраби, тыкв и сельдереев: настоящий садовод всем существом своим чувствует, что август, как ни говори, - время поворотное. Что ни цветет, то вот-вот станет отцветать. Будет еще период осенних астр и хризантем, а затем прости-прощай! Нет, нет, еще ты, свежий флокс, цветок, излюбленный священниками, ты, золотой печеночник и золотень, золотая рудбекия, золотой гарпалиум, золотой солнцецвет: мы с вами еше не сдаемся, - какое там! Весна - круглый год, вся жизнь - молодость. Всегда чему-нибудь да время цвести. Только так говорится: "Осень!" А мы в это время цветем на иной лад, растем под землей, зачинаем новые побеги. И все время есть дело. Только те, кто сидит сложа руки, говорят, будто повернуло на плохое. Но все, что цветет и плодоносит, даже в ноябре знать ничего не хочет об осени: для него есть только красное лето; осень - не время упадка: это пора распускания почек. Осенняя астра, милый человек! Год такой длинный, что конца ему нету.

О ЛЮБИТЕЛЯХ КАКТУСОВ

Я называю их сектантами; не из-за того пыла, с каким они ухаживают за кактусами: этот образ действий можно назвать страстью, чудачеством, манией. Но суть сектантства не в пылкой деятельности, а в пылкой вере. Есть любители кактусов, верящие в толченый мрамор; есть другие, верящие в толченый кирпич; наконец третьи, верящие в древесный уголь.

Одни признают поливку, тогда как другие ее отвергают. Существуют некие глубочайшие тайны Настоящего Кактусового Грунта, которых ни один любитель кактусов вам не выдаст, хоть четвертуйте. Все эти секты, организации, ордена, согласия, школы, ложи, так же как одиночные, дикие любители кактусов или отшельники, будут вам клясться, что только с помощью своего Метода они достигли столь замечательных результатов. Видите вот этот Echinocactus Miriostigma? Так я скажу вам по секрету: его нельзя поливать, надо только опрыскивать. Да-с.

- Как так? - воскликнет другой любитель. - Где это слыхано, чтобы Echinocactus Miriostigma вдруг опрыскивать? Чтобы застудить ему макушку? Нет, сударь. Если вы не хотите, чтобы Echinocactus попросту сгнил, вы должны увлажнять его только одним способом: раз в неделю ставить его прямо в горшке в тепловатую воду - 23,789° Цельсия. И будет он у вас расти как капуста.

- Господи боже! - всплеснет руками третий кактусовод. - Послушайте только этого убийцу! Если вы станете мочить цветочный горшок, сударь, он у вас покроется зеленой плесенью, земля в нем закиснет, и вы сядете в лужу, да в преогромную. Кроме того, у вашего Echinocactus'a Miriostigma начнется загнивание корней. Если вы не хотите, чтоб у вас земля закисала, надо поливать ее через день дистиллированной водой, с таким расчетом, чтобы на кубический сантиметр земли приходилось 0,11 НИ граммов воды, ровно на полградуса более теплой, чем воздух.

Тут все трое начинают кричать одновременно, убеждая друг друга кулаками, зубами, копытами и когтями. Но, как уж повелось, истину даже таким способом установить не удается.

Нужно, однако, признать, что столь горячее отношение к кактусам вполне понятно - хотя бы потому, что они таинственны. Роза прекрасна, но не таинственна. К таинственным растениям принадлежат лилия, горечавка, золотой папоротник, древо познания, вообще все первобытные деревья, некоторые грибы, мандрагора, ятрышник, ледниковые цветы, ядовитые и лекарственные травы, кувшинки, мезембриантемум и кактусы. В чем их таинственность заключается, не сумею вам объяснить: чтобы эту таинственность обнаружить и преклониться перед ней, надо просто признать ее фактом. Кактусы имеют форму морского ежа, огурца, тыквы, подсвечника, кувшина, квадратной шапочки священника, змеиного гнезда; они бывают покрыты чешуей, сосками, вихрами, когтями, бородавками, штыками, ятаганами и звездами; бывают приземистые и вытянутые вверх, ощетиненные, как полк копейщиков, колючие, как эскадрон с саблями наголо, тугие, одеревеневшие и сморщенные, покрытые сыпью, бородатые, мрачные, хмурые, усеянные пеньками, как просека, плетеные, как корзинка, похожие на опухоли, на зверей, на оружие; это самые мужеподобные из всех трав, сеющих семя по роду своему и созданных в день третий. ("Какую я сделал глупость!" - воскликнул потом Создатель, удивившись своему созданию.) Вы можете любить их, но не прикасайтесь к ним бесцеремонно, не целуйте их и не прижимайте к груди: они не терпят фамильярности и какого бы то ни было панибратства. Они тверды, как камень, вооружены до зубов, полны решимости не даваться в руки: проходи, бледнолицый, а то буду стрелять! Небольшая коллекция кактусов похожа на лагерь воинственных эльфов. Отрубите любому из этих воинов голову или руку, из нее вырастет новый, грозящий мечом и кинжалом боец.

Жизнь - сражение.

Но бывают таинственные периоды, когда этот строптивый упрямец и недотрога как бы впадает в забытье и мечтательность. Тогда из него вырывается среди поднятого оружия большой, сияющий, молитвенно воздетый ввысь цветок. Это - великая милость, событие небывалое, совершающееся далеко ке с каждым. Уверяю вас, материнская гордость- ничто в сравнении с высокомерием и кичливостью кактусовода, у которого зацвел кактус.

СЕНТЯБРЬ САДОВОДА

По-своему - с садоводческой точки зрения - сентябрь благодарный, замечательный месяц, И не только потому, что в сентябре цветут золотень, астры осенние и хризантема индийская, не только благодаря вам, тяжелые, ошеломляющие георгины. Знайте, неверные: сентябрь - золотая пора для всего, что цветет дважды: это месяц вторичного цветения; месяц созревания винограда. Вот таинственные преимущества сентября, полные глубокого смысла. Но самое главное - это тот месяц, когда снова раскрывается земля, так что можно опять сажать! Пора укладывать в землю то, что должна застать в ней весна. Опять для любителей-садоводов основание бегать по питомникам, осматривать их культуры и выбирать себе сокровища для новой весны. Кроме того, это - возможность задержаться на минутку в годовом круговороте у ваших постоянных наставников и отдать им дань восхищения.

Крупный садовод или владелец питомника - обычно человек непьющий, некурящий, словом - добродетельный. История не числит за ним ни чудовищных злодейств, ни военных или политических заслуг.

Имя его иногда увековечивается каким-нибудь новым сортом роз, георгин или яблок; этой славой - по большей части анонимной или скрытой другим именем-он и довольствуется. Благодаря капризу природы это, как правило, человек дородный, можно сказать массивный; может быть, природа имеет при этом в виду создать контраст к нежной, филигранной прелести цветов; или же берет за образец фигуру Кибелы[Кибела - в античной мифологии - мать богов, "великая мать"; изображалась в виде пышнотелой матроны.], чтобы подчеркнуть его плодовитость. В самом деле, когда он роется пальцем в горшочках, кажется, будто он дает своим маленьким питомцам грудь.

Он относится с презрением к садовникам-архитекторам, которые, в свою очередь, считают владельцев питомника огородниками.

Имейте в виду: владельцы питомников считают свою работу не ремеслом, а наукой и искусством. И когда они называют конкурента хорошим коммерсантом, это звучит прямо убийственно. К владельцу питомника не заходят, как к торговцу воротничками или скобяным товаром: сказал, что хочешь купить, заплатил и пошел. К владельцу питомника ходят потолковать: осведомиться, как называется то-то и то-то; сообщить, что Hutchinsia, которую, вы у него прошлый год купили, выросла на диво; посетовать, что в нынешнем году у вас пострадала Мертенсия; и клянчить, чтоб он показал свои новинки. Надо еще продискутировать с ним вопрос о том, что лучше - "Рудольф Гете" или "Эмма Бедау" (это астрочки такие), а также выяснить, что предпочитает "Генциана Клузии" - ил или торф.

Исчерпав эти и многие другие темы, вы выбираете один новый Alyssum (господи, куда же я его посажу?), одну острожу взамен той, которую у вас побил грибок,и один горшочек, относительно которого вы никак не сойдетесь с хозяином питомника: что же в нем такое? Потратив таким образом несколько часов на полезную и благородную беседу, вы уплачиваете хозяину, хоть он и не коммерсант, пятьшесть крон - и дело с концом. И все же, о мучитель, вас садовод встречает куда с большим удовольствием, чем тех господ, что, примчавшись на машине и навоняв бензином, велят отобрать для них шестьдесят сортов "самых лучших цветов, но только чтоб высшей марки!"

Каждый владелец питомника божится, что у него в саду почва очень плохая, что он ее не удобряет, не поливает и даже не укрывает на зиму; видимо, он хочет этим сказать, что цветы его так хорошо растут просто из симпатии к нему. И в этом есть доля истины: занимаясь питомником, надо иметь легкую руку или как бы благодать свыше. Ему, садоводу-профессионалу, достаточно воткнуть в землю палку - у него вырастет любой цветок, з то время как мы, непосвященные, возимся с семенами, размачиваем их, дышим на них, подкармливаем их костной либо детской мучкой - и в конце концов все это у нас какимто образом засыхает и гибнет. Мне кажется, тут какое-то колдовство, все равно как в охоте'и в медицине.

Заветная мечта каждого страстного садовода - вывести новый вид. Господи, если б у меня вдруг выросла желтая незабудка, или голубой, как незабудка, мак, или белая горечавка... Что из того, что голубая красивей? Все равно: ведь белой-то еще не было. И потом, видите ли, даже в. цветах человек немножко шовинист: если бы какая-нибудь чешская роза одержала в мировом масштабе верх над американской "Индепенденс-дэй" или французской "Эррио", мы лопнули бы от гордости и сошли бы с ума от радости.

От души советую вам: если у вас в саду есть неровность или уступ, устройте горку. Прежде всего, очень красиво, когда такая горка покроется подушками камнеломки, торички, торицы, резухи и других великолепных горных цветов. Во-вторых, самое сооружение горки - превосходное, увлекательное занятие. Человек, устраивая горку, чувствует себя циклопом, громоздящим, так сказать, со стихийной силой глыбу на глыбу, создающим вершины и долины, переносящим с места на место горы и утверждающим утесы. Когда же он, с ломотой в пояснице, завершит свое гигантское предприятие, то обнаружит, что дело рук его не совсем похоже на ту романтическую горную страну, которая возникла в его воображении, а скорей напоминает кучку щебня и камней. Но не огорчайтесь: через год весь этот камень превратится в великолепнейшую клумбу, сверкающую мелкими цветочками и покрытую чудеснейшими подушками цветов. И велика будет радость ваша. Говорю вам, устраивайте горку.

Да, отрицать не приходится: наступила осень.

Об этом говорят астры и хризантемы: эти осенние цветы цветут сейчас с исключительной силой и пышностью. Без особенных претензий, цветы как цветы, но зато сколько их! Уверяю вас, этот поздний расцвет - более пылок и могуч, чем суетливые, легкомысленные проказы молодой весны. В нем - разум и солидность зрелого человека: уж если цвести, так основательно; иметь вдоволь меду, чтобы прилетели пчелки. Что значит какой-то опавший лист перед этим богатым осенним расцветом? Разве вы не видите, что нет никакой усталости?

ПОЧВА

Моя покойная матушка в молодости, раскладывая карты для гаданья, шептала: "Так... что у меня на сердце? А что в ногах?"

Тогда я никак не мог постичь ее интереса к тому, что у нее под ногами. И только через много-много лет сам заинтересовался этим, обнаружив, что под ногами у меня земля.

Человек, в сущности, совершенно не думает о том, что у него под ногами. Всегда мчится, как бешеный, и - самое большее - взглянет, как прекрасны облака у него над головой, или горизонт вдали, или чудесные синие горы. И ни разу не поглядит себе под ноги, не похвалит: какая прекрасная почва! Надо иметь садик величиной с ладонь, надо иметь хоть одну клумбочку, чтобы познать, что у тебя под ногами. Тогда, голубчик, ты понял бы, что облака не так разнообразны, прекрасны и грозны, как земля, по которой ты ходишь.

Тогда научился бы различать почву кислую, вязкую, глинистую, холодную, каменистую, засоренную. Тогда узнал бы, что персть бывает воздушная, как пирог, теплая, легкая, вкусная, как хлеб, и назвал бы ее прекрасной, как называешь женщин или облака. Тогда испытал бы особенное чувственное наслажденье, видя, как твоя трость уходит на целый локоть в рыхлую, рассыпчатую почву, или сжимая в горсти комок, чтоб ощутить ее воздушное и влажное тепло.

А если ты не поймешь этой своеобразной красоты,пускай судьба в наказание подарит тебе несколько квадратных сажен глины, твердой как олово, глины, лежащей толстым слоем, глины материковой, от которой несет холодом, которая прогибается под заступом, будто жевательная резинка, спекается на солнце и закисает в тени; глины злой, неуступчивой, мазкой, печной глины, скользкой, как змея, и сухой, как кирпич, плотной, как жесть, и тяжелой, как свинец. Вот и рви ее киркой, режь заступом, бей молотком, переворачивай, обрабатывай, изрыгая проклятия и жалуясь на судьбу. Тогда поймешь, что такое вражда и коварство бесплодной, мертвой материи, нипочем не желающей стать почвой для всходов жизни. Уяснишь, в какой страшной борьбе, пядь за пядью, отвоевывала себе место под солнцем жизнь, в любой ее форме - от растительности до человека.

И еще ты узнаешь, что земле надо давать больше, чем берешь у нее; нужно обработать ее щелочью, насытить известью, согреть теплым навозом, пересыпать легкой золой, напоить воздухом и солнцем. Тогда начнет распадаться и дробиться спекшаяся глина, словно тихонько дыша; начнет с удивительной готовностью мягко поддаваться она заступу; станет на ощупь теплой, благодарной. Она укрощена. Уверяю вас, укротить несколько квадратных сажен земли - огромная победа. Вот она лежит, трудолюбивая, рассыпчатая, влажная; хочется всю ее раскрошить, размять пальцами, чтобы удостовериться в своей победе. И уж не думаешь о том, что на ней сеять. Разве само по себе не прекрасное зрелище - эта темная, воздушная земля? Не прекрасней ли она, чем какая-то клумба с анютиными глазками или грядка с морковью? Ты почти ревнуешь к растительности, завладевающей благородным плодом человеческих усилий, который носит название персти.

Теперь ты уже не будешь ходить по земле, не зная, что у тебя под ногами. Будешь ощупывать рукой и тростью каждую кучку праха, каждый участок поля, как другие рассматривают звезды, людей, фиалки.

Будешь таять от восторга над черной перстью, влюбленно сжимать нежное лесное листье, взвешивать в руке плотную дернину и легкий торф. Будешь восклицать, мой милый: "Ах, вот этого бы мне хоть вагон!

И еще, черт возьми, возик такого бы листья тоже неплохо; а сверху присыпать бы таким вот перегноем да прихватить этих коровьих лепешек; и чуточку вот этого речного песку; и несколько тачек гнилья от этого трухлявого пня; и потом немного ила из ручья; да и эта дорожная грязь тоже не повредила бы. И еще какого-нибудь фосфату, и роговых опилков. А как подошла бы мне эта прекрасная пахотная земля, господи!" Бывают почвы жирные, как свиное сало, легкие, как пух, рассыпчатые, как торт, светлые и темные, сухие и сочные; это все - многообразные и благородные разновидности красоты. Напротив, гнусно и противно все липкое, комковатое, мокрое, вязкое, холодное, бесплодное, данное человеку для того, чтобы он проклинал мертвую материю; все это так же противно, как холод, черствость и злоба человеческих душ.

ОКТЯБРЬ САДОВОДА

Говорят - октябрь; говорят - в это время природа укладывается спать. Но садовод лучше знает; садовод скажет вам, что октябрь - очень хороший месяц, не хуже апреля. К вашему сведению, октябрь - первый весенний месяц, месяц подземного зарождения и прорастания, скрытого набухания почек; попробуйте, запустите пятерню в землю: вы найдете проклюнувшиеся ростки толщиной в палец, и хрупкие побеги, и жаждущие корни-да, да, уже весна. Выходи, садовод, начинай посадки (только будь осторожен, не повреди заступом проросшую луковицу нарцисса).

Итак, из всех месяцев именно октябрь - месяц посадок и пересадок. Ранней весной стоит садовод над своей клумбой, где там и сям уже начинают высовываться острия почек, и размышляет:

"Тут у меня немного голо и пусто: надо будет чего-нибудь посадить".

Примерно через месяц опять стоит он над этой самой клумбой, где успели уже взойти двухметровые хвосты дельфиниума, джунгли поповника, дебри колокольчиков и черт его знает чего еще, и размышляет:

"Туг у меня немножко чересчур разрослось. Гущина какая! Придечся малость того... сделать прореживание и рассадить".

В октябре он стоит над той же клумбой, из которой там и сям торчит желтый лист или голый стебель, и размышляет:

"Тут у меня немножко голо и пусто. Подсаж-ка я чего-нибудь: ну, скажем, шесть флоксов или какую-нибудь астру покрупней".

Сказано - сделано. Жизнь садовода полна перемен и активной деятельности.

Ворча, но втайне довольный, обнаруживает в октябре садовод в своем саду голые места.

"Черт возьми, - говорит он себе, - тут у меня, скорей всего, что-то завяло. Постой, надо это пустое место засадить. Например, золотенем или лучше цимицифугой. Правда, ее у меня еще нет. Но лучше всего - астильбу. А на осень хорошо бы сюда pyrethrum uliginosum. Да и камзичник на весну был бы неплох. Стоп, я посажу сюда монарду - Senset, либо "Кембридж Скарлет". Да й hemerocallis тоже подошел бы". После чего он в глубокой задумчивости идет в дом, вспоминая по дороге, что и морина - славная былинка, не говоря о кореопсисе; да и буквицей не следует пренебрегать. Потом ои поспешно выписывает в каком-нибудь цветоводстве золотень, цимицифугу, астильбу, pyrethrum uliginosum, камзичник, монарду, hemerocallis, морину, кореопсис, буквицу и сверх того еще анхузу и шалфей. Потом несколько дней неистовствует, что посылка не приходит и не приходит. Потом рассыльный приносит ему огромную корзину, и он мчится с заступом на голое место. Не успел копнуть, как выворотил целый клубок корней с гроздью толстых ростков.

"Господи Иисусе, - ахает садовод, - ведь у меня тут была посажена купальница!"

Да, есть на свете безумцы, которые хотят иметь в своем саду все шестьдесят восемь родов растений двудомных, пятнадцать однодомных, два голосеменных, а из тайнобрачных - по крайней мере все папоротниковые, поскольку с плаунами и мхами пропадешь.

Но есть еще более безумные безумцы, посвятившие всю свою жизнь какому-нибудь одному виду, но желающие во что бы то ни стало иметь его во всех до сих пор выведенных и зарегистрированных разновидностях. Так, например, есть "луковичники", верные культу тюльпанов, гиацинтов, лилий, хионодоксов, нарциссов, тацет и других луковичных диковин. Затем "примуломаны" и "аурикулисты", преданные исключительно первоцветам, а так же "анемониаки", посвятившие себя анемонам. Затем "ирисники" или "косаточники", которые погибли бы с горя, если б упустили хоть что-нибудь из группы, куда входят Apogon, Pogoniris, Regelia, Onocyclus, Juno и Xiphium, не считая гибридов. Существуют "дельфинисты", разводящие исключительно этот вид лютиковых. Существуют розоманы или розариане, не признающие ничего, кроме "мадам Друшки", "мадам Эррио", "мадам Каролины Тесту", "господина Вильгельма Кордеса", "господина Перне" и многочисленных других особ, перевоплотившихся в розу. Существуют фанатики-"флоксисты", или "флоксофилы", которые в августе, когда у них цветут флоксы, не скрывают своего презрения к "хризантемоманам", а последние платят им тем же в октябре, когда цветет Chrysanthemum indicum! Существуют меланхолические "астровики", предпочитающие всем жизненным наслаждениям поздние астры. Но самые отчаянные из всех безумцев (не считая, конечно, любителей кактусов) это "георгианцы", готовые заплатить за какую-нибудь новую американскую далию бешеные деньги: хоть двадцать крон!

Из всех них только "луковичники" имеют за собой некоторую историческую традицию и даже собственного патрона - именно святого Иосифа, который, как известно, держит в руке Lilium Candidum, хотя теперь мог бы уже достать себе Lilium Brownii leucanthum, которая гораздо белей.

Наоборот, нет святого, который имел бы при себе цветок флокса или георгин: таким образом, люди, предающиеся культу этих цветов, являются еретиками, иногда же основывают свою собственную церковь.

А почему бы этим культам не иметь своих житий святых? Попробуем набросать, допустим, житие святого Георгинуса Далийского. Георгинус был добродетельный и благочестивый садовник, которому после долгих молитв удалось вывести первые георгины. Узнав об этом, языческий император Флоксиниан воспылал гневом и послал стражу - ввергнуть благочестивого Георгинуса в темницу.

- Слушай, огородник! - обрушился на него император Флоксиниан. - Ты будешь теперь поклоняться отцветшим флоксам.

- Не буду, - мужественно возразил Георгинус, - ибо георгины это георгины, а флоксы - только флоксы.

- Четвертуйте его, - взревел жестокий Флоксиниан.

И разрубили святого Георгинуса Далийского на части, и разорили сад его, посыпав зеленым купоросом и серой. Но части рассеченного тела святого Георгинуса превратились в клубни, давшие жизнь всем будущим георгинам,а именно, пионовым, анемоновым, обыкновенным, кактусовым, звездчатым, миньонам, помпонным или лилипутам, розетковым, коллеретовым и гибридным.

Осень - самое щедрое время года; я сказал бы, что весна по сравнению с ней скуповата. Осень действует в крупном масштабе. Бывало у вас когда-нибудь, чтобы весенняя фиалочка вдруг выросла в три метра высотой, или тюльпан рос бы, рос и в конце концов перерос деревья? Вот видите. А ведь бывает, что вы весной посадите какуюнибудь осеннюю астру, и она к октябрю даст вам двухметровый девственный лес, в который вы боитесь вступить, так как не уверены, что найдете дорогу обратно.

Или в апреле вы ввели в землю корешок элениума либо солнцецвета, то есть подсолнечника, а теперь вам иронически кивают сверху золотые цветы, до которых, даже став на цыпочки, не дотянуться рукой.

Такие истории происходят с садоводом на каждом шагу, стоит ему чуть пренебречь чувством меры. Поэтому осенью он устраивает переселение своих питомцев: каждый год переносит свои многолетники, как кошка котят! Каждый год с удовлетворением говорит: - Так. Теперь все у меня посажено и в порядке.

А через год опять вот так же облегченно вздыхает.

Сад никогда не бывает окончательно устроен. В этом отношении он подобен человеческому обществу и всем людским делам.

О КРАСОТАХ ОСЕНИ

Я мог бы написать о буйных красках осени, о тоскливых туманах, о душах умерших и небесных явлениях, о последних астрах и маленькой красной розе, которая еще старается расцвести. Или об огоньках в сумраке, о запахе кладбищенских свечей, о сухой листве и прочих элегических предметах. Но мне хочется воздать честь и хвалу другому украшению нашей чешской осени: просто сахарной свекле.

Ни одно из произведений земли не живет так кучно, как сахарная свекла. Зерно ссыпают в амбары, картошку - в подвалы. А сахарную свеклу ссыпают в кучи; складывают в холмы; нагромождают свекловичными горами возле полустанков. Бесконечной вереницей тянутся телеги, груженные белыми корнеплодами; с утра до вечера вооруженные мотыгами мужчины наваливают высокие громады, придавая им правильную геометрическую форму пирамид. Все плоды земные так или иначе, всевозможными путями растекаются по отдельным хозяйствам. А свекла течет сплошным потоком - прямо к ближайшей железной дороге или к ближайшему сахарному заводу. Это произведение оптовое: оно наступает en masse[лшссой (франц.).], как на военных маневрах. Тут бригады, дивизии, армейские корпуса, подтягивающиеся к железнодорожным путям.

Поэтому они и построены в боевой порядок: геометрия - красота масс. Свекловоды сооружают бунты в виде монументальных приземистых зданий; это почти зодчество. Куча картошки - не здание. Но груда свеклы - это уже не куча: это строение. Горожанин - не любитель свекловодческих пейзажей; но как раз осенью они представляют довольно величественный вид. В аккуратно сложенной пирамиде свеклы есть что-то захватывающее. Это - монумент плодородной земле.

Но позвольте мне восславить самую бесспорную из всех красот осени. Я знаю, у вас нет свекловичного поля, и вы не сваливаете свеклу в груды; но приходилось ли вам когда-нибудь удобрять сад? Когда вам привезут полную телегу и выворотят теплую дымящуюся кучу, вы ходите вокруг, впиваясь в нее глазами и нюхом, и говорите признательно:

- Ей-богу, хороший навоз.

Потом добавляете:

- Хороший, но легковатый.

Потом - уже недовольно:

- Помету мало. Одна солома.

Ступайте прочь, вы, затыкающие себе нос, старающиеся обойти подальше эту великолепную, горячую груду: вы не знаете, что такое хорошее удобрение...

А когда клумбы получат все, что им полагается, - человек испытывает слегка мистическое чувство: он сделал земле добро.

Голые деревья - не такое уж унылое зрелище: они похожи отчасти на веники или метлы, отчасти на леса для будущей стройки. Но если на таком голом деревце дрожит под ветром последний лист, это-как последнее знамя, развевающееся на поле боя, как флаг, сжимаемый рукой одного из убитых. Мы пали, но не сдались. Наши цвета еще реют в воздухе.

И хризантемы еще не сдались. Они хрупки и воздушны, лишь слегка обозначенные белой или розовой пеной, зябнущие, словно молоденькие барышни в бальных платьях. Что? Солнышка слишком мало? И нас душит седой туман? И мочат холодные дожди? Не беда. Самое главное - цвести. Только люди жалуются на плохие условия. Хризантемы этого никогда не делают.

У богов тоже свои сезоны. Летом человек может быть пантеистом, может считать себя частью природы.

Но осенью он может считать себя только человеком. И даже если мы не крестим себе лба, то малопомалу все возвращаются к истоку жизни. Каждый домашний очаг пылает в честь домашних богов. Любовь к родине, к дому такая же религия, как поклонение какому-нибудь звездному божеству.

НОЯБРЬ САДОВОДА

Я знаю, есть много замечательных занятий: например, писать в газеты, голосовать в парламенте, заседать в административном совете, подписывать казенные бумаги. Но как бы все это ни было прекрасно и почтенно, занимающийся этим не выглядит так внушительно, нет у него той монументальной, пластичной, можно сказать, скульптурной осанки, какой отличается человек с заступом. Господи, когда вы стоите так на своей клумбе, упершись одной ногой в железо заступа, стирая пот с лица и произнося: "уф!" - вы производите впечатление прямо аллегорической статуи. Остается только осторожно вырыть вас, вынуть из земли со всеми корнями и поставить на постамент с надписью "Триумф труда", или "Властелин земли", или еще как-нибудь в этом роде.

Говорю так потому, что теперь как раз пришла пора для этого, то есть для рытья.

Да, в ноябре надо вскапывать и рыхлить почву; наберешь ее полный заступ и испытываешь такое аппетитное, лакомое ощущение, будто набрал полный половник, полную ложку еды. Хорошая почва, как и хорошая еда, не должна быть ни слишком жирной, тяжелой и холодной, ни слишком влажной или слишком сухой, ни мягкой, ни твердой, ни порошкообразной, ни сырой: она должна быть как хлеб, как пряник, как сдобная булка, как поднявшееся тесто; должна рассыпаться, но не крошиться; должна хрустеть под заступом, но не чавкать; при переворачивании не должна превращаться в скамьи, головы, пласты, клецки, а должна, облегченно вздыхая, распадаться в комки и крупичатую пыль. Вот это и есть почва съедобная и вкусная, культурная и благородная, почва глубокая и влажная, пористая, дышащая, мягкая, - словом, хорошая почва, как бывают хорошие люди; а известно, что в этой юдоли слез лучше ничего нету.

Знай, садовод милый, что в эти осенние дни можно еще пересаживать. Надо сперва окопать куст или деревце как можно глубже; потом подхватить снизу заступом, - причем заступ обычно ломается пополам.

Есть люди, - главным образом критики и публичные ораторы, - которые любят толковать о корнях; они твердят, например, что, дескать, надо глядеть в корень, что то или иное зло надо вырвать с корнем, что надо добираться до корней явления. Хотел бы я посмотреть, как бы они стали выкапывать (вместе с корнями), скажем, трехлетнюю айву. Хотел бы понаблюдать, как Арне Новак[Арне Новак - чешский литературовед и критик.] склоняется к корням ка.;. кого-нибудь маленького кустика, скажем, Ruscus'a. Или как Зденек Неедлы[Зденек Неедлы (р. 1873)-выдающийся чехословацкий ученый, историк литературы и искусства, общественный и государственный деятель; в настоящее время - президент Чехословацкой Академии наук.] выворачивает с корнями, допустим, солидный тополь. Думаю, что - в конце концов оба они махнули бы рукой, произнеся только одно словечко - и бьюсь об заклад, что этим словечком было бы: "Ну его к черту!" Я сам испытал это с цидониями; могу засвидетельствовать, что иметь дело с корнями очень трудно; лучше не трогать их; они сами знают, зачем сидят так глубоко; и нашего внимания им не требуется. Так что лучше оставить их в покое и утучнять почву.

Да, утучнять почву. Что может быть лучше телеги навоза, доставленного вам в морозный день и дымящегося, как жертвенный костер. Когда дым его доходит до небес, всеведущий, там, наверху, почуяв запах, промолвит:

- Эге, славный какой-то навозик!

Тут необходимо сказать два слова о таинственном круговращении естества: наестся лошадка овса и передаст его дальше - гвоздикам либо розам, а те на будущий год восславят за это творца таким чудным ароматом, что пером не описать. Так вот - садовод улавливает этот чудный аромат уже в дымящейся куче навоза с соломой.

И жадно нюхает и заботливо раскидывает этот божий дар по всему саду, будто намазывает для своего ребенка ломтик хлеба вареньем. Вот тебе, галчонок, кушай на здоровье! Вот вам, "Мадам Эррио", за ваши красивые бронзовые цветы, - целая кучка. Ты, ромашка, не ворчи - получай лепешку. А тебе, усердный флокс, постелю бурой соломы.

Что нос воротите, люди добрые

Или не нравится?

Еще немножко и окажем своему саду последнюю услугу: переждав один-другой осенний заморозок, устелем его зеленой хвоей; нагнем розы, подгребем к их шейкам земли, наложим сверху душистых еловых ветвей и покойной ночи! Обычно этой хвоей накрываешь и что-нибудь другое, - скажем, перочинный ножик или курительную трубку; а весной, сняв хвою, опять все это находишь.

Но до этого еще далеко; мы еще продолжаем цвести. Еще погребальные астры мерцают своими сиреневыми глазами; еще распускаются первоцвет и фиалка в знак того, что ноябрь - весна; еще хризантеме индийской (которую называют так потому, что она не из Индии, а из Китая) ни метеорологическое, ни политическое ненастье не мешает расточать хрупкое и неисчерпаемое богатство своих цветов - рыжих и белоснежных, золотых и темных; еще доцветают последние розы. Ты цвела шесть месяцев, королева; видно, положение обязывает.

А потом еще расцветают листья - осенние листья, желтые и багряные, рыжие, оранжевые, красные, как перец, кроваво-бурые. А красные, оранжевые, черные, покрытые голубым налетом ягоды? А желтое, красноватое, светлое дерево голых ветвей? Нет, мы еще не кончили. Даже когда все завалит снегом, будут еще темно-зеленые падубы с огненно-алыми плодами, и черные сосны, и туи, и тиссы. Этому никогда не бывает конца.

Говорю вам, смерти не существует. И сна тоже.

Просто мы перерастаем из одного периода в другой.

К жизни необходимо относиться с терпением: ведь она вечная.

Но и вы, не имеющие ни единой собственной грядки во всей вселенной, можете тоже в осенний период поклониться природе, посадив в горшки луковички гиацинтов и тюльпанов, чтоб они у вас за зиму либо замерзли, либо расцвели. Это делается так; вы покупаете подходящие луковицы и в ближайшем цветоводстве - мешок хорошо компостированной земли; затем отыскиваете у себя в подвале или на чердаке все старые цветочные горшки и в каждый сажаете по луковице. К концу операции вы обнаруживаете, что для нескольких луковиц не хватает горшков. Вы подкупаете горшков, после чего оказывается, что не хватает луковиц, а остались лишние горшки и земля. Вы подкупаете луковиц и, так как опять не хватает земли, приобретаете еще мешочек компоста.

У вас опять остается лишняя земля, которую жалко выбрасывать: уж лучше еще прикупить горшков и луковиц. Это продолжается до тех пор, пока ваши домашние не взбунтуются. После чего вы, заставив горшками окна, столы, шкафы, буфет, подвал и чердак, принимаетесь с доверием ждать наступления зимы.

ПРИГОТОВЛЕНИЯ

Как ни толкуй, а все признаки говорят о том, что природа, так сказать, ложится в зимнюю спячку. Лист за листом опадает с моих березок - движением прекрасным и в то же время печальным; все, что цвело, клонится к земле; от всего, что буйно зеленело, остались - голая метелка да осклизлая кочерыжка, сморщенный лопух и сухой стебель. Сама земля издает сладкий запах тления. Как ни толкуй, а на нынешний год - кончено. Хризантема, не фантазируй больше о богатстве жизни. Лапчатка, не принимай этого последнего солнца за яркое солнце марта. Ничего не поделаешь, дети: занавес опущен; смирно ложитесь на всю зиму - спать.

Да нет же, нет! С чего вы взяли? Молчите лучше!

Причем тут сон? Каждый год говорим мы, что природа на всю зиму ложится спать, а ни разу не видели этого сна вблизи; точнее сказать, не видели снизу. Перевернем же все вверх ногами, чтобы лучше разобраться; перевернем природу вверх ногами, чтобы заглянуть в глубь ее: перевернем ее вверх корнями. Господи, какой же это сон? И это вы называете отдыхом? Можно подумать, что растительность перестала тянуться вверх - по недостатку времени - а, засучив рукава, ринулась вниз: поплевала себе на ладони и пошла закапываться в землю. Посмотрите: эти светлые щупальцы в земле - это корни. Видите, куда лезут?

Хруп, хруп! Слышите, как земля трещит под их неистовым могучим натиском? "Честь имею доложить, генерал, что передовые части корней проникли глубоко в район расположения противника. Патрули флоксов вошли в соприкосновение с патрулями колокольчиков. Отлично. Пускай теперь окапываются, закрепляя завоеванное пространство: боевое задание выполнено".

А вот эти толстые, белые, хрупкие - это новые ростки и побеги. Смотрите, сколько их появилось! Как ты незримо раскинулся, увядший высохший многолетник, как весь кипишь жизнью! А вы говорите - сон.

Черт ли в цветах и листьях - нам не до красования.

Внизу, под землей, идет теперь настоящая работа.

Вот здесь, здесь и здесь расти новым стеблям. Отсюда досюда, в этих ноябрьских границах, забьет ключом мартовская жизнь. Под землей уже начертана великая программа весны. Еще не было ни минуты отдыха; вот план строительства, здесь выкопаны рвы для фундамента и проложены трубы. Мы прокопаем еще дальше, прежде чем землю скует мороз. Пусть весна раскинет зеленые свои своды над трудом зачинательницы-осени. Мы, силы осенние, свое дело сделали.

Твердый, плотный торчок под землей, желвак на темени клубня, странный отросток, скрытый сухой листвой: это бомба, из которой вырвется весенний цветок. Весну называют порой прорастания; на самом деле пора прорастания осень. Если судить по внешнему виду природы, получается, что осень - конец года.

Но едва ли не больше правды в том, что она - начало года. На обычный взгляд, осенью листья осыпаются, и против этого трудно спорить; и все же я утверждаю, что в подлинном, глубоком смысле слова осень - как раз такая пора, когда пробиваются листки. Листья сохнут потому, что близится зима; но еще и потому, что уже близится весна, что уже образуются новые почки, маленькие, как капсюль, который, взорвавшись, выпустит на волю весну. Это обман зрения, будто деревья и кустарники осенью голы: они усеяны всем, что на них появится и развернется весной. Это обман зрения, что осенью цветы погибают: они тогда как раз нарождаются. Мы твердим, будто природа отдыхает, в то время как она рвется очертя голову вперед. Она только заперла магазин и закрыла ставни; но за ними уже идет распаковка нового товара, и полки гнутся от тяжести. Друзья мои, да ведь это настоящая весна! Что не заготовлено сейчас, того не будет и в апреле. Будущее - не впереди; оно уже сейчас налицо, в виде ростка, уже среди нас. А чего среди нас нет, того не будет и в будущем. Мы не видим ростков, потому что они под землей; и не знаем будущего, потому что оно в нас. Иногда нам кажется, что мы пахнем тлением, заваленные сухими остатками прошлого. Но если б мы могли видеть, сколько толстых белых побегов пробивается в этом старом культурном слое, что носит название "сегодня", сколько семян незримо пустило ростки; сколько старых саженцев собирает и сосредоточивает всю свою силу в живой почке, которая однажды прорвется цветущей жизнью! Если бы мы могли наблюдать тайное клокотанье будущего среди нас, мы, наверно, сказали бы: какая чепуха - все наши скорби и сомнения! Поняли бы, что лучше всего на свете - быть живым человеком: то есть человеком, который растет.

ДЕКАБРЬ САДОВОДА

Ну вот, теперь все кончено. До сих пор он рыл, копал и рыхлил, переворачивал, известковал и унаваживал, пересыпал землю торфом, золой и сажей, подстригал, сеял, сажал, пересаживал, делал отводки, опускал в землю луковицы и вынимал на зиму клубни, поливал и опрыскивал, косил траву, полол, укрывал посадки хвоей или окучивал их. Все это он делал с февраля по декабрь, - и только теперь, когда весь сад завален снегом, вдруг вспомнил, что забыл одно: полюбоваться им. Некогда было. Летом бежишь взглянуть на цветущий энциан - по дороге остановишься, из травы сорняк вырвешь. Только думал насладиться красотой расцветающих дельфиниумов - видишь: надо устраивать им подпорки. Расцвели астры, побежал за лейкой - поливать. Расцвел флокс, выдергивай пырей; зацвели розы, смотри, где им надо обрезать дикие побеги либо уничтожить колонии мучнистой росы. Расцвели хризантемы, кидайся на них с мотыгой - взрыхлять слежавшуюся землю.

Да что вы хотите: дела было все время по горло.

Когда же тут, засунувши руки в карманы, смотреть, как все это выглядит?

Но теперь, слава богу, кончено. Правда, кое-что еще надо бы сделать. Там, сзади -земля, как свинец, и я все собирался пересадить эту центаврию... ну да уж ладно. Снегом завалило. Что ж, садовод, пойди, наконец, полюбуйся на свой сад!

Вот это черное, что выглядывает из-под снега,вискария; этот сухой стебель - голубые орлики; этот ком опаленных листьев - астильба. А та, метелка - астра ericoides, а здесь, где сейчас пусто,-тут оранжевая купавка, а та кучка снега-диантус, ну, конечно, диантус... А вот тот стебелек-красная острожка.

Бррр, как мороз пробирает! И зимой-то нельзя полюбоваться своим садом.

Ну, ладно, затопите мне печь. Пускай сад спит под снежной периной. Нужно подумать и о другом. У меня полон стол непрочитанных книг; примемся зачтение; а сколько планов и забот! Пора заняться и ими. Только хорошо ли мы все укрыли хвоей? Достаточно ли утеплили тритому, не забыли ли прикрыть плумбаго? А кальмию надо бы затенить какой-нибудь веточкой! И как бы не замерзла наша азалия! А вдруг не прорастут луковички азиатского лютика? Тогда высадим на это место... что бы такое? Посмотрим-ка прейскуранты.

Итак, в декабре сад воплотился в огромное количество садоводческих каталогов. Сам садовод проводит зиму за стеклом, в натопленном помещении, заваленный по горло отнюдь не навозом или хвоей, а садоводческими прейскурантами и проспектами, книгами и брошюрами, из которых он узнает, что:

1) самыми ценными, благородными и прямо-таки необходимыми сортами являются как раз те, которых у него в саду нет;

2) все, у него имеющееся, - "слишком нежно" и "легко вымерзает"; к тому же он посадил на одной и той же клумбе, рядом, растения "влаголюбивые" и "боящиеся сырости", а то,что он постарался высадить на самое солнце, требует как раз "полной тени" - и наоборот;

3) существует триста семьдесят, а то и больше, видов растений, "заслуживающих особого внимания", которые "должны быть в каждом саду", или во всяком случае представляют собой "совершенно новую разновидность, по своим качествам далеко превосходящую прежде выведенные".

Обычно в декабре все это сильно портит садоводу настроение. Его берет страх, что под влиянием мороза или сильного припека, сырости, сухости, обилия солнца или недостатка его, ничто из посаженного им не примется. И он начинает ломать себе голову, как бы возместить страшный ущерб.

Кроме того, он видит, что даже если эту беду как-нибудь пронесет мимо, у него в саду не будет почти ни одного из тех "ценнейших, пышноцветущих, совершенно новых, непревзойденных" сортов, о которых он прочел в шестидесяти каталогах; вот это уж действительно недопустимый минус, который необходимо так или иначе устранить. Тут зимующий садовод совсем перестает думать о том, что у него в саду имеется, и отдается мыслям о том, чего там нету; а этого - гораздо больше. Он набрасывается на каталоги и отчеркивает в них то, что необходимо заказать, что нужно завести во что бы то ни стало. С наскоку он намечает к приобретению четыреста девяносто видов многолетников, которые надо заказать непременно.

Пересчитав их и несколько умерив свой пыл, он с болью в сердце начинает вычеркивать те, от которых пока придется отказаться. Эту мучительную ампутацию приходится проделать еще пять раз, так что в конце концов остается каких-нибудь сто двадцать "самых ценных, благородных и необходимых" многолетников, которые он, охваченный восторгом, тотчас и заказывает. "Господи, поскорей бы март!" - думает он при этом с лихорадочным нетерпением.

Но господь помутил его разум: в марте он обнаруживает, что в саду у него с великим трудом найдешь разве два-три места, куда еще можно что-то посадить, да и то у самой изгороди, за кустами японской айвы.

Покончив с этой главной и - как мы видим - немного преждевременной зимней работой, садовод начинает нестерпимо скучать. Поскольку "в марте начнется", он считает дни, остающиеся до марта; а так как их слишком много, отнимает две недели, исходя из того, что "иной раз начинается уже в феврале".

Ничего не поделаешь, надо ждать. Тогда садовод бросается на что-нибудь другое- например, на софу, на диван или на шезлонг - и пробует погрузиться в зимнюю спячку, следуя примеру природы.

Однако через полчаса он неожиданно вскакивает из этого горизонтального положения, загоревшись новой мыслью. Горшки! Ведь можно выращивать цветы в горшках! Перед ним тотчас возникают заросли пальм и латаний, драцен и традесканций, аспарагусов, кливий, аспидистр, мимоз и бегоний - во всей их тропической красе. И между ними, конечно, расцветет какая-нибудь скороспелая примула, какой-нибудь гиацинт или цикламен. В прихожей устроим экваториальные джунгли, по лестнице будут сбегать лианы, а на окнах поставим цветы, которые будут цвести как сумасшедшие. Тут садовод озирается по сторонам: он уже не видит комнаты,в которой живет; вокруг него райский девственный лес, который он создаст. И он бежит в цветоводствоздесь же, за углом, - чтобы принести оттуда охапку растительных драгоценностей.

Принеся домой свою добычу, он обнаруживает: что, если высадить все это, получится отнюдь не экваториальный девственный лес, а скорей небольшая горшечная лавка;

что на окна ничего ставить нельзя, так как женщины с пеной у рта доказывают ему, будто окна существуют для проветривания помещения;

что на лестнице тоже ничего нельзя ставить, потому что он там разведет свинушник и надрызгает водой;

что прихожую нельзя превращать в тропические заросли, так как, несмотря на его слезные просьбы и ругань, женщины не желают отказываться от привычки отворять там окна на мороз.

Кончается тем, что садовод уносит свои сокровища в подвал, утешая себя тем, что там они по крайней мере не замерзнут. А весной, копаясь в теплой почве сада, он начисто о них забывает. Но эти неудачи нисколько не помешают ему через год, в декабре, опять попытаться, при помощи новых цветочных горшков, превратить свою квартиру в зимний сад. Перед вами - еще одно проявление вечной жизни природы.

О ЖИЗНИ САДОВОДА

Говорят, розы знают свое время. Это верно: роз нельзя ждать раньше июня, а то и июля, кроме того - три года уходит у них на рост: раньше этого они не дадут вам порядочного венчика. Но гораздо правильней будет сказать, что знают свое время дубы.

Или березы. Посадил я несколько березок и думаю: "Здесь будет березовая роща; а вот в том углу подымется могучий столетний дуб". И посадил дубок. По прошло вот уже два года, а нет еще ни столетнего дуба, ни столетней березовой рощи, приюта нимф.

Несколько лет я, понятное дело, еще подожду: у нас, садовников, адское терпение.

У меня на лужайке стоит ливанский кедр, почти с меня ростом; согласно научным данным, кедр должен превысить сто метров, при толщине в шестнадцать метров. Хотелось бы мне дождаться, когда он достигнет предусмотренной вышины и охвата.

Право, было бы очень подходяще, если б я дожил в добром здоровье до этого момента и, так сказать, пожал плоды своих трудов. Пока он вырос у меня на целых двадцать шесть сантиметров. Что ж, подождем еще.

Или возьмем какую-нибудь травку. Она, правда,если вы ее посеяли как следует, и воробьи ее не поклевали, - через две недели взойдет, а через шесть ее уже можно косить. Но до английского газона тут еще далеко. У меня для английского газона есть замечательный рецепт, принадлежащий, подобно рецепту на устерский соус, одному "английскому сквайру". Некий американский миллиардер сказал этому сквайру: - Сэр, я заплачу вам любую сумму, если вы мне откроете, каким способом можно получить такой совершенный, безукоризненный, зеленый, густой, бархатный, ровный, свежий, не поддающийся порче, - короче говоря, такой английский газон, как у вас.

- Это очень просто, - ответил английский сквайр. - Надо тщательно обработать почву на большую глубину. Она должна быть тучной и довольно рыхлой; но не кислой, не жирной, не тяжелой и не скудной. Потом нужно ее хорошенько выровнять, чтоб была как столешница. Посеяв траву, тщательно пробороните землю. Потом каждый день поливайте и, когда трава вырастет, раз в неделю косите ее; скошенное выметайте метлой, а газон бороздите. Каждый день нужно поливать его, опрыскивать, увлажнять, сбрызгивать или дождевать. После трехсот лет такой обработки вы получите точно такой же замечательный газон, как у меня.

Прибавьте к этому, что каждый садовод хотел бы, да и на самом деле должен испытать на практике все сорта роз, в отношении бутонов и цветов, стебля и листьев, кроны и других особенностей; а равно все виды тюльпанов и лилий, ирисов, дельфиниумов, гвоздик, колокольчиков, астильб, фиалок, флоксов, хризантем, георгин, гладиолусов, пионов, астр, примул, анемон, орликов, камнеломок, горечавок, подсолнечников, желтых лилий, маков, золотеня, купальниц, вероники,- из которых каждый имеет по меньшей мере дюжину первоклассных, необходимых пород, разновидностей и гибридов. К этому нужно добавить несколько сот родов и видов, имеющих только от трех до двенадцати разновидностей. Далее, необходимо уделить особое внимание растениям горным, водяным, вересковым, луковичным, папоротниковым, тенелюбивым, древовидным и вечнозеленым. Если сложить время, требующееся на все это, то, по самым скромным подсчетам, так сказать "на брата" выйдет по одиннадцати столетий. Садоводу нужно бы одиннадцать столетий на то, чтобы испытать, изучить и оценить на практике все, что ему полагается. Дешевле уступить не могу, самое большее - скину пять процентов, только для вас, поскольку вам нет надобности разводить все, хоть и стоило бы! Но вы должны поторопиться, не теряя дня даром, если хотите поспеть к указанному сроку. Начатое надо доводить до конца - это ваш долг перед вашим садом. И рецепта я вам не дам. Вы должны сами пробовать и добиваться.

Мы, садоводы, можно сказать, живем будущим.

Расцвели у нас розы, мы уже думаем о том, что через год они зацветут еще пышней. А вот эта елочка через каких-нибудь десять лет станет настоящим деревцем, - поскорей бы только эти десять лет проходили!

Так хочется видеть, какими будут эти березки лет через пятьдесят. Настоящее, лучшее - еще впереди.

С каждым годом все разрастается и хорошеет. Слава богу, и мы продвинулись на целый год дальше!

ПИСЬМА ИЗ ИТАЛИИ

ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ

Перевод Н. АРОСЕВОЙ

Накануне моего отъезда добрые друзья прислали мне внушительные тома об истории Италии, о древнем Риме, об искусстве как таковом и прочих вещах, настоятельно советуя все перечитать. К несчастью, я этого не сделал, и вот вам результат моей небрежности: сия книга.

Обычно человек делает вовсе не то, что хочет.

Я, например, вообще не собирался путешествовать, а странствовал как неприкаянный, с помощью всевозможных средств передвижения, а по большей части - пешком, и когда добрался до берега Африканского моря[Африканское море -тo есть Средиземное море.], вознамерился было отправиться даже в Африку; я ничего не хотел писать, но вот написал целую книжку, да еще сочиняю к ней предисловие, в котором мне хотелось бы быстренько перечислить все то, о чем я, к сожалению, забыл в самой книге - например, о флорентийском зодчестве, о различных сортах вина, а также о разнообразных способах подвязывания виноградной лозы, затем особенно - об орвиетском вине, о Тинторетто[Тинторетто (Робусти) Якопо (1518-1594) - выдающийся итальянский художник венецианской школы, создатель монументальных, исполненных драматизма и реалистической глубины произведений живописи. Один из мастеров, творчество которых завершает эпоху итальянского Возрождения.], о предместьях, которые я по исключительному интересу облазил везде, где бы ни был, о храмах в Паэста, похожих издали на сушилки, - только вблизи различаешь их дориче| ский стиль, - о прекрасных римлянках, чей стан столь же мощен и толст, как ствол дорической колонны, о соловьях в Фара Сабина, об особенностях ослиного рева, о дверях работы Бонанно и Барисано[Двери работы Бонанно и Барисано - бронзовые двери в Монреальском соборе (построен в 1174-1189 гг.), оформление которых принадлежит итальянским мастерам Бонанно и Барисано.] в Монреале и о великом множестве других вещей и явлений; но теперь вспоминать уже поздно.

Итак, я путешествовал не только не вооруженный всеми полезными знаниями, но и вовсе без плана; пальцем по карте намечал я свой путь, нередко соблазненный красивым названием или тем обстоятельством, что поезд отправлялся туда только в десять утра, так что мне не надо было рано вставать; однако, поскольку, по Гегелю, в коловращении мира осуществляется Абсолютный Разум, все эти случайности и прихоти удивительным образом приводили меня почти во все те места благословенной Италии, которые "надо видеть".

Правда, на земле нашей надо видеть все; все стоит того, чтобы посмотреть, - любая улица, любой человек, любой предмет, ничтожный или значительный.

Нет в мире такого, что не заслуживало бы интереса и желания увидеть. Я с удовольствием бродил по местам, которым Бедекер[Бекедер Карл (1801-1859) - известный немецкий составитель путеводителей, сохранивших вплоть до нашего времени свою популярность; название "бедекер" стало нарицатетьным.] не уделяет ровно никакого внимания, и не жалел ни об одном своем шаге, и совал свой нос всюду, куда только можно было, даже в прихожие добрых людей; иной раз смотрел я на знаменитейшие памятники старины, иной раз - просто на детей, на старых бабушек, на человечье горе и радость, на животных, а то и заглядывал прямо в окна жилищ.

Но когда я принялся описывать все, что видел, мне стало как-то неудобно рассказывать о столь незначительных вещах, - а может быть, я поступил так из тщеславия или из-за какого-то личного недостатка, - но, одним словом, я в конце концов писал, пожалуй, по большей части именно о всяких прославленных памятниках. А посему прежде всего я начинаю с предостережения всем, кто будет читать эту книжку: пусть они не считают ее ни путеводителем, ни путевым очерком, ни своего рода чичероне, пусть считают ее чeM угодно, только не этим. И пусть они, когда сами поедут куданибудь, полагаются, помимо расписания поездов, исключительно на особую милость судьбы, направляющую всех путников, ибо она покажет им больше, чем вообще можно описать или рассказать.

ВЕНЕЦИЯ

Если то, что воспоследует, окажется несколько сумбурным и неупорядоченным, - я не виноват; ибо у меня у самого все еще не улеглось как следует.

Виденного набралось слишком много; я приведу все это в порядок после, причем самым простым образом: забуду. Теперь же я могу лишь с грехом пополам распределить свои впечатления по двум полочкам, под двумя обобщающими заголовками - что мне нравилось и что - нет.

I. Что мне не понравилось? 1. Чехословакия, потому что пограничные чинуши отобрали у меня аккредитив на итальянский банк и любезно предоставили решать - возвращаться мне домой или ехать в Италию без денег. Я человек упрямый: поехал на авось, без аккредитива, проклиная республику, старую Австро-Венгрию и выбритого господина из пограничной таможни. 2. Не понравилась Вена, ибо платить за ужин, скажем, тридцать тысяч математически дурацкое ощущение; в остальном - это мертвый город, и народ его какой-то удрученный. 3. Устрашающее количество туристов здесь, в Венеции. Немцы в большинстве своем носят рюкзаки или лоденовые костюмы, англичане - фотоаппараты, американцев все узнают по широким плечам, а чехов - по тому, что они смахивают на немцев и разговаривают слишком громко видимо, на родине у нас воздух более разрежен. 4. Собор св. Марка. Это не архитектура, это - оркестрион; смотришь, и начинаешь искать щелочку, куда бы бросить монетку, чтобы машина заиграла "О Венеция!". Щелочки я не нашел, вследствие чего оркестрион не играл. 5. Молодожены вообще, без указания причины. 6. Венецианки, потому что все они - русские. Одна, черная, как дьявол, со змеиными глазами, в традиционной шали с аршинной бахромой и с гребнем в прическе - подлинный венецианский тип, на которую я вытаращил восхищенные глаза, - сказала вдруг своему кавалеру: "Да, да ясный мой-" на чистейшем русском языке; и я стал беднее на одну иллюзию. Я мог бы насчитать еще по меньшей мере дюжину вещей, которые мне не понравились, но спешу, окрыленный радостью, к тому, II. Что мне понравилось. 1. Прежде всего и, пожалуй, больше всего - спальный вагон, превосходный механизм для спанья, со множеством красивых медных рычажков, кнопочек, выключателей, ручек и прочих аппаратов. Стоит только нажать или потянуть - и тотчас перед вами откроется какой-нибудь спальный комфорт, какое-нибудь изобретение или устройство.

Всю ночь я развлекался тем, что нажимал и дергал все вокруг себя; иногда, правда, - например, если я брался за вешалки, - усилия мои оставались втуне, видимо, вследствие моей неловкости. А быть может, с помощью этих вещей вызываются райские сновидения или еще что-нибудь. 2. Итальянские жандармы, начинающиеся от самой границы. Они ходят парами, на фалдах их мундиров вышиты горящие бомбы, а на головах они носят этакие кораблики, какие встарь нашивали учителя гимназии, только надевают они их поперек. Жандармы чрезвычайно симпатичны и комичны и всегда напоминали мне - не знаю, почему - братьев Чапеков. 3. Венецианские улочки, если только там нет каналов и дворцов. Улочки до того запутаны, что до сих пор не все подверглись изучению; в некоторые из них, вероятно, еще не ступала нога человеческая. Лучшие из них имеют целый метр в ширину и настолько длинны, что в них свободно помещается кошка, и даже с хвостом. Это - лабиринт, в котором само прошлое заблудилось и никак не может выбраться. Я, который всегда кичился способностью ориентироваться, два часа пробродил вчера по кругу. С площади св. Марка отправился на Риальто, куда от силы десять минут ходу; через два часа я, наконец, выбрался на площадь св. Марка.

Венецианские улицы самым решительным образом напоминают мне Восток, видимо потому, что я никогда не был на Востоке, или еще - средневековье, вероятно, по той же причине. Зато на картинах Карпаччо[Карпаччо Витторе (ок. 1455-ок. 1525)-итальянский живописец венецианской школы; ярко отразил быт и нравы Венеции XV века.] Венеция-точно такая же, как и сегодня, только что без туристов. 4. Невыразимо приятно, что здесь нет ни одного автомобиля, ни одного велосипеда, ни одной пролетки, или экипажа, или линейки, но зато - 5. Очень много кошек, гораздо больше, чем голубей св. Марка, кошек огромных, таинственных, светлооких, которые иронически поглядывают на туристов из подъездов, а по ночам воют удивительным альтом. 6. Хороши итальянские королевские матросы, этакие миниатюрные голубые мальчики, и военные суда хороши, и вообще суда: парусники, пароходы, барки с шафрановыми парусами, серые торпедные катера с красивыми пушками, кряжистые транспорты; каждое судно по-своему прекрасно и заслуживает женского имени. Вот почему, вероятно, я мальчишкой так хотел стать моряком - и еще сегодня, с острова Лидо, я следил за белым парусом, удаляющимся куда-то в сторону Востока - и белые паруса манили меня вдаль бесконечно сильнее, чем белая бумага, на которой я все равно не открою новой земли.

Мне не хотелось бы много писать о Венеции; полагаю, она всем известна. Она на самом деле до невозможности похожа на всякого рода "souvenirs de Venice";[венецианские сувениры (франц.).] когда я впервые стоял на площади св. Марка, я был совсем сбит с толку и очень нескоро избавился от удручающего впечатления, что все это - не настоящее, что я просто-напросто в каком-нибудь Лунапарке, где собираются устроить праздник "венецианской ночи". Я ждал только, когда забренчат гитары, а гондольер запоет по меньшей мере как пан Шютц[Шютц Теодор - популярный чешский тенор, с большим успехом выступал в Национальном театре в Праге.].

К счастью, гондольер загадочно молчал, а под конец нашей прогулки безбожно обобрал меня, размахивая перед моими глазами каким-то тарифом. Что ж, хоть этот человек был бесспорно настоящий, неподдельный.

Зато канал Гранде вас, вероятно, разочарует.

Одни воспевают роскошь его дворцов, другие - меланхолию их умирания; я же нашел тут главным образом только достаточно скверную готику, которая принесла с собой для венецианских патрициев лишь пресловутое "каменное кружево", и они украсили им фасады своих жилищ, словно жабо. К сожалению, до меня не доходит смысл всей этой архитектурной вычурности, этого купеческого тряпичничества старой Венеции. Сюда постоянно что-нибудь ввозили: греческие колонны, восточную корицу, персидские ковры, византийские влияния, парчу, готику, ренессанс; все годилось венецианским купцам, было бы достаточно парадным. И вот посмотрите теперь на венецианский ренессанс, который вдруг почему-то начинается с коринфского стиля - балюстрады, балконы, мрамор,'-все это выставленное напоказ штукарство. Здесь ничего не было создано - правда, за исключением открытой лоджии в центре фасада; это, хотя и красиво, но недостаточно для хорошей архитектуры. Единственным своеобразным талантом обладает Венеция - талантом превращаться в барокко.

Ее ориентализм, ее декоративная готика, ее тяжеловесный ренессанс все это предопределило судьбу Венеции стать самым барочным городом нашей планеты; когда же начался настоящий барок, Венеция уже протянула ноги, если я разбираюсь в истории.

Теперь я понял, почему я так неприязненно отношусь к венецианской красоте. В Венеции - только дворцы и храмы; дом простого человека - ничто в архитектурном смысле. Голый, тесный и темный, не расчлененный ни карнизом, ни портиком, ни хоть крошечной колонной, дурно пахнущий, как испорченный зуб, дом, вся живописность которого заключается лишь в кроличьей тесноте, он не обнаруживает ни малейшей потребности в красоте. Проходя мимо него, вы не порадуетесь ни красивому профилю карниза, ни дверным украшениям, которые приветливо встретили бы вас у входа. Это - бедность, но бедность, лишенная добродетели. Да, сотня или две сотни дворцов - это не культура, это всего лишь богатство; не красота жизни, а просто парадность. И не говорите мне, что причиной всему - недостаток места; причина этого - сверхъестественное безразличие.

Воздух Венеции до наших дней остался ленивым, каким-то деморализующим, ибо он рождает сонливость и склонность к безделью.

Впрочем, конечно, и в этом есть своя прелесть: вы бродите по улочкам, как во сне; в каналах плещет вола, у собора св. Марка играет оркестр, двунадесятиязычный говор сливается в смутный гул; а у вас такое чувство, будто уши вам заткнули ватой или будто вас обнимает дурманящая нереальность. Но в один прекрасный день вы сойдете с пароходика на острове Лидо; и тут ваш слух поразит звонок трамвая, затренькает велосипедист, вы услышите цокот копыт - и чары исчезли: господи, ведь во всей Венеции нет ни одной живой лошади! И действительно, все волшебство Венеции-в звуках и запахах: тяжелый запах лагуны и слитный шум людских голосов.

ПАДУЯ, ФЕРРАРА

Если отличительным признаком Венеции служат каналы, гондолы и туристы, то Падую характеризуют аркады и велосипеды, Феррару же - велосипеды, кирпичные дворцы и романский стиль. Велосипеды я обойду; надеюсь, меня они тоже оставят в стороне.

Что же касается Падуи, то знайте: увидеть за одно утро прекраснейшие произведения Джотто[Джотто (1266/1267-1337) - выдающийся итальянский художник, один из родоначальников реализма в европейской живописи эпохи Возрождения. Одно из лучших его произведений - фрески в капелле дель Арена в Падуе (аллегории "Пороков" и "Добродетелей", фрески со сценами из легенд о жизни Христа и Марии и "Страшный суд").], Мантеньи[Мантенья Андреа (1431-1506). - выдающийся итальянский живописец. Его произведения - чаще всего на античные сюжеты - отличаются четкостью линий, некоторой сухостью в манере исполнения. Холодные краски образуют особую по своему металлическому блеску колористическую гамму.] и Донателло[Донателло (Донато ди Никколо ди Бетто Барди) (13861466) - выдающийся итальянский скульптор, глава реалистического направления в пластике раннего Возрождения. В своих поздних работах он достигает огромной реалистической силы в изображении человеческих страстей и страданий.] - величайшая милость, дар божий и радость, сходная с грезой. Это всего лишь маленькая, голая церквушка, эта Санта-Мария дель Арена; но Джотто расписал ее изнутри от пола до потолка, не оставив пустым ни кусочка, заполнив всю ее восхитительной, простой логикой художника и христианина - ибо Джотто был насквозь пронизан духом разумным, набожным и ясным. Мантенья же - стальной рисовальщик, жесткий, острый, не знаю, как это выразить; поразительно привержен форме, и в то же время окутан пеленой бог весть какой странной, прекрасной и строгой печали. А Донателло - сама страстная скорбь, некая молчаливая, замкнутая горечь слишком совершенного духа. Все трое - самые мужественные среди художников. Священ день, в который тебе даровано познать этих троих.

Завершив этот священный день точкой, а затем - ужином (только уже не в Падуе, а в Ферраре), я со времени написания последней фразы приобрел здесь опыт, которым и хочу поделиться с вами: путешествуя по Италии, остерегайтесь так называемого вина di paese[местного (итал.).]. Оно очень дешевое, на взгляд - невинное, и подают его в бутылках, емкость которых вы спервоначалу обязательно недооцените. Когда же вы истребите это вино, - а оно очень хорошо, - в душу вашу вступит некий задор, воинственность, желание петь, восторг и подобные ощущения. Так вот, окажись в эту минуту передо мной известный вам **, который там, у нас в Чехии, пишет невероятные глупости о театре, - я прирезал бы его на месте, в такой я вошел раж. И прирезал бы еще множество других, пишущих об искусстве, например ***, и прочих в общем-то уважаемых людей[В припадке преступной гордыни, в первом раже я их назвал; да простят они мне это. Теперь я исправляю содеянное - не для того, чтоб избежать суда божьего, а просто потому, что перечислил слишком немногих. Этим я только хочу сказать, что в искусстве нужно быть новатором или чем-нибудь в этом роде.], чтобы затем, обагрив свои руки их кровью и громко распевая, прославляя Джотто, Мантенью и Донателло, отправиться на покой и, засыпая, видеть еще духовным взором церквушку дель Арена, и алтарь в Сайта, и часовню в Эремитани, и, отрекшись от себя, я преклонился бы перед неувядаемым величием искусства и уснул бы с последним благодарным воспоминанием о вине di paese.

Но так как мне не добраться до крови этих далеких людей, то я не могу разрядить свое священное вдохновение и не в силах описать вам фрески, на которые сегодня молился. За сегодняшний день я обошел все храмы Падуи и Феррары; не спрашивайте, сколько их было. И теперь я утверждаю: христианство умерло здесь, на юге, вместе с романским стилем, с готикой на севере; Высокое Возрождение и главным образом барокко положили начало кое-чему новому и вовсе несимпатичному, а именно - католицизму. Христианство может говорить с нами только на языке ранних стилей - языке примитивном, строгом, праведном, оно - серьезное, чистое и в известной степени - простое. По сравнению с ним ренессанс - язычество, а барокко идолопоклонничество, фетишизм, одним словом - католицизм. Его культура заметно ниже культуры ранней религиозной чистоты.

Вся эта маниакальная помпезность, весь этот мрамор, парча, штукатурка, позолота, все эти башнеобразные алтари, этот холодный блеск не сообщат нам и крохотной частицы того религиозного чувства, о котором нам с такой безмерной серьезностью и чистотой говорит часовня Джотто.

Если сегодняшнее утро было для меня грезой в Эремитани или в часовне Джотто, то послеобеденные часы стали грезой в феррарских улицах. Говорят: увидеть Неаполь - и умереть. В Ферраре я хотел бы не умереть, а пожить с неделю; пожить в одном из ее кирпичных дворцов, которые снаружи несколько смахивают на неоштукатуренные амбары, но дворы которых открываются прелестными тихими лоджиями, через которые видны прекрасные феррарские сады.

Под чудесным вешним дождичком через кирпичную ограду перегибаются неизвестные мне деревья, цветущие фиолетовыми и желтыми цветами. Прямые улицы, дома с разноцветными ставнями: красными, желтыми, зелеными; романские пилястры, красно-кирпичные маленькие дворцы, красно-кирпичные церкви. И отовсюду выбивается, вырывается, ярко цветет свежая зелень теплой весны. Идешь без цели, ибо живешь, словно во сне; а во сне ведь ничего тебе не надо. Но стоит тебе увидеть через мраморную лоджию самый прекрасный сад из тех, которые ты когда-либо видел или увидишь, - и ты пожелаешь хоть ненадолго остановиться здесь, прервать свой бег сквозь пространство и время, побыть немного среди этой гргзы.

РАВЕННА, САН-МАРИНО

Равенна - сама по себе - полумертвый город без характерных черт; вдобавок тут происходит какой-то праздник фашистов, и по городу носятся эти чернорубашечники со своими карабинами и оркестрами, всюду-одни "fascio"[фашисты (итал.).], старички гарибальдийцы[ ...всюду - одни "fascia", старички-гарибальдийцы...- Чапек был в Италии вскоре после того, как в октябре 1922 года итальянские фашисты с помощью крупных капиталистов и королевского правительства захватили власть. Они демагогически объявили себя наследниками Гарибальди, якобы продолжающими его дело объединения Италии. Шествие чернорубашечников и всякого рода националистические демонстрации были в то время обычным явлением.], музыка, колонны и заторы. Между прочим, фашисты в своей форме удивительно похожи на наших трубочистов; такие же у них черные шапочки с кистью, н зубы так же сверкают. Курьезное ощущение. Впрочем, эта Равенна не имеет ничего общего с мертвой Равенной, с городом стариннейшей христианской архитектуры и прекраснейших в мире мозаик. Если я еще раз и более обстоятельно буду писать обо всем, что видел, - а я уверен, что не сделаю этого, - то глава о равеннских мозаиках будет самой трогательной.

Признаюсь, даже у могилы Данте[...у могилы Данте... - Данте Алигьери (1265-1321) - великий итальянский поэт, автор "Божественной комедии", похоронен в Равенне.] на меня не снизошло глубокое благоговение: но в Сан-Чельсо э Назарио мне хотелось склонить колена. А Сан-Витале - самое прекрасное из известных мне архитектурных пространств; Сан-Аполлинаре ин Классе - само благородство; но ротонда Галлы Плачиды, с темного свода которой сверкают священнейшие мозаики воистину небесной красоты,--эта ротонда несомненно одна из вершин христианского искусства. Но и о вас нельзя мне забыть, святые девы в Сан-Аполлинаре Нуово, и о вас, небесные овечки в Сан-Аполлинаре ин Классе фуори; никогда не забыть мне тебя, невыразимая прелесть христианства, что так порадовала меня в Равенне.

Ты же, Римини, ты - тоже не последний среди городов Италии. И если все прочее в тебе немногого стоит, то все же есть у тебя храм Малатесты работы Леона Баттисты Альберти[Леон Баттиста Альберта (1404-1472} - итальянский гуманист, писатель, музыкант, живописец, архитектор. Самый видный теоретик искусства в Италии до Леонардо да Винчи. Построил ряд зданий в Мантуе, Римини, Флоренции.]: незаконченный фасад и внутренность, наполовину опошленная барокко, - но то, что осталось от Альберти, стоит дорого; и эти остатки примиряют меня с Возрождением, которое так огорчило меня в Венеции. История называет Альберти "теоретиком Раннего Ренессанса"; но если вы умеете читать по следам, по памятникам рукотворным, то вы прочитаете по храму Малатесты такое огромное напряжение воли, такую совершенную, благородную строгость и чистоту стиля в каждой скульптурной детали, что будете жалкими Фомами неверными от искусства, если -не предпочтете эти великолепные руины лучшим Сансовино[Сансовино (Контуччи) Андреа (1460-1529) и Сансовино (Татти) Якопо (1486-1570)-два крупных итальянских скульптора и архитектора эпохи Возрождения.] и прочим барственным сооружениям блестящего ренессанса.

Стиль - прежде всего чистота стиля! - и подите прочь со всякой живописностью и пышностью, если вы творите архитектуру. Стиль! - это все, это больше, чем человек: ибо с помощью стиля устремляется человек прямо к абсолюту.

Но вот, пока я так рассуждал о стиле и живописности, судьба покарала меня за поношение последней. Вместительный автоэкипаж с надписью "Римини Сан-Марино" соблазнил меня съездить в эту, по слухам, самую маленькую республику в мире. Настоящие строки я пишу в самом ее сердце. Многие красоты этого почтенного государства ускользнули от меня, ибо по пути шел сильный дождь, клубились туман и тучи; знаю только, что ехали мы круто в гору, все время в гору, прямо в тучи, а теперь я сижу, окруженный облаками, в странном скалистом гнезде, со всех сторон зажатом тучами и дымящимися безднами.

Вместо улиц тут -сплошь лестницы, на самой вершине отвесного утеса-замок, и каждый дом здеськак бастион на каменистой террасе, а вокруг - пропасти неизвестной глубины, из которых курится мгла, - короче, самая дикая, орлиная живописность, какую только можно себе представить.

Пока я в самом фешенебельном отеле республики поглощал бифштекс на растительном масле и козий сыр, сбежалось все Сан-Марино, чтобы поглазеть на меня. Один туземец, инженер, пустился со мной в разговор; в результате титанического единоборства со словами (дело в том, что он единоборствовал с французским языком, а я - с итальянским, причем оба языка оказывали нам бешеное сопротивление), он объяснил мне, что Сан-Марино -действительно независимая республика, что во время войны она поставляла только добровольцев; что население ее насчитывает пять тысяч граждан, которыми спокойно и благодатно правит синьор Гоцци, хотя сам я видел на придорожных тумбах надписи, возглашающие "evviva"[да здравствует (итал.).] совсем иной личности, вероятно лидеру оппозиции. Упомянутый туземец попытался набросать для меня схему сан-маринской истории, но это было уж слишком трудно сделать при помощи рук. Чехов он считал племенем греческого происхождения. По причине названных трудностей мне не удалось завязать более тесных международных отношений; пусть кто-нибудь другой продолжит мое дело, только пусть он выберет для этого день, когда не будет лить бесконечный дождь, когда не будет закутан в тучи этот странный скалистый утес, эта отвесная круча, являющаяся одной из самых стабильных европейских республик.

ФЛОРЕНЦИЯ

Накануне я писал вам во время дождя, в тучах, сидя в единственном, а следовательно, и лучшем отеле республики Сан-Марино. А утром небо вдруг заулыбалось, тучи поднялись этажом выше, и открылась чудеснейшая панорама: море километрах в тридцати, горы, скалы, необозримая цепь гор искал, и дальше - вся Эмилия; и на каждой горе - крепость, или башня, или человеческое гнездо, теснящееся на клочке величиной с ладонь, а под ногами пропасть, из которой отвесно подымается сaн-маринская скала. Снизу она кажется диким, зубчатым гребнем, и еще за Фаэнцей я все оглядывался на нее, а потом уже приехал в Болонью.

Если Падуя - город аркад и галерей, то уж и не знаю, как назвать Болонью. Только каждая аркада здесь - высокая, высотой с наш двухэтажный дом; портал в центре здания ведет в колонную залу, в которой вполне уместился бы приличный вокзал, а из этой залы через новый портик - выход во двор.

Здесь - какая-то вакханалия колонн и арок; каждый дом - настоящий дворец с колоннадой: целые улицы, чуть ли не целый город - из одних дворцов, и даже в самых бедных кварталах все равно - аркады, ведущие хотя бы в улицы или во дворы, галереи, портики, и все - в тяжеловесном стиле ренессанс. Это - город парадный и несколько холодный; его слава - не в искусстве, а в учености и в деньгах. Какой-нибудь романский собор или готический замкообразный дворец подесты найдется в любом городе Италии; Болонья, кроме этого, обладает еще двумя падающими башнями, похожими на неудавшиеся четырехгранные заводские трубы.

Приехав же во Флоренцию, не стану говорить вам об искусстве. Его здесь слишком много, так что голова идет кругом; под конец до того обалдеваешь, что и на тротуарную тумбу, облюбованную собаками, смотришь, воображая, что это--какая-нибудь фреска. Из всего этого неизмеримого половодья бессмертной красоты опять приковывает внимание Джотто и Донателло, Мазаччо[Мазаччо (Томмазо ди Джованни ди Симоне Гвиди) (1401-1428), - выдающийся итальянский художник, один из крупнейших представителей реалистического направления во флорентийском искусстве эпохи Возрождения.] и благословенный брат Анджелико[Брат Анджелико - итальянский живописец, монах Джованни Анджелико (1387-1455); его кисти принадлежат фрески на тему о жизни Христа в монастыре Сан-Марко.] из Сан-Марко. На доме Джотто, магистра Jottus'a, есть мемориальная доска от 1490 года, на которой написано: "Hoc nomen longi carminis instar erat" - "Имя его равно длинной поэме". Да, это правда. И я записал его имя, как поэму, и заранее радуюсь, что встречусь с ним еще раз в Ассизах.

Об остальном можно сказать, что Флоренция до ужаса заражена иностранцами. Местный люд главным образом ездит на велосипедах и меньше, чем в других городах, марает стены надписями: "Viva il lascio"[Да здравствует фашизм (тал.).]. Что касается фашистов, то их крик звучит: "эйяэйяэйя", а приветствие заменяет этакий взмах руки, до того резкий, что прямо пугаешься. Но, поскольку я, слава богу, не политик, то могу снова вернуться к иностранцам. Больше всего мне жаль тех, которых платный гид гоняет по церквам и музеям. Гид или бормочет свои пояснения по-итальянски, и иностранцы его не понимают, или кричит им в уши какую-то тарабарщину, которую сам он считает французским или английским языком, и тогда они его и подавно не понимают. При всем том он по непостижимой причине всегда страшно спешит, будто дома у него рожает жена; он мчится, сдвинув шляпу на затылок, три четверти всех достопримечательностей пропускает и питает особую склонность к Канове[Канава Антонио (1757-1822) - выдающийся итальянский скульптор, представитель классицизма.].

Другая разновидность иностранцев держится за бедекер, как утопающий за соломинку или как искатела клада - за волшебную палочку. Они неустанно носят его раскрытым перед глазами; и когда они приближаются к какому-нибудь шедевру, бедекер в их руках, вероятно, как-то начинает трепетать, ибо тут они быстро вскидывают голову, бросают мимолетный взгляд на шедевр и потом вполголоса прочитывают, что цитирует бедекер об этом произведении искусства из Кроу и Кавальказеллы[...из Кроу и Кавальказеллы. - Джозеф Артур Кроу (18251896) - английский художник и историк искусства и Джованни Кавальказелла (1820-1897) - итальянский историк искусства, авторы книги-справочника "История итальянской живописи".].

Третья разновидность -молодожены, игнорировать которых я твердо решил еще в Венеции.

Четвертая разновидность - "high-life"[Здесь: богатые туристы (англ.).], которые без конца всюду ездят в автомобилях; как они ухитряются это делать, я не знаю, потому что всю Флоренцию можно обойти за десять минут.

Пятый сорт - это копиисты. Они сидят в Питти или в Уффици и копируют наиболее пышные картины. Им почему-то не нравится, когда вы бесстыдно начнете рассматривать "их" мастера: видимо, это кажется им посягательством на их частную собственность. Они изготовляют миниатюры с картин Фра Бартоломео[Фра Бартоломео (Баччо делла Порта) (1475-1517)флорентийский художник, мастер монументальной живописи.] и открыточки с Боттичелли[Боттичелли Сандро (Александр Филиппепи) (1444-1510) -" один из крупнейших итальянских художников эпохи Возрождения.]. Обладают чудесным талантом перевирать все цвета и до того замасливать свои работы, что они лоснятся, как пончик в сале.

В большинстве своем это - пожилые мужчины, безобразные барышни. Бог весть отчего, но ни одна копия и ни одна копиистка не обладали красотой хотя бы в малой степени. Вот сегодня, в Фьезоле, сразу три таких барышни срисовывали амбит монастыря и кипарисы; а в двух шагах от них валялся в траве ребенок со щенком, и было это до того прекрасно, что я и смотреть забыл на задумчивый амбит или на "превосходную панораму Флоренции и долины Арно", как выражается Бедекер; но три копиистки с важным видом продолжали мазать свои задумчивые амбиты и кипарисы, и ни одна не сняла очки, чтобы взглянуть на ребенка с собачкой или протереть глаза.

СИЕНА, ОРВИЕТО

Сиена - это такой необычайно милый маленький городок, он сидит на трех пригорках и улыбается, все равно - стекает ли по его спине теплый дождик, или светит солнце; в нем есть несколько прославленных памятников старины, но он и сам по себе, весь целиком - уютный старый памятник. Его строения добрая, степенная кирпичная готика, лишь с редкими изюминками ренессанса. Но это - не насупленная, воинственная готика и не крепостной, гордый, недоступный ренессанс, как, например, ренессанс дворца Строцци. Все здесь как-то интимнее, веселее, пригожее, чем в других местах. В Сиену я поехал, собственно, ради Дуччо ди Буонинсенья[Дуччо ди Буонинсенья (ок. 1255-1319) - крупный итальянский художник, основатель сиенской школы живописи. Его искусство сочетает черты средневековья и тенденции Возрождения. , сиенского Джотто; но - странное дело - мирный, сладостный, монументальный Джотто лучше подошел бы Сиене, чем более натуралистичный и трезвый Дуччо.

Приятнее всего бродить по улицам, взбегающим вверх и сбегающим вниз, словно расшалившаяся катальная горка, да глядеть на полоску синего неба над алыми коньками старинных домов, на зеленые волны тосканских холмов, обступивших город. Строго говоря, тосканский край очень похож на красивый чешский пейзаж - только вместо картофеля здесь произрастает виноградная лоза, а каждый холмик чудесно коронован каким-нибудь городишком с башнями или старинной замковой твердыней. Отсюда, из Сиены, был родом Энеа Сильвио Пикколомини[ ...Энеа Сильвио Пикколомини, у которого в свое время были кое-какие делишки с Иржи Подебрадским... - Энеа Сильвио Пикколомини (1405-1464)-итальянский ученый и дипломат, с 1458 года - папа римский под именем Пия II; враждовал с чешским королем Иржи из Подебрад (1420-1471), представителем умеренного крыла гуситов, способствовавшим подрыву привилегий католической церкви в Чехии.], у которого в свое время были кое-какие делишки с Иржи Подебрадским и который впоследствии сделался папой.

В его доме есть библиотека, стены которой расписал Пинтуриккьо[Пинтуриккьо (Бернардино ди Бетто) (1454-1513) --итальянский живописец, мастер фресковой живописи.] эпизодами из его деятельности. Благословенный сиенский воздух сохранил эти фрески в такой свежести, словно старый Пинтуриккьо только вчера наложил последний мазок на красочную арабеску вокруг окна. А еще есть тут готическая ратуша, вся внутренность которой, с головы до пят, расшита фресками, и собор, изнутри и снаружи выложенный цветным мрамором; фасад его переобременен украшениями, весь пол в мозаичных узорах. И еще - красивая огромная площадь, и Понте Гайя, и "Мир" Лоренцетти[

"Мир" Лоренцетти - имеется в виду женская фигура "Мир" на фресках итальянского художника Амброджо Лоренцегти (ок. 1280-1348) в сиенском Палаццо Публике.], и уйма других приятных, радующих сердце предметов; да, есть здесь все это и еще многое другое.

Но Сиена-пустяк по сравнению с Орвието. Орвнето - городок еще поменьше, да вдобавок он угнездился на столешнице своего рода каменного стола, который торчком вылез из земли до головокружительной высоты. Добраться до города можно по серпантину, от чего, пожалуй, отказался бы самый воинственный из врагов этого недоступного городка, или по канатной дороге, и тогда у вас непременно закружится голова. Наконец вы наверху, на высоте полутора тысяч - но не метров, а лет; ибо Орвието - страшно древний, построенный из неоштукатуренных плит, весь в голых каменных кубиках. Единственное украшение позволили себе орвиетяне - собор. Меня, правда, ни в коей мере не волнует все это декоративное сплетение кружев и вышивание, которыми старые итальянцы украсили готику; но внутри собора одну из часовен, всю от пола до потолка, расписал Лука Синьорелли[Лука Синьорелли (ум. 1523) - известный итальянский художник; особое внимание уделял изучению форм и движений человеческих фигур. Одна из его лучших работ величественный фресковый цикл на тему "Конец мира" в капелле Бризио в соборе г. Орвието.], странный и великий художник, одержимый видениями человеческих тел. Ему мало было "Страшного суда" с целыми слитками превосходно вылепленной мускулатуры: он еще окаймил всю часовню медальонами, из которых каждый - как иллюстрация к Дантову "Аду", и все связал между собою арабесками, состоящими из гирлянд человеческих тел в самых удивительных положениях и ракурсах. Казалось, художник никак не может насытиться видом человеческого тела в движении; опьяненный и все же поразительно точный, размашисто-страстный и в то же время сдерживающий себя строгостью, художник, ради которого стоит свернуть с торных итальянских дорог и подняться на скалу Орвието. В виде прибавки вы еще получите две большие часовни, буквально устланные фресками добротного quatrocento[пятнадцатого века (итал.).].

Если бы мои знакомые видели, какую радость доставил я орвиетским мальчишкам, которым раздал чешские почтовые марки, - они, конечно, стали бы писать мне гораздо чаще. Мальчишки тотчас обступили меня, выпрашивая francoboli esteri[заграничные марки (итал.).]. Я отдал им, что у меня нашлось, и тут они вздохнули в восторженной радости: "Чекословаккиа!" Когда я в свое время коллекционировал марки, я бы с таким же счастливым вздохом принял марки Афганистана или Боливии. Наша родина для орвиетских ребят нечто весьма экзотическое. Но раз уж зашла речь о дальних странах, то именно в Орвието за все свое путешествие я встретил первую женщину красоты поистине волшебной. Это была юная японка. Никогда я не думал, что японки могут быть так прекрасны.

Она смотрела на Синьорелли, а я смотрел на Синьорелли и на нее. Потом она ушла, а Синьорелли остался. Это - ошеломляющий художник; но я никогда не поверил бы, что японки могут быть столь совершенны в женском очаровании.

Р И М

Богу известно - я бы предпочел писать о Рокка ди Папа, чем о Риме. Рокка ди Папа - это крошечное скалистое гнездо высоко в албанских горах; по улицам его стекает навозная жижа, в которой валяются черные козы и еще более черные детишки, невероятное множество детей. Улицы там - просто лестницы, а дома - нечто вроде черных каменных ячеек, которые, как это ни странно, издали - например, из окон Ватикана, - кажутся белыми сахарными кубиками, Такова Рокка ди Папа. Но Рокка ди Папа не занимает общественное мнение, Рокка ди Папа -вовсе не проблема культуры, а посему вернемся к Риму.

Махар нашел в Риме античность[Махар нашел в Риме античность. - Иозеф Махар (1864-1942)-известный чешский поэт, в начале творчества выступивший за национальное освобождение страны. После образования в 1918 году самостоятельной Чехословакии Махар переходит на реакционные политические позиции. Тема античности, Которую Махар противопоставлял современности как некий идеал гармонии, занимает большое место в творчестве поэта, особенно в ранний период.]. Странно. Что до меня, то я нашел тут главным образом барокко. Колизей- произведение барокко. Весь императорский Рим - явно барочный. Потом наступила эра христианства и разом положила конец императорскому барокко. Вследствие этого искусство в Риме уснуло и проснулось лишь при первой возможности, когда слегка ослабли тугие путы, которыми его стянуло христианство, когда снова можно стало вскипеть в новом приливе барокко, на сей раз под эгидой папства. Папский Рим просто-напросто продолжение Рима императорского, по крайней мере в области архитектуры; сейчас я, может быть, напишу величайшие глупости, но уж оставьте их мне. Так вот, я сказал бы примерно так: в Италии существуют две тенденции развития: римская - барочная, светская, католическая, стремящаяся к гигантским размерам, роскоши, динамике, показной внешней форме; и другая - более примитивная, более строгая, более народная, если можно выразиться образно - этрусская, выпущенная из плена христианством; она создавала мозаики, забивалась в катакомбы, опростила скульптуру и архитектуру, говорила языком детским и интимным. Но время от времени всегда прорывалась тенденция барокко; она захватила в Италии готику и превратила ее в пышный, узорчатый стиль. Раннее Возрождение - это снова строгая, чистая по формам реакция против барочной тенденции, выигравшая бой в области итальянской готики. Но Высокое Возрождение - это уже, собственно говоря, новая победа идеи барокко. Итак, Рим непрестанно стремится к барокко, барокко-вот его родная речь; следовательно, у Рима столь же мало общего с античностью, как и у Микулашского проспекта[Микулашский проспект. - Очевидно, Чапек имеет в виду улицу в Праге, на которой находится известный собор св. Микулаша, построенный в стиле барокко.].

Этот псевдоисторический обзор я делаю для того, чтобы мне не было стыдно, когда я скажу, что, в общем, Рим мне не нравится. Ни Форум Романум, ни ужасающая кирпичная развалина Палатина, ни чтолибо другое не вызвало во мне священного трепета.

Эти маниакальные размеры терм, дворцов и цирков, эта поразительная страсть строить все колоссальнее и колоссальнее, все экстенсивнее - это подлинно барочная одержимость, которая позднее заставила Павла V испортить собор св. Петра[...заставила Павла V испортить собор св. Петра. - При Павле V (Камилло Боргезе) папе римском (1605-1621), завершалась постройка и оформление одного из величайших архитектурных памятников-собора св. Петра в Риме. Большую часть работы над этим собором провел гениальный итальянский скульптор, живописец и поэт Микеланджело Буонаротти (1475-1564). В частях храма, созданных после смерти Микелачджело, преобладает парадный, помпезный стиль.]. Католичество через века подает руку языческому Риму цезарей; христианство же - всего лишь эпизод, разделаться с которым поскорее помог Рим.

Самое приятное в Риме - это некоторые маленькие божьи храмы: например, Санта-Прасседе, Санта Мария ин Космедин, Санта-Саба или даже церковь св. Климента, где похоронен наш национальный патрон Кирилл[...национальный патрон Кирилл. - Имеется в виду выдающийся просветитель Константин (827-869), в монашестве Кирилл, умерший в Риме. Вместе со своим братом Мефодием заложил на территории нынешней Чехии основы церкви, независимой от немецкого духовенства. Кирилл и Мефодий впоследствии были причислены к лику святых.]. "Tumba di San Cirillo"[Могила свитого Кирилла (итал.).], - сказал причетник, указывая в подвале церкви на потрескавшийся мраморный маленький саркофаг, придавленный несколькими оббитыми камнями. Для святого - пожалуй, слишком скромная гробница, особенно если вспомнить о пышных усыпальницах пап в соборе св. Петра.

К достопримечательностям Рима я отнес бы еще кошек на форуме Траяна. Это-небольшой газон, расположенный ниже улицы и огороженный решетками; посреди возвышается столп Траяна, один из нелепейших памятников в мире, а вокруг лежат поверженные колонны. В тот раз я насчитал на этих колоннах не менее шестидесяти кошек всех мастей. Это был восхитительный вид. Я отправился туда еще раз, лунной ночью; кошки сидели спинами друг к другу и вопили: вероятно, выполняли какой-то религиозный обряд. И я оперся на ограду, сложил руки и стал вспоминать свою родину.

Вот и у кошек есть свой бог, во имя которого они поют при луне: отчего же нет его у тебя? Ах, не нашел ты его ни в палящем зное южного Гелия, ни в холодной пышности католичества; быть может, он шептал тебе что-то среди чистоты храма Альберти или в сладостном мерцании равеннских церквушек, но ты плохо его понял. Ибо, помимо всего прочего, говорил он не по-чешски.

НЕАПОЛИТАНЦЫ

Я не стану писать вам о Везувии или Голубой пещере. Тем более не стану писать о море: порядочный человек не распространяется о красоте своей, пусть и мимолетной, любви. Но, кроме прекрасной природы, главная достопримечательность здесь - коренные неаполитанцы.

У неаполитанцев традиции - постарше римского форума. Говорят, еще Гете писал о стадах коз, которые по утрам бегают по улицам Неаполя, чтобы их доили на месте. В половине седьмого утра под моим окном раздается устрашающий рев; высовываюсь из окна - на улице стоит стадо жующих коз (с лицами английских леди), и какой-то молодец доит их, издавая поощрительные вопли. Завидев меня, он выпустил вымя и, протянув ко мне руку, закричал что-то.

Выползаешь из дому - и тут, прямо на парадной улице Виз Партенопе, лежит поперек тротуара этакий верзила, закинув руки под голову, черный, как копченая колбаса, и греет на солнце свой загорелый живот. Думаешь: ну, не умер, так спит; но стоит подойти к нему на расстояние окрика, как он вынимает руку из-под головы и говорит: "Signore, un soldo"[Синьор, один сольдо (итал.).]. Мальчишка на глазах у всех орошает тумбу и, не прерывая этого занятия, окликает тебя: "Signore, un soldo!"--видимо, требуя платы за таковое истинно неаполитанское зрелище. Если бы можно было зарабатывать криком, каждый неаполитанец превратился бы в Астора. Продавать газеты с диким воинственным рыком, вспрыгивать с ними на ходу в трамваи и поезда или от божьего утра сидеть на тротуаре над парой носков, четырьмя шнурками для ботинок, тремя лимонами и ниточкой бус и до вечера горланить, включаясь в оглушительный уличный концерт,в этом, видимо, и состоит основное призвание здешнего люда. Идешь пешком где-нибудь в районе Пуццуоли; какой-нибудь vetturino[извозчик (итал.).] решает вдруг, что ты обязательно должен сесть в его пролетку; в таком случае откажись от сопротивления. Полчаса он будет следовать рядом с тобой и кричать, кричать... Сначала поитальянски, ты не понимаешь; потом по-английски, ты делаешь вид, будто не понимаешь; потом по французски, по-немецки, наконец, заголосит: "Да, да, харашо гаспада, отто лире, ахт, майгер, мосье, вера ту, ту компри, отто лире, сер, эйт, эйт, эйт!" Наконец ты складываешь оружие перед подобным языковым феноменом и за несколько шагов до цели твоего путешествия влезаешь в его рыдван. Тогда он издает победный клич, его клячонка вздрагивает, vetturino всем телом повисает на вожжах, непрерывно вопя, каким-то непостижимым чудом делает резкий вольт прямо через канаву, изможденная лошадь сбавляет прыть, но через три шага снова подхватывает, ты летишь куда-то вниз, потом вверх, направо, налево, препоручаешь душу свою богу, и - ессо! - vetturino оглядывается торжествующе, словно победитель олимпийских заездов: приехали.

- Пятнадцать лир, синьор, - спокойно говорит он.

Ладно, даешь ему восемь.

- А чаевые? - не отстает удалой возница.

Ну, добавишь лиру: все-таки твоя жизнь этого стоит,

- А еще чаевые для коня...

Ты идешь взглянуть на Сольфатаро (не ходите туда, весь феномен выглядит как обыкновенное гашение извести у нас дома). Входная плата... шесть лир, гм. У входа без единого слова тебя берет под руку благородного вида господин; он держит какуюто плетенную из соломы косу и красиво насвистывает.

К сожалению, ты слишком поздно соображаешь, что господин благородного вида - проводник, который у какой-то дыры зажигает на десять секунд соломенную плетенку, просто чтобы пустить дым. Потом сн ведет тебя за какое-то строение; ты с благодарностью воображаешь, что там--уборная. А там всего лишь босой дед, он разрывает лопатой песок и предлагает тебе обжечь в этом песке руку; вдобавок он обязательно постарается сунуть тебе в карман три горячих камушка - на память - и подставляет открытую ладонь. Господин благородного вида, скрипя красивыми туфлями, выводит тебя наружу.

- Десять лир, сударь.

Ты недоумеваешь.

- Пять лир - моя такса, - объясняет господин,четыре лиры за факел и лира на вино.

Сидишь вечером в приличном маленьком отеле; внизу море, вверху курится Везувий, в общем, все чудесно. К тому же на улице раздается звон гитары, и приятный голос запевает известную неаполитанскую песенку "Чесалась я". Вскоре к тебе подходит добрый молодец, подставляя шляпу: в ней на платочке лежат только пятилировые монеты. Тебе немного стыдно оттого, что ты бросил ему одну вдовью лиру; но любезный тенор ловко встряхивает шляпу, лира исчезает под платочком, и сверху остаются опять только пятилировые монеты.

Послушайте: я человек не расточительный и не плачу, за что не обязан; но прошу вас, когда я вернусь домой, не подавайте мне никто руки, чтобы я ненароком не сунул вам на чай. Или лучше, бога ради, скажите: есть ли на свете еще хоть что-нибудь даровое?

Да будет сказано по совести: красоты Неаполя- до некоторой степени надувательство. Неаполь некрасив, если только не смотреть на него издали. А издали он лежит, золотясь на солнце, а море такое синее, какое только можно себе вообразить; здесь, на переднем плане. - прекрасная пиния, а то, голубоватое, вдали, - Капри; Везувий выдохнул кусочек белой ваты, Сорренто светится далеко и чисто - боже, какая красота! Потом спускаются сумерки, густеет синь, выскакивают огоньки, вот уже целый полукруг искорок, а по морю плывет пароход, сияя зелеными, синими, золотыми огнями - боже, какая красота! Но войди в город, путник, поброди по улицам, оглядывая все чешскими глазами, потешься, как можешь, живописностью здешней жизни вскоре тебе станет от нее немного не по себе. Быть может, эти улицы живописны; но они же, во всяком случае, весьма безобразны. Ты бродишь под гирляндами грязного белья, прокладывая себе дорогу среди разного сброда: ослов, бродяг, коз, детей, автомобилей, корзин с овощами и прочим подозрительным свинством, среди мастерских, занявших пол-улицы, отбросов, моряков, рыб, пролеток, газетчиков, напомаженных девок, чумазых мальчишек, валяющихся на земле; все это толкается, орет, немилосердно сквернословит, выкрикивает, предлагает, голосит, щелкает кнутами и обманывает. Кажется, подлинная стихия неаполитанца- что-нибудь продавать; берется стул, старая упряжь, три свечки и вонючая камбала; и потом над этим день-деньской распевают какие-то заклинания, и называется это "торговля смешанным товаром".

Вон убогий слепец продает семь тросточек; сжалишься над ним, купишь одну; убогий слепец требует за нее двадцать лир, ты даешь ему пять и уходишь: знай же, ты здорово попал впросак. А вон идет молодец, несет стул на плече, а чтобы не было скучно, подыгрывает себе на скрипке марш. Мне не повезло: я приехал в Неаполь через полчаса после прибытия короля Италии. Видимо, была устроена пышная встреча, улицы все еще забиты пролетками, автомобилями, двуколками, ослами, самыми удивительными рыдванами; чтобы убить время, кучера хлещут своих коняг, оглушительно щелкая кнутами, шоферы гудят что есть силы, всё обезумело галдит, где-то в порту гулко раскатываются артиллерийские залпы, - я отроду не слыхал такого гвалта. И, милые мои, итальянские парадные мундиры - то-то потеха! Никогда бы не поверил, что мужчина согласится навешать на себя такие балдахины, перья, шнуры, кисти и ленты, лампасы, султаны, постромки и лямки, вышивки, цацки, позументы и гирлянды, какие были па крупных и мелких сановниках этой живописной страны. Да, чтобы не забыть: потом я видел, как король проезжал по улицам; восторженный народ... попросту аплодировал ему, как в театре.

Но вернемся к моим маниям. Неаполь - город, абсолютно лишенный творческого духа. Здесь всегда была плохая живопись и отвратительная архитектура: здешние люди довольствуются синим небом и щедрой природой, благословленной богом. Но в одной церкви (не помню уже, был ли это Сан-Дженнаро, или Сан-Кьяра, а может быть, и еще какой-нибудь святой) я нашел безымянные образки совершенно в народном духе; их там несколько сотен, и среди них попадаются очаровательные. Обычно на них изображена комната в чрезвычайно убедительной перспективе; на постели, как следует накрахмаленной и тщательно постланной, лежит больной, несколько женщин в юбках образца 1870 года заламывают руки и прижимают к глазам наглаженные платки; на стене изображен святой образ, и перед ним стоит на коленях мужчина в черном, стоит оцепенело, прямо и объемно, как туго набитый мешок. Вероятно, небеса не в силах были устоять перед столь примерной молитвой и ниспослали больному исцеление, за что и были возблагодарены этой скрупулезно выписанной exvoto[данью (лат.).]. Но, знаете, некоторые из этих образков отличаются серьезной простотой таможенного служащего Руссo[ ...отличаются серьезной простотой таможенного служащего Руссо... Французский живописец-самоучка Анри Руссо (1844-1910) - некоторое время служил в парижской таможне. Наивная непосредственность работ Руссо нашла много подражателей, но они подменили ее эстетской архаизацией.], а другие словно вобрали в себя беспокойность Мунка[Мунк Эдвард (1863-1944) -норвежский художник, один из родоначальников норвежского экспрессионизма.]; это - в своем роде уникальная галерея анонимной живописи.

Все же остальное в Неаполе - это крик, грязь и живописность.

ПАЛЕРМО

Я предпочел бы даже не писать этого; мне стыдно, что я не могу четко сказать, что самое прекрасное в мире: путешествие по морю, Монреаль или садик в Сан-Джованни дельи Эремити. Что касается Палермо, то еще вчера я написал бы вам, что это - самый чистый город во всей Италии; сегодня же, после того как я пошатался вокруг порта Кала, я думаю, что он - самый грязный город из всех, считая Неаполь и Рокка ди Папа. Зато бесспорное преимущество сицилийцев - в том, что они почти совсем не попрошайничают, вообще они кажутся строже и достойнее, чем кудрявые неаполитанцы, там, севернее; в Сицилии, видимо, сказывается влияние испанской культуры.

Испанское влияние - последнее по времени; первым было греческое, вторым и третьим - сарацинское и норманское; ренессанс заглянул сюда только так, мимоходом. Теперь все эти элементы культуры залейте ослепительным солнцем, добавьте африканскую почву, тучи пыли и великолепную растительность: вот вам Сицилия.

Впрочем, нет, еще здесь есть местная культура, - ее вы можете увидеть на двуколках всех крестьян, населяющих залив Золотой Раковины. Дело в том, что эти двуколки великолепно размалеваны: сюжетами легенд, рыцарских турниров, историческими сценками, картинками войны, драматическими эпизодами современной жизни; и все это изображено с готической примитивностью, пожалуй, в манере фигур на старых картах, точно так же расписан потолок в Трибунале, если не ошибаюсь, относящийся к XV веку. Первую двуколку я вознамерился было тотчас купить: она показалась мне настоящим музейным экспонатом. Но за два дня я перевидал их несколько тысяч, и среди них попадались настоящие чудеса полихромии. Если где и живет народное искусство полной жизнью, так именно здесь.

А теперь - Монреаль, чудо, богатейший ковчег романского искусства; это - собор, от потолка до пола выложенный золотыми мозаиками; они, правда, не достигают благородной красоты равеннских мозаик,которые, к слову, старше на несколько столетий, - но могут считаться превосходнейшей, монументальнейшей сокровищницей романского декоративного искусства, так же, как и Капелла Палатина здесь, в Палермо, вызывающая головокружение, так же, как галерея с крестовыми сводами в Монреале, где вы можете сойти с ума от примерно трехсот фигурных колонн, причем каждая капитель оригинальна и представляет собой запутанный клубок орнамента и легендарных сцен, животных, мусийных работ - и, наконец, так же, как орнаменты, и полы, и фризы, здесь и в Монреале, превосходящие все, что я до сей поры представлял о возможностях чисто геометрической орнаментики. И затем - сам Монреаль, странный город, прилепившийся на склоне горы посреди древовидных кактусов, пальм, смоковниц и не знаю каких еще удивительнейших деревьев, город, изобилующий испанскими и сарацинскими решетками, город мягкого, необычайно живописного барокко, грязного белья, осликов, детей, поросят, фронтонов в народном духе, прекрасных видов, простирающихся до самых Липарских островов, - первый город, в котором у меня в буквальном смысле слова разбегались глаза.

И - опять нечто совсем иного характера: садик, окруженный старой полуразвалившейся галереей с крестовыми сводами в Сан-Джованни дельи Эремити. Сама церквушка - старинная мечеть с мавританскими куполами; и на крошечном клочке земли, окруженном мавританскими стрельчатыми арками, выросло и расцвело все, что сумасшедшее щедрое небо даровало Золотой Раковине, палермскому заливу. Несколько померанцевых и лимонных деревьев сгибаются под бременем зрелых плодов - и одновременно цветут; финиковая пальма, осыпавшиеся розовые кусты, другие кусты, несущие на себе литрового объема трубчагые цветы, растительность, незнакомая мне, заросли цветов с дурманящим ароматом. На невероятно синем небе вырисовываются пять алых сарацинских куполов, похожих на гигантские глобусы. Мой бог, этот уголок земли был все же, пожалуй, самым прекрасным из всего, что я видел.

В Монреале есть чудесные мозаики о сотворении мира; сам Микеланджело в Сикстинской капелле[...Микеланджело в Сикстинской капелле... - В фреске Микеланджело Буонаротти "Страшный суд" на алтарной стене Сикстинской капеллы (1534/35-1541), о которой говорит Чапек, религиозная тема трактована как своеобразная титаническая борьба гигантов, противопоставляющих свою волю слепой стихии.] не постиг с такой глубиной сотворение света, и вод, и суши, и небесных тел, а главное - он забыл или не сумел показать, как бог в день седьмый "увидел, что это- хорошо", и предался отдыху. Бог в Монреале отдыхает, погруженный в мечты, как хозяин после трудового дня, сложив руки на коленях. Впрочем, и сам творец забыл кое-что: он, правда, велел Адаму назвать именами всех зверей и тварей водяных, но не велел ему дать имя всем запахам. Вот почему язык человеческий не в силах выразить все ароматы и оттенки смрада. Смешайте запахи жасмина, гнилой рыбы, козьего сыра, прогорклого растительного масла, испарений человеческих тел, дыхания моря, эфирных масел от апельсинов, кошек - и вы получите вдесятеро слабейшее представление о том, чем пахнет портовая улица. Да не забудьте еще детские пеленки, гниющие овощи, козий помет, табак, пыль, древесный уголь и помаду. Добавьте сюда запахи прели, помоев, мокрого белья, пригоревшего масла. Но и этого будет мало. Это просто невыразимо.

Невыразимы красоты и странности мира.

ОТ ПАЛЕРМО ДО ТАОРМИНЫ

Оплатите мне звонким золотом эти строки - не потому, что они отличаются какой-нибудь особенной красотой, а потому, что самому мне пришлось дорого за них заплатить. Но даже если считать по десять сантимов за каждую звездочку и по сантиму за каждый шумный вздох моря, по десять лир за красный огонек на вершине Этны и за бальзамический воздух по пол-лиры в час, - как видите, я не ставлю в счет ни бликов на море, ни пальм, ни старого замка, ни даже греческого амфитеатра, потому что ночью ему нечем привлекать взоры, - то все равно заплатить за это стоит, и да будет благословен господь за то, что он привел меня в эти края.

Своей волшебной властью он провел меня из Палермо сначала через всю Сицилию, мимо множества голых, странных и грустных холмов, аллеями кактусов, через серные рудники-в Джирдженти, то есть небольшое местечко на холме, недалеко от которого - целая колония греческих храмов. Эти храмы были выстроены в дорическом стиле, и следовательно - очень красивы.

В тот день как раз был праздник вознесения, и местный люд со всех окрестностей съезжался к этим, наиболее сохранившимся памятникам древнегреческой культуры; люди пили и ели и рассказывали детям, что вот это, мол, греческие храмы; другие же с важным видом измеряли складными метрами поперечники колонн и каменных плит и вообще явно гордились упомянутыми храмами. Случилось так, что на обратном нуги ко мне присоединился джирджентский юноша; он заговорил со мной на каком-то наречии, которое, вероятно, считал французским языком. Потом, уже не знаю, как это получилось, я вдруг оказался окруженным двенадцатью девушками, очень красивыми, а сзади них тянулась стайка славных парней; шествие это завершало стадо коз, покрытых белой шелковой шерстью и с кручеными рожками. Так шел я в золотой закатной пыли, полеременно говоря то по-чешски, то по-итальянски, то по-французски, похожий на предводителя какой-то вакхической процессии; встречные, ехавшие на ослах или мулах, снимали перед нами шляпы и долго еще смотрели нам вслед. До конца своих дней не пойму я смысла этого античного эпизода.

После этого бог водил меня весьма сложными путями от берегов Африканского моря к берегам моря Ионического. Вдоль дороги - снова холмы, холмы зеленые или белые, гребенчатые, холмы серные или изрытые пещерами, как сыр, и странные города, вскарабкавшиеся на самые верхушки высоченных гор, - как Enna inexpugnabilis[Энна непобедимая (лат.).], она же Кастроджовапни, торчащая в облаках над крошечным вокзальчиком, скорчившимся у самого входа в туннель; потом над зреющими хлебами выплывает снежная вершина Этны и снова исчезает в облаках, потом пошли малярийные болота и синее море, и вот уже - Сиракузы, город на острове, кусочек древних Сиракуз. Ведь древние Сиракузы стояли на суше и имели огромные размеры; там был театр, амфитеатр и прославленные каменоломни, а ко всему этому еще христиане нарыли гигантские катакомбы. Сиракузские каменоломни называются латомии и очень красивы: это - растительный ран, окруженный скалистыми стенами; единственный вход стережет кустод, которому платят за это. Потому-то тиран Дионисий содержал в латомиях своих пленников. Сиракузские крестьяне тоже разрисовывают свои повозки, только историческим сюжетам они предпочитают картинки из жизни знати; некоторые из этих повозок очаровательны.

Может показаться, что я мало говорю об античных памятниках. Я мог бы, конечно, написать о них больше: в путеводителе указано все - и к какому веку они относятся, и толщина колонн, и их количество. Но душа моя, видимо, слишком неисторична; лучшие мои впечатления об античности относятся скорее к явлениям природы - например, золотой закат в золотистых джирджентских храмах, или белый полуденный зной в греческом амфитеатре, по сиденьям которого бегают прелестные зеленые ящерицы; или одинокий благородный лавр у поверженной колонны, огромный черный уж во дворе Дома трагического поэта в Помпее[Дом трагического поэта в Помпее - так называют одно из зданий, погребенных при извержении Везувия в 79 году.], запах мяты и бегонии - ах, самое прекрасное, самое безграничное в мире - это не вещи, а минуты, мгновения, неуловимые секунды.

А потом - Таормина, земной рай над шумящим морем, остров благоуханий и цветов между скалами, огоньки у моря, багровое зарево над Этной... Нет, теперь думай о родине; и пусть все здесь будет стократ прекраснее - думай о родине, о стране текучих вод и шумящих лесов, о стране скромного и интимного очарования.

Ибо не можешь ты заблудиться, если обратишься лицом к родине.

В РУЦЕХ БОЖЬИХ

Всегда говорят: если вы куда-нибудь собираетесь поехать, выучите тамошний язык, чтобы лучше проникнуть в душу народа и всякое такое. Что ж, вы действительно проникнете в таком случае в душу народа, но примерно в такой же степени, как если бы вы отправились в Новый Быджов[Новый Быджов город в Чехии.], вы поймете все глупости, которые люди говорят друг другу, и будете задавать им ненужные вопросы, например - как называется вон та гора или на сколько минут опаздывает поезд.

Я странствую по земле Италии, не обремененный подобными интересами; моих способностей и моего времени хватило только на то, чтобы выучить поитальянски числительные (да и то самые простые); однако и это знание временами доставляет мне досаду, ибо разрушает сладостное чувство: предаться воле божьей. Конечно, в международных отелях вы договоритесь обо всем по-французски; но существуют места, интереснее всех отелей мира вместе взятых, и там уже - конец космополитическому Вавилону, там ты уже не можешь ни расспрашивать, ни объясняться, ни требовать чего-либо от кого бы то ни было; здесь ты уже только надеешься, что люди накормят и напоят тебя, постелят тебе на ночь и куда-нибудь довезут - как и куда, это уж полностью в их власти, не в твоей; но ты вверяешь им себя, подобно бессловесной и беспомощной твари, неспособной самостоятельно выбирать, защищаться и браниться. И что же - они дают тебе есть и пить, заботятся о тебе, укладывают на покой; ты же принимаешь все это с тысячекратно большей благодарностью, чем если бы отдавал им властные и пространные распоряжения.

Ты странствуешь с простотой святого Франциска[ ...с простотой святого Франциска. - Имеется в виду католический святой Франциск Ассизский, который, согласно легенде, славился простотой и непритязательностью. ].

А так как языка ты не знаешь, то ничего не можешь требовать от людей. Да, требовать как можно меньше - вот подлинное смирение и покорность жизни; не желать ничего, кроме еды к ложа, принимать все, что тебе дают, и верить, что все относятся к тебе хорошо,--вот скромная беззаботность, порождающая в тебе целый ряд добродетелей. Ты скромен и благодарен, нетребователен и тих, доволен и доверчив; куда девалась вся твоя надменность, кичливость, нетерпение, сложная, эгоистичная разборчивость! Ты во власти других людей, а следовательно - в руцех божьих. Ты не можешь спросить - идет ли этот поезд до Кальдаро, или только до Ксирби, или до самой Бикокки, потому что не знаешь как это сказать. И ты садишься, полагаясь на то, что "они" знают все это лучше тебя и привезут тебя в края прекрасные и нужные тебе. Ты не выбираешь ни еды, ни ложа: принимаешь, что дают, - и вот, оказывается, тебе дают лучшее из того, что имеют. Ты хочешь заплатить; они называют какую-то цифру, и ты не понял, сказали тебе "лира пятьдесят" или "пятьдесят лир"; тогда ты отдаешь им все свои деньги, чтобы они сами выбрали, что считают нужным. Они очень хорошие: выбирают себе только полторы лиры. Кроме одного извозчика в Посилипи, меня никто ни разу не обманул; но в тот единственный раз вокруг моего мошенника собрались местные жители из Баньоли и, по-видимому, набросились на него с упреками, видя, что сам я совершенно не в состоянии его обругать.

Иногда возникают сложные ситуации: например, где-нибудь в Салерно захочешь узнать, есть ли сегодня пароход. Официант кафе не мог разобрать моего вопроса; тогда он созвал народ с улицы, народ расселся вокруг меня, заказал cafe пего[черный кофе (итал.).] и принялся обсуждать - чего я могу хотеть. Я сказал им, что хочу в Неаполь; они закивали головами, посоветовались, потом всем скопом отвели меня к поезду, где мне пришлось на память раздать им мои визитные карточки.

Иной раз мне покровительствовали, словно маленькому мальчику, - как это сделала одна старушка в Сиене, - и разговаривали со мной, будто с ребенком, в неопределенных формах глагола, с пояснительными жестами. Мое отношение к ним очень хорошее: я никогда им не возражаю, а они мне.

И прошу вас, поверьте мне: обладая хоть немного простотой и терпением, можно обойти весь мир. В общем и целом - за очень небольшим исключением людям можно доверять; ничто так не укрепляет оптимизм, как этот вывод. Если бы я знал итальянский язык, я лишил бы себя радости понять это; и я даже увидел бы меньше, потому что меньше блуждал бы и не попадал в такие места, о которых ни слова не говорит Бедекер. Ты садишься в трамвай, а он, оказывается, едет в противоположную сторону; и, вместо того чтобы очутиться в каком-нибудь дурацком парке с великолепным видом на**, ты оказываешься в фабричном квартале и бродишь в невыразимой грязи какой-нибудь Аренеллы, пораженный гораздо больше, чем если бы ты любовался тропической растительностью палермских садов. И блуждать, и быть немым, и быть беспомощным, предавшись в руки божьи, - это великое наслажденье и громадная польза.

ПОДЗЕМНЫЕ ГОРОДА

Я имею в виду два рода подземных городов: засыпанные города людей, живших когда-то на поверхности земли, и подземные некрополи мертвых. Помпея, Палатин, Остия, и - катакомбы в Риме, в Неаполе или в Сицилии. Вулканический пепел покрыл Помпею пятиметровым слоем; не знаю, что засыпало Осткю трехметровым наносом красивой коричневой глины; Палатин засыпал сам себя, собственной массой кирпичей. Авентинский холм до сих пор спит, а под ним, наверное, скрывается тоже такой подземный город.

Почти везде, где бы вы ни копнули заступом, найдете обломки стен, арки, фундаменты из больших каменных плит. Потом это называют термами, или дворцом, или театром того или иного цезаря, и люди ходят смотреть развалины. Одни развалины чрезвычайно обширны, другие походят на наши погреба; Помпея и Остия покажут вам довольно светлую страничку из истории античного жилья - красивые дома, атриумы с бассейнами, южную прелесть солнца, воздуха и воды; в Остпи вы найдете превосходные мозаичные полы, в Помпее - несколько фресок, любопытных и очаровательных, и всюду - колонны, капители, фрагменты скульптур, прекрасные резные карнизы - все как бессвязные слова или отдельные стихотворные строки, вырванные из мраморной искристой речи античных форм. В целом же эти города, эти улицы, эти внешне неприглядные дома были столь же тесны и нечисты, как нынешние столь же полны крика, блох, мокрого белья, кошек и коз, смрада и мусора, как и любая неизвестная улочка у Тибра. А в центре этого шумного, тесного, душного муравейника располагался роскошный форум, театр, базилика, храмы, роскошные бани, триумфальные арки, дворцовые казармы и прочие императорские владения, пышные здания и монументы, такие же, какие через тысячу лет воздвигали другие императоры и папы в честь других богов или других династии.

Мир меняется не очень сильно; кое в чем античность, конечно, обогнала нашу цивилизацию - например, в том, что строила улицы неумолимо под прямым углом, совсем, как нынешний Чикаго, или в том, что придумала стандартизацию в жилищном строительстве, как в нынешней Америке. Изобретательностью здесь не могли похвалиться. Можно даже сказать, что латинский дух был необычайно прямолинейным и деловитым, он увлекался роскошью в частной жизни - хотя и весьма ремесленной роскошью - ив еще большей мере парадностью общественных мест; это- дух весьма мало творческий, со вкусом грубым и стандартным, склонный к барочному размаху и перенасыщенности, дух скорее количественный, чем качественный, в художественном отношении мало выдающийся. И вот для эюго сухого, гордого латинянина эллинские греки, то есть ремесленники повыше рангом, с помощью долота выполняли в самом искристом мраморе свои невероятные фокусы; они тесали все живописнее, свободнее, барочнее, словно материя совсем перестала им сопротивляться; но скучающий латинянин, не насытившийся ни колоссальными изваяниями иезарей, ни нежнейшими, воздушными эллинскими барельефами, начинает покупать строгие, застывшие египетские скульптуры и молиться в странных часовнях культа Митры[Культ Митры. - Митра в религиях древней Персии, древней Индии - бог света, чистоты и правды. Культ Митры в I в. до н. э. получил распространение в Римской империи.]. Посмотрите в римских музеях - какую уйму египетской пластики навезли древние римляне!

И вот в этот римский мир вторгается христианство и какой-то поразительной силой ломает его традиции.

Сначала христианство зарывается под землю, выдалбливая катакомбы; легенды рассказывают, что это было результатом преследования христиан - но я еще ни разу в жизни не читал о преследовании христиан, например, в сицилийских Сиракузах, а ведь там - крупнейшие катакомбы. Скорее мы имеем тут дело с какой-то гораздо более древней, доисторической подземной традицией; по крайней мере в Сицилии есть гигантские пещерные некрополи сикулийских времен, некрополи, превратившие целые горные цепи в наслоения сплошных пещер. А взглянем на катакомбы Каллисты или у Санта-Агнеса фуори: это вовсе не подземные убежища скрывающегося человека, - это сложное сооружение, создание кротовьего инстинкта; старинные же церкви запускают свои корни под землю хотя бы в виде своих склепов. Ведь еще кабильские мифы рассказывают, что праотец и праматерь человечьего племени вышли из подземелья.

Правда, христианское искусство в истоках своих брало за основу ремесленный латинский стиль; но последний тотчас же "испортился", упростился, обрел священную неподвижность, тектоническое членение, строгую пластическую чистоту - так что переход от латинского искусства к раннехристианскому носит на себе все признаки скорее перелома, чем эволюции.

Казалось, на арену выступил новый элемент не только культурный, не только социальный, но даже этнический; словно снова подал голос древний народный дух, которого не сумела ассимилировать сухая латинская цивилизация. Я сказал бы, что с приходом христианства ожили какие-то подземные морлоки, о которых писал Уэллс:[...подземные морлоки, о которых писал Уэллс... - Чапек имеет в виду фантастический подземный народ морлоков, описанный известным английским писателем Гербертом Уэллсом (1866-1946) в романе "Машина времени".] народ, принесший из своего подземелья чары теней, замкнутых, молчаливых пространств, строгой интимности, застывших форм. Христианство дало им содержание и образные представления; огрубевшая античность - элементы форм, и этот примитивный, не исчерпанный еще народный дух, которому нечего было сказать в латинском мире, теперь, наконец, заговорил, начал творить, петь; из камешков он складывает святые, прелестные мозаики, представляющие собой искусство сумерек, сужает римскую базилику, превращая ее в замкнутый неф, быстро находит свой скульптурный стиль, и при первой же возможности протягивает руку северным варварам, перенимая от них романскую архитектуру.

Простите меня - я не специалист, и потому пишу это как роман; быть может, все это - бессмыслица с профессиональной точки зрения, или вещи, давно ноем известные. Но я должен увязать одно с другим все, что видел; переворот, который принесло с собой христианство в римский мир, беспокоит и задевает меня, как, пожалуй, ни одно романтическое явление под солнцем. Незнание не составляет греха.

АНТИЧНОСТЬ

Есть люди, имеющие отношение к античности (а некоторые даже и связь с нею), и есть другие, которые эти отношения только еще завязывают. Во втором случае происходит примерно следующее: попав впервые на крупный склад античных древностей, например, в ватиканский, термсский или неаполитанский музей, эти люди сначала благоговейно простаивают перед каждой скульптурой и восхищенно шепчут про себя какие-нибудь классические цитаты, например: "Caesar pontem fieri iussit!"["Цезарь приказал: "Да будет мост!" (лат.)] После первого получаса они незаметно ускоряют шаг. Через час проходят по следующим залам уже бодрым маршем. А еще через пятнадцать минут жалеют, что у них нет велосипеда.

Вторая фаза начинается, когда путешественник видит разом девять голов Сократа, выстроенных на стеллаже рядком, как банки с вареньем, семь Гомеров, тринадцать Адрианов[Адриан Публий Элий - римский император] и двадцатую Венеру Праксителя; [Пракситель - великий древнегреческий скульптор середины IV века до н. э. К лучшим его произведениям принадлежат статуи богини Афродиты (у римлян - Венеры).] тогда он начинает понимать, что нужно уметь отличать каменотесные работы от ваяния. Осмотрев же все, он приходит к заключительному убеждению, что никакой античности вообще не существует, есть только слово, обозначающее такие разнородные предметы, как, например, творения Чимабуэ[Чимабуэ (Ченни ди Пепо) (ок. 1240-ок. 1302) - итальянский живописец, представитель средневекового искусства] и Лангхаиса[Лангханс Карл Готтхард (1732-1808) - немецкий архитектор классицистического направления]. По крайней мере такое же резкое различие существует между Селинунтскимп метопами[Метопы - террактовые или каменные плиты с рельефными изображениями. ] в Палермо и каким-нибудь портретом Каракаллы[Каракалла - прозвище римского императора Марка Аврелия Антонина (186-217); в его правление в Риме были построены общественные бани, так называемые термы Каракалды].

Так вот, прежде, всего существенно отличается скульптура греческая от римской, причем слово "греческая" не означает ровно ничего, потому что просто невозможно обозначить одним словом архаического Аполлона и пергамское барокко. Если кто скажет, что преклоняется перед античностью,--тот тем самым обнаружит, что видел только камни, а не скульптуру.

Невозможно все это охватить одним вкусом; вы должны выбрать свое, а к остальному сохранить по крайней мере вежливое отношение. И если все это сделано из мрамора, это еще не означает, что все с-то - однородное.

Когда же путешественник убедится, что нет никакой античности в общем смысле слова, он узнает взамен о существовании неисчислимого количества других, чрезвычайно интересных явлений. 1. Прежде всего существуют архаические местные искусства, и на первом месте - искусство этрусское, сильное и неуклюжее, затем-сицилийское искусство, от которого остались очень милые наивные урночки, этакие домики из глины с идиллическими барельефами, далее - подлинно дорическое искусство сицилийских колонистов: воспевать его мне, пожалуй, не надо. 2. Кроме того, существует греческий импорт, у которого столько же общего с собственно Италией, как и с Кенсингтонским музеем[Кенсингтонский музей - один из богатейших музеев Англии. (Подробнее см. "Письма из Англии", в наст, томе.)]; римляне ввозили к себе скульптуры и скульпторов. Скульптуры сохранялись в своей первоначальной красоте, большинство же скульпторов портилось. Тут вы найдете аттический стиль, и аргивянский, и родосский, и пергамскнй, и эллинский, и прочие, найдете превосходные произведения, и копии, и обломки, за которые я отдал бы целого Лаокоона с умирающим галлом и Фарнезским быком, да еще дал бы в придачу все, что имею и что сумел бы одолжить у других. 3. Потом тут широко распространились местные греко-римские работы по камню в крупном масштабе, но тогда уж за дело активно принялись римляне или еще какая-то нация, и они трудились над камнем так, что пыль столбом стояла; и выходили изпод их резца дюжины одинаковых уродливых фигур; это было оптовое производство, конвейер, ремесло, виртуозность, физическая сила, реализм и барокко, но встречались (обычно в лапидариях) маленькие фигурки, от которых веяло народной свежестью, простотой, деревней с ее садами, оливами, шалфеем и родниками. 4. Потом началось собственно римское ваяние, грубое, натуралистическое, портретное и трезвое: цезари, борцы, матроны и хищные звери, бронза, цветной мрамор, цирки, политика и будничная действительность; искусство материалистическое, импонирующее, строгое, перезрелое и иссыхающее. 5. И во всю эту смесь то тут, то там врывается какая-нибудь новая струя: например, когда возникает возможность расписать стены картинками в красках, тогда совсем другие руки, не те, что привыкли держать долото, а руки не сильные, мягкие, нежные наносят легонькие фресочки на стены Помпеи, изображения хрупких, как грезы, сооружений, трепетно-тонкие пейзажи и фигурки, легкие, как мотыльки; или наоборот, вдруг, не знаю какой фракиец или варвар создаст исполинскую грубость Каракалловых мозаик, вылепив страшные горы мускулов и чуоатые, похожие на репу головы heavy-weights[борцов (англ.).] римского цирка - произведения тупые и громоздкие, л все же своим тяжелым языком форм указывающие путь будущим христианским мозаикам. Но даже сами римские саркофаги, это слоновьи кади, перегруженные густыми гроздьями тяжеловесных и глубоких барельефов, свидетельствуют о том, как мало эллинского сока проникло сквозь римскую скорлупу. Взгляните на барельефы арок Севера или Константина: это просто какой-то атавизм тяжеловесности, тут уж совсем исчезает импортированный нанос эллинской культуры. Еще несколько шагов, и мы в Латеранском музее; искусство полуварварскоe переходит в христианский примитивизм.

Так, вместо античности, путешественник найдет следы всевозможных наций, вместо универсальной красоты - стихийные и подсознательные племенные влияния. Скажу вам, даже ради этого вывода стоило сюда ехать; конечно стоило, ибо в нем - свидетельство величайшей силы этнической. Народ, что бы он ни свершал, все равно рано или поздно, невольно и инстинктивно возвращается сам к себе и перерождается в себе самом.

И тогда мы видим: удивительно и могуче искусство.

ИЗ РИМА

Честное слово, я не пропустил ни одного прославленного памятника или арки, не миновал ни одного музея, или термы, или мавзолея, но расскажу вам о более скромных местах; такова уж моя мания, когда я странствую; и если бы мне захотелось сидеть, ни на что не глядя, то мне лучше сиделось бы у св. Лаврентия- это такой маленький фонтанчик, - чем в тени Колизея, где встрепанный гид объясняет непромокаемым англичанкам, откуда на арену вытекала вода и через какие входы впускали исторических львов.

Я уже писал как-то о Сан-Прасседе и Сан-Пуденциане: теперь я еще раз вспоминаю вас, золотые мозаики, ибо нашел еще более прекрасные и святые у праведников Космы и Дамиана, куда никто не ходит, и где не было ничего, только на органе играли чьи-то невидимые руки; двенадцать овечек, и среди них тринадцатая - это Христос; овечка на книге за семью печатями - он же; и еще раз он, во всей славе небесной: ибо в те времена, по-видимому, еще не знали изображения креста с мертвым и страшным Христом.

А праведники - худые, с нежными руками и невероятно огромными, серьезными глазами; святые Петр и Павел ведут их к Христу, а он встречает их таким же глубоким и грустным взглядом. Не знаю, что сказать вам о св. Марии ни Трастевере, потому что, попав в Трастевере, я все свое внимание обратил на местный люд. Трастевере - нечто вроде римской Малой Страны[Малая Страна - район г, Праге, который был населен главным образом мелкой буржуазией], мир маленьких людей, маленьких площадей и маленьких детишек; люди степенно сидят у ворот, об их колени почесываются романские овечки со сладкими глазами. Санта-Агнесса фуори слишком далеко отсюда: там-катакомбы, мозаики и античные колонны, но прекраснее всего-сам внутренний простор ее, стены с колоннами, пилястрами и окнами под самым потолком; я нахожу такое расположение красивым и мудрым.

Кроме того, там есть ротонда Санта-Констанна с чудесными мозаиками на белом фоне, изображающими ангелочков, которые собирают, свозят и давят голубой виноград. Выполнены эти мозаики еще совсем в римской традиции, но в то же время сделаны он и так же по-детски, с той же наивной строгостью, как и первые христианские скульптуры, у которых почти одни только глаза говорят о новой вере, человеческой.

Но если ваша душа полна грусти и задумчивости, если день полон золотого сияния, если вам уже все стало безразлично и вы просто хотите отдаться мгновению или судьбе - идите в Сан-Лоренцо фуори. Не потому, что там есть красивый и даже двойной храм, слепленный из прелестнейших греческих карнизов и 19 колонн, а потому, что есть там монастырский амбит, крошечный романский амбит с садиком и фонтанчиком. Престарелый халтурщик тщательно выписывает там акварелью убогий рисуночек, какой-то монашек ковыряет пальцем в грядках, разговаривая сам с собой, как журчащий фонтанчик, и это - всё. Стены обложены плитами из катакомб: фрагмент барельефа, детское изображение рыбы или барашка, а главное - масса надгробных надписей.

URSUS VIXIT AN XXXXI

Какой-то Урсус прожил сорок один год; а ты - ты прожил пока только тридцать три,

IRENE IN PACE. LAVRIT1O CONG BENE MERENTI UXOR [Почившему в мире заслуженному Лаврнцию - жена (лат.).]

Это велела высечь на камне супруга заслуженного Лавриция. "Bene merens", - вот и вся похвала: он был добрый и заслуженный, можно ли требовать от человека большего? И ты будь bene merens.

CHERENNIUS VETERANUS[Хeрениус, старый солдат (лат.).]

Этот, вероятно, жил очень долго и умер одиноким, ибо никто не посвятил ему никаких изречений. На других плитах высечено просто "дети и вольноотпущенники". Вот он, конец античного великолепия: место цезарей и богов занимают эти "bene merentes", эти пекари, лавочники, мясники, завещая вечности свои имена, неуклюже врезанные в каменные плиты. Лавриций не был ни цезарем, ни героем, ни консулом: он был просто "bene merens". И только христианская простота сохранила его заслуженное и скромное имя на веки вечные. И знаете ли, скорее именно в этом усматриваю я весь смысл христианства, а не в языческом величии собора св. Петра. И потому так хорошо на душе, когда ты бродишь в красных амбнтак монастыря у Сан-Лоренцо.

СЛАДОСТНАЯ УМБРИЯ

Я приехал сюда не ради святого Франциска - ради святого Джотто; и вот очутился я в краю, что пригожее всех, в городках самых чистых и милых. О Вифлеем, зовешься ли ты Спелло или Треви - а может быть, Сполето или Нарнн? Благословенные холмы, говорю я, на каждом из вас было бы и богу приятно родиться. И это я еще назвал не все города, и не знаю даже, как зовутся деревни и хутора и крепостцы на вершинах пологих гор. Умбрийский бог сотворил равнину, чтобы росли на ней виноградные лозы и тополя, и холмы, чтобы их покрыли кудрявые рощи, кипарисы и уединенные человеческие гнезда, и горы, - чтобы там поднялись города с этрусскими стенами, готическими домами и великолепным римско-романским замком. У бога умбрийского нашлась восхитительная синяя краска для небосвода, и еще более чудесный цвет, которым он расписал дали и горы. Вот почему Умбрия такая чарующе синяя, самая синяя и голубая из всех краев.

Ассизы, тишина, синь небесная! Несомненно, великий, святой праздник увидеть, как восславил Джотто святого Франциска, которого он, видимо, очень любил, ибо написал о нем мудрые, милые сердцу, бесконечно умиротворенные картины. Ах, зачем, помимо них, околдовал меня дикий, грандиозный Чимабуэ; и, раз уж околдовал он меня, - зачем остался так таинственно, неразрешимо окутан плащом разрушения, которым покрыты его удивительные фрески! Трудно мне было в Сан-Франческо вести борьбу между светлым Джотто и Чимабуэ Удивительным; но едва я выбрался из церковной сени, как тотчас потерялся: был поглощен светом; подавлен синью; ослеплен, оглушен тишиной; заворожен видами. Представьте себе Вифлеем в полуденном зное: каменные кубики неоштукатуренных домов, готические стрельчатые окна, арки, аркады от дома к дому, а между ними проглядывает синяя глубь земли и неба. В глубокой тени коридоров сидят женщины с шитьем, работают "bene mercntes"; это - как картины Джотто. И все вместе взятое - четырнадцатый век; и чисто, словно землю вымели широкими подолами и пальмовыми листьями. Справа и слева вместо улиц - лестницы, и над каждой из них - арки и своды, и отовсюду вы можете заглянуть прямо в окна господа бога, или вниз, на прелестную умбрийскую равнину, густо усеянную дергвцами, аллеями, белыми кубиками домов, подернутую синью. Так скорей, скорей прочь отсюда! - чтобы остались эти видения летучим сном, длящимся мгновение.

Но куда бежал ты? Ведь и Перуджа - сон, греза, Вифлеем на голубой земле, под голубым небом; Вифлеем несколько больших размеров, городок дворцов и домов, похожих на крепости, этрусских ворот и восхитительных панорам. Боже, как садится здесь солнце за синие волны гор! И как слепит оно путника, направляющегося к очаровательному ораторию Дуччо [Дуччо Агостино ди (1418-1481) -итальянский скульптор, сделал большой барельеф для церкви cв. Бернардино в Перудже.]

Тебе не нравились Перуджино[Перуджино Пьетро (ок. 1446-1523) - крупный итальянский живописец, произведения которого отличаются яснрстью, спокойствием и тонким поэтическим чувством, в свои картины част вводил пейзаж с холмистыми далями Умбрии. ..] и Пинтуриккьо: их красота казалась тебе слишком сладкой и мечтательной, теперь ты видишь - ведь это подлинная сладость их мирного, негероического края, их ласковых холмов, края, самого зеленого н самого голубого во всей Италии, этих пологих, мягких земляных волн. Перуджино и Пинтуриккьо были умбрийцы, а ты - другого рода, и земля твоя тяжелее - вспомни только свой край.

Господи, мир прекрасен тысячами образов, но умбрийской земле дарована особая милость. Что ж, да пребудет она с нею, а теперь - дальше, дальше!

Но я должен еще остановиться в Ареццо, чтобы порадоваться фрескам нежного и строгого Пьеро делла Франческа[Пьеро делла Франческа (ок. 1416-1492) - выдающийся итальянский живописец эпохи раннего Возрождения. Его .живописи свойственно, эпическое спокойствие, чистота и прозрачность светлых красок. Фрески в церкви Сан-Франческо в Ареццо на тему легенды о "животворящем кресте" принадлежат к лучшим произведениям художника.]. Говорю вам - это дух светский, но исполненный благородной сдержанности: даже его сражающиеся оруженосцы рубятся с тихим выражением строгой задумчивости. Но его царица Савская с придворными дамами, его дева Мария с ангелом - это нежные, целомудренные кастелянши с высокими, бледными лбами, изящными, грациозными движениями и поразительным благородством. И какая-то томительная нега окутывает эти строгие, несколько суховатые, особенно дорогие мне творения.

Чтобы вознаградить меня за то, что я отважился посетить его в грозный зной предгрозового солнца, Ареццо показал мне еще несколько церквей, почти не задетых страшной волной католического барокко; показал он мне и свою античную достопримечательность в маленьком музее: весьма безнравственные сценки, выгравированные внутри светлых сосудов. Какое назначение имели эти сосуды - не знаю. Но и сегодня еще хороши эти девушки с глазами ящериц.

ТОСКАНА

Лей, дождь, небесная влага, освежи мое северное сердце, чудесная прохлада. Ибо так хорошо отдыхать мне.

Где бы ни странствовал я по итальянской земле, всюду с особой тщательностью разыскивал я этрусские памятники; ибо этрусский народ как-то беспокоит меня. Это были коренастые люди с толстыми шеями и воловьими взглядами; они делали черные вазы несколько тяжелой формы и странные надгробия: усопшие изображены на них в какой-то улиточьей позе. Наверное, этруски были очень спокойны и добры; а меня интригует, почему на христианские надгробия позднее возвращается этот низкорослый, толстошеий тип с квадратной головой и крепкими, короткими руками и ногами. В те времена Тоскана была, наверное, печальной и строгой страной, такой же примерно, как нынешняя Сицилия. Зато теперь -скорее сюда, все слова, обозначающие нечто милое, приятное, благодарное, прелестное, очаровательное, восхитительное, прекрасное и чарующее! Буркхардт[Буркхардт Якоб (1818-1897)- швейцарский историк, автор известных трудов по истории культуры и искусства Италии.] говорит, что Тоскана создала Ранний Ренессанс. Я же думаю - Ранний Ренессанс создал Тоскану: на заднем плане синие и золотые горы, перед ними - холмы, сотворенные для того лишь, чтобы на каждом вознесся замок, крепость или бастион, а склоны их поросли кипарисами, рощицами пиний, рощицами дубков, рощицами акаций, гирляндами виноградников, сочными голубоватыми зарослями, между которыми пробиваются синие и зеленые, бурные и ласковые речки: все точно так, как писал Фра Лнджелико, Фра Липни и Гирландайо[Фра Липпи и Гирландайо. - Фра Филиппе Липгш (ок. 1406-1469) и Доменико Гирландайо Бигорди (1449-1494) выдающиеся итальянские художники раннего Возрождения, представители реалистического направления в флорентийской школе живописи.], и Боттичелли, и Пьеро ди Козимо[Пьеро ди Козина (1462-1521)-итальянский живописец эпохи Возрождения, мастер флорентийской школы.], и прочие; и поверьте мне, это они придали Тосканской земле сладостную полноту, нежную и живописную, они превратили ее в книгу картинок, чтобы мы могли листать ее с радостью, с улыбкой, с ясным взором... пока нас не поразит нечто совсем иное: Донателло, Мазаччо, загадочная и угрюмая, строгая и глубокая человечность. И тут уж речь ведет не Тосканский край - тут уж говорит человек.

И все же эта прелестная флорентийская Тоскана долго и упорно боролась со всеми соседями: с Ареццо, Сиеной и Пизой, каковое обстоятельство и привело меня счастливым образом в Пизу. Пиза - в общем, довольно приятный город; много веков тому назад она была портом, вследствие чего до сих пор смердит.

Я еще в Палермо размышлял о характере и сложности портового запаха. Кажется, тогда я забыл перечислить такие важные элементы его, как моча, рыбьи внутренности, все то, что валяется вокруг домишек, и разные тайны южной кухни, которые я не отваживаюсь анализировать ближе. В остальном Пиза славится своей падающей башней; впрочем, здесь есть еще одна такая же, у Сан-Никколо. Величайшая слава и особенность Пизы - ее красивые здания с колоннами, этакая счастливая склонность к легким аркадам, покрывающим все стены своим приветливым ритмом. Но и внутри зданий пизанцы никак не могли насытиться колоннами и пилястрами, и в соборе своем они возвели пять нефов, а вверху еще - галерею с аркадами, и все это красиво расписано полосами, на радость взорам. Но самая главная достопримечательность Пизы--это ее скульптура, и я признаюсь, что совсем обалдел от Джованни Пизано[Джованни Пизано (ок. 1245-ок. 1314)-итальянский архитектор и скульптор, автор ряда статуй, украсивших соборы в Пизе и других городах. Его искусство, в котором сочетаются традиции готики и реалистические тенденции ренессанса, насыщено страстным чувством и глубоким психологизмом.].

Вы, историки, можете предпочитать Никколо Пизано[ Никколо Пизано (ок. 1220-1278/1287)-крупный итальянский скульптор, отец Джованни Пизано. Опираясь на античную традицию, он создал монументальные реалистические произведения, религиозные по тематике, но проникнутые чисто светским духом.], который воскресил античных муз; я лично глаз не мог оторвать от страстного, сурового Джованни, напоминающего мне Донателло, от Джованни, все внимание которого приковано к человеческой природе, включая сюда ее боль и уродство. Если же я захочу отдохнуть от этого потрясающего зрелища, пойду к Бонанно, сяду у церковного входа и буду смотреть на его святые барельефы, исполненные христианского духа и умиротворенности, как вряд ли что другое на свете. (Чтобы вы не говорили, будто я одержим христианством, скажу вам и о другом: здесь, в Пизе, у св. Стефана, хранятся мусульманские стяги, трофеи войн против неверных собак. И есть среди них три или четыре такой изумительной красоты, что, глядя па них, я забыл половину знаменитейших картин, которые решил не забывать никогда.) Есть в Пизе еще Кампо-Санто, кладбище, сплошь расписанное старинными фресками, прелестными и поучительными. На одной из них изображено, как ангелы вынимают души из тел умерших; души - хорошо откормленные, настоящие здоровяки, и умершим приходится устрашающим образом раскрывать рты, чтобы душа могла протиснуться. Много здесь еще интересного; но Джованни Пизано произвел на меня самое неотразимое впечатление.

ГЕНУЯ И МИЛАН

По различным сведениям, так называемая Ривьера ди Леванте - прекрасный край, знаменитое побережье моря, о чем свидетельствуют, например, названия Рапалло, Сестри, Портофино, Нерви и так далее.

Я не могу составить себе об этом суждения, ибо поезд мчится через эту райскую страну исключительно под землей, сплошными туннелями, до самой Генуи. В Генуе я наконец выбрался на поверхность и нашел, к своему удивлению, весьма гористую местность, что придает генуэзским улицам довольно капризный характер: вы пускаетесь вниз, под горку, в надежде выйти к морю, и вдруг натыкаетесь на "salita"[крутую улицу (итал.).], Карабкающуюся на загадочную высоту. Потому и здесь на улицах - сплошь ступени, подъемники, канатные дороги, туннели и виадуки; кроме того невероятное количество дворцов, у которых вместо дворов и садов- портики и лестницы, ведущие вверх и вниз, что и составляет достопримечательность Генуи; и, наконец, порт - порт грандиозный, кипучий, тесный, поразительный, вы не можете наглядеться на него ни с близкого расстояния, ни с головокружительной высоты Кастелаччо. Порт - как переполненный коровник, где железные и деревянные коровы стараются перемычать друг друга, пускают воду, пережевывают уголь и железо, теснятся, фыркают, переминаются, жрут и испражняются; коровы трансокеанские, черные и красные, готовые лопнуть от сытости; и большие красивые парусники, и пароходики, похожие на оводов, кружат вокруг этих исполинских животных, и пузатые баржи, смахивающие на спящих свиноматок, и комариные лодчонки, рыбацкие шлюпки, белые пакетботы, сверкающие медью трубы, мачты, рангоуты, непролазные заросли рей и такелажа, порт изобильный и примитивный, богатый и средневековый, как вся Италия. Так что простите мне, если я слишком мало расскажу вам о Генуе: я не мог оторваться от зрелища этого порта, и знаю, кроме этого, только еще то, что здешние полицейские носят долгополые кафтаны и палки вместо полицейских дубинок, что Генуя известна в истории своей скверной репутацией и что вместо неба здесь только веревки с грязным бельем; улицы же настолько узки, что разносчику с корзиной на голове приходится криком предупреждать прохожих, чтобы они посторонились. Что же до мраморных дворцов, то как бы они ни именовались - Дориа, Бальби или Камбиасо - все они сегодня заняты под банки; не стану говорить, что я по этому поводу думаю, но это я замечал повсюду. Такой же удел ожидает, несомненно, и церкви; в боковых приделах будут сидеть кассиры и прокуристы, в центральном алтаре - сам господин заместитель директора; главный директор, конечно, будет иметь свою резиденцию еще выше, одесную бога-отца всемогущего.

Видел и еще вавилонский столп, в котором на протяжении пяти веков смешивались языки: это Миланский собор. Издали он походит на исполинскую груду сурьмы, кристаллизующейся тонкими иглами, или на гигантский мраморный артишок; каждая игла -это башенка или ростра, а стоит разгрызть ее, и окажется, что внутри она полна скульптур и на верхушке ее - тоже скульптура, но это вы увидите, только влезши на крышу; одних наружных скульптур на Миланском соборе две тысячи триста, как сообщает Бедекер, весьма умеренный в цифрах; но мне кажется, он не считал фигур, изображенных на барельефах. Это - одно из величайших чудачеств, какие я когда-либо встречал, но и вас это здание ошеломит своей экстенсивной необузданностью; правда, ценного в этих скульптурах мало, опорные арки слишком неинтересны, иглы и башенки - бессмысленны, но всего этого здесь такое множество, что в конце концов совершенно опутывает тебя своей фантастической, сумасбродной, белоснежно-призрачной невоздержанностью.

Но есть в Милане и тенистые, почтенные, приятные на вид храмы, например св. Амброджо или св. Лоренцо, где осталось еще многое от рыжих лангобардов; некоторые из этих церквей снизу доверху расписаны сладостным Луини[Луини Бернардино (1480/1490-1532) - итальянский художник, произведениям которого свойственны спокойный характер, некоторое однообразие типов, неяркие краски; выполнил ряд фресок для зданий в Милане.], другие - в строгом красивом стиле Браманте[Браманте Донато (1444-1514)-знаменитый итальянский архитектор, выдающийся представитель Высокого Возрождения, выполнил ряд крупных архитектурных работ в Милане. Для его искусства характерна строгость и величавость.], но все это не имеет равно никакого отношения к современному Милану. Милан- самое населенное из итальянских княжеств - как будто изо всех сил стремится стать маленьким Лондоном. Поэтому здесь множество пролеток, автомобилей, проклятых велосипедов, шума, банков, газетчиков, трамваев, мраморных уборных, светящихся реклам, людей, нескончаемые потоки уличного движения, масса полицейских в черных касках, похожих на служащих похоронных бюро, магазинов, гудки, спешка и прочее; народ здесь - безбожный, он не соблюдает праздников и не придерживается других традиций, как-то: лаццаронство нищенство и живописность, не спит на тротуарах, не вывешивает на улицах свое грязное белье, не лупит своих животных, не шьет сапоги посреди улиц, не распевает баркароллы, короче, не совершает ничего живописного; и смотрите-ка, все же тут легче дышится, хотя здешний воздух отнюдь не пропитан славным прошлым.

МОРЕ

Адриатическое, Тирренское, Африканское, Ионическое, Лигурийское, синее, зеленое, стальное, перламутровое, золотое и черное, мертвое, дремлющее, шумящее, вспененное; не забывай ни одного из этих переменчивых ликов моря. Молчи, не пытайся словами описать игру волн; ты чуть не ревел на пляже в Римиин, такая тоска вдруг объяла тебя - тоска по всему на свете, - когда волна за волной ложилась к ногам, расстилая перед тобой свою радужную пену - потом на песке оставались слизь и грязь, а ты собирал ракушки и вспоминал все, что есть и что было. В Сорренто вода - синее любой другой воды на свете, а море в Сзлерно пронзило глаза твои страшным блеском, мечом гигантским и пламенным; вода в Генуе пахнет бочками, а в Остии море испещрено белыми полосами, а переливчатое море там, на юге, у Джирдженти, - это действительно подлинное море Галатеи[Море Галатеи. Галатея в античной мифологии - морская нимфа, олицетворение спокойного моря.]ибо сам я видел там нечто исполненное чуда, только оно было слишком далеко. Мессинский пролив весь усеян огоньками по обоим берегам, а море у Аренеллы - это скалы, похожие на золотых и черных коров, входящих в воду, а под Таорминой берег изгибается такой дивной арабеской, что можно смотреть на нее часами и все же не постигнуть ее; есть еще другие места, названия которых ты уже забыл, и в памяти осталась только немилосердная синь, зной, душераздирающий ослиный рев, зреющие апельсины и быстрое мелькание ящериц; все это смешивается у тебя в единое, почти бессознательное впечатление, сдобренное запахами помета и мяты.

Но это еще не все: есть еще загорелые дочерня рыбаки, которые бредут по пояс в воде, вытаскивая сети; и другие, которые свертывают паруса черных шаланд и выносят корзины с рыбами; и третьи - ты видишь, как они режут горизонт светлым треугольничком косого паруса, и хочешь быть там, с ними. Потом есть пристани: от крупных портов, где шум и грохот, как на заводе, до рыбацких гаваней, где гнилая вода полощет косматые брюха парусников такова прекрасная, но дурно пахнущая Кала в Палермо - и кончая самыми крохотными, маленькими заливчиками среди утесов, где покачивается на волнах единственная лодчонка, навевая на тебя непонятную грусть.

Да прибавь к этому рыбу на базарах: сверкающие всеми цветами радуги рыбьи тела, серебряные сардинки, стопудовые морские быки, четвертованные в Палермо, отвратительные каракатицы, морская слизь и мокрота, которую едят в Неаполе, черные угри, и рыбы белые, как женские руки, рыбы золотые, синие и алые, и красивая до невозможности водяная нечисть, которой ты восхищался в неаполитанском аквариуме: шафранные морские анемоны, пляшущие вуалехвостам, бесплотные морские огурцы, подернутые радужным дыханием, Круксовы трубочки, сотканные из тумана, внутри которых пульсирует радужный ток, морские розы, похожие на собачьи зады, раки-отшельники, страшные драчуны, морские языки, описывающие изящнейшие кривые, чудовища и цветы - существа, спутывающие все твои представления о жизни.

Но самое прекрасное, самое удивительное из всего этого - вода, убегающая за кормой.

ВЕРОНА

Теперь разрешите мне сразу сказать все дурное о земле Италии: здесь слишком жарко и все слишком дорого, здесь много жуликов и блох, страшный гвалг, сплошное барокко, бандиты-извозчики, малярия, землетрясения и беды еще похуже; обо всем этом я говорю из мести. Жалкая Мантуя, колыбель Вергилия[Колыбель Вергилия. - Великий римский поэт Вергилий (70-19 до н. э.) родился и вырос близ Мантуи.]могила Мантеньи! Убогое гнездо, куда я направил свои стопы, чтобы взглянуть на фрески великого, строгого Мантеньи, моего любимца! Разве это человечно, разве это по-христиански - отказать мне в праве посещения моей заветной цели. Камера дель Споси, и только на том основании, что в тот день был какой-то (я действительно не знаю, какой) национальный и патриотический праздник? О, непреклонный кустод, устоявший перед соблазнительным шелестом моих денежных знаков! Бессердечный direttore[директор (итал.).]который лишь пожал плечами с выражением бесконечного сожаления и не склонился даже перед моими угрозами!

Нудная, мелкобуржуазная Мантуя, где трое мальчишек таскалось со знаменем, оживляя собой самые противные из всех улиц мира! Слушай же, земля итальянская, ты, что на моем кратковременном пути осчастливила меня по меньшей мере шестью национальными праздниками, специально для того, чтобы отогнать меня от врат равеннских памятников, и от дверей умбрийской школы в Перудже, и от всех земных красот в Неаполе - слушай, что я тебе скажу: излишество вредно; а Мантуя уж и вовсе исчерпала мое терпение. Пусть же отныне ни один иностранец не ступит в Мантую ни ногой! И к вашему сведению, у них там ко всему прочему - скверные постели, отвратительная еда и неприятный народ.

Отомстив таким образом Мантуе, я снова могу преклонить колени перед достойнейшим храмом св. Зенона в Вероне. Правда, главная гордость Вероны Паоло Веронезе[Паоло Веронезе Кальяри (1528-1588) -выдающийся итальянский художник, родился в Вероне. Им созданы жизнерадостные, сочные по колориту декоративные панно и фрески, принадлежащие к лучшим образцам монументальной живописи итальянского Возрождения.]римский амфитеатр, Мороне[Мороне Доменико (1442-1517)-итальянский художник, уроженец Вероны.]Скалигеры и копченая колбаса; но для меня Верона -это только Сан-Дзено, лангобардский братец[...лангобардский братец... - Так К. Чапек называет базилику Сан-Дзено (Святого Зенона) в Вероне, строгое здание XI-XII вв. очевидно потому, что в VI-VIII вв. на территории Вероны находилось древнегерманское племя лангобардов, а в Сицилии, на месте Монреаля, - норманны.] норманнского Монреаля, братец-простачок, он старше и беднее, на его долю не досталось ни венца из золотых мозаик или ослепительного chiostro[монастырского дворика (итал.).]ни поражающего обилия золотых и мозаичных орнаментов; есть у него только простые задумчивые линии амбитов, внутреннее пространство - достойное, вели кодушное - и в особенности двери: двери огромные покрытые медными барельефами, двери, врезанные в портал с каменными барельефами. Говорят, эти каменные фигурки принадлежат резцу некиих Николауса и Вилигельмуса[Николаус и Вилигельмус- мастера так называемой ломбардской школы пластики (XII в.).] на гравюры по меди немецкого происхождения. Но они великолепны или, вернее, трогательны. Вы улыбнетесь им, растроганные усилиями наивной руки рассказать, истолковать библию, преодолеть невероятные затруднения - например, куда же, ради Иисуса Христа, поместить Христа, если он должен умывать ноги двенадцати апостолам, сидящим анфас? Ничего не поделаешь, пришлось изобразить склонившегося Христа спиной к публике.

В каждой сценке вы чувствуете эту усиленную работу мысли: как это сделать, как выразить, как все разместить и совместить. Ни у Тинторетто, ни у Тициана, ни у самого превосходного мастера вы никогда не ощутите столько душевной работы, такого усилия мысли, как в этих, действительно наивных барельефах. Но что поделать: где вложена душа, там вы и найдете душу; и двери храма св. Зенона - самая прекрасная из библий, какие я читал в своей жизни.

И потом везде, где нашлось немного места, на цоколях и капителях колонн, между арками, в общем, где только можно, высек, вытесал романский художник разных животных: собак, медведей и оленей, зайцев и жаб, коней, и овец, и птиц. Это совсем не такие животные, как на античных барельефах: там обычно изображается каледонский вепрь, дельфин Афродиты и еще что-нибудь из мифологии, - или, позднее, совсем уж натуралистические портреты зверей. А здесь сама природа, здесь - симпатия к полевому и лесному зверю, к такому, каким он вышел из рук господа бога; отношение человека к животному тут более интимное, сердечное, и... я бы сказал - более человечное, чем во всей античности. У человека есть свои личные дела с животными, и добрые и злые; Адам, изгнанный из рая, должен пахать землю, но (и это видно как раз у Сан-Дзено) он режет поросят и коптит их мясо, совершенно так же, как давит виноград, жнет, собирает яблоки,ездит верхом и охотится на диких зверей; так почему же не могут медведь или олень славить господа на фасаде церкви св. Зенона?

Да, здесь - иное, более свежее отношение к миру; и поверьте мне, мы никогда не поймем, отчего погибла великолепная античность, если не найдем достаточно добродетелей в простоте той эпохи, что ее победила.

ЦЕРКВИ

Если бы за каждую осмотренную мной церковь мне даровали совсем маленькое отпущение грехов- я мог бы до конца дней своих грешить, как грешил до сих пор, и все же попасть на небо. А были среди них грандиозные храмы, огромные, как вокзал, почтамт и ратуша, сложенные вместе - например, храм св. Петра, где человек раздавлен пространством, или Миланский собор, и собор во Флоренции, куда я забрался, хотя на дворе уже была ночь; там стоял запах ладана, и лишь пламя нескольких свечек дрожало в разлегшейся тьме; но еще более странные минуты пережил я ночью в Падуе, в большой кирпичной церкви, где на меня набросился метафизический страх и церковный сторож; в Ареццо меня даже заперли в церкви, страшно высокой и темной, но вывел меня оттуда ангел в образе каменщика; тем не менее я успел рассмотреть чудесные барельефы, хотя и не знаю, кто их автор; ангел тоже не знал, но относятся они к переходному периоду между готикой и Ранним Возрождением. (Еще как-то меня заперли в катакомбах у св. Агнессы; но так как я тогда был вместе с папским нунцием, то замок чудесным образом открылся и - конец приключению.) Далее видел я церкви большие и красивые, как в Пизе, и Монреале, и в Римини, много хороших святых церквей, некоторые - обнаженные и возвышенные, как полночь над заснеженным краем, и множество барочных, перегруженных украшениями, парчой и мрамором, так что даже становилось не по себе - как, например, церкви иезуитов в Венеции и Неаполе; видел я церкви небольшие, и еще поменьше, и совсем маленькие, знаменитые часовни - как золотая Капелла Палатина в Палермо, и Медицейская часовня во Флоренции, та самая, где стоят языческие, сверхъестественные надгробия работы Микеланджело, и благословенная часовня Джотто в Падуе, и Сикстинская капелла, которую Микеланджело расписал сценами сотворения мира; но этот страстный и трагический дух не сумел показать, как бог отдыхает в день седьмый. Затем удивительные маленькие часовни, как христианская мечеть Марторана в Палермо и Сан-Стефано Ротондо в Риме, и часовня ортодоксов в Равенне, и потом обыкновеннейшие божьи доходные домишки, белые и холодные, как чистое полотно; но и в них тебе иной раз делается легче на душе, неверующий человек!

Служители культа - это уже совсем другая глава.

Я слушал много проповедей, не понимая ни слова; больше всех проповедников понравился мне бородатый капуцин во Флоренции, который ораторствовал так энергично, что только гром стоял; насколько я понял, он ужасно поносил противников церкви.

Люди тут исповедуются до глубокой ночи, а иной раз собираются каноники, садятся на хоры и бормочут какие-то responsoria[заклинания (итал.).] быстро и горячо, как дервиши или как люди, которые страшно ссорятся. Многим путешественникам церковь в Италии кажется несколько средневековой; мне она скорее показалась мусульманской. Всевозможных монашеских орденов и ряс здесь столько, что сам Альфред Фукс[Альфред Фукс современный чешский журналист, философ и переводчик. Занимался историей католидизма, имеет также труды по эстетике.]не смог во всем этом разобраться; мне больше всего понравились текоричневорясые бородатые фратеры, которые бегают в сандалиях,- только я не знаю, есть ли у них под рясами какие-нибудь штаны.

Но настоящий хозяин церкви - это синьор кустод, или церковный сторож. Если в церкви есть хорошие картины, он закроет их полотном; если есть фрески - по крайней мере занавесит окна, чтобы, когда вы выразите горячее желание посмотреть фрески, он имел предлог раздернуть занавеси и протянуть руку за чаевыми. Некоторые сопровождают подобные действия целой лекцией, но это не очень мешает, если вы не знаете итальянский язык. Другие сторожа имеют свое собственное представление о достопримечательностях их храма; в Пизе, например, вы входите в баптистерий, чтобы взглянуть на кафедру для проповедей работы Никколо, а синьор кустод за вашей спиной вдруг начинает как-то странно вскрикивать и издавать губами трубные звуки: это он хочет продемонстрировать вам эхо. Или в Неаполе, в церкви св. Мартина, куда вы зашли, чтобы посмотреть на Риберу[Рибера Хосе (ок. 1591-1652) - выдающийся испанский художник-реалист, долго жил в Италии и возглавил неаполитанскую школу живописи.], церковный сторож влезает на колонну и бьет ключом по бронзовым завитушкам капителей, чтобы показать вам, что каждая настроена на иной звук. Есть еще церковные кошки, они больше ростом и обидчивее всех прочих: ни одну из них мне не удалось погладить.

Подытоживая, можно сказать, что раннехристианский и романский стили самые подходящие для святынь: готика в Италии слишком уж расползлась в светлой просторности, что делает ее какой-то трезвой и ненасытившейся; эти недостатки она старается замаскировать фасадом, разукрашенным до того, что голова идет кругом. Ранний Ренессанс со своей стороны дышит чистотой, строгостью и мудрым ограничением; и хотя я уже воздал хвалу Альберти, должен еще сказать, что и в Мантуе он оставил после себя целомудренный, благородный храм. Браманте тоже был муж строгий и почтенный.

Все же остальное - просто барок.

БОЛЬЦАНО

Раньше эта местность называлась "верный Тироль"[ Раньше эта местность называлась "верный Тироль"... - то есть до 1866 года; в 1866 году Больцано в результате поражения Австрии в Австро-Прусской войне перешел к Италии.]; теперь это провинция Венеции, а лет через пятьдесят окончательно станет итальянской страной.

Прямо поразительно - до чего тут быстро пускает корни итальянский язык! Дети лепечут одну фразу по-немецки, другую - по-итальянски; мужичок в поезде спешит похвалиться тем, как здорово он уже научился произносить итальянские слова; служанки с ума сходят по кудрявым парням из итальянского гарнизона. Впрочем, новые хозяева этой страны проявляют и некоторую деликатность: они позволили здешним немцам оставить их патриотические памятники и названия улиц, и бог его знает что еще. Кроме гарнизона, сюда посылают на разбой еще и экскурсии школьников; один такой десятилетний фашист ни с того ни с сего обозвал меня "шубъяком", я не знаю, что значит это слово, но он при этом имел весьма ге роический и национальный вид.

И все же это -до мозга костей - немецкая страна, и в самом хорошем смысле слова: чистая, приветливая, пригожая и заботливая. Даже горы посыпаны здесь свежим снегом и повсюду оборудованы канатными дорогами и чистенькими гостиницами. Внизу, в долине, растет легонькое винцо, на каждой горушке- какой-нибудь замок, а люди - степенные и чистые, рассудительные и доброжелательные; женщины страшно зубасты, но иной раз удивительно красивы - они какие-то молочные. И поверьте мне, после путешествия по Италии особенно радостно снова глядеть в бледно-голубые родниковые глаза. В горах промышляют главным образом прекрасными видами: повсюду натыканы бельведеры, и можно взять напрокат бинокль. Водишь взглядом по снеговым полям, с приятным головокружением меришь грозный обрыв и иногда внизу встретишь настоящих туристов, которые только что взяли какую-нибудь высокую гору; у туристов мосластые коленки и полупудовые башмаки, разговаривают они подчеркнуто громко и носят на шапке альпийский цветок; женщины-туристки обычно имеют пятнистые, некрасивые лица и слишком широкие плечи.

Раз уж я заговорил о горах, то самое прекрасное здесь - следующее: аромат дерева, текучие воды и луга. О путник, ведь это как раз -го, чего тебе так не хватало там, внизу, - хотя ты, быть может, и не сознавал этого. Только теперь ты вспоминаешь, что за все время ты почти ни разу не ступил на деревянный пол -только по мертвым, холодным, каменным плитам ходил ты и ел на цинковых или мраморных столах, спал в медных постелях и дышал каменной пылью. Ведь вся античность - каменная и металлическая, в ней нет ничего деревянного; вся ее соль - в камне; я же родился в стране дерева и люблю его на взгляд и на ощупь, ибо это - материал почти живой, наивный и народный, готический, строгий, неантичный, домостроевский. Текучая вода - в ней опять-таки вся поэзия севера: мотив водяных и русалок в противовес мотиву сатиров. Непересыхающие реки, вечные речушки, ручейки и родники, и вы, тончайшие водяные ниточки - не равна ли ты морю, чистая, прелестная, живая вода? Ибо страшен вид высохших русел и безводных скал. "Благословенна будь, вода, святое творение", - написано в Сан-Марино на водопроводе: pia creatura - текучая водичка!

И лугов, настоящих лугов, тоже нет там, внизу; есть у них там виноградные лозы и тамаринды, оливы и пальмы и апельсиновые деревья, но лугов, густых, зеленых, шелковой муравы моего детства, - куда там!.. Разве только жесткие, с цепкими корнями кустики, обглоданные козами. Даже воробьев там нет, нет ни дроздов, ни трясогузок, ни жаворонков, ни щеглов, ни даже сверчков; чего-то не хватает, все время тебе чего-то не хватает в этой стране.

Но раз уж я забрался на эту сторону Тироля, надо же мне взглянуть на Госсензасс, Тускулум[Тускулум - древний город неподалеку от Рима, в окрестностях которого находилось множество вилл знатных римлян. Имеется в виду пребывание Ибсена в альпийском курортном местечке Госсензасс, где он часто проводил лето.] Ибсена.

Рассказывают -семь лет старый Ибсен ухаживал здесь за юной немкой. Эти годы записаны на мемориальной доске в отеле, и до сих дней живет в отеле девчушка, альпийская розочка, такая хорошенькая, что стоит добираться сюда только ради того, чтобы увидеть ее. А вокруг -леса ароматных деревьев, скошенные луга и гудящие воды; и дух Ибсена неустанно кружится над голубоглазой Тильдой. Все здесь уже так похоже, так похоже на север - и все же это еще последний предел новой Италии.

ПАРАЛИПОМЕНА

[Паралипомена- (означает "пропущено") название греческого перевода

двух книг Ветхого завета.]

Перечитав теперь мои итальянские письма, я преисполнился невыразимой печали и стыда; вижу, что не сказал почти ничего, да к тому же еще забыл упомянуть большинство интересных и превосходных вещей. Я, жалкий грешник, не обмолвился, скажем, о "Тайной Вечере" Леонардо["Тайная Вечеря" Леонадро - знаменитая работа одного из величайших итальянских художников Леонардо да Винчи (1452-1519)-роспись трапезной в монастыре Санта-Мариа делле Грацие в Милане.] в Милане; но рядом с ней есть амбит, а за ним - зал собрания капитула, или как он там называется, и в нем какой-то фратер расписал кресла каноников библейскими пейзажами; говорят, они безыскусны; наверное, именно поэтому они очаровательны; среди них есть настоящие японские миниатюры, чрезвычайно причудливые и нежные. Что же касается да Винчи идите, посмотрите в Амброзиане: это - дух настолько совершенный, что становится не по себе; но у художников его школы, например, в картинах некоего Салаино[Салаино Андреа (ок. 1480-1524) - итальянский художник, последователь Леонардо да Винчи. Ряд картин приписывается Салаино, но их авторство точно не установлено.], меня чуть ли не ужаснуло, - не знаю, как выразиться - нечто мягко-любовное, извращенно-сладостное в лицах персонажей. Есть выражения, которые не забудешь; у Боттичелли - это всегда озадаченное и унылое выражение человека, страдающего насморком, ибо его ангельские создания живут в райской прохладе; у персонажей Андреа дель Сарто[Андреа дель Сарто (1486-1531) - выдающийся итальянский живописец, представитель искусства Высокого Возрождения.] - мягкие, глубокие тени в глазных впадинах, отчего глаза приобретают выражение жгучее и скрытно-пытливое; у умбрийских художников - томная, кудрявая мягкость, подлинный salon de beaute[салон красоты (франц.).], в жилы посетителей которого Рафаэль[Рафаэль Санти (1483-1520)-великий итальянский художник, один из крупнейших мастеров итальянского искусства Возрождения. Родился в Умбрино и испытал воздействие культурной среды родного города, являвшегося одним из центров гумманизма. Зрелый период творчества Рафаэля связан с Римом, где он жил с 1508 года. Роспись парадных зал, так называемых станц Ватиканского дворца, и фрески на темы античной мифологии в вилле Фарнезина принадлежат к лучшим произведениям художника.] позднее влил более густой римской крови. Да, Рафаэль: вот князь среди художников, божественный счастливец, баловень муз, все, что хотите; надо вам видеть в Риме "Фарнезину" и "Станцы", чтобы поразиться, как это у него ловко выходит. Но он именно князь: вы никак не можете приблизиться к нему, и вам нравится, как он властвует во всей своей славе, однако спорить вы отправляетесь к Мнкеланджсло, который отнюдь не божествен, ибо он сверхчеловечен; настолько сверхчеловечен, что кажется угрюмым и страшным, и он никогда не благословит вас. Вас благословит Джотто, праведник среди художников, и фра Анджелико осенит вас крестным знамением; эти двое - самые набожные среди магистров, если только не говорить о более старших. И все же - одинаково прекрасны добродетели мира сего: великолепный интеллект Мантеньи прежде всего, и Синьорелли, Синьорелли! Боже, сделан так, чтобы я стал строгим и сильным, как он! И, однако, стоит мне закрыть глаза - и я вижу Мазаччо, больше никого. Говорю вам, до сих пор я не встречал еще душу более рассудительную и честную, чем у этого великого.

Ах, не могу больше говорить обо всех этих скромных и удивительных, светлых и темных мастерах, которыми я восхищался; но есть во Флоренции Гуго пан дер Гус[Гуго ван дер Гус (ок. 1440-1482)-крупный нидерландский художник-реалист. ], очарование Севера, а в Неаполе - два страшных, пламенных Теотокопули[Теотокопули - настоящее имя художника Эль Греко подробнее см. примеч. к стр. 415.], и да не умолчим мы об их славе, славе чужих стран, в блаженном саду итальянских муз.

Трижды будь благословенно имя Донателло!

Горькая прелесть мальчишески стройных форм, природа, пронзенная болью, как молнией, все освещающей, беспокойная страстность души! Нет другого ваятеля, который бы так поразил нас образами духовного мира человека. Микелоццо[Микелоццо Бартоломео ди (1396-1472) итальянский архитектор и скульптор Раннего Возрождения.], Майано[Майано Бенедетто да (1442-1497) итальянский архитектор и скульптор флорентийской школы эпохи Возрождения.], Росселино[Росселлино Бернардо (1409-1464)-и Росселлино Антонио (1427-1479) - братья, итальянские скульпторы эпохи Возрождения.], Верроккьо[Верроккьо Андреа (1435-1488) - известный итальянский скульптор, живописец и ювелир, один из выдающихся мастеров эпохи Возрождения.], Мино да Фьезоле[Мино да Фьезоле (1430/1431 -1484) - итальянский скульптор эпохи Возрождения, мастер флорентинской школы.] и вы, все остальные, куда девалась тонкая и реальная прелесть, которой бы только и цвести в вашем возрасте?

Щеголи итальянского барокко, что сделали вы со строгими, чистыми заветами Брунеллески[Брунеллёски Филиппе (1377-1446)-знаменитый архитектор и скульптор, наиболее яркий представитель зодчества Раннего Возрождения.], Альберти, Браманте? Никогда мне не станет вполне ясно, почему в Италии искусство извратилось в барок, виртуозность, эклектизм, опустилось до Карраччи[Карраччи- семья итальянских живописцев конца XVI - начала XVII века, основоположников академизма в европейской живописи, поверхностного парадного искусства, эклектически использовавшего художественное наследие Возрождения.], Гвидо Рени[Гвидо Рени (1575-1642)-итальянский живописец, один из крупнейших представителей так называемой академической живописи XVII века. Его картины отличаются мастерством рисунка и композиции, но лишены глубины.], Бернини[Бернини Лоренцо (1598-1680) - итальянский скульптор и архитектор, один из главных представителей итальянского барокко. Творчество Карраччи, Рени, Бернинн связано с общим кризисом культуры Возрождения.], барочных фокусников, штукатуров, парикмахеров и натуралистов, до мерзости церковной и светской, а в конце концов - до халтуры, бездарности и скуки. Я в самом деле не знаю, что говорят обо всем этом; я бродил по картинным галереям так же непрофессионально, как н по улицам, и находил прекрасное для себя, как если бы встречался с приключением. И когда я теперь, с отступом во времени, со значительными уже пробелами в памяти, стараюсь разобраться, что мне больше всего понравилось и что нет - мне кажется, все же вела меня какая-то сила, нечто такое, что связывает раннее христианство с Джогто, древнюю античность с пластикой, например, романской, этрусков- с христианскими примитивами, а Ранний Ренессанс - с влечениями моей грешной души.

Это... это... нечто очень народное, доморощенное, нечто примитивно-свежее; и во-вторых - серьезная интенсивность духа, который сосредоточенно ищет вещественную, законную форму для новых представлений. Будь наивным или будь строгим: но, как порока, как змеи, как яда ядовитого, остерегайся рутины, блеска и наслажденческого распутства чересчур утонченного искусства. Будь прост - или будь одержим совершенством формы; но есть и третий путь, вероятно - самый первый из всех: быть личностью, так, чтобы каждая частичка твоего творения говорила о себе, о своем неповторимом, глубоко внутреннем содержании. И в этом - всё. Велик аллах.

Велико искусство.

Итальянское искусство в самых лучших своих явлениях подает- нам двойной пример: всегда начинать и много учиться. Начинать сначала, искать, экспериментировать, изобретать и обновлять, пробовать и решать, взвешивать возможности и дерзать; и, с другой стороны, наоборот: учиться, не щадя сил, учиться на других и на себе, подавлять порочную своеобразность, небрежность оригинальности, бесстыдные претензии быть самим собою - вот добродетели искусства этой чудесной поры цветения.

На этом я заканчиваю свое странствие по Италии.

Я отправился туда, не думая - зачем и почему.

Поэтому я доволен тем малым, что вынес оттуда.

Наверное, я осрамился, обнародовав многие свои утверждения; часто я не знал, как это высказать, и часто о многом забывал. Писал я все это по ночам, невзирая на усталость и блох, и никогда не упускал случая выглянуть в окно, в сторону севера. Ибо на пашей родине, люди, у нас дома - тоже все прекрасно: равнины и холмы, леса и воды, и все что угодно. И, быть может, у нас тоже когда-нибудь настанет сказочное обилие картин и скульптур и прочих дивных чудес - ибо велико искусство, аминь.

ПИСЬМА ИЗ АНГЛИИ

Для большей наглядности сопровождаются рисуннами автора Перевод В. ЧЕШИХИНОЙ

АНГЛИЯ

ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ "Начинать - так начинать сначала", - учил меня когда-то мэтр Шолиак[Шолиак Леон - французский: художник, с которым К. Чапек познакомился во время своего пребывания в Париже в 1911 году.], но так как я на этом островевавшюне уже десять дней, то успел позабыть начало.

Так с чего же начать? С поджаренного свиного сала или выставки в Уэмбли? С мистера Шоу или лондонских полицейских? Да, начало у меня выходит очень запутанное, но о полицейских я должен сказать, что при поступлении на службу от них требуются внушительная внешность и высокий рост. Они, как боги, на голову выше прочих смертных и пользуются неограниченной властью. Когда на Пикадилли такой двухметровый бобби поднимает руку, всякое движение прекращается, даже Сатурн застывает на месте и Уран останавливается на своем небесном пути, пока бобби не опустит руку. Ничего до такой степени сверхчеловеческого я никогда не видал.

Но путешественника за границей больше всего поражает то, о чем он сотни раз читал или что много раз видел на картинках. Я был потрясен, когда нашел в Милане Миланский собор, а в Риме Колизей.

Это почти пугает вас, ибо вам кажется, что вы уже были здесь когда-то или по крайней мере видели все это во сне. Вам странно, что в Голландии в самом деле есть ветряные мельницы и каналы, а на лондонском Стрэнде в самом деле такая толпа, что голова идет кругом. Существуют два совершенно необыкновенных впечатления: когда ты наталкиваешься на нечто неожиданное и когда встречаешь что-то хорошо известное. Человек, вдруг встретив старого знакомого, всегда громко выражает свое удивление. Вот так же удивился и я, увидав парламент на Темзе, джентльменов в серых цилиндрах - на улицах, двухметровых бобби на перекрестках и всякое такое. Для меня было настоящее откровение, что Англия в самом деле Англия.

Однако, чтобы рассказать все по порядку, я нарисовал вам, как выглядит Англия, если смотреть на нее со стороны Ламанша. Белое - это просто скалы, а сверху растет трава. Сооружение довольно основательное, так сказать на скале, но все же, когда у вас под ногами континент, вы чувствуете себя более спокойно.

Затем я зарисовал для вас Фолкстоун, где я пристал к берегу. В лучах заходящего солнца он казался замком с зубчатыми стенами; зубцы впоследствии оказались просто дымовыми трубами.

Сойдя на берег, я с изумлением обнаружил, что не умею говорить по-английски и не понимаю ни слова. Тогда я вскочил в первый отходящий поезд; на мое счастье он шел в Лондон. По дороге я убедился, что местность, которую я считал Англией, по существу не что иное, как огромный английский парк: всюду лужайки и газоны, красивые деревья и вековые аллеи; там и сям, очевидно с целью усилить впечатление, пасутся овцы - совсем как в Гайд-парке.

Еще в Голландии я видел, как, обратив зады к небу, люди копаются в земле. А здесь - изредка кирпичные домики, девушка кивает из-за живой изгороди, велосипедист едет по аллее, и все; удивительно мало людей; мы, чехи, привыкли к тому, что на каждом клочке земли кто-нибудь да копошится. Наконец поезд пошел между какими-то странными на вид домиками - добрая сотня совершенно одинаковых домов.

За ними целая улица тоже совершенно одинаковых, потом еще и еще. Это кажется лихорадочным бредом. Поезд мчится через город, на котором лежит какое-то ужасное проклятие: ибо у каждого крыльца по какой-то безысходной необходимости высятся две колонны. Далее тянется квартал, где у каждого дома голые железные балконы; следующий квартал на веки вечные приговорен к серым кирпичным стенам; дальше мрачный и неумолимый рок предначертал всем домам синие веранды; еще дальше, очевидно, за какую-то неизвестную провинность, целому кварталу присуждено иметь по пять ступенек перед каждой дверью. Честное слово, мне было бы неизмеримо легче, будь три ступеньки хоть пТгред одним домиком, но по какой-то причине это невозможно. А потом идет улица, вся сплошь красная.

В конце концов я вышел из вагона и попал в объятия доброго чешского ангела-хранителя; [ ...в объятия доброго чешского ангела-хранителя...Имеется в виду чешский филолог О. Вочадло, читавший лекции по чешской литературе и славистике в Лондонском университете; сопровождал К- Чапека во время его поездок по Англии.] меня вели направо, налево, вверх, вниз, одним словом - все было ужасно. Затем меня снова сунули в поезд и высадили в Сербитоне; там меня утешали, кормили, уложили спать в перины; и было тут темно, как у нас, и тихо, как у нас, и мне снились всякие сны: пароход, Прага, еще что-то чудесное, что именно забыл.

Слава богу, что мне не приснилось полсотни одинаковых снов подряд. Возблагодарим же небеса за то, что хоть сны по крайней мере не вырабатываются en gros[оптом (франц.).], как лондонские улицы.

АНГЛИЙСКИЙ ПАРК

Самое прекрасное в Англии - это, пожалуй, деревья. Хороши, конечно, и газоны и полицейские, но лучше всего - деревья, такие могучие, красивые, старые, ветвистые, почтенные, огромные деревья, растущие на приволье. Деревья в Хемптон-Корте, Ричмондпарке, Виндзоре и где хотите еще. Может быть, эти деревья оказывают большое влияние на английский консерватизм. Я думаю, что они поддерживают аристократические инстинкты, историческую преемственность, консервативность, протекционизм, гольф, палату лордов и прочие своеобразные древности. Я был бы, наверное, страстным лейбористом, если бы жил на улице Железных Балконов или Серых Стен, но, сидя под коренастым дубом в Хемптон-парке, я почувствовал в себе серьезную склонность признавать ценность старины, высокое назначение старых деревьев, гармоническую разветвленность традиций и какое-то почтение ко всему, что оказалось достаточно сильным, чтобы удержаться в веках.

Кажется, в Англии много таких старых-престарых деревьев; почти во всем, с чем вы здесь встречаетесь в клубах, в литературе, в домашнем быту, вы чувствуете запах древесины и листвы столетних, почтенных, страшно солидных деревьев. Здесь вы не увидите ничего нарочито нового; новшеством здесь является только метрополитен, и, вероятно, потому он так безобразен. А в старых деревьях и в старых вещах гнездятся домовые - веселые, шаловливые духи; такой дух присущ и самим англичанам. Они невероятно серьезны, солидны и почтенны, но вдруг что-то в них шевельнется, они скажут что-нибудь очень смешное, искрящееся юмором, и тут же снова станут солидными, как старое кожаное кресло; они, вероятно, тоже сделаны из старого дерева.

Не знаю почему, но эта трезвая Англия кажется мне самой сказочной и самой романтической страной из всех мною виденных. Должно быть, из-за своих старых деревьев; хотя нет: из-за газонов, вероятно, тоже. Потому что здесь ходят по траве, а не по дороге.

Мы, в Европе, разрешаем себе ходить только по дорожкам и тропинкам, что сильно влияет на нашу психологию. Когда я в первый раз увидел в Хемптонпарке джентльмена, разгуливающего по газону, я подумал, что это какое-то сказочное существо, хотя он был в цилиндре; я ждал, что вот-вот он поедет в Кингстаун[Кингстаун - город на юго-западе от Лондона; прежде в нем короновались английские короли.] на олене, пустится в пляс или что к нему подойдет сторож и обругает его страшными словами.

Ничего не случилось; тогда и я набрался смелости и пустился напрямик к тому самому коренастому дубу, что стоит на рисунке на краю прелестной лужайки.

И тут ничего не произошло; но в этот момент у меня было такое чувство безграничной свободы, как никогда. Очень странно: человек, очевидно, не считается здесь вредным животным. Здесь не придерживаются того мрачного мнения, что под его копытами трава не растет. Он имеет здесь право ходить по тоаве, словно он русалка или крупный землевладелец. Я думаю, это оказывает большое влияние на его характер и мировоззрение. Это дает ему чудесную возможность ходить непроторенными путями и при этом не считать себя вредным существом, бродягой или анархистом.

Обо всем этом я раздумывал под дубом в Хемптонпарке, но в конце концов даже на старых корнях становится больно сидеть.

Посылаю вам рисунок, чтобы показать, как выглядит такой английский парк. Я хотел нарисовать еще оленя, но, признаюсь, не умею по памяти.

ЛОНДОНСКИЕ УЛИЦЫ

Что касается самого Лондона, то весь он пропах бензином, горелой травой и смазочным маслом, в отличие от Парижа, где к этим запахам примешивается аромат пудры, кофе и сыра. В Праге каждая улица пахнет по-своему; в этом отношении Прагу не превзойти. Самое сложное - это голоса Лондона. В центре- на Стрэнде или на Пикадилли - словно прядильня с тысячами веретен; жужжат, стрекочут, звенят, гудят и грохочут битком набитые людьми автобусы, таксомоторы, автомобили и паровые машины; а вы сидите на империале автобуса, который не может двинуться дальше и дребезжит впустую, а вы подскакиваете, как заводная кукла, и трясетесь вместе с машиной. Есть, конечно, и боковые улицы, всякие gardens, squares, roads, grovs и crescents[садики, площади, шоссе, парки и улицы (англ.).], вплоть до захудалой улицы в Нотингхилле, где пишутся эти строки: всевозможные улицы Двух Колонн, Одинаковых Решеток, Семи Ступенек перед Каждым Домом и т. д.; так вот, если они оглашаются безнадежными вариациями на "и", это продавцы молока, горестное завывание "йе-йей" означает самые обыкновенные щепки для растопки, "уо" - это воинственный клич угольщика, а страшный, исступленный матросский рев возвещает, что некий парень везет на продажу в детской колясочке пять кочанов капусты. А по ночам здесь устраивают свои концерты кошки, такие же дикие, как на крышах Палермо, вопреки всяким россказням о пуританской строгости английских нравов.

Только люди здесь тише, чем в других местах; друг с другом они разговаривают сквозь зубы и торопятся поскорей попасть домой. Это и есть самая удивительная особенность английских улиц: здесь вы не увлдите на углу почтенных дам, которые сплетничают о том, что случилось у Смитов или у Гринов, ни влюбленных, бредущих, словно лунатики, взявшись за руки, ни почтенных обывателей, сидящих на крылечках, скромно сложив руки на коленях (между прочим, я еще не видел здесь ни столяров, ни слесарей, ни мастерских, ни подмастерьев, ни учеников; здесь только магазины, одни магазины, да Вестминстер-банк и Мидленд-банк); не увидите вы и мужчин, пьющих на улице, ни скамеек на площади, ни ротозеев, ни праздношатающихся, ни служанок, ни пенсионеров, одним словом - никого, никого, никого.

Лондонская улица - это только русло, по которому течет жизнь, стремящаяся поскорей попасть домой.

На улице не живут, не разговаривают, не глазеют по сторонам, не стоят и не сидят; по улицам только пробегают. Здесь улица самое скучное место, тут вы не увидите тысяч захватывающих зрелищ и не столкнетесь с тысячами приключений. Это не то место, где люди свистят или дерутся, любезничают, отдыхают, сочиняют стихи или философствуют, где заводят интрижки на стороне и пользуются жизнью, острят, занимаются политикой и собираются по двое, по трое, в группы, в толпы, в революционную грозу.

У нас, в Италии, во Франции улица - нечто вроде большого трактира или общественного сада, площадь, место сборищ, стадион и театр, продолжение дома или завалинки. Здесь она не принадлежит никому и никого не сближает; вы не встречаете здесь ни людей, ни вещей, -вы только проходите мимо них.

Стоит у нас человеку высунуться в окошко, и он уже на улице. Английские же дома отделены от улицы не только оконной занавеской, но еще и садиком и решетчатой оградой, плющом, газоном, живой изгородью, молотком у двери и вековыми традициями.

У английского дома должен быть свой собственный садик, потому что улица для человека здесь не диковинный сад наслаждений; а в садике должны быть собственные семейные качели или спортивная площадка, потому что улица для англичанина не стадион и не увеселительное место. Поэзия английского дома оплачивается тем, что английская улица лишена поэзии. И никогда здесь по улицам не пройдут революционные толпы, для этого улицы слишком длинны.

И слишком скучны.

Хорошо еще, что есть автобусы - корабли пустыни, верблюды, несущие вас на спине через каменную бесконечность Лондона. Я и сейчас не понимаю, как они не заблудятся, - ведь по большей части из-за здешней облачности они не могут отыскать пути по солнцу или по звездам. Я до сих пор не знаю, по каким таинственным признакам водитель отличает Ледбрук-Гров от Грейт-Вестерн-род или Кенсингтонпарк-стрит. И не понимаю, почему он предпочитает совершать рейсы в Ист-Эктон вместо Пимлика или Хаммерсмита. Все эти места так поразительно похожи друг на друга, что для меня непостижимо, почему, собственно, он специализировался на Ист-Эктоне.

Должно быть, у него там дом, один из тех - с двумя колоннами и семью ступеньками у входа. Эти дома немного похожи на семейные гробницы; я пытался было нарисовать их, но при всем желании мне не удалось передать достаточно ярко безнадежность этих улиц; кроме того, у меня нет с собой серой краски.

Кстати, чтобы не забыть: само собой разумеется, я побывал из любопытства на Бэкер-стрит и вернулся чрезвычайно разочарованный. Там нет и следа Шерлока Холмса; это невероятно приличная торговая улица, для которой нет цели более возвышенной, чем влиться в Риджент-парк, что ей после долгих усилий, в общем, удается. Если еще упомянуть, что на ней имеется станция метро, то будет исчерпано все, в том числе и наше терпение.

TRAFFIC

Никогда в жизни я не примирюсь с тем, что здесь называется "traffic", то есть с уличным движением.

С ужасом вспоминаю тот день, когда меня впервые привезли в Лондон. Сначала меня везли в поезде, потом мы бежали по каким-то бесконечным застекленным залам, меня втолкнули в решетчатую клетку, походившую на весы для скота; но это был лифт, он спускался вниз по отвратительному бронированному колодцу; потом меня извлекли из клетки, и мы понеслись по извилистым подземным коридорам,- это было как страшный сон. Затем мы очутились в туннеле или канале с рельсами, с ревом примчался поезд, меня швырнули в вагон, и поезд полетел дальше; там стоял тяжелый, удушливый воздух, по-видимому из-за близости преисподней. Потом меня снова вытащили из вагона, и мы бежали по новым катакомбам прямо к движущимся лестницам, которые грохочут, как мельницы, увлекая вверх стоящих на них людей. Говорю вам, это кошмар. Еще несколько коридоров и лестниц, и, несмотря на мое сопротивление, меня выволокли на улицу, где у меня душа ушла в пятки. Бесконечной, беспрерывной лентой тянулись в четыре ряда всевозможные экипажи: автобусы, пыхтящие, облепленные роями людей, как стадо рвущихся в атаку мастодонтов, рокочущие автомобили, грузовики, паровые машины, велосипедисты, автобусы, летящая свора автомобилей, бегущие люди, тракторы, машины скорой помощи, люди, карабкающиеся, как белки, на империалы автобусов, снова стадо моторизованных слонов... Но вот все это остановилось, гудит и звенит и не может двинуться дальше; и я тоже не могу сейчас продолжать, потому что вспоминаю ужас, охвативший меня пр,и мысли, что мне надо перебежать на другую сторону улицы. Однако мне удалось это сделать вполне благополучно, и после этого я бесконечное множество раз переходил лондонские улицы, но до конца своей жизни не примирюсь с ними.

Я возвращался тогда из Лондона ошеломленный, подавленный, разбитый душой и телом; впервые в жизни я почувствовал слепую, яростную ненависть к современной цивилизации. Мне казалось, что есть что-то варварское и катастрофическое в таком страшном скоплении людей: говорят, в Лондоне семь с половиной миллионов жителей, но сам я не считал.

Знаю только, что первое впечатление от этой громадной толпы было почти трагическим. Мне стало страшно, и я отчаянно затосковал по Праге, как малое дитя, заблудившееся в лесу. Да, не скрою от вас, я боялся: боялся, что заплутаюсь, что попаду под автобус, что со мной что-нибудь стрясется, что я погиб, что человеческая жизнь не стоит гроша ломаного, что человек--просто увеличенная во много раз бактерия, мириады которых кишат на какой-нибудь заплесневевшей картофелине, что все это только отвратительный сон, что человечество будет истреблено какой-то ужасной катастрофой, что человек бессилен, что я ни с того ни с сего заплачу и надо мной все будут смеяться: все семь с половиной миллионов лондонцев... Возможно, когда-нибудь я пойму, что так напугало меня с первого взгляда и наполнило бесконечным ужасом; впрочем, теперь я уже чуточку попривык, хожу, бегаю, уступаю дорогу, езжу, карабкаюсь на империал автобуса или низвергаюсь под землю в лифте и сажусь в вагон метро, как и все, но только при одном условии: нельзя об этом думать.

Стоит только осознать, что происходит вокруг, мною опять овладевает мучительное ощущение чего-то зловещего, чудовищного и катастрофического, совершенно для меня непонятного. И потому-то меня охватывает невыносимая тоска.

Иногда все вдруг останавливается на какие-нибудь полчаса, просто потому, что всего этого слишком много. Где-нибудь на Черинг-Кросс образуется пробка, и пока она рассосется, вереницы машин выстраиваются от Банка вплоть до Бромптона, а вы тем временем можете в своей машине размышлять, как это будет выглядеть лет через двадцать. Такие заторы случаются, видимо, очень часто, а потому над тем, как быть, ломают головы множество людей. До сих пор не решен вопрос, будут ли ходить пешеходы по крышам, или под землей, но ясно одно: по земле ходить им не придется. В этом и состоит самое замечательное достижение современной цивилизации. Что касается меня, то я отдаю предпочтение земле, как великан Антей. Я нарисовал вам картинку, но в действительности все это выглядит еще хуже, потому что все это шумит, как фабрика; все-таки англичане - спокойный народ: шоферы не гудят как сумасшедшие, а люди совсем не ругаются.

Между прочим, я расшифровал кое-что: дикий крик на улице "о-эй-о" означает картофель, "ой" - растительное масло, а "у-у" - бутыль с чем-то непонятным. А иногда на самой оживленной улице на краю тротуара выстраивается целый оркестр и играет, трубит, барабанит и собирает пенни; либо к окнам подходит итальянский тенор и поет арии из "Риголетто", "Трубадура" или песнь жгучей тоски "Чесалась я", совсем как в Неаполе. Зато я встретил только одного человека, который свистел; это случилось на Кромвель-род, и это был негр.

ГАЙД-ПАРК

А когда мне особенно взгрустнулось на английской земле - это было в английское воскресенье, отравленное невыносимой скукой, - я двинулся по Оксфорд-стрит; мне просто хотелось пойти на восток, чтобы быть ближе к родине, но я ошибся, пошел прямо на запад и очутился около Гайд-парка; это место называется Marble Arch, потому что там находятся мраморные ворота, которые никуда не ведут; я, собственно, так и не знаю, по какому случаю они там поставлены.

Мне даже жалко их стало, и я пошел на них посмотреть и увидел парк. Там были толпы людей, и я помчался узнать, что случилось. А когда я понял, что тут делается, я сразу повеселел.

Гайд-парк занимает огромное пространство; желающие могут принести с собой стул или трибуну или не приносить ничего и начать ораторствовать. У оратора сейчас же находится пять, двадцать или триста слушателей, ему отвечают, с ним спорят, кивают головами, а иногда поют вместе с ним духовные или светские гимны. Иногда слушателей привлекает на свою сторону оппонент и сам берет слово; иногда толпа взбухает, делится на части почкованием, как простейшие одноклеточные организмы или колонии клеток. Некоторые кучки имеют прочный, постоянный состав, другие не перестают дробиться и переливаться, растут, разбухают, множатся или распадаются. У более крупных сект есть нечто вроде специальных переносных кафедр для проповедника, но большинство ораторов стоит просто на земле; посасывая мокрую папиросу, они говорят о вегетарианстве, господе боге, воспитании, о репарациях или о спиритизме. Я в жизни не видывал ничего подобного.

Так как я, грешный, уже много лет не посещал никаких проповедей, то подошел послушать. Из скромности я присоединился к небольшой тихой кучке; речь произносил горбатый молодой человек с красивыми глазами, по-видимому польский еврей. Прошло много времени, пока я понял, что тема его речивсего-навсего школьное дело. Тогда я перешел к большой толпе, где на кафедре метался пожилой человек в цилиндре. Оказалось, это представитель какой-то Hyde park Mission[Миссия Гайд-парка (англ.).]. Он так размахивал руками, что я испугался, как бы он не перелетел через перила.

В следующей группе ораторствовала немолодая леди.

Я совсем не против женской эмансипации, но нельзя долго слушать женский голос; на общественном поприще женщинам мешают их органы (я имею в виду органы речи). Когда выступает дама, мне всегда кажется, что я маленький мальчик и меня бранит моя матушка. Кого бранила эта английская леди в пенсне, я толком не понял; знаю только, что она кричала, чтобы все углубились в себя. В следующей группе проповедовал католик перед высоким распятием.

Я впервые увидел, как проповедуют истинную веру еретикам. Это было очень красиво, и проповедь кончилась пением. Я пытался вторить; к сожалению, я не знал мелодии. Несколько групп занимались исключительно пением. Это делается так: в середине становится невзрачный человек с дирижерской палочкой и дирижирует, а вся толпа поет очень громко и даже стройно.

Я хотел послушать молча, потому что я из другого прихода, но мой сосед, джентльмен в цилиндре, предложил мне принять участие, и я громко запел, прославляя господа бога без слов и без мелодии. Проходит мимо влюбленная парочка, он вынимает изо рта сигару и поет, девушка тоже поет, поет старый лорд и юнец с тростью под мышкой, а потрепанный человечек в середине круга дирижирует грациозно, как в Большой Опере; ничего еще мне здесь так не нравилось. Потом я пел с двумя другими сектами, слушал проповедь о социализме и извещение какого-то Metropolitan Secular Society;[Столичного Мирского Общества (англ.).] останавливался около небольших кучек спорящих.

Один необычайно оборванный джентльмен отстаивал консервативные общественные принципы, но он говорил на таком ужасном кокни[Кокни народный лондонский диалект, кокни называют себя также исконные жители бедняцких кварталов Лондона.], что я его совсем не понял; ему возражал эволюционный социалист, судя по всему - видный банковский служащий. Другая группа насчитывала всего-навсего пять слушателей.

Она состояла из смуглого индуса, какого-то одноглазого человека в приплюснутой кепке, толстого армянского еврея и двух молчаливых мужчин с трубками.

Одноглазый с ужасающим пессимизмом твердил, что "нечто есть иногда ничто", тогда как индус отстаивал более радостную теорию, что "нечто всегда есть нечто". Это он повторил раз двадцать на необыкновенно ломаном английском языке. Далее там стоял одинокий старичок, державший в руке высокий крест с хоругвью, на которой было написано "Thy Lord calleth thee";[Господь твой призывает тебя (англ.).] старичок слабым хриплым голоском проповедовал что-то, но никто его не слушал. И я, заплутавшийся чужестранец, подошел и стал его слушателем. Потом я собрался отправиться восвояси, потому что стемнело, но меня остановил какой-то нервозный субъект и стал говорить мне невесть что.

Я ответил, что я иностранец, что Лондон страшная штука, но что англичан я люблю; что я повидал на свете немало, но ничто мне так не понравилось, как ораторы в Гайд-парке. Не успел я все это сказать, как вокруг нас стояло человек десять и молча слушало. Я мог попробовать основать новую секту, но мне не пришло в голову ни одного достаточно бесспорного догмата веры, да и по-английски я говорю плохо, поэтому я удалился.

В Гайд-парке за решеткой паслись овцы. И когда я на них посмотрел, одна, видимо самая главная, поднялась и начала блеять. Я прослушал ее овечью проповедь и, только когда она кончила, отправился домой удовлетворенный, с просветленной душой, словно после церковной службы. Я мог бы сделать отсюда превосходные выводы насчет демократии, английского характера, жажды веры и прочего, но я охотнее оставлю весь этот эпизод в его первобытной красе.

NATURAL HISTORY MUSEUM

[Естественно-исторический музей (англ.).]

- А вы были в Британском музее?

- А видели вы коллекцию Уоллеса[Коллекция Уоллеса - коллекция картин и других произведений искусства; названа по имени дарителя.]?

- А были вы уже в галерее Тэта[Галерея Тэта - музей живописи; назван по имени дарителя.]?

- А видели вы Мадам Тюссо?

- А осматривали вы Кенсингтонский музей?

- А вы побывали в Национальной галерее?

Да, да, да, я был всюду. А теперь разрешите мне присесть и поговорить о другом. Так что я хотел сказать? Ах, да. Чудесна и величественна природа, и я, неутомимый паломник по картинным галереям и музеям изящных искусств, должен признаться, что наибольшее наслаждение я получил от созерцания раковин и кристаллов в Естественно-историческом музее.

Конечно, и мамонты и праящеры очень симпатичны, а также рыбы, бабочки, антилопы и прочие звери лесные, но раковины лучше всего, потому что вид у них такой, будто игривый дух божий, вдохновленный собственным всемогуществом, сотворил их для своего развлечения. Розовые и пухлые, как девичьи губы, пурпурные, янтарные, перламутровые, черные, белые, пестрые, тяжелые, как поковка, изящно-филигранные, как пудреница королевы Мэб[Королева Мэб - сказочный персонаж, часто встречающийся в английской поэзии.], гладко обточенные, покрытые бороздками, колючие, округлые, похожие на почки, на глаза, на губы, стрелы, шлемы и ни на что на свете не похожие, они просвечивают, переливают красками, как опалы, нежные, страшные, не поддающиеся описанию. Так что же я хотел сказать? Ах, да, когда я проходил затем по сокровищницам искусства, осматривал коллекции мебели, оружия, одежды, ковров, резьбы, фарфора, изделий чеканных, гравированных, тканых, тисненых, кованых, мозаичных, писанных маслом, покрытых эмалью, вышитых и плетеных, я снова видел: чудесна и величественна природа. Все это те же раковины, но возникшие по иной божественной и необходимой прихоти. Все это создал нагой мягкотелый слизняк, трепещущий в творческом безумии. Какая великолепная вешь - японская натсуке или восточная ткань! Владей я ими, чем они были бы для меня! Таинственным проявлением духа человеческого, выраженного языком чуждым и пленительным. Но в этом грандиозном, устрашающем нагромождении исчезает индивидуальность художника, творческая манера, история, - остается лишь неразумная стихия, неуемная творческая сила, фантастическое изобилие прекрасных, удивительных раковин, безвременно выловленных из океана. Так будьте же подобны природе: творите, творите прекрасные, удивительные вещи - с бороздками или витками, пестрые, прозрачные. Чем обильнее, чудеснее и чище вы будете творить, тем ближе будете вы к природе, или, быть может, к богу. Нет ничего величественнее природы!

Но я должен еще сказать о кристаллах, формах, законах, красках. Есть кристаллы огромные, как колоннада храма, нежные, как плесень, острые, как шипы; чистые, лазурные, зеленые, как ничто другое в мире, огненные, черные; математически точные, совершенные, похожие на конструкции сумасбродных, капризных ученых или напоминающие печень, сердце, громадные половые органы или испражнения животных. Есть кристаллические пещеры, чудовищные пузыри минеральной массы, есть брожение, плавка, рост минералов, архитектура и инженерное искусство. Ей-богу, готическая церковь не самый сложный из кристаллов. И в человеке таится сила кристаллизации. Египет кристаллизовался в пирамидах и обелисках, Греция - в колоннах, средневековье - в фиалах, Лондон - в кубах черной грязи. Как таинственные математические молнии пронзают материю бесчисленные законы построения. Чтобы быть равным природе, надо быть точным математически и геометрически. Число и фантазия, закон и изобилие - вот живые, творческие силы природы; не сидеть под зеленым деревом, а создавать кристаллы и идеи, вот что значит идти в ногу с природой; творить законы и формы, пронзать материю жгучими молниями божественного расчета.

О, как мало в нашей поэзии оригинальности, как мало в ней смелости и точности!

ПУТЕШЕСТВЕННИК ПРОДОЛЖАЕТ ИЗУЧЕНИЕ МУЗЕЕВ

Мировые сокровища собрала в своих коллекциях богатая Англия; не слишком отличаясь творческим талантом, она привезла к себе фризы Акрополя, египетских колоссов из порфира и гранита, каменные ассирийские рельефы, узловатую скульптуру древнего Юкатана[Юкатан - полуостров в Центральной Америке, известен богатыми памятниками древней индейской культуры.], улыбающихся Будд, японскую резьбу и лаки, лучшие образцы искусства европейского континента и беспорядочные груды памятников культуры колониальных стран: кованое железо, ткани, стекло, вазы, табакерки, книжные переплеты, статуи и картины, эмали, мозаичные секретеры, сарацинские сабли и, да поможет мне бог, не знаю, что еще, вероятно все, что имеет какую-нибудь ценность на свете.

Я, конечно, должен был бы теперь прекрасно разбираться в разных стилях и культурах, должен был бы поговорить о различных этапах в развитии искусства, расклассифицировать и распределить в своей голове по рубрикам весь материал, который выставлен здесь напоказ с целью поучения. А я вместо этого раздираю одежды свои и вопрошаю: совершенство человеческое, где ты?

Ужасно, что оно всюду; ведь это страшно - открыть совершенство человека на заре существования; открыть его в создании первого каменного наконечника, найти в рисунках бушменов, в Китае, на "Фиджи, в древней Ниневии[Ниневия - один из политических и религиозных центров древней Ассирии, уничтоженный в 612 году до н. э. Ее развалины, обнаруженные в 1845 году в результате раскопок, представляют большой историко-культурный интерес.], всюду, где человек оставил следы своей творческой жизни. Я видел столько предметов, что мог бы выбрать самый совершенный. Ну, так я скажу вам, что не знаю, какой человек совершеннее, выше и интереснее - тот, что создал первую урну, или тот, что отделывает знаменитую портландскую вазу. Не знаю, что совершеннее- быть пещерным человеком или британцем из Вест-Энда[Вест-Энд-наиболее фешенебельный район Лондона.], не знаю, что выше и божественнее - искусство писать на холсте портрет королевы Виктории или рисовать пингвина пальцем в воздухе, как делают туземцы Огненной Земли. Говорю вам - это потрясающе; потрясающа относительность времени и пространства, но еще более потрясает относительность культур и истории: нигде, ни в прошлом, ни в будущем, нет точки покоя, идеала, завершенности и совершенства человека; ибо оно - всюду и нигде, и каждая точка в пространстве и во времени, где человек воздвиг дело рук своих, непревзойденна. И я уже не знаю, что совершеннее - портрет кисти Рембрандта или маска для обрядовых плясок туземцев Золотого берега или берега Слоновой Кости; я видел слишком много. И мы должны сравняться с Рембрандтом или с резчиком масок на Золотом берегу или на берегу Слоновой Кости; нет движения вперед, нет "верха" и "низа" - есть только бесконечно новое творчество.

Вот единственный урок, который дают нам история, все культуры, коллекции и сокровища всего мира: творите неистово, творите постоянно; вот в этой точке пространства, в этот миг надо создать произведение, самое совершенное из всего, что было создано человечеством: надо достичь той же высоты, какая была и пятьдесят тысяч лет назад, какая есть в средневековой Мадонне или вон в том пейзаже Констебля[Констебль Джон (1776-1837) известный английский художник-пейзажист.].

Когда есть десять тысяч традиций - значит нет ни одной; нельзя выбрать какую-то частность из преизбытка сокровищ: можно лишь прибавить к нему нечто небывалое.

Если вы ищете в лондонских коллекциях резьбу по слоновой кости или вышивку на кисете для табака, вы их найдете; если вы ищете совершенство человеческого творчества, вы найдете его в Индийском музее, в Вавилонской галерее, у Домье[Домье Опоре (1808-1879) -французский художник и график, блестящий мастер политической карикатуры.], Тернера[Тернер Вильям (1775-1851) -известный английский художник-пейзажист.], Ватто[Ватто Антуан (1684-1721)-выдающийся французский художник-жанрист.], в эльджиновских мраморах[Эльджиновские мраморы - мраморные скульптуры из Афинского акрополя, переданные Британскому музею лордом Эльджином.]. Но, выйдя из этого собрания сокровищ мира, вы можете часами, миля за милей, ездить на крыше автобуса, от Илинга до Истхэма и от Клепхэма до Бетнал-Грина, и вашему глазу почти не на чем будет остановиться, чтобы порадоваться красоте и расцвету человеческого творчества. Искусство - то, что запрятано в витринах картинных галерей, музеев или во дворцах богачей.

Но его нет на улицах - ты не увидишь ни красивых оконных карнизов, ни памятника на перекрестке, не услышишь -его приветливой, интимной или величавой речи. Не знаю, быть может это всего лишь протестантизм, что так иссушил искусство этой страны,

ПУТЕШЕСТВЕННИК ОСМАТРИВАЕТ ЖИВОТНЫХ И ЗНАМЕНИТЫХ ЛЮДЕЙ

Я осрамился бы, если бы не побывал в Зоо и в Кыо-Гардене[Кью-Гарден обширный ботанический сад в Лондоне.], потому что надо знать обо всем. Вот я и видел, как купаются слоны и как пантеры греют в лучах заходящего солнца свое шелковистое брюхо; нагляделся на страшную морду бегемота, похожую на огромные коровьи легкие, дивился жирафам, которые улыбаются жеманно и сдержанно, как старые девы, видел, как спит лев, как совокупляются обезьяны и как орангутанг надевает на свою голову корзину, словно человек шляпу. Индийский павлин развернул передо мной хвост и кружился, вызывающе загребая когтями, рыбы в аквариуме блестели радужными красками, а носорог, казалось, натянул на себя шкуру, сшитую на какое-то гораздо более крупное животное.

Ну, довольно, хватит и перечисленного; я не хочу больше ничего видеть.

И все же, поскольку не так давно я не сумел нарисовать оленя по памяти, я помчался в Ричмондпарк, где они пасутся целыми стадами. Они подходят к людям без всякого страха, но предпочитают вегетарианцев. Хотя "зафиксировать" оленя дело трудное, мне все-таки удалось нарисовать целое оленье стадо. За ними в траве паслась парочка влюбленных, но я не стал их рисовать - ведь они занимались тем же, что и наши влюбленные, только более откровенно.

Я обливался потом в теплицах Къю среди пальм, лиан и всего, что буйно произрастает на плодородной земле. Я смотрел на солдата в красном мундире и огромной барашковой шапке, который ходит перед Тоуэром[Тоуэр - старинная крепость на берегу Темзы (построена в XI веке), в прошлом королевская резиденция, потом тюрьма, в настоящее время - музей.] и при каждом повороте чудно топает, - так собаки иной раз скребут задними лапами по песку. Не знаю, к какому историческому событию относится этот своеобразный обычай. Был я и у Madame Tussaud.[Madame Tussaud - это музей знаменитых людей, то есть их восковых изображений. Есть там королевская семья (а также король Альфонс[Альфонс - имя многих королей Испании и Португалии.], немного попорченный молью), министерство Макдональда[Макдональд Джемс Рамзей (1866-1937)-один из лидеров лейбористской партии в Англии в 1924 году, затем с 1929 по 1935 год - премьер-министр.], французские президенты, Диккенс и Киплинг[Киплинг Редиард (1865-1936) - известный английский писатель, автор произведений о жизни английских колоний, апологет британского империализма.], маршалы, мадемуазель Ленглен[Ленглен Сузанна знаменитая французская теннисистка.], выдающиеся убийцы последнего столетия и вещи Наполеона - его носки, пояс и шляпа; далее там выставлены на позор императоры Вильгельм[Вильгельм II - занимал германский престол с 1888 по 1918 год. В начале ноябрьской революции 1918 года в Германии бежал в Голландию.] и Франц-Иосиф[Франц Иосиф - император Австро-Венгрии (1848-1916)\ союзник Вильгельма II в первую мировую войну.], еще довольно свежий с виду, несмотря на свой преклонный возраст. ]

Я остановился около одной, особенно удачной фигуры человека в цилиндре и стал искать в каталоге, кто это такой. Вдруг этот самый человек в цилиндре зашевелился и пошел прочь; это было страшно! А через несколько минут две барышни искали в каталоге объяснение, кого изображает моя фигура. У Madame Tussaud я сделал одно открытие, несколько неприятное для меня: или я ни черта не смыслю в человеческих физиономиях, или человеческие лица лгут. Так, например, мне сразу бросился в глаза сидящий господин с козьей бородкой, под номером 12; в каталоге я нашел: "12. Томас Нейл Крим, казнен в 1892 году. Отравил стрихнином Матильду Кловер. Был обвинен также в убийстве еще трех женщин". Да, действительно, лицо у него очень подозрительное. "Номер 13, Франц Мюллер, убил господина Бриггса в поезде", гм! Номер 20, бритый господин, имеющий почти благородный вид: "Артур Девере, казнен в 1905 году, прозван "чемоданным убийцей" за то, что прятал трупы своих жертв в чемоданы". Ужасно! Номер 21,нет, этот почтенный священник не может быть "миссис Дейер, ридингская убийца младенцев". И вдруг Y Мадам Тюссо (франц.). я заметил, что перепутал страницы каталога и вынужден исправить свои впечатления; сидящий господин под № 12 - это просто-напросто Бернард Шоу, № 13 - Луи Блерио[Луи Блерио (1872-1936)-французский летчик и авиаконструктор. В 1909 году первым перелетел из Франции в Англию через Ламанш.], а № 20 - Гульельмо Маркони[Гульельмо Маркони (1874-1937) - известный итальянский радиотехник, добился значительных результатов в практическом применении радиотелеграфии.].

Никогда больше не стану судить о людях по их лицам.

CLUBS

[Клубы (англ.)]

Как бы поскромнее выразиться? Ну, вот как: я незаслуженно удостоился чести попасть в некоторые самые недоступные лондонские клубы, что не с каждым путешественником случается. Попытаюсь описать все, что я там увидел. Название одного клуба я забыл и не помню, на какой улице он находится. Меня вели по какому-то средневековому переулку, потом налево, направо и еще куда-то, пока мы не подошли к дому с наглухо закрытыми окнами; мы вошли в помещение, напоминающее сарай, оттуда вел ход в подвал, где и помещался самый клуб. Там были боксеры, литераторы, красивые девушки, стояли дубовые столы на земляном полу, комнатушка с ладонь, - трущоба фантастически жуткая. Я ждал, что меня там прикончат, а мне подали еду на глиняных тарелках и были со мной милы и приветливы. Увез меня оттуда чемпион Южной Африки по бегу и прыжкам, и я до сих пор помню хорошенькую девушку, которая училась там у меня чешскому языку.

Другой клуб - знаменитый, старинный, необычайно почтенный; его посещали Диккенс, Герберт Спенсер[Герберт Спенсер (1820-1903) - английский буржуазный философ и социолог позитивистского направления.] и многие другие, которых перечислил мне тамошний метрдотель, мажордом или швейцар (не знаю, кем именно он там был); он их всех, наверное, читал, потому что казался очень благовоспитанным и солидным, как какой-нибудь архивариус. Он водил меня по всему историческому зданию, показал библиотеку, читальню, старинные гравюры, теплые уборные, ванные, какие-то исторические кресла, залы, где джентльмены курят, где джентльмены пишут и курят, а также залы, где джентльмены курят и читают; всюду веет дух славы и старых кожаных кресел. Да, будь у нас такие старые кожаные кресла, то были бы у нас и традиции. Подумайте только, какая возникла бы историческая преемственность, еслибы Фр.Гётц[Стр. 339. Фр. Гётц - см. примеч. к стр. 374.] мог сидеть в кресле Закрейса[Закрейс Франтишек (1839-1907)-чешский литературный критик.], Шрамек[Шрамек Франя (1877-1952)-чешский писатель, известный прежде всего как поэт-лирик и автор патриотических стихов, написанных в годы оккупации Чехословакии гитлеровцами.]-в кресле Шмиловского[Шмиловский Алоиз (1837-1883)-чешский писатель, автор популярных в свое время дидактических сентиментальных романов и новелл о чешской провинции.], а профессор Радл[Радл Эммануэль (1873-1942) - чешский ученый, биолог и философ.], допустим, - в кресле покойного Гатталы![ Гаттала Мартин (1821-1903)-известный словацкий ученый-славист, занимался вопросами словацкого и чешского языкознания.] В основе наших традиций нет таких старых, а главное - таких удобных кресел, а поскольку сидеть не на чем, традиции висят в воздухе. Я подумал об этом, когда уселся поглубже в одно из этих исторических кресел; чувствовал я себя отчасти историческим лицом,во всяком случае очень удобно, и разглядывал выдающихся людей; одни из них висели по стенам, другие сидели в мягких креслах и читали "Punch" ["Панч"["Панч" - английский популярный юмористический журнал.] (англ.).] или "Who is who" ["Кто-кто"["Кто-кто" - английский биографический справочник.] (англ.).].

Все молчали, что тоже способствует подлинной респектабельности. И у нас надо бы завести такие места, где все молчат. Вот старик на двух костылях ковыляет через залу, и никто ехидно не скажет ему, что у него превосходный вид; другой зарылся в газеты (лица его я не вижу) и вовсе не ощущает острой потребности говорить с кем-нибудь о политике. Житель континента придает себе вес разговорами; англичанин тем, что молчит. Мне казалось, что все находившиеся в клубе - члены Королевской академии, знаменитые покойники или бывшие министры, потому что все присутствующие молчали; на меня никто не взглянул, когда я вошел и когда я вышел. Я хотел держать себя так же, как они, но не знал, что делать с глазами: когда я молчу, то глазею по сторонам, а если не гляжу, то думаю о странных или смешных вещах; и я невольно громко рассмеялся. Никто даже не оглянулся; это произвело на меня гнетущее впечатление. Я понял, что здесь совершается некий обряд, состоящий из курения трубки, перелистывания "Who is who" и главное - безмолвия. Это не молчаливость одинокого человека, не молчаливость философа-пифагорейца[ ...молчаливость философа-пифагорейца... - Пифагореизм - идеалистическое направление в древнегреческой философии, получившее свое название по имени Пифагора (ок. 580500 до н. э.). От членов пифагорейского союза требовалось аскетическое поведение.], не молчание перед лицом бога, не молчание смерти, не немая мечтательность; это совершенно особое, изысканное молчание людей высшего общества, молчание джентльмена среди джентльменов.

Побывал я и в других клубах; в Лондоне их сотни; все они разной масти и разных целей, но лучшие из них находятся на Пикадилли или по соседству; и везде старые кожаные кресла, обряд молчания, безукоризненные кельнеры и параграф устава, запрещающий доступ женщинам. Как видите, все это большие достоинства. Кроме того, все клубы построены в классическом стиле, из камня, черного от копоти и белого там, где его омывает дождь; всюду отличная кухня, огромные залы, тишина, традиции, горячая и холодная вода, какие-то портреты, бильярды и много других достопримечательностей. Существуют также политические клубы, клубы женские и ночные, но там я не бывал.

Тут были бы уместны рассуждения об общественной жизни Англии, о мужском аскетизме, прекрасной кухне, старинных портретах, английском характере и некоторых иных вопросах, тесно связанных с этими, но я как человек путешествующий должен неустанно шагать дальше в поисках новых впечатлений.

КРУПНЕЙШАЯ ЯРМАРКА ОБРАЗЦОВ, ИЛИ BRITISH EMPIRE EXHIBITION

[1 Британская имперская выставка (англ.). ]

I

Если вы хотите, чтобы я сразу сказал, чего больше всего на выставке в Уэмбли, то я скажу не колеблясь: людей; людей и школьных экскурсий. Я сторонник роста народонаселения, деторождения, детей, школ и наглядного обучения, однако должен признаться, что тут мне временами хотелось иметь пулемет, чтобы проложить себе дорогу через толкающееся, бегущее, топочущее, ошалелое стадо мальчишек, с круглыми шапочками на стриженых головах, или через цепочку девочек, взявшихся за руки, чтобы не потерять друг друга. Иногда мне удавалось, ценой невероятного упорства, попасть к стенду, где продавались новозеландские яблоки или красовались рисовые метелки из Австралии, или бильярд, сделанный на Бермудских островах; мне даже посчастливилось увидеть статую принца Уэльского, сделанную из канадского масла, и я пожалел, что большинство лондонских памятников сделано не из масла. И сейчас же поток людей снова оттеснил меня, и я посвятил себя созерцанию шеи толстого джентльмена и уха пожилой леди, оказавшихся передо мной. Впрочем, я не возражал - сколько людей толпилось бы в отделе австралийских холодильников, если бы выставить там багровые шеи толстых джентльменов, или в 'глиняном дворце Нигерии - корзины с сушеными ушами пожилых леди!

Я беспомощно отказываюсь от своего замысла издать иллюстрированный путеводитель по выставке в Уэмбли. Как изобразить этот рог коммерческого изобилия? Выставка полным-полна чучел овец, сушеных слив, мягких кресел, сделанных на Фиджи, гор смолыдамары или оловянной руды, гирлянд бараньих окороков, сухой копры[Копра - сушеные ядра кокосовых орехов.], похожей на огромные мозоли, пирамид консервов, резиновых козырьков, старинной английской мебели с южноафриканских фабрик, сирийского изюма, сахарного тростника, тростей и сыров. И новозеландские щетки, гонконгские сласти, какие-то малайские растительные масла, австралийские духи, модель каких-то оловянных рудников; граммофоны с Ямайки и целый горный хребет сливочного масла из Канады! Как видите, это настоящее путешествие вокруг света или, вернее, странствования по слишком большому базару. На такой гигантской ярмарке мне еще не приходилось бывать.

Красив Дворец механики. И прекраснейшие произведения британского изобразительного искусства - это локомотивы, пароходы, котлы, турбины, трансформаторы, такие странные машины с двумя рогами спереди, механизмы всякого рода, всевозможно вращающиеся, трясущиеся и стучащие чудовища, гораздо более фантастические и бесконечно более элегантные, чем праящеры в Естественно-историческом музее.

Не знаю, как эти машины называются и для чего они служат, но они красивы, и порою простая гайка (этак фунтов на сто весом)-верх формального совершенства. Некоторые машины красные, как перец, другие массивные и серые, одни блестят медью, иные черные, великолепные, как надгробия. И удивительно, что век, который придумал две колонны и семь ступенек перед каждым домом, в металле нашел неисчерпаемую поэтическую оригинальность и красоту форм и функций, А теперь представьте себе, что все это громоздится на площади, обширнее Вацлавской[ ...обширнее Вацлавской... - Вацлавская площадь- центральная площадь в Праге.], что здесь собрано больше, чем в коллекциях Ватикана и Уффици, вместе взятых, что все это по большей части вращается, шипит, хлопает намасленными клапанами, щелкает стальными челюстями, потеет маслом и блестит медью! Это миф века металла. Современная цивилизация достигла совершенства лишь в одном - в механике. Машины великолепны, безукоризненны, но жизнь, которая им служит или которой служат они, вовсе не великолепна, не блестяща, она не самая совершенная и не самая красивая; даже то, чт