Марина и Сергей Дяченко - Долина совести

Долина совести   (скачать) - Марина и Сергей Дяченко

Марина и Сергей Дяченко
Долина совести

* * *

…Я чудовище.

Внешне я ничем не отличаюсь от миллионов других людей. У меня круглое лицо, карие глаза, темные волосы, узкие губы и мягкие уши. В апреле на щеках высыпают веснушки. Я не кажусь опасным. Мне часто симпатизируют.

Послушай! Мне так нужен хоть кто-нибудь, знающий обо мне всю правду… Разреши, я буду писать тебе? Только писать? Если не хочешь – не отвечай…

Я ведь не всегда был таким.

Это началось, когда мне было лет двенадцать или тринадцать.

Потом как-нибудь – потом! – я тебе расскажу…


Часть первая


Глава первая
Мальчики

* * *

Влад не собирался ссориться с Кукушкой.

Собственно говоря, дружить с Кукушкой он не собирался тоже; в идеале Влад не хотел бы иметь с Кукушкой ничего общего, но идеал этот был недостижим. Общими оставались пространство, учителя и перемены – особенно перемены, время нужное и полезное, но отравленное Кукушкиным присутствием.

Когда-то очень давно – классе во втором – они подрались. То была, вероятно, совсем детская драка – со слезами, соплями, тычками и подножками; теперь Влад думал, что она даже смешной казалась со стороны, эта памятная обоим драка. Но именно после нее Кукушка перестал называть Влада тем самым словом, которое так отравило ему первый школьный год: в переводе на человеческий язык это короткое гадкое слово означало «сын гулящей женщины, за ненадобностью подкинутый под чужую дверь».

И еще – после той драки Влад получил возможность не враждовать с Кукушкой и не дружить с ним. Он ценил свою независимость и не собирался рисковать ею, прекрасно понимая, что теперь драться придется совсем не с Кукушкой. Скорее всего, драки вообще не будет, а будет жизнь, превращенная в ежедневный ад, вот как у Ждана…

Собственно, из-за Ждана все и случилось. Из-за того, что у Ждана был день рождения.

У забитых и презираемых тоже бывают дни рождения. И самые наивные из них иногда надеются круто изменить свою жизнь – именно в этот день; Ждан явился в школу в белой и чистой – удивительное дело! – сорочке и неновом, но вполне приличном костюмчике. Ждан принес кулек шоколадных конфет и гитару; и то и другое с какой-то суетливой таинственностью спрятал за вешалкой. Кукушка наблюдал с усмешкой; день начался как обычно – Глеб Погасий, подсевший к Ждану по собственной инициативе, в начале урока поднял руку:

– Можно, я пересяду?

Кукушка смотрел благосклонно. Девчонки хихикали; Глеб пробормотал извиняющимся тоном:

– Не могу, от этого мальчика опять так воняет…

– Вечно одно и то же, – раздраженно бросил математик.

Глеб пересел – присоседился ко Владу; Ждан стерпел. Он еще не то терпел; возможно, сейчас он тешил себя мыслью, что это – в последний раз.

Ждан вовсе не был слабаком или тютей, и уж конечно не был дураком. Ждан если и был полноват, то не слишком; просто он не подружился вовремя с Кукушкой – и поплатился за это тяжелее прочих, потому что у него была одна несчастная особенность: от него воняло.

Вероятно, его пот имел какой-то специфический состав. Вероятно, ему следовало почаще мыться; чем старше становился Ждан, тем заметнее делался запах, тем веселее шутили Кукушкины друзья, тем демонстративнее морщились девчонки.

Но сегодня был день рождения Ждана, и, возможно, накануне он два часа просидел в остывающей кадушке с раскисшим мылом в руках (Влад знал, что в квартале, где обитала семья Ждана, горячая вода бывает только в кадушках, и то – если ее предварительно согреешь в котле, а уголь в этих домах берегут как зеницу ока). Так или иначе – но от Ждана почти не пахло, и демарш Глеба на первом уроке был всего лишь цирком в угоду Кукушке, впрочем, как всегда…

На большой перемене Ждан носился по классу, раскладывая конфеты по партам, всем по две, а Кукушке – четыре. Потом, ударяя по струнам судорожно скрюченной рукой, что-то спел – совсем неплохо; Кукушка слушал, жуя, и по выражению его физиономии нельзя было понять ничего – странная безучастность на лице двенадцатилетнего мальчишки…

Впрочем, к тому времени Кукушке уже почти исполнилось тринадцать.

Прихлебатели тоже жевали и слушали – старательно нагоняя на лица скуку, им это было нелегко, потому что из-под наигранного равнодушия так и лезла привычная ухмылка. Линка Рыболов, ближайшая Кукушкина подруга, что-то шептала ему сзади на ухо; Кукушка кивал. Когда Ждан закончил петь, Кукушка вытащил изо рта белый комочек жвачки – но пульнул его не в Ждана, как ожидали многие, а в классную доску.

К налипшему шарику сразу же добавилось еще пять или шесть – доска сделалась похожей на звездное небо, а Ждан просиял, потому что Кукушкин жест означал для него амнистию…

Во всяком случае, так ему показалось.

Перед самым звонком дежурные поспешно очистили доску и убрали валяющиеся в проходах фантики; оставшиеся три урока минули без происшествий, разве что Ждан отличился, напросившись на ответ по географии и получив заслуженную пятерку…

А после уроков все тот же Глеб Погасий зачем-то подошел к Ждану прощаться. И прощался долго и проникновенно, так, что именинник смутился; когда Глеб отошел, в последний раз хлопнув Ждана по плечу – на спине у того остался наклеенный липкой лентой листок бумаги.

Линка Рыболов спряталась за шкаф, зажала рот руками и зашлась в беззвучной смеховой конвульсии.

Прочие отводили взгляд. Кто-то хихикнул – и сразу сник под Кукушкиным взглядом; Ждан почуял неладное, но не понял, откуда беда. Именинное настроение еще не померкло, еще верил, глупенький, что Кукушку можно подкупить четырьмя шоколадными конфетами…

Те, кто не желал принимать участие в шутке – в основном девчонки – поспешно смылись. Прочие копались в портфелях, ожидая, пока уйдет Ждан, чтобы сразу же выйти следом.

Влад разглядел табличку, когда Ждал был уже в дверях. Коротенькое гадкое слово, означавшее пожирателя какашек, снабжено было подробной чернильной иллюстрацией – как именно, где и кем эта трапеза совершается.

Влад не первый год учился в одном классе с Кукушкой и умел разговаривать не только по-человечески, но и на хлестком «кукушкином» языке – однако его чуть на стошнило. Он узнал руку Линки Рыболов – та не раз брала призы на каких-то конкурсах юных художников…

Ждан брел по длинному школьному вестибюлю; Владу вдруг страшно захотелось, чтобы по дороге ему встретился кто-то из учителей. Чтобы заметил белую бумажку на черной школьной курточке – и отлепил ее от сгорбленной спины именинника.

А потом последует нудный «воспитательный» час, нотации и выяснения, и Ждан, опять оказавшийся в центре всеобщего издевательского внимания, будет сидеть, втянув голову в плечи (он ведь старается не плакать на людях!). А Глеб Погасий снова будет объяснять, что от этого мальчика воняет, а Линка Рыболов, красивая девчонка с почти сформировавшейся фигурой, будет хлопать длинными ресницами и отпускать реплики, будто оправдываясь, и полкласса будет валиться под парты от смеха…

Нет. Пусть лучше Ждан придет домой (через три длинных улицы) и, сняв куртку, сам обнаружит на спине своей художественную нашлепку. Никто не увидит его лица – если рядом не окажется матери или сестер. Потом соберутся гости – взрослые приятели Ждановых родителей, будут громко пить за его здоровье, а Ждан запрется в своей комнате…

Влад вдруг ясно понял, что на месте Ждана в такой ситуации просто лег бы и умер. Вот околел бы от стыда и унижения – под здравицы пьяных гостей, доносящиеся из-за тонкой стены…

Школьный вестибюль был пуст – младшеклассники давно разошлись, старшие были уже на седьмом уроке. На расстоянии двадцати шагов за Жданом следовали, давя смех, Кукушкины прихлебатели. Ждан толкнул входную дверь.

Влад не собирался ссориться с Кукушкой. Вот если бы сегодня в школу пришел Димка Шило, Владов друг – они бы вдвоем что-нибудь придумали… Но Димку сегодня повели к врачу, и его не будет. Влад совсем один, и зачем ему ввязываться…

Длинные шнурки Ждана стелились по земле. Владу ничего не стоило наступить ненароком на один из них, так что при следующем шаге Ждана из неаккуратного бантика получились две еще менее аккуратные веревочки.

– У тебя шнурок развязался, – сказал Влад равнодушно.

И, когда Ждан наклонился, чтобы восстановить погибший бантик – протянул руку и отлепил картинку с его спины. Скомкал и сунул в карман.

– Ты чего? – спросил Ждан, что-то уловивший краем глаза.

– Ничего, – сказал Влад.

Ждан подозрительно на него покосился. Потом сделал то, чего не делал ни разу в жизни – подошел к тройному зеркалу, помещавшемуся у входа, и осмотрел в него свою спину…

Ничего не увидел, пожал плечами – и пошел домой. Отмечать день рождения.

* * *

– Ты оборзел, придурок? Ты это рисовал, что теперь рвешь, засранец вонючий? Ты, блевотун, всему классу кайф обломал!

Глеб Погасий шипел, брызгая слюной, и зловеще прищуривал глаз, но Влад прекрасно понимал, что ему нужен сейчас не Глеб. Что единственное его спасение… Если оно вообще-то есть, спасение… Что оно стоит у Глеба за спиной, шагах в пяти. Что нужно до него добраться – сейчас. Завтра будет поздно… Завтра только ленивый не налепит свою жвачку на его портфель, не плюнет в стакан с яблочным соком, не подхватит радостно то самое слово, так отравившее первый школьный год и теперь извлеченное – молодец Кукушка, ничего не забывает! – из каких-то особенных сундуков с отложенными до времени подлостями…

Влад не собирался ссориться с Кукушкой.

Владу ни к чему был этот демарш. Ждан не один год жил официальной жертвой. Это Влад полез бы вешаться от какой-то там бумажки, а Ждан – он выносливый…

По физкультуре у Влада было «четыре». Он неплохо бегал и здорово играл в футбол, зато подтягивался плохо и силовых упражнений не любил. Вот если бы рядом оказался Димка Шило… Если бы сегодня, именно сегодня не вмешались в ход событий проклятущие Димкины гланды…

Оставалась призрачная возможность, что все обойдется. Что завтра ничего не изменится. Забудут, не захотят связываться, простят, и надо только состроить гримасу попрезрительнее, обойти Глеба – он все равно не дерется, только языком пачкает – и идти, идти себе спокойненько домой…

А Кукушка, стоявший у Глеба за спиной, был несомненно доволен. Что ему Ждан, давно наскучившая игрушка, когда можно прищучить кое-кого поинтереснее…

Не сводя глаз с орущего Глеба, Влад прижал подбородок к груди.

Как противно, как пусто, как щекотно в животе. Как слабеют колени. Как просто повернуться и уйти… перепрыгнув через Глебову подножку…

Рядом стояли Супчик и Клоун, оба на голову выше Влада, да и Кукушки выше на голову, переростки. Надо разозлиться, но злости нет. Только страх и брезгливость, но страх сильнее. Ну что вспомнить, ну?! Как Кукушка сует дохлого котенка в портфель Марфе Чисторой? Как Кукушка, привязав веревку к лапе живого воробьеныша, раскручивает его над головой под гогот прихлебателей? Как Кукушка лепит комочек жвачки на лоб покорного Ждана?

Вместо всего этого вспомнилось одно короткое слово. «Сын гулящей женщины, за ненадобностью подки…»

Удар Супчика удалось отбить, но рука сразу онемела. Удар Клоуна пришелся в ухо – у Влада потемнело в глазах, а мир вокруг запищал, но не по-комариному, а так, как пищит иногда забытый телевизор, показывая настроечную таблицу…

«Сын гулящей женщины… за ненадобностью…»

Супчик скорчился, держась за бок. Из носа Клоуна летели какие-то бесцветные брызги, а Владов нос давно превратился в бесформенный комок боли. У Кукушки были мягкие, очень коротко остриженные волосы, зато ухо было большое, удобное, и…

Тьма перед глазами сгустилась.

– Дай ему! Дай ему еще! – надрывалась где-то рядом Линка Рыболов.

…и ни капли страха.

* * *

Влад стоял над светло-коричневой лужей в форме сердца. В луже отражались огромные ноги, выше маячили в рыжем небе узкие плечи, а над ними – совсем уж маленькая голова. Отражение подергивалось от ветра и оттого, что из разбитого носа нет-нет да и падала тяжелая капля.

Совсем рядом были чьи-то куры, бродящие у подножья детской железной горки. Ниже по склону – красные черепичные крыши, весенняя грязь на размытой дороге, причем на обочине валялся башмак, широко зевая беззубым, на клею, ртом…

В глубине души Влад надеялся, оказывается, что все это будет серьезнее. Что в один прекрасный момент он просто потеряет сознание, а потом над ним склонятся, как в кино, хлопотливые врачи, что случится «Скорая помощь», шум и разговоры, и большое собрание в школе, что героя, бившегося в одиночку против многих, будут ставить на ноги долго и трепетно, что все станут уважать его, и недельки через четыре, когда наконец он, бледный и похудевший, явится в свой класс – там уже не будет ни Кукушки, ни половины его прихлебателей, а оставшиеся – например, трусливый Глеб Погасий – станут по струнке и не посмеют больше слова сказать без разрешения…

Теперь он был даже разочарован. Потому что нос болел ужасно, куртка была разорвана во многих местах, колено не сгибалось… и ничего геройского в этом не было. Придется самому хромать домой и объяснять маме, что случилось, и видеть, как опускаются уголки ее рта, и как оседают плечи. А завтра – ну, пусть не завтра, но послезавтра точно… придется идти в школу, не победителем, а побитым, подставлять лоб под жвачку, подставлять зад под унизительные пинки исподтишка, с хихиканьем, с шуточками… Читать всякие надписи на стенах в туалете, а как их не прочитать, если они полуметровые…

И это проклятое слово!..

Он переступил с ноги на ногу, по луже кругами разошлись маленькие волны. Куры, подобравшиеся совсем близко, шарахнулись прочь.

…Придется драться, драться, драться. За каждую ухмылку следует бить по морде, а сколько их будет? Влад невольно потянулся к носу, коснулся и отдернул руку – черт, как больно.

И Димке достанется – из-за него, из-за Влада…

А что скажет мама?!

Придется бросить сочинительство и шахматы, и пойти на какой-нибудь бокс… или бой без правил… Мечтать о реванше… И всю жизнь превратить в такой вот неправильный бой: ради чего?! Из-за кого?! Как унизительно, какой-то там Кукушка будет ему указывать, о чем мечтать и чем заниматься…

Влад поднял с земли грязный портфель. Половина тетрадок потерялась, еще придется оправдываться перед учителями… Может быть, выбрать кухонный нож, у которого сталь получше, и наточить на Кукушку? Но тогда в исправительную колонию загремит он, Влад, а Кукушка наоборот…

Не додумав, он закинул портфель на плечо – поморщился от боли – и побрел, не разбирая дороги, мимо беззубого башмака, мимо кур, мимо горки, мимо кем-то выброшенного плюшевого зверя, неприятно похожего на настоящую падаль, побрел, хромая, шмыгая носом, сам не зная, зачем и куда.

Ноги привели не домой, а к Димке. Влад позвонил. Долгих две минуты ждал: если «Кто там?» спросит Димкина мама – будет еще время потихоньку слинять…

– Кто там? – спросил мрачный Димкин голос.

– Я, – быстро сказал Влад.

Дверь открылась. Димка разинул рот, собираясь что-то сказать – и так и замер, будто проглотив теннисный мяч.

– Мне помыться надо, – сказал Влад. – И… Дай какую-нибудь рубашку. А то мать перепугается до смерти.

Димка ни о чем не спросил.

Все и так было ясно.

* * *

– Разумеется, – сказал врач. – Совершенно все ясно, полное горло ангины, можете сами глянуть…

И снова посветил фонариком в несчастное Владово нутро.

Мама тяжело вздохнула. Врач сочувственно поцокал языком:

– Ничего страшного… Горло полоскать, нос заживет сам, синяки сойдут… Хотя на вашем месте я бы все-таки сходил в школу.

Мама кивнула. Влад ничего не сказал – говорить было, во-первых, больно, а во-вторых, бесполезно.

– Это в первый раз такое, – дрожащим голосом проговорила мама.

Врач понимающе покивал, выписывая рецепт. На кончике его ручки болталась шелковая кисточка – ручка была сувенирная, кем-то из родственников откуда-то привезенная и теперь хранимая в нагрудном кармане, оберегаемая, «говорящая»…

– Освобождение пока на неделю, – сказал врач, – а там посмотрим. Полоскание каждые два часа, витамины, теплый чай…

Влад откинулся на жесткую, стоймя поставленную подушку. На неделю он свободен от школы. Семь дней… И все сначала. Кукушка ничего не забывает, что ему какая-то неделя?!

Вернулась мама, проводившая врача. Остановилась посреди комнаты, хотела что-то сказать – но передумала. Снова вздохнула, удалилась на кухню, вскоре засвистел чайник…

Влад распластал подушку и лег, закрыв глаза. Надо собраться с доводами и объяснить маме, почему ходить в школу ей не следует…

Доводы не желали собираться. Беспорядочно расползались, будто сваленная в огромную кучу старая обувь.

* * *

Все мальчики, которых воспитывают мамы, вырастают похожими на девочек. Эту глубокомысленную фразу Влад слышал тысячу раз – в детском саду, в школе, во дворе. У него даже был одно время взрослый знакомый, студент-технарь, который на полном серьезе утверждал, что для того, чтобы «вырваться из-под маминого подола», Влад должен ежедневно прилагать уйму специальных усилий: лазать по крышам, убегать с уроков, бить из рогатки фонари, короче, вести себя как «нормальный мальчик». Не как «маменькин сынок».

Студент был красноречив и даже в чем-то убедителен. Влад так и не понял, зачем ему понадобилась эта агитационная кампания против «сидения под юбкой»; вероятно, дело было в каких-то собственных студентовых проблемах. У студента были голубые, выпуклые, очень выразительные глаза; глядя прямо в эти глаза, Влад сказал однажды, что ему не нравится лазать по чердакам. Что у него есть дела поважнее. И что если придется выбирать, огорчить ли маму или запрезирать «мужчину» в себе – он, Влад, с легкостью пожертвует «мужчиной». Потому что на кой черт такой «мужчина» нужен?!

Ему было одиннадцать лет.

Студент скривился, как от кислого, и навсегда раззнакомился с «сынком» и «любимчиком». И Влад не жалел о потерянном знакомстве. Просто у студента, наверное, не сложились отношения с собственными родителями…

Теперь, лежа в постели, Влад шкурой ощущал, как мама растеряна и огорчена. И как ей хочется пойти в школу – не то затем, чтобы нажаловаться директору, не то затем, чтобы собственноручно кинуться в драку и приложить об стенку всех школьных «кукушек», не разбирая, кто прав, кто виноват.

И как ей хочется расспросить его, Влада, и как она сдерживается. Молчит.

– Мам, – позвал Влад.

Она подошла. Молча села на край кровати.

* * *

Прошло пять дней. На улице сделалось ощутимо теплее. Синяки в который раз поменяли оттенок, горло успокоилось и почти не болело, и, что самое неприятное, упала температура – ртутный столбик застрял на отметке тридцать шесть и пять, а колдовать над термометром, как это принято у ленивых школьников, Влад считал ниже своего достоинства.

Вставать не хотелось. Грустное словосочетание «постельный режим» обернулось на этот раз убежищем, хомячьей норкой под тоннами снега, и Влад лежал в ней, подтянув колени к животу и укрывшись чуть не с головой. При мысли о школе накатывала тоска, грязно-бурая, похожая на сухую засвеченную фотобумагу.

Мама по-прежнему ни о чем не спрашивала. Ждала, пока Влад расскажет сам; он колебался. Не хотелось перекладывать свои проблемы на мамины плечи. Не пойдет же она драться с Кукушкой, на самом деле…

Димка звонил каждый день, но Влад просил его пока не приходить. Димка был человеком тактичным и не настаивал.

Врач тоже был человеком тактичным, но от его посещения отвертеться не удалось.

– Как ты себя чувствуешь?

Влад пожал плечами.

– Ну еще дня на три я могу тебе дать освобождение, – сказал врач вполголоса, когда мама зачем-то вышла на кухню. – Но не больше… понимаешь? Проблемы все равно надо как-то решать…

Влад кивнул. Врач распрощался.

– Может, позвонишь кому-нибудь, узнаешь уроки? – спросила мама.

– Да, – сказал Влад.

В тот же момент задребезжал телефон.

– Тебя, – сказала мама.

– Димка?

– Нет. Какая-то девочка…

С неприятным предчувствием Влад взял из ее рук тяжелую, не успевшую нагреться трубку.

– Привет, – сказал знакомый напряженный голос, – это Марфа Чисторой… Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – сказал Влад. – У меня ангина.

– Да? – голос почему-то погрустнел. – А когда ты придешь в школу?

– Еще не скоро, – соврал Влад.

– Да?! – голос прямо-таки зазвенел от напряжения. Владу представилось, как чистенькая Марфа сидит, привязанная к стулу, и под дулом пистолета задает ему дурацкие вопросы. – Ты что, серьезно болен?

– Говорю – ангина…

– Может, тебе уроки занести?

Владу сделалось смешно. Влюбилась она, что ли? Чисторой?!

– Не надо, – сказал он жестко. – Извини, мне нельзя много разговаривать.

И положил трубку.

* * *

Марфин звонок волновал его часа полтора – до самой темноты. У него даже улучшилось настроение – он вообразил себе, что слава его все-таки существует, что она расползлась по классу и по школе, что каждое утро девчонки дожидаются его у входа – а вдруг сегодня придет?! Что в глазах одноклассников он все-таки не побитый щенок, а человек, восставший против Кукушки, храбрец, не побоявшийся выйти в одиночку против всей этой стаи…

В восемь вечера вдруг позвонили еще. Другая одноклассница, Дана Стасов, интересовалась его здоровьем.

Сговорились они, что ли? – почти весело думал Влад, повторяя почти слово в слово все, что сказал Марфе Чисторой.

Мама покончила с делами и села играть с Владом в шахматы. Странно, но он против обыкновения не получал от игры почти никакого удовольствия – все думал, и мысли его незаметно соскальзывали к выяснению, кто красивее – Марфа или Дана, и у кого больше глаза, и вообще…

– Твой ход, – с который раз напомнила мама. – Ты играешь или что? Я так не стану…

В этот момент телефон зазвонил опять.

– Влад? Это ты? Как ты себя чувствуешь?

Он, кажется, почти не удивился.

Они звонили одна за другой – девчонки из его класса, и те, с которыми он водился, и те, с которыми он не водился, и те, кто тайно вздыхал по нему, и те, кто не упускал случая сказать о нем гадость. Они звонили, чтобы узнать о его самочувствии; почти у всех – Влад обратил внимание – были испуганные, иногда на грани слез голоса.

Он разозлился. Издеваются? Девчонки? По наущению Кукушки? Но ведь половина из них никогда Кукушке не прислуживала, да и вообще…

Потом позвонил Ждан. Долго извинялся за беспокойство; предлагал сбегать за лекарствами, или принести уроки, или еще что-нибудь, мед, например, есть хороший…

Значит, все-таки слава? Признание?!

Влад сдержанно поблагодарил Ждана за заботу и, пожаловавшись на боль в горле, поскорее оборвал разговор. Что-то в голосе Ждана… что-то покорное, приторное… мешало ему насладиться как следует своим триумфом.

Едва распрощавшись со Жданом, он перезвонил Димке:

– Привет… Слушай, что там такое? В школе?

– Ничего, – удивленно отозвался Димка. – Просто на удивление тихо, даже эти шакалы не ухмыляются…

Влад заколебался: рассказывать про девчоночьи звонки? Не рассказывать?

– Сколько можно занимать телефон? – спросила мама.

– Извини, – быстро сказал Влад. – Меня тут от телефона гонят… Ну, пока.

И положил трубку.

Мама тем временем ушла на кухню, и шахматы сами собой отменились; Влад улегся с книгой, но через минуту телефон заорал опять.

– Палий? Приветик. По тебе тут все так соску-учились…

Голос у Линки Рыболов был веселый-веселый, целуллоидно-радостный, как у говорящей куклы.

– Пошла вон, – устало сказал Влад и положил трубку.

– Ты что?! – возмутилась вернувшаяся в комнату мама. – Девочке? В таком тоне?!

– Это Линка Рыболов, – сказал сквозь зубы Влад. И тут же снова затрезвонил телефон; Влада передернуло.

– Возьми! – попросил он маму и укрылся с головой…

– Да, – удивлялась мама за тонкими стенками его темной берлоги. – Нет… Еще несколько дней он пробудет дома… А кто его спрашивает? Лина? Ах, Лина…

Влад закрыл уши.

Все. Это розыгрыш. Это дурацкая Кукушкина инсценировка. Они его уже и дома достали, не могли три дня обождать… И Ждан с ними! Хотя чего тут удивляться… Но – Марфа?! С Кукушкой?! Бред. Может, в самом деле – бред?

И Димка-то! Димка не стал бы врать. И Димка не мог ничего не заметить, он же не слепой…

В половине десятого пришлось отключить телефон.

– А чему ты так удивляешься? – рассеянно спрашивала мама. – В мое время было нормой, чтобы одноклассники интересовались здоровьем… Звонили, бывало, и по много раз на день…

– Все? – саркастически осведомился Влад.

– Не все, – спокойно отвечала мама. – Но ведь и тебе не все подряд звонили, правда?

Влад задумался. Ему перезвонили почти все девчонки класса… из ребят только Ждан, если не считать еще и Димку.

– Значит, ты пользуешься успехом у девочек, – невозмутимо продолжала мама. – Как по мне, это скорее хорошо, чем плохо, ведь обычно девочки предпочитают старших ребят…

– Они издеваются, – сказал Влад.

– Не думаю, – после паузы призналась мама. – Я все-таки… не совсем дурочка, правда? Так вот, эта девочка, которую ты так не любишь, Лина, кажется? Да… Так вот, она не издевалась. Она была… смущена… ей было неловко, она прикрывалась фальшивой веселостью… но она не паясничала… во всяком случае, мне так показалось.

Влад подумал, что нормальная девчонка, сколь угодно влюбленная, никогда бы не перезвонила после его «пошла вон». А зачем перезвонила Линка?!

«Дай ему! Дай ему еще!»

Ему не нравилось это внезапное всеобщее внимание. Он решил поскорее заснуть.

* * *

На другой день утром мама ушла на работу, и Влад остался один; в мамино отсутствие он не считал нужным лежать в постели, тем более что болезнь его, честно говоря, давно закончилась. Подсев к письменному столу, он вытащил из верхнего ящика толстую тетрадь в желтой клеенчатой обложке, пролистал первые несколько страниц, исписанные мелким неровным почерком, перечитал последние строки «…и мальчики пошли домой, чтобы скорее успеть. Вдруг циферблат на руке Юрки вспыхнул красным светом, и знакомый голос сказал: „Мы потерпели аварию на крыше! Скорее бегите туда!“ Конец третьей главы».

Влад улыбнулся, чувствуя, как поднимается внутри приятная игольчатая волна. С некоторых пор сочинение историй было ему не менее интересно, чем чтение. А порой даже интереснее…

Нервно потерев ладони, покусав губу, он вывел посреди следующей строчки:

«Глава четвертая».

«На верхней лестничной площадке, перед самым выходом на крышу, стоял человек в кожаном плаще. Мальчики отпрыгнули назад – но было поздно. Человек повернул голову – глаза у него светились красным…»

И, вообразив себе этот взгляд, Влад готов был затрепетать от сладкого ужаса – когда в передней грянул дверной звонок.

Влад вздрогнул. В присутствии мамы звонок звучал совсем по-другому, деликатно, как тихий стук в дверь, зато когда мамы не было – это был требовательный вопль, подобный грохоту кованых сапог и пудовых кулаков в кожаных перчатках.

«Человек повернул голову – глаза у него светились красным…»

Влад боком встал со стула. С неспокойным сердцем подошел к окну и, незаметно отодвинув занавеску, выглянул наружу.

Он ожидал увидеть кого угодно – не вовремя явившегося слесаря, почтальона с телеграммой, участкового полицейского – но у двери стоял Димка Шило! А ведь уроки только что начались!

Беззвучно взвизгнув от восторга, Влад запрыгал вниз через две ступеньки. Отпер дверь:

– Заходи! Да заходи же! Ты что, с уроков смылся?

Димка смущенно улыбнулся.

Влад не пытался даже скрыть, как он рад. А рад он был ужасно. Он здорово соскучился по Димке. И надо было столько всего рассказать…

Димка пожал протянутую Владову руку. Протянул кулек с двумя сморщенными яблоками. Отступил, качая головой:

– Не-е… Я с физики смылся. Мне надо обратно, чтобы на ботанику успеть. Я – так, на минутку… Яблоки принес. Жри, поправляйся.

– Да я и так уже, – Влад потрогал кончик носа и почему-то вдруг смутился.

– Уже можно к тебе приходить? – деловито осведомился Димка.

– Ага…

– Ну так жди!

И Димка сбежал, отказавшись от чая, а у Влада еще долгое время было приподнятое настроение: вот что люди делают ради дружбы! С физики сбегают!

Он вымыл яблоки и задумчиво съел одно за другим. Написал три странички в тетрадке – про то, как мальчики ни с того ни с сего стали пленниками человека (на самом деле робота!) в кожаном плаще и с красными глазами. Потом сочинительство застопорилось; чтобы собраться с мыслями, Влад взобрался на диван, уперся локтями в подоконник и стал смотреть на улицу. Торговала овощами небольшая лавка напротив, проехал наполовину пустой автобус, прокатил почтальон на мотороллере…

К лавке подошли, как бы между прочим, две девчонки из его класса. Эти-то были заядлыми прогульщицами; им ничего не стоило удрать с уроков, найти укромное местечко и покурить, например, или просто посплетничать…

Но почему это укромное место оказалось напротив окон их с мамой квартиры? Почему этой парочке среди бела дня вдруг потребовались лук и свекла, а не жвачка и мороженое, как обычно?

Девчонки вошли внутрь. Сквозь матовое стекло Влад видел, как они стоят у прилавка, как покупают что-то (морковку?), направляются к выходу…

Обе стояли у дверей овощной лавки и глазели прямо на Влада. Увидели его в окне, заулыбались, замахали руками. Проходивший мимо сосед недоуменно от них шарахнулся.

Влад состроил гримасу и задернул занавеску.

Спустя несколько секунд зазвенел звонок. Влад выглянул – обе красотки стояли под его дверью; вспомнился рассказ кого-то из мальчишек о том, как непрошеных визитеров поливали водой из замочной скважины, используя для этого резиновую клизму…

Где хранится клизма, он не знал. Да и вообще, много чести, он же не детсадовец. Сами уйдут, надо только не обращать внимания.

Звонок резал уши. Вытерпев минуты три, Влад спустился; странно, что одноклассниц не отпугнуло выражение его лица. Наоборот, они почему-то развеселились:

– Морковки хочешь?

– Нет.

– А от ангины очень помогает морковка…

– А от наглости что помогает?

– А мы не к тебе вообще шли, – сказали обе в один голос. Переглянулись. И снова в один голос: – Мы просто в магазин…

– Ну так и привет, – Влад захлопнул дверь; постоял в прихожей в ожидании нового звонка, но девчонки смылись. Растаяли, как дым.

* * *

В половине второго, когда уроки закончились, посетители повалили один за другим. Повторялась вчерашняя история со звонками – но если трубку можно положить в любой момент, то дверной звонок так просто не отключишь.

После пятого по счету визита (Игнат Синица, в классе сидевший у Влада за спиной и всегда передиравший контрольные) Влад вывернул пробку в электрическом счетчике. Перестал ворчать холодильник, погасла настольная лампа; Влад плотно задернул шторы, устроился на диване и взялся вести наблюдение через дыры в ткани (прежде их было три, но четвертую пришлось проделать ради полноты обзора).

В овощной лавке торговались сразу три его одноклассницы и один одноклассник. Еще двое девчонок делали вид, что ждут автобуса на остановке; Влад видел, каким неприятным сюрпризом для каждого из «детективов» была встреча с конкурентами. Как они поначалу отворачивались и прятались, и делали вид, что попали сюда случайно…

Вечерело. Под окном собралось человек пятнадцать; тут были и Супчик, и Клоун, и Глеб Погасий, и Кукушкины прихлебатели, и Линка Рыболов, и Ждан, и Марфа Чисторой, и Дана… Половина класса. И все стояли и глядели на окна, и в какой-то момент Влад с ужасом подумал: а как мама?! Вот она придет с работы и увидит темный дом, толпу внизу… Что она должна думать, скажите пожалуйста?!

Зажглись фонари. Влад не слышал, о чем переговариваются его одноклассники – но видел, что они угрюмы и злы. Случилась потасовка между Супчиком и Клоуном; Линка заехала по загривку Глебу, а тот побоялся давать сдачи. Что им надо от меня, думал Влад, чуть не плача. Чего они хотят, что я им сделал…

Он был близок к тому, чтобы открыть форточку и сбросить на визитеров вазон с алоэ – когда на сцене появилось новое действующее лицо. Учитель математики и физики, тот самый, чей урок прогулял сегодня Димка Шило.

Математик шел по улице и смотрел на номера домов, сверяясь с записной книжкой. Влад навсегда запомнил, какое у него было при этом лицо – очень сосредоточенное, как у хирурга перед операцией; это выражение очень не шло ему. (Математик похож был на плюшевого гнома – такой же мягкий с виду, круглоносый и круглощекий. Тем из учеников, кто позволял этой карамельной внешности ввести себя в заблуждение, нелегко было потом выкарабкаться хотя бы на четверки, потому что математик был придирчив и злопамятен, и учеников своих любил, как огонь любит щепки.)

Когда математик увидел толпу своих воспитанников перед дверью нужного ему дома – лицо его утратило озабоченность и на секунду поглупело. К его чести, он очень быстро овладел собой; Влад, наблюдавший за ним сквозь два стекла и дырку в занавеске, предположил, что учитель хвалит Кукушкину шайку за проявленное к товарищу внимание. Очень хорошо, что так много ребят явились навестить больного. И очень странно, что больной не открывает, вообще не подает признаков жизни…

Математик твердым шагом направился к порогу и решительно нажал мертвую кнопку звонка.

Никакого звука, конечно же, не последовало. Наоборот – тишина в темном доме сгустилась сильнее, будто бы нарочно.

Влад спустил ноги с дивана.

Математика не была его сильным местом. До сих пор только их с учителем взаимное уважение помогало ему не скатываться до позорной тройки.

…Когда дверь наконец-то открылась, учитель даже отпрянул. Маленькие глаза его широко раскрылись; в следующую секунду он шагнул вперед, поспешно – будто опасаясь, что Влад возьмет да и захлопнет дверь прямо перед его носом.

А за круглой спиной учителя толпились одноклассники. Именно толпились, как в автобусе, хотя улицы на всех хватало. Несколько раз математика ощутимо толкнули в спину – но он будто не заметил.

– А у нас света нет, – сказал Влад в ответ на все эти жадные, вопросительные, странноватые взгляды. – Света. Нет.

Математик рассмеялся с явным облегчением. Как будто у него гора с плеч свалилась:

– А… Одноклассники пришли проведать… А у вас, оказывается, света нет!

– Мама на работе, – сказал Влад.

Математик смутился.

Наверное, только теперь он увидел ситуацию со стороны: вечер, больной ребенок один в доме, света нет, и толпа однокашников во главе с учителем прямо-таки ломятся в дверь…

– Мы, вероятно, не вовремя, – сказал математик. Облегчение на его лице сменилось напускной обеспокоенностью. – Но по телефону все время занято… как ты себя чувствуешь?

Влад стоял в дверях в трикотажном спортивном костюме. Весенний ветер вовсе не был теплым.

– Еще плохо, – сказал Влад.

Он видел, как наиболее наглые его одноклассники, те самые, что оказались в первых рядах и едва не сбили учителя с ног, теперь понемногу убираются в стороны, а их место занимают новые. Он видел, как недоверчиво всматривается Линка Рыболов – будто определяя, настоящие ли веснушки у него на носу и не подрисованы ли брови. Он видел, как часто хлопает ресницами Марфа Чисторой – будто от сильного ветра.

– Ну, иди отдыхай, – сказал математик. – Так бы, конечно… но если нет света… а мама на работе… может быть, помочь тебе починить свет?

– Перегорела пробка, – сказал Влад.

– Это просто, – учитель оживился. – Ребята, где здесь поблизости магазин? Еще не закрыто – надо купить электрическую пробку!

– Спасибо, мама принесет, – быстро сказал Влад.

Вокруг учителя стояли теперь только Ждан, Глеб да пара девчонок. Основная масса посетителей переместилась к автобусной остановке, Супчик и Клоун, не скрываясь, закурили…

– Ну, выздоравливай, – сказал математик.

А Ждан неожиданно протянул руку – и коснулся линялого Владова рукава.

* * *

– Да, странновато-чудесато, – сказал Димка. – Знаешь, я думаю, это из-за Кукушки. Они тебя зауважали. Говорят, ты его прямо-таки по стенке размазал. Я сам видел, какой у него фингал на роже…

– Ничего я его не размазал, – с сожалением признался Влад. – Я до него один только раз дотянулся… Или два. И вмазал. А так… Их же там двое или трое дрались, и еще человек десять подгавкивали. Линка Рыболов…

– Кстати, Линка в другую школу перешла, – сказал Димка. – Перевели родители.

– Да? – обрадовался Влад.

И устыдился своей радости.

Подумаешь…

* * *

Учителя, даже те, кто прежде был к Владу совершенно равнодушен – почему-то очень радовались его появлению. Едва переступив порог и оглядев класс, и увидев Влада на обычном месте, не могли сдержать улыбки:

– Палий! Ну наконец-то! Как здоровье?

Влад заранее рассудил, что благосклонностью учителей лучше не пренебрегать, и всякий раз отвечал смиренно:

– Спасибо, гораздо лучше… Температуры уже нет…

Он ничему не удивлялся – после того, что случилось с Кукушкой.

Влад ждал этой встречи. Влад готов был к ней – и не был готов. Отчаянно трусил. Дрожал, как заяц; ждал первого мутного взгляда, первого шарика жвачки на своем портфеле, первой ухмылки, первого пинка…

Он вошел в класс – и сразу же наткнулся на Кукушку. Тот рылся в своей сумке… Услышав шаги Влада, выпрямился, обернулся…

И обрадовался.

Никто не видел прежде, как радуется Кукушка. То есть радость от очередной подножки случалась, конечно – но то была другая радость; теперь Кукушка улыбнулся, сразу став будто на три года младше, лицо его на мгновение сделалось даже симпатичным, человеческим…

И, будто испугавшись, Кукушка снова скрючился, снова полез в сумку, хотя искать там, как понимали и Влад и Кукушка, было уже нечего.

Влад тихо прошел к своему месту. Сел…

Ему было двенадцать лет. Конечно, он не понял тогда, что произошло.

Более того – он, дурачок, даже доволен был таким поворотом дел.


Глава вторая
Девочка

* * *

– Если он тебя не пригласил, может быть, со мной потанцуешь?

Девчонка вздрогнула и оглянулась.

Она была на полголовы выше Влада. Но это из-за босоножек; убрав у нее из-под пяток немыслимых размеров шипы, вполне можно было бы сравнять позиции.

– Я говорю, может, со мной потанцуешь? Раз уж он другую пригласил?

Девчонка покраснела. Ход ее мыслей отражался на лице: девчонка раздумывала, отвесить ли Владу пощечину.

Завидный Кавалер, парень лет семнадцати, минуту назад пригласил попрыгать под музыку ее товарку, куда менее симпатичную, зато ярче накрашенную. Влад наблюдал процесс разочарования от начала и до конца; собственно, Влад и ходил на танцы ради такого вот «кино», жанровых сценок, которые здесь чередовались, не переставая.

– Ты малявка, – разочаровано признала девчонка.

– Мне четырнадцать, – возмутился Влад. – Сними каблуки – увидим, кто малявка…

Девчонка проводила взглядом Завидного Кавалера.

– Ну, пошли, – согласилась с неохотой.

Лучше, вероятно, танцевать с малявкой, чем весь вечер подпирать стену.

Собственно танцплощадка напоминала собой темный дремучий лес, где все деревья сошли с ума и, повыдергав из земли коренья, принялись прыгать и вихляться. Сквозь танцующие «стволы» с трудом продирались цветные лучи вертящихся прожекторов; музыка гремела – затыкай уши. Владу только и оставалось, чтобы уворачиваться из-под каблуков партнерши: он прекрасно понимал, что ей достаточно наступить на ногу всего лишь раз, чтобы человек надолго потерял способность к прямохождению.

Она была симпатичная. Даже хорошенькая. И она была совершенно незнакомая – Влад не видел ее никогда в жизни. Ни в школе, ни в парке, ни на танцплощадке, ни в магазине – нигде…

Агрессивная музыка сменилась лирической. Танцоры вокруг перестали прыгать, переобнялись попарно и безвольно повисли друг на друге, плавно покачиваясь, будто медузы в глубине моря.

Девчонка помедлила – и положила руки Владу на плечи.

– Тебя как зовут? – спросил он.

– Иза.

– Какое кра…

Он запнулся, понимая, что говорит банальность. Что всякий, желающий с ней познакомиться, начинает именно с этого.

Она смотрела насмешливо. Ждала продолжения.

– А меня Влад, – сказал он. – Между прочим, чемпион района по шахматам.

– Да? – она удивилась. – А ты из какой школы?

– Из сто тридцать третьей.

– А я из шестьдесят пятой…

Ее каблуки опасно вонзались в пол рядом с ботинками Влада.

– Ты часто на танцы ходишь? – спросил он, стараясь держаться подальше.

– В первый раз пришла, – призналась она почему-то с обидой. – Ну и не нравится мне тут, все дураки… Мозгов нет, так ногами дрыгать…

– Ну почему же сразу нет, – примирительно сказал Влад. – Мозгов, в смысле.

– Я домой пойду, – сказала Иза, и, будто услышав ее, медленный танец закончился.

– Я провожу тебя? – предложил Влад.

– Зачем?

– А если нападет кто-то?

– А ты защитишь? – она фыркнула.

– Я же чемпион по шахматам, – сказал он укоризненно.

– Что, доской по башке?

– Мозгами, – он постучал пальцем по лбу. – Впрочем, если не хочешь, могу не провожать…

* * *

Ей было пятнадцать лет, она была круглая отличница, ее репортажи очень ценились (по ее словам) на конкурсах юных журналистов. Желая острых ощущений, она оторвалась от книг и заявилась на танцплощадку (мне там ничего не интересно, но журналист, он же всюду должен побывать?), в результате возвращалась домой в полнейшем разочаровании, а тут еще путается под ногами этот малолетний ухажер…

Последнюю фразу она не произносила вслух – но иногда бросала на Влада взгляды, исполненные царственного недоумения. Почему рядом с ней оказался этот мальчишка, а не Завидный Ухажер в кожаной куртке?

Она жила в двух автобусных остановках от парка. Влад проводил ее до железной калитки, на которой черный кованый дракон держал в зубах табличку с номером «восемнадцать».

– Жаль, – сказал Влад, прощаясь.

Она поколебалась – и снизошла все-таки до вопроса:

– Чего жаль?

– Жаль, что на нас не напали, уж я бы надавал им по зубам…

Она не выдержала – и улыбнулась. В глазах ее чуть ли не впервые промелькнуло подобие интереса:

– А ты занятный парень… Хвастун.

* * *

Они стали встречаться. Чинно-благородно, за шахматной доской, как примерные воспитанные детки.

Влад приходил к Изе с шахматнами под мышкой – а родителей ее обычно не бывало дома, – и терпеливо ждал, пока она покончит с уроками (Иза щеголяла перед ним новыми темами – «это вы еще не проходили», и задачами – «а это тебе никогда не решить»). Потом они пили чай с неизменными бубликами и садились играть.

Иза была далеко не дура, и кое-чему Влад успел ее научить; впрочем, шахматы скоро надоедали ей, и на смену приходила колода карт, такая старая, что, казалось, ее долго хранили в рыбьем жире. В картах Иза не знала себе равных; обыграв Влада несколько раз подряд и подкормив тем самым свое вечно голодное самолюбие, она либо выставляла его за дверь («ну уходи, скоро родители вернутся») либо, в порядке большой милости, соглашалась пройтись по скверику.

В этот час в скверике было темно. Влад прекрасно понимал, что в светлое время суток Иза никуда с ним не пойдет – а вдруг девчонки увидят?!

Иза была все-таки очень неопытна, несмотря на апломб, и недооценивала зоркость девчонок. Однажды вечером так и случилось – под одиноким фонарем, бодро желтевшим на краю скверика, сошлись Иза, шагающая бок о бок с Владом, и три девицы «в поисках приключений».

Девицы ничего не сказали. Девицы принялись перемигиваться, надувать щеки, хихикать и шептать друг другу на ухо; даже Влада проняло в какое-то мгновение: ну что он, карлик? Калека? Оборванец? Что странного в том, что Иза гуляет по скверу с парнем, который на год ее младше? Даже если он невысок ростом? Даже если на нем не кожаная куртка, а обыкновенный школьный костюм?

Девицы продолжали шептать и хихикать, подобно маленькому шумовому оркестру; они не умели иначе. Да будь Влад хоть великаном в мотоциклетном шлеме, они все равно нашли бы, к чему придраться, и фыркали бы, и перемигивались с особым остервенением; возможно, они просто завидовали.

Когда девчонки остались далеко за поворотом дорожки, Влад открыл рот, чтобы сообщить об этом Изе. Не дожидаясь его комментариев, Иза молча развернулась и ушла в темноту.

– Эй, ты чего?!

Нет ответа.

В тот же вечер он позвонил ей. Он хотел объяснить взрослой, но глупой девочке, как неразумно мучить себя, обращая внимание на выходки малолетних стерв.

– Сиди дома, сопляк, – сказала Иза дрожащим от злости голосом, – оставь меня в покое… и навсегда забудь этот телефон, понял?!

* * *

Была весна.

С того самого дня, как начал таять снег, Влада не покидали не мысли даже – ощущения о будущем. Теперь снег сошел весь, почки напряглись, из-под хлама и мусора повсюду лезла неукротимая зелень, и Влад пошире раскрывал форточку, чтобы впустить в квартиру как можно больше весеннего запаха.

Он знал, что не останется в городке навечно. Что, едва закончив школу, уедет – возможно, далеко, а возможно, и не очень. Дело не в расстоянии, вернее, не в том расстоянии, которое можно отмахать по железной дороге; дело во внутренней дистанции, которую предстоит еще одолеть. Когда он вернется – а он вернется! – у его бывших однокашников будет повод для суеты…

А Иза – та вообще будет горько-горько плакать. Тайком ото всех. Потому что Завидный Ухажер в кожаной куртке к тому времени сопьется, и… Почему девчонки такие дуры? Даже те, кто учится на «отлично»? А может быть, отличницы – дуры в особенности?

Он не выдержал и поделился обидой с Димкой. Тот долго молчал, потирая кончик носа, а потом рассказал в ответ свою собственную историю, приключившуюся этим летом в лагере; Влад испытал молчаливый приступ благодарности к другу, ответившему откровенностью на откровенность. То, что Димка выдумал добрую половину душещипательных подробностей, значения не имело.

Может быть, устроить клуб ненавистников девчонок, предложил Димка, и Влад задумался. Ты знаешь, сказал он наконец, это как-то несолидно. Когда мне было лет одиннадцать, я действительно терпеть их не мог… А теперь я их жалею. Это же надо – так переживать из-за каких-то трех хихикающих дур!

А ты вообрази, сказал Димка, что ты идешь со своей Изой, а у нее, к примеру, одна нога короче другой… Идешь, а тут стоят Кукушка с Клоуном и хихикают… Что бы ты подумал?

У меня, по-твоему, одна нога короче другой, возмутился Влад. Нет, сказал Димка, это я так, для примера…

Ночью Владу приснилась Иза – во сне он все порывался измерить, одинаковой ли длины ее ноги. Ноги были очень длинные, портновской ленты-сантиметра не хватало, Влад начинал с пятки и мерил, поднимаясь все выше и выше, но Иза выскальзывала, будто намазанная мылом, и кричала, чтобы он забыл номер телефона…

Спустя три дня после инцидента в скверике мама сказала:

– Кто-то звонил и молчал в трубку. Может быть, это тебе?

Влад пожал плечами. Была вялая мысль, что, может быть, это Марфа Чисторой решила таким образом напомнить о своем существовании…

Спустя еще два дня, вечером, когда Влад совсем уж собирался в постель и дочитывал последнюю страничку на сон грядущий, телефон зазвонил снова.

Влад не любил поздних звонков.

– Привет, – тихо сказала Иза.

Влад не поверил своему уху, левому, к которому была прижата трубка.

– Ты у меня свои шахматы забыл, – сказала Иза еще тише.

– Я их тебе дарю, – сообщил Влад и собрался было положить трубку, но почему-то этого не сделал.

– Я заболела вообще-то, – сказала Иза так тихо, что обычные телефонные шорохи почти заглушили ее голос. – У меня это… с давлением… Может, меня послезавтра в больницу заберут…

– С каким давлением? – спросил Влад раздраженно. – Какое давление, тебе что, сто лет?

Иза ничего не ответила, только вздохнула.

– Ну, спокойной ночи, – сказал Влад.

– Спокойной ночи, – еле слышно отозвалась Иза.

* * *

На следующий день было воскресение. Все утро Влад валялся в постели и размышлял.

Что он, в сущности, знает о девчонках? Кроме того, что они носят платья, красят ресницы и в среднем выше пацанов на полголовы?

Какое-такое знание говорит ему, что звонок от Изы – нонсенс? Что это неправильно? Что она не должна бы звонить?

А может быть, он мало знает о себе? В мировой истории полно ловеласов, которые, будучи ничем внешне не привлекательны, покоряли сердца наигордейших дам – просто так, ради спортивного интереса…

Влад не выдержал и расхохотался.

– Ты чего? – спросила мама.

– Вообрази – девчонки житья не дают!

Мама сдержано улыбнулась:

– Смотри у меня…

Он стал смотреть.

Его, Влада, все любят. Девчонки тоже. Что в этом удивительного? Вот если бы не любили – было бы странно. А так…

Он вспомил жалкое Изино: «Я заболела вообще-то…»

Хотела, чтобы Влад ее пожалел? Или в самом деле?..

«Может, меня послезавтра в больницу заберут…»

Влад поморщился. Ему совсем не было жалко Изу; ну, почти совсем. Зато он знал, что совесть надо успокоить. Принести ей маленькую жертву, тогда она не будет возмущаться, если Изу действительно куда-то там заберут.

– Как насчет позавтракать? – спросила мама.

– Я не хочу есть, – сказал Влад. – Вернусь через час.

– Опять девочки? – удивилась мама. – Ну-ну…

(Мама всерьез была уверена, что Влад пользуется у девочек колоссальным успехом. Этому заблуждению способствовали и звонки приболевших Владовых одноклассниц, которые, провалявшись пару дней дома с простудой или гриппом, обязательно звонили Владу и требовали – буквально требовали! – чтобы им принесли домашнее задание и помогли сделать уроки. Правда, пацаны в таких случаях тоже звонили…

Хорошо, что по весне болезней в классе стало меньше).

* * *

Родители Изы были дома. Влад видел ее отца впервые, а мать второй или третий раз.

Они долго держали Влада на пороге. Оба неважно выглядели; у матери были воспаленные блестящие глаза, Владу сразу же стало жаль ее – куда жальче, чем Изу.

Сперва Владу сказали, что девочка тяжело больна и никакого свидания не будет. Но потом в глубине квартиры послышался Изин голос – громкий, взвинченный; через минуту мать выдала Владу растоптанные домашние тапки и велела следовать за собой.

В Изиной спальне Влад никогда прежде не бывал. Стены были оклеены афишами каких-то концертов; сама Иза, очень бледная и как будто помельчавшая, сидела в подушках на широкой постели.

– Влад!

Ее губы сами собой разъехались, улыбка получилась радостная и одновременно жалкая.

– Ты… привет! Заходи!

Он стоял столбом, не зная, куда девать руки, ноги, куда девать растоптанные тапочки, на его небольших ногах подобные лыжам, пытаясь сообразить, какие же обстоятельства загнали его внутрь этой донельзя фальшивой сцены: чьи-то папа, мама, больная девочка в постели, почему-то счастливая девочка…

На бледном Изином лице волной, взрывом проступал румянец.

* * *

На другой день она выздоровела. Врачи списали странную хворь на прихоти растущего организма.

Влад нашел в себе великодушие не попрекать Изу тем случаем в сквере; их встречи возобновились, но это были уже другие встречи. Они больше не играли ни в шахматы, ни в карты. Зато они целовались.

Иза не сразу поняла прелесть этого занятия. Она была домашняя девочка, отличница, и ее познания в искусстве поцелуев были в основном теоретические; впрочем, она была человек настойчивый, привыкший добиваться результата через «не хочу», она орудовала губами и языком, как дорожный рабочий орудует молотком и лопатой, и в конце концов научилась-таки находить в поцелуях некоторую приятность…

Что до Влада, то он просто сходил с ума. Эти поцелуи снились ему по ночам, и он ворочался, сбивая простыни в узенький жгут; перед глазами его сплошной кинолентой вертелись цветные сны. Он был, наверное, счастлив – неделю, может быть, две…

Он даже хотел показать ей свою тетрадку в желтой обложке. Не ту, где было про «пришельцев и роботов» – детские штучки он давно забросил… Нет, другую, там было про парня, у которого было одиннадцать пальцев на руках, и так получалось, что у него постоянно что-то в жизни было лишнее. И время от времени к нему приходил человек в черных очках и предлагал выбирать: что лишнее? Какая вещь? Какой друг?

Владу самому было страшно писать про такое. Маме он не решался показывать – стеснялся; а вот Изе едва не показал. Даже принес однажды желтую тетрадку к Изе домой – но в последний момент дрогнул, испугался…

И слава Богу, что удержался. Не миновать бы насмешек, потому что Изина любовь понемногу стала прорастать прежним раздражением.

Она по-прежнему стеснялась Влада. Она никогда не приходила к нему сама, первая. Время от времени Влад ловил на себе вопросительный взгляд: ну что я в нем нашла? Ну что я, умная, красивая, взрослая, нашла в этом карапузе, бесцветном, никаком?! Подумаешь – умеет целоваться…

В такие минуты Влад спешил щегольнуть остроумием; к сожалению, Иза вскоре перестала смеяться его шуткам. Наоборот – они все больше злили ее.

– Пойдем на танцы, – предложил однажды Влад.

Иза надула губы:

– Мне там неинтересно.

– Тогда пойдем на улицу.

Иза с тоской глянула в окно; день прибывал, темнота теперь наступала поздно, и на каждой скамейке имелось по две-три гуляющих сплетницы.

– Знаешь что, – сказал Влад проникновенно, – если ты меня стесняешься – найди себе кого-нибудь другого. Постарше и поразвесистей.

С этими словами он ушел; Иза не стала его задерживать. В эту минуту Иза и сама была уверена, что между ней и Владом все кончено, он ей надоел, она выросла из него, как вырастают из детских сандаликов…

Спустя два дня она позвонила ему, а потом и пришла – покорно, как собачка.

…Все переменилось.

Теперь Иза ходила к нему. Теперь он решал, где и когда гулять; он выбирал самые людные места, демонстративно брал Изу за руку (в этом прикосновении уже не было ничего волнующего) и шествовал, как маршал по плацу. Он целовал ее чуть ли не на глазах всего народа; насмешки скоро прекратились, тем более что Иза перестала носить каблуки, а Влад упросил знакомого сапожника нарастить подошву на туфлях. Таким образом, в росте они почти сравнялись – однако главенство (или даже равенство) Влада оставалось для Изы унижением. Они встречались два-три дня, потом Иза, разругавшись, уходила, но оба прекрасно знали, что очень скоро она окажется снова под Владовыми окнами.

«Неужели у тебя нет силы воли?» – возмущались подружки.

Изины одноклассники не раз и не два пытались устроить «разбиралово», однако Владу всякий раз удавалось доказать, что «их девочка» действует исключительно по собственной инициативе. «Да заберите вы ее, – предлагал Влад, вздыхая. – Я не держу… сама ведь не знает, чего хочет!»

За Изой, прежде слывшей «зубрилкой» и «синим чулком», закрепилась слава безумно-влюбленной. «Роковая страсть» не замедлила сказаться на оценках; к Владу приходила Изина мать с серьезным разговором, однако получила в ответ все то же равнодушное: «Я ее не держу».

Тем временем Иза вжилась в новую роль и даже, кажется, находила утешение во всеобщем участливом внимании; в один прекрасный день Владу все это надоело. Надоела прилипчивая Иза, круги под ее глазами, не влюбленными, а скорее угрюмыми. Надоели ее болельщицы-подруги, надоели ревнивые одноклассники, надоела суета вокруг – и он перестал отвечать на ее звонки.

На третий день его молчания Иза явилась под окна.

– Она сумасшедшая, – с тревогой сказала мама. – У современных девочек нет не то что гордости…

Влад промолчал.

Мама спустилась под окна и долго разговаривала с Изой.

– Послушай, – сказала она, вернувшись, – ты будь человеком, все-таки… Не думала, что ты такой жестокий… Спустись ты к ней, хоть на минутку!

Влад сделал вид, что не слышит.

Иза простояла под окнами дотемна – поздно вечером явился ее отец и утащил влюбленную насильно.

На другой день Иза сбежала с шестого урока и явилась встречать Влада после школы; Влад, вовремя узнав об этом от верного Димки, выбрался через окно в спортзале и вернулся домой другой дорогой.

Иза перехватила его у самой двери дома, схватила за рукав… Влад молча оттолкнул ее руку:

– Знаешь что, соплячка… Оставила бы ты меня в покое. И навсегда забудь этот адрес, слышишь?

Наверное, следовало бы оскорбить ее посильнее. Обозвать как-нибудь пообидней. Может быть, ударить. Чтобы она отлипла, наконец, чтобы она протрезвела…

Она убежала, рыдая, и продержалась вдали от Влада целых четыре дня. А на пятый встретила его перед началом первого урока – на глазах у всей сто шестьдесят шестой школы! И на глазах у всей школы он снова оттолкнул ее руку, все порывающуюся лечь ему на плечо:

– Дура! Уйди! Видеть тебя не желаю!

Бесполезно.

…Почти неделю он счастливо избегал ее. Все пацаны класса помогали ему в этом, а девчонки шпионили в пользу противника; наконец, Иза снова оказалась у него под окнами, но на этот раз она не стояла молча. Она плакала и звала Влада; в голосе ее было такое отчаяние, что у него мороз по коже продирал.

Мамы не было дома. Влад в кресле, боясь пошевелиться, и твердил про себя: «Меня нет дома!»

– Влад, – плакала Иза, – я знаю, что ты здесь… Открой! Ну открой! Пожа-алуйста! А-а-а!

Останавливались прохожие. Приходили соседи, уговаривали Изу идти домой; вышел даже хозяин овощной лавочки, вынес кружку с водой и бутылочку валерьянки. Влад сидел, закусив зубами рукав школьной курточки, и молча вспоминал все стихи, какие знал.

Ему было так страшно, будто в дверь его дома ломилась не заплаканная девчонка, а вооруженный вертелом людоед.

Когда Иза на минуту прервала свой хриплый зов, Влад на карачках добрался до телефона и позвонил Изиным родителям. И, сам чуть не плача, сказал, что ни в чем не виноват. Что Иза здесь, и пусть они ее заберут…

Изин отец приехал на машине.

Владу так и запомнилась эта девчонка – растрепанная, с красным от слез лицом, с его именем на раскисших губах. Больше он никогда ее не видел.

Родители нашли возможность увезти Изу в другой город – подальше от столь разрушительной «первой любви».

…История имела неожиданное продолжение. В городке, и без того бурно переживавшем весну, случился взрыв романтических переживаний: вдохновленные примером несчастной Изы, девчонки писали письма и дневники, вырезали сердца из золотой бумаги, и на розовом фоне всеобщего психоза случилось несколько настоящих скандалов – с истериками и абортарием. Из других школ в сто шестьдесят шестую являлись массовые делегации девчонок – поглазеть на сердцееда-Влада; часть из них тут же разочаровывалась, увидев, какой он небольшой и неказистый, но кое-кто влюблялся, писал Владу письма, и он вслух зачитывал их в раздевалке перед физкультурой, и дружное ржание пацанов помогало ему справиться со страхом.

Потому что во сне ему иногда являлась Иза, растрепанная, ревущая, с бесформенным ртом: «Открой! Ну открой! Пожа-алуйста! А-а-а!»


Глава третья
Димка

* * *

Близилось лето; Влад надеялся, что перед лицом экзаменов история с Изой потускнеет. А там подойдет время летнего лагеря, время новых романтических драм, и пусть эти сумасшедшие девчонки ищут первую любовь где угодно, только не рядом с Владом, с него хватит…

Однажды, оформляя после уроков кабинет математики, он разоткровенничался с учителем:

– Ну дуры! Дуры же! До сих пор табунами за мной таскаются… Что я им сделал?! Из-за одной полоумной…

– Дуры, – печально подтвердил математик, думая о чем-то своем.

– Почему именно я?! Вон, Глеб красивее… Казалось бы, идите, жрите Глеба! Так нет…

– Есть в тебе что-то, – задумчиво сказал математик. – Харизма какая-то. Знаешь, что такое харизма?

Влад кивнул.

– Вот, например, если кто-то заболеет надолго… Кому он первому из ребят звонит?

– Мне, – с неохотой признался Влад. – Знаем мы эти штучки. Принеси аспиринчика, да помоги с уроками, да всякое такое…

– Ты что будешь делать после школы? – после паузы спросил математик. – В смысле, кем быть?

– Да вот, выбираю, – пробормотал Влад, глядя в окно. – Мама хочет, чтобы врачом…

– А ты?

Влад пожал плечами:

– Ну и я, наверное, врачом хочу…

– Может, тебе психологом надо быть? Или политиком?

Влад скорчил рожу. Математик принужденно рассмеялся.

* * *

После последнего экзамена они вскладчину купили пять бутылок сухого вина и отыскали беседку в самой заброшенной части парка.

– Выпьем за девчонок из нашего класса – самых нормальных девчонок в мире! – провозгласил Влад, поднимая бумажный стаканчик.

И все одобрительно загалдели. Милостиво улыбнулась Марфа Чисторой – у нее уже полгода был роман с десятиклассником.

Димка Шило сидел рядом. Потягивал вино из бумажного стаканчика. Молчал.

– Они самые нормальные, потому что ни одна не влюбилась во Влада, – сказал Ждан. Он уже два года пользовался хорошим дезодорантом, сам стирал себе рубашки и занимался боксом, а потому и жвачку ему на портфель никто не пытался лепить.

– Говорят, Клоуна посадят, – сказал после паузы Глеб Погасий.

Клоун побил по наущению Кукушки какого-то парня из другой школы, а родители того парня оказались людьми упрямыми. Теперь все шло к отправке Клоуна в колонию, хотя по справедливости сажать следовало Кукушку…

– А кто в лагерь поедет? – спросил Антон, раньше прозывавшийся Супчиком. Теперь бывший Кукушкин прихвостень остепенился – может быть потому, что прочие одноклассники быстро подросли и сравнялись с ним в габаритах?

– Я поеду, – первым сказал Димка Шило.

Ребята запереглядывались:

– И я…

– Я…

– И я…

– А ты же на море собирался? – спросил Влад у Глеба. Тот уже месяц хвастался какой-то экзотической путевкой, которую добыл ему отец.

Глеб махнул рукой:

– А-а-а… Я подумал, что если все едут… В лагере же веселей…

Влад промолчал. В лагере, конечно, нескучно, но если бы выпало выбирать между лагерем и морем…

Впрочем, Влад не выбирал никогда. Лагерь, и никакой альтернативы. А что они с мамой опять никуда не поедут, было ясно давно, еще зимой…

– А кто не едет в лагерь? – спросил Влад.

Тишина.

– Марфа, ты вроде к бабушке собиралась?

Марфа Чисторой сморщила нос:

– Да ну… Опять к бабушке, скукотища…

Они сидели под сырым сводом заброшенной беседки, и, кажется, были немного удивлены. Все едут в лагерь, все как один – ну не дружный ли класс?!

Влад улыбался.

Может быть, запах травы, сырости и парковой гнили был причиной того, что ему вспомнился недавний сон. Будто он – старое, кряжистое дерево, сплошь облепленное белесыми грибами.

* * *

В автобусе Влад сидел рядом с Димкой, и оба веселились и орали песни громче всех. Из-за высоких спинок помещавшихся впереди кресел время от времени выглядывали девчонки, ругались и требовали порядка.

Автобус трясло на выбоинах плохого шоссе; Влад пребывал в эйфории. Казалось, покончено с дурными снами, компания подобралась как нельзя удачно – его собственный класс… А в классе, как Влад давно заметил, ему уютнее и проще всего. Даже когда-то всесильный Кукушка не может испортить ему настроения, тем более что после истории с Клоуном Кукушка сидит тише воды, ниже травы. Никто не глазеет на Влада, как на чудище, и никто не рискнет с ним поссориться – всем он нужен, все его любят… Воистину удачно, что в этом году они вот так дружно, всем классом, рванули в лагерь…

Песня следовала за песней, и опять все сначала; Влад стал подпевать через слово, а потом и вовсе замолчал. Уставился в окно, то и дело ударяясь лбом о синеватое мутное стекло.

Никто не заметил дыры в хоре, дыры на месте его голоса. Даже Димка, оравший рядом, ничего не заметил. А была ли вообще дыра? Такая ли большая потеря для класса – голос Влада Палия?

Они видят его каждый день… Они не морочат себе голову его достоинствами. Есть он, или нет его… Как там говорила Иза? Бесцветные глаза, бесцветное лицо, ты ничем не примечателен, кроме своих шахмат…

Мысль об Изе была как прикосновение утопленника. Влада передернуло.

…кроме своих шахмат. Я умен, говорил Влад в ответ. Ты не заметила? Я остроумен…

«Меня все любят», – хотел он добавить. – «Все во мне нуждаются».

Никому ты не нужен, жестоко говорила Иза. Да кто ты такой? Таких как ты в каждом классе два десятка…

«Открой! Ну открой! Пожа-алуйста! А-а-а!»

Приходило страшное воспоминание – и мир терял реальность, оплывал волнами сизого оконного стекла. Возможно, Иза действительно была сумасшедшая? Но почему раньше, до встречи с Владом, это безумие никак себя не проявляло?

Автобус свернул на грунтовую дорогу. До лагеря оставалось минут пятнадцать тряски. Влад прикрыл глаза, купаясь, как киселе, во внезапном одиночестве.

А что бы вы делали без меня? – подумал он с внезапным ожесточением. Что бы вы без меня делали?

Автобус затормозил. И, глядя на веселенькие шеренги корпусов, Влад пообещал себе полтора месяца не думать об Изе, ни о сизом оконном стекле, ни о дереве с бледными грибами.

* * *

«Мама! Со мной все в порядке. Я уже самостоятельный. Не волнуйся.

Влад».

Телеграфистка посмотрела одобрительно – решила, наверное, что видит перед собой самого заботливого сына на много километров вокруг. Тем временем Влад намеревался доставить маме кучу неприятных переживаний.

Влад тешил себя надеждой, что телеграмма немного поможет делу маминого спокойствия – хоть чуть-чуть. Вчера, когда они виделись, Влад уже совершенно утвердился в своих планах на сегодняшний побег и триста раз повторил, как заклинание, что у него все в порядке и, как бы там ни было, все будет хорошо…

Он расплатился с телеграфисткой, закинул рюкзак на плечо и вышел под утреннее солнце.

Его хватятся часа через полтора – за обедом… Интересно, какие у них будут лица.

Владу представилась географичка, оказавшаяся в этом году еще и начальником лагеря. Красные пятна на дряблых щеках, буравящий взгляд: «Скажи, зачем ты это сделал?»

Подошла электричка – наполовину пустая. Влад забросил рюкзак на ячеистую, как волейбольная сетка, полку и сел у окна, спиной по ходу поезда.

«Зачем ты это сделал?!»

Он понятия не имел, зачем. Ему было плохо в лагере? Ерунда, ему было куда лучше, чем в позапрошлом и даже в прошлом году. Соскучился по маме? Странно для четырнадцатилетнего подростка, которого, к тому же, проведывают каждые три-четыре дня (уж он маму просил, просил: ну не мотайся ты так часто! Сколько времени и сил убивается на эти поездки, ну неужели я не проживу неделю без клубники?!)

Если бы он вернулся сейчас домой – мама просто дозвонилась бы в лагерь, ну, телеграмму дала… Все бы злились, конечно, но в конце концов любая злость проходит…

Но он не поедет домой. Он сам не знает толком, куда везет его электричка. И уж подавно не знает, зачем.

Ему снова снилось, что он дерево, поросшее грибами. Ему снилось еще что-то, непонятное и неприятное; на зарядке он взмахивал руками резче и энергичнее сонных товарищей – будто пытаясь разорвать полиэтиленовую пленку сна.

Вчера они с Димкой спели хулиганский дуэт со сцены летнего клуба – и имели оглушительный (в пределах лагеря) успех.

Сегодня после завтрака он по-быстрому собрал рюкзак и махнул через дырку в заборе, такую узкую, что, протискиваясь, пришлось ободрать локти. Теперь электричка покачивалась, локти саднили, за окном сменяли друг друга поля и лесополосы, а Влад мысленно отвечал – и не мог ответить на еще не заданный возмущенный вопрос: «Зачем ты это сделал?»

Ни зачем. Просто так.

* * *

Прежде он часто и охотно пользовался словом «одиночество», однако что это такое – узнал только сейчас.

Базы отдыха, старые и новые, палаточные лагеря, спортшкола на воде – все это стояло плотно, забор к забору, и везде кто-то жил. Влад шел дальше, выискивая место совершенно безлюдное, однако стояла летняя жара, все, кто только мог, спешили заселить собой лес, и лесополосу, и ивовые заросли на берегу реки, и Влад отчаялся найти укромное место – но лес оказался куда больше, чем он мог себе вообразить. Человеческие стоянки стали попадаться все реже и реже, и наконец-то Влад остановился: полное безлюдье, оказывается, угнетает сильнее, чем галдящая и жующая толпа. Он хотел повернуть обратно и потихоньку присоседиться к каким-нибудь туристам – но укорил себя за малодушие и поворачивать не стал. Ноги гудели; наступали сумерки. Влад решил, что стоит позаботиться о ночлеге и завтра уже выбрать место не спеша, основательно; кефир и пирожки он купил еще днем, на станции, и теперь поужинал при свете фонарика, с головой завернулся в одеяло и уснул на хвое, под зверский визг комаров.

…Одиночество.

Походный опыт его был невелик, и все приходилось постигать на своей шкуре. Влад мерз и маялся жаждой, пил росу и собирал малину, жарил на костре свежепойманных верховодок и ел их, водянистых, без соли. Искусанная кровопийцами кожа зудела; до ближайшего сельского магазина, где Влад покупал хлеб, было два часа ходьбы. Иногда его подкармливали туристы, но чаще он проводил целые дни, не встретив ни одного человека. Время тянулось, как жвачка, Владу казалось, что он неделями и месяцами живет, не слыша голосов и не видя лиц, тогда как на самом деле вся его импровизированная робинзонада была длиною в восемь дней.

Каждый вечер он думал о маме: как она там? Волнуется? Рядом с магазином была почта, вечно закрытая, но один раз Влад все-таки достучался в двери и дозвонился в город. Мамы не было дома – никто не брал трубку. Тогда Влад перезвонил соседям, выпалил, что он здоров и все в порядке, и чтобы это передали маме – и на этом разговор оборвался…

На девятый день утром Влад придумал ответ на вопрос директрисы: «Зачем ты это сделал?» – «Я хотел испытать себя на выживание, почувствовать себя настоящим мужчиной»…

Звучало патетично, но одновременно и трогательно; Влад подумал, что ему поверят. Будут злиться, негодовать… но и радоваться будут, что Влад наконец-то нашелся. Наверняка та же директриса не раз говорила себе: пусть только найдется живым, я ему все прощу!

Подумав таким образом, Влад, уже не первый день мечтающий о тарелке горячего супа, теплой воде и настоящей постели, рысью пустился в обратный путь.

Электричка задерживалась; на перроне собралась самая настоящая толпа. Влад влез в нее, как в теплое море, и долго бродил взад-вперед, не решаясь отойти в сторону. Толпа! Люди! Галдящие, не особенно вежливые, обремененные тюками и корзинами, пахнущие потом и перегаром, живые люди!

Пропихиваясь в душное нутро вагона, Влад улыбался. Надо было устроить эту глупейшую выходку с побегом, чтобы ощутить наконец-то, до чего ему дороги представители его собственного вида, причем не какие-то особенные, а все подряд. Вернуться бы сейчас в лагерь… может быть, его еще возьмут?

Впрочем, возвращаться в лагерь сейчас он не посмел бы. Доехал до города; вошел в телефонную будку, собираясь позвонить маме.

Монеток не было.

Влад потоптался, вышел; ему вдруг сделалось страшно. Ведь он обрек маму на восемь дней неизвестности! И наивно думал, что его звонок соседям – короткий сумбурный звонок! – способен хоть капельку ее успокоить!

Он вскочил в автобус и поехал домой.

Когда звонок отозвался в недрах дома, ему сделалось почти так же страшно, как было в тот день, когда под окнами ревела сумасшедшая Иза…

Долго не было слышно ни звука. Может быть, мамы нет дома? Он принялся лихорадочно рыться в карманах в поисках ключа, которого не было, потому что в лагерь ключ решено было не брать. Вдруг за дверью послышались неверные тяжелые шаги, замок щелкнул…

– Прости, – быстро сказал Влад.

И отшатнулся.

Мама стояла перед ним в ночной сорочке – лицо ее было таким же белым, как выбеленная ткань. Опали щеки, заострился нос; губы покрыты были корочкой мелких болячек. И с этого постаревшего, немощного лица смотрели совершенно счастливые, глубокие глаза:

– Владка…

…Уже через час ей было гораздо лучше. Влад сидел спиной, чтобы не мешать маме одеваться, и слушал, и по щекам его бегали ледяные мурашки.

Мама заболела через несколько дней после его исчезновения. Ее сперва забрали в больницу, но она не смогла там остаться – она все ждала, что вернется Влад, вернется, а дома никого нет…

Убедительного диагноза так и не поставили, а все эти кризы, приступы и обострения никогда не водившихся у мамы болезней она в серьезный расчет на брала. Нервы? Да, она нервничала… Но в эти дни неизвестно, кому было лучше – ей, матери сбежавшего в поисках приключений Влада, или родителям тех ребят, которые никуда не бегали и остались в лагере…

– Что? – спросил Влад, и ледяные муравьи со щек перебежали на макушку, заставив шевелиться пропахшие костром волосы.

– Можешь повернуться, – сказала мама.

Она оделась и привела в порядок прическу; она выглядела с каждой минутой все лучше, и белый призрак, открывший Владу двери, отступал все дальше в его памяти, еще немного – и Влад поверит, что никакого призрака не было.

– В лагере отравились… – монотонно говорила мама. – Массово… Повариха под следствием… знаешь, грешили не то на крысиный яд в котле, не то на пестициды… там же поля кругом… Как раз самолет пролетал накануне, опылял… Комиссия работает… В хозяйстве клянутся, что ничем таким не брызгали, все безвредно… Директриса с инфарктом слегла… такая беда! Подумать только… Болтали про военные испытания, облучение, чего только не придумали… какой-то умник наркотики приплел… Ага, целый лагерь малолетних наркоманов, как же…

Мамины слова падали Владу на темя, холодные и быстрые, будто капли с ледяной сосульки.

– …легко отделались. Зато твой отряд, Владка, больше всех пострадал. Десять человек в больнице! А Димка… ты не пугайся… Димка в реанимации… Я уж подумала грешным делом – лучше сыну в бегах быть… чем в реанимации… ты уж прости…

– Да уж, – сказал Влад непослушными, будто пластилиновыми, губами.

* * *

«Зачем ты это сделал?» – «Я хотел испытать себя на выживание, почувствовать себя настоящим… А если честно, я хотел посмотреть, как они будут без меня. Как они все – без меня…»

Они махали ему руками из окошек больницы. Потом спустились вниз в синих и серых халатах, вызывающих у Влада отвращение и жалость; через пару дней, выпущенные «на свободу», они храбрились и зубоскалили, топя в пошлых шуточках минувший страх.

…Началось с Димки и Ждана, Владовых соседей по палате, в несколько часов перекинулось на весь отряд, зацепило и соседей, но в меньшей степени. Слегли несколько учителей, подрабатывавших в лагере воспитателями. Болезнь проходила у всех по-разному, но общие звенья все-таки были: депрессия и слабость, тошнота и рвота, сильная головная боль, в особо тяжелых случаях – вот как у Димки – с галлюцинациями.

– Психотропное оружие на нас изучали, – авторитетно заявлял Антон, бывший Супчик.

– Секретные испытания на полигоне, – вторил ему Глеб. – А может, крысу в котле сварили.

– У девчонок все волосы повылезали, – вздыхал Ждан. (Влад рад был убедиться, что он не прав. Волосы у девчонок, конечно, пострадали, но до лысин было далеко, и слова Ждана оказались «полемическим преувеличением»).

Приятным сюрпризом для всех было полное и довольно-таки скорое выздоровление «отравленных». Только Димка Шило, к которому не пускали никого, в том числе Влада, по-прежнему оставался в реанимации.

Комиссия, расследовавшая происшествие в лагере, работала ни шатко ни валко. Что случилось и кто виноват – не знали, да и теряли надежду когда-либо узнать.

Влад дежурил под окнами реанимации, но Димка не вставал и не мог подойти к окну. Влад осаждал врачей, уговаривая, упрашивая, доказывая. Он пытался подкупить медсестер, плел что-то врачам о неисследованной силе человеческих взаимоотношений, клялся, что от одной только встречи с ним Димке станет легче… Он говорил чистую правду, но ему не верили.

Какая дружба! – шептались вокруг. Все как-то и забыли, что Влад сбежал из лагеря, всем было не до того, в особенности директрисе, которая, похоже, так никогда и не задаст Владу сакраментального вопроса: «Зачем ты это сделал?»

Из-под реанимации Влад возвращался домой и сразу же ложился спать. Ему снилось, что он – грибница. Что он не человек, а комок тоненьких подвижных корешков, и эти корешки пронизали пространство вокруг, подобно живой паутине. И всякое существо, оказавшееся слишком близко, эта паутина пеленает сама, без помощи паука; корешки прорастают в ничего не подозревающую плоть, вокруг Влада ходят, улыбаясь, школьные приятели с проросшими головами, учителя, из чьих шей выпирают расплодившиеся в теле корни… плачет Иза, насквозь прошитая белыми отростками… Лежит в реанимации Димка Шило, приросший к койке, пришитый к матрасу белыми волоконцами. А мама – мама!..

– Видно, я ту же болезнь перенесла, – говорила мама задумчиво. – Только у меня, видать, организм покрепче, а бедный Димка плох… Узнай, Влад – может, надо скинуться всем классом на лекарства?

Влад кивал, сидя за шахматной доской, механически передвигая фигуры. В лагере они часто играли с Димкой – и последняя партия осталась неоконченной…

Влад все пытался сообразить, как ему узнать о судьбе Изы. Именно теперь ему необходимо было знать о ее теперешней жизни. Но как?..

Наконец он решился. Мама удивилась его просьбе. Но, в конце концов, собралась и ушла; Влад понимал, чего ей стоит этот визит, и искренне желал маме удачи.

Она вернулась, как ни странно, в хорошем настроении:

– Разумеется, они не хотели меня на порог пускать… Но девочка живет себе у бабушки, полностью выздоровела и знать тебя не знает. Во всяком случае, это они так думают, – и мама рассмеялась, а у Влада отлегло от сердца.

…Дней через десять вечно заплаканная Димкина мать принесла, наконец, радостную весть: наконец-то перемены к лучшему! Димка поправляется, через несколько дней его переведут в палату и разрешат посещения…

Влад сидел перед шахматной доской, тупо смотрел на фигуры, но задача не решалась.

Все очень удивились, когда он категорически отказался навещать друга в больнице. Он, дневавший и ночевавший под окнами реанимации! Сильный стресс, решили все, а Димка, поправлявшийся медленно и с трудом, все чаще спрашивал о Владе, а ему говорили, что тот в отъезде…

Лето заканчивалось. Зарядили дожди; Влад не раз и не два надевал куртку, чтобы идти к Димкиным родителям. Чтобы объяснять на пальцах, почему именно им следует увезти сына из города. Увезти подальше – и сразу, как только тот поправится.

Иногда Влад даже выходил на улицу и проходил несколько кварталов по направлению к Димкиному дому – но тут же возвращался. Что он им скажет? Что объяснит? Расскажет про белесые волоконца, прорастающие в телах других людей? В их душах? И что он услышит в ответ?

Оказавшись в тупике, он начинал успокаивать себя. Может быть, поправившись, Димка получит некий иммунитет против… против этого, чему Влад не знал названия. Ну, короче говоря, все будет по-прежнему, будто ничего не случилось, будто реанимация приснилась Димке, как Владу снится грибница

Он нашел в библиотеке энциклопедию «Жизнь грибов» и долго сидел над ней, рассматривая блеклые, неприятные фотографии.

Потом взял со стенда медицинскую брошюру «Молодежь и наркотические вещества: медленная смерть».

– Интересно? – спросила библиотекарша.

Влад не ответил. Он как раз читал про «абстинентный синдром».

Глупая библиотекарша не нашла ничего лучшего, как позвонить Владовой маме, чтобы та присмотрела за сыном на предмет наркотиков; Влад долго успокаивал маму, а потом долго ворочался в постели, а потом, среди ночи, ему явилась такая мысль, что пришлось вставать, в одних трусах идти на кухню и долго заваривать чай, так долго, что мама проснулась, увидела свет, вышла, обеспокоенная:

– Владка, что с тобой?

– Ма, – сказал Влад, тщательно размешивая пятую ложку сахара. – Слушай… Ты только не обижайся… А про настоящих моих родителей где-то можно найти сведения?

Мама часто заморгала:

– Влад…

– Прости пожалуйста… Я все понимаю… Но если, например, у меня редкая наследственная болезнь… и надо проследить, откуда… это наследство…

– Какая у тебя болезнь? – спросила мама, стремительно бледнея.

– Никакая… Я же сказал – «если»…

Мама ничего не ответила. Влад первый отвел глаза.

* * *

Когда, по слухам, до Димкиной выписки из больницы осталось дня два или три, Влад наконец решился и позвонил в знакомую, много раз открывавшуюся перед ним дверь.

– Влад? – удивилась Димкина мама. – А ребята сказали…

– Мне нужно с вами поговорить, – сказал Влад, чтобы сразу отсечь все пути к отступлению. – Это очень важно. Это касается Димки.

У бедной женщины вытянулось лицо. Видимо, вид у Влада был очень убедительный: бледные щеки, бегающие глаза, разве что на лбу не написано: я принес вам очередную крупную неприятность…

Его провели на кухню и усадили на табурет. Димкин отец поставил на плиту чайник; он, в отличие от жены, не склонен был впадать в панику не от слова даже – от интонации.

– Значит так, – сказал Влад, разглядывая пеструю клеенку на столе. – Надо его переводить в другую школу. Я не могу объяснить, почему…

– Нет, ты все-таки объясни, – мягко сказал отец. – Мы тебя, Влад, знаем давно, ты вроде бы всегда был честным парнем… Если начал говорить – говори начистоту.

– Я не могу сказать, – повторил Влад упрямо.

– Ему кто-то угрожает? – быстро спросила мать. – Какие-то ваши, мальчишечьи… кто ему угрожает?

– Никто, – сказал Влад. – Ему нельзя встречаться…

И замолчал.

– С кем? – спросил отец. – Назови мне имя этого мерзавца. И тогда ему придется переходить в другую школу.

А ведь это тоже выход, вяло подумал Влад. Взять и уйти самому… А там, в новой школе, начнется все сначала…

Он передернулся, почему-то вспомнив Кукушку.

– Итак? – снова спросил отец. – С кем именно нельзя встречаться Диме? А?

Они ничего не поймут, подумал Влад. Это с самого начала было ясно. Он зря пришел. Он осложнил ситуацию. Теперь они начнут докапываться…

– Извините, – сказал он, с трудом отводя глаза от скатерти. – Я пойду…

– Ты никуда не пойдешь, – резко сказал отец, – пока не скажешь всей правды. Кто угрожает Диме?

– Никто.

– Вот теперь ты врешь.

– Я не могу сказать. Но если его перевести в другую школу…

Димкина мать нервно сцепила пальцы. Ей только этого недоставало. Едва удалось выходить сына, вырвать у неизвестной болезни, свалившейся как снег среди лета – а тут еще эти недомолвки, тайные угрозы, бледный мальчишка с бегающими глазами, который на самом деле чем-то очень огорчен и обеспокоен. Вдруг с Димкой действительно что-то случится?

– Я позвоню твоей матери, – сказал Димкин отец.

– Не стоит. Она ничего не знает.

– Так я попрошу ее узнать! Я пойду к директору, в конце концов… Лучше бы ты сказал сразу, Влад.

– Не могу.

* * *

Все запуталось и осложнилось до предела. Мама была на грани слез:

– У него прямо голос дрожал, в трубке… Ну что ты им наговорил?! Какие угрозы?

Влад молчал.

– Если случится беда, ты будешь виноват, – тихо сказала мама. – Взялся говорить – так говори до конца!

– Ему нельзя встречаться со мной! – выпалил Влад. – Ему нельзя быть со мной в одном классе!

Мама долго смотрела на него. Потом подошла, коснулась его плеча:

– Влад… Что с тобой происходит? Ты плохо себя чувствуешь? Что ты там говорил о наследственных болезнях?

Влад молчал.

– Пожалуйста, – попросила мама тихо. – Доверяй мне… Что бы там не случилось… Даже если это, не дай Бог… даже если с тобой… мы со всем справимся, ты не бойся. Мы все одолеем…

Она говорила и говорила, а Влад стоял столбом, слушал, как горят от стыда щеки, и пытался проглотить застрявший в горле комок.

* * *

Димку выписали перед самым началом занятий. Разумеется, в школу вместе со всеми он не пошел – предстояли две недели «реабилитации»; в гостях у выздоравливающего перебывало полкласса. «Доброжелатели» тут же донесли ему, что Влад никуда не уезжал, ничем не болен, а просто не желает видеть бывшего друга; в то же время Димка уже пережил разговор с родителями, и не один. Разумеется, он все отрицал; разумеется, никто ему и не думал угрожать, какая там другая школа, что за глупости наплел этот Влад…

Димка знал, что Влад каждый день ходит в школу. Телефон у обоих был исправен – тем не менее Влад так ни разу и не позвонил.

И Димка, затаивший обиду и недоумение, не звонил тоже.

Прежде, случись друзьям ненадолго расстаться, Димка всегда прибегал в гости первым. Влад привык к этому и воспринимал как должное; теперь, пройдя реанимацию, Димка хранил сдержанность, и равнодушие Влада выглядело со стороны странно и возмутительно.

Роль ходячей совести самозванно принял на себя Ждан.

– Ты можешь хотя бы объясниться?! – восклицал он патетически. – Ты можешь хотя бы объяснить человеку, за что ты так на него наплевал?

На щеках Ждана ходили желваки, под тонкой рубашкой перекатывались заботливо наращенные мускулы; во все стороны растекался густой запах дезодоранта. Еще в морду даст, подумал Влад устало. Не верилось, что вот этот молодой бычок еще пару лет назад считался в классе безответным мальчиком для битья. Что это с его сгорбленной спины Влад отлепил когда-то похабную картинку…

– Не твое дело, вообще-то, – сказал Влад, глядя в изумрудно-зеленые глаза Ждана. – Наше с Димкой дело. А ты усохни. Понял?

Ждан посопел угрожающе, но дальше сопения дело не двинулось.

Влад смотрел в оскорбленную Жданову спину – и думал о том, что уже через пару дней отчуждения тому захочется подсесть поближе. Как бы невзначай спросить о чем-то, задеть рукавом о рукав, списать решение задачи; самому Ждану это будет неприятно и удивительно, но он придумает, как усыпить самолюбие. Он скажет самому себе, что попросту использует этого зазнайку, что вовсе не дружит с ним, что решение задачи нужно ему позарез, а подсесть поближе вынудила какая-то насущная необходимость… Например, из окна дует… А через месяц он и думать забудет о ссоре – преспокойненько станет болтать с Владом на переменках, как будто и не было никакой размолвки…

Влад недооценил Ждана. Самоуверенный молодой боксер, не так давно травимый, теперь сам решил устроить товарищу полноценную травлю; уже на другой день, явившись в школу, Влад обнаружил там надменные лица, демонстративно отведенные взгляды и прочие атрибуты бойкота.

Он растерялся. Потом возмутился; первым желанием его было придушить Ждана, или, что гораздо лучше, вернуться на два с половиной года назад и остановить собственную руку, срывающую бумажку со Ждановой спины.

Начались уроки; слушая монотонный голос исторички, Влад понемногу успокаивался. Обида улеглась; осталось любопытство. Ну, и как вы без меня?

Два дня класс самозабвенно играл в новую игру. На третий день подняли бунт девчонки: почему это они должны бойкотировать Палия за то, что он поругался с Шилом? Это их личное дело, какого черта кто-то должен вмешиваться?

Да, девчонки капитулировали первыми – впрочем, может быть, девчонки просто практичнее? Им не очень-то нравится терпеть неудобства в угоду чьим-то там амбициям… А в том, что неудобства были, сомнений не оставалось.

Бойкот продолжался силами одних только ребят. Влад наблюдал; он уже понял к тому времени, что Ждан преподнес ему неожиданный подарок: практический эксперимент над грибницей.

Хуже всех приходилось тем, кто общался с Владом ближе других. Те, кого он недолюбливал и с кем разговаривал редко, выдерживали бойкот дольше. Зато те, кто жил с ним в лагере в одном корпусе, кто хоть иногда списывал решения, кто просил у него на уроках линейку или давал свою, кто рассказывал анекдоты в одной с ним компании, кто был с ним в одной волейбольной команде, кто хоть изредка играл с ним в шахматы – все они хитрили, юлили, изворачивались таким образом, чтобы и с Владом поговорить, и формальных законов бойкота не нарушить:

– Эй, ты! Куда прешь?

– А ну, пропусти…

– Давай, вали отсюда!

…Ноги у Влада были отдавлены чуть не по колено. Одноклассники искали контакта с ним – проще всего было наступить ему на ногу, а потом еще и обругать, как бы сгоряча. Но для душевного комфорта такого «общения» не хватало; атмосфера в классе все больше накалялась. Пацаны сделались раздражительными сверх меры; девчонки тоже злились, и в конце концов объявили альтернативный бойкот – Ждану, а тому и так приходилось хуже всех. Однажды, не выдержав, он прижал Влада к стенке – в буквальном смысле, после уроков, в традиционном для этого месте – мужском туалете:

– Ты! Ты понял?!

Что он хотел сказать – не имело значения. Он держал Влада обеими руками за плечи, он смотрел ему в глаза, он говорил с ним – и Влад видел, как наливаются здоровой краской бледные щеки, как просыпается радостный огонек в зеленых глазах:

– Ты! Ты понял или нет?!

Ждан нарушал им же установленный закон – о запрете разговоров с «этой сволочью». Нарушал со сладострастием, со щенячьим каким-то повизгиванием; Владу захотелось сказать ему, что в его, Влад, силах сделать Ждана своим рабом. Что он уже – его раб. Что Владу достаточно спрятаться на неделю, нет, всего на несколько дней… чтобы Ждан приполз к нему на пузе, со слезами вымаливая один взгляд, одно слово. Он уже открыл рот, чтобы все это сказать – но вспомнил о Димке и заткнулся.

Ждан, чье душевное равновесие наконец-то восстановилось, выпустил его плечи. Во всяком случае, бить ни с того ни с сего человека, который не оказывает сопротивления, бить одноклассника, бить Влада он не был пока готов.

Пока.

Ждан смотрел на Влада, по-прежнему стоящего у стены. И, кажется, пытался вспомнить, что здесь происходило три минуты назад.

Потом вдруг съежился, сразу напомнив прежнего Ждана, «вонючку» и парию. И торопливо вышел.

Бесшумно сочилась вода из неисправного крана.

Влад умывался долго и тщательно. Как будто холодная вода чем-то могла ему помочь.

* * *

Накануне дня, когда Димка должен был явиться наконец в школу, Влад нанес бывшему другу визит. Димкина мать пустила его в дом с большой неохотой.

Димка стоял посреди своей маленькой комнаты, всюду – на полу, на диване, на столе – разбросаны были тетради и учебники, у Димкиных ног стоял раскрытый кожаный портфель – пустой. Влад долго смотрел на портфель; такая вещь давно была его мечтой. Красиво, вместительно, для каждой вещи есть свое отделение…

Димка стоял, не говоря ни слова. Смотрел сурово; прежде он всегда радовался Владу, хоть уголками губ, хоть взглядом – но радовался. Теперь на Влада смотрел незнакомый, сильно подросший, очень коротко стриженый, очень исхудавший парень.

Владу вспомнилась мама, какой она была, когда отперла ему, бродяге, дверь. В новом Димке что-то было… цвет кожи? Бумажно-белый, а ведь когда они виделись в последний раз… кажется, триста лет прошло… Димка был загорелый, как жареная в масле картошка…

Влад снова перевел взгляд на пустой портфель. Собрался с духом:

– Я должен тебе кое-что сказать…

Димка вздохнул.

Влад шагал по комнате, перешагивая через учебники, бумаги и папки, спотыкаясь, давя канцелярские принадлежности уязвимыми, в одних носках, пятками. Влад жестикулировал; сбивался, задумывался, через каждое слово вставлял – я не вру, ты только поверь, это правда, ты пойми, это правда…

Димка слушал, сидя на краю дивана.

– Уезжай, – говорил Влад. – Я бы и сам куда-то уехал… Но мама! Она же без меня не может. А как я ей объясню?! Она же не поверит! Уезжай, Димка, я твоим родителям… прости, глупость это была, они все равно не поняли… не поверили… Ты поверь, это правда… Ты вспомни, как все было… Нам нельзя! Нам вместе – нельзя! Мы же не будем всю жизнь в одном классе учиться?!

Он путался – слова, давно отточенные и отрепетированные, будучи произнесены вслух, оказались абсолютным бредом. Димка слушал – печальный, незнакомый юноша; в глазах его не было доверия. Удивление – было. И еще что-то, подозрительно похожее на брезгливость. А может быть, Владу показалось?

Он оборвал себя на полуслове:

– Все. Не веришь – твое дело. Ты только вспомни все, что было… Я пошел.

Его уход напоминал бегство. Шнурки, например, пришлось завязывать уже на улице – лишь бы не провести лишние тридцать секунд в полутемной прихожей враждебного, недоумевающего дома.


Глава четвертая
Мама

* * *

Через полгода он вспоминал этот свой демарш со снисходительной улыбкой. Все события этого неприятного лета казались далекими, не вполне правдоподобными; сны о грибнице не повторялись давным-давно.

Все уладилось само собой. Все устроилось как нельзя лучше. Его любили все, и одноклассники и учителя, он по-прежнему водился с Димкой, а Ждан крутился вокруг, подлизываясь и не упуская случая назвать Влада другом.

Мама сделалась спокойна и даже, наверное, счастлива. Чувствовала себя хорошо, получила повышение по службе, по утрам занималась гимнастикой и каждый вечер играла с Владом в шахматы.

Расследование о происшествии в лагере зашло в тупик. Никого так и не наказали – если не считать порушенных репутаций и погубленного здоровья. Географичка, бывшая в лагере директрисой, без почестей ушла на пенсию; на ее место прислали новенькую, молодую, хорошую собой и невероятно стервозную особу.

Новая географичка начала с введения собственных порядков. Какие-то топографические диктанты, контрольные и тесты следовали один за другим: за две недели Влад получил две тройки и двойку, а вместе с ними – удар по самолюбию.

У географички был вздернутый носик, короткие черные кудри, гладкие румяные щеки и очень яркий, красиво очерченный рот. Следующие две недели Влад буквально не давал ей проходу.

Он попадался ей в коридоре – будто невзначай. Он заводил разговоры на уроках; он раздобыл какие-то географические журналы и таскал их в школу, чтобы спросить ее мнения по каким-то совершенно пустяковым, но экзотичным и заковыристым вопросам. Она сперва милостиво внимала, потом начала раздражаться, потом стала отмахиваться от Влада, как от мухи, и не замечать на уроках его поднятую руку. Он продолжал осаждать ее, нимало не смущаясь. Ему все равно было, что она о нем подумает. Важен результат.

Наконец, примелькавшись географичке, надоев ей, чуть не навязнув в зубах – Влад перестал ходить на ее уроки.

Он выучил ее расписание и прекрасно знал школьные коридоры. Приходилось быть начеку, потому что через неделю чернокудрая дамочка уже вовсю пренебрегала обычными маршрутами: ее видели то на первом этаже у малышей, то в спортзале, то в столярной мастерской. Казалось, она просто гуляет по школе; никому и в голову не могло прийти, что географичка бродит, подобно неупокоенному духу, в поисках одного прогульщика, в поисках надоедливого Влада Палия. Возможно, она и сама не отдавала себе в этом отчет – однако очень злилась:

– Где Палий?! Я знаю – он был сегодня на двух первых уроках! Вот, отмечено в журнале, что он был! Передайте этому прогульщику, что он получит итоговую единицу, что его не переведут в следующий класс!

И прежде не очень-то добрая, географичка превратилась в настоящую фурию. Двойки сыпались, как из рога изобилия, у завуча волосы встали дыбом, когда она открыла многострадальный журнал…

– Она тебя убьет, – серьезно говорил Ждан. – Она ненормальная какая-то. Зачем ты ее дразнишь?

Димка молчал. Смотрел испытующе.

Со времени того сумбурного осеннего разговора они никогда больше не возвращались к скользкой теме. Владу удобнее было считать, что Димка ему не поверил.

– Ты думаешь, она тебе обрадуется? – спросил Димка однажды, на автобусной остановке, где расходились их пути по возвращению из школы.

Влад пропустил свой автобус. Поковырял носком ботинка серый снег:

– Я думаю, она уписается от счастья. И долбанет мне итоговую пять. Хочешь поспорить?

– Нет, – сказал Димка, провожая взглядом другой автобус, свой. – Но ты мне… расскажешь, как дело было?

Влад почувствовал прилив куража:

– А хочешь, я прямо при тебе? У тебя на глазах? Хочешь это увидеть?

* * *

Журнал он выпросил в учительской. Сказал, что географичка просит; Владу доверяли. Зажав под мышкой заветный документ, он ринулся в кабинет географии – сейчас там никого не было, кроме чернокудрой жертвы, да еще возился под партами Димка – делал вид, что потерял колпачок от ручки…

Дверь распахнулась одним движением. Легко и беззвучно.

Географичка сидела за учительским столом, лицо у нее было серым и желчным, уголки рта смотрели вниз. Она разинула было рот, чтобы отругать идиота, открывающего ногой двери…

И так и замерла – с опущенной челюстью.

Влад улыбнулся.

И географичка, как в зеркале, улыбнулась в ответ! Кажется, он впервые видел ее улыбку.

Пропали морщины. Исчезла угрюмость. Широко открылись вечно прищуренные глаза – карие, молодые, наивные. Географичка сидела перед Владом – и улыбалась во весь рот, хорошенькая, помолодевшая сразу лет на десять, веселая добрая женщина.

Влад не видел схоронившегося под партой Димку – но ощущал его напряженный взгляд.

– Добрый день, – сказал Влад. – Я вот самостоятельно журнал принес… Я прошу прощения, тут у меня были такие обстоятельства… Такая тема… Но я работал самостоятельно, проработал три новые темы, а вы ведь сегодня ставили всем итоговые по этим темам, но я работал самостоятельно, пожалуйста, и мне поставьте… Я ведь работал по этим темам самостоятельно…

Говорить можно было все, что угодно, но опорных слова было три: тема, работал, самостоятельно.

– У тебя совсем нет совести, – сказала географичка таким тоном, каким обычно признаются в любви.

Замутненным взглядом посмотрела в журнал…

И поставила Владу итоговую «четыре».

– Ты так много пропустил… И ты ведь не писал контрольную…

Влад аккуратно выдернул из-под географички журнал. Он был разочарован.

– Спасибо… До свидания.

И вышел, оставив чернокудрую с рассеянной улыбкой на лице – и Димку, скрючившегося под партой.

* * *

– Это все-таки не пять, – сказал Димка, разглядывая журнал. – Это четыре.

– Ты все видел? – с нажимом спросил Влад.

– Но это четыре, – повторил Димка. – Это все-таки не пять.

– Но ведь она собиралась ставить мне единицу!

– А может, она в тебя влюбилась, – предположил Димка. – Она же ведет себя как влюбленный человек. Когда тебя нет – злится и ищет тебя. Когда ты вдруг появился – все простила… И потом ведь – это не пять. Это четыре.

– Теперь ты мне не веришь? – спросил Влад.

– Но это же бред, – тихо ответил Димка. – Это же… все иначе можно объяснить. По-нормальному… Вот если бы ты… на расстоянии двигал предметы… или зажигал спички – взглядом… Тогда да…

И оба надолго замолчали. Журнал надо было немедленно сдать обратно в учительскую – тем не менее они сидели друг против друга на холодном, очень широком подоконнике четвертого этажа и ждали невесть чего.

– Ты знаешь… – неуверенно начал Димка.

– Что?

– Я поеду к бабушке, – сказал Димка собранно, будто приняв наконец-то важное решение. – На выходные. И там застряну. Придумаю что-нибудь… Так что ты не удивляйся, я в понедельник в школу не приду…

– Адрес бабушки оставь, – после паузы попросил Влад.

– Зачем?

– Дурак, – сказал Влад.

– Может, и дурак, – вздохнул Димка. – Но это очень важно. Для меня.

И замолчал.

Возможно, он хотел бы сказать, как страшно походить на угрюмую географичку. Или на ревущую Изу. Или как страшно было ему в реанимации…

– Понимаю, – сказал Влад. – В конце концов…

И подумал: а вдруг? Вдруг Димка вернется через неделю, довольный и здоровый, хлопнет Влада по плечу… и вернет ему его «дурака»?

Мало ли?

* * *

В понедельник Димка не пришел в школу.

Владу снилась какая-то белиберда. Сети, нити, вокзалы, вечные опоздания на поезд, когда надо бежать, но нет сил сдвинуться с места…

Во вторник Димки все еще не было.

В среду – Влад специально никуда не отлучался, сидел дома – раздался междугородний звонок.

– Приезжай, – хрипло сказал незнакомый голос, в котором с трудом угадывались Димкины интонации. – Поселок… Вялки… Канатная, дом три…

Через десять минут Влад уже бежал за автобусом. Через полчаса – трясся в электричке.

Маме осталась корявая записка: «Все в порядке, срочно выехал, Димка болен. Позвоню».

Стемнело. Влад метался по платформе станции Вялки, пытаясь найти хоть кого-нибудь, кто знал дорогу на улицу Канатную…

Дверь открыла до смерти перепуганная старушка. Не снимая грязных ботинок, Влад ввалился в комнату; Димка, сделав явное усилие, сел на постели.

– Привет, – сказал с наигранной веселостью. – Я и не думал, что ты так быстро доберешься…

Потом, когда Димка заметно порозовел, когда Влад позвонил маме и успокоил ее и когда Димкина бабушка тоже немножко успокоилась – ввалились Димкины родители. Если раньше Влад только слышал идиому «глаза на лбу» – то теперь он вживую увидел, что это значит.

А еще потом, когда оба тряслись бок о бок в машине Димкиного отца по дороге в город – Владов друг сказал еле слышно:

– Понимаешь… Сильно в больницу не хотелось. А так… можно перетерпеть, ничего страшного. Если бы не эти паникеры…

И Влад с благодарностью пожал ему руку.

* * *

Мама разливала суп. Сперва в глубокую тарелку с синей каймой – Владу; потом в глиняную миску с узорами – себе. Прежде таких мисок было четыре: одну разбил Влад, когда ему было лет пять, вторую – опять-таки Влад в прошлом году, а третья разбилась сама, по необъяснимой причине соскользнув с края раковины.

Осталась одна, и сейчас в ней дымился суп.

Влад нарезал хлеб. Протянул горбушку маме. Он всегда оставлял ей горбушки. Даже когда был маленький.

– Как там Димка? – спросила мама.

– Уже хорошо, – отозвался Влад. Овощи в его тарелке плавали взад-вперед, повинуясь ложке-веслу; Влад смотрел, как мама ест. Как падают в тарелку одинокие капли; как пустеет глиняная миска, как тает на столе горбушка.

Суп в его тарелке остывал.

– Ты чего? – насторожено спросила мама.

– Ничего, – Влад вздохнул. Ему казалось, что между ним и мамой проведена поперек комнаты жирная меловая черта.

– На будущей неделе наконец потеплеет, – сказала мама. – И так полвесны съедено неизвестно каким циклоном…

– А давай купим еще один цветочный ящик, – сказал Влад.

Мама промокнула губы салфеткой. Легко поднялась; полнота, появившаяся в последние годы, не сумела отяготить ее движений. Сказывались юношеская любовь к волейболу и пешим походам.

Влад смотрел, как мама моет тарелку. Как споласкивает подвернувшуюся чашку из-под чая, которую Влад поленился вымыть утром.

– Мам…

Она сразу же обернулась:

– Да?

Воображаемая черта висела между ними, как бельевая веревка. Влад почему-то был уверен, что мама ее тоже видит.

– Мам, расскажи, как ты меня выбирала.

…Со времени Владова младенчества этот ритуальный рассказ повторен был тысячекратно. Маленький Влад слушал его охотнее любой сказки; правда, в последние годы он редко обращался к маме с традиционной просьбой. В последний раз – года полтора назад, наверное.

Мама улыбнулась, вытирая руки полотенцем. Преодолевая невесть откуда взявшееся смущение:

– «Захотелось мне сына. И пришла я в специальное место, где было много маленьких детей…»

– «И все они лежали в кроватках…» – подхватил Влад.

– «…И я стала выбирать себе самого лучшего мальчика, но не могла выбрать. Но потом увидела тебя, и поняла, что ты мой сын. И забрала тебя домой…»

– Ты, по-моему, что-то пропустила, – сказал Влад.

– Пропустила, – тихо призналась мама. – Как мне запрещали это усыновление. Как придирались к тому, к сему… А в особенности им не нравилось, что я не замужем…

Воображаемая черта-веревка грузно колыхнулась.

– А все-таки… как ты меня выбирала?

Мама посмотрела на свои руки, на зажатое в них мокрое полотенце:

– Это был такой праздник… когда мне все-таки разрешили. Дома уже стояла кроватка, в шкафу – все, что надо… ванночка, обогреватель для питания… А когда я оказалась… среди этих кроваток… мне стало страшно, Владка. Смотрю… теряюсь. Не могу решиться. За плечом сопит нянечка… все они спят. Дисциплинированно так… до сих пор не понимаю – почему они все спали? Никто не плакал? Даже те, кто лежал с открытыми глазами…

– Я спал?

– Нет, ты смотрел.

– На тебя? Может, я улыбнулся?

– Нет. Ты просто смотрел… Можешь верить, можешь нет, но я действительно поняла, что выбор сделан. Сразу.

– Ты брала меня на руки?

– Ну конечно…

– Ты сначала решила, что я – твой, а потом взяла меня на руки? Или сперва взяла, а потом решила?

Мама заколебалась. Посмотрела на Влада недоуменно:

– Не помню…

– Ну вспомни, пожалуйста. Как долго ты меня держала? Минуту, полчаса?

Мама долго молчала, сдвинув брови.

– Я носила тебя по проходу между кроватками, – сказала она наконец. – А нянечка все сопела… И чего-то требовала от меня… Чтобы я положила тебя на место и шла оформлять документы… А мне не хотелось тебя класть на место…

– Мама, – сказал Влад. – Когда ты сказала им, что берешь меня, именно меня… Они не пытались тебя отговорить?

Мамины брови окончательно сошлись на переносице. Двумя вертикальными линиями пролегли прежде незаметные морщины:

– Владка… ну почему ты спрашиваешь… откуда у тебя эти дурацкие мысли?

– Ну пытались? Не говорили что-то… о дурной наследственности, например? Или о каких-то странностях, связанных именно вот с этим младенцем? Не предлагали тебе других? Не просили подумать, повыбирать еще?

– Владка, – сказала мама после длинной-длинной паузы. – Ты меня пугаешь. Что опять? Что опять с тобой происходит? Я думала, что все прошло… переходный возраст… Я надеялась… И вот – опять…

Владу сделалось жаль ее. Так жаль, что больно стало в горле.

– Мама, – сказал он, мысленно разрывая черту, как бегун-победитель рвет финишную ленточку. – Я тебе расскажу… Только ты выслушай все сразу, ладно? До конца. Хорошо?

И заговорил, сидя над стылым супом. Мама сперва стояла, комкая в руках полотенце; потом подошла и села напротив, а полотенце положила на колени.

– Все? – спросила она, когда Влад охрип.

– Все, – сказал он безнадежно, потому что воображаемая черта, оказывается, никуда не делась.

Мама помолчала. Подперла щеку кулаком; неожиданно улыбнулась:

– Когда мне было одиннадцать лет, я целый месяц была убеждена, что у меня какая-то страшная неизлечимая болезнь. Этап, который проходят в определенном возрасте все девочки, оказался для меня жутким потрясением… в то время как надо было просто открыть рот и признаться матери. Только и всего.

– Ну у тебя и параллели, – Влад невольно улыбнулся в ответ.

– А что ты думаешь? – невозмутимо продолжала мама. – Ты нафантазировал себе Бог весть что… Ну почему ты не рассказал раньше?! Если это все, что тебя беспокоит… Ребята проведывают тебя, когда ты болеешь. И что? Ну, любят тебя в классе. Ну, пользуешься авторитетом. Это ужасно, правда?

– А Иза?

Мама вздохнула:

– В моем классе одна девочка едва не покончила с собой из-за несчастной любви. Из петли вынули. Теперь – примерная жена и мать, у нее трое, младший – твой ровесник… Да влюбилась в тебя эта Иза, а у тебя, как и всех пацанов в этом возрасте, просто глаз нет… простых вещей не видите…

– А лагерь?

– А что – лагерь? Вон, в новостях показывали, в одном поселке на свадьбе сорок человек насмерть отравились. Не то грибами, не то пирожными.

– Но в лагере…

– Владка, ну не говори же ты глупостей. Во втором классе ты был в санатории месяц… даже полтора… Твои одноклассники преспокойно пережили это время без тебя. В третьем классе Дима, твой друг, угодил в больницу… Дима – не великого здоровья человек, к сожалению. У него полно хронических болячек… И еще – он очень внушаемый. Помнишь, в четвертом классе его тоже хотели отправить в санаторий – на все лето? И как у него температура поднялась невесть откуда? Отменили поездку – температура упала. Назначили поездку снова – опять поднялась…

– Может, он термометр натирал, – предположил Влад. Мама покачала головой:

– Да нет… «Натертый» термометр – детская легенда. Кто хоть одного ребенка вырастил, тот рукой меряет температуру с точностью до двух десятых… – она посмотрела на свою ладонь. – А что я тогда, летом, свалилась… так ведь нервничала, Влад. Сын сбежал невесть куда – все-таки волновалась… немножко. Да?

– Мама, – сказал Влад шепотом. – Ну прости пожалуйста.

– Да я же не упрекаю, – удивилась мама. – Я наоборот… У меня, можно сказать, гора с плеч…

Они включили телевизор, бок о бок уселись на диване – и до полуночи смотрели какой-то глупый фильм, то и дело обмениваясь едкими к нему комментариями.

* * *

– А я в командировку еду, – радостно сообщила мама дней через десять. – Ты хотел самостоятельности – и флаг тебе в руки. Дерзай. Только дом не спалите с командой своей.

– Ты же всегда отказывалась от командировок, – пробормотал застигнутый врасплох Влад.

– Всю жизнь отказывалась… а теперь съезжу. На недельку.

– Так долго?!

Мама развела руками:

– На меньший срок нет смысла ехать, ты уж извини… Тренируйся жить самостоятельно. Тебе уже скоро шестнадцать…

Влад открыл было рот – и так и закрыл, вхолостую. Испугался невесть чего. То ли маминой насмешки…

То ли побоялся спугнуть спокойную мамину уверенность в том, что все будет хорошо.

Она, эта уверенность, много раз выручала его в жизни. В детстве ему казалось, что такое вот мамино спокойствие – как протянутая в будущее рука, выстраивающая там желанные события и разрушающая беды.

И, в который раз доверившись маминой внутренней силе, Влад промолчал.

* * *

На третий день рано утром Влад подскочил в постели от телефонного звонка. Телефон орал не умолкая – звонили по межгороду.

– Да?!

– Ответьте Маковке, – равнодушно предложила телефонистка.

– Какой… алло?

Треск в трубке.

– Владка, – сказала мама, голос ее доносился будто из-под толстого одеяла. – Что с тобой?

– Со мной? Все в порядке, все нормально… А ты откуда? Из этой… из Маковки?

– Я еду домой, – сказала мама. – Буду после обеда.

– Со мной все в порядке…

– Да, да. До встречи…

Короткие гудки; через минуту после того, как Влад положил трубку, телефон затрезвонил снова, и телефонистка, равнодушная как робот, поинтересовалась:

– Поговорили?

– Да, – сказал Влад.

Спросонья он всегда соображал туго.

Маковка…

Мама возвращается.

Он едва досидел до конца уроков. Бегом вернулся домой, поставил разогреваться обед; почему-то некая Маковка, упомянутая телефонисткой, не шла у него из головы. Знакомое название? Маковка, Маковка…

Наконец, он полез в книжный шкаф и отыскал там «Атлас автомобильных дорог», в свое время купленный в «Букинисте» как раз за то, что не только большим, но и малым населенным пунктам прилагалось в нем краткое описание.

Маковка. Сто тысяч жителей. Краеведческий музей, стоянка древнего человека, региональный Дом Малютки…

Как раз в этот момент раздался еле слышный скрежет ключа в замке, и одновременно с ним Влад понял, что по всему дому воняет подгоревшим на сковородке пюре.

– Мама!

Она смотрела на него, будто в первый раз видела. Положила руку на плечо; притянула к себе. Обняла:

– Сон мне приснился скверный… Стара я стала для командировок. Невозможно работать, когда постоянно мерещатся какие-то беды. То пожар… то вроде ты под машину попал… Избаловала я тебя, и сама избаловалась. Так и будешь жить, под маминой юбкой…

Она шутила. Она вовсе не казалась больной, она не была даже бледной; осторожно обнимая плечи под влажным плащом, Влад лихорадочно соображал, что теперь говорить и что делать.

– Мама…

– Со мной все в порядке. Я… просто соскучилась. Не тешь свою фантазию, я просто соскучилась по сыну…

Он поставил разогреваться новую порцию пюре. Пюре еще было много – целая кастрюля; предполагалось ведь, что Влад целую неделю пробудет один на хозяйстве…

– Ты была в Маковке?

Он все-таки не удержался. Надо было дать ей поесть, отдохнуть… Семь раз отмерить, и тогда уже спрашивать.

Мама не умела притворяться. Ее реакция сказала Владу больше, чем любые слова.

– Я салат нарежу, – предложил Влад, отводя глаза.

– Нарежь, – тихо согласилась мама. – Да, я была… там такая плохая связь…

Влад мог бы сказать, что командировка у мамы была в совсем другой город. Но он промолчал.

– Я поехала в это Гродново, – бесцветным голосом сказала мама. – Остановилась в гостинице… скверной… зарегистрировалась на этой конференции… прослушала пару докладов… и поняла, что зря приехала. Какие-то второстепенные проблемы, третьестепенные докладчики… А тут еще эти сны. Короче, на другой день я прочитала свой доклад и уехала обратно…

Влад мог бы сказать, что Маковка находится вовсе не на дороге из Гродново, а вовсе даже в противоположной стороне. Но он промолчал.

– И заехала в Маковку, – со вздохом призналась мама.

В Дом Малютки, чуть было не сказал Влад.

Мама подняла на него усталые, будто припорошенные моросью глаза:

– А почему бы мне не заехать в Маковку? У меня там были… оставались хорошие знакомые… те, что помогали мне тебя усыновить…

Но ты с ними пятнадцать лет не виделась, хотел сказать Влад.

– Мы давно не виделись… Кое-кто уже и умер, оказывается…

– Селедку будешь? – спросил Влад. – С маслом?

– Нет, – мама покачала головой. – Я вообще есть не хочу. Сделай мне чаю, пожалуйста…

Влад придавил тяжелым чайником голубой венчик горелки.

Он понимал, что мама недоговаривает. И что он, Влад, никогда не решится спросить напрямую, не будет добиваться ответа.

И знал, что эта недоговоренность навсегда останется между ними. Не даст покоя.

Они долго молчали. «Снаружи» был обыкновенный разговор – Влад рассказывал о событиях в школе, мама жаловалась на сквозняки в поездах, на дороговизну билетов – но «внутри» между ними было молчание из породы гробовых, и оба это понимали, и хотели бы оборвать болтовню – но все никак не решались.

– Я пойду к себе, – сказал наконец Влад. – Уроки…

– Да-да, – сказала мама. – Конечно…

И Влад пошел.

И уже на лестнице его догнало короткое мамино:

– Влад…

Он оглянулся.

– Я искала ту администраторшу, – сказала мама, глядя ему в глаза. – Ту самую, которая уговаривала меня не забирать тебя. Выбрать кого-то другого. Я хотела найти ее… но она умерла.


Глава пятая
Выпускной

* * *

Рассвет лежал над речкой, серенький, неказистый, облачный, совершенно не соответствующий своему великому назначению – отделять детство от юности.

– Утро новой жизни, – ворчливо сказала Марфа Чисторой.

– Уж какое есть, – хмыкнул Влад.

Выпускной бал заканчивался. Они стояли над рекой, на смотровой площадке, и утренний ветер перекатывал у них под ногами обертки от конфет и бумажные стаканчики.

Девчонки кутались в кофты поверх выпускных платьев.

Ребята выглядели, как потасканные конферансье после ночного загула – в мятых костюмах, потных крахмальных рубашках, со съехавшими набок «бабочками».

– Спать охота, – сказала Марфа.

– Всю жизнь продрыхнешь, – весело заметил Димка.

Он был очень весел сегодня. Прямо-таки фонтан энергии, неиссякающий гейзер остроумия, еще немного, и он утвердится в роли души компании – то есть захватит место, два последних года успешно занимаемое Владом…

– Ты вроде бы даже рад, – сказал Влад, когда они нестройной толпой возвращались к автобусу.

Димка оглянулся через плечо:

– Нет, я не рад. Но когда человек принимает решение… Ему гораздо легче.

Влад устыдился.

В автобус садиться не спешили. Надували воздушные шарики, истерически смеялись всякий раз, когда они лопались; расписывались друг у друга на манжетах. Девчонки перекладывали из руки в руку увядшие за ночь цветы. Кое-кто дремал на задних сидениях; водитель начинал раздражаться.

– Пойдем пешком, – предложил Влад.

Они потихоньку выбрались из толпы и, сбивая росу с сизой парковой травы, потрусили прочь.

Было уже совсем светло. Просыпались птицы.

– Я не радуюсь, – повторил Димка.

Он был очень импозантен в бордовом замшевом пиджаке с тоненьким, как удавка, темным галстуком на шее. Влад подумал, что Димка выглядит старше своих лет. И что он, Влад, рядом с Димкой – мальчишка.

– Всему свое время, – продолжал Димка. – Нам есть что вспомнить… и мы будем вспоминать. С удовольствием. Потом.

– А может быть, обойдется? – безнадежно спросил Влад.

Димка покачал головой:

– Нет… рано или поздно… это должно было случиться. Только не рассказывай мне, что больной зуб надо вырывать потихоньку, постепенно, медленно…

– Я для тебя – больной зуб?!

Димка остановился. Влад по инерции пробежал еще два шага – и остановился тоже.

– Ты для меня друг, – тихо сказал Димка. – И всегда им останешься. Сомневаешься?

Влад мотнул головой, и они пошли дальше.

Город был пуст и влажен. Даже дворники еще не проснулись – только выпускники, ошалевшие от свалившейся на них свободы, шатались парами-тройками, возвращались домой после бурно проведенной ночи.

Влад и Димка шагали молча, потому что все, что можно было сказать, было многократно переговорено вчера, позавчера, неделю назад.

«Поклянись мне, что ты не скажешь ни мне, ни моим родителям, никому из класса не скажешь, куда ты уехал».

Их обогнал автобус. Одноклассники азартно махали руками, плющили носы о стекло, однако водитель не остановился.

«Поклянись, что никто в городе не будет знать, куда ты уехал. – А мама? Вдруг она кому-то скажет? – Сделай так, чтобы не сказала. Придумай, как».

Они шли знакомыми улицами. Кое-где уже посвистывали метлы. Над мусорными баками маячили серые тени утренних котов.

«Но мы ведь потом увидимся? Когда-нибудь? – Конечно. Когда-нибудь».

В подворотне напротив распивали что-то из лимонадных бутылок. Шесть утра…

«Ребят, наверное, тоже шарахнет. Как тогда в лагере… Поэтому уезжай в июле, чтобы мы успели оклематься до августа, до вступительных. – Я тебе позвоню… – Не звони. Напиши открытку. И, Влад, если ты вернешься… если ты… тогда ты мне – не друг. Понимаешь?»

Они распрощались, как обычно, на автобусной остановке. В этой ритуальности было что-то нарочитое; Влад шел домой, и ему казалось, что он улетает в космос. Надолго, навсегда. Много раз исхоженная улица показалась ему трапом звездолета; горечь потери боролась с предчувствием неизвестно чего, но хорошего и обязательно нового.

Теперь все будет по-другому. Он не повторит прежних ошибок, все сделает набело, он будет принимать решения и исполнять их, как подобает мужчине. Димка еще услышит о Владе Палие…

На асфальте под мусорным баком валялась пластмассовая детская машинка с одним колесом. Длинная капроновая веревка подрагивала на ветру; не задумываясь, Влад наклонился, ухватил веревочку за твердый узелок на конце и потащил машинку за собой.

Машинка катилась, вернее, ползла на брюхе. Нарисованный на кабине водитель улыбался как ни в чем не бывало.

…Все они еще услышат. К тому времени они давно будут свободны – от необходимости видеть Влада, говорить с ним… Они увидят его по телевизору, но не ощутят ничего, кроме гордости за него – и, конечно, зависти. Тогда, может быть, он вернется. Они с Димкой встретятся… Димка никогда не завидовал ему… и покажется, будто они расстались вчера. Им будет о чем поговорить…

Влад споткнулся. А что, если выступать по телевизору ежедневно? Как ведущий новостей, например? Постоянные телезрители привыкнут к нему? Вот интересно, возможно ли такое?

Он машинально поправил съехавшую на бок бабочку. Выпрямил спину. Гордо поднял подбородок; толстый дворник удивленно вытаращился на юного аристократа в костюме-тройке, с мечтательной улыбкой тянущего за собой детскую машинку об одном колесе.

Он добьется… он может добиться в жизни чего угодно. Мама хочет, чтобы он был врачом… Ему самому иногда этого хочется… Но главного решения он еще не принял. Он выберет сам – не позволит ни обстоятельствам, ни минутной слабости, ни даже маме выбирать за себя. Надо только выстроить свою жизнь так, чтобы умение Влада привязывать к себе людей играло ему на пользу, а не во вред. А если он сумеет это сделать – ого-го! Весь мир будет волочиться за ним, как эта вот машинка на веревочке. Только не надо спешить, надо выбрать, чего же, собственно, больше хочется – быть знаменитым телеведущим? Киноактером? Или даже президентом?

«Понимаешь, Димка, мне позарез надо куда-то поступить, не в этом году, так в следующем. Иначе меня заберут в армию… Представляешь, что будет, если я окажусь в армии?!» – «Да уж…» – «И ведь мама… Я должен найти такое место, чтобы от нее неподалеку…» – «Не говори мне ничего!» – «Я и не говорю… Просто мне все равно придется вернуться домой, может быть, ненадолго…» – «Только не раньше осени. Когда все закончится. Когда многих наших в городе уже не будет… А меня не будет точно, Владка».

Влад остановился перед дверью своего дома. Поднял глаза к занавешенным окнам – так когда-то смотрела Иза…

«Обещай, Влад, что ты смотаешься на все лето, и ни одна живая душа в городе не сможет тебя отыскать. Мы заключили с тобой договор, в котором ты представляешь себя, а я – всех тех, кто к тебе привязан. Самое лучшее, что ты можешь для нас сделать – это свалить из города, и – с концами… Поклянись».

«Обещаю».

* * *

Поезд тронулся. Лента перрона поползла назад; Димка, стоявший у лотка с мороженым и смотревший в сторону, повернул голову и встретился с Владом глазами.

Небрежно поднял руку, помахал – как будто прощаясь по дороге из школы.

Перрон закончился. Влад вернулся в купе. Вытащил из сумки учебник по химии; разговорчивая соседка уже пытала маму о том, куда они едут (в Старгород), и куда поступает Влад (в медицинский), и есть ли у них знакомства в приемной комиссии (к сожалению, нет), и занимался ли Влад с репетитором (что вы, он и так хорошо учится), и есть ли где остановиться (да, у родственников-знакомых), и что-то еще, сдобренное личными соседкиными воспоминаниями…

У окна сидела девчонка, ровесница Влада. Смутно знакомая. Может быть, он видел ее на танцах, или в парке, или еще где-то.

Девчонка молча смотрела в окно. Дорожная болтовня двух женщин текла мимо, никак ее на затрагивая; когда Влад уселся напротив, девчонка мельком взглянула на обложку учебника. И снова отвернулась.

Усилием воли Влад заставил себя понять, о чем идет речь в книге. Перечитал главу в третий раз, в четвертый; на пятый раз соседкин голос отдалился и исчез, как будто между Владом и этой тетенькой в розовом летнем платье образовалась звуконепроницаемая стена. Влад читал, не поднимая глаз; девчонка напротив превратилась в деталь интерьера – наравне со шторками на окне, вешалками для одежды и чемоданом на багажной полке.

Потом текст уплыл в сторону, на его месте оказался узкий асфальтовый перрон, ларек с мороженым и Димка, небрежно машущий вслед.

Димка был демонстративно равнодушен. Уже начал отвыкать, подумал Влад с обидой. Ну ладно, не обнялись перед дорогой, Влад сам так захотел, чтобы не обнимались… Но хоть лицо-то не делать таким постным лучший друг мог бы?! Нет, Владу и так сойдет… у него же голова не болит в разлуке… температура не поднимается…

Но это ведь не значит, что совсем ничего не болит? Они – те, кого он оставляет – трудное время проведут вместе. А он, Влад… что же, он теперь обречен на одиночество? Всю жизнь?!

Он закусил губу, прогоняя внутренний скулеж. Ничего ему не сделается… там увидим… главное испытание предстоит все-таки не ему, а…

Впереди июль и август. Все решится в июле, но Влад не сможет помочь ни Димке, ни другим одноклассникам. Вот помешать… Для того чтобы помешать, достаточно просто найтись. Жить они будут у родственников тети Веры, маминой старой приятельницы, а муж этой тети Веры знаком с матерью Ждана… И Ждан, если захочет – а он захочет! – узнать, куда уехал Влад, хоть завтра сумеет получить «засекреченную» информацию… Какие-такие секреты в маленьком городе?!

Умиротворяюще постукивали колеса. Болтливая соседка пожелала переодеться в спортивный костюм; Влад покорно вышел в коридор, встал у окна, держась за поручень. Вечерело: чтобы увидеть в окне хоть что-нибудь кроме своего мрачного отражения, надо было прислониться к стеклу лбом и носом.

За спиной присвистнула, открываясь, дверь купе. Серьезная девчонка прошествовала в конец коридора – и через две минуты обратно; остановилась у соседнего окна, прижалась к нему лицом.

– Поступать? – спросил Влад.

Девчонка отрывисто кивнула.

– В педагогический?

Она взглянула на него с царственным презрением:

– В театральный.

– А это где? – спросил Влад после паузы.

– В столице, разумеется, – отозвалась она недоуменно. – Или ты про другое спрашиваешь?

Она совсем не походила на девицу, собирающуюся быть артисткой. Во всяком случае Влад воображал таких девиц совсем по-другому.

– А что туда сдают? – спросил он просто так, чтобы скрасить неловкую паузу.

– Мастерство, – сказала девчонка, будто облизывая сладкий леденец. – Прозу, басню, этюд, стихотворение, монолог, танец, песню…

– Много, – сказал Влад. – А химию не сдают?

Она не удержалась и прыснула.

– А биологию?

– Биология должна быть в человеке, – сказала она наставительно, и Влад понял, что она повторяет чужую фразу. – Актерская биология…

– У тебя есть?

Она смерила его таким взглядом, каким обычно обмениваются девчонки перед девчоночьей дракой:

– Есть. А тебе что?

Мимо по коридору прошел мужчина в мятом спортивном костюме, такой толстый, что и Влада, и его собеседницу едва не вдавило в стенку.

– Как тебя зовут? – спросил Влад несколько запоздало.

– Агния, – она подняла подбородок. – Как тебя зовут, я знаю… – И добавила, оглянувшись на прикрытую дверь: – И принесло же эту трепливую тетку в наше купе!

И оба потихоньку рассмеялись.

* * *

Простота экзаменов в театральный поразила Влада. Как ни убеждала его Агния, что выучить текст – не главное, убедить все-таки не смогла. Если человек сдает химию – всем ясно, что именно он сдает. Если человек читает перед комиссией стихотворение… ну как его оценить, если он прочитает громко, с выражением и ни разу не собьется?!

И еще – Влад никогда не был в столице.

И еще – экзамены в театральный приходятся на июль, а в медицинский – на август.

– Мама, – сказал Влад утром, когда до станции Старгород оставалось двадцать минут езды. – Я кое-что хочу тебе сказать…

Мама выслушала все его резоны молча. Поезд замедлил ход, справа и слева потянулись серые старгородские многоэтажки.

– Ты не хочешь, чтобы они узнали, где ты, – сказала мама, когда Влад совсем уж отчаялся услышать ее ответ.

– Я хочу посмотреть столицу… – смятенно залопотал он. – До экзаменов в Старгороде еще есть время…

– Но я же должна как-то предупредить… что мы не приедем сейчас…

Влад сперва не поверил. Обнял маму, ткнулся носом в душистое мягкое ухо:

– Так ты согласна?!

– Ты не понял, Владка. Я все равно позвоню тети-Вериным родственникам, объясню, где мы и что с нами, и почему не приехали…

– Да, но в столице нас не найдут! Даже если через полицию станут искать!

Болтливая соседка, как раз выходившая из купе, слышала последнюю фразу. Неизвестно, о чем она подумала, но наблюдать за ней было забавно.

– Ты действительно во все это веришь, – задумчиво сказала мама.

Поезд подходил уже к станции.

* * *

Здание института походило на дом с привидениями – высокие сырые своды, гулкие полутемные пространства, галерея портретов вдоль стен. Рамы оказались гипсовыми, с наполовину облетевшей позолотой; изображенные на портретах люди смотрели мимо Влада, и на каждом лице лежало осознание великой славы, как будто даже сквозь слой многолетней пыли до нарисованных ушей доносилось эхо аплодисментов. Где не было портретов – имелись барельефы, провожающие абитуриента свирепыми белыми глазами; Влад не то чтобы робел – терялся поначалу. Ему никак не верилось, что происходящий тут цирк кем-то воспринимается серьезно.

Институт пребывал в кольце странной, экзотичного нрава молодежи. От девиц темно было в глазах – блондинки, брюнетки, толстые и тонкие, красивые и откровенно уродливые, и в придачу к ним целый выводок «серых мышей», которые тоже хотели стать артистками; парней собралось меньше, но все они говорили так громко и обладали голосами столь гулкими, что – затыкай уши. Разбившись по углам, абитуриенты разговаривали неестественными голосами, взвизгивали, хохотали, надсадно рыдали, бормотали, падали, лаяли, рычали, пели под расстроенную гитару – в общем, проделывали все для того, чтобы удивленный Влад счел их сумасшедшими.

Однажды в полутемном коридоре на него натолкнулась бледная девчонка с заведенными под лоб глазами. Губы ее непрестанно шевелились; Влад испугался.

– Королевская кровь – не такая, чтобы ей поливать огороды, – внятно произнесла девчонка. Посмотрела на Влада в упор; нахмурилась:

– Кто ты таков, чтоб дерзостно… нарушить мой покой?

Влад начал понемногу пятиться. По счастью, девчонка уже забыла про него – брела дальше, взмахивая рукой, повторяя с истерическим смешком:

– Ах, кто таков он… Обезглавить! Обезглавить! Обезглавить!

Не может быть, чтобы ее не приняли, с суеверным ужасом подумал Влад.

Агния сразу влилась в общее безумие, и даже организовала «этюд» – то есть немую сценку – под названием «Вокзал»; она и Влада звала с собой, но тот отказался. Ему было неловко участвовать в такой чепухе. Сказано – на первом экзамене надо прочитать стихотворение и басню; в школе он учился хорошо, кое-что из курса литературы да помнит…

Дожидаясь своей очереди, слушая выкрики и завывания, доносящиеся из-за высокой крашеной двери, Влад решил про себя, что если ему сразу же поставят двойку – он скорее обрадуется, нежели огорчится. Все-таки он дал маху, приехав вслед за Агнией в театральный. Лучше бы химию учил на пляже…

Его вызвали.

В большой пустынной аудитории имелся стол, за которым восседали, подобно средневековой инквизиции, усталые мужчины и женщины – многие из них уже прожили полвека, а то и больше. Владу стало жаль пожилых людей: в аудитории духота, череде абитуриентов не видно конца, а они сидят и сидят, слушают и слушают все эти выкрики и стоны, в то время как на дворе лето, отличная погода, самое время везти внуков на дачу…

– Что вы нам почитаете? – спросила полная, как луна, экзаменаторша.

– Что-нибудь короткое, чтобы не очень вас утомить, – от чистого сердца сказал Влад.

Экзаменаторы переглянулись.

* * *

Девчонок должны были прослушивать позже; Агния, вся в красных пятнах, бродила по коридору, бормоча, воздевая руки и то и дело натыкаясь на других абитуриенток, таких же бормочущих и погруженных в себя.

Владу захотелось подойти к ней. Просто сказать, что комиссия вовсе не страшная – обыкновенные усталые дядьки и тетки, и даже доброжелательные – вон как ласково с Владом разговаривали… Он уже сделал шаг – но идти дальше помешала ему неосознанная, наполовину утопленная в подсознании мысль.

Они ехали в одном купе, стояли рядом у окна, теперь они общаются каждый день, разговаривают. Очень скоро им суждено расстаться (Влад, в отличие от прочей абитуры, прекрасно понимает, что дорога его лежит в Старгород, на вступительные в мединститут). А кто знает, как отольется Агнии еще один разговор с Владом… Сколько их должно быть, этих разговоров, чтобы Агния своей шкурой расплатилась за случайное знакомство? Даже если это будет легкое недомогание… Во время экзаменов – очень некстати…

И, подумав так, Влад не подошел к Агнии. По неудобной скользкой лестнице спустился в облицованный мрамором подвал, выпил газированной воды из старого автомата, гудящего как трактор. Все-таки плохо, если ему поставят двойку сразу же. Придется забирать документы и ехать в Старгород. С другой стороны, если поставят тройку – придется придумывать этот дурацкий «этюд»… «Вообрази, что ты открываешь банку кильки в томате, а там – живая змея…»

Он не выдержал и улыбнулся.

В любом случае можно и задержаться на недельку. Просто погулять… А то он и столицы-то не видел. Пока нашли институт, пока нашли комнату, чтобы поселиться… Комната тесная, на кухне вечно сидит старушка-хозяйка. Но кто сказал, что у тети-Вериных родственников будет уютнее…

– Эй, иди, там ваши оценки вынесли, – сказал ему долговязый парень-первокурсник.

И Влад пошел.

В экзаменационном листке, украшенном очень неудачной Владовой фотографией (выпученные глаза, нос картошкой, волосы торчком) красовалась кособокая пятерка. У прочих ребят, сдававших с ним «в серии», были тройки, и только у одного – четыре.

…Запустили девчонок. Влад остался поболеть за Агнию – за чужими спинами; девчонки выходили из аудитории красные, бледные, гордые, растерянные, испуганные…

Потом вынесли оценки. Влад видел, как Агния первой схватила свой листок…

И как ее перекосило, как задрожали губы.

Влад рванул к ней, маневрируя между потными абитуриентками; двойки не было. Но Агния получила «три», а это означало – почти конец.

* * *

Каждое утро, просыпаясь, он первым делом думал о Димке.

Жалко родителей.

Димка в больнице – или уже нет?

Димка в реанимации – или все-таки обошлось?

Он тосковал по Ждану, по Марфе, по Антону, даже по самым неприятным своим одноклассникам неожиданно остро тосковал. Он вспоминал, как в восьмом классе они чуть было не поехали на экскурсию в столицу, но что-то в последний момент сорвалось; вот было бы здорово, если бы они вместе гуляли по этим улицам!

Абитуриенты театрального казались ему чужими и глупыми. Вот если бы ребята были здесь…

Он тосковал – и немного стыдился собственной сентиментальности. Таскал в сумке выпускную фотографию – не официальную, а любительскую, сделанную чьим-то папой. Очень удачный снимок: они всей оравой спускаются со школьного крыльца, ночь теплая, выпускной вечер в разгаре…

Иногда в нем поднимались смутная злость, обида и раздражение. По какому праву он лишен возможности видеться с друзьями? Кто сказал, что он должен исчезнуть из их жизни навсегда?

В тот день, когда они вместе с Димкой шли рассветными улицами – все было понятно. Печалило, но не вызывало сомнений; теперь Влад не был уверен, что поступает правильно.

Почему? По какому закону? По чьему произволу? А вот он хочет вернуться домой и увидеть Димку… А почему нет?

Мама видела, что с ним творится неладное, но не пыталась ни о чем спрашивать. То звала на прогулку, то подсовывала учебник химии…

Каждое утро, просыпаясь, Влад думал о тех, кого оставил, наверное, навсегда.

* * *

– Ты не разговариваешь со мной, потому что у тебя «пять», а у меня тройка?

– С чего ты взяла, что я с тобой не разговариваю?

– Почему ты отворачиваешься, когда меня видишь? Кто ты вообще такой? Где бы ты был, если бы не встретил меня в поезде?.. А, может, ты вообще все разыграл? И с самого начала готовился, ехал поступать…

– Я в медицинский пойду!

– Ага… Давай, ври. Еще учебник с собой притащил… Может, у тебя там детектив в обложке от «Химии»…

– Ты соображаешь, что говоришь? Я еще монолог на второй тур… я еще не выучил!

– Ага, ага… Далеко пойдешь. Только ко мне больше не подходи, понял? Обманщик, трепач…

– Это я-то?!

– Все, пока. Считай, что мы незнакомы…

* * *

Агнию окончательно срезали на третьем туре. Она уехала не прощаясь.

Ему ставили пятерки – одну за другой.

– По-моему, они меня с кем-то путают, – всякий раз говорил он маме.

После трех туров оказалось, что надо сдавать еще историю и писать сочинение; Влад думал, что провалится хотя бы на истории – но ошибся. Из трех вопросов он приблизительно знал лишь один, однако на деле хватило и половины. Выслушав несколько сбивчивых фраз, экзаменатор кивнул и поставил «четыре».

И тогда только, стоя посреди летней загазованной улицы, Влад впервые ощутил, что неотвратимо поступает. Что двери в институт, такие узкие для многих, не просто распахнулись перед ним – они его втягивают насильно, как пылесос бумажку.

* * *

Был конец июля. На другой день после экзамена по истории Влад проснулся – и первым дело подумал, что там, в оставленном городе, наконец-то все уже решилось.

Скорее всего, Димка уже выписался из больницы, а это значит – все. Нити порваны, мосты сожжены, Влад больше никогда не увидит своего самого лучшего, самого правильного друга.

А что такое звонок по телефону? Просто один звонок?

Переговорный пункт был совсем рядом. Два квартала по улице вниз.

Влад постоял перед вращающимися стеклянными дверями. Вошел; в помещении было прохладно, в деревянных кабинках топтались люди, их приглушенные голоса сплетались в общий негромкий гомон. У кассы стояла очередь человек в пять-шесть; Влад пристроился к ее хвосту.

Собственно, что мешает ему позвонить… нет, не Димке, а Димкиным родителям? Услышать от них, что сын уже здоров? Или хотя бы выздоравливает?

Обещал ли он Димке, что не будет звонить его родителям? Влад никак не мог вспомнить. Кажется, про родителей в их договоре ничего не было.

«Мы заключили с тобой договор, в котором ты представляешь себя, а я – всех тех, кто к тебе привязан…»

Пару лет назад, когда Влад убежал из лагеря, ребята хворали самое большее дней десять… А с момента отъезда прошло уже три недели.

Значит, они уже здоровы. Свободны – от Влада. Ну хоть раз, может быть, вспомнили?

Ему вдруг стало так обидно, что на глаза навернулись слезы. Им хорошо, они свободны и все вместе. А он – будто меченый какой-то, прокаженный, что ему, всю жизнь теперь бежать от людей?! Никого не полюби, ни с кем не подружись…

«И, Влад, если ты вернешься… тогда ты мне – не друг. Понимаешь?»

Димка только о себе думает. А как он, Влад, будет теперь без него всю оставшуюся жизнь – он задумался?!

– Молодой человек, заснули? Разговор заказывать будете?

– А… – Влад разглядывал немолодое лицо за толстой переборкой из оргстекла. – Я… нет. Извините.

* * *

На последнем экзамене уцелевшие абитуриенты – а их было очень немного, в несколько раз меньше, чем перед началом испытаний – загнаны были в просторную аудиторию, где на черной доске, точно такой же, как у Влада в школе, написаны были предлагаемые темы.

Влад смотрел, как они читают свою судьбу. Как мучительно щурятся девчонки, прежде скрывавшие от экзаменаторов свою близорукость. Как бледнеют ребята. Как они сидят, смирные, притихшие, и еще раз перечитывают меловые надписи на черной доске, и с ужасом глядят на листы линованной бумаги у себя на столах – каждый листочек, подобно приговору, запятнан зловещей лиловой печатью.

– Все смотрят на доску, а ты – по сторонам? – негромко спросила преподавательница неизвестно каких наук, приставленная наблюдать за сочиняющими.

– По сторонам интереснее, – честно признался Влад.

Преподавательница покачала головой и пробормотала под нос таинственную фразу:

– Актерская природа…

Абитуриенты определились. Кто-то раздумывал, грызя пластмассовый кончик ручки. Кто-то уже строчил на листке с печатью. Одна девчонка заранее плакала; надзирающая преподавательница отвлеклась от Владовой природы и пошла ее утешать. Тогда Влад решил наконец посмотреть на доску.

Две темы были стандартные, по литературе за десятый и девятый класс. Третья, хоть и свободная, но тоже стандартная до невозможности: «Кем быть? Каким быть?»

Влад усмехнулся. На листке, предназначенном для черновика, нарисовал точку и надписал название родного города. В другом углу листа нарисовал точку побольше и написал: «Столица»; провел от руки прямую линию. Написал красиво, как на уроке черчения: «1000 км».

Сможет ли мама бросить работу? И переехать в другой город?

Это означает – продать квартиру? Это означает – вообще все потерять? Ради того, чтобы Влад овладевал сомнительной профессией ради какой-то там славы в будущем?

На проведенном отрезке, ближе к родному городу, Влад нарисовал Старгород с его мединститутом и тети-Вериными родственниками.

…А химию он совсем забросил. И биологию… и физику… Как он будет поступать?! Это не стишки читать и не танцевать под баян, как медведь на детском празднике… А вдруг он не поступит?!

А не поступит – и не беда. Армия потерпит еще годик… Главное – пережить это лето. Июль уже пережили кое-как…

Через пару дней начнутся экзамены и у Димки, и у Ждана, и у Марфы; Влад вздохнул. Притянул к себе листок, предназначенный для чистовика; взялся писать сразу начисто, слова приходили сами, Влад счастливо усмехался; надзирающая преподавательница бросала не него удивленные взгляды – вероятно, среди бледных абитуриентских лиц блаженная физиономия Влада бросалась в глаза, как помидор на льду.

«Кем я хочу быть? – вопрошал бумагу Влад. – Петухом на большом птичьем дворе. Чтобы вокруг было много белых, пушистых, безответных кур. И чтобы из соседнего двора иногда прилетал соседский петух, мы бы с ним дружили и дрались. Я хотел бы сидеть на заборе – над всеми… всеми любимый и никому ничем не обязанный. Так и прожить всю жизнь – никуда не ездить, ничему не учиться, топтать кур и не бояться кухаркиного ножа. Вот кем я хочу быть… а каким быть – свободным. Я хочу быть свободным, и чтобы те, кого я люблю, были свободны от меня…»

Влад спохватился. Перечитал написанное, хотел зачеркнуть – но вспомнил, что в чистовике исправления не разрешаются. Махнул рукой – какая разница… Это его сочинение – прощание с театральным институтом, который хотел его в себя поступить, но который получит шиш с маслом, а не Влада. Лучше бы Агнию приняли…

«А вообще-то я пошутил, – дописал он. – Я не хочу быть актером. Я поступал в ваш институт просто так, ради интереса. Спасибо за внимание».

Он поставил точку, поднялся и, оставив «сочинение» на экзаменаторском столе, пошел к выходу.

– Погоди! – нервно сказала надзирающая преподавательница. Встала в дверях, почти перегородив дорогу:

– Погоди… Трудные темы? Ты не дописал? Ты чего-то не понял? Не надо нервничать. Я могу принести новый листок, и ты заново напишешь, время еще есть…

– Спасибо, – сказал Влад с сожалением. – Я полностью раскрыл тему… больше мне сказать нечего.

И, выйдя на улицу, вдруг подумал: а почему незнакомая тетушка так о нем печется? Он же впервые в жизни ее видит…

* * *

– Тебя зачислили, – сказала мама.

С утра они были в музее изобразительного искусства. Потом замечательно погуляли по зеленым склонам городского парка, а вечером – в двадцать два десять – у них поезд на Старгород. Влад уже взял билеты.

Сорок минут назад мама вышла как бы за хлебом – но оказалось, что списки поступивших уже вывесили.

– Тебя зачислили, – повторила мама со священным ужасом. – Молодец, Владка…

Он задвинул наполовину упакованный чемодан под хлипкую раскладушку, служившую ему спальным местом вот уже почти месяц.

– Ты не ошиблась? – спросил безнадежно.

Мама замахала руками, как ветряная мельница в бурю.

Билеты в Старгород лежали в заднем кармане брюк. Экзамены в мединститут начинаются послезавтра…

– Такой сумасшедший конкурс, – тихо сказала мама. – Я не верила ни минуты… Ты что же, не рад?

– Рад, – сказал Влад и сел на раскладушку. Не стоило этого делать; алюминиевые трубочки, запросто выдерживающие абитуриента, под студентом подвернулись и сложились сами собой; если бы не чемодан – Влад отшиб бы себе мягкое место.

Может быть, он успел привязать к себе приемную комиссию?

Невозможно. Они и видели-то его всего четыре раза… На расстоянии, в течение пяти-шести минут… Нет, не может быть, нереально.

Что же он, получается… талантлив?

* * *

– Одаренные люди часто не вписываются в общепринятые рамки, – самодовольно сказал профессор. – Вы – безусловно одаренный человек, Палий… Однако, чтобы достичь чего-то в нашем ремесле, необходим труд, труд и еще раз труд.

Профессор был высок, красив и элегантен до последней детали. Даже платок, которым он протирал очки, был элегантен каждой каемочкой. В кабинете стоял элегантный запах одеколона пополам с застоявшимся табачным духом.

Влад был польщен.

Умом он понимал, что следует извиниться, забрать документы и бежать сломя голову – однако лесть расслабляла, подобно теплой ванне. Влад плыл и купался в осознании собственной исключительности; оказывается, он талантлив. Его дерзость милостиво сочли за проявление яркой индивидуальности.

Это Судьба, думал Влад, глядя, как затейливо шевелятся седые усы профессора, когда тот разговаривает. Судьба подсунула ему в купе абитуриентку Агнию, судьба привела его в столицу и чуть не насильно впихнула в будущую профессию. Вот захоти он поступить в театральный – сроду не поступил бы. Нет в эти двери надо входить, играя, не боясь провала, вообще ничего не боясь, веря в себя…

Веря в себя. Это Влад подумал? Или это слова профессора?

Мама ждала его в вестибюле. Увидев ее лицо, Влад похолодел:

– Что случилось?

– Плохо себя чувствую, – тихо сказала мама. – Эти перепады давления… Не волнуйся, Владка. Мне просто надо отдохнуть.

Влад подставил ей локоть; они вышли в жару, пыльную предгрозовую сушь большого города, и мама, схватив воздух ртом, сильнее налегла на его руку:

– Душно…

– Ничего не случилось? – спросил он тревожно.

Шаря, как слепая, мама вытащила из сумки валидол, бросила таблетку под язык.

– Ты не волнуйся, – сказал Влад. – Теперь все будет хорошо.

– Да, да… Вот скамейка, давай присядем.

Они сели в жидкой тени прокопченного выхлопными газами куста. Мама молчала; с востока наползала, чуть не путаясь в высоких проводах, приземистая черная туча.

* * *

«…Седьмого, восьмого и девятого июля с диагнозом «интоксикация неизвестного происхождения» госпитализированы двадцать семь человек. Всего за врачебной помощью обратились шестьдесят три человека, из них сорок девять – выпускники школы номер сто тридцать три.

К двадцать шестому августа выписаны на амбулаторное лечение двадцать шесть человек. Пострадавший Дмитрий Шило, семнадцати лет, скончался в больнице от острой почечной недостаточности.

По факту массового отравления неизвестным веществом возбуждено уголовное дело».

Газета летела, раскинув примятые серые крылья. Безголовая птица.

Тень ее ползла по асфальту – черный четырехугольник.

Газета летела, уносимая пыльным ветром, но Владу казалось, что у нее есть собственная злобная воля.

Что «Последние известия» слетаются к нему, как вороны.

И это только кажется, что газетам нечем выклевывать глаза.


Часть вторая


Глава шестая
Анжела

* * *

Поездка сквозь снег похожа на полет сквозь звезды. Подсвеченные фарами снежинки летели навстречу, бились о стекло и уносились назад, а на их место прилетали новые. Темное утро представлялось космосом; время было раннее, тучи обложные, рассвет не торопился.

Иногда – очень редко – попадались встречные машины, нагло слепили фарами и убирались вслед за улетавшими снежинками, назад, в прошлое. Спать не хотелось; началось «сегодня», очень важный и напряженный день, не то что апатичное «вчера»…

Дальний свет фар пробивал пространство далеко вперед; полосатые столбы и редкие дорожные знаки вспыхивали бело-голубым отраженным огнем. Светало; на сереющем небе обозначились верхушки сосен, обозначился снег на растопыренных ветках, обозначилось наконец утро; впереди на дороге обозначилась человеческая фигурка возле приткнувшейся к обочине машины.

Влад притормозил.

На дороге стояла, подняв руку, женщина в длинной рыжей шубе. Больше вокруг никого не было – нетронутые сугробы и красный автомобиль, тремя колесами провалившийся в заснеженную рытвину.

Чтобы так въехать, нужно долго тренироваться, подумал Влад.

– П-простите, – сказала женщина.

Ресницы у нее смерзлись вместе с нанесенной на них тушью. Скулы были очень красные, губы запеклись на ветру; то, что Влад поначалу принял за покрытую снегом шапку, оказалось копной каштановых волос, правда, тоже заснеженных.

– Не могли б-бы… помочь, – сказала женщина, стуча зубами. – Я застряла…

– Добрый день, – приветливо поздоровался Влад.

– …на буксир! – взмолилась женщина. – З-замерзну… М-мобилка не берет… Д-д-д…

Проваливаясь в снег выше колена, Влад обошел вокруг красной машины. Выбрался на дорогу, потопал ногами, пытаясь вытряхнуть холодное и мокрое из высоких ботинок:

– Садитесь за руль и выверните до отказа влево…

Открыл свой багажник, вытащил трос; дама уже сидела за рулем, в своей необъятной шубе похожая на медведя-технократа.

Влад зацепил пострадавшую машину, выехал на более-менее твердое пространство и потихоньку дал газ. Трос натянулся, салон наполнился вонючим выхлопом, колеса вращались вхолостую, в зеркальце заднего обзора Влад видел, как дергается в рытвине красный автомобиль – точно мышка, чей хвост надежно припечатан кошечьей лапой.

Н-да.

Не выключая мотор, Влад выбрался из машины. Дама в шубе смотрела на него с отчаянием.

– Машина ваша? – спросил Влад.

– Прокатная, – сказала женщина безнадежно.

– Давайте так. Я довезу вас до автостанции, и вы оттуда вернетесь с трактором.

– Простите, – сказала женщина. – Нельз-зя ли погреться у вас в салоне? А то моя п-печка…

…От шубы пахло мокрым зверем, но не противно, а скорее трогательно. Снег на спутанных волосах таял, сбегая ручейками даме за шиворот; дама вздрагивала и поводила мохнатыми плечами.

– Я не вз-зяла такси. Сдуру… Решила прокатиться своим ходом, люблю, понимаете, когда с-сама за рулем…

– Зачем вы съехали к обочине? – кротко поинтересовался Влад.

Дама вздохнула:

– Понадобилось. Остановиться. На минуточку.

Снег валил все бодрее. Влад с беспокойством подумал, как бы самому не увязнуть в сугробе.

– Откройте, пожалуйста, бардачок, вот прямо перед вами…

Рука у женщины была очень тонкая, почти детская, и очень красная от холода. Ногти длинные, красивые, под светлым перламутровым лаком.

– Теперь достаньте вон тот атлас. Давайте сюда…

Дама придвинулась, чтобы тоже видеть карту. Автоматический счетчик во Владовой душе предупреждающе пискнул: близко…

– До автостанции доедем минут за сорок, – сказал Влад.

– Я вообще-то в санаторий ехала, – сообщила дама. Губы ее согрелись, ресницы оттаяли, и она больше не заикалась. – Три Ручья, может, вы знаете.

Владу не понравился такой поворот разговора.

– На автостанции обязательно есть тягач, вернетесь за машиной, – продолжал он как ни в чем не бывало.

Дама пренебрежительно махнула рукой:

– Да ну, позвоню в этот автосервис, скажу, чтобы сами свою рухлядь забирали… А с меня хватит, накаталась.

– А как же вы попадете в Три Ручья? – вкрадчиво поинтересовался Влад.

Дама удивилась:

– А разве вы не?..

Влад едва удержался, чтобы не поморщиться:

– А с чего вы взяли, что я еду в Три Ручья?

– Да ведь по этой дороге либо в поселок, либо в санаторий, – пояснила дама, ведя пальцем по карте. – На крестьянина вы не больно-то похожи…

Влад усмехнулся:

– А если я в гости? К бабушке в деревню?

Дама погрустнела. Втянула голову в шубу:

– Ну, если вы мне откажете в просьбе подвезти… Я, конечно, ни слова не скажу, подожду еще, может, повезет, – и она открыла дверцу, собираясь вылезать.

– Погодите, – раздраженно сказал Влад.

До Трех Ручьев было еще два часа езды.

* * *

Ее звали Анжелой – и это было все, что он позволил ей сообщить. Два часа в салоне машины, бок о бок; Влад сразу же предупредил, что не может отвлекаться за рулем, и включил погромче радио, чтобы затруднить любые разговоры.

Спутница оказалась на редкость понятливой и покладистой. Влад напрасно думал, что обладательницы длинных рыжих шуб и красных прокатных машин болтливы и бестактны; Анжела как притихла сразу, так и молчала до самых Трех Ручьев, и даже когда справа от дороги показались массивные чугунные ворота, она не вскрикнула от радости и не указала Владу, куда и как следует поворачивать, так что он, задумавшись, едва не пропустил въезд и потом пришлось даже пятиться назад.

В холле санатория было людно, на стоянке – машинно, так что Влад сразу же потерял из виду Анжелу и едва нашел место, чтобы приткнуть автомобиль. Открытие конгресса состоялось вчера, но забронированный номер смирно дожидался опоздавшего гостя. Девушка, регистрировавшая участников, исподтишка бросала на Влада изучающие взгляды – как будто ей сказали, что у Влада на заду хвост, и теперь она пыталась решить для себя, может ли это быть правдой.

Он прошел в номер, оставил чемодан в прихожей, оставил одежду на диване и с урчанием влез под душ. Картина дороги, летящего снега, ползущего навстречу леса потихоньку отпускала, таяла, позволяя задуматься о других, менее монотонных вещах; от девушки-регистраторши Влад знал, что оба интересующих его господина приехали еще вчера. «Сейчас они, вероятно, на семинаре…»

По циферблату водонепроницаемых часов бежали теплые капли. Половина одиннадцатого; к завтраку Влад опоздал, обед нескоро, оба издателя здесь, и торопиться некуда. Сейчас он переоденется, спустится вниз, выпьет кофе, что-нибудь съест…

Влад любил гостиницы, дома отдыха, все эти временные приюты, толпы временных людей, временное радушие, чемодан в прихожей, завтрак в людном кафе. В потоке гостиничной жизни ему было легко и комфортно; необязательные встречи естественным образом перетекали в расставание, и среди случайных знакомцев Влад не успевал даже прослыть нелюдимом. Если бы позволяли деньги – он всю жизнь бы прожил в гостиницах, посетил бы их все, во всем мире, каждую…

«Приключения Гран-Грэма, незаконнорожденного тролля. Книга третья – «Секрет старого паруса».

Влад усмехнулся, растираясь мохнатым и рыжим, как шуба случайной спутницы, полотенцем. В позапрошлом году он купил на распродаже тряпичную игрушку – клыкастое печальное чучело неопределенной породы. И некоторое время он всюду таскал уродца за собой – пока ему не пришло в голову, что на распродаже ему подвернулся герой подросткового сериала, что он такой печальный потому, что незаконнорожденный, а клыкастый и зеленый потому, что тролль…

Он придумал ему имя и написал первый роман, который прошел хорошо, но в общем никак. Тем не менее Влад уже не мог остановиться и написал еще одну книгу; после ее выхода в свет – в маломощном провинциальном издательстве – случилось примерно то же, что бывает в пруду, если швырнуть туда… нет, не камень, а пачку дрожжей.

Влад усмехнулся еще раз. Третья книга про Гран-Грэма была написана больше, чем наполовину; впереди маячило еще минимум шесть или семь историй. Если, конечно, клыкастый любимец публики не надоест до той поры своему собственному создателю.

…Когда он застегивал манжеты рубашки, зазвонил телефон на низкой гостиничной тумбе. Не успев даже удивиться, Влад поднял трубку:

– Да?

– Господин Палий? – осведомился доброжелательный мужской голос. – С приездом… Вас беспокоит Валентин Ногай, издательство «Колокольчик».

* * *

– Про вас говорят, что вы не существуете, – сказал Ногай.

Он оказался очень высоким человеком средних лет. Приземистое мягкое кресло доставляло ему неудобства – во всяком случае, со стороны издатель похож был на кузнечика, неудачно упакованного в спичечную коробку.

– Про вас говорят, будто вы, ха-ха, чей-то псевдоним… Гадают только, чей… Вы специально напустили на себя таинственность?

– Я не особо коммуникабелен, – соврал Влад. – Предпочитаю переписку.

Ногай понимающе кивнул:

– А теперь вы изменили вашим привычкам, приехали на конгресс собственной персоной… Разумеется, судьба Гран-Грэма небезразлична всем нам. Что ж, давайте поговорим о конкретных условиях, которые «Колокольчик» может вам предложить…

И следующие десять минут Ногай действительно говорил, а Влад слушал. Честно говоря, он рассчитывал на меньшее; пришлось совершить над собой усилие, стереть с лица глуповатую улыбку и подавить позыв немедленно согласиться на сотрудничество с «Колокольчиком».

Как говорят в таких случаях на базаре? «Спасибо, нам очень нравится, но мы посмотрим еще. Мы ведь только что пришли…»

– Спасибо, – сказал он вслух. – Все это очень заманчиво. Вероятно, у меня есть время, чтобы подумать?

Ногай радостно согласился, даже подчеркнул два раза, что Владу обязательно нужно подумать, все взвесить… С явным облегчением вылез из неудобного кресла, протянул руку…

Отклонить рукопожатие оказалось невозможным. Это выглядело бы, как вызов; весь подобравшись, Влад пожал сухую ладонь долговязого издателя. Счетчик внутри его звонко щелкнул: контакт… контакт…

(На самом деле одно рукопожатие ничего не решало. Соломинка на спине свободного пока еще, ничем не нагруженного верблюда. Но внутренний счетчик не понимал доводов разума: Влад давно уже не протягивал руку первым. Возможно, за это – и еще за кое-какие странности – новые знакомые обычно относились к нему с подозрением).

Ногай ушел. Все еще чувствуя ладонью чужое прикосновение, Влад подошел к стойке бара. Попросил чаю с лимоном, уселся за дальний столик, как бы один – но среди людей. Вот сейчас он допьет чай, поднимется к себе, вытащит из чемодана своего клыкастого товарища – и от души поцелует его в печальную морду. Гран-Грэм, незаконнорожденный тролль, как же нам с тобой повезло…

– Вы не будете против?..

В отсутствие рыжей шубы Влад не сразу узнал Анжелу. Она уже сидела за его столиком, и гнать ее было поздно.

– Добрый день, – сказал он. Щедрое предложение «Колокольчика» сделало его покладистым; он подумал, что разыгрывать буку не имеет смысла. Завтра-послезавтра все равно уезжать… Пусть будет Анжела. Так даже веселее.

– Что же вы не сказали, кто вы, – сказала она с каким-то даже священным удивлением в голосе.

– А кто я?

– Влад Палий, – сказала Анжела. Он не выдержал и усмехнулся:

– У вас маленькие дети? Читатели моих книжек?

– У меня нет детей, – сказала она печально. – Но я все-таки иногда бываю в книжных магазинах, и… собственно, каждый второй мальчишка спрашивает «про Гран-Грэма».

– Вы преувеличиваете, – сказал польщенный Влад.

– Возможно, – неожиданно легко согласилась Анжела. – Может быть, не каждый второй, а каждый четвертый.

Официантка поставила перед ней чашку кофе с молоком.

– Мы пропустили завтрак, – сказала Анжела, надрывая пакетик с сахаром. – Кстати, я хочу попросить прощения, что так нагло навязалась вам на дороге. Вы, как я заметила, не особенно любите попутчиков… но так уж вышло.

– Дозвонились в автосервис? – спросил он, чтобы скрыть некоторую неловкость.

Анжела кивнула:

– Они здорово ругались… – она на минуту задумалась. – …Но это еще как посмотреть. Возможно, это они должны мне платить – за моральный ущерб… А вы действительно раньше сочиняли сказки?

– Я и теперь их сочиняю, – сказал Влад. – Я живу за счет маленьких детишек и их родителей, которые читают чаду книжку перед сном.

– Вы не похожи на сказочника, – сказал Анжела.

– Я похож на автора кровавых детективов, – отозвался Влад.

– Нет, – Анжела помешивала свой кофе так энергично, что чашка на некоторое время превратилась в фарфоровый колокольчик. – У вас вполне подходящая внешность… для сказочника, но у вас неподходящее выражение лица. Слишком… собранное, что ли. Как будто вы постоянно считаете в уме.

Влад отхлебнул от своей чашки. Теплый ломтик лимона по-телячьи ткнулся в губу.

– А почему мы говорим обо мне? – спросил он после паузы.

– Мы говорили о сказках, – сказала Анжела. – Когда я заведу ребенка… а я обязательно его заведу… кстати, а у вас, наверное, есть дети? Обычно сказочники так и начинают…

– У меня нет детей, – сказал Влад и поднялся. – Извините, вынужден вас оставить. График, график…

– Удачи, – серьезно пожелала Анжела.

* * *

«Здравствуй, дружище. Можешь меня поздравить – мы с Грэмом дожили до успеха, кажется… Но об этом чуть позже.

Такой снежной зимы не припомню за все четырнадцать лет, что мы с тобой не виделись. Сегодня опять снег с самого утра. Три Ручья – великолепное место, вот только неудобно до него добираться, я ехал часа три, правда, ехал медленно, потому что снег. Здесь есть озеро; говорят, тут очень хорошо летом, особенно с детьми, так что ты имей это в виду.

Прочитал твой последний обзор в «Новостях и фактах»… Вот черт, ничего не понял. Стал я ленив, аполитичен, даже последних известий не смотрю. Хотя текст твой, как обычно, блистателен, а виноват во всем премьер или виноват парламент – я не знаю, и мнения у меня своего нет, и спорить я не стал бы.

А вот статья твоя по энциклопедиям, та, что в «Книжнике» – тут я твой читатель. Безоговорочно. Жду продолжения.

На карманном издании Гран-Грэма издатель собирается прилепить мое фото. Нет, смотреть на мое изображение на бумаге – совершенно безопасно, веришь ли, я в свое время это специально проверял. Тем не менее у меня такое чувство, что мы с тобой немножко увидимся…

Нет, можешь не покупать книжку. Я ведь знаю, что у мальчишек есть предыдущее издание. Просто посмотри, если увидишь на раскладке.

Дружище, как я хотел бы заехать к вам хоть на день. Я, может быть, заеду, только тебе заранее ничего не скажу… и посмотрю издали. Так. Просто.

Я сижу сейчас в своем номере, смотрю в окно. Снег не перестает. Лет пятнадцать назад снегопад мешал мне бросить очередное письмо в твой почтовый ящик. Я боялся, что ты увидишь на снегу следы… а я хотел, чтобы не было не только отпечатков ботинок на белом – вообще никаких отпечатков. Я боялся, что ты догадаешься, кто такой этот «Апрель»…

Спасибо, что ты разрешила мне верить в тебя. Сижу в номере… скоро банкет, толпа… как обычно… но я не буду одинок, потому что со мной ты – и еще Грэм, ну, его мы в расчет брать не будем, он всего лишь тролль.

Целуй мальчишек.

Апрель».
* * *

В банкетном зале стоял тот самопроизвольный звон, который наступает, если в большом, ярко освещенном помещении собрать сотню уверенных в себе людей, предоставить в их распоряжение стол, спиртное и тему для разговора, а потом дать возможность полтора часа повариться в этом котле. Голоса и смех, бокалы и обнаженные зубы, одинокая маслина на тарелке, тосты и здравицы, новые знакомства – Владу казалось, что он стоит рядом с позолоченной каруселью, только вместо лошадок навстречу плывут один за другим очень важные, известные в книжном мире люди, и с каждым надо обменяться любезностью, а лучше двумя, а еще лучше – выпить…

На завтра назначено было подписание договора – не с «Колокольчиком», нет. С крупнейшим литературным агентством, которое, в свою очередь, уже фактически продало «Грэма» издательскому монстру под названием «Детский мир». К завершающей стадии подошли переговоры об экранизации двух первых книг. Предстоял выпуск подарочного издания, карманного издания, комикса, игрушки-сувенира «Гран-Грэм» и серии раскрасок для самых маленьких.

А дойду ли я до номера, совершенно трезво подумал Влад. Надо же, голова вроде ясная, а вот с координацией движений – хоть караул кричи. Впервые в жизни…

Его обволакивали. Его беспрерывно касались. Он был чрезвычайно притягателен для них для всех – он был живым воплощением успеха; наверное, они неосознанно хотели забрать частицу удачи – себе. Как забирают частицу запаха.

Внутренний счетчик зашкалил и сбился. И заглох, парализованный волнением и алкоголем; все эти контакты не имели значения, потому что завтра… если, конечно, он будет в состоянии сесть за руль… в крайнем случае послезавтра… А кроме того, их слишком много. Пусть себе хлопают по плечу, пожимают руку, даже пьяные поцелуи он согласен терпеть (разумеется, в малых дозах).

Его роль на сегодняшнем банкете сыграна. Он со всеми перезнакомился, все воочию убедились, какой славный парень этот Палий, о котором ходили слухи, что он не существует. Теперь самое время потихоньку выйти вон, подняться в номер…

Его опять с кем-то знакомили. Влад удивленно нахмурился: лицо женщины показалось ему знакомым…

А, да ведь это Анжела.

– Как вы…

– Меня пригласили, – она заметила, что он испытывает явное затруднение с длинными фразами, и ответила раньше, чем он задал вопрос. – Этот милый господин, который сейчас отошел за новой порцией коньяка… запамятовала, как его зовут.

– Не важно, – сказал Влад.

– Многие люди мечтают всю жизнь, – сказала Анжела без малейшего перехода. – О настоящем успехе. А вам, кажется, повезло…

– Кажется, – согласился Влад. И добавил, помолчав: – Снег все еще идет?

* * *

Снег шел. Дорожка перед главным корпусом, днем расчищенная, теперь снова была завалена по щиколотку. Фонари горели будто через силу – к каждому пятнышку света слетелась белая пушистая мелочь, как будто мошкара вьется вокруг огня, не решаясь облепить его окончательно.

Влад глубоко дышал. Смотрел на хлопья – и на тени хлопьев, синеватые тени на снегу, падавшие снизу вверх.

– Так лучше? – спросила Анжела.

Он понял, что она держит его под руку.

– Очень хорошо, – сказал Влад. – Замечательно.

– Там впереди есть бювет, – сказала Анжела. – Такая штука, где пьют минеральную воду.

– Из какого животного из…готовлена ваша шуба? – спросил Влад, любезно поддерживая светскую беседу.

– Вероятно, из крашеной козы, – сказала Анжела.

– А я думал, это лиса, – признался Влад несколько разочаровано. – Ан…жела. Вы чем занимаетесь?

– Помогаю вам справиться со свалившейся славой, – сказала она серьезно.

Влад рассмеялся:

– Это не слава… Это алкогольное опьянение. Я вообще-то не пью… И я завтра уезжаю. Ну, послезавтра.

– Давайте не сворачивать с дороги, – сказала Анжела обеспокоенно. – Наберем снегу в ботинки… Простудимся…

– Вам идет эта шуба, – заметил Влад. – Но мне жалко лису.

– Козу…

– Козу не жалко…

– Влад. Не сворачивайте с дороги. Там глубокий снег…

Он оступился и едва не рухнул в сугроб. Анжела ухватила его за руку; ему было приятно ее прикосновение. А внутренний счетчик молчал, зашкаливший, сбитый с толку.

– Ан…жела… Вы никогда не чувствовали себя немножко троллем? Немножко чудищем, немножко монстром?

– Бог с вами, Влад… Да стойте же ровно, в следующий раз я вас не удержу…

– Бросьте, я не упаду. Анжела, я причинил страдания живому существу. Гран-Грэму. Зачем я придумал его таким несчастным? Что, мне трудно было написать, что у него с рождения были приличные папа, мама, общественное уважение…

– Читатель же должен сочувствовать, – возмутилась Анжела. – Что, если бы у Золушки с самого первого дня были папа, мама, всеобщая любовь?

– Мне нравится ход вашей мысли, – пробормотал Влад. – Вот я, например… тоже история Золушки. Я… если бы вы знали, кто я такой.

– Вы великий писатель?

– Нет, какой там великий… Я… тролль, Анжела. Я подкидыш… Может, я вообще марсианин…

– Да ну, – сказала Анжела.

– Вполне может быть, – Влад обнял подвернувшийся древесный ствол, ласково похлопал ладонью по очень холодной коре. – Вы мне не верите. Вам кажется, что я примитивно морочу вам голову. Вот сейчас вы меня пожалеете…

Анжела улыбнулась:

– Нет. Вас почему-то не хочется жалеть.

– Я вам неприятен?

– Нет. Вы не похожи на жертву.

– Конечно. Какая я жертва? Я победитель…

Он оттолкнулся от ствола и, проваливаясь чуть не по колено, подошел к женщине. Положил руки ей на плечи – пальцы тут же утонули в рыжем меху.

– Лиса, – сказал Влад. – Я поймал лису… Прощайте.

И нашел ее губы.


Глава седьмая
Анна

* * *

Влад открыл глаза и увидел Гран-Грэма. Незаконорожденный тролль сидел на крышке компьютера, его белые тряпичные клыки торчали неуверенно и как-то жалко. Влад протянул к нему дрожащую руку – но понял, что тролль находится в нескольких метрах, на другом конце комнаты, а кажущаяся его доступность – результат изменившегося Владова мировосприятия.

Все вокруг казалось отражением на поверхности радужного, светлого, но очень уж зыбкого пузыря. Комната… зеленоватые обои… зеркало… занавески…

Он перевел взгляд. Для верности еще и потрогал рукой пустое пространство рядом с собой: смятая простыня…

Царапнуло под сердцем кошачьей лапой. Царапнуло еще раз. Отпустило.

Он не знал, кто такая Анжела, откуда она взялась, замужем ли… Собственно, ему и не нужно было это знать. Анжела умна и тактична. Скорее всего, они больше никогда не увидятся.

Радости не было. Грусти тоже. Пустота – как и полагается. Он давно не маленький мальчик, он знает, что за такие вот эйфорические всплески надлежит расплачиваться ощущением полнейшего вакуума под сердцем.

Он и расплатится. Не в первый раз.

Влад с трудом поднялся. Добрел до тролля, указательным пальцем погладил зеленую макушку. Постоял, ощущая босыми ступнями жесткий ворс гостиничного ковролина, ощущая дрожащими ноздрями стылый запах вчерашнего сигаретного дыма, до поры до времени не борясь с пустотой, давая ей растворить себя, почти полностью съесть.

Ничего, ничего…

Не было приобретения, не будет и потери. Сегодняшний день предстоит проглотить, как лекарство. А завтра – завтра все будет по-другому; слава Богу, у Влада есть опыт. Он умеет забывать женщин, которых, кажется, даже любил в какой-то момент…

Струя воды из крана уперлась ему в затылок, будто пистолетный ствол. Влад смотрел вниз, на белую эмаль маленькой ванной, на растекающиеся по ней холодные весенние ручьи.

* * *

В ресторане ему померещилась Анна.

Женщина сидела за дальним столиком, Влад видел ее спину, ее ухо, кусочек ее щеки. И Влад узнал ее – сразу же; первым побуждением было бежать отсюда без оглядки, но он все-таки остался сидеть, тупо разглядывая принесенное официантом меню.

Ее спутником был молодой мужчина в немодном, не очень аккуратном костюме. Мужчина громко смеялся; Анна улыбалась и что-то говорила, потом повернула голову, и Влад увидел ее профиль.

Или все-таки?!

Отложив меню, он встал и двинулся через весь зал – по ковровой дорожке, мимо жующих, болтающих, вздыхающих, глотающих алкоголь. Не доходя трех метров, замедлил шаг. Мужчина в немодном костюме вопросительно уставился на него; проследив за взглядом спутника, женщина обернулась.

– Извините, – сказал Влад и вернулся на свое место.

Она была все-таки очень похожа на Анну. Издали.

Хотя Анне сейчас должно быть тридцать шесть, а этой женщине едва ли исполнилось тридцать. Вот беда – Влад понятия не имеет, как выглядит сейчас Анна. Димка остался в его памяти семнадцатилетним… Анна – двадцатидвухлетней. Но Анна, в отличие от Димки, жива…

Он съел куриное жаркое, не почувствовав вкуса. Поднялся и пошел собирать вещи.

* * *

Очень коротко стриженые черные волосы, высокие скулы, цыплячьи плечи под тонким свитером. Такой Влад впервые увидел Анну; ей было девятнадцать, она остановилась посреди большой полукруглой аудитории, оглядела деревянные ряды, ярусами поднимающиеся под самый потолок, оглядела пустую пока что кафедру, оглядела студентов, явившихся раньше и уже выбравших себе места, вежливо кивнула, здороваясь одновременно со всеми – и обернулась к дверям, и позвала кого-то, оставшегося в коридоре: «Да, это здесь! Заходи!»

Тогда Влад впервые услышал ее голос.

Она дождалась приятельницу – и села с ней у окна, в первом ряду.

С тех пор это было постоянное ее место; юноше, угнездившемуся в дальнем углу аудитории, на самом последнем и самом высоком ряду, была видна черная макушка, розовое ухо и кусочек щеки.

Юношу очень скоро сочли наполовину сумасшедшим. Он никогда ни с кем не здоровался, никому не смотрел в глаза и уж подавно ни с кем не разговаривал. Часто пропускал занятия, иногда пропадал на целую неделю; сидел всегда в дальнем углу, прикрыв лицо ладонью, на перерывах грыз яблоко или бутерброд (в студенческой столовой его ни разу не видели!). Уходил позже всех – дожидался, пока аудитория опустеет, и тогда только слезал со своей верхотуры, спускался, будто гриф, обнаруживший падаль.

Конечно, его не любили и побаивались. До самой сессии не знали, как его зовут, и в разговорах – вполголоса – звали «дуркой»; сессию он сдал кое-как, но все-таки сдал, к немалому удивлению некоторых однокурсников.

(Это был четвертый по счету университет, в котором он учился. Ни в одном учебном заведении он не задерживался дольше, чем на год-полтора; название будущей его специальности звучало расплывчато-гуманитарно. Статус студента избавлял его от армейской службы, да ему и нравилось учиться; он был бы, наверное, отличником, если бы не вечный страх задеть кого-нибудь невидимыми щупальцами уз. Он страшился и прятался. Он жил неудобной жизнью ночной бабочки, извлеченной под полуденное солнце).

Анна, на дух не переносившая ни намека на конфликт, держалась от странного юноши так далеко, как только позволяла огромная аудитория; итак, Влад сидел в последнем ряду у стены, Анна – в первом ряду у окна. Их разделяли столы и стулья, склоненные головы, скрипы и перешептывания; длинный взгляд прошивал аудиторию из угла в угол, по диагонали, взгляд сквозь пальцы, никому не заметный, напряженный, как тетива.

Кажется, когда-то она занималась танцами. А может быть и нет. Владу нравилось смотреть, как она идет от двери к своему месту. В каждом ее движении сочетались подростковая небрежность – и балетная отточенность. Она была хозяйкой своего тела, и в этом спокойном властвовании Владу виделось что-то от небольшого грациозного зверька. Он не однажды наблюдал, как она прыгает на подножку трамвая – будто белка. Или протискивается сквозь толпу в салоне – как ящерица. Но это было потом, спустя несколько месяцев, когда он повадился ходить за ней, на расстоянии провожать ее домой почти каждый вечер… А поначалу он просто смотрел, как она шагает, как поворачивает голову.

Когда она склонялась над тетрадкой, Влад видел только затылок и ухо. Зато когда она поднимала взгляд на преподавателя – открывался профиль, Влад видел его когда-то в детстве, на старинной монете, которая потом потерялась…

* * *

Заяц метнулся через дорогу. Натуральный заяц; Влад ударил по тормозам, машину повело на скользкой дороге, в последний момент Влад сумел выровняться, не развернуться поперек шоссе, не опрокинуться, не покатиться…

Машина стояла у обочины, зайца, понятно, след простыл, зато яркая картина катастрофы из Владова воображения исчезать не собиралась: бензиновый костер… копоть на белом снегу…

Не могло такого быть, угрюмо подумал Влад. Фантазии.

* * *

Ему нравилось воображать, как он подходит к Анне, останавливается перед ней, смотрит ей в глаза… Говорит что-нибудь незначительное. О погоде. О расписании на будущую неделю. О книгах.

Он даже этого не мог себе позволить! Даже подойти и остановиться рядом; он сидел, как сыч, на своей верхотуре, и оттуда наблюдал, как она разговаривает с преподавателем – и как в глазах ее собеседника, моложавого подтянутого франта, тают будто два кусочка сливочного масла.

Франт преподавал философию, его лекции были дважды в неделю, на безымянном пальце его правой руки имелось толстое обручальное кольцо, тем не менее он всегда выделял взглядом хорошеньких студенток, а ведь Анна была не просто хорошенькая. Она была… нет, не самая красивая на курсе. Были девушки куда более броские; Анна, к тому же, почти не пользовалась косметикой… Анна была – профиль на монете, серебро среди меди и нержавейки, она выделялась бы и среди золота, ленивого, пошлого, желтого. Она смеялась негромко, но Влад всегда слышал ее смех даже сквозь утробный хохот однокурсниц. На лекциях она редко задавала вопросы, но если спрашивала – то будто дротиком в «десятку». Преподаватели, как правило, в ответ поспешно кивали: «Да, хорошо, что вы спросили, я как раз хотел сказать…»

У нее был цепкий, ясный взгляд. Влад мечтал, чтобы она хоть однажды посмотрела на него. Вот так, с огоньком на дне пристальных глаз.

Однажды вечером она сидела в читальном зале до самого закрытия библиотеки. И Влад сидел – совсем рядом, но невидимый Анне за стеллажом с какими-то журналами. Без пяти восемь библиотекарша пошла по рядам, выпроваживая студентов домой; Анна отстала от группки девчонок, брела в гардероб, опустив голову, в руке у нее был шарф, конец его волочился по полу, а Влад шел сзади, в двадцати шагах. Вот пришли в гардероб – на каждом пустом крючке имелся жестяной номерок, и все они звенели, стоило лишь прикоснуться к вешалке; Анна натянула пальто – Влад не стал помогать ей, он ждал у порога, пока она оденется и выйдет…

И тут у нее из кармана вывалился металлический жетончик на метро. Вывалился и покатился по полу, по темному вощеному паркету, по бетонной плитке, прямо к Владовым ногам. Ударился о его правый ботинок – и, потрепыхавшись еще немного, улегся на бок.

Влад машинально наклонился и поднял жетон.

Однокурсники давно привыкли не замечать его – как будто он был такой вот вешалкой со звенящим номерком; Анна и смотрела так, будто в первый раз видела этого небольшого веснушчатого парня с потертой сумкой через плечо.

Но она смотрела. Прямо на него. И в черных цепких глазах было приветливое удивление.

Влад шагнул вперед и положил жетон на стойку гардероба.

– Спасибо, – сказала Анна.

– Пожалуйста, – сказал он, повернулся и вышел.

…Она шла по темной улице, а он шагал сзади, не выпуская ее из виду. Она села в трамвай – и он ухитрился влезть в него так, чтобы она не заметила. Она вышла – и за ней Влад; она вошла в парадное, и он вошел следом – неслышно. На третьем этаже открылась дверь, женский голос спросил, почему так поздно, дверь закрылась…

На другое утро Влад купил на почте десять конвертов без марки и тонкую школьную тетрадь. Спустя два дня, снова проводив Анну до самого дома, оставил конверт в почтовом ящике квартиры номер восемь.

«Привет.

Ты занималась хореографией? Ты танцовщица, да?

Учти – философ таращится на тебя, как на шоколадный торт, а ты ничего не видишь. Тебе и не надо видеть. Пусть себе таращится.

Знай, пожалуйста. Если тебе что-то понадобиться – рядом всегда есть человек, который сможет помочь и защитить.

Всегда.

Ну что – мне удалось тебя заинтриговать?

Апрель».

Утром она внимательно вглядывалась в лица однокурсников. Щеки ее казались более розовыми, чем обычно; проклятый философ нюхом учуял ее романтическое настроение, попросил остаться после пары и долго что-то втолковывал, нежно водя пальцем по строчкам Анниного реферата…

«…Эта скотина обязательно будет приставать к тебе перед экзаменом. Если только он начнет паскудно намекать – приколи на свитер любую брошку, или даже просто булавку…

Апрель».
* * *

Он отпер ворота большим нержавеющим ключом. Загнал в гараж машину – колеса то и дело пробуксовывали в снегу; почтовый ящик был переполнен, из щели для писем и газет розовым языком торчала какая-то рекламная открытка. Порог, ровно припорошенный снегом, походил на стол под крахмальной скатертью; рифленые ботинки Влада припечатали это великолепие, возвестив тем самым любопытному почтальону, что «этот ненормальный» наконец-то вернулся домой.

Почтальон когда-то даже сообщил в полицию. Он уверен был, что Влад – темная личность, что честные граждане так себя не ведут. Влад подарил участковому книжку своих сказок «Для самых маленьких», и этим инцидент исчерпался, но почтальон с тех пор невзлюбил его еще сильнее и распускал по округе самые гадкие и вздорные слухи. Правда, Влада это вовсе не касалось, знакомых и соседей у него в округе не было, он выбрал этот дом именно за его уединенность…

…Как раз накануне консультации по философии Анна пришла в аудиторию с железной брошкой на свитере. Она казалась подавленной, от румянца не осталось и следа, кто-то из приятельниц нелестно высказался в адрес дешевого украшения, Анна сделала попытку снять брошку – но в конце концов оставила…

Вечером того же дня Влад пришел к философу домой. Дверь открыла жена – дородная дама в полосатом махровом халате. Влад сунул ей в руки желтую, как цыпленок, розу и с улыбкой попросил позвать господина такого-то.

Из квартиры доносились детские голоса; философ вышел, на лице его имелась удивленная улыбка. Даже дома, застигнутый врасплох, он выглядел франтом: на вельветовой рубашке не было ни морщинки, домашние брюки не пузырились на коленях, лестничную площадку заполнил запах одеколона. Влад на секунду увидел себя со стороны – плохо одетый, плохо выбритый юноша с лихорадочным огоньком в глазах; бирюк, сумасшедший, студент-троечник. Кому поверят, если дело дойдет до разбирательств? Ясно же, кому поверят, а кого отчислят по дисциплинарным соображениям…

Он заговорил, глядя в прищуренные голубые глаза философа; с каждым его словом эти глаза суживались все больше. Наконец, его собеседник сделал попытку уйти, не говоря ни слова; Влад двумя руками ухватился за ворот чистой вельветовой рубашки, рывком притянул лицо философа к своему лицу и сказал, глядя в щелочки-глаза, что вот эту морду, которая перед ним, он превратит в кровавый блин на глазах у всех студентов, прямо в аудитории…

Философ не дослушал, рванулся, с треском обрывая воротник, и крикнул жене, чтобы вызывала полицию. Влад подставил ногу, не давая возможности захлопнуть дверь; из дальней комнаты выглянули две девочки, лет восьми и лет двенадцати, испуганно вцепились друг в друга.

– Оставьте ее в покое, – сказал Влад философу. – Или будет хуже.

В коридоре снова показалась дородная дама в махровом халате. Остановилась, внимательно глядя Владу в лицо; обернулась тяжело дышащему, в рваной рубашке мужу:

– Так вызывать полицию?

В ее угрюмом взгляде и тусклом голосе было нечто, заставившее философа полностью потерять самообладание, удариться в ругань, в крик, в визг; только тогда Влад ушел.

Да, он ушел; на экзамене философ даже не смотрел в его сторону. Влепил тройку; Анна, лучшая студентка и отличница, получила «четыре». Вместо двух кусочков масла в глазах философа плавал теперь лед. Чтобы замести следы, он не поставил в этот раз ни одной «пятерки», чем вызвал всеобщее возмущение и легкую бурю в деканате.

Это четыре, это все-таки не пять, укоризненно сказал во Владовой памяти очень знакомый голос.

Анна чуть не плакала от обиды и несправедливости. Философ подвергся всеобщему молчаливому остракизму; Влад попытался было встретиться с ним еще раз – в подворотне, – но хитрый франт был очень осторожен и не попался.

«…Не бойся. Если тебя обидит кто-то – я увижу, и больше он к тебе не полезет.

И не пытайся меня вычислить. Скорее всего, у тебя ничего не выйдет. Давай играть в эту игру – будто меня нет. Будто я – везде…»

* * *

Он проснулся в семь утра оттого, что снова ощутил себя в поезде. Будто он спит, не раздеваясь, в купе для проводников, а кто-то из пассажиров колотит в дверь и громко жалуется, что в вагоне холодно.

Он целый год проездил проводником на разных направлениях, с разными напарниками, а иногда и вовсе один. Поезд – это всегда люди, и всегда новые, вот только с напарниками иногда возникали проблемы, ведь поезд – это еще и очень тесно…

За этот год его внутренний счетчик откалибровался почти до совершенства. Влад точно ощущал, сколько прикосновений, сколько разговоров за бутылкой водки, сколько часов молчаливого присутствия потребуется для того, чтобы тот или иной человек ощутил дискомфорт, расставшись с ним. И всегда менял напарников раньше, чем те успевали по-настоящему привязаться. Да, его не любили, считали гордецом и предателем, но он ведь и работал всегда на таких непрестижных направлениях и в таких паршивых поездах, куда приличного проводника калачом не заманишь…

В комнате действительно было холодно. Конечно, не как в зимнем вагоне, где кончился уголь, но все-таки Влад замерз.

Включил обогреватель. Натянул свитер поверх халата. Пошел на кухню, сварил себе кофе, пора было бы согреться – но озноб не проходил.

Простуда? Или усталость после поездки, недосып?

Он включил компьютер, посадил Гран-Грэма слева от клавиатуры, просмотрел написанное вчера вечером. «– Ты обманываешь, – сказала Дея. – Я не верю тебе. Разве можно верить троллю? – Но я только наполовину тролль, – честно ответил Гран-Грэм. – Говорят, что мой папаша был человеком. Или даже эльфом. Ты же видишь мои руки, да и пятки у меня вполне человеческие… – Я не вижу твоей души, – сказала Дея. – Пятки и душа – это ведь не совсем одно и то же…»

Влад вздохнул. Переправил «ответил» на «признался», а потом вернул все, как было. В голове тугим комом стояла будто бы вата; вероятно, поездка и все связанные с ней события не пошли на пользу его способности сочинять.

Или он все-таки заболел? Эта мягкая слабость… Желание улечься на кровать и так лежать до вечера, не поднимая головы…

Расплата. Вслед за радостным возбуждением всегда приходит депрессия. Проходили. Переживем.

«…сказала Дея. – Пятки и душа – это ведь не совсем одно и то же…»

В комнате, кажется, нечем было дышать. Влад распахнул форточку – сразу же сделалось холодно; Влад оделся, накинул капюшон, вышел на крыльцо. Если не идет работа – самое время размести снег во дворе.

Солнца не было. Низкое небо, казалось, вот-вот налипнет на уши. Орудуя фанерной лопатой, Влад вспоминал, как Анна пыталась вычислить автора этих самых писем. Как она дежурила на лестнице, желая увидеть «почтальона». Как посматривала на однокурсников, как задавала ничего не значащие на первый взгляд вопросы – и жадно наблюдала за реакцией. Как просила конспекты то у одного, то у другого – чтобы увидеть почерк; однажды она подстерегла Влада на лестнице, и, стоя совсем близко, попросила конспект и у него, причем мотивация ее любопытства выглядела совсем уж нелепо.

Он мог бы показать свою тетрадь. Почерк у него был характерный, вряд ли Анна ухитрилась бы ошибиться.

Он мог просто обнять ее. И сказать: да, угадала. Это я.

Он мог хотя бы таинственно улыбнуться.

Для того, чтобы Анна всегда принадлежала ему, чтобы она была его женой, чтобы никогда не терять ее – достаточно было протянуть руку. Сделать малюсенький шаг.

* * *

Весь день его знобило. Всю ночь он ворочался с бока на бок, слушал, как постукивает снег в окно; в четыре утра встал и включил компьютер.

«…За вами кто-то идет, – сказала коряга с живыми человеческими глазами. – Лучше вам не знать, кто это. Идите вперед, и ни в коем случае не останавливайтесь. Веди их, тролль, я постараюсь задержать того, кто идет за вами, но дерево быстро горит… надолго меня не хватит!»

Влад посмотрел на собственные ладони. Посидел, покачиваясь взад-вперед; рывком выдвинул ящик стола.

Вот они все. Договора, визитки, вот фотографии с конгресса – Влад раздает автографы, Влад среди издателей, Влад на фоне огромного плаката с зеленым Гран-Грэмом. Вот свежая газета с огромной статьей – и опять же с фотографией. Вот они, документальные свидетельства успеха.

Почему же он ощущает себя жалким неудачником?! Почему так остро? Почему хочется сдохнуть, в лучшем случае – немедленно заснуть?

Может быть, из-за Анны. Из-за того, что он, романтичный дурак, не протянул тогда руку и не взял то, что принадлежит ему по праву.

…Развернулся и пошел по лестнице вниз. И не явился в тот день на занятия, бродил по городу, вспоминал Димку, маму…

Не мог себе представить Анну, тянущуюся за ним, как длинный шарф в опущенной руке. Шарфик тянется по полу… Не мог вообразить Анну, со слезами умоляющую о встрече. Влад, я знаю, что ты здесь… Открой! Ну открой! Пожа-алуйста! А-а-а!

Что-то из детства. Из отрочества. Девочка Иза; она выжила, у нее как-то сложилась жизнь… интересно, как?

…И вот он, сам себе господин, преуспевающий писатель, чуть не воет от тоски… Почему? Анну вспомнил? У Анны двое сыновей, одному уже двенадцать, другому – десять…

«Дружище! Со мной что-то творится неладное. На всякий случай – учти, если я приеду к тебе, если попытаюсь с тобой встретиться – не поддавайся! Ты знаешь, к чему это может… Я могу сказать, что одна-две встречи ничего не изменят. Но на трезвую голову – лучше нам не встречаться вовсе, мы ведь и так прожили рядом столько лет… правда, я существовал у тебя за спиной, и мы никогда не разговаривали… но лучше не рисковать…»

Влад разорвал бумажку. Сложил кусочки и снова разорвал. И еще. Стряхнул обрывки в мусорное ведро. Снова сел за компьютер.

«– Я понесу тебя, – сказал Грэм. – Ты ведь помнишь – нам нельзя останавливаться. За нами идут. Нам нельзя даже оглядываться назад…»

За окном просигналила машина. Влад вздрогнул.

Его дом стоял на отшибе; только изредка, заблудившись, здесь появлялись чужие. Если машина – значит, водитель наверняка свернул не там, где надо, и теперь беспокоит порядочных людей, чтобы спросить дорогу. И все это вместо того, чтобы внимательно читать дорожные указатели.

Влад сам поразился своему раздражению. Это была настоящая злость, прямо-таки ненависть к недотепе-автомобилисту; сигнал повторился. Влад встал, зачем-то снял с крюка ружье. Наверное, чтобы напугать горе-водителя своим видом.

– Что надо?

Он вышел на крыльцо, ногой распахнув дверь. Настоящий бирюк, небритый, насупленный, еще и с ружьем.

У ворот стояло такси. Этого еще не…

Дверца раскрылась. Из машины показался сперва сапожок на остром, как пика, и таком же длинном каблуке, потом рыжая шуба, потом женщина целиком.

– Какого черта, – сказал Влад.

И прямо в домашних тапочках двинулся по заснеженной дорожке – к воротам.

– Извините, – сказала Анжела, улыбаясь. – Я прошу прощения.

И виновато развела руками; жест получился таким грациозно-трогательным, что Влад осознал неожиданно для себя – он рад. По-настоящему обрадован.

Хлопнул себя по карманам, вспомнил, что ключи от ворот остались в доме; не сразу сообразил, что ворота открывать не требуется, что такси к нему в гости не напрашивается, а женщина в рыжей шубе вполне протиснется и в калитку.

– Я тут оказалась неподалеку, – объясняла Анжела, пока он вынимал из багажника ее чемодан. – Я… меня обокрали, честно говоря, вытащили почти все деньги… Извините, но у меня здесь нет других знакомых…

Она говорила и говорила, лепила какую-то чушь, Влад прекрасно понимал, что она либо врет, либо путает, либо недоговаривает, но почему-то ее неискренность не смущала его. Ощущение было такое, будто он снял наконец тесные туфли, или сбросил со спины мешок с цементом, короче говоря, то самое чувство, про которое говорят – гора свалилась с плеч. Неужели я скучал по ней, удивленно подумал Влад. Я ведь даже не вспомнил о ней ни разу за эти дни… два? Три? Сколько дней прошло? Пробуждение, смятая постель… Я ведь думал об Анне?!

Он разжег камин. Анжела протягивала руки к огню, хотя ее пальцы и так были теплыми. Влад убедился в этом, мимоходом пожав ее ладонь…

И вот, нарезая ветчину на кухне, разыскивая хлеб и заваривая чай, Влад вспомнил об этом прикосновении – и понял, что внутренний счетчик, всегда учитывавший такие вот пожатия, сбился с толку и молчит.

Влад вернулся в комнату; на Анжелином лице играли отблески огня. Широкие каштановые брови казались медными, глаза – золотыми.

– А как вы… как ты узнала мой адрес?

– В квартирном бюро, – отозвалась она удивленно.

– Одолжить тебе деньги?

Она молчала.

– Ну, я это к тому, что если тебя ограбили, ты ведь хотела одолжить у меня деньги? Так ведь?

Она молчала; теперь ее молчание было тяжелым и плотным, как бетон.

– Не обижайся, – сказал Влад. – Я одолжу тебе денег и вызову такси на вокзал. Прямо сейчас.

* * *

Она сидела перед чашкой остывающего чая, жевала бутерброд с сыром, смотрела мимо; Влад чувствовал себя так, будто только что избил ребенка. Злился на себя – и ничего не мог поделать с раздувшимся, как дрожжевое тесто, чувством вины.

Могла ли Анжела явиться не по своей воле? По воле уз, привязавших ее к Владу? Могла ли она…

Влад едва не подавился ветчиной. Да, в его жизни бывали женщины; кто-то из них сразу понимал, что этой связи, как бабочке, не дожить до следующего вечера, а кое-кто, возможно, питал иллюзии… Но Влад никогда не допускал повторной встречи в женщиной, однажды разделившей с ним постель. Утром – расставание навсегда, это было легко и привычно, иногда это было трудно, иногда приходилось лгать…

И почти всегда удавалось найти слова, способные удержать женщину от попыток новой встречи.

Но Анжела ушла сама, первая! Молчаливо признав правила игры, по которым мимолетная связь не имеет права на продолжение. На что она рассчитывала, выведывая его адрес?

Плохо. Если она узнала его адрес – возможно, и кто-нибудь другой узнает, поклонники, например… И тогда придется ломать с таким трудом налаженную жизнь, переезжать…

Нет, подумал Влад угрюмо. Если уж придется продавать дом – куплю взамен трейлер со всеми удобствами. И окончательно перейду на жизнь на колесах. Ничего не стану бояться, никого не буду дичиться, вежливый, общительный, компанейский… И нигде не останавливаться дольше, чем на три дня.

Он снова покосился на Анжелу. Каштановые пряди поникли, закрывая ее обиженное лицо, почти окунаясь в чай.

Вряд ли узы успели бы завязаться за столь короткое время. Даже учитывая ту сумасшедшую ночь… Даже учитывая, что он ее подвозил, даже учитывая все их случайные встречи, разговоры, прикосновения…

Но если узы все-таки наметились – следует грубо прогнать ее. Чтобы обида пересилила нарождающуюся привязанность.

– Зачем ты приехала, Анжела? – спросил он холодно.

– Затем, – отозвалась она безразлично. – Не имеет значения.

– Больше никогда так не делай. Ладно? Больше не приезжай.

Она подняла на него глаза; он поднялся. Не следует затягивать с расставанием. Больной зуб не удаляют в три приема…

– Такси будет через пять минут. Ты готова?

Анжела неопределенно пожала плечами.

Влад снова некстати вспомнил Изу. Она-то, бедная девочка, успела привязаться к Владу крепко-накрепко. Безо всякой постели – просто так, за разговорами, за шахматами…

Влад оставил свой чай недопитым. Вышел на крыльцо – такси все еще не было; он прошел в кабинет, вытащил из секретера деньги, отсчитал пять крупных бумажек, вернулся в столовую:

– Вот.

– Я не возьму, – сказала она медленно. – Я не нуждаюсь в подачках.

– Потом вышлешь мне по почте.

– Пошел к черту, – сказала Анжела, и он невольно поморщился. Не от слов – от интонации. Да, она воспитывалась не в частной школе для благородных девиц. Тем легче перенесет обидный щелчок по носу…

Ему захотелось сказать ей что-то теплое. Извиниться. Объяснить.

Он сдержался. Отхлебнул от своей чашки. Чай показался очень крепким.

Анжела быстро глянула на него – и снова отвернулась. Выпил чашку до дна, с трудом глотая, не зная, что еще сказать – но в этот момент со двора просигналила машина.

– Ну вот, это такси, – он взял за длинную ручку ее клетчатый чемодан на колесиках. – Идем.

Она шла следом за ним. Они миновали коридор…

Перед самой входной дверью он, в последний раз шагнув, мягко опустился на пол.

* * *

– Что…

– Ты ударился головой, – сказала женщина.

– Что?!

– Ты неудачно поскользнулся, упал, ударился головой… Не волнуйся. Как только ты окончательно придешь в себя, я уйду.

– Что случилось… Черт…

Он лежал на диване, под пледом, во рту было сухо, перед глазами корячились серые червячки, и сколько ни моргай – не исчезали.

– Ты потерял сознание. Поэтому, извини, я не уехала сразу же, а сочла возможным дождаться, пока ты очнешься…

– Сколько… который?!

– Ты сутки пробыл без сознания.

– Сколько?!

– Сутки. Я хотела вызвать «Скорую помощь», но что-то с телефоном…

– Что с телефоном?!

– Нет гудка, – Анжела пожала плечами. – Я хотела сбегать к соседям… Но тут и соседей-то нет. Я… ну, короче, я медсестра по профессии. Знаю, что беспомощного человека нельзя оставлять без присмотра. Он может, например, подавиться собственным языком, или захлебнуться рвотой…

Влад поморщился – подобные предположения были, конечно, маленькой Анжелиной местью. Он поднял руку – комната перед глазами качнулась. Потрогал затылок. Было больно.

– Тебе следует лежать, – сказала Анжела. – У тебя, по-видимому, сотрясение мозга.

– Не помню, чтобы я ударялся обо что-то головой, – сказал Влад.

– Это редко кто помнит. Как падал, помнишь?

Влад сдвинул брови. Падение в его памяти отложилось – даже не падение, а тошнотворное соскальзывание вниз по черной бездонной трубе.

– Дай попить, пожалуйста, – попросил он, передернувшись от этого воспоминания.

Анжела подала ему тяжелую чашку с изображением горнолыжника; Влад пил, ударяясь зубами о фарфоровый край.

– Спасибо…

Он с трудом сел. Откинул плед. Переждал головокружение, спустил ноги на пол.

Ноги были голые. На Владе был трикотажный свитер-водолазка – и трусы. Все.

– Лучше лежи, – заботливо предупредила Анжела.

– Телефон…

– Можешь сам проверить.

И она протянула ему трубку; кнопка «Разговор» провалилась мягко, беззвучно, безжизненно. Динамик оставался мертвым.

Влад положил трубку на табурет рядом с диваном. Облизнул запекшиеся губы. Поднял глаза на Анжелу.

На ней был домашний халат. На ней были тапочки с меховой оторочкой. Волосы гладко зачесаны назад, лицо почти без косметики – вся она была воплощением домашнего, удобного, привычного. Это она-то, экстравагантная хозяйка необъятной рыжей шубы!

– Где ты была… все это время? – спросил он мягко.

– Здесь, – отозвалась она коротко. – Мне показалось, что человеку, который потерял сознание, надо все-таки помочь. Я не права?

– Ты была в этой комнате? – уточнил он.

Она усмехнулась – чуть презрительно, как ему показалось:

– Я медсестра. В прошлом – сиделка. Знаю некоторые особенности человеческого организма, не боюсь никакой работы, в том числе грязной… Да, я была в этой комнате. Когда в этом появлялась необходимость.

Влад закусил губу. Двадцать четыре часа… Если прежде узы только намечались – сейчас они рывком окрепли. Это ведь из ряда вон выходящая ситуация, эмоциональный всплеск, она была рядом, касалась его, меняла ему белье, черт побери…

Черт, черт, тысяча чертей. Она уже ощутила себя мамкой при младенце, она вжилась в эту роль, теперь ей действительно кажется, что она должна быть рядом. Что она нужна ему – и в конце концов дождется благодарности…

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она заботливо.

Влад попытался встать. Потерял равновесие; Анжела поддержала его под локоть. Ему вспомнилось: заснеженный лес… Он, пьяный, счастливый, оступается в сугробе…

– Так что, у меня сотрясение мозга?

– По всей видимости.

– Так что, надо вызывать врача?

– Разумеется.

– И что, телефон не работает?

– Я понимаю, тебе трудно сосредоточиться, – сказала она сочувственно.

– У тебя же мобильник, – сказал Влад медленно.

– Отключился, – Анжела виновато пожала плечами. – Кредит вышел… Я всегда забываю пополнить… Он не работает.

– Мой работает, – сказал Влад. – В кармане куртки.

– Черт, я же не знала! – разволновалась Анжела. – Давай, я врача вызову… Или лучше сам вызовешь… Где, ты говоришь? Где мобильник?

– Отпусти, – он высвободился. – Не надо… Я сам.

И пошел, держась за стены; доковылял до ванной, посмотрел на себя в зеркало… Землистого цвета человек с растрескавшимися, как пустыня, губами. В глазах неохотно рассасывается муть.

Умылся. Глаза в зеркале сделались яснее. Головокружение унялось. На трикотажном свитере – прямо на плече – Влад увидел приставший каштановый волос.

Усевшись на край ванны, стянул свитер через голову. Прислонил к лицу.

Запах. Ее запах, памятный еще по Трем Ручьям.

Свитер насквозь пропитался дорогими женскими духами.

* * *

– Кабель порвался, – сказал монтер.

– А отчего он порвался?

Монтер пожал плечами:

– Бог его знает… Проверьте, теперь работает?

Телефон работал. Влад как раз расплачивался с монтером, когда приехал врач. Незнакомый; прибегая к помощи медиков (не так часто, тьфу-тьфу), Влад никогда не повторялся в выборе доктора.

– Каким местом вы ушиблись? Где гематома?

Влад ощупал голову, но шишки не нашел.

– Понимаете, я не помню, как падал. Здесь была одна женщина, медсестра по профессии…

– Вы не злоупотребляли алкоголем? – мягко поинтересовался врач. – Накануне падения?

– Я пил только чай, – сказал Влад сухо.

Врач осмотрел его. Измерил давление, сосчитал пульс.

– Все-таки вы пили не только чай, – сообщил со вздохом. – Вам следует быть внимательнее к своему здоровью, вы ведь уже далеко не мальчик… Если хотите, мы можем поехать в госпиталь.

Влад отказался.

Когда врач уехал, было уже начало восьмого вечера. Анжела была изгнана раньше, примерно в шесть; весь завтрашний день ею будут двигать злость и обида, но послезавтра она отвлечется от них… а через два дня примчится сюда, в дом на отшибе, неожиданно вспомнив, что забыла шпильку под диваном…

Как долго она лежала с ним в обнимку? Может, она и спала так всю ночь? Откуда эта чертова сентиментальность, не пятнадцать же ей лет, в самом деле?

Кстати, сколько ей лет – так и осталось невыясненным.

Глядя, как обретают плотность разбитые на горячую сковородку последние два яйца, Влад думал, что быт, налаженный с таким трудом, снова предстоит сломать. Потому что на человека, связанного узами, уговоры не действуют. Анжела выследила его, через несколько дней Анжела вернется, и если Влад не хочет неприятностей – он должен исчезнуть. Надолго.

Холодильник был пуст; Влад вымыл тарелку и вилку, аккуратно вытер крошки со стола. Он успел привязаться к этому дому, хоть и понимал, что рано или поздно его придется сменить…

Нет, трейлер, трейлер и ничего больше. Чуть более комфортабельный вариант вагона, который катится, нигде не задерживаясь, хоть бы и по кругу, лишь бы не обязать никого и никому не быть обязанным. И клочьями летят обрывки так и не завязавшихся уз…

Влад тряхнул головой, потому что ему воочию представилась эта картина – как за ним тянутся, летят по ветру серые нити будто бы рваных бинтов. Заставил себя думать о другом: продажа дома – эта такая морока; через несколько месяцев, если все планы литагента относительно «Гран-Грэма» реализуются – можно будет купить трейлер и поменять машину на более мощную…

Как бы то ни было, завтра, в крайнем случае послезавтра, придется уезжать. Всю жизнь так: завтра, в крайнем случае послезавтра. Исчезнуть и спрятаться. Дверью прищемить нарождающиеся узы…

Он отправился в кабинет, щелкнул по носу Гран-Грэма и включил компьютер. Впереди была ночь, чтобы работать, и день, чтобы выспаться; завтра вечером он уедет. Ночная поездка сквозь снег похожа на полет сквозь звезды.

* * *

Он ходил за Анной хвостом. За долгие месяцы слежки он натренировался так, что украсил бы своим шпионским присутствием любую разведку; правда, неоднократно он бывал и на грани провала, и всякий раз казалось: конец. Вот оно, разоблачен, теперь Анна все поймет…

Вероятно, он был феноменально везуч. Или невезуч. Или незаметен в толпе. Или обыкновенен, неярок, безлик; дважды она прошла в двух шагах, просто не заметив его. А один раз она его заметила и узнала – но легко поверила в случайность. Дело ведь было неподалеку от университета…

Влад и радовался, и обижался. Гордился своей неуловимостью и тяготился ею. Особенно трудно было оставаться незаметным, когда с Анной знакомились на улице; всякий раз, когда Влад становился свидетелем такого знакомства, настроение его портилось на несколько дней вперед.

Он не понимал, где у нее глаза. Она вступала в приветливые разговоры то с каким-то мальчиком из подворотни, то с какими-то подозрительным типом лет под сорок, то с назойливым мотоциклистом, то с хорошо одетым парнем, у которого на лбу было написано, что он живет в этом мире ради себя, любимого, и больше ему не для кого жить. Вместо того, чтобы сразу дать всем им от ворот поворот, Анна начинала извиняться, что-то объяснять, едва ли не оправдываться за то, что не бежит тут же на свидание с первым встречным; в такие минуты Владу хотелось выйти из своего укрытия и поскорее своротить нахалу челюсть. Ему казалось, что никчемность этих уличных приставал видна за версту; тем не менее, когда с Анной знакомились студенты-старшекурсники, он злился еще больше.

Один парень повадился ежедневно провожать Анну до самого дома. В трамвае толпа прижимала их друг к другу; Влад, залезавший обычно в другой вагончик того же самого трамвая, видел, что даже в полупустом салоне Аннин ухажер искусно изображает толпу, как это делают иногда карманники. Воришек интересуют кошельки – Аннин ухажер пользовался запрещенным приемом, чтобы ненароком обнять ничего не подозревающую девушку, а Анна решительно ничего не видела – обычно умная и толковая, она делалась слепой и наивной, как только дело касалось элементарных житейских вопросов. Влад ведь прекрасно видел, что она не испытывает от «трамвайных объятий» ничего, кроме неловкости, но возражать не решается, потому что ведь салон, кажется, переполнен…

Влад возненавидел нахального старшекурсника и однажды, когда тот особенно усердствовал с трамвае – не выдержал.

Он дождался, пока, проводив Анну до двери, ухажер не выйдет из подъезда. Нахал пребывал в прекрасном расположении духа, а фонари вокруг дома не горели; Влад пошел след в след за насвистывающим парнем, и шел все скорее, пока не нагнал его.

Насвистывание прекратилось.

На мгновение Влад ощутил, как холодеет в животе и слабеют колени; еще можно было пройти мимо, парень даже не узнал бы в полутьме какого-то там студентишку, виденного несколько раз в вестибюле университета. Но Влад вспомнил, как жмурилась эта вот нахальная рожа, налегая на Анну в толкучем трамвайном вагоне; Влад вспомнил – и, не давая себе времени на раздумья, заехал парню кулаком в скулу.

За спиной у него были скитания, жизнь на недостроенной даче, плацкартный вагон и некоторый опыт драк. Но противник даже не попытался обороняться – взвизгнул, как женщина, и со всех ног бросился наутек.

Влад легко догнал его: побежав, Аннин ухажер из соперника превратился в добычу. Влад поддался азарту; опрокинув студента на землю, он несколько раз сунул ему кулаком под ребра и прошипел, что если еще раз увидит свою жертву рядом с Анной – раздробит подлецу череп и расплескает мозги по асфальту…

Вспоминая этот эпизод, Влад всякий раз морщился, испытывая неопределенный, но от этого не менее жгучий стыд. На другой день соперник в поле зрения не появлялся, а потом и вовсе сошел на нет, и Анна, как показалось Владу, была скорее довольна, нежели опечалена…

С тех пор Влад, никогда не сказавший ей ни слова, кроме «пожалуйста», да и то однажды – с тех пор Влад почувствовал, что Анна – его.

Нет, с ней никогда не случится того, что произошло когда-то с глупой девочкой Изой. Привязав к себе, Влад никогда не оставит ее одну. Он будет вечно рядом – вот и решение проблемы; никогда-никогда Влад не станет злоупотреблять своей властью над человеком, скованным узами. Миллионы людей мечтают быть вечно вместе – а у Влада есть реальный шанс осуществить эту мечту. Надо только догнать однажды Анну на вечерней улице, окликнуть, чтобы она не испугалась…

Так, или примерно так он рассуждал – но все-таки тянул и оттягивал. Ведь привязать к себе человека, которого видишь ежедневно и на вполне законных основаниях – привязать такого человека легко и естественно, но отвязать – невозможно… Это как прыжок с парашютом, шаг – и ты уже летишь, полет прекрасен, но вернуть тот единственный шаг – невозможно.

Завтра, думал Влад. Все равно она рядом.

«Я присвоил тебя.

Я присвоил… Как реку – стрекозы,

Как лето – ребенок в песочнике,

Как орден – великую битву.

Как пушинка на тополе – город…

Не пугайся. Я просто воздух,

Которым ты дышишь.

Привет.

Вот как ты думаешь, если два человека не могут друг без друга… И это не «красное словцо», а самая что ни на есть правдивая правда… Если они живут всю жизнь вместе, не расставаясь ни на день – это хорошо? Это не страшно?

Их ведь можно считать свободными, правда?

И что такое так называемая «вечная любовь»? И как она соотносится со свободой?

Я серьезно. Даже твоя Гелька, которая вечно сдувает у тебя конспекты, верит в вечную любовь… Что не помешает ей выскочить замуж за этого своего Эдика, который в прошлую субботу катал вас на машине…

У меня вот нет машины. У меня вообще ничего нет. Интересно, это тебя пугает?

Апрель».
* * *

Влад перевернулся с боку на бок. Отчего-то гостиничная кровать попалась в этот раз неудобная и скрипучая; отчего-то привычное состояние пути, временности, путешествия не только не приносило ему удовольствия – угнетало.

Вот, например, он вспомнил, как в один очень жаркий весенний день, накануне сессии, Анна пришла на занятия в тонком белом платьице под поясок. Платьице едва прикрывало колени; подруги завосхищались, Анна рассмеялась, подняла руки, будто собираясь танцевать, но передумала и зашагала к своему столу. В памяти Влада этот момент остался, как черно-белая фотография – девушка стоит на носках, вскинув руки, на ней лежит солнечный луч, и белые блики от белого платья освещают вечно сумрачную аудиторию.

Много лет он не вспоминал Анну так, как вспоминает ее сегодняшней ночью. Почему? Что случилось?

Он встал, включил свет, допил минеральную воду из стоящей на тумбочке пластиковой бутылки. Спуститься вниз? Все спят… Дежурный портье клюет носом… В этой дыре нет даже приличной гостиницы…

Он открыл компьютер, включил – и в ожидании, пока тот загрузится, вытащил из папки лист бумаги и шариковую ручку.

«Дружище! Помнишь, как ты решила, что я – это тот чернявый парень с пятого курса? Помнишь, как ты подошла к нему и спросила, действительно ли у него нет машины, а он обиделся?

Ты знаешь, когда у человека есть машина, это не делает его счастливее. Впрочем, это я пишу не тебе сейчас – пишу себе, каким я был тогда. Я ведь был на грани, на самой-самой грани, еще чуть-чуть – и я совершил бы Непоправимую Глупость…

Когда появился Славик, я ее почти совершил. Помнишь? Я подошел к тебе и взял тебя за руку…»

* * *

Он подошел к ней в коридоре, за пять минут до первого звонка, и взял ее за руку.

Она посмотрела испуганно. Недоумевая, будто в первый раз заметив странного «дурку», который никогда ни с кем не здоровается, который однажды в гардеробе поднял жетончик метро, вывалившийся у нее из кармана, когда она доставала перчатки.

Влад знал, что через месяц она будет искать его глазами. Спрашивать о нем, тосковать без него – и радоваться ему, как приходу весны. Эта неприступная девушка; Анна…

– Привет, – сказал он с улыбкой.

Следовало добавить: «У меня нет машины, зато апрель – мой любимый месяц»

Он уже открыл рот:

– У меня нет…

Она смотрела. Впервые в жизни он видел ее глаза так близко. Темно-карие, с широкими зрачками. Впервые он видел так близко ее губы; она через силу улыбнулась. Даже с угрюмым «дуркой», который никогда ни с кем не здоровается, она пыталась быть приветливой!

Влад замолчал. Выпустил ее руку.

Ему представились узы. Невидимые глазу жгутики, атаковавшие Анну в тот момент, когда он коснулся ее и заговорил с ней. Пока они такие тоненькие… но уже через неделю окрепнут… захлестнут и свяжут, спеленают, как мумию, и ей некуда будет деваться, кроме как…

Он повернулся и побежал по лестнице вниз, в вестибюль. Опоздавшие студенты шарахались с его дороги. Влад бежал, как бежал недавно застигнутый у подъезда Аннин ухажер, только Влада некому было догнать, опрокинуть на асфальт и сунуть кулаком под ребра.

«…И вот я пошел бродить по городу, ходил, вспоминал маму – впервые за много дней. Раньше мне было тяжело о ней думать, я прогонял… как мог, конечно, не всегда получалось… А теперь я специально разжигал в себе эту вину. Я – подкидыш, и подобрал меня замечательный человек – моя мама… А я за это ее погубил. Потому что если бы мама усыновила тогда не меня, а кого-нибудь другого… нянчила бы сейчас внуков. Если бы я не был тем, кто я есть, мама жила бы еще долго, ее сердце… не было бы тех двух инфарктов, один за другим… Понимаешь?

Вспоминал Димку. Когда он умирал в реанимации, я знал ведь, что ему плохо. И, зная, учил стишки, гулял по столице, собирал тополиный пух. Он умирал, а я воображал себя великим актером…

А теперь я хотел погубить еще и тебя. Задушить, как паук бабочку. Удавить своими узами. Сделать рабыней навеки. Приковать к себе.

Я шел, шевелил губами, наверное, от меня шарахались… А пришел в себя я в лифте, и горела кнопка двадцать четвертого этажа, и я спросил себя, куда я еду и что здесь делаю…

А потом оказалось, что там на крыше было кафе. Кафе «Небо». Я взял себе сока с печеньем…

И совершенно спокойно подумал, что, может быть, такому чудовищу, как я, не стоит жить на свете, и что можно преспокойно навернуться с этой крыши вниз. И сразу не станет никаких проблем.

Я подошел к бортику. Там внизу была такая сетка, вроде карниза, неширокая, ржавая. Ее перепрыгнуть – тьфу… На сетке лежал мятый пластиковый стаканчик. А внизу – в самом низу – был фонтан, ты, наверное помнишь, это возле торгового центра… Мелкий прямоугольный бассейн, и в нем трубы торчат, из которых вода. И я подумал, как грохнусь в эту воду, и какого она станет цвета… а если еще и напорюсь на железный штырь… Короче говоря, я допил свой сок и поехал вниз на лифте. Сел на бортик этого бассейна и кормил голубей печеньем. Голуби были грязно-кремовые, нахальные, но и красивые. Я тогда впервые в жизни понял, что голуби красивы. Раньше я думал, что они помоечники, вроде крыс…»

* * *

Утром он позвонил издателю.

– Влад? Куда вы пропали? На будущей неделе, восьмого, девятого и десятого числа – ваши встречи с читателями в трех книжных магазинах. Вы готовы? Завтра перечислим первую сумму, как и договаривались… Вас встречать? Когда вы приедете, на машине или поездом? Гостиницу заказывать?

Влад сказал, что готов, что деньги очень кстати, что встречать его не надо, что он приедет на машине и гостиницу закажет сам, и что седьмого числа вечером он обязательно перезвонит, чтобы договориться точнее.

Настроение у него немного поднялось. Он сел за компьютер и начал третью главу – там, где Грэма, Дею и Философа берут в плен Страхоеды.

«– Что они будут с нами делать?

Грэм промолчал.

– Если я правильно понял, – тихо кашлянув, заговорил Философ, – их не интересует ни мясо, ни рабы… Им нужен наш страх.

– В переносном смысле?

Философ посмотрел на Грэма.

– В прямом, – нехотя признался тот. – Они станут пугать нас, мы будем источать страх, они насытятся, но напуганный станет смелее, и придется его снова пугать – уже основательнее… Грубо говоря, если для начала в вас запустят живой крысой – то под конец трапезы придется… гм…

– Говорите, – тихо сказала Дея.

– Одним словом, тот, кто живым ушел от Страхоедов, почти теряет способность пугаться чего бы то ни было.

– И многие уходят живыми?

Грэм пожал плечами».

Влад прекрасно знал, что произойдет дальше, кто что скажет и кто что ответит, и как закончится переделка со Страхоедами – но у него вдруг пропало желание писать. Вообще расхотелось что-либо делать.

Он расплатился, погрузил чемодан в багажник – и, как только стемнело, выехал на дорогу.

…Куда глаза глядят.


Глава восьмая
Долина Совести

* * *

– Что с вами? – испугался издатель.

– Я немного заболел, – сказал Влад.

Издатель поджал губы:

– Но встречи уже анонсированы…

– Я не собираюсь отменять встречи. Другое дело, что трудно быть обаятельным… когда так болит голова.

– Давление? – доверительно предположил издатель. – Отравление? Или вы просто хватили лишку?

Еще один заподозрил во мне алкоголика, мрачно подумал Влад.

Прежде он никогда не встречался ни с какими читателями. Прежде он вообще не появлялся на людях в качестве какого-то там писателя; он сам себе боялся признаться, как волнуется. И как не хочет ударить лицом в грязь.

Утром за ним пришла к гостинице машина; Влад сел рядом с водителем, и на третьей минуте пути его укачало. Он почти полностью раскрыл окно, он дышал полной грудью, он пытался отвлечься – тошнота чуть сдала позиции, но убираться не думала. Читатели будут огорчены, подумал Влад – и сам себе удивился. Оказывается, можно не только говорить сквозь зубы – некоторые ухитряются сквозь зубы думать…

В первом же книжном магазине его угостили кофе с коньяком. Стало полегче; когда Влад уселся наконец за низкий столик на фоне стеллажей, сплошь уставленных «Приключениями Гран-Грэма», когда посмотрел прямо перед собой – в глазах зарябило от лиц и физиономий, в ушах зазвенело, он понял, что встречу придется проводить издателю – да еще тряпичному клыкастому Грэму, бережно усаженному на стопку книг…

В машине – по дороге в следующий книжный магазин – издатель долго молчал.

– Мда, – сказал он наконец, когда дорога подошла к концу. – Не предполагал… обидно.

Влад только поморщился. Голова его, казалось, наполнена была расплавленным свинцом.

Опять выпили кофе с коньяком, но Владу не сделалось лучше. Удерживая на лице улыбку, как эквилибрист удерживает на носу карточный домик, он вышел к почитателям незаконнорожденного тролля; его спросили, когда он начал писать, потом спросили, много ли получают писатели, потом спросили, есть ли у него семья – и в этот момент он ощутил себя цыпленком, вырвавшимся из болезненно давящей скорлупы.

Он вдруг увидел, что на улице солнечно, что магазин просторен, что людей собралось видимо-невидимо; он увидел лица, в том числе детские, увидел улыбающуюся краснощекую женщину, спросившую о «начале творческого пути», толстенького пацана, спросившего о писательских доходах, и женщину в очках, спросившую о…

Влад едва удержался, чтобы не разинуть рот. Анжела – порядком изменившаяся, в белокуром коротком парике, в темных очках на все лицо, – невозмутимо ждала ответа.

– Незаконнорожденный тролль – не такая уж плохая семья, – сказал Влад после неприлично затянувшейся паузы. – Вероятно, он приходится мне сыном… А если честно – я ценю одиночество. И очень не люблю, когда на него посягают.

Анжела улыбнулась как ни в чем не бывало. Влад в какой-то момент даже подумал, что ошибся, что это другая женщина, что ему мерещится Анжела, как до того мерещилась Анна…

Потом, в толпе желающих получить автограф, его тронули за локоть. Он оглянулся – но белый парик уже уплывал прочь. Анжела уходила – если, конечно, это было она…

Проклятье, подумал Влад почти испуганно. Да ведь она не отвяжется! Господи, она нашла его, это так просто – всего лишь прочитать газету «Книжные новости»… Это так просто – найти человека, особенно если этот человек – писатель «на раскрутке»…

Скорее обратно. К прежнему статусу, когда его считали чьим-то псевдонимом. Все разговоры – по телефону, вся информация – почтой, деньги – по перечислению…

– Это было гораздо лучше, – сказал издатель удивленно. – Просто поразительно.

– Что?

– Я о встрече. Это было куда как пристойнее.

– Вы кому-то говорили, где я живу? – спросил Влад, помолчав.

Издатель поднял брови:

– Нет. А что? Что вы имеете в виду?

* * *

Всю ночь он просидел за компьютером. Гран-Грэм, мужественный тролль, вывел Дею и Философа из логова Страхоедов, но уже на другой день стало ясно, что Тот, Кто Идет Следом, не только не отстал, но даже и сократил отрыв, и пришлось поднажать, и еще поднажать, и путники почти выбились из сил, когда впереди показались башни Города Лягушек…

Утром Влад понял, что совсем не хочет спать. Обе встречи с читателями, запланированные на этот день, закончились на час-полтора позже, чем это намечалось. Вопросы не иссякали, обаяние и остроумие «уважаемого автора» приводили публику в восторг; в обоих магазинах был моментально раскуплен недельный запас приключений Гран-Грэма. Издатель уже ничего не говорил, а только жмурился, как сытый кот.

Влад постоянно ждал, что Анжела объявится в гостинице. Но она не приходила; мог ли он обознаться?

Десятого числа, проведя последние две встречи и воспользовавшись хорошим настроением издателя, Влад затеял с ним достаточно жесткий разговор, результатом которого стало «право автора на личную жизнь». В ближайшие полгода Влад был свободен от любых публичных акций; об этом составлено было специальное дополнение к договору. Настояв на своем, Влад распрощался, сел в машину и был таков.

Некоторое время он колесил по городу, узнавая и не узнавая знакомые места. Припарковался на стоянке перед театральным институтом (раньше здесь не было никакой стоянки). Побродил по парку, где они с мамой в свое время пересидели по очереди на всех скамеечках; и парк, и скамейки остались почти без изменений.

Четверть часа провел перед домом, где раньше жила Анна с родителями. Дом обветшал; на бывшем Аннином балконе ржавел чей-то велосипед. Незнакомые женщины выгуливали незнакомых шумных детей; Влад завел мотор и поехал прочь из города.

«– Бежим! Мы должны вырваться за городскую стену раньше, чем солнце коснется горизонта. Если мы опоздаем – наши шкуры натянут на барабаны, Лягушки не прощают тех, кто не похож на них…»

Зарево столицы долго висело в зеркале заднего обзора, но в конце концов погасло и оно.

* * *

Влад не видел, как они впервые встретились. Влад, к своему огромному сожалению, не был всеведущ и вездесущ; когда вечером Анну перехватил у выхода длинный, как шпилька, соломенноволосый молодой человек, Влад сразу же понял, что Анна уже знакома с ним. И что познакомились они недавно.

Они шли по улице бок о бок, не касаясь друг друга и почти не разговаривая, а на расстоянии ста шагов за ними тащился, как запоздавшая тень, Влад. Паники пока что не было, было только смятение; этот долговязый был такой же, как все предыдущие ухажеры, и все-таки он был совсем другой. Те, предыдущие, были раздражающей помехой – а Славик был соперником, Влад понял это раньше, чем узнал, как его зовут.

Ему, призраку с последнего ряда, ему, студенту-фантому, ему, «дурке», стоило только выйти из тени. Только поговорить с Анной, только попасться ей на дороге, только задеть ненароком, только пристроиться рядышком, а потом исчезнуть на неделю, а потом вернуться и снять с ветки готовый плод, и пусть хоть тысяча славиков идет с ней по темной улице, бок о бок, не решаясь взять за руку…

Он сидел на краю фонтана и смотрел на грязно-бежевых голубей, дерущихся за последнюю крошку его печенья. Можо было бросить учебу и снова уехать, куда глаза глядят, но это означало отказаться от с таким трудом завоеванных позиций, снова скатиться с ледяной лестницы, по которой уже пройдено несколько ступенек.

Можно было остаться и быть свидетелем Анниной любви.

Еще можно было ошибиться. Потому что Анна – человек глубокий и непредсказуемый, если ее заинтересовал Славик, это еще не значит, что их отношения перерастут во что-то серьезное.

«Ты помнишь… Хотя нет, ты не помнишь, наверное. Тебе было тогда не до меня. Ты просто перестала замечать меня в аудитории – и моего отсутствия не могла заметить тоже.

Знаешь, теперь мне кажется, что наш университет – я имею в виду и здание, и распорядок занятий – специально был устроен для того, чтобы ты меня не замечала. Все эти огромные пространства, запутанные коридоры, аудитории на несколько сот человек… Все эти «потоки», толпы, сутолока, бесконечные залы…

Во всяком случае, я его, университет, видел именно таким. Я не любил его. Те, в которых я учился раньше, были как-то уютнее, наверное потому, что у них было по несколько зданий… А этот был одним циклопическим сооружением, холодным, серым, с грязными сортирами. С какими-то бесконечными коридорами, переходами, лестницами и подвалами. Термитник. И ведь я ни на секунду не верил, что буду работать по специальности, я просто прятался в нем, как перед этим прятался еще в нескольких учебных заведениях, прятался не только от армии, но и немножко от жизни…

Знаешь, мне ведь каждый год приходилось переводиться в новый университет. Это было тяжело. Не знаю уж, за кого меня принимали; учиться мне было нетрудно, но из-за этих постоянных переводов я не был уверен, что смогу защитить диплом. Очень странно – я вспоминаю два последних года в университете светло, почти с благодарностью. И благодарен прежде всего тебе.

А тогда – тогда ты была счастлива, потому что влюбилась. Впервые и по-настоящему. В человека, который достоин тебя.

Дружище, это были черные дни в моей жизни. Дни, когда я окончательно тебя потерял».

* * *

Мокрый снег облепил деревья. Фонари горели через один – белые и оранжевые. Тени корявых веток размазывались в тумане, вносили новое правило в замысловатую игру света и темноты; Влад шел, чувствуя, как проседает под ногами серо-синее, подтаявшее, сырое.

Анжела будет искать его. Теперь наверняка. Как бы он, Влад, поступил, будучи Анжелой?

Во-первых, вернулся бы в уже знакомый дом под предлогом забытой шпильки. Обнаружив, что дом пуст и хозяин в отъезде, связался бы с издателем… Все эти разъезды стоят денег, но Анжела, по всей видимости, человек обеспеченный. Откуда?.. Не наше собачье дело. Дальше… связался бы с издателем, представился бы корреспондентом солидной газеты, желающим взять интервью у писателя Палия. Издатель развел бы руками, в крайнем случае просил бы приходить через полгода, потому что писатель Палий напряженно работает и просил его не беспокоить. А потом, может быть, перезвонил бы Владу на мобильник…

А фигушки, потому что в медвежьем уголке, куда Влад не без стараний забился, мобильник не работает. Издателю приятным голосом сообщат, что абонент недоступен, но он не станет беспокоиться, потому что хоть Влад и слывет оригиналом, но договор до сих пор не нарушал ни разу, даже в мелочах.

Как Анжела поступит потом?

А это уже зависит от того, как крепко она успела «прилепиться». Влад много раз замечал, что разные люди реагируют на него по разному; чем более внутренне подвижен человек, чем он восприимчивее и нервнее, тем скорее он рискует привязаться, и наоборот…

Как бы там ни было, Анжеле придется смириться с тем, что Влад недосягаем. Через месяц, «переболев», она потеряет охоту видеться с ним, наоборот – ей станет стыдно за свою несдержанность; тогда Влад сможет спокойно возвращаться домой. Но, к сожалению, не раньше.

Знобило. Наверное, туман и сырость тому виной. Да еще бессонная ночь – в комнате, которую он снял, не открывалась форточка, и всю ночь он ворочался с боку на бок – от духоты…

И еще потому, что вспоминалась Анна.

Почему именно сейчас? Почему столько лет он был спокоен, вспоминал об Анне светло, писал ей приветливые, тщательно выверенные поздравления к праздникам? Интересовался здоровьем детей? Карьерой Славика?

Почему теперь, когда надо сесть и углубиться в работу – почему теперь возвращаются те дни, тычутся, будто сухими горячими носами, лихорадочно?

…Он выследил их первый поцелуй. Он не был вездесущим и всеведущим, но ищейкой сделался порядочной, это факт.

Почему он решил, что поцелуй был первым?

Нипочему. Он это видел.

В темном закоулке, на четвертом этаже, недалеко от бытовки, где уборщицы хранили ведра и щетки. За гипсовым бюстом какого-то писателя, который раньше стоял в вестибюле, а теперь был сослан наверх и обречен на забвение. В пыльном и неромантичном месте Славик впервые целовался с Анной, а Влад их выследил!

Славик был робкий. Совсем тютя. Славик был очень нежный; Анна сперва испуганно вцепилась в его плечи, потом зажмурила глаза…

Тогда Влад поддал ногой деревянное кресло без одной ножки, которое когда-то стояло в актовом зале, а теперь превратилось в рухлядь и ждало списания. Сцена получилась как в кинокомедии: кресло грохнулось, влюбленные брызнули, только топот раздался в конце длинного коридора, а Влад развернулся и пошел в противоположную сторону – благо лестниц, ведущих вниз, было две…

В тот же вечер он познакомился на дискотеке с не очень красивой, но смелой и томной девушкой, и спустя два дня уже гостил у нее в общежитии какого-то техникума, а утром ему стало так стыдно, что он сбежал как заяц, и еще долго у него закладывало уши при одном воспоминании…

Потом он написал Анне письмо. Впервые за несколько месяцев.

* * *
«…Мне снилось, что солнце продали в рабство
Большому подсолнуху у дороги,
Что солнце отныне навек несвободно
И держит свой путь, повинуясь взгляду
Слепого подсолнухова лица.
А если залягут над миром тучи
И солнце не сможет найти прорехи,
Чтобы увидеть лицо господина
Черное, в венчике рыжих листьев, –
Солнце умрет…»
* * *

Врач был молодой, нервный и амбициозный. Он месяц назад сменил старшего коллегу на посту заведующего медпунктом – единственного доктора на весь поселок. Он выступал педиатром, хирургом, терапевтом и гинекологом в одном лице, и целых тридцать дней ему удавалось успешно подтверждать свою компетентность, и вот нелегкая принесла этого приезжего, который вздумал болеть именно здесь, специально, чтобы досадить вступающему в профессию человеку.

– А вы уверены, что не ели грибов? Консервов? Или все-таки ели?

Влад качнул головой. От этого движения боль взметнулась, как стеклянная волна с белой пеной на макушке.

– А вы уверены, что вас не угощали недоброкачественным спиртным? Самодельной водкой…

Владу не хотелось отвечать. В который раз объяснять что-то; ему вообще расхотелось двигаться, говорить, смотреть. Он опустил веки.

– …Приезжий, – громко говорил врач в массивную трубку старого телефона. – Да, острое отравление! Да. Жду.

Влип, безучастно думал Влад, глядя в потолок трясущейся на ухабах больничной машины. Врачи, медсестры… Контакты в течение нескольких дней… возможно, недель…

Что с ним такое, черт побери?! Возможно, амбициозный врач прав, он съел или выпил что-нибудь… Его кормила хозяйка дома, где он неделю снимал комнату… Чистенькая с виду женщина… А кто его знает, чем она его накормила…

В этот момент мобильник, так и оставшийся в кармане Владовой куртки и почуявший близость города, вдруг разразился тоненькой механической мелодией.

Парень-санитар, сопровождавший Владово тело, вздрогнул.

Влад с трудом дотянулся до телефона. Морщась от тошноты, поднес трубку к уху:

– Да…

– Алло, – сказал далекий женский голос. – Наконе…

Телефон жалобно пискнул. Окончательно разрядилась давно не кормленная батарейка, и разговор прервался.

* * *

Он провалялся неделю; к счастью, худшие подозрения врачей не подтвердились, и никакого ботулизма у Влада не обнаружилось. Уже на пятый день ему стало лучше, а на седьмой он почувствовал в себе силы исчезнуть. Двое соседей по палате (третий, на счастье, быстро выписался), две медсестры, сменяющиеся через день, и лечащий врач, шесть раз навестивший Влада на шести обходах – по крайней мере пять человек уже ходили под зарождающимися узами, и рисковать Влад не хотел.

Он со скандалом выписался – слабый, как мокрая муха. Оказалось, что до поселка, где остались Владовы машина, компьютер и Гран-Грэм, не ходит никакой автобус, и пришлось выложить остатки наличных водителю грузовика – за то, чтобы подвез.

Гран-Грэма не сперли (почему-то Влад в первую очередь опасался за тряпичного тролля). Компьютер был в целости, зато в машине разбили боковое стекло и вытащили магнитофон.

– Соседские хлопцы, – сказала хозяйка.

Ей было неловко, она чувствовала свою вину за случившуюся с постояльцем неприятность, она сразу же вернула Владу деньги за три непрожитых им дня. Влад разбирательств учинять не стал, погрузил вещи в машину и двинулся – со скоростью капли меда, ползущей по стеклу. На ближайшей заправке пришлось отдать все до гроша за бензин и кое-как заклеенное окно; Влад мечтал доползти до большого города, получить деньги со счета и упасть, наконец, на кровать в хорошем гостиничном номере.

* * *

«Дружище, я не могу быть с тобой рядом.

Больше всего на свете я хочу быть с тобой рядом. Но я не могу! Это было бы подло, понимаешь. Я уже убил одного человека, моего друга.

Я – как серная кислота, которая полюбила синицу, маленькую птицу с черными внимательными глазами.

Я ненавижу твоего Славика. Я лучше тебя понимаю, чем он. Я достойнее. Но я – серная кислота, которая любит синицу.

Кроме тебя, у меня нет собеседников. И никогда не будет».

* * *

«– Зачем только я ушла из дома! – плакала Дея. – Дура я, дура, так мне и надо, пусть я умру на этой равнине, будет мне наука на всю жизнь!

Гран-Грэм хотел сказать, что самобичевание на краю Долины Совести – бесполезное и опасное зянятие; он уже открыл рот, но в последнюю минуту передумал и промолчал. Слова Деи не имели большого веса. Это были не более чем слова, сотрясение сухого горячего воздуха; через минуту Дея снова будет довольна собой. Ее совесть – ленивая болонка на поводке, поэтому у Деи, в отличие от двух ее спутников, есть неплохой шанс пересечь Долину без потерь…

– Что нас ждет, Грэм? – обеспокоено спросил Философ.

– Вы часто спрашиваете себя, правильно ли вы поступили. Иногда вы придумываете себе несуществующую вину… – пробормотал Гран-Грэм вместо ответа.

– Со всяким, кто мыслит, это случается, – медленно проговорил Философ.

– Не со всяким, – возразил Гран-Грэм.

– Что ты хочешь сказать?

– Только абсолютно бессовестный, успокоенный и самоуверенный человек может пересечь Долину Совести.

Некоторое время Философ рассматривал облако, застилавшее небо над головой Грэма.

– Обычно в сказках бывает иначе. Только тот, кто добр, храбр, умеет сочувствовать…

– Увы, – сказал Грэм…»

* * *

Третья книга приключений незаконнорожденного тролля шла невыносимо тяжело, не в пример первым двум. Виной ли тому болезни (сразу после отравления Влада свалила еще и жестокая простуда), или тяжело пережитое приключение с Анжелой, или воспоминания об Анне – но тролль со спутниками то и дело увязали как бы в сиропе, говорили ни о чем и действовали неубедительно, Владу то и дело приходилось одергивать их, возвращать на исходную позицию, огромными кусками выбрасывать и переписывать уже готовый, казалось бы, текст.

Промотавшись несколько недель по гостиницам, все еще простуженный, вялый, больной, он вернулся наконец домой. Почтовый ящик был вскрыт и бессовестно выпотрошен; к калитке липкой лентой была примотана записка, но мокрый снег и оттепели почти полностью смыли чернила, и разобрать, кто и чего от Влада хотел, не представлялось возможным.

На всякий случай он перезвонил в литагентскую контору. Да, все идет по плану; первый вариант киносценария готов, рукопись перешлют курьером, поэтому в ближайшую неделю господину Палию не следует никуда исчезать. Да, по сведениям из издательства, планируется увеличить тиражи… Да, пресса работает, как было задумано, неожиданностей нет. Корреспонденты? Не исключено, что кто-то из них захочет проявить инициативу, однако домашний адрес господина Палия содержится в тайне, как и договаривались…

На следующее утро Влад выследил почтальона – и, против обыкновения вступив с ним в разговор, поинтересовался, не он ли оставлял на воротах записку, приклеенную липкой лентой. Почтальон, крайне нелюбезный, заявил, что, во-первых, следить за сохранностью ящика – не его обязанность, во-вторых, уезжая надолго, следует оставлять на почте заявление, и в третьих, никакой записки он не оставлял, а кто оставил – не имеет понятия.

Влад вернулся домой. Побрел в ванную, полез в шкаф, чтобы вытащить свежее полотенце – рука наткнулась на незнакомый предмет. Разинув от неожиданности рот, Влад вытащил из шкафчика прозрачную пластмассовую сумочку, полную шампуней, бальзамов и прочих косметико-гигиенических дамских принадлежностей.

Ну разумеется. Это и есть та «шпилька», за которой возвращалась Анжела.

Что все-таки было в той записке? Превратившейся за несколько недель в покрытый потеками лоскуток?

Настроение Влада, и без того не особо радужное, испортилось еще больше. Он залез под душ и долго стоял, шевеля губами, под горячим дождем.

Пытался думать о тролле.

* * *

«– Зачем только я ушла из дома! – плакала Дея. – Дура я, дура, так мне и надо, пусть я умру на этой равнине, будет мне наука на всю жизнь!

Гран-Грэм хотел бы ее утешить, но не знал, чем. То есть можно было, конечно, сказать, что из них троих Дея – самый реальный кандидат на выживание в Долине Совести, потому что даже самобичевание ее – не более чем каприз, через минуту она снова будет весела и самодовольна… Вряд ли это утешение понравилось бы Дее, поэтому тролль молчал.

– Что нас ждет, Грэм? – обеспокоено спросил Философ.

– Долина Совести, – неохотно сказал Грэм.

– Ты бывал там прежде?

– Если бы я бывал там, это было бы заметно. Вы бы, во всяком случае, наверняка обратили внимание.

– Увечья? Какое-нибудь особое клеймо? Почему тот, кто пересек Долину Совести, отличается от других?

– Не обязательно отличается, – сказал Гран-Грэм еще более неохотно. – Некоторые с рождения такие…

– Что ты хочешь сказать?

– Только абсолютно бессовестный, успокоенный и самоуверенный человек может пересечь Долину Совести, – сказал Грэм. – Потому что там, в Долине… как бы это получше объяснить. Если человек способен ощущать свою вину… когда формально он и не виноват вовсе… эта вина материализуется в Долине Совести. Если хоть раз в жизни вам случалось ощутить свою вину перед бездомной собакой, например… в Долине эта собака явится к вам и бросится на вас. Вот так.

Некоторое время Философ рассматривал облако, застилавшее небо над головой Грэма.

– Обычно в сказках бывает иначе. Только тот, кто добр, храбр, умеет сочувствовать…

– Увы, – сказал Грэм…»

* * *

Зазвонил телефон. Влад оторвался от компьютера, протянул руку к трубке:

– Алло…

– Добрый день, – вежливо сказал женский голос, и Влад подумал, что это, наверное, курьер, который везет ему рукопись сценария.

– Добрый день…

– Вас беспокоит одна ваша знакомая, – сказал голос очень официально. – Поверьте, я ни в коем случае не стала бы вам звонить… но я оставила в вашем доме очень важную для меня вещь. Когда я могу забрать ее?

Уголки Владовых губ поползли вниз так резко, будто рот стянуло клеем:

– Анжела? – сказал он после минутной, наверное, паузы. – Важная вещь – это шампунь?

– Нет, – сказала трубка так холодно, что у Влада едва не заиндевело ухо. – Речь идет о сумочке – это подарок… Так когда я могу забрать свою вещь?

– Сумочка, – тупо повторил Влад.

– Шампунь можете оставить себе, – сказала трубка насмешливо.

– Спасибо, – сказал Влад. – Записка на воротах – ваших рук дело?

– Да, – сказала трубка тоном королевы. – Я вернулась сразу же, как только обнаружила пропажу… но вас уже не было.

Надо полагать, на встречу с читателями она пришла, чтобы попросить свою сумочку, подумал Влад язвительно.

И тут же вздрогнул от еще неоформившейся, но очень неприятной мысли.

– Вот что, – сказал решительно. – Вы можете приезжать в любое время, хоть сейчас… Я оставлю вашу сумочку на почтовом ящике. Просто протянете руку и заберете – даже если меня не будет дома.

– Вы очень любезны, – сообщила трубка.

А Влад вдруг понял, что за мысль заставила его внутренне напрячься минуту назад. Следуя логике событий, Анжела уже перегорела, разорвала возникшие узы. Стало быть, болезненного влечения больше нет; стало быть, она должна мучительно стыдиться всего, что делала под властью уз.

Стало быть, и под угрозой смерти, и в поисках золотого слитка она не должна звонить Владу, который выгнал ее из дому, будто кошку, причем кошку драную…

Или эта дешевая пластмассовая сумка на молнии действительно так ей дорога?

Трубка давно попискивала короткими гудками, а Влад сидел, тупо глядя на экран, где шагал через Долину Совести Гран-Грэм со товарищи.

Она ведет себя так, будто дразнит узы.

Нет ничего хуже – привязаться, перегореть, а потом привязаться опять. Это мучительно. Это – почти наверняка смертельно; много лет назад, прощаясь с Димкой, Влад еще этого не знал.

Если открыть нижний ящик стола, если приподнять одновременно все скопившиеся там бумаги – на дне обнаружится черно-белая фотография, почти не пожелтевшая со временем. Выпускники спускаются по школьной лестнице, чтобы с шутками-прибаутками набиться в автобус…

Вот только Влад не станет выдвигать ящик и ворошить бумаги. Сейчас он встанет, завернет в слой газет чужую пластиковую сумочку, отнесет во двор и положит сверху на почтовый ящик. И – все. На этом история с Анжелой обретет, наконец, окончательный финал.

– Надеюсь, больше она ничего не забыла, – сказал Влад вслух.

В это время за окном просигналил автомобиль.

* * *

– Господин Палий! Вам пакет! Рукопись по поручению «Всефильма»! Господин Палий, вы дома?

Влад вышел на крыльцо. Парень лет восемнадцати стоял у ворот, размахивая большим конвертом; за его спиной фырчал маленький курьерский фургон.

– Распишитесь здесь, – парень шлепнул ведомость на дрожащий теплый капот. Влад взял протянутую ручку, склонился над листком в поисках указующих птичек…

Его тронули за локоть. Влад обернулся – вместо курьера рядом стояла женщина в объемной рыжей шубе.

– Могу я получить свою сумку?

Влад обернулся к парню. Курьер радостно улыбнулся:

– А я подбросил вашу знакомую, сейчас ведь такие дороги…

Кажется, он ждал, что его похвалят.

Влад перевел взгляд на Анжелу.

Пришла вялая мысль: почему он должен беспокоиться о жизни и здоровье этой бабы? В конце концов, если она станет совсем уж досаждать… можно вызвать полицию. А если она даже помрет… почему Влада должно это заботить?! Видит Бог, он сделал все возможное, его совесть чиста…

Да. Долину Совести Влад не прошел бы и до половины.

– Могу я получить свою сумку? – холодно повторила Анжела.

Влад развернулся и пошел к дому. Что-то закричал курьер – ах да, ведь Влад не расписался в получении конверта… Он вернулся. Поставил свою подпись. Снова пошел к дому; в прихожей взял с подзеркальной тумбы сумочку с банными причиндалами и снова вышел во двор. Удержался, чтобы не запустить сумочкой в Анжелу; не отводя взгляда, протянул ей забытую вещь:

– Надеюсь, больше мы не увидимся?

Тут она улыбнулась. Обворожительно и вместе с тем жестко; в этой улыбке было и двойное, и тройное дно, у Влада сам собой подобрался живот.

– Разумеется, – сказала Анжела.

Двинулась к машине – курьер уже сидел за рулем. Взявшись за дверцу, обернулась ко Владу:

– Кстати, как ваше здоровье? Говорят, вы болели?

– Кто говорит? – спросил Влад, чувствуя, как немеют от холода щеки.

Она не смутилась:

– Я пыталась разыскать вас через издателя, и он сказал мне…

– Он ничего вам не говорил, – сказал Влад шепотом. – С чего вы взяли, что я был болен?

Она пожала плечами. Открыла дверцу.

– Стойте! – рявкнул Влад.

Дверца захлопнулась. Влад прыгнул вперед и преградил машине путь; парень-курьер, по всему видно, уже понял, что, подвезя роковую даму, совершил ошибку.

– А? – растерянно спросил он, выглянув в приоткрытое окно.

– Пусть ваша спутница выйдет, – сказал Влад. – Мы еще не договорили.

Анжела, воцарившаяся на сидении рядом с водителем, подняла и опустила покрытые мехом плечи. Влад рванул дверцу; Анжела сделала движение, желая запереть ее, но было поздно.

– На пару слов, – сказал Влад, тяжело дыша.

– С какой стати? – холодно спросила Анжела. – Я вернула себе свою вещь. Закройте дверь.

– С чего вы взяли, что я болел?

– Разве нет? – спросила она раздраженно.

Влад выпустил дверцу, Анжела захлопнула ее и заперла изнутри. Парень тронул машину, и фургон скоро скрылся из виду.

Влад долго стоял у ворот и глядел машине вслед. Свежий снег засыпал, сглаживал ребристые следы колес на белой дороге.

Нехорошее предчувствие.

* * *

«– Зачем только я ушла из дома! – плакала Дея. – Дура я, дура, так мне и надо, пусть я умру на этой равнине, будет мне наука на всю жизнь!

– Мы не пойдем через Долину Совести, – твердо сказал Грэм. – Никто из нас не имеет шансов пройти ее… Только бессовестный человек, которому не знакомо чувство вины, выживет в Долине. Придется идти обходным путем.

– А наш преследователь? – обеспокоено спросил Философ. – Что, если он пройдет напрямик? Как у него с совестью, ты не знаешь?

Грэм покачал головой:

– Скорее всего, для него просто не существует ни совести, ни ее противоположности. У него нет органа, чтобы испытывать чувство вины – как у тебя с Деей нет органа, чтобы притягивать или отталкивать металлические предметы…

– А у тебя есть? – заинтересовалась Дея.

– А почему, ты думаешь, стрелы с железными наконечниками не берут меня? – удивился Грэм…»

* * *

Сценарий ему не понравился. Слишком прямолинейно, во многих местах упрощенно, сведено к комиксу; Влад сел писать обширное письмо сценаристам, дописал до половины и бросил, решив, что личной встречи все равно не избежать.

Он съездил на почту и наконец-то бросил в ящик письмо к Анне, которое таскал к кармане вот уже несколько недель. Спросил корреспонденцию «До востребования» – однако писем на его имя не было.

Вернувшись домой, Влад сел к компьютеру, однако тролль со спутниками так крепко увязли на подступах к Долине Совести, что вытащить их без переработки всей последней главы представлялось невозможным. Влад вытащил из сарая лыжи, натер их подошвы вонючей мазью для мягкого снега, натянул комбинезон и двинулся по целине, то и дело проваливаясь по щиколотку и пыхтя, как паровая машина.

Через два часа вокруг дома имелась отличная накатанная лыжня, а красный и потный Влад придумал сюжет для рассказа: про то, как двое братьев-мальчишек потеряли зимой ключи от квартиры, а мама придет только вечером, и они топчутся под домом, злясь друг на друга и страшась наказания, и вот старший в ожидании вечера сотворяет мир с планетами, солнцем и людьми, а младший становится в этом мире злым духом, разрушителем, дьяволом…

Когда стемнело, Влад принял горячий душ и полбутылки коньяка.

И заснул, ни о чем не думая.

* * *

На третий день он впервые ощутил ломоту в висках. Он соврал себе, что снова простудился, и съел на ночь аспирина; наутро ломота перешла в боль, к которой присоединились ощущение духоты, тоска и слабость.

Уже все прекрасно понимая, он все еще бродил по дому, заглядывал в зеркала, глупо улыбался и говорил своему бледному отражению:

– Да нет же… Не может быть…

Страшно ли было Димке умирать? Умирать, зная, что мог бы выжить – если бы рядом был Влад?

Звал ли он Влада? Просил ли врачей, чтобы к нему привели друга-одноклассника? И что врачи при этом думали? Списывали на бред?

Влад вспоминал рыжую шубу, холодные оценивающие глаза – и эту улыбку. Улыбку, после которой, в общем-то, уже все было ясно, не стоило уродоваться, вертясь вокруг дома на лыжах по липкому снегу…

– Нет! – Влад ударил кулаком по столу, так что Гран-Грэм свалился с крышки компьютера, а рука на минуту отнялась. – Не может быть… Откуда?! Значит…

Ничего не значит. Хотя многое объясняет. Все, что делала эта женщина – было грамотной кампанией по привязыванию. Она знала о природе уз никак не меньше Влада; чего она добивалась?

Чего добивалась, то в конце концов и случилось.

Влад рассмеялся. Он хохотал и ржал, ему было даже весело, он хотел бы видеть лицо Анжелы в ту минуту, когда она поймет

Задребезжал дверной звонок. Все еще похрюкивая от смеха, Влад пошел открывать.

Удар! Прекрасная женщина на пороге. Одновременно протянутые руки, соприкоснувшиеся ладони. Теплый весенний ливень, солнечный луч на щеке, мгновенно исчезающая боль, спокойствие и радость – вот, оказывается, как это выглядит изнутри. Вот что испытывала Иза, встречаясь с ним после нескольких дней разлуки.

Женщина отшатнулась. Сперва в ее глазах мелькнуло умиротворение, разгладились болезненные морщины на лбу; потом она долго смотрела на Влада – как будто он был истлевшим мертвецом, только что выбравшемся из-под ее кровати.

– Войди, – сказал он сухо.

Теперь, когда эйфория схлынула, он видел перед собой не фею-избавительницу. Он видел озабоченную бледную стерву.

– Что ты еще забыла? Тапочки? Носовой платок?

Она смотрела.

– Ну, не стесняйся. Лифчик? Пуговку? Поищи, что ты забыла, мой дом в твоем распоряжении, давай, ищи…

Она молчала.

– Удивительное дело, – сказал Влад сам себе. – Невероятно. Уникальное совпадение, невозможный случай… Почему же мне так хочется плюнуть тебе в лицо, коллега?

– Мы видимся в последний раз, – сказала она тихо. – Сейчас я уеду, а ты останешься. Будешь искать меня, будешь ныть, блевать, орать от боли… Будешь биться лбом о стенку, звать меня…

Он усмехнулся:

– Ты так хорошо знаешь, что бывает с теми, кого ты оставила? Ты уже промышляла этим? Ты привязывала к себе людей – специально? Мужчин? Богатых? Правда?

– Ты будешь корчиться, извиваться, тебе будет казаться, что твое тело рвут на части, что тебя заживо едят черви…

– Ты тоже, – сказал он без улыбки. – Все это ждет и тебя.

– А я выдержу, – сказала она сквозь зубы.

– Тем лучше, – он встал, приглашающе повел рукой к двери. – Прощай. Скатертью дорога.

* * *

– Это я писал письма, – сказал Влад. – Апрель – это я.

– Я догадалась, – сказала Анна после небольшой паузы.

– Я знал, что ты догадалась.

К тому дню был сдан последний экзамен. К тому дню Влад уже получил свой «свободный диплом», а Анна – он знал – нашла работу в родном городе, в какой-то газете, и на нее даже прислали именную заявку.

Уже известен был день свадьбы Анны и Славика.

Уже многое было известно.

Через шесть часов после полудня небо обрело золотисто-фиолетовый оттенок. Откуда-то доносились голоса, музыка, попискивали ласточки.

– А я давно догадалась, – повторила Анна шепотом.

– А я давно знал, что ты догадалась.

Кто-то окликнул Анну, но она не оглянулась.

– Ты ведь не думаешь, что я сумасшедший, – сказал Влад.

– Нет, – медленно отозвалась Анна. И спросила после паузы: – Ты… неизлечимо болен?

– Наверное, да, – сказал Влад.

* * *

– То есть как это – в любом направлении? – спросила женщина в окошке кассы. – Конкретно – на какой вам рейс?

Влад с трудом поднял голову. Подступающая тоска была как вечер – сперва беспокойные минуты после заката, потом сумерки, потом медленно наваливающаяся темень; сейчас Влад вступал в сумерки. Любое движение давалось «через не могу», через сопротивление, через глухую боль.

Расписание рейсов занимало огромную стену напротив. Влад прищурился; если бы он мог ткнуть пальцем в эту желто-зеленую «простыню», выбрать было бы куда легче – но для этой беспроигрышной операции у Влада были слишком короткие руки.

– Какой. Следующий. Рейс? – спросил он у женщины в окошке. – Все. Равно. Куда?

Она не выказала удивления. Покосилась на невидимый Владу монитор:

– Рейс двести двадцать, Остленд. Вы уверены, что у вас есть виза?

– Не. Требующий. Визы, – уточнил Влад.

– Шестьсот семь, Майск. Через четыре часа. Вам подходит?

Влад заплатил.

Внутренние сумерки делались все гуще; он боялся, что не сумеет сесть в самолет. Регистрация начнется только через два часа…

Он заставил себя отвезти машину на платную стоянку. В зеркале заднего обзора отражалось серое, тяжелое, будто вылитое из асфальта лицо с квадратной челюстью. Парнишка, бравший деньги за стоянку, покосился на странного клиента с опаской.

На часах было четырнадцать ноль пять. Он бездарно затянул отъезд: сперва не мог дозвониться до издателя, потом застрял в пробке, потом…

Надо пообедать, сказал он сам себе. И повел себя – непослушное, полное боли тело – через стеклянную дверь в ресторан.

Его мутило при взгляде на еду, но он заставил себя съесть тарелку теплого бульона с овощными кубиками. Против ожидания, стало немного легче; Влад нашел в себе силы пересечь площадь и опуститься за столик кафе, столь же дорогого, сколь и экзотичного.

До начала регистрации оставался час. Влад заказал чашку самого крепкого кофе с самым лучшим коньяком.

Что там будет, в Майске? Не важно. Прежде он никогда не бывал там. Никто его не знает. Он снимет номер в гостинице, провесит на двери табличку «Не беспокоить»…

Возможно, в какой-то момент он смалодушничает и ему захочется вернуться к Анжеле. Но уже не сможет.

Потом, когда его обнаружат, случится небольшой переполох. Его отвезут в больницу… Там он подвергнет риску нескольких сиделок и медсестер, но время ли думать о медсестрах, когда умираешь сам…

Влад крепче сжал зубы. Отхлебнул из почти пустой уже чашки; рот набился кофейной гущей, и Влад принялся жевать ее, чувствуя, как хрустят на зубах неразмельченные кусочки коричневых зерен.

Запищал в кармане телефон. Влад автоматически протянул руку; вздрогнул. Отдернул.

Теперь все, сидевшие за соседними столиками, смотрели на Влада – наверное потому, что телефон пищал слишком долго. Надо было вытащить трубку и отключить к чертовой матери, а еще лучше, выбросить…

Выбросить. Влад хмыкнул.

Телефон не унимался. Вдруг это издатель, вяло подумал Влад, прекрасно понимая, что лжет себе. Это не издатель. Это звонит Смерть.

«Ты будешь корчиться, извиваться, тебе будет казаться, что твое тело рвут на части, что тебя заживо едят черви…»

Злость придала ему силы. Влад все-таки вытащил трубку из кармана; высветившийся номер ни о чем ему не говорил.

– Алло…

Это не он сказал. Это кто-то другой нажал кнопку ответа и дотащил трубку до уха.

– Я умира…ю, – сказала трубка. – Будь милосе…рден.

Влад молчал.

– Где… ты, – шептала трубка. – Пожа…луйста. Поща…ди.

– Ты сама, – сказал он.

– Пощади.

– Ты сама это сделала…

– Поща…

Трубка вскрикнула, как от болезненного удара.

– Вла…д. Я у тебя под до… под две…

Он нажал кнопку отбоя. Сразу стало очень тихо – люди, сидевшие за соседними столиками, нарядные ухоженные люди, отправлявшиеся кто на курорт, кто по делам за границу, беззвучно открывали рты, спрашивая друг у друга, не пора ли вызывать «Скорую помощь» к этому странному человеку, которому, конечно же, очень плохо, достаточно посмотреть на его лицо…

Влад спрятал мертвый телефон в встал из-за стола.

…Самолет на Майск вылетел вовремя. Минута в минуту.


Часть третья


Глава девятая
Беглянка

* * *

Она выросла в маленьком поселке при большом деревообрабатывающем заводе; жители звали завод просто пильней. Владельцем пильни был человек по кличке Барон; пильня была единственным источником дохода для многих семей, а Барон был самым богатым и влиятельным человеком в округе, и в некоторых областях жизни его полномочия считались воистину баронскими.

В детстве за Анжелой не замечалось никаких странностей. Она была здоровой жизнерадостной девчонкой – несмотря даже на то, что жила с мачехой, сводным братом и вечно пьяным отцом. Мачеха была к ней более-менее справедлива, отец вообще не касался ее воспитания, а сводный брат, хоть и был старше, удался все-таки мельче и тоньше в кости, и потому в кулачных стычках с сироткой редко выходил победителем.

В поселке все знали всех, учителем начальной школы, где Анжела в свое время протирала дешевую юбку, был сосед из дома напротив, а в среднюю школу – в соседний поселок – она ходила недолго. В тринадцать с хвостиком лет ее образование прервалось: мачеха устроила ее уборщицей в один из цехов пильни, и Анжела нисколько не переживала по этому поводу – ей нравился запах дерева, нравилась стружка, нравилось положение взрослой девушки, работницы, которой никто не ставит оценок и не задает заданий на дом…

Спустя год умер от постоянного пьянства отец, а еще через год – Анжеле исполнилось пятнадцать – ее карьера рывком пошла в гору. Барон, никогда не пропускавший ни одной красивой девушки на территории пильни, вызвал ее в свой кабинет, напоил красным вином и сделал своей наложницей.

Ничего особенного в этом не было – весь поселок прекрасно знал о нравах на пильне и о том, что некоторым работницам довелось родить от Барона; Анжелина мачеха знала и другое – милым и покладистым, однако уже надоевшим Барону девушкам предоставлялась замечательная должность учетчицы. Именно об этом она толковала падчерице с первого же дня, когда та явилась домой в рваном платье, перепуганная, в слезах; Анжелу ждала прибыльная, уважаемая и непыльная должность, от нее всего-то и требовалось – некоторое время быть милой и покладистой…

Анжелиной покладистости хватило ненадолго. Одутловатый немолодой Барон пугал и вызывал отвращение, и в один прекрасный день брезгливость пересилила страх. Анжела заартачилась; Барон, во всем любивший порядок и дисциплину, уволил с пильни строптивую девчонку, а заодно и ее мачеху, а заодно и сводного брата – все семейство оказалось лишенным средств к существованию. Анжела не стала дожидаться, пока мачеха ее задушит, и сбежала в город, показавшийся ей огромным – в маленький провинциальный городишко, где даже по центральной площади в погожий день прогуливались куры…

Через неделю ее нашли – но не мачеха, а люди Барона. Барон чувствовал себя неважно – во всяком случае, лежал в постели, когда Анжелу впихнули в его комнату; при виде беглянки Баронова хворь в один момент улетучилась. Обуреваемый страстью, стареющий мужчина впечатал девчонку в перину и похоронил под собственным нелегким телом; Анжеле казалось, что она лежит в гипсе, навеки замурованная в эту кровать, будто в белый склеп. И когда Барон отвалился, разомлевший и счастливый, она не поверила, что все еще жива…

Мачеха и брат дожидались у порога и были несказанно рады, когда им наконец-то позволили поглядеть на Анжелу. Она не помнила, чтобы когда-либо они были так к ней внимательны и добры; мачеха притащила сумку с ее вещами, потому что Барон брал Анжелу к себе…

Она прожила у Барона две недели. Поначалу он радовался ей, как любимой игрушке, но потом она снова надоела ему и стала раздражать. В одно прекрасное утро ей было велено убираться домой; Анжела вовсе не огорчилась и, едва переступив порог бывшего родного дома, упросила мачеху (а та вместе с сыном снова работала на пильне) отпустить ее в город, в техникум. Мачеха, поколебавшись, согласилась; Анжела уехала, сияя от счастья, решив про себя, что никогда-никогда больше не вернется в поселок, что никогда не увидит ни мачеху, ни Барона, что выйдет замуж за приличного и обеспеченного человека, и тот повезет ее в свадебное путешествие – к морю…

Она действительно попыталась поступить в техникум (какие-никакие, но семь классов образования у нее имелись), однако первый же экзамен ей предложили сдавать в постели. Анжела отказалась, получила двойку, растратила все свои деньги на кафе и «городские» развлечения, но возвращаться домой не спешила; голодную девчонку, ночующую на вокзале, подобрала очень добрая, очень дородная и красивая женщина, накормила ее, приодела и пообещала устроить на работу. Анжела уже почти сообразила, что это будет за работа, когда ее разыскали во второй раз, и это были снова люди Барона, и настроены они были более чем решительно – милая добрая женщина сто раз пожалела, что задумала вовлечь в свое маленькое дело эту смазливую деревенскую дурочку. Анжелу приволокли обратно; Барон сперва долго и свирепо забавлялся с ней, а потом спросил, взяв за волосы и обернув лицом к себе:

– Ты ведьма? Приворожила? У-у, отродье…

Анжелу заперли в комнате без окон. В ее распоряжении был длинный день, чтобы подумать над словами хозяина; она не набивалась к нему в гости. Наоборот, она мечтала навсегда избавиться от него – почему же ее сперва притащили силой, а потом заперли на ключ?

Так ни до чего и не додумавшись, Анжела принялась орать и колотить кулаками в дверь, угрожая судом и полицией, на ходу выдумывая какие-то знакомства, которые она якобы успела завести в городе. Ей дали оплеуху и велели замолчать. Она приуныла.

На другой день Барону привезли старуху-знахарку, целительницу и гадалку, белую и круглую, будто снежная баба. В сопровождении Барона гадалка явилась в Анжелино узилище, долго пялилась на пленницу, пугая ее холодным блеском безжалостных глаз, наконец, заявила Барону:

– Ну ясно, ведьма. Аура над ней черная, чернющая, аж синяя. Приворожила, на денежку позарилась; не боись, хозяин, порчу сниму, и паскуду эту навек отучу людям пакостить…

Анжела возмутилась. Сама – ведьма, сказала она, не давая себе труда придумать аргумент поизящнее; ей велели придержать язык, покуда он не прибит гвоздем к доске. Анжела замолчала.

Целительница долго водила руками над Бароновой головой, бормотала и пришептывала; когда дело дошло до Анжелы, случилось целое представление: ведунья сожгла в печи Анжелину ночную рубашку вместе с клоком волос, а пока ткань неохотно горела – начала описывать круги вокруг девчонки, бормоча не то молитвы, не то проклятья. То ли Анжела устала от страха, то ли старуха и в самом деле выглядела забавно, пытаясь руками сдернуть с нее «чернющую ауру», – но Анжеле стало смешно. Она хмыкнула раз, другой; потом откровенно передразнила гадалкино бормотание, за что та отвесила ей звонкую пощечину. У Анжелы не было никакого почтения к сединам – она дала сдачи, и церемония снятия порчи закончилась дракой двух ведьм – старой и юной…

Анжела смеялась недолго, потому что теперь ее заперли в погребе, в холоде и сырости, в полной темноте, если не считать света, пробивающегося сквозь щели деревянного люка наверху. Она сидела, подобрав колени к животу и кутаясь в тоненькую болоньевую курточку, и пыталась сообразить: за что?! Почему Барону мало просто иметь ее, как вещь, откуда эта ненависть, почему знахарка, почему вообще все?!

Два дня она погибала, согреваясь только злостью и мечтами о мести, на третий ее вытащили и отвели к Барону. И, будучи снова впечатана в матрас пьяным, сопливым и слезливым хозяином, она наконец узнала правду.

Барон не мог обойтись без нее. Барон нуждался в ней; знахаркины усилия ни к чему не привели, а ведь он так надеялся… Он бы убил Анжелу, и концы в воду – но боится, что, лишившись ее навсегда, и сам околеет…

Анжела испугалась и не поверила. Барон сказал с угрозой в голосе, что если только она попробует удрать – пусть только попробует удрать! – он собственноручно сдерет с нее шкуру; Анжела заплакала и сказала, что ничего не знает. Что она ничего не делала, ничего не хотела, что она никакая не ведьма и никого не привораживала, что она знать не знает, что такое с Бароном твориться…

Не известно, поверил Барон или нет – под Анжелины всхлипывания он, наконец-то удовлетворенный во всех отношениях, мирно захрапел…

* * *

Влад вернулся в купе. Задернул занавеску, поставил на столик пластиковый поднос с двумя бутербродами, двумя кусочками селедки, несколькими ломтиками бледного помидора. Откупорил бутылку с минеральной водой, плеснул в пластиковый стакан. Стакан опрокинулся, вода растеклась по столу, промочив скатерть и закапав на пол. Влад молча выругался.

Сидящая напротив Анжела не шевельнулась, чтобы ему помочь. Глядела, как воплощенное равнодушие.

Влад кое-как вытер лужу. Поставил стакан вертикально, снова плеснул воды, на этот раз придерживая легкую посудину рукой. Выпил до дна. Накрыл перевернутым стаканом бутылочное горлышко.

– Есть будешь? – спросил, усаживаясь напротив.

Анжела кивнула. Протянула руку к бутерброду, надкусила; положила бутерброд обратно на поднос. Отодвинула только что задернутую Владом занавеску.

Поезд шел степью. Снег лежал белыми островками, между ними чернела земля, и на самом горизонте неровной бахромой маячила лесополоса.

– То есть ты хочешь сказать, что до пятнадцати лет не подозревала, кто ты такая? Ты это хочешь сказать?

– Не надо меня допрашивать, – холодно сказала Анжела. – Не у следователя.

Влад взял с подноса свой бутерброд; вопреки ожиданиям, вкус железнодорожного мяса был не так уж плох.

Он жевал и смотрел на женщину, сидящую напротив. И воображал, как хорошо было бы взять подушку в синей наволочке со штемпелем, опрокинуть Анжелу на спину и прижать подушку к ее лицу, и держать так, пока красивое тугое тело не обмякнет…

Наверное, его мысли читались во взгляде. Анжела уставилась на него без испуга, с ответной ненавистью:

– Что, надоела я тебе? Ну, давай выйду на следующей станции. Давай выйду, а ты поезжай себе, литератор. Попробуем?

Влад отвернулся:

– Ты остановилась на том, что Барон тебе все рассказал…

– Мне неохота рассказывать дальше, – пробормотала Анжела сквозь зубы.

– Ну, мачеха твоя и сводный брат… Ты про них забыла. Что же, они тебя потеряли – и смирились так просто? Да?

Она долго смотрела на него. Влад подумал, что она воображает, как было бы хорошо взять железный ломик, размахнуться изо всех силы и ударить этого человека по голове. И бить, пока мозги его целиком не переместятся на стену…

– Ты все время пытаешься подловить меня на неточностях, – сказала Анжела наконец. – Как в суде.

– Ты и в суде бывала?

– Вот видишь, – она гадливо поморщилась. – Поймал, называется, на слове… Хрен с маслом ты поймал, а не меня.

Влад поднялся и вышел. И долго стоял в тамбуре, глядя, как проносятся мимо домик стрелочника, поселок с полустанком, речушка под обрывом – и опять земля, земля с островками талого снега.

…Это его выбор. Это он сдал билет на самолет. Это он вернулся. Не то чтобы он сожалел теперь – сожалеть нет смысла, и решенного не перекроить. Нет; для него было очень важно понять мотивы своего поступка. Вернулся ли он из-за собственного малодушия – или из-за того, что иначе умерла бы Анжела?

* * *

«– Эта мастерская – с историей, – сказал Сапожник. – Еще мой дед, будучи подкуплен Северным Королем, изготовил партию обуви для Южного войска… Это были прекрасные сапоги, легкие и прочные, из кожи варана; тем не менее, едва раздался звук рога, возвещающего о начале битвы – сапоги моего деда бросились наутек, унося с собой основную часть армии… Все это выглядело, как паническое бегство. Часть дезертиров рассеялась по стране, а кое-кто даже наложил на себя руки – еще бы, каждый ведь мнит себя храбрецом, а нелегко ведь оставаться таковым, когда собственные сапоги уносят тебя с поля боя…

– Не понимаю, – сказал Гран-Грэм. – Ты гордишься тем, что твой дед был продажен?

– Мой дед никому не давал клятву верности, – сказал Сапожник, нимало не обидевшись. – Он не присягал Южному Королю, тот дал заказ и оплатил его, и дед сшил сапоги легкие и прочные, из кожи варана… А если Северный Король заплатил больше – мог ли дед пренебречь этими деньгами? Разумеется, нет. У него ведь было девять детей…

– Но у тех солдат тоже были дети! – воскликнула Дея.

– А какая радость этим детям, если бы отцы их полегли на поле, сражаясь за Юг? Дезертиры, скрываясь в лесах, иногда подкармливали свои семьи. А какой прок от покойника?

– Но ведь это предательство, – сказал Философ.

– Это не предательство, это сапоги. Легкие и прочные, из кожи варана…»

* * *

– Так что же случилось с мачехой и сводным братом? – спросил Влад.

Была ночь. Поезд стоял на станции, и мелодично, тревожно перестукивались инструменты обходчиков. Металлом о металл.

Белый фонарь светил в окно. Влад видел белое лицо Анжелы, приподнявшейся на локте. Каштановые волосы казались черными на белом фоне железнодорожной постели.

– Я ведь не спрашиваю тебя, что случилось с твоими родственниками, – негромко сказала женщина.

Влад помолчал.

– А я тебе расскажу… Моя мама усыновила меня, когда мне было несколько месяцев. У нее не было мужа. Она была моим единственным родным человеком…

– Да? – недоверчиво спросила Анжела.

– А что тебя удивляет?

– Ты не похож на мужчину, которого воспитала мать, – задумчиво сказала Анжела. – Они другие.

– Откуда ты знаешь?

Анжела хмыкнула:

– Ладно… У меня нет причин тебе не верить. Она ведь умерла, правда?

– Да, – медленно сказал Влад.

– Потому что тебе надо было надолго уехать, а она осталась?

Поезд медленно тронулся. Белый свет фонаря поплыл назад, все тени в купе ожили, дернулись и поплыли тоже.

– Значит, ты оставила мачеху и сводного брата? – тихо спросил Влад. – Потому что тебе надо было уехать, а они остались?

– Ладно, – свирепо сказала Анжела. – Я тебе расскажу.

* * *

Она прожила у Барона семь месяцев и двенадцать дней. В каморке, где ее поселили, было все-таки окно, хоть и закрытое решеткой; была кровать, был и стол, и была настольная лампа. Из развлечений – только книги, отыскавшиеся у Барона на чердаке. Анжела читала вперемешку детективы, старые журналы, школьные учебники по истории, какие-то пособия по животноводству и пыльные хрестоматии по литературе. Нельзя сказать, чтобы это особенно ее развлекало, однако разнообразных знаний, несомненно, прибавило; Анжела сделалась знатоком античности и прекрасно разбиралась – во всяком случае, в теории – в свиных и коровьих болезнях.

Тем временем на неухоженной лужайке под окном скоро образовалось лысое пятно, какое бывает на футбольном поле в том месте, где обычно стоит вратарь. Траву вытоптали Анжелина мачеха и сводный брат, время от времени наведывавшиеся к ней «в гости». Никогда прежде Анжела не знала такого внимания с их стороны; они ловили каждое ее слово, как милостыню. Иногда Анжела капризничала и не выглядывала в ответ на условный сигнал; тогда мачеха и брат нервничали, злились и обзывали ее в сердцах разными словами, впрочем, знакомыми ей еще с детства…

У нее было время думать, и она думала. Все, знавшие ее сколько-нибудь близко, общавшиеся с ней долгое время – зависели от нее; природа этого явления не интересовала Анжелу. Она соображала, как извлечь из него хоть какую-то выгоду – в ее-то положении бесправной рабыни сгодилось бы любое подспорье…

В конце концов она завела новый обычай – мачеха и брат платили ей за каждое «свидание». Анжела просовывала руку сквозь решетку, а мачеха и брат смешно подпрыгивали, протягивая ей мелкую бумажную денежку, тянулись, поднимались на цыпочки, пытаясь коснуться Анжелиных пальцев. В конце концов у нее под матрасом скопилась некоторая сумма денег, и Анжела решила, что время пришло.

Сторожа, приставленные к ней Бароном, опасались своей подопечной, а иногда и откровенно боялись ее. Одним из немногих ее развлечений было пугать их еще больше: она как могла поддерживала реноме ведьмы, хохотала по ночам, бормотала, подражая старухе-знахарке, поэтому – или по какой-то другой причине – тюремщики менялись так часто, что Анжела едва успевала запомнить их по именам.

Барон, во всем любивший порядок и дисциплину, вызывал ее к себе дважды в неделю – по средам и воскресеньям; однажды ночью с воскресенья на понедельник, когда Барон, удовлетворенный, захрапел, Анжела потихоньку выбралась из постели, подсунула под руку спящему диванный валик, натянула нижнее белье, где в специально подшитых кармашках спрятаны были денежки, оделась – и махнула через приоткрытое окно, в то время как тюремщик, обязанный ее стеречь, мирно храпел под дверью…

Миновал всего год с тех пор, как Барон положил свой налитый кровью глаз на симпатичную уборщицу с завитками стружки в каштановых волосах – но Анжеле казалось, что она повзрослела лет на двадцать. Шутки кончились; Анжела бежала, спасая свою шкуру, прекрасно понимая, что только от ее решительности и хватки зависит теперь, жить ли ей свободным человеком – или умирать куклой, игрушкой, мешком с отрубями.

Она до рассвета шла лесом – по шоссе идти не решилась, вдруг догонят. Купюры, спрятанные в белье, здорово мешали – их было много, они были мелкие, свернутые в трубочки, сложенные минимум вчетверо. Анжела терпела; примерно такую же сумму она спустила в прошлом году на карусели и мороженое, и воспоминание об этом – могла же убежать еще тогда, могла, могла! – травили ей душу хуже кислоты.

В шесть утра (Барон уже начинал ворочаться, крепче прижимая к боку диванный валик) отошел первый автобус от автостанции в соседнем поселке; Анжела прекрасно понимала, что на этом этапе пути ее легко выследить. Через несколько часов водитель автобуса признается посланным вдогонку людям, что такая-то девушка купила у него билет и доехала до конечного пункта, то есть до города (того самого, где прошлой осенью Анжела тщетно поступала в техникум). Всю дорогу – автобус полз ни шатко ни валко, останавливаясь у каждого столба – Анжела обмирала от страха, ожидая увидеть машину, мчащуюся вдогонку, перерезающую автобусу путь…

На предпоследней остановке нервы ее разыгрались настолько, что она вышла ни с того ни с сего, практически посреди чиста поля, и едва успела войти в лесополосу – как машина по шоссе все-таки пронеслась, Анжела узнала ее, это была личная Баронова машина.

Анжела пешком дошла до города. О том, чтобы покупать билет на электричку, не могло быть и речи; Анжела пробралась на товарные пути, и, шарахаясь от маневровых паровозов, замирая от ужаса при виде огромных вонючих цистерн, нашла-таки подходящее убежище – открытую платформу, на которой ехал куда-то гигантский экскаватор.

Она едва не превратилась в ледышку. Она понятия не имела, куда идет поезд – но вокруг простирались поля, и ни на одной дороге не видно было черной Бароновой машины. Анжела ощутила себя свободной – наверное, впервые за всю жизнь. Жесткие трубочки из денег, натершие кожу чуть не до крови, давали приятное ощущение власти – власти над этим миром…

Именно тогда, путешествуя на ледяном ветру в компании экскаватора, Анжела решила стать в этом мире хозяйкой, а не девчонкой на побегушках. Именно тогда она придумала, как применить в практической жизни ее способность привязывать к себе других людей; собственно, в переделку с Бароном она попала лишь потому, что сама не узнала вовремя о своем свойстве. Теперь все пойдет по-другому; она может стать поп-звездой, привязав к себе знаменитого продюсера. Она может стать любовницей миллионера; она может стать женой президента, а когда президент поменяется – женой нового президента, и так до самой старости…

Две недели она путешествовала на поездах и электричках, запутывая след, все дальше и дальше удаляясь от маленького поселка с большим деревообрабатывающим заводом.

Лето она провела на морском курорте – впервые в жизни. Люди здесь буквально сорили деньгами – Анжеле удавалось и подзаработать, разнося на пляже мороженое, и выпросить денег, а однажды она даже стащила кошелек из небрежно брошенной в раздевалке сумки, но это было только однажды – страх, что поймают и вернут в родной поселок, был сильнее соблазна.

Осенью она добралась электричками до столицы и неожиданно для себя поступила в медучилище.

* * *

– А как же Барон? Он искал тебя?

Анжела усмехнулась:

– Извини, Влад… Чистоплюю вроде тебя этого не понять. Тебя никогда не насиловали по средам и воскресеньям…

– Чего мне не понять?

– Скоро некому стало искать, – жестко сказала Анжела. – А так – искал, конечно…

За окнами светало. Вагон остыл; Влад подтянул повыше одеяло:

– И все-таки – чего мне не понять?

Анжела усмехнулась:

– Почему ты спрашиваешь о Бароне? Ты же прекрасно знаешь, что он умер. И мачеха умерла. А сводный брат – тот каким-то образом выжил… Не знаю, где он теперь.

Влад молчал.

– Ты это знал, когда спрашивал, – продолжала Анжела. – Но хотел, чтобы я сказала сама. Чтобы я раскаялась, так? Нехорошая, злая девочка, обрекла на смерть такого хорошего дядю, благодетеля, погубила бедную женщину, которая меня, считай, вырастила…

– А что случилось с твоей настоящей матерью? – медленно спросил Влад.

– Я ее не помню, – коротко отозвалась Анжела. – Она разбилась на мотоцикле.

– Ну, хоть фотографии ты видела?

Анжела мотнула головой.

– Что, у отца не было ни единой фотографии трагически погибшей жены?

– А тебе какое дело? Он не любил о ней вспоминать. Он все твердил, что она ему изменяла… Он даже орал по пьяни, что я не его дочь. Бывало.

Влад надолго замолчал.

Мало ли пьянчуг обвиняют жен в измене? Даже давно погибших жен?

Мало ли пьянчуг сгоряча орут собственным детям, что те – ублюдки?

Может, и немало. Но словам вот этого конкретного, неизвестного Владу пьянчуги почему-то верилось сразу. Может быть потому, что собственных Владовых родителей как бы и не было в природе – Влад был, родителей не было. Как не было Анжелиного настоящего отца. Как от Анжелиной матери не осталось даже воспоминаний.

Совпадение ли, если у двух носителей редчайшего свойства нет биологических родителей? Вообще неизвестно, чьи они дети?

– Слушай… А в медучилище ты как поступила? Через постель?

– Закрыл бы ты рот, – устало предложила Анжела.

– Я просто не могу понять – девочка из ниоткуда, без документов… У тебя ведь документов не было?

Анжела не ответила. Отвернулась лицом к стене.

* * *

«Дружище, я не обиделся, что ты. Спрашивай – я постараюсь ответить. На любой вопрос. Я просто счастлив, что тебя это интересует – моя жизнь…

Раньше мне некому было об этом рассказать. Теперь слушай.

Вскоре после того, как моя мама умерла, я пошел к врачу. К частному доктору. Заплатил ему немалые деньги… и рассказал все.

До сих пор помню, как он смотрел на меня.

Я приводил ему доказательства. Рассказывал о моем несчастном классе. О больных учителях. Рассказывал о Димке; рассказывал, что было, когда я когда-то сбежал из летнего лагеря. Мне казалось, что я говорю очень убедительно; я просил его помочь мне. Направить на обследование, или что-то в этом духе. Может быть, существуют медикаменты, которые помогли бы справиться с узами – помогли если не мне, то хотя бы тем людям, рядом с которыми я нахожусь и которых подвергаю опасности…

А он все смотрел. Доброжелательно, мягко. Выслушал меня, измерил давление; попросил ответить на несколько вопросов…

И отправил на обследование. В психиатрическую клинику.

Дружище, в какой-то момент мне было так страшно… Это действительно жутко: ты знаешь, что ты прав, но каждое твое слово – каждое слово чистейшей правды! – воспринимается как «бред отношения»… Мне казалось, что они меня не выпустят. Что с этим диагнозом мне жить всю жизнь. Что меня запрут в психушке и начнут лечить… Лечить, ты представляешь! От шизофрении!

Они так убедительно со мной разговаривали, что я сам чуть было не поверил, что никаких уз не существует. Что я больной. Что меня надо колоть всякой дрянью трижды в день на протяжении месяцев…

Я сам до сих пор удивляюсь: как мне удалось вырваться? Наверное, я вовремя дал задний ход. Вовремя признался, что это смерть мамы так на меня подействовала. Что это была истерика. Попытка привлечь к себе внимание…

С тех пор я зарекся разговаривать об узах – с врачами.

Уже потом, когда я стал взрослым и у меня появились деньги – я устроил себе обследование самостоятельно. Я платил, мне делали компьютерную томографию и прочие – графии, меня просвечивали и изучали, анализировали на уровне молекул, я здорово поиздержался на всех этих неприятных процедурах, походя обнаружил у себя множество мелких, не относящихся к делу болезней – но видимой особенности, которая отличала бы меня от других людей, так и не нашлось».

* * *

На следующий день они вышли на вокзальную платформу большого промышленного города; раньше Влад никогда не бывал здесь, зато Анжела, по ее словам, прожила здесь некоторое время и имела кое-какие дела. Оставив Влада за столиком в ресторане, Анжела сгинула в неизвестном направлении; Влад ждал ее час, другой, третий, ему делалось зябко при мысли о том, что Анжелу сбил на улице автомобиль, что она могла упасть и сломать ногу, что она могла просто сбежать…

В это последнее верилось с трудом. Сбежавшая от Влада Анжела – мертвая Анжела, теперь это не вызывало сомнений. Ровно как и то, что оставленный Анжелой Влад проживет немногим дольше.

Он сидел за столиком вокзального ресторана, разглядывал коричневую кофейную поверхность в чашке перед собой – третья или четвертая чашка, он сбился со счета. Он думал о том, как перехитрить судьбу, как избавиться от Анжелы и остаться при этом в живых; все его попытки придумать выход напоминали возню крота, упершегося в бетонную стену и старающегося прорыть в ней тоннель. Выхода не было; Влад сидел над остывшим кофе и ждал Анжелу, но что будет, когда она вернется?

Она пришла, когда часы над входом в ресторан показывали без пяти пять. Она была радостно возбуждена; все в порядке, сказала она, плюхаясь в кресло напротив. Все мои дела в этой дыре закончены; теперь можно думать, что делать дальше…

И вопросительно уставилась на Влада.

Еще через два часа они снова сели в поезд – теперь уже в обратном направлении; Владу на минуту припомнились прежние времена, когда он, бывало, месяцами жил в дороге. Правда, те переполненные убогие вагоны нельзя было сравнить с гостиницей на колесах, место в которой стоило немалых денег; когда они с Анжелой уселись в купе, друг против друга, и закрыли дверь – ему показалось, что они и не выходили никуда. Так и едут – третьи сутки.

– Можно мне узнать, что за дела у тебя здесь были?

– Дружба дружбой, вернее, узы узами… – Анжела весело усмехнулась. – А денежки врозь. Во всяком случае, пока.

– Пока что?

Анжела перестала улыбаться:

– Ты придумал, как мне от тебя избавиться?

– Нет, – медленно сказал Влад. – А ты ждала, что я придумаю?

Анжела сверкнула глазами:

– Ты образованный человек… Ты столько лет прожил с этим… Кстати, сколько? С рождения?

– Нет, – неохотно ответил Влад. – Это началось, когда я был подростком… И это не имеет никакого значения. Ты права – я искал выход; если был бы способ бороться с узами – я бы уже знал его. Но я не знаю.

– Плохо искал, – предположила Анжела. – Какой-нибудь гипноз, ну, какие-нибудь лекарства… Они обязательно должны быть. Наверное, это дорого…

Влад молчал.

– У меня есть деньги, – с нажимом сказала Анжела. – Немалые, смею уверить. Мы оплатим лечение пополам… Каждый платит за себя, как в ресторане. Слышишь? Пусть деньги тебя не волнуют…

Влад молчал.

– Не ври, – тихо сказала Анжела. – Такой способ есть. Не может не быть.

Влад молчал.

Вошел проводник – проверить билеты, предложить чаю; Влад от чая отказался, зато Анжела заказала сразу две чашки. И в купе надолго повисло молчание – пока проводник принес заказ, пока Анжела выпила первую чашку, а потом вторую, а потом промокнула губы салфеткой и подняла глаза на Влада:

– Так когда ты найдешь клинику? Или мне за это взяться?

Влад перевел взгляд за окно. Снег почти полностью растаял, на черной земле большими толпами сидели, глядя вслед поезду, черные же вороны.

– Не ври! – выкрикнула Анжела, хотя Влад не сказал ни слова. – Есть такой способ! Обязательно должен быть!

– Нету такого способа, – проговорил Влад, глядя Анжеле в глаза. – Если был бы… Я жил бы сейчас совсем по-другому.

– Вранье, – сказала Анжела. – «По-другому»… Не жил бы ты по-другому. Живешь, как можешь. И врешь себе: я, мол, не виноват, это обстоятельства… А ты просто по-другому не можешь!

– Вот что, – сказал Влад почти ласково. – Послушай, красавица, что я расскажу тебе. Ни один доктор, ни один экстрасенс, ни знахарь, ни прочий шарлатан не отвяжут тебя от меня. Ровно как и меня от тебя. Мы скованы большой цепью… ржавой, но крепкой, и очень короткой. И так нам предстоит жить – год за годом, до старости; и тот из нас, кто сдохнет первым – будет счастливчик, потому что второй сдохнет в корчах над его трупом безо всякого комфорта. Ясно?

* * *

Он проснулся на рассвете; поезд шел ровно, умиротворяюще постукивали колеса, в купе стоял полумрак. Влад резко сел на постели; вторая полка была пуста. Анжелиной шубы, еще вчера занимавшей полкупе, не было тоже.

Влад встал. Рывком поднял пустую полку, заглядывая в багажник; разумеется, Анжелина сумка исчезла. Железный ящик зиял пустотой, только в уголке его сиротливо валялся смятый конфетный фантик.

– Идиотка, – простонал Влад вслух.

Выглянул в окно, пытаясь определить, где находится поезд; разумеется, по сосновым стволам и телеграфным столбам определить можно было только время суток, да и то с трудом. Влад оделся и вышел в коридор. Все купе были закрыты, тусклый электрический свет смешивался с тусклым светом нового дня. Добравшись до расписания, Влад посмотрел на часы; последняя остановка была час назад, поезд две минуты стоял на малюсенькой станции, и проводник, которого Влад поднял долгим стуком в дверь (сколько раз его самого вот так поднимали когда-то!), подтвердил, что дама в рыжей шубе потребовала выпустить ее на полустанке.

– Но вы ведь знали, что у нее билеты до конечной, – сказал Влад.

Проводник замялся:

– Так она же попросила, значит… Прямо потребовала, если честно сказать… Откуда мне знать? Она же не маленькая, сама, значит, знает… Поругались там или что – это не мое дело, она меня сама попросила, и сошла, значит…

Влад вернулся в купе. Лег, укрылся с головой тонким казенным одеялом, и неожиданно для себя заснул спокойно и крепко – впервые за много дней.

Его разбудил звук открывающейся двери; Влад сел, ничего не соображая, догадываясь только, что это проводник пришел предупредить о скором прибытии; вместо проводника перед ним обнаружилась Анжела в мокрой, пахнущей сырой шерстью шубе.

Влад лег снова. Закрыл глаза; он слышал, как Анжела снимает шубу (край ее мазнул Влада по лицу). Как открывает полку, опуская на место сумку; как усаживается, пытаясь успокоить тяжелое сбивчивое дыхание.

– Проветрилась? – спросил Влад, не раскрывая глаз.

– За пивом вышла, – сказала Анжела сквозь зубы. – От поезда отстала, пришлось на машине догонять, деньги на ветер выбрасывать…

– За пивом? В четыре утра? С сумкой?

– Тебе-то что, – устало буркнула Анжела. – Вставай… Через час прибываем.

* * *

«– …Раньше здесь обитало одно очень храброе племя, – продолжал Гран-Грэм. – Не люди, нет. Броненосцы. Они чуть поменьше человека и почти вполовину меньше тролля. Но покрыты броней, широки в плечах, очень тяжелы и сильны. Только такие могли выжить здесь…

– Но ведь здесь так хорошо! – воскликнула Дея.

– Да, – ответил Гран-Грэм. – Это лучшее место в мире… Сюда ломились захватчики – всегда и со всех сторон. Броненосцы жили, сражаясь за каждый свой день. Один броненосец мог удерживать полдесятка тяжело вооруженных врагов…

– Где же они сейчас? – спросил Философ.

Грэм вздохнул:

– Погоди… У броненосцев почти не было свадебных обрядов, был только один: молодые супруги открывали друг другу слабые места в своей броне. Потому что у любой брони, даже самой совершенной, всегда найдется слабое место… И, зная такие места друг у друга, супруги всегда сражались в паре – чтобы вовремя прикрыть…

– Где же они сейчас? – спросила на этот раз Дея.

– Когда муж и жена переставали доверять друг другу, – медленно сказал Грэм, – это означало почти верную смерть одного из них… или обоих. Потому что оба знали, куда бить, чтобы броня треснула. Вопрос был только в том, кто ударит первым. Поэтому…

Из-за холмов донесся далекий, скрипучий, как старые качели, леденящий душу крик».

* * *

– Ты скажешь мне правду, – предложила Анжела.

Влад сидел в своем собственном кабинете, перед компьютером; к несчастью, он забыл запереть дверь. Вот уже два дня он жил в своем доме, вот уже два дня Анжела не выходила из запертой комнаты наверху, и Влад не тревожил ее – ждал, пока возьмут свое ненасытные узы. Каморка с одним окном называлась «комнатой для гостей», возможно, у прежних хозяев там действительно останавливались гости…

Единственным прибежищем для Влада оставалась работа; сегодня утром он сел за компьютер и к обеду почти закончил шестую главу – когда незапертая дверь отворилась, и в проеме обнаружилась Анжела с маленьким черным пистолетом в руке.

Пистолет глядел Владу в глаза. С трудом оторвав взгляд от черного дула, он посмотрел на Анжелу:

– Ты… в своем уме?

– Говори, как можно разрушить связь. Или я прострелю тебе колено.

Незаконнорожденный тролль, пытающийся выручить из беды своих друзей, и эта женщина с пистолетом обитали в разных мирах, а он, Влад, сидел на переезде.

– Я не знаю, как разрушить узы, – сказал он медленно. – Если хочешь, я покажу тебе любопытные медицинские документы… Когда я продал права на свою первую книжку сказок – знаешь, на что я потратил все деньги? Угадай…

Пистолет дрогнул. Оторвался от Владова лица, обратился вниз, к колену:

– Я считаю до пяти. Раз… Два…

Она не владела собой.

Она была как ребенок, которому всегда все позволяли, а потом вдруг взяли и отобрали игрушку. Она готова была разрушить мир – только затем, чтобы погремушка вернулась обратно в кулачок.

– Погоди, – сказал Влад, стараясь говорить как можно спокойнее. – Я покажу тебе рентгеновские снимки, энцефалограмму, развернутые анализы…

– Три, – голос Анжелы дрогнул. – Тебе не удастся меня надуть. Четыре…

Белое лицо ее перекосилось, как растянутая за углы простыня; мгновение – и Влад полетел в одну сторону, вертящееся кресло, на котором он сидел – в другую, а щепка, отколовшаяся от дубового стола – в третью. Кресло опрокинулось; Влад дернул за край ковровой дорожки, Анжела потеряла равновесие, и вторая пуля ушла в потолок. Влад дернул еще раз – Анжела грянулась на пол, но пистолета не выпустила, Влад подоспел, чтобы перехватить руку с оружием, прижал к полу – и сжимал до тех пор, пока Анжелины пальцы не выпустили пистолет.

Анжела смотрела на него с пола сухими воспаленными глазами. Смотрела, будто ожидая ответа на только что заданный вопрос.

* * *

– Откуда у тебя пистолет?

– Не твое дело.

– Он легальный?

– Ты что, дурак?!

– Зачем тебе пистолет?

– Вот привязался на мою голову… Не твое собачье дело!

Влад почувствовал, что теряет над собой контроль. Глубоко вдохнул; Анжела сидела перед ним оскаленная, злобная, похожая на только что вытащенного из норы хорька.

– Давай по порядку… – медленно сказал Влад. – Я сильнее. Я свяжу тебя и упрячу на чердак. И уеду, куда глаза глядят. Знаешь, что с тобой будет?

– То же самое, что и с тобой, – отозвалась она сквозь зубы.

– Тебе от этого станет легче?

– Еще как. Я, может быть, выживу специально затем, чтобы порадоваться твоей смерти.

– Хорошо, – Влад прикрыл глаза. – Скажи мне, милая девочка… что такое оказалось у меня в чашке, когда некоторое время назад здесь, в этом доме, я ни с того ни с сего потерял сознание?

– У тебя в чашке был чай, – заявила Анжела почему-то с торжеством. – А грязные намеки оставь при себе. Еще скажи, что я задумала тебя ограбить. Подсыпала снотворного – и давай шпарить по тайничкам…

– Зачем же грабить, – пробормотал Влад, будто бы рассуждая вслух. – Грабить-то зачем… Когда этот дурачок, писателишка, сам выложит свои денежки, и еще в долг возьмет и тоже выложит… чтобы только довольна была та странная женщина, без которой он не может прожить и недели. Фея.

– Бред, – презрительно бросила Анжела.

– Ты знаешь, я даже рад, – признался Влад. – Когда я воображаю себе, как это было… Вот ты подсыпала эту дрянь мне в чашку, дождалась, пока я отхлебнул, пока отключился… Ты дотащила меня до дивана, тебе повезло, что я не очень тяжелый. Ты трогательно уложила меня… Раздела… Укрыла пледом… А сама легла рядышком, привалилась поплотнее, будто курочка, высиживающая золотое яичко. Будто паучок, бинтующий спящую муху. Ты терпела неизбежные неудобства – ради того, чтобы привязать меня… И все это время привязывалась сама. Ты знаешь, мне нравится сейчас смотреть на твое лицо. На эту вселенскую обиду: как! Муха спеленала паучка! Да как она смела!

– Можешь говорить, что угодно, – сказала Анжела.

– Да, могу. И скажу. Один из распространеннейших комических эффектов в детских мультяшках… когда злобный охотник попадается с свой же капкан. Очень смешно. Вот как мне теперь. Ты попалась, охотница. Теперь думай, как с этим жить.


Глава десятая
Истеричка

* * *

Он боялся оставить ее одну – из опасения, что она подожжет дом. На самом деле, наверное, эти опасения были совершенно беспочвенны – но Анжеле нравилось, чтобы Влад думал, будто она способна поджечь дом. И она всячески поддерживала в нем эту уверенность.

Она мстила – мелко, жалко, иногда подло. Она разбрасывала по всему дому предметы своего интимного туалета, она дефилировала в ванную и обратно в одних только домашних тапочках, она врубала громкую музыку как раз тогда, когда Влад собирался работать, она выследила почтальона и отправилась к калитке поболтать с ним, а по ходу разговора распахнула свою рыжую шубу, под которой опять-таки ничего не было; почтальон позорно бежал, в глубине души радуясь, что будет о чем рассказать соседям. Тщедушный человечек с почтовой сумкой на боку был как кукурузник над картофельным полем – щедро сеял во все стороны мельчайшие частицы яда, за ним клубились слухи и сплетни, и Влад, бессильно наблюдавший за Анжелой из окна кухни, подумал, что в этом доме, таком удобном и привычном, все равно больше не жить, а где жить и как – оставалось неведомым…

Анжела вела себя как подросток, которого родители не пустили на вечернику, и вот теперь он стоит на голове, чтобы досадить, навязнуть в зубах, довести весь мир до осатанения. Спокойствие Влада ее бесило; Владу, с другой стороны, все больше сил приходилось тратить на то, чтобы казаться спокойным. И вот когда он уже готов был сорваться, ударить, заорать, то есть сделать то самое, чего так ждала от него Анжела – в этот самый момент все кончилось. Анжела целый день просидела в своей комнате тихо как мышка, так что Влад уже начал беспокоиться; вечером она спустилась к ужину – аккуратная, умытая, гладко причесанная, с виду – очень скромная молодая женщина, медсестра или учительница начальной школы, в жизни не видевшая ни пистолетов, ни даже собственной наготы в зеркале.

Они ужинали в кухне, сидя друг против друга; круг света от лампы лежал на столе, все, попадавшее в этот круг, казалось ясным и простым, зато оставшееся за гранью, в полумраке кухни, было таинственным и пугающим. Особенно пугающим было спокойное лицо Анжелы; Влад ждал подвоха – и дождался, наконец.

– Скольких людей ты убил? – вкрадчиво спросила она, когда подошел черед чая.

– Я писатель, а не наемный убийца, – сказал он мягко. – Ты что-то перепутала.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я, – сказала она еще более вкрадчиво. – Те люди, с которыми ты… был близок… дружил, любил, да просто учился в школе? Где они все, я что-то их не вижу поблизости, а?

Влад опустил глаза. Кажется, свет лампы стал ярче; белый круг напоминал об операционной, посуда на столе хирургически поблескивала, отблесками резала глаз.

– Я убил одного человека, – сказал он тихо. – Моего школьного друга, Димку Шило. Он знал обо мне правду. Но оба мы тогда надеялись… мы не знали, что от этого умирают. Нам было по семнадцать лет.

– Ты скромничаешь, – сказала Анжела. – Или боишься посмотреть правде в глаза. Если так легко к тебе привязаться, и привязаться до смерти…

– Ко мне не так легко привязаться, – сказал Влад еще тише. – Надо общаться со мной… достаточно долгое время.

– Я заметила, – сказала Анжела сквозь зубы.

Влад оторвал глаза от двузубой вилки, лежавшей на краю тарелочки с нарезанным лимоном:

– Я сразу и навсегда расставался с женщинами, делившими со мной постель. Ты прекрасно понимаешь, почему.

– Ну ты даешь, – сказала Анжела. – То есть ты соблазнял бабу, а переспав с ней, тут же посылал подальше? Чемпион. Нет, честно. Даже уважение какое-то возникает. И сколько же их было?

Влад долго разглядывал ее лицо. Невозмутимое, в чем-то даже обаятельное лицо уверенной в себе женщины.

– Почему же ты не скажешь, что спас мне жизнь? – негромко спросила Анжела. – Ты бы мог окоротить меня. Ты бы мог сказать: я тебе жизнь спас! Цени!

Влад молчал.

– Правда, тогда я сказала бы, – с усмешкой продолжала Анжела, – что ты не меня спасал, а собственную шкуру. Хреново тебе сделалось, и ты прибежал ко мне, чтобы обогреться… признайся, так было дело?

Влад молчал.

– Так или не так, – Анжела, не поморщившись, бросила в рот кусок лимона, – зато теперь ты убежден, что спас этой мерзавке жизнь, что она одна во всем виновата… Привязалась, понимаете ли, к честному человеку… Сколько трупов на твоем счету, а, честный человек? Мать твоя приемная – раз… Дружок школьный – два… А дальше? Тебе давно не восемнадцать лет, пожил на свете, слава Богу, в свое удовольствие… И никого-никого не бросил? Ни от кого не сбежал? Правда?

– Моя приемная мать умерла в моем присутствии, – сказал Влад. – Я никогда не оставлял ее одну. Я был с ней до последнего дня.

Анжела дожевала лимон:

– Не врешь?

– Мне кажется, – сказал Влад, глядя в ее прищуренные глаза, – мне кажется, что те, кого ты бросила на смерть, являлись к тебе прошлой ночью. Ты их забыла, а теперь вспомнила. Потому тебе так хочется поверить в массовые убийства, которые я, по твоим словам, совершал. Так?

– Хреновый из тебя проповедник, – сказала Анжела. – Ты даже не догадался воззвать к моей совести. Ты забыл расплакаться о моей погубленной душе.

– Плевал я на твою душу, – искренне признался Влад. – Для меня куда важнее понять, что ты на самом деле знаешь об узах. Одинакова ли их природа – у тебя и у меня… Ну и потом, в самом конце, я спрошу тебя: как ты использовала узы в своей полной событий жизни? Ведь ты использовала их умело, как профессор указку. Ты прекрасно знала, что одна ночь с мужчиной… в особенности если ты по-настоящему нравишься ему, а он привлекателен для тебя… что одна ночь привяжет его так, как если бы вы целый месяц прожили в одной комнате. После длительного расставания – и болезненного разрыва уз – новая встреча обеспечивает еще более цепкое привыкание. Ты сделала все мастерски, профессионально, и это наводит меня на мысль…

Влад выжидающе замолчал.

– Ничего ты не хочешь понять, – безнадежно сказала Анжела. – Ничего ты не хотел бы узнать. Это все слова, ты привык пользоваться словами, как богач привыкает пользоваться особыми сортами туалетной бумаги. И потом его не заставишь подтираться газетой. Так и ты…

– Зачем же ты завела этот разговор? – удивился Влад.

Анжела долго молчала.

– Как же я тебя ненавижу, – призналась она наконец.

Поднялась и ушла к себе.

* * *

«…Во всяком случае я вот как представляю себе этот механизм: узам подвержены в первую очередь те, кто обращает на меня внимание.

Знаешь, я ведь поступал когда-то в театральный институт… и там они все твердили, как дятлы: «вижу-слышу-понимаю». То есть когда человек на сцене, он должен видеть партнера и слышать его, а не делать вид, что видит и слышит. А в жизни все это получается само собой…

Так вот: тот, кто видит меня и слышит, кто общается со мной, слушает и воспринимает мои ответы, кому эти ответы нужны – тот привязывается со страшной силой.

Я много экспериментировал со своими напарниками, когда работал проводником. Говорливые были для меня настоящим бичом; один привязался уже через две недели! При том, что я избегал его… Но – тесное купе, случайные прикосновения, и он постоянно требовал, чтобы я говорил с ним, отвечал ему…

Мне тогда пришлось взять отпуск. Я знаю, что он меня искал; я тогда раз десять просыпался от страшного сна: захожу в купе, а там – он…

А идеальный у меня напарник был – молчаливый, хмурый, не видящий меня в упор. Он смотрел – и не видел, вот его в театральный точно не взяли бы… Я спокойно прокатался с ним несколько месяцев. Потом все равно пришлось расставаться, потому что, как известно, и капля по капле камень долбит. Ко мне и глухонемой привяжется, если постоянно будет где-то рядом».

* * *

Ночью Влад проснулся от того, что кто-то стоял под дверью его комнаты. Стоял тихо, не шевелясь, и Влад спросонья испугался до холодного пота, до дрожи, до слабости в коленках. Ему понадобилось минут пять, чтобы прийти в себя, а тот, что стоял под дверью, продолжал нести свою вахту, как часовой у ворот либо как кошка над мышиной щелью.

Он глянул на часы – десять минут четвертого.

– Это ты? – спросил Влад громко.

Длинный вздох был ответом.

Влад поднялся, накинул халат; взявшись за щеколду, он снова почувствовал приступ страха и был близок к тому, чтобы отказаться от задуманного и не отпирать. Только живая картина его трусости – взрослый мужчина боится ночных шорохов на лестнице и до утра дрожит под одеялом – помогла ему вернуть твердость.

Он отодвинул щеколду и приоткрыл дверь.

В коридоре стояла Анжела – в тех же джинсах и свитере, в которых была за ужином; кажется, в эту ночь она вообще не ложилась.

– Я не знала, – сказала она шепотом. – Я действительно не знала, что если переспать с мужиком, он привяжется… Я не знала, клянусь чем угодно. Тогда я не знала…

– Зайди, – сказал Влад.

На кровать он бросил плед. Включил настенную лампу; махнул рукой в сторону кресла, и Анжела села, обхватив руками плечи:

– Я не знала, слышишь? Если я не знала – почему я должна быть виноватой? Я же не специально хотела себе эти… узы. Зачем они мне… Я была бы себе спокойно медсестрой… Или даже учетчицей на пильне, – она нехорошо улыбнулась.

– Не все люди поддаются узам одинаково, – сказал Влад, усевшись напротив. – Некоторые более привязчивы… особенно неврастеники.

– Вот-вот, – подтвердила Анжела, еще крепче обнимая сама себя. – Он и был неврастеником… Он же явно был ненормальным. Ты знаешь, Влад, я его, наверное, любила. Как в книжках.

* * *

Итак, она поступила в медучилище, но не «через постель», как можно было бы предположить. Семь дней подряд она подкарауливала у порога директрису – пожилую дородную даму – и деликатно сопровождала ее до самого дома. Едва сдерживая слезы, Анжела рассказывала выдуманную историю своей матери – она-де умерла от неизлечимой болезни, и теперь Анжела хочет стать медсестрой, чтобы помогать страждущим, а потом поступить в медицинский институт, а потом научиться лечить все-все болезни. Милая провинциальная девочка в первый день тронула сердце директрисы, на второй и третий оказалась полезной при переноске тяжелой сумки с книгами, на четвертый недоела, на пятый и шестой начала раздражать…

На восьмой день Анжела исчезла, и директриса вздохнула с облегчением. Однако через несколько дней у нее необъяснимым образом испортилось настроение; вероятно, причиной тому были скачки атмосферного давления и перемена погоды. Подчиненные директрисы некоторое время были вынуждены переносить ее раздражение и депрессию – когда на горизонте пожилой женщины снова появилась плохо одетая, очень скромная, очень милая провинциальная девочка, и директриса – неожиданно для себя – обрадовалась ей, как заново найденной дочери.

Дальше все пошло как по маслу. Анжелу приняли на первый курс, восстановили документы (послав запрос в ее родной поселок), а по субботам девочка сделалась вхожа в директрисин дом – ее приглашали на чай почти каждую неделю. И себе, и другим директриса объясняла привязанность к Анжеле добрыми человеческими чувствами: сирота, чистая девочка, благородное сердечко, решившее посвятить себя служению медицине… Угощая Анжелу бубликами, черствая и жесткая директриса ощущала в своей массивной груди теплые волны великодушия и доброты. Наивысшим аккордом в симфонии ее милосердия было то, что она сняла для Анжелы угол – чтобы девочка, лишенная средств, не платила за общежитие…

На Анжелином курсе было двадцать девчонок и один парень. Его звали Саня, он происходил из хорошей небедной семьи и оказался в училище потому только, что не удалось с первого раза поступить в мединститут. Девчонки, в основном провинциальные, оценили завидного жениха и устроили между собой соревнование – кто быстрее его «охомутает».

Анжела не участвовала в гонке за однокурсником; невзрачная Санина фигура не прельщала ее, своим женихом она видела парня покрасивее. Тем не менее Саня, оставив увивающихся вокруг него девиц, взялся робко и очень красиво ухаживать за Анжелой.

Это случилось на третьем месяце обучения. Анжелу заловили в раздевалке, прижали к стенке и надавали несильных, но болезненных и очень обидных тумаков, налепили комок жвачки на лоб и оплевали платье.

Два месяца она училась бок о бок с этими девчонками, видела их ежедневно, говорила и слушала, у кого-то списывала, а кому-то давала списать; когда, закончив расправу, эти дуры бросили ее в раздевалке и поскакали на занятия по физкультуре, Анжела отлепила со лба жвачку, стерла с платья плевки и жестко, мечтательно улыбнулась.

Следующий день она провела в городском парке – кормила лебедей крошками директрисиного бублика и чувствовала себя превосходно. То же повторилось и на другой, и не третий день; на четвертый день в квартирку старухи, сдававшей Анжеле угол, объявилась очень встревоженная директриса.

При виде Анжелы, живой и невредимой, суровая женщина расплылась в улыбке. Любую другую ученицу тут же лишили бы стипендии за прогулы – однако Анжеле никакого наказания не полагалось, более того, наказаны были обидевшие ее однокурсницы; когда директриса, встревоженная Анжелиным отсутствием, начала на курсе расследование – кое-кто не утерпел и сразу обо всем доложил, сворачивая вину с себя на подружек.

– Совести у вас нету! – гремела директриса, в то время как весь курс стоял, низко опустив головы. – Она сирота, у нее золотая душа, любая из вас, крыс, шнурочка ее не стоит!

«Крысы» всхлипывали.

Когда Анжела вернулась на занятия – ей обрадовались так искренне, будто она была шоколадная. Каждой девчонке казалось, что это «они», злюки-однокурсницы, обижали сироту и золотую девочку; на Анжелу излилось столько меда и патоки, сколько она не видывала за всю жизнь…

Потом, когда три дня без Анжелы забылись, мед и патока несколько прогоркли. Возобновились обычные в девчоночьей компании отношения – немножко ревности, немножко хитрости, немножко жалости, немножко дружбы. Саня по-прежнему трогательно за ней ухаживал, и она милостиво принимала знаки внимания – но мечтала о другом, о красивом бесшабашном парне, богатом и смелом, белозубом, чуточку грубом и бесконечно нежном, плюющем на всех, кроме нее, единственной…

И домечталась.

Однажды, когда она шла домой из училища, и все пальцы ее ныли от неумелых анализов крови, которые делали ей Саня (а она в ответ колола его пальцы, для него это был почти ритуал, а для нее – каторга), – перед ней прямо на переходе остановился мотоцикл. На мотоциклисте был огромный черный шлем, Анжела видела только глаза, блестящие и синие-синие, как осеннее небо. Мотоциклист посмотрел на нее – и приглашающе похлопал по сидению за своей спиной; Анжела, которой до смерти надоели конспекты, анализы, пропитанный хлоркой тряпки в больничных коридорах и постоянная человеческая немощь, сама не поняла, как оказалась сидящей верхом на мотоцикле, за спиной незнакомого человека, который невесть куда ее завезет.

Впрочем, она верила, что человек с такими глазами не сделает ей ничего плохого – и отчасти оказалась права.

Его звали Гарольд. То есть она предполагала, что его звали как-то иначе, однако назвался он Гарольдом, и Анжеле понравилось; она немного нервничала в ожидании, пока он снимет шлем, но когда он все-таки сделал это – Анжела едва сдержала вздох восхищения. Гарольд был совершенно таким, каким она воображала настоящего мужчину: с тонким лицом, слегка перебитым носом, ямочками на щеках и старым шрамом на скуле. Гарольду было двадцать три года, и на робкий вопрос, чем он занимается, он ответил просто: живу.

Училище и учеба пошли побоку. Анжела отчаянно прогуливала и являлась на занятия только тогда, когда в ней начинали не на шутку нуждаться; директриса и увещевала ее, и даже пригрозила однажды лишить старухиного угла; в ответ на эту угрозу Анжела окончательно перебралась к Гарольду, в пустую однокомнатную квартиру, пропахшую пылью и табачным дымом. Курс лихорадило – все вместе то впадали в тоску, когда Анжела надолго исчезала, то предавались эйфории, когда она возвращалась. По училищу ползли слухи, один невероятнее другого, тем временем Анжела любила Гарольда, носилась с ним на мотоцикле, обнималась на травке в городском саду, и на выщербленном паркете в Гарольдовой комнатушке, и на задних сидениях чьих-то машин, которые Гарольд брал «покататься»…

Однажды такая вот идиллия на заднем сидении была грубо прервана невесть откуда явившейся полицией. Влюбленных впихнули в полицейскую машину, едва позволив кое-как одеться; Анжела умирала от стыда, а замечания и шуточки, отпускаемые стражами порядка, чуть не приколачивали ее к деревянному сиденью. Оказалось, что на Гарольде (которого на самом деле звали Гришей) «висело» невесть сколько угнанных машин; Анжелу, правда, выпустили под честное слово директрисы, зато Гарольда заперли в ожидании суда, и похоже было, что срок ему предстоит немалый.

Директриса прозрела. Найденная ею «на помойке» и обласканная девчонка оказалась неблагодарной тварью; тем не менее выгонять Анжелу директриса не спешила. Теперь раскаявшаяся женщина трех дней не могла прожить, чтобы не вызвать провинившуюся к себе в кабинет, не поставить перед столом и не прочитать ей нотацию; гневно втолковывая понурой девчонке всю глупость и никчемность ее поступков, директриса опять-таки ощущала теплые волны внутри, на этот раз – терпения и даже некоторой жертвенности. Она гордилась собой – другая бы выставила негодницу из училища, но по-настоящему благородный человек должен попытаться помочь глупой сироте встать на путь исправления. Директриса верила, что, в сотый раз обзывая Анжелу дурой, она помогает ей выбрать в жизни правильный путь.

Тем временем Гарольд сидел, и свиданий с ним Анжеле не позволяли; она рыдала у дверей тюрьмы, и прохожие косились на нее с сочувствием. У Гарольда оказалась очень богатая и красивая мать – являясь в следственную канцелярию, она переступала через Анжелу, как через половичок, даже и не думая отвечать на ее робкие вопросы. Из чужих подслушанных разговоров Анжеле стало ясно, что Гарольд болен, что его перевели из камеры в больницу; Анжела умоляла пустить ее к жениху (при этих словах красивая мать Гарольда поднимала брови), уверяла, что при одном виде ее больному станет легче; над ней смеялись, как над блаженной.

Чего не сделали Анжелины слезы, добились наконец материнские деньги: тяжело больному Гарольду изменили меру пресечения и выпустили под залог. Анжела буквально кинулась под машину «Скорой помощи», увозившую Гарольда из тюремной больницы в обыкновенную, и, пока мамаша ругалась с водителем, успела вскочить в фургон, перепугать врачей и дотянуться до холодной руки лежащего на носилках парня.

– Гарольд!

Он пошевелился и закричал от радости. Потом – много дней спустя – этот крик долго звучал у нее в ушах, она просыпалась от этого крика…

В больницу Анжелу пустили. Умный Гарольд, хоть и чувствовал себя уже нормально – симулировал от души; в его планы не входили ни суд, ни тюрьма. Он собирался сбежать из города, найти убежище и залечь «под корягу». И, разумеется, Анжела не могла не сопровождать его.

Они удрали на мотоцикле, среди ночи, в дождь; они гнали по скользкой трассе, сшибая собой капли, мокрые, как утопленники-щенки, и орали песни, перекрикивая шум мотора. Они были совершенно счастливы. Перед ними лежал весь мир.

Незадолго до рассвета они нашли у дороги остановку рейсового автобуса – павильончик с тремя стенами и скамейкой – и развели под крышей костер. Было очень холодно и очень весело; они протягивали руки к огню, грели друг друга губами, дыханием, и разомлевшая от счастья Анжела рассказала Гарольду, кто она такая и каким свойством обладает. И объяснила, смеясь, что за болезнь настигла его ни с сего ни с того в следственном изоляторе; и похвалилась, что если бы на она – Гарольда ни за что бы не выпустили под залог…

Он все еще улыбался и целовал ее. Кажется, он не поверил.

* * *

– Так и не поверил? – спросил Влад, когда молчание слишком уж затянулось.

– Поверил, – медленно сказала Анжела. – Убедился… На практике, так сказать.

И снова стало тихо. За окном, выходившим на восток, было уже совсем светло; прошло минут пять – и первый солнечный луч, протянувшийся над землей почти горизонтально, уперся в стену напротив, высветил старые обои, и Влад впервые за годы в этом доме разглядел их рисунок – мелкие белые соцветия на зеленовато-сером фоне.

– Только полная, законченная, стопроцентная идиотка могла рассказать ему то, что рассказала я, – траурным голосом сообщила Анжела. – Потому-то я и говорю, что любила его, как в книгах. Где любовь, там и дурь.

– Что же было дальше? – спросил Влад после новой паузы.

– Дальше, – Анжела поморщилась, – дальше… все было очень плохо. Гарольд убедился, что я не вру. И возненавидел. Это были кошмарные дни – для меня… но и для него. Он бы убил меня, если бы я ему не сказала, что тогда и он сдохнет тоже. А потом и страх смерти перестал его удерживать. Он рассказывал мне сто раз, как посадит меня на мотоцикл, сам сядет за руль – и на полной скорости врежется в стену. Он рассказывал в подробностях, ему доставляло удовольствие видеть эту картину… И всякий раз, когда мы куда-то ехали, когда он разгонялся, как ненормальный – я ждала, что вот сейчас он исполнит, что обещал.

Анжела перевела дыхание. Солнечный квадрат лежал на пыльном паркете посреди комнаты.

– Мой страх ему нравился. Он выбирал самые загруженные трассы… Наверное, из-за него были аварии. Раза два точно были. Страдали все, кроме нас на нашем мотоцикле. Три раза за нами гналась полиция… Я подумала: если его поймают, то уже точно не выпустят. Я хотела, чтобы нас поймали. Чтобы этот кошмар наконец закончился… Но он все длился и длился. От тоски Гарольд стал пить, напивался и бил меня, я поняла, что либо сбегу, либо околею. Однажды он выпил больше обычного… я огрела его по голове палкой. Вытащила все деньги из его брюк – немного, остатки… и удрала. Шарахалась от каждого куста… потом я узнала, что на другой же день, как я ушла, Гарольда взяли наконец, и что он умер в тюремной больнице, и что его мать добилась суда над врачом – за неверный якобы диагноз… Послушай, ведь я его убила, как ни крути. Но я не хотела. И ведь потом… разве такие, как он, должны жить?!

– А такие как мы? – спросил Влад.

* * *

Они выехали за продуктами – вместе. В пятнадцати минутах езды был большой продуктовый магазин, но Влад двинулся дальше, к исполинскому торговому центру, возвышавшемуся на окраине города, как туша каменного динозавра.

– Ты замечала когда-нибудь, что общение с человеком в большом помещении снижает риск привязывания? А тесное помещение, лифт, например, наоборот, этот риск увеличивает?

Они вошли под своды торгового зала. Вдоль полок и стеллажей свободно можно было гонять на мотоцикле.

– А ты замечала, что если в помещении много людей – общение с любым из них безопаснее, чем если бы оно происходило один на один?

Анжела хмыкнула. Это мог быть знак недоверия, это могло быть и восхищение глубокими познаниями Влада.

Они нагрузили две тележки запасом продовольствия на две недели вперед.

– …Вот потому-то я езжу сюда. Здесь самообслуживание, плюс двадцать касс, девушки за которыми постоянно меняются, и…

Проходя мимо юноши-охранника, Анжела выпустила из рук пачку печенья. Охранник нагнулся и поднял похрустывающий круглый пакет; Анжела рассыпалась в благодарностях. Влад видел, как она, подойдя к юноше вплотную, нежно пожимает ему запястье – как будто он не печенье поднял, а по меньшей мере избавил ее от террориста. Юноша слегка удивился, но порыв красивой дамы был скорее приятен ему, чем наоборот; он бы и тележку ее покатил, если бы дело происходило на улице, если бы служба не предписывала ему стоять именно в этой, и никакой другой, точке зала, следить за порядком и отлавливать воров…

– Зачем? – только и смог спросить Влад, когда они грузили припасы в машину.

– Потому что имею право, – резко сказала Анжела. – Меня бесит твоя заячья манера – не высовываться, не касаться, не встречаться, чтобы, не дай Бог, не привязать… Ты всем своим видом извиняешься за то, что появился на свет. Мне противно. Я не собираюсь играть в эти игры, так и знай, и продукты я буду покупать рядом с домом – мне так удобнее. К тому же я люблю, знаешь, когда мне радуются, а не просто благодарят за покупку с видом свежемороженой рыбы…

Влад ничего не ответил.


Глава одиннадцатая
Вальс

* * *

С этого дня она перестала проводить дни взаперти. Позавтракав – а иногда и до завтрака – Анжела отправлялась на автостанцию пешком (свою машину Влад ей не давал), и возвращалась на такси поздно ночью, а то и по утро. В ответ на попытку Влада выяснить, где она бывает, Анжела подняла брови с видом человека, которому дошкольник читает лекции о морали:

– С чего ты взял, что имеешь право знать обо мне, что пожелаешь? Ты мне никто. Сиди и молчи.

И Влад молчал, пока однажды Анжела вернулась домой уже не на такси, а на маленькой спортивной машине, за рулем которой обнаружился широкоплечий, коротко стриженый мужчина в черном пальто до земли. Анжелин спутник высадил ее из авто по всем правилам джентльменства; Анжела прекрасно знала, что Влад наблюдает за ней из окна кухни, а потому (или была и другая причина?) приподнялась на носки и поцеловала мужчину в слегка небритую серую щеку.

Кавалер сел в машину и укатил; Анжела вошла в дом с видом рассеянной королевы.

– Кто это был? – спросил Влад, едва сдерживая ярость.

– Не стоит ревновать, – ответила Анжела. – Ты сам по себе, я сама по себе. А я уже взрослая девочка и могу делать что хочу.

– Ты соображаешь, что будет, если ты привяжешь его?!

Анжела обернулась в дверях своей комнаты:

– Он уже. Он совсем ручной. И он очень богатый… разве это плохо?

И она захлопнула за собой дверь, а Влад пошел на кухню, отрезал огромный кусок ржаного хлеба и сунул в рот. И жевал, жевал, не запивая водой, сгрыз второй кусок, а потом третий, и ощутил наконец тяжесть в животе, однако душевной легкости, разумеется, не добился.

Наверное, он был слишком мягок с ней. Она почуяла в нем слабину – уже тогда, когда он вернулся, чтобы подобрать ее, умирающую, в сугробе у своего порога. Вот если бы он позволил ей умереть – она приняла бы его всерьез, о да, это правда…

Влад криво усмехнулся. Вспомнилась сказка про волшебного петуха (или гуся? или индюка?), к которому приклеивались люди. Старшая сестра ухватилась за крыло, средняя – за старшую, младшая – за среднюю, и эта цепочка все росла за счет ничего не подозревающих прохожих, и каждый был прилеплен к двум другим, а через них – к гусю (или все-таки петуху?). Забавно будет, если за Анжелой потянется целая гроздь «приклеенных» поклонников, и что тогда будет делать он, Влад, и куда он спрячется, и как он будет жить…

Он вспомнил широкоплечего. Да, тот под стать Анжеле; Владу сделалось стыдно и горько при мысли об их с Анжелой единственной ночи. И еще хуже – при мысли о женщинах, которых он любил, чтобы наутро расстаться. Он сел и попытался вспомнить их имена, хоть что-нибудь, что сохранилось от них в его жизни; Регина была невысока ростом, очень серьезна, в постели молчалива, как камень. Римма рассорилась со своим парнем, а Влад был для нее средством мести, и потому любила она громко, темпераментно и напоказ – наверняка воображая себе, что ее проштрафившийся ухажер кусает локти под кроватью. А эта девушка… нет, ее звали по-другому. Как ее звали? Никак, она не назвала своего имени, в этом не было надобности.

Он честно старался вспомнить всех, но на память приходил почему-то красный резиновый мячик, скатывающийся с кирпичной парковой дорожки в кусты. Что было связано с этим мячиком? Кто был на другом конце его замысловатой траектории? Кому потом пришлось вынимать его из кустов?

Он попытался представить Анну, и вспомнил ее – целующуюся со Славиком. Нет, к этому действу не подходило слово «целующийся»; за розовым словом стояли вековые напластования пошлости, а то время как эти влюбленные были естественны, будто крик боли…

Он отправился в кабинет и сел за компьютер.

* * *

«– Мы входим в комнату, – говорил Философ, – и начинаем чувствовать, понимать, постигать. И через некоторое время замечаем, что в углу нашей комнаты сидит Она. Мы пугаемся, но скоро забываем об этом и садимся к ней спиной. И продолжаем понимать, узнавать, чувствовать. Мы заняты делом, мы увлечены собой, и только изредка, вспомнив о Ней, оглядываемся на нее через плечо. Она по-прежнему сидит в углу комнаты и, кажется, не обращает на нас внимания. Только иногда – когда ей надо взять книгу с полки или поворошить угли в камине – Она поднимается, проходит мимо нас и делает свое дело. Тогда мы на какое-то время замираем, будто только сейчас заметили ее. Она возвращается в свой угол, и мы снова сидим к ней спиной.

Некоторые смельчаки находят в себе силы развернуть свое кресло и усесться к Ней лицом. Сомнительное удовольствие; правда, кое-кто находит и в этом свою прелесть… Некоторые, наоборот, уподобляются детям, упрямо отводящим взгляд от когда-то напугавшей их картинки в книге, и никогда не оглядываются на Нее даже через плечо. Но мы-то с вами, хозяева прекрасной светлой комнаты, в углу которой сидит Она – мы-то понимаем, что только ее молчаливое присутствие придает смысл каждому нашему вздоху…»

* * *

Влад сидел, глядя в темное окно, но не видел ни леса, ни дороги, а только собственное отражение, будто в метро. Как ему бороться с этой женщиной? Надо ли с ней бороться? Задушить? Если бы он был склонен к суициду… Ему очень хочется закончить Гран-Грэма. Дождаться переводов. Дождаться фильма. Черт побери, ему есть ради чего жить, почему какая-то женщина должна менять его планы? Разумеется, проще всего уехать… исчезнуть. Умирая, она, может быть, вспомнит этого Гарольда… Всех, кого она привязала – и бросила… Хотя нет, никого она не вспомнит. До самой последней секунды, до окончательного освобождения от уз она будет заниматься собой, только собой. Поэтому никакой «показательной разлуки» не будет – унизительно, бесполезно, так малыш лезет на люстру, вооруженный намыленной веревкой, потому что ему, видите ли, не дают до полуночи играть на компьютере…

Значит, он будет терпеть ее рядом с собой. Всю жизнь – долгую, как он надеется.

Изменить Анжелу?

Проще утопить рыбу.

* * *

Утром он застал ее, пробирающуюся из спальни в ванную. Очень удачно застал – сонную, непричесанную, беззащитную. Влад встал на ее пути; она плотнее запахнула халат, посмотрела раздраженно и мутно:

– С добрым утречком… Не мог бы ты убраться с дороги?

– Такси будет через полчаса, – сказал он мягко. – Давай-ка быстренько мойся, собирайся, и я тебя провожу.

– То есть? – спросила Анжела после паузы.

– Я не хочу, чтобы ты жила у меня в доме, – объяснил Влад. – Я сам по себе, ты сама по себе, ты уже взрослая девочка… и так далее.

– Что, показательные выступления? – тихо спросила Анжела. – Демонстрация решимости? Ты сам прекрасно понимаешь, что выглядишь смешно. Хочешь напугать меня? Дешево. Я не ведусь на понты.

– Ты не поняла, – сказал Влад. – Никто не помешает тебе навестить меня, когда ты почувствуешь себя плохо. Пожалуйста, приходи, я, наверное, буду рад тебя видеть. Но жить в моем доме ты больше не будешь. До приезда такси осталось двадцать пять минут, и я не хотел бы отбирать у тебя драгоценное время.

Анжела смотрела на него исподлобья. Кажется, она все еще не верила.

Такси пришло минута в минуту; Влад вышел к водителю, извинился и попросил обождать четверть часа. Потом поднялся к Анжеле; она сидела посреди комнаты для гостей, разбросав по плечам влажные волосы, вызывающе домашняя, теплая, расхристанная.

– Четверть часа, – сказал Влад. – Помочь тебе собраться?

– Я не хочу никуда уезжать, – сказала Анжела почти весело.

– Это мой дом, – Влад раскрыл шкаф, вытащил с нижней полки Анжелину сумку. – Я пригласил тебя в гости, а теперь я прошу тебя оставить меня одного. Давай-ка скорее, иначе таксисту придется доплачивать из твоего кармана.

– Это похоже на сцену ревности, – сказала Анжела. – Из-за этого… из-за Никиты? Я пошутила.

– Собирайся, – повторил Влад.

– Я никуда не поеду.

– Ты поедешь. И всякий раз, когда узы придавят тебя, ты будешь являться сюда на поклон. Ты будешь ползать по крыльцу, как уже ползала когда-то. Я буду жалеть тебя и впускать в прихожую – на пять минут. И ты будешь уходить – до следующего раза… Вот как это будет.

Анжела оскалилась:

– Ты забыл сказать, что пока я буду ползать по крыльцу, ты будешь ползать по полу – с другой стороны двери. Ты не пробовал заколачивать гвозди затылком? Ощущение примерно такое же…

Снаружи просигналила машина.

– Еще минута – и я выкину тебя за порог вместе с пустым чемоданом, – сказал Влад. И, встретившись с ним глазами, Анжела вдруг быстро-быстро начала собираться.

Закинула на плечо сумку. Остановилась в дверях, глядя Владу в глаза:

– Ты меня еще попросишь, чтобы я вернулась!

И зашагала к машине.

* * *

Влад сел за работу и не вылезал из-за компьютера два дня подряд. На третий день ему стало холодно посреди жарко натопленной комнаты; он проглотил заранее заготовленную таблетку, выпил чая с лимоном и лег в постель.

Должны были существовать какие-то механизмы противодействия узам – какие-то уловки, позволяющие смягчить приступ. Влад пил разогретое вино, глотал сердечные и сосудорасширяющие, потом принял снотворное – но сна не было, был полусон-полубред, ему виделась Анна, идущая поутру в ванную, в коротеньком халатике, с голыми ногами. Влад догонял ее, Анна оборачивалась – и оказывалась Анжелой, и Влад хватал ее, желая мять, как пластилин. Теперь, когда он полностью осознал свою незримую зависимость от Анжелы, причиняемые узами страдания перестали быть безличными. У его боли было лицо Анжелы, грудь Анжелы, ноги Анжелы; ощущение было такое, будто он людоед и хочет ее съесть. Потом, вынырнув из короткого забытья, он оказался уже сатиром – ему хотелось Анжелиного тела, хотелось насиловать еще и еще, раздавить собой, разъять… Потом Анжела привиделась ему в виде бесконечного ряда стеклянных статуй. Он шел вдоль этого ряда и бил стекло железной палкой, очередная статуя рассыпалась осколками, но Анжелы не становилось от этого меньше. Следующая статуя бесстыдно улыбалась, Влад шел к ней и бил свой палкой, рука немела от напряжения, а за разрушенной статуе вставала еще одна, и еще… Вдребезги…

Влад разлепил глаза и понял, что дребезжит дверной звонок. Посмотрел на часы; было полчетвертого, но за окнами стояла темень, значит, полчетвертого ночи…

Он понял, что надо встать. Что надо выглядеть как можно более здоровым и небрежным; от того, каким он откроет дверь, зависит очень многое. Зависит, может быть, его будущее.

Каждый звонок был как хлыст. Под этим хлыстом хотелось кинуться к двери, поскорее распахнуть ее, сейчас этот кошмар закончится, сейчас…

Влад вошел в ванную. Не глядя на себя в зеркало, умылся ледяной водой; руки дрожали. Влад растер лицо полотенцем; на краю ванны лежала забытая Анжелой мыльница. Картинка перед глазами странно подергивалась, и потому казалось, что мыльница ползет, перебирая короткими красными лапами.

Он подошел к двери. Звонок теперь не прекращался ни на секунду – выл и выл.

Влад задержал дыхание и отпер дверь.

Мокрый трясущийся комок упал к нему в руки; ночь сделалась светлой, как день, с головы до ног пробежала волна абсолютного счастья, младенческого, животного, физиологического. Где-то звенели колокольчики… где-то пели птицы. Солнечный луч касался щеки. Тепло, легко, секунда длится до бесконечности, дождевая пыль под оранжевым фонарем застыла, как брызги на стекле, время не течет…

Двинулось. Снова затикали секунды; дождевые капли ринулись вниз. Ночь, мелкий дождик, ранняя весна. Женщина в мокрой шубе, вызволяющаяся из Владовых объятий.

Она сразу же отвернулась и зашагала к воротам. В воротах остановилась, глянула на стоящего в дверном проеме мужчину:

– В следующий раз ко мне приедешь ты. Гостиница «Турист», номер пятьдесят два, – и зашагала пешком к автостанции. Пешком, на высоченных каблучищах, под дождем.

* * *

Живя рядом, они осознавали свою зависимость друг от друга, осознавали, но не чувствовали. Теперь каждый день превратился в новый раунд молчаливой схватки. Если раньше соединявшая их цепь провисала, создавая иллюзию свободы, то сейчас узы напряглись, натянулись, и состояние, в котором пребывали и Влад и Анжела, сильно смахивало на унизительное рабство.

Влад забросил работу. Влад садился за руль, куда-то ехал, возвращался; убирал во дворе, вскапывал газон, надеясь почему-то, что боль в ладонях и мышцах пересилит внутренний зуд, желание немедленно видеть Анжелу. Первые несколько раундов она проиграла подчистую – сама явилась к нему, и даже раньше, чем ожидалось; зато потом она вдруг исчезла, и Влад, прождав ее день и ночь, малодушно сдался. Он сел за руль и поехал разыскивать гостиницу «Турист».

– Позови горничную! – крикнул странный высокий голос из-за двери с табличкой «пятьдесят два», Влад не сразу узнал этот голос, и ему показалось, что он ошибся номером. – Дверь…

Влад обратился к дежурившей на этаже старушке, низенькой и круглой, как пуговица. Та долго перебирала ключи, встревожено прислушиваясь к голосу постоялицы, с придыханием повторявшему: «Дверь! Дверь!» Казалось, женщина в запертом номере пребывала в любовном экстазе; возможно, на ум горничной как раз и взбрела какая-нибудь непристойность, она даже слегка сопротивлялась, когда Влад, мягко оттеснив ее плечом, ринулся в ванную.

Секунда совершенного счастья. Слишком короткая секунда. С каждой новой встречей – все короче и короче…

Анжела сидела на краю ванны, похожая на жертву гигантского паука. Всю ее опутывала капроновая бельевая веревка, причудливое макраме, сплетенное между живой женщиной и чугунной сушилкой для полотенец. Влад подумал, что будет, если горничная увидит эту дикую картину; он обернулся, загораживая Анжелу собой:

– Спасибо. Все уже в порядке.

– Спасибо, можете идти, – эхом отозвалась из ванной Анжела.

Старушка поколебалась, но все-таки вышла, смущенная и обескураженная. Влад обернулся к Анжеле; по-видимому, на создание произведения искусства, привязавшего ее к батарее, ушел не один час.

– Возьми. В комнате. Ножницы, – сказала Анжела тихо.

Он нашел маникюрные ножницы на низком журнальном столе. Краем глаза заметил, что в маленькой комнатке все перевернуто вверх дном; взялся резать веревку, но слабосильные ножницы не были предназначены для поединков с бельевым шнуром. Капроновые концы лохматились, делаясь похожими на некрасивые цветы; ножницы тупились и увязали. Намертво затянутых узлов было штук двести; Влад наконец закончил кромсать веревку, и Анжела сползла на синий кафельный пол.

Влад взял ее под мышки и оттащил в комнату. Мельком вспомнилось: вот так и она его таскала, отключившегося после чашки чая «с сюрпризом»…

– У меня руки затекли, – сказала Анжела. – У меня все затекло. У меня спина болит. У меня ноги замерзли. У меня…

– Сама виновата, – сказал Влад. – Надо было просто сесть и приехать. И не разыгрывать героиню.

Она усмехнулась:

– В следующий раз я придумаю что-нибудь поинтереснее. Добуду наручники и пристегнусь к батарее. И ты приползешь ко мне на поклон, как сегодня. Ты будешь приползать ко мне всегда.

– Хорош поклон, – сказал Влад. – Знаешь, жалкий вид победителя сильно скрашивает горечь поражения… если это поражение.

Анжела вдруг расхохоталась звонко и весело. Опрокинулась на диван, раскинула руки:

– Послушай, знаешь, на кого мы похожи? На человека, решившего побороться с собственным мочевым пузырем. Он считает унизительным ежедневную потребность писать… и потому держится до последнего. А потом бежит в сортир с выпученными глазами. Вот на кого мы похожи, дорогой мой господин литератор… Почему ты не пришел вчера? Вчера же ты уже был «хорошенький» – почему ты не приехал, это ведь не так далеко? Ждал, чтобы я приползла к тебе на пузе? Тебе нравится, когда я перед тобой ползаю? Приятно, на сердце тепло? Правда?

– Неправда, – сказал Влад.

– Тогда ты почему ты не приехал сам, первый? Вчера я была дома весь день… Угостила бы тебя вином. Мы посидели бы, поговорили, как люди…

– А где этот твой приятель? – Влад изобразил руками шкафообразные плечи.

– А ты ревнуешь? – усмехнулась Анжела.

– Он ведь тоже требует свиданий, – ровным голосом пояснил Влад. – Если ты его привязала…

– Не беспокойся, – она отвернулась. – Я… пошутила. Я, собственно, и не собиралась по-настоящему его привязывать. Так, поигралась…

Она задумчиво разглядывала следы от веревки на своих запястьях. Припухшая краснота полосок оттенялась свинцовой синью.

– Поигралась, – задумчиво повторил Влад. – Ну, я пошел.

– Погоди, – сказала она, когда он уже стоял в дверях. – Давай… договоримся. Каждые три дня, на перекрестке трассы и Дачной улицы… В двенадцать ноль-ноль. Чтобы по-человечески жить. Давай?

* * *

Жить по-человечески.

Влад завел себе карманный календарь (под страхом смерти он не стал бы показывать его Анжеле). Каждый третий день в нем был обведен шариковой ручкой. Вся жизнь распалась на микропериоды, исчезли понедельники и субботы, стерлись все числа месяца, осталось только «раз-два-три», меланхоличный вальс, в котором оба – и Влад и Анжела – постепенно научились находить некое мрачное удовольствие.

На «раз» и на «два» Влад работал, и «Гран-Грэм» продвигался вперед со страшной скоростью, и уже маячил наконец-то финал. Утром дня под названием «три» Влад начинал беспокоиться; он просыпался раньше обычного, слушал, как перекликаются синицы в предрассветных серых сумерках, и думал, что сегодня – новый день в кружочке синих чернил.

Он заставлял себя заснуть – тщетно. Поднимался, брался за обычные дела – и ни на секунду не забывал, что сегодня – тот день. Особенный день. Сегодня.

Ему всегда стоило усилий выехать из дома вовремя, а не на пятнадцать-двадцать минут раньше. Он подъезжал к перекрестку шоссе и Дачной и останавливался неподалеку от автобусной остановки – шиферного навеса над единственной стеной, в три слоя оклеенной рекламными листовками. В двенадцать ноль две к остановке подходил синий полосатый автобус; из автобуса в этот час всегда выходил один только пассажир, женщина, по случаю весны сменившая рыжую шубу на длинное красное пальто.

Влад выходил из машины и шел к ней, стараясь не ускорить шага. Анжела стояла, глядя ему в глаза и не двигаясь с места. Только когда между ними оставалось шагов пять-семь, Анжела трогалась вперед, будто тяжелый поезд, и, сделав медленный шаг, протягивала руку в кожаной перчатке.

Влад снимал с нее перчатку. Медленно стягивал, выворачивая наизнанку, боясь проявить нетерпение. И, сняв перчатку, касался голой Анжелиной ладони – горячей и мокрой.

Небо вертелось над его головой, будто синяя виниловая пластинка. Кровь стучала в ушах – бравурным маршем.

Потом он брал себя в руки. Если повезло, успевал увидеть отсвет счастья на дне мрачноватых Анжелиных глаз; она тоже брала себя в руки, и они смотрели друг на друга испытующе: как много увидел тот, стоящий напротив? Что он успел понять? Застал ли другого в момент бессовестного счастья?

Потом они торопливо прощались и расходились в разные стороны. Влад садился в машину и тут же уезжал; в зеркале заднего вида отражалась фигура в красном пальто, неторопливо шагающая вдоль трассы в сторону города и похожая издали на бродячего кардинала.

Однажды он предложил:

– Может, тебя подвезти?

Был солнечный день. Снег сошел полностью, отовсюду лезла трава, на припеке показались самые первые, хилые еще одуванчики.

– Я бы хотела погулять, – сказала Анжела. – Неохота лезть в вонючую машину.

Влад подумал, не обидеться ли; впрочем, Анжела явно не имела в виду конкретно его, Влада, автомобиль. Автобусы, которыми она путешествовала с последнее время, были куда как более вонючи.

Влад посмотрел на небо – и неожиданно для себя предложил:

– Составить тебе компанию?

Она испытующе на него посмотрела. Пожала плечами:

– Ну, давай…

И оперлась о его руку.

Узкая асфальтовая дорожка вела к лесу. Они шли молча; в тени леса еще лежал снег. Там, где заканчивалась асфальтовая дорожка, поджидала пешеходов неправильной формы лужа, черная и бездонная с виду, отражающая небо, кольцо сосновых крон и пролетающую над ними сороку.

Влад засмотрелся. Сорока улетела.

– Ты меня, конечно, презираешь, – задумчиво сказала Анжела.

Влад мельком глянул на нее. Поднял глаза; на сосновом стволе напротив обнаружилась тощая белка.

– Но ты меня не ненавидишь, – сказала Анжела на этот раз удивленно. – Это непривычно… Как они все меня ненавидели! Сложили бы костер да и сожгли. Если бы умели. Если бы решились.

Белка поднималась к небу по спирали вокруг сосны – Влад видел ее голову, спину, хвост, потом терял белку из виду, пока с другой стороны ствола снова не показывалась ушастая голова.

– Они все? – спросил Влад.

– Их было… несколько, – сказала Анжела. – Ты, впрочем, сам давно догадался.

Влад молчал.

– Я тебе подсыпала в чай две дозы транкрелакса, – резко сказала Анжела. – Я тебя привязала, как животное, как собаку на поводок. Почему ты меня не ненавидишь?

– Не знаю, – сказал Влад, подумав. – Правда. Не знаю.

– Я тебя никогда не любила. Ты мне даже не нравился. Просто я увидела, сколько народу вокруг тебя вьется. Ты бы слышал, что они говорили за твоей спиной! Что твой «Гран-Грэм» – сомнительного качества сказочка, не имеющая ничего общего с большой детской литературой. Что ты потрафил низменным вкусам глупой публики. Что у нас чем незамысловатее, тем больше успех. Что тебя ждут золотые горы, потому что тебе дико повезло. Они так и говорили – везунчик. Копнул не глядя, нашел золотую жилу… И я решила привязать тебя. Потому что у тебя полно денег, ты уже знаменитый, а через год будешь прямо-таки звездой… А главное – я люблю везучих мужчин. Везение – это как свет. Он падает на того, кто рядом… Поэтому я спала с тобой. Поэтому я ходила за тобой. Поэтому я подсыпала тебе трансрелакса. Забавно, правда?

– Ты ждешь, что я побледнею? – с улыбкой спросил Влад. – Или покраснею? Или – что?

– Ты давно догадался, – кивнула Анжела. – Но мне просто интересно. Ты все это знаешь – и не ненавидишь меня?

– Мне тоже интересно, – сказал Влад. – Вот если бы ты не нарвалась на… если бы я был обыкновенный человек – как дальше развивались бы события?

– Ты бы полюбил меня, – сказала Анжела уверенно. – То есть тебе бы казалось, что ты меня любишь. Ведь любить – значит нуждаться.

– Да? – удивился Влад.

– Да, – подтвердила Анжела неожиданно мягко. – Все они… кто не знал обо мне правды, как Гарольд… все они думали, что любят. Некоторые даже находили в этом особый кайф.

– Я бы полюбил тебя, – повторил Влад с сомнением. – И что же?

– Я бы вышла за тебя замуж, – сказала Анжела.

– Сколько раз ты была замужем?

– Неважно. Оформлять отношения вовсе не обязательно… Но в случае с тобой я предпочла бы статус законной жены. Это у королей всем заправляют любовницы, а у писателей – жены.

– Ты знала много королей? Ты знала много писателей?

– Неважно, – повторила Анжела. – Мы бы жили с тобой… очень неплохо. Я умею быть хорошей женой. Тебе бы все завидовали.

– А потом я надоел бы тебе, и ты бы меня бросила, – сказал Влад. – И я бы умер.

Анжела выпустила его руку. Отступила на шаг, сошла с дорожки, провалилась каблуками в сырую землю – сразу стала меньше ростом:

– Это неправда. Я никогда не привязывала человека, чтобы потом его бросить!

– Но бросала, – сказал Влад.

– Тебе ли меня обвинять?! Ты сам такой. А я не бросала. Я убегала. Когда становилось невмоготу.

– Пойдем обратно, – предложил Влад. – Если хочешь, я подвезу тебя.

– А ты лицемер, – сказала Анжела. – Ну как ты можешь меня… подвозить? Если думаешь, что я привязывала людей специально, чтобы потом бросить?!

– Не для того чтобы бросить, – устало возразил Влад. – Вот я, например, покупаю зубную щетку – не для того, чтобы выбросить, а чтобы чистить зубы. Но я же не могу пользоваться этой щеткой вечно? Правда?

Некоторое время Анжела смотрела на него, молча шевеля губами.

– Правда, – сказала наконец. – Ты очень точно… сразу видно, что ты писатель.

Повернулась и побрела обратно, не замечая дорожки, втыкая каблуки в землю и с трудом выдергивая их, оставляя за собой марсианский след в виде глубоких продавленных дыр.

Влад пошел следом – на некотором расстоянии.

Шоссе уже было совершенно сухое, над асфальтом носилась пыль. Анжела остановилась на обочине, задрала голову, изучая расписание автобусов. Влад остановился у нее за спиной:

– Ну, до встречи?

Анжела обернулась. Посмотрела на него – и сквозь него, за его спину, в небо.

– Спасибо, – сказала одними губами.

Влад хотел спросить, за что, но не спросил. Повернулся и пошел к машине.

* * *

Несколько раз они виделись коротко, мельком. Все было по-прежнему – Анжела протягивала руку, Влад брад ее в свою, стягивал Анжелину кожаную перчатку, чувствовал прикосновение голой кожи; пережив острый приступ счастья, оба прощались поспешно, будто смущенные, и расходились в разные стороны. Прошло полторы недели; сделалось так тепло, что Анжела перестала надевать перчатки.

Влад взял ее за руку, несколько удивленный нарушением ритуала. Поднял глаза; Анжела выглядела исхудавшей. Под глазами лежали асфальтового цвета тени.

– Ты здорова? – спросил он в некотором замешательстве.

Она коротко кивнула.

– Пройдемся?

Кажется, она ждала этого предложения. Кивнула снова – и даже улыбнулась.

Как и в прошлый раз, она оперлась на его руку. Как и в прошлый раз, они направились в лес, но на этот раз лужа уже не выглядела столь внушительно, и они смогли обойти ее по просыхающей хвое и добраться до бревенчатого навеса, возле которого имелись составленные в круг стулья-пеньки.

Анжела вытащила из сумки полиэтиленовый кулек, расстелила на пеньке и села, подобрав полы красного пальто. Влад остался стоять.

Перезванивались в кронах невидимые синицы. У Влада на лице лежал солнечный луч.

– Скажи, – начала Анжела после недолгого молчания. – Ты, неверное… Ну… Можно как-то по медицине определить, что происходит с человеком, когда он привязался? Что у него за болезнь? Ты ведь, наверное, знаешь?

Влад потоптался – и сел напротив. Забавно они, наверное, выглядели со стороны. Как школьники, сбежавшие с уроков и не нашедшие другого места уединения, кроме как в лесу.

– Несколько лет назад, – сказал Влад, – я вернулся в родной город… с единственной целью – залезть в архив областной больницы. Это стоило дорого, но я – мастер давать взятки…

Он усмехнулся. Анжела смотрела непонимающе.

– Все было бы естественно, если бы каждый такой случай был сам по себе, – медленно сказал Влад. – Любой человек, даже самый здоровый, даже в семнадцать лет, может заболеть ни с того ни с сего. Подхватить инфекцию. Отравиться. Или вдруг проявится хроническая болезнь, которую прежде не выявили. Ничего удивительного. Каждый случай в отдельности – ничего удивительного… Но – все сразу! Одноклассники! После выпускного вечера! Видно было, что врачи пытались найти какие-то общие признаки, чуть ли не подгоняли диагнозы друг под друга… но – не нашли. Трое оказались в инфекционном отделении, двое – в кардиологии, один парень в неврологии… А мой друг, Димка Шило, умер в реанимации. У него начался отек легких… но смерть наступила оттого, что отказали почки. Остальные выздоровели… Их выписали – первую в августе, последнего в январе.

– Ты не виноват, – тихо сказала Анжела. – ты не знал. А если бы и знал? Как ты мог быть с ними, одновременно со всеми – всю жизнь? Даже твой друг – он бы тебя возненавидел…

– Как часто ты повторяешь это слово, – пробормотал Влад.

– Что?

– Ничего. Официальная версия была – отравление неизвестным химическим веществом. Но в городе вполне всерьез поговаривали о проклятии. Кто кого проклял – версии были разные… Но то, что я исчез и больше в городе не появлялся – это навело кое-кого на размышления. Припутали мою маму… Не хочу об этом говорить.

– Я все равно ничего не поняла, – тихо сказала Анжела. – Почему того, кто привязан, нельзя вылечить? Почему они, твои одноклассники, которые видели тебя каждый день – выжили… извини, кроме одного… почему же у меня такое впечатление, что я без тебя умру?

– У тебя правильное впечатление, – сказал Влад со вздохом. – Если бы ты была чуть более наблюдательна, ты бы заметила, что способность привязывать возникает лет в двенадцать-тринадцать и нарастает с возрастом. Когда мне было семнадцать, я был еще щенком. Если бы я ходил в школу теперь… Боюсь, не только одноклассники, но и все, кто имел несчастье видеть меня регулярно, скорехонько отправились бы на тот свет.

– Ничего со мной такого не было в двенадцать лет, – сказала Анжела. – Когда меня заловил Барон, мне было пятнадцать…

– Может быть, у тебя по-другому, – сказал Влад, не желая продолжать разговор.

Солнечное пятно переползло с его лица на грудь. Протяжно затрещал высокий ствол. Пробежался по волосам прохладный ветер.

– А почему мы такие? – спросила Анжела. – Почему – мы – такие?

– У нас обоих неизвестны родители, – сказал Влад. – Может, мы по происхождению инопланетяне?

Он хотел пошутить, но слово прозвучало слишком уж серьезно. Анжела расширила глаза:

– Да?

– Шутка, – сказал Влад.

* * *

«…пронизан узами, как корнями. Люди рождаются уже привязанными, уже спеленатыми. Совершенно свободные растут только в приютах, да и то – не все…

Мы спутаны ремешками и бельевыми веревками, шелковыми шарфами и льняными простынями. Узы похожи на паутину, на сетчатые пластмассовые авоськи, в которых раньше продавали картошку. На упряжь. На украшение. На силок.

Все узы когда-нибудь отмирают. И люди, будучи связаны уже мертвыми волоконцами, все еще воображают, что находятся в плену…

А со мной все наоборот. Я умру, а созданные мной узы – останутся.

Дружище, я так рад, что ты – свободна».

* * *

Она не пришла на встречу.

Сперва он ждал ее, сидя в машине. Потом он вылез наружу; автобусы подходили с интервалом в десять минут. Когда Анжелы не обнаружилось в третьем по счету автобусе, Владу стало не по себе.

Прошло сорок минут. Потом пятьдесят. И вот уже целый час Влад без толку торчал на остановке, он даже включил радио, чтобы проверить, не врут ли часы. Часы не врали; привычный ритм был смят, по едва устоявшемуся миропорядку поползла трещина.

Влад позвонил ей на мобильник. Приятный женский голос сообщил, что, к сожалению, абонент в настоящее время недоступен.

Влад сел в машину, но отправился не домой, а в гостиницу «Турист»; любезный портье сообщил ему, что постоялица номера пятьдесят два ушла рано утром и до сих пор не возвращалась.

Хотела ли Анжела помучить его? Была ли это очередная демонстрация? Или она просто поскользнулась на улице, ударилась головой и угодила в больницу? И не может даже позвонить?

А может быть, случилось что-нибудь еще?

Влад никогда не задавался особенно вопросом, чем она живет, чем занимается и где берет деньги. Эти неудобные вопросы всегда оставался на «потом»; разумеется, никакое блаженное неведение не может длиться вечно. В последнее время Влад, зачарованный счетом «раз-два-три», непозволительно мало думал о будущем.

Потоптавшись в холле гостиницы, Влад двинулся обратно, домой. С каждой минутой внутри его нарастала иррациональная тоска; за каждым поворотом мерещилась фигура в красном пальто, он ни с того ни с сего притормаживал, да так, что машину слегка заносило на скользкой дороге, и дважды ему раздраженно просигналил ехавший сзади водитель.

Едва ступив на порог, он услышал длинный телефонный звонок. Чуть не сломал ключ, отпирая; схватил трубку:

– Алло?!

– Влад. Мне надо немедленно уехать.

– Где ты? – спросил он с плохо скрываемой жадностью.

– Ты что, не понял?! Мне надо уехать. Ты можешь выехать прямо сейчас?

– Могу… Погоди. Куда ехать? Куда уехать? У меня обязательства перед издательством…

– Мне надо уехать, – повторила Анжела, теряя остатки терпения. – Мне надо. Немедленно. Через час ты мог бы меня подобрать у гостиницы? Или нет… Лучше на обычном месте, на остановке. Или нет… лучше езжай от своего дома по направлению к городу, и где-то возле турбазы – знаешь, где турбаза? – я тебя перехвачу.

– Не разминемся? – медленно спросил Влад.

– Смотри внимательно, – сухо сказала Анжела. – Я буду стоять у обочины… Меня трудно не заметить.

* * *

Через час с четвертью они катили, оставляя закат справа и за спиной. Из всех зеркал на Влада смотрело красное с золотом небо; час сумерек всегда, с самого детства, провоцировал у него чувство потерянности и незащищенности. В такое время хорошо усесться перед камином с книжкой, пачкой печенья и горячим чаем в фарфоровой чашке.

Невнятно бормотало радио; щелчок – и в салоне сделалось тихо, так же тихо, как во время их первой встречи. Когда Влад притормозил у обочины, желая предложить помощь женщине в рыжей шубе.

– Ты не мог бы включить музыку? – спросила Анжела.

– Помолчи, пожалуйста, – попросил Влад.

И они ехали дальше в тишине.

У пригородного поста их остановил дорожный инспектор. Влад почувствовал, как напряглась его спутница; инспектор посветил фонариком во Владовы документы, заинтересованно посмотрел на женщину в красном пальто и разрешил ехать. Анжела несколько раз оглянулась через плечо на полосатые шлагбаумы, перекрывающие дорогу.

– Что ты сделала? – спросил Влад сквозь зубы.

– Ничего, – чуть преувеличенно удивилась Анжела. – Ты что думаешь, у меня конфликт с законом?! Хорошенького же ты мнения…

– Помолчи.

И они ехали и ехали дальше, разгоняясь на трассе и сбавляя ход всякий раз, когда приходилось проезжать через поселки. Анжела то и дело вздрагивала, увидев в зеркалах заднего вида отражение далеких фар.

Около полуночи они въехали в лес. Влад притормозил; Анжела удивленно на него воззрилась. Несколько машин обогнали их и унеслись вперед. В свете фар возникли полосатые белые столбики; Влад притормозил еще и свернул на грунтовую дорогу.

– И куда это? – спросила Анжела.

Влад не ответил. Свернул направо, потом налево; остановил машину, выключил мотор и фары. Не стало леса и не стало ветрового стекла – вокруг сгустились темнота и тишина, почти ничем не разбавленные.

– Ну и что? – спросила Анжела насмешливо. – Ты вроде бы не был замечен в любви к театральным эффектам, с чего бы это?

Влад включил свет в салоне. Темнота отодвинулась, но не отступила; каждое стекло превратилось в черное зеркало. Повернувшись к Анжеле, Влад видел ее лицо, ее отраженный затылок и свое отраженное лицо – все сразу.

– Рассказывай, – сказал Влад. – Прежде чем мы поедем дальше, я хочу знать, почему вдруг тебе так срочно приспичило смыться. А если вздумаешь соврать – я замечу.

– Давай без этих вот слов, – поморщилась Анжела. – «Приспичило», «смыться», «соврать»… А как ты думаешь, нормальный человек может долго высидеть в этой вшивой гостинице «Турист»? Эти наши встречи по расписанию… да кто угодно сойдет с ума. Мне просто понадобилось проветриться.

Влад облокотился на руль:

– Анжела… Сколько ты собираешься прожить?

– Это угроза? – тут же отозвалась она. – Ножик к горлу?

– Это не угроза. Вообрази, что ты доживешь до восьмидесяти… Это еще как минимум лет пятьдесят. И все эти годы – пятьдесят лет! – рядом с тобой буду я. Понимаешь?

Стало тихо.

– Мне так долго не протянуть, – сказала Анжела внезапно охрипшим голосом. – И потом… Ты, извиняюсь, постарше будешь лет на десять с хвостиком. А мужики живут меньше. Если ты даже дотянешь до семидесяти… Это получается не пятьдесят лет, а всего-то двадцать семь или двадцать восемь… Так что не пугай.

Влад не отводил глаз; Анжела отвернулась первая:

– Слушай… Ну, я понимаю. Мне еще повезло с тобой… Что ты нормальный человек… Хоть в это трудно поверить. Ты – и нормальный человек. Такой, как ты… ну вот. Я была женой одного богатого старикашки. Он сделал кучу денег на каких-то там лекарствах. Ему было уже за семьдесят! Он уже ничего не мог, только пыхтел. И я была его женой. Очень прилично, у него три дома в одной только столице…

– И он умер, – сказал Влад.

Анжела сверкнула глазами:

– Помолчи! Дай мне закончить… Что за манера – лезть со своими дурацкими… предположениями… да, он умер. От какой-то старческой болезни. Я здесь ни при чем.

– От чего он умер?

– Да не помню я! Вроде, инфаркт. Бежал утречком на пробежке – и брык… Я тут ни при чем! Я никуда не уезжала. Была дома…

– Сколько лет ты с ним жила?

– Лет пять, – пробормотала Анжела. – Не… Три с половиной. Вроде так.

– Кто тебе поверит, когда ты так путаешься?

– А ты что, следователь? Ты меня в кабинет вызвал?

– Нам с тобой жить двадцать восемь лет, – напомнил Влад. – По самым оптимистическим прогнозам… А по пессимистическим – пятьдесят. Выкладывай.

Анжела надулась.

– Если тебя арестуют, – сказал Влад, – нам обоим будет очень, очень плохо. Помнишь своего Гарольда?

– Он не мой, – отрезала Анжела. – И я говорю правду. Я – наследница Оскара, а его родственники…

– Оскар – это твой муж? Старый фармацевт?

– Я не говорила, что он фармацевт. Я говорила, что он сделал деньги на лекарствах.

– Ну надо же мне как-то его называть…

– Называй его Оскар.

– Хорошо, – Влад кивнул. – Значит, у него были родственники? И им не понравилось…

– Были и есть, – сквозь зубы сообщила Анжела. – А Оскар написал завещание, по которому здоровый кусок достается мне. Им – фирма. Мне – деньги. По-моему, все честно.

– Но они так не считают? Слушай, а дата на завещании какая? Уж не подписал ли он…

– Да, – Анжела мрачно кивнула. – Он переписал завещание… прежнее-то было другое, ясен пень… переписал в мою пользу за три дня до того, как помер на утренней пробежке. Неудачно-то как получилось.

– Неудачно, – согласился Влад.

– Родственнички сразу принялись за дело, – вздохнула Анжела. – бедного Оскара три раза хоронили, потом по настоянию дочки выкапывали и обследовали на предмет яда и все такое. Три раза! В первый раз я рыдала, как белуга. На второй раз мне было страшно. На третий мне уже ржать хотелось, ели сдерживалась, нервный такой смех… На четвертые похороны я даже не пошла. Уж на что Оскар был противный, но таких измывательств после смерти даже он, по-моему, не заслужил…

– И что сказала экспертиза?

– Ничего, – Анжела махнула рукой. – Меня таскали к следователю каждый день. Прислугу допрашивали чуть ли не под детектором лжи. Все наши с Оскаром тайны вытащили на поверхность… Те три дня, что прошли между новым завещанием и смертью на пробежке, расписали по минутам. Ни одна скотина не сомневалась, что я его каким-то образом уморила. Они доказывали, что я его не любила. Ну и что? Не убивала ведь. Они доказывали, что я над ним издевалась… Это неправда, я только иногда, когда он сильно меня доставал, собирала вещи и делала вид, что ухожу. Денька на три-четыре. А он начинал на стенку лезть уже на другой день, так привязался. И представляешь, Влад, какая смехота – он думал, что это называется любовь! Что это и есть та любовь, которая как НЛО – все знают, что она есть, но мало кто ее видел. Мой бедный Оскар был старичок, который думал, что видел летающую тарелку! А эти, все, начиная от суки-Ксении, его дочки… Она его сама терпеть не могла… Но доказательств-то моей вины и не было! Не было, не было… Как они злились, Влад! Они меня голыми руками готовились рвать…

Анжела опустила глаза.

– А почему он вдруг изменил завещание? – мягко спросил Влад.

– Потому что я его об этом попросила, – просто сказала Анжела.

– Попросила?

– Настойчиво попросила. Я сказала, что или завещание, или я ухожу.

– И об этом разговоре тоже было известно?

– Разумеется, – Анжела снова вздохнула. – Прислуга-то обо всем донесла… А я говорю на следствии: ну и мало ли какая жена грозит мужу, что она уйдет? Их, следователей, собственные жены так не делают, что ли? Да, я хотела этих денег. По справедливости они мои. Но Оскара я не убивала! Он сам умер…

– Отличненько, – сказал Влад, и Анжела почуяла отвращение в его голосе.

– Ну да, – сказала с вызовом. – Я расчетливая стерва. Ради денег готова на все. Ты не знал? Ты ночевал когда-нибудь под мостом?! Ты жрал из мусорного бака? Когда я удрала от Гарольда, у меня не было… ну ничего. Только сопли при мне – мои. Синяки – тоже мои… Шрамы от Гарольдова ремня…

– Любой мерзавец, будучи пойман за руку, станет рассказывать о своем трудном детстве, – сказал Влад. – Да так, что слезы навернутся.

– Пошел к черту, – сказала Анжела и, бранясь, вылезла из машины. Некоторое время Влад слышал, как удаляется хруст веток и сдавленные проклятья; потом стало тихо.

* * *

Она вернулась под утро; Влад лежал на откинутом сиденье, кутаясь в плед. Лежал на самой грани сна и яви; когда вернулась Анжела, сон соскользнул, и сделалось холодно.

Она молча влезла в машину. Попросила сильно севшим голосом:

– Включи печку…

Он потянулся, завел мотор и, выждав немного, включил обогрев.

– У меня там чай в термосе, – сказал со второй попытки (его голос тоже, оказывается, охрип). – На заднем сидении, посмотри-ка…

– Прости меня, – сказала Анжела. – Двадцать лет вот так с тобой мучиться… я, наверное, раньше околею.

– Не вздумай, – сказал Влад. – У меня есть планы на будущее. Только про Гран-Грэма будет минимум десять книг… Так что ты, пожалуйста, следи за своим здоровьем.

Она отхлебнула от пластиковой чашки:

– Я вот думала… Наверное, я дура. Другой бы человек с такими возможностями… Особенно если он – молодая красивая девка… Чего бы не сделал! А я…

Она уныло махнула рукой.

Влад смотрел, как она пьет. Как катится теплая капля чая по ее подбородку.

– Дело против тебя закрыто? – спросил наконец.

– Да, – Анжела кивнула почему-то безнадежно.

– Кто за тобой гонится?

– Я думала, они отстанут, – вздохнула Анжела, вытирая подбородок. – Но им очень жалко денег. Они думают, если меня пришить, деньги удастся отсудить обратно…

– Ты хочешь сказать, что они способны нанять убийцу?!

– А черт их знает. Тут такое дело, я не хотела тебе говорить… В номере у меня кто-то был. Рылся, вроде как вор. Деньги взял кое-какие… чтобы я подумала: обокрали. Но не тут-то было! Записную книжку увел. Там, правда, ничем особенным не разживешься, я бумаге лишнего не доверяю… Но на кой хрен вору – старая записная книжка?

– И ты из-за этого решила сбежать? – спросил Влад. – Или что-то еще было?

– Как ты думаешь, – не отвечая, продолжала Анжела, – если со мной случится несчастный случай… Думаешь, будет столько же шума, как после смерти бедняги Оскара? Хоть почешется кто-то, как ты думаешь?

Влад заложил руки за голову.

Анжелино яркое пальто было перепачкано землей и глиной, один рукав надорван, к полам пристал сухой репей. Она сидела рядом с ним – жалкая, усталая, упрямая и злая, как выбирающаяся из кринки с медом оса.

– Скажи пожалуйста, – вкрадчиво спросил Влад, – а где ты была и что ты делала с тех пор, как сбежала от Гарольда, и до того момента, как вышла замуж за Оскара?

– Я тебе расскажу, – невозмутимо пообещала она. – Потом.

* * *
«…Мы тянем ветки, создавая узы.
Мы тянем корни, образуя связи.
Мы – кружево. Подчас чужие листья
Октябрьский ветер рвет из наших пальцев,
Подчас чужая сломанная ветка
Приносит боль. Мы лес. Мы так живем…

Был лес. Густой. А мощное дерево, растущее в густом лесу, обязательно переплетается корнями – и ветками – с рядом растущими соседями…

А в центре леса была поляна, огромная и круглая, как школьный циферблат. А в середине ее стояло единственное дерево – железное. Ржавое. Под землей шевелились стальные корни, и скрипучие ветки тянулись в поисках прикосновения… Оно, может быть, было очень нежным, это дерево. Оно, может быть, искало дружбы. И участия. Компанейское такое дерево.

А вокруг была пустота… Потому что все, что росло тут до сих пор, уже побывало в железных объятиях. И истлело в них.

Вот так».


Часть четвертая


Глава двенадцатая
Скованные

* * *

Опыт с директрисой медучилища имел и положительные, и отрицательные стороны. Ценным было то, что Анжела впервые в жизни сознательно привязала к себе постороннего взрослого человека; ошибка заключалась в подборе жертвы. Конечно, после той истории с Бароном ей хотелось малого – всего лишь свободы и относительной сытости, всего лишь покоя и хоть каких-нибудь прав в толпе прочих двуногих существ. Занятия в медучилище и угол в старухиной каморке были куда лучше бездомного и нелегального существования, однако этот опыт показал, что стремиться к малому – значит не получить ничего. Разве о клизмах мечтала Анже?

Итак, опять оказавшись посреди враждебного мира без крыши над головой и средств к существованию, Анжела не испугалась и не затосковала, а поскорее занялась устройством своей дальнейшей судьбы. Изъятые у Гарольда деньги она потратила на обновление гардероба и хорошую косметику, и уже через несколько дней явилась на так называемый кастинг, устроенный известным продюсерским центром: молодой поп-группе, чьего названия Анжела раньше никогда не слышала, требовались девочки «на подпевку»…

Она неплохо двигалась и немножко умела петь, однако конкурса – а высоких смазливых девиц набежало видимо-невидимо – не прошла. Если это и обидело ее, то только чуть-чуть; она прекрасно знала, что хорошо смеется тот, кто смеется спустя две-три недельки.

Она подстерегла у выхода лощеного красавца-продюсера, повисла на нем со слезами и вызвалась работать уборщицей, секретаршей, кем угодно, и при этом совершенно бесплатно – лишь бы быть поближе к искусству. Продюсер прогнал ее, но без злобы – юная Анжела, разукрашенная слезами и несмывающейся косметикой, выглядела очень трогательно. На другой день она снова пришла на кастинг; ее не пустили, но она ухитрилась снова прорваться к продюсеру на коротком отрезке подъезд – машина. Тот отругал охранника, а Анжеле велел больше не приходить.

Она затеяла осаду по всем правилам. Ценилась любая мелочь – случайно пойманный взгляд, умоляющее «Здравствуйте», прикосновение к рукаву пестрого пиджака; все это время она ночевала где попало и питалась впроголодь, однако узы делали свое дело, и когда три недели спустя всем надоевшая Анжела вдруг перестала «приставать», некоторый дискомфорт – слабенький, на уровне легкого неудобства – ощутили как продюсер, так и – куда в большей мере – его охранники.

Когда Анжела появилась снова – ее встретили куда как более милостиво. Продюсер потрепал ее по впалой щеке и предложил еще раз пройти прослушивание; наверное, продюсеру казалось, что он просто добр. Что эта странная фанатичная девчонка заслуживает легонького поощрения. Как он ошибался!

Но самую главную свою ошибку он допустил два месяца спустя. Анжела уже репетировала какие-то «задние подпевки» в никому пока не известной поп-группе; продюсер нашел девочку очень милой и походя, на скорую руку, завалил на кожаный диван в комнате, соседствующей с его кабинетом…

Анжела разыграла оскорбленную невинность и исчезла почти на неделю. Продюсер не находил себе места; Анжела встретилась ему вечером, вернее, утром после какого-то мероприятия в ночном клубе, и, увидев «странную девочку» сидящей на капоте его машины, продюсер ощутил, что к нему возвращаются молодость и жизнь…

Дальше все было легко и просто. Анжела из «задней девочки» сделалась «проектом», ей шили экзотические костюмы, учили хореографии, пластике, вокалу, гимнастике, возили в бассейн и в тренажерный зал, она жутко уставала, однако была на вершине блаженства, особенно ей нравилось иногда встречать в коридорах девиц, когда-то обошедших ее на том самом первом кастинге. Болтали, что продюсер влюбился в нее без памяти, да он и сам в это верил; Анжела между тем не теряла бдительности, прекрасно понимая, что порох надо держать сухим, а крокодила – мокрым. Время от времени, заметив хоть тень охлаждения со стороны своего покровителя, Анжела исчезала на несколько дней. Охрана сбивалась с ног, продюсер, не умеющий терпеть ни малейшего страдания, лез на стену, швырял в прислугу пустыми бутылками, грязно ругался, а пуще всего костерил Анжелу. Завистники всякий раз надеялись, что найденная беглянка будет тут же с треском изгнана – однако стоило Анжеле появиться, как продюсер расцветал, нежно розовел и забывал все обиды…

Тем временем Анжела уже разучивала специально написанные для нее песенки. Тем временем в сверхсовременной и жутко дорогой студии началась запись ее первого «альбома»; тем временем ее фото появлялись в глянцевых журналах, и щедро оплаченные журналисты кропали рекламные статьи. Между Анжелой и ее всенародной славой оставались какие-то полшага…

– Что-то я не помню твоего триумфа, – сказал Влад. – Я, конечно, не слежу за такого рода музыкальными событиями, но я часто езжу в машине и слушаю радио. Или ты пела под псевдонимом?

– Нет, – Анжела вздохнула. – Мой альбом вообще не вышел. Это было как раз в том году, когда его шлепнули… застрелили в одном шикарном баре.

Влад нахмурился:

– Не помню. Имя продюсера помню – да, вроде был такой… Потом исчез куда-то.

– Не исчез, а его убили, – спокойно сказала Анжела. – И очень хорошо, что меня не задели… потому я как раз была рядом. Успела залезть под стол… У меня потом голос пропал вообще. Я быстренько собрала свои новые шмотки, до чего смогла дотянуться, и – в бега… по отработанной схеме.

– Почему? – удивился Влад. – Разве ты была в чем-то виновата?

– Мне завидовали, – сказала Анжела. – Меня бы с дерьмом смешали прежде, чем я успела сказать «а». А еще потребовали бы готовые записи выкупить, студию оплатить, да мало чего… от греха подальше. Смылась я. Не впервой.

И она протянула руку и включила радио – как бы отмечая конец разговора.

* * *

Они приехали в столицу и остановились в гостинице – не дорогой, но и не самой дешевой, не в центре, но и не на окраине. Анжела заметно нервничала; Влад не мог понять, есть ли хоть какое-то основание для ее страха, или это зарождающаяся мания преследования, дань расшатанным нервам.

– Чего ты боишься?

– Ничего, – отвечала она еще более нервно.

– Как ты думаешь, кто-нибудь мог нас выследить? Пока мы петляли по дорогам? После того, как мы въехали в город – в час пик, между прочим? За нами следили с вертолета? Данные наших паспортов от портье попали прямо в компьютер злоумышленника? Одно дело, если ты находишься в розыске…

– Я не в розыске! Дело закрыто!

– Ну и радуйся. И имей в виду: я пошел у тебя на поводу только потому, что у меня у самого есть кое-какие дела в столице…

Влад лукавил. Он пошел у нее на поводу потому, что дал ей смутить себя и даже напугать. Ему казалось, что она не говорит всей правды, и это беспокоило его все больше и больше.

Он настоял, чтобы они остановились в разных номерах. Время встречи осталось неизменным – каждые три дня в двенадцать ноль-ноль. Местом встречи назначен был бар на первом этаже.

Нормировав таким образом свою жизнь, Влад по очереди проведал литагента, издателя и кинопродюсера. Книга о Гран-Грэме расходилась влет, фильм был запущен и находился на предсъемочной стадии, не за горами была компьютерная игра; Влад провел несколько дней в приятных, хотя и довольно нервных беседах. Ему показывали фотографии претендентов на главные роли; сценарист долго и нудно объяснял разницу между литературным текстом и драматургическим произведением. Владу всегда казалось, что он вполне эту разницу понимает, однако оказалось, что сценарист видит ее как-то по-своему, и они даже слегка сцепились – по поводу первых сцен; в разгар спора Влад поймал себя на том, что все дальше отъезжает от стола вместе с креслом на колесиках, отъезжает по мере того, как приближается к нему разгоряченный сценарист, и что свидетели разговора недоуменно наблюдают за этим перемещением. Влад аккуратно свернул разговор, извинился и быстро ушел, сославшись на плохое самочувствие. И, спускаясь по лестнице (делить лифт даже со случайными попутчиками не хотелось), мрачно подумал, что такой вот темпераментный спор стоит двух недель, проведенных бок о бок в купе поезда, но в молчании…

Придется впредь общаться со сценаристом письменно.

Два или три раза его узнавали на улицах – дети и подростки; он улыбался, здоровался в ответ и удивлялся собственному равнодушию. Ни радости, ни неловкости, ни гордости – будто так и надо, будто так и было всегда…

В день «икс» он специально не запланировал себе никаких дел. Поздно встал, вкусно позавтракал, немного поработал; он не видел Анжелу уже три дня, и уже в одиннадцать часов им стало овладевать привычное нетерпение.

В половине двенадцатого с дверь легонько стукнули. Влад возмутился такому нарушению ритуала – однако это была не Анжела. Это была горничная, принесшая записку: «Извини, сегодня в двенадцать не могу. Давай в восемь вечера».

Влад очень холодно поблагодарил горничную. Вернулся в номер и сел работать, но работа не шла. Тогда он оделся, вышел из гостиницы и пошел куда глаза глядят; начиналась депрессия – то ли из-за того, что напрягались, сдавливая грудь, опутавшие его узы, то ли просто из-за нового осознания своей унизительной привязанности к женщине бессовестной, недостойной, чужой.

Ведь ей самой же хуже! Зачем она откладывает встречу, которой сама ждет – не дождется? Уважительная причина? Это просто смешно… Скорее всего, она оттягивает потому, что порох надо держать сухим, а крокодила – мокрым… Узы не должны провисать – узы должны напрягаться…

Но ведь сама она придумала встречаться по расписанию! Или она забыла, что такое натянувшиеся, захлестнувшие горло узы? Вспомнит…

Влада слегка мутило. Он зашел в какой-то кинотеатр, сел в заднем раду, неожиданно для себя увлекся происходящим на экране; убил таким образом два часа, подавил малодушное желание вернуться в гостиницу – а вдруг Анжела раскается и придет к нему в номер, или хотя бы встретится в коридоре…

Он купил билет на экскурсию по реке и три часа стоял на палубе, продуваемый весенним ветром. Его небольшой опыт борьбы с узами подсказывал, что свежий воздух на ранней стадии «голодания» – немного помогает.

Когда он, пошатываясь, в жидкой толпе прочих экскурсантов высадился на берег, было уже почти темно. Обратно Влад собрался на метро – но, проехав всего одну станцию, вывалился из вагона под участливыми взглядами прочих пассажиров. Его мутило, черный тоннель навевал ужас; только выбравшись на поверхность и полчаса просидев на скамейке, Влад перестал трястись, будто мокрая мышь.

До гостиницы он доехал на такси. Было без двадцати восемь.

Он успел подняться к себе в номер, умыться и поменять рубашку. И ровно в восемь, плотно сжав губы, ввинтился в шумное в этот час, тесное и прокуренное пространство бара.

Анжела сидела в углу. На высоком столе рядом лежала ее сумка; стоило Владу показаться в дверях, как она – Анжела, а не сумка – подняла голову и встретилась с ним глазами.

Только не бежать! Не ускорять шага! Влад шел, будто в янтаре. Будто сквозь черную трубу, в конце которой маячило, подсвеченное скудным светом, напряженное лицо чужой ему женщины…

Собственно говоря, не совсем уже чужой.

Он сел на стул, с которого соскользнула сумка. Он поймал влажную теплую руку – и не выдержал, закрыл глаза. Господи, вот бы всю жизнь так сидеть… или хотя бы лишнюю минуту… хотя бы несколько секунд…

Наваждение прошло. Вернулась резкая музыка, запах табачного дыма, теснота гостиничного бара. Кто-то, проходя, задел Влада плечом; он открыл глаза.

– Привет, – хрипловато сказала Анжела.

Влад хотел спросить ее, что за неотложные дела сорвали их встречу в двенадцать часов. Хотел – но не спросил. Посчитал ниже своего достоинства. Вместо этого небрежно поинтересовался:

– Все в порядке?

– Более-менее, – неопределенно ответила Анжела. – Как твои дела? Все сделал, что собирался?

– Более-менее, – в тон ей отозвался Влад.

– Каковы твои планы на вечер? – как-то очень по-книжному спросила Анжела.

Влад пожал плечами:

– Перекушу, выпью чего-нибудь… Поработаю, если удастся.

– Давай потанцуем? – предложила Анжела.

– Здесь? – хмыкнул Влад.

– Ну, можем пойти в ресторан… Как у тебя с деньгами?

– Могла бы меня угостить, – пошутил Влад. – Богатая наследница.

Он не ожидал, что Анжелу так передернет. Кажется, она готова была встать и уйти – но в последний момент осталась.

– Прости, – сказал Влад.

– Ничего, – сказала она, не поднимая глаз. – так пойдем в ресторан?

* * *

Первые несколько минут (а иногда и часов) после встречи, когда провисают, ослабляя хватку, узы, привязанный человек пребывает в слабой эйфории. Это Влад тоже заключил, исходя из собственного опыта. (Вспомнилась географичка. Великой силы характера была дамочка. Как она смогла поставить ему четыре, а не пять! Наверное, она и четверку со своего пера полагала великой милостью, неслыханным поощрением…)

Он пил, и ему казалось, что он не пьянеет. К концу вечера его слегка развезло – не так, чтобы сильно, но тяжесть чувствовалась. Обнявшись, они с Анжелой поднялись на шестой этаж – там был ее номер, а его номер – на восьмом. Анжела долго не могла отпереть дверь, в конце концов Влад отобрал у нее ключи. Дверь поддалась; за дверью была темнота маленькой прихожей, а за темнотой была другая открытая дверь, за ней окно, подсвеченное далекими фарами, уличными фонарями и мерцающей вывеской гостиницы. Анжела шагнула в эту полутьму, увлекая за собой Влада; оба остановились в прихожей, ни одному не пришло в голову включить свет. Влад подумал, что они похожи на подростков в чужом подъезде. Хотя откуда ему знать – он-то никогда не целовался в подъездах… Ему многого не довелось испытать. И, наверное, уже не придется.

Он отстранился. Анжела не выпускала, мягко прижалась к его груди, щекоча жесткими волосами подбородок и шею.

Присвоить эту женщину… Присвоить. Сделать своей. Ни одна женщина не принадлежала ему дважды. Никогда.

Она желанна. Она умеет быть дорогой. Она ему – никто…

Она нужна ему. Сейчас. Вся.

– Я пойду, – глухо сказал Влад.

Он балансировал. Темнота укачивала. Он стоял на паркетном гостиничном полу, как стоят на причале, но не бетонном, а плавучем, понтонном, с приколоченными по краям черными ребристыми покрышками. Это уже не берег, но еще не палуба. Это межвременье. Остается переступить неширокую щель между краем понтона и…

Он пошатнулся. Ухватился рукой за стену; случайно – хотя случайно ли? – задел кнопку выключателя.

Щелк!

Темнота сдохла. Анжела зажмурилась.

– Спокойной ночи, – тихо сказал Влад и, аккуратно прикрыв за собой дверь, вышел в коридор.

Он вернулся в свой номер и, не раздеваясь, лег на кровать. Закусил край подушки. Зажмурил глаза.

Его кожа пахла Анжелой.

Сколько их было, женщин, уходивших наутро?

Красный резиновый мячик, скатившийся с дорожки в густые кусты. Прошло уже пятнадцать минут с тех пор, как Влад закрыл за собой дверь ее номера; двадцать минут…

Он резко сел на кровати. Накинул на плечи пиджак; наспех запер дверь номера, по двинулся вниз по лестнице, не дожидаясь лифта.

Стоило ему ступить на площадку восьмого этажа, как по коридору разнесся пронзительный женский крик. Вскочила женщина в халатике, коротавшая вечер за стойкой с ключами; Влад, опережая ее, влетел в коридор. Ему показалось что в конце его мелькнула тень…

Крик оборвался. Дверь Анжелиного номера была приоткрыта.

– Анжела?

В прихожей горел свет. В комнате было темно; из-за двери в ванную сочились потихоньку волокна теплого пара.

– Анжела?!

Свет в ванной был погашен. Влад щелкнул выключателем, рванул на себя дверь; за спиной у него тяжело дышала женщина в халатике. И еще кто-то в коридоре спрашивал недовольным голосом, что случилось и что это за бардак.

Свет в ванной и не думал включаться. В полутьме плескалась вода; сперва Влад увидел только Анжелино мокрое лицо, потом понял, что она сидит в ванной, прижав колени к груди, а потом разглядел мокрые волосы, плывущие в воде, будто водоросли.

– Закройте дверь, – глухо сказала Анжела. – Влад, прогони всех… Прого… ни…

– Что случилось? – сварливо спросила хранительница ключей.

– Женщина принимает ванну, – сухо сказал Влад. – Пожалуйста, освободите номер.

– Кто кричал?

– Таракана увидела, – сказал Влад еще суше. – Она не любит тараканов.

– Что вы говорите такое… у нас нету…

– Прошу прощения, – Влад аккуратно выставил халатик за дверь. Обаятельно улыбнулся полуодетому мужчине, выглядывающему из соседнего номера; запер дверь.

– Что случилось?

– Влад, – беззвучно сказала Анжела. – Вла…д. Подожди в комнате… Пока я оденусь.

Он вошел в комнату. По всей видимости, собираясь в ванну, Анжела пребывала в расстроенных чувствах: одежда была разбросана как придется, скрюченные позы свитера, футболки и брюк наводили на мысль о раздражении и даже некотором озлоблении того, кто их расшвыривал.

Через две минуты Анжела вышла; она была слишком бледна для человека, только что принявшего горячую ванну. Тонкий шелковый халат налипал на влажные плечи, Анжела придерживала его руками, будто пытаясь защититься.

– Я оставила дверь открытой, – сказала она, остановившись в дверном проеме.

– Сядь.

– Я думала… короче, я оставила… И пошла в ванну. Потом открылась дверь… без стука. Я думала, что это ты. Потом погас свет… я все еще думала, что это ты! Потом в темноте кто-то вошел в ванну… и я поняла, что это не ты. Я… у меня отнялся язык, но я… все-таки закричала. Он… оно… постояло немного, а потом ушло. Я услышала шаги… Через секунду после того, как он ушел, ворвался ты… Может, он потому и ушел… Понял, что не успеет меня утопить…

– Кто – он? – сквозь зубы спросил Влад.

– Убийца, – сказала Анжела. – Он хотел меня утопить. Это выглядело бы, как несчастный случай…

Полотенце вокруг ее головы размоталось, по сосулькам прядей сбегали на плечи весеннего вида капельки. Влад наконец-то сжалился – подошел, обнял ее, прижал к груди, погладил по голове – так успокаивают женщин, детей и животных.

И она, разумеется, разрыдалась.

* * *

Ночь была длинной и безрадостной. Анжела ворочалась на кровати в номере Влада – чтобы уснуть, она наглоталась каких-то пилюль, глаза ее из блестящих сделались мутными, однако спать она все равно не могла. Влад сидел в кресле напротив, пил кофе из термоса и пытался восстановить в памяти свою пробежку по коридору – те несколько секунд после того, как он услышал Анжелин крик.

Тень в конце коридора… померещилась? Вообще, весь этот дикий случай – правда или фантазия? Лампочка в ванной Анжелиного номера перегорела, оказывается. Может быть, никто не выключал свет. Может быть, лампочка перегорела и погасла, а Анжела, и без того уже переступившая порог истерики, домыслила все остальное? Дверь была приоткрыта… Но ведь Анжела, по ее словам, и не запирала ее. Сквозняк…

Пока изнуренная рыданиями Анжела умывалась и глотала таблетки, Влад совершил небольшую экскурсию в конец коридора. Там, за углом, обнаружилась дверь, была и лестница; разумеется, никаких следов. Расследование не принесло результатов – кроме осознания, что незваный визитер, кто бы он ни был, мог легко и незаметно сбежать по этим вот ступенькам…

Ночевать в своем номере Анжела отказалась. Влад отвел ее к себе и уложил в постель, а сам все пытался понять, видит ли он перед собой жертву несостоявшегося насилия – либо заурядную истеричку и паникершу.

Тень в конце коридора. Анжела уверена, что некий маньяк (преследователь? наемный убийца?) сбежал потому, что она закричала и на лестнице послышались шаги. Как злодей услышал шаги, если у него от крика заложило уши? И на что он рассчитывал – на то, что жертва будет молчать как мышка?

Когда Анжела задремала наконец, он спустился вниз, к портье, и завел долгий, полный обиняков разговор о посторонних в гостинице. Сонный портье смотрел на него с подозрением и неприязнью; наконец, заявил, что никаких посторонних в гостинице нет, а у входа по ночам дежурит полицейский пост. Влад вернулся в номер, чувствуя себя круглым дураком.

Выследить человека в большом городе… Нет, профессионалу это, наверное, пара пустяков.

Зачем профессионалу охотиться за Анжелой? Неужели родственники ее покойного мужа действительно способны…

Кто-то прошел по коридору; Влад вздрогнул.

Хлопнула дверь соседнего номера – Влад подпрыгнул в кресле.

Похоже, скоро он сам сделается истеричкой. Начнет шарахаться от собственной тени.


Глава тринадцатая
Самосвал

* * *

Утром они в спешке покидали гостиницу. Пока Анжела собирала вещи, Влад сидел на краешке стула в углу (оставаться в номере одна Анжела категорически не хотела). Сумка никак не желала закрываться; вместо того чтобы аккуратнее сложить наспех набросанные вещи, Анжела пинала сумку ногами. Влад сдерживался из последних сил. Считал подвески на люстре.

В это время кто-то постучал в дверь. Анжела втянула голову в плечи; Влад поднялся и, ощущая неприятный холодок в животе, пошел открывать.

На пороге стоял старичок – очень приличный, благообразный, с гладко зачесанными за уши длинными седыми волосами.

– Прошу прощения… Здесь вчера жила какая-то дама?

– Она уже уехала, – неожиданно для себя соврал Влад.

Старичок погрустнел:

– Как неудобно… Извините.

Повернулся и побрел к лифту.

– Одну минуту! – крикнул Влад в его щуплую спину. – Что вы хотели ей передать?

Старичок обернулся, расстроено махнул рукой:

– Вчера вечером, около половины одиннадцатого… Случилось недоразумение, я ошибся этажом. Мой номер на девятом, по расположению – точно такой же… Я поднимался на лифте, отвлекся… И совершенно случайно вломился в номер к этой даме и, кажется, напугал ее. Мне очень неловко… Собственно, я хотел извиниться, но раз она уехала…

И старичок удрученно вздохнул.

* * *

– А еще можно ходить постоянно в шлеме, – сказал Влад. – И в бронежилете. Очень эффективно, особенно если враг начнет стреляться жеваной бумагой…

Анжела молчала. Демонстративно глядела в окно.

– Ты в багажнике смотрела? Профессионалу ничего не стоит спрятаться в багажнике. Или подбросить в багаж ядовитого паука. Или отравить домашние тапочки. Сунул ногу – и каюк… Или наслать проклятие посредством ведьмы. Или…

Влад и рад был бы замолчать, но ничего не получалось. Он чувствовал себя дураком, это не так просто пережить. Они выехали из гостиницы, покидая место, где его одурачили – а вовсе не потому, что Анжела не хотела там оставаться. Осталась бы, как миленькая.

Был дождь. «Дворники» на ветровом стекле судорожно подергивались, сбрасывая направо-налево потоки воды. Каждая капелька отражала фары встречных машин – в такую погоду многие водители включают ближний свет; Влад любил ездить в дождь. Но сейчас струящаяся по стеклу вода раздражала его.

Он твердо решил вернуться домой. Он представлял, какую истерику закатит по этому поводу его спутница. Даже смешная история с заблудившимся старичком не пошатнула Анжелиной уверенности, что за ней охотится неведомая сила; Влад все больше убеждался в том, что это психоз, а психоз заразителен. Как он, должно быть, жалко выглядел, расспрашивая у портье относительно посторонних в гостинице… Взял бы да и спросил напрямую: убийца, увешанный пулеметными лентами, по холлу не проходил?

Он включил музыку, но веселая песенка раздражала. Он попытался настроиться на другую волну, но отовсюду, будто в результате сговора, лились веселые глупые песенки; наверное, именно такие разучивала Анжела в свою короткую бытность поп-«проектом».

Машина шла по свободному шоссе, Влад смотрел, как работают «дворники», и слушал звук воды под колесами. Можно было бы прибавить скорость, но Влад был инстинктивно осторожен. Дождь…

– За нами самосвал едет, – сказала Анжела.

– Выследил, – сквозь зубы буркнул Влад.

– Вот уже минут двадцать едет… Не отстает…

– Ну и что?! Помолчи, пожалуйста.

Самосвал действительно имел место. Метрах в трехстах позади. Массивная машина с когда-то оранжевой, а теперь бурой, залепленной грязью будкой.

– А сегодня воскресенье, – сказала Анжела. – Почему самосвал? В воскресенье?

– Ты мне надоела, – сказал Влад. – Еще одно слово, и…

Он решил про себя, что если истерия лечится пощечинами, то он, Влад, скоро будет весьма искушенным доктором. Стоит только решиться первый раз; вот если Анжела издаст еще хоть звук – он решится, видит Бог.

Лес кончился. Горизонт, полусмытый водой, отодвинулся дальше; дорога поворачивала высоко над рекой, и полосатые столбики вдоль обочины напоминали щучьи зубы.

Влад когда-то поймал щуку. Один раз в жизни, в летнем лагере. Как все ему завидовали! А щука была совсем маленькая, сопливая щука, как и сам Влад. Щуренок…

Анжела – в знак протеста, видимо – вытащила из сумки пластиковую бутылку с лимонадом и отвинтила ей желтую голову. Приложилась губами к горлышку; Влад видел ее боковым зрением. Дорога плавно поворачивала влево, впереди, сколько хватало глаз, не было ни машины, а позади…

Анжела невнятно вскрикнула.

– Я тебя предупрежда… – начал было Влад, но осекся.

Самосвал был уже совсем рядом. Он развил немалую скорость; задумав обгон в самом неподходящем для этого месте, он поравнялся с машиной Влада – и вдруг изменил решение. Несколько секунд они катили бок о бок, Влад видел совсем близко черный обшарпанный борт, огромное колесо и залепленную глиной ступеньку у подножия оранжевой кабины. Ему казалось, что он видит на ней даже отпечаток ребристого ботинка, след…

Он изо всех сил нажал на гудок. Машина заорала; будто в ответ узкая щель между грузовиком и легковушкой стала стремительно сокращаться.

Тресь! И нет больше бокового зеркала. Отворачивать было некуда, справа мелькали полосатые столбики, похожие на щучьи зубы, а в полуметре за столбиками, за хлипким разделительным барьером, начинался обрыв…

Он ударил по тормозам.

В ту же самую секунду самосвал грянул тяжелым бортом по легковушке. Как ракеткой по мячику. Бах! Боковое стекло со стороны Влада осыпалось, дверца вмялась. Из Анжелиной бутылки фонтаном выплеснулась жидкость. И застыла в воздухе, будто вылитый в воду горячий парафин.

Грузовик был уже впереди. Он удалялся; автомобиль Влада летел к краю пропасти. Сейчас машина проломит собой хлипкое заграждение и полетит с обрыва вниз. Сейчас; но расплескавшийся лимонад застыл, как стеклянные цветы, и никакого движения пока что не происходит. Еще секунда – и машина покатится, сминаясь и сплющиваясь, вращая в воздухе колесами, и там, внизу, зажжется бензиновый костер…

Летающий лимонад начал опадать. Стеклянные цветы меняли форму, превращаясь в стеклянные плоды; голова у Влада сделалась тугой и неповоротливой, но глаза успели. Успели поймать голый ветвистый силуэт на склоне, в десяти метрах от шоссе.

Дерево.

Влад изо всей силы крутанул руль. Ствол! Опора! Удержаться! Зацепиться!

Лимонад опал – и выплеснулся новым фонтаном. Удар! Анжела повисла на ремне, Влада бросило на руль, ветровое стекло осыпалось, капот смялся с отвратительным скрежетом, но за мгновение до этого Влад повернул ключ, вырубая двигатель, и вслед за скрежетом пришла тишина, нарушаемая стуком дождя по крыше, какими-то тресками, шелестом глины под днищем, позвякиванием одиноких осыпающихся осколков…

Машина едва ли не висела на дереве. Висела, уцепившись за ствол смятым капотом, застыв под углом сорок пять градусов, задрав к небу багажник. Впереди, за разбитым ветровым стеклом, была река.

Прошла минута. Другая; наконец, Влад повернул лицо к сидящей рядом женщине.

Анжела висела на ремне безопасности, по уши залитая лимонадом. С кровью на щеке – задело осколком. Довольная и счастливая, как ребенок на новогодней елке.

– А ты не верил, – сказала она так гордо, будто это спасительное дерево на склоне посадила и вырастила она сама. – Теперь ты мне веришь?

* * *

– Влад Палий? Гм-гм, что-то знакомое… Палий… Слушайте, а это не вы написали про Гран-Грэма?!

Влад кивнул, морщась от боли в затылке, и с этого момента суховатый, несколько раздраженный допрос в дорожной полиции обернулся приемом дорогих гостей.

Влад никогда бы не подумал, что его читатель может оказаться сорокалетним полнеющим мужчиной в форме и с полосатым жезлом. Влад не понимал, какой интерес из истории про Гран-Грэма мог извлечь для себя усатый отец семейства, чья ежедневная жесткая работа не способствует мечтательности и вере в чудо; тем не менее вот он, читатель-почитатель, из кожи лезет вон, чтобы помочь любимому автору, попавшему в скверную переделку.

– Номер вы не запомнили?

– Какой там номер, – безнадежно сказала Анжела. – Он был весь грязью залеплен.

– А марка какая? Хоть приблизительно?

Влад поглядел на Анжелу. Та пожала плечами:

– Ничего не понимаю в грузовиках…

– Я его и не разглядел толком, – сказал Влад. – Он долго за нами ехал…

– Двадцать три минуты, – сказала Анжела.

– Но он был далеко позади, – сказал Влад. – Я только успел запомнить, что кабина оранжевая…

– Не иголка, – сказал лейтенант авторитетно, Владу показалось, что он невольно цитирует фразу из какого-то фильма. – Найдем. Никуда не денется.

– Он очень грамотно все сделал, – сказала Анжела. – Ехал сзади… а когда мы вышли на тот отрезок, над обрывом – просто догнал и стукнул боком. Мы бы слетели в речку… Если бы не это дерево…

Лейтенант пожевал губами. Удивленно поднял брови:

– То есть вы думаете, что он… умышленно?

* * *

Врач осмотрел обоих и нашел, что обоим повезло. От серьезных травм Бог миловал – ничего, кроме синяков, ссадин и нескольких порезов, причем больше досталось Владу – огромный кровоподтек на груди, боль при каждом вдохе и выдохе. Приложился о руль…

Машину извлекли краном и доставили с помощью тягача.

– Металлолом, – печально сказал дежурный лейтенант. – Восстановлению не подлежит. Но вы не огорчайтесь – могло быть и того… Хуже… Это чудо еще, что вы в живых остались и шею не сломали. А железяка – она железяка и есть. Чего ее жалеть?

Разговор, последовавший после того, как Анжела заявила о покушении, был сплошным нагромождением неловкостей и недомолвок.

– Вы думаете, что он… умышленно?

– Ну разумеется. Ясно ведь, что он ехал сзади, для того чтобы на этом отрезке, над обрывом, сбить нас в пропасть.

– То есть некто задумал вас убить? У вас есть основания так думать? Вам – либо господину Палию – угрожали? У вас есть враги?

Тут Анжела смутилась. Заерзала; поискала взглядом помощи у Влада, но тот глядел в сторону.

– Да! – сказала Анжела дерзко. – Мне – лично мне – угрожали. У меня есть враги.

– Тогда вам следует обратиться в уголовную полицию, – погрустнев, признал лейтенант. – Мы занимается безопастностью на дорогах, а не шантажом и не убийствами. Пьяных водителей мы видели и видели, а вот наемных убийц на самосвалах – не встречали ни разу…

– Ваше дело, – сказала Анжела несколько высокомерно, – найти машину. Ее угнали, вы увидите. Не пьяный водитель; ее угнали и бросили, вот увидите…

Как ни печально, она оказалась права. В тот же день выяснилось, что в одном из пригородных хозяйств как раз накануне был угнан грузовик. А спустя почти неделю (Влад с Анжелой приходили в чувство, живя в большом двухкомнатном номере очередной гостиницы) знакомый лейтенант позвонил им с известием, что грузовик нашелся. В нескольких километрах от места происшествия, брошенный в лесу. На правом боку обнаружилась вмятина с остатками бежевой эмали (а Владу так нравились машины светло-бежевого цвета!). Больше не нашли ничего – ни отпечатка пальцев, ни волоска. Тот, кто владел грузовиком столь короткое время, не оставил о себе ни весточки.

* * *

– Вы позволите?..

В маленьком уличном кафе под пестрым навесом было не то чтобы людно – но как-то разобщенно, посетители приходили в одиночку, редко вдвоем, и каждый садился за отдельный столик, так что к моменту, когда незнакомец вежливо попросил у Влада разрешения присоединиться к нему, в полупустом кафе не оставалось ни одного свободного стола.

– Разумеется, – сказал Влад.

Подошла официантка; человек напротив заказал мороженое, и Влад тихо удивился. Ему почему-то показалось, что сосед обязательно закажет спиртное. Он сам не знал, откуда возникла такая уверенность; человеку было лет сорок, цвет его лица и тени под глазами выдавали склонность к нездоровому образу жизни, однако на алкоголика он не был похож. Впрочем, на любителя мороженого – тоже…

– Добрый день, господин Палий, – тихо сказал незнакомец. – Это со мной вы говорили по телефону…

– Я догадался, – сказал Влад.

И отхлебнул из чашки.

– Мое имя Захар Богорад, – веско сказал человек напротив. – Вот мое удостоверение.

И он сунул под нос Владу раскрытые «корочки». Влад пожалел, что не носит очков; сейчас последовала бы естественная пауза – он долго вынимал бы очки из кармана, водружал на нос, рассматривал фотографию своего собеседника – а в это время преодолевал бы внутреннюю неловкость.

Остатки внутренней неловкости. Потому что основную ее часть он уже давно преодолел, обзвонив по телефону несколько частных детективных агентств и по какому-то наитию выбрав среди них то самое, которое представлял его нынешний собеседник – агентство «Феникс».

Собеседник снова поймал его взгляд. Поймал и придержал, будто когтистой лапой:

– Итак, какого рода помощь вы хотели бы получить?

– Мне нужны как можно более полные сведения об одном человеке, – сказал Влад. – И кое-какие сведения, известные мне, потребуют проверки.

– Мужчина? Женщина?

– Женщина.

– Предполагаемая неверность? Нежелательные связи?

– Биография, – сказал Влад. – История жизни за последние десять-пятнадцать лет.

– Это дорого вам обойдется, – невозмутимо сообщил детектив.

– Но это возможно?

– Разумеется.

– Тогда я заплачу, – Влад позволил себе слегка улыбнуться. – Сейчас я располагаю средствами… К тому же, сведения, которые я хотел бы получить, имеют для меня жизненно важную ценность.

* * *

Реакция на пережитое потрясение оказалась у них очень разной. Влад сразу после приключения с самосвалом впал в ступор и разговор в дорожной инспекции припоминал будто в тумане; Анжела, наоборот, первые часы аварии была весьма говорлива и даже весела, зато спустя несколько дней, когда до нее дошло наконец, как близка была смерть – ударилась в панику и чуть не каждую ночь просыпалась, разбуженная кошмаром (Влад к тому времени пришел в себя и оглядывался на произошедшее если не с иронией, то, во всяком случае, спокойно и трезво).

Они спали в разных постелях. Анжела сделала несколько попыток найти утешение во Владовых объятиях, однако он недвусмысленно объяснил ей, что этого делать не следует; после окончательного его отказа Анжелина истерика покатилась, как по рельсам, и конце концов Владова спутница полностью потеряла аппетит и сон.

Первые несколько дней они прожили в плохонькой гостинице у кольцевой дороги, в одном большом, но на редкость неуютном номере. Анжела взяла за моду подпирать двери креслами, столом, кроватью, пугала уборщиц резким криком «Кто здесь?», спала при свете и делала все возможное, чтобы окончательно растрепать нервы себе и Владу; после известия о найденном в лесу самосвале они переехали поближе к центру – в очень большую, очень современную, будто автоматизированный муравейник, гостиницу.

– Здесь нас никто не найдет, – уверял Влад.

Анжела хмыкала. Для того, кто может выследить маленькую машину, для того, кто может вовремя выкрасть большой грузовик, для того, кто может догнать маленькую машину на большом грузовике на самом подходящем для покушения участке пути – для того не составит труда найти не только иголку в стоге сена, но и постояльцев в большой и современной гостинице, особенно если постояльцы зарегистрировались по подлинным паспортам, под своими именами, особенно если постояльцы беспечны и уверены, что «здесь нас никто не найдет»…

Такие – или примерно такие – соображения стояли за коротким Анжелиным хмыканьем.

– Ты же не хочешь, чтобы мы подделывали паспорта? – удивлялся Влад. – Покупали фальшивые документы?

Анжела снова хмыкала, но на этот раз Влад не мог – или не желал – понять, какие соображения прячутся за этим как бы лишенным информации звуком.

– Ты помнишь историю с рассеянным старикашкой, вломившимся в чужой номер? Лично мне до сих пор стыдно вспоминать… Что, если за рулем этого дурацкого самосвала был какой-нибудь местный пацан, пожелавший подвигов? Что, если он не справился с управлением, или был пьян, или его повело на мокрой дороге? Что, если он забился сейчас в какую-то нору, дрожит и боится, что его найдут?

Анжела презрительно отворачивалась, и Влад прекращал разговор.

Ему поразительно мало было жаль машины. Можно сказать, что он вообще о ней не жалел. Ну, разбилась – и черт с ней; это было особенно странно, учитывая нежные чувства Влада ко всем привычным вещам. Ему сложно было старый свитер выбросить – а тут целая машина! А Влад думал о ней отстраненно, будто о банке из-под кетчупа, красивой ребристой банке, которую без сожаления роняешь в ближайший мусорный бак.

Да, машина кончилась. Вероятно, в ближайшее время будет возможность купить новую – возвращаться домой без авто нет смысла, а деньги, слава Богу, поступали на счет исправно. Другое дело, как неудобно будет Владу за новым рулем, в новом кресле, упираться ногами в непривычно тугие педали…

Иногда он думал о новой машине спокойно, а иногда его вдруг бросало в пот. Тогда казалось, что он никогда больше не сядет за руль – не сможет преодолеть страха. На дороге все меняется каждую секунду; все движется, все несет в себе угрозу. Железо, камень, огонь; удар, скрежет, боль, смерть…

По ночам ему снился грязно-оранжевый самосвал. Влад злился на себя, но ничего не мог поделать. К счастью, такие ночи случались не часто – Влад про себя называл их «островками психоза» и очень боялся, что о его слабости узнает Анжела.

Тем временем наступила полная и окончательная весна. Зацвели абрикосы; убрались прочь от города тяжелые черные вороны, и бессчетные белые голуби, которым, по решению городского совета, бесплатно выдавали противозачаточное средство, почувствовали себя вольготно.

– Ведь ты не хочешь бессмертия, Влад? Вообрази: ты стал бы классиком, мирового уровня писателем, а это значит – столетия и столетия подряд терпеть мерзких птиц, гадящих тебе на макушку…

Анжела стояла у окна, выходящего на неширокий бульвар. Посреди бульвара, как раз напротив гостиницы, помещался бронзовый поэт на постаменте. На голове поэта сидел голубь.

– Тем, кто пишет про троллей, не ставят памятники, – сказал Влад.

Анжела загадочно усмехнулась; хотела открыть окно – но в последний момент передумала. Наоборот – отпрянула вглубь комнаты:

– Знаешь что… Задерни-ка шторы.

– С какой радости? – спросил Влад.

Анжела не ответила.

– Ты что же, боишься снайперов? – со смешком осведомился Влад.

Анжела встретилась с ним глазами. Медленно вернулась к окну; стала посреди проема, разведя руки в стороны, вцепившись в занавески:

– Мне кажется, ты уже чувствуешь себя бронзовым. Бронза стерпит.

Влад помедлил. Потом подошел, остановился за ее плечом; она стояла, как на расстреле. Широко раскрытыми глазами смотрела в пространство; она действительно верила, что каждую секунду может прозвучать неслышное «пли»…

– Пока я рядом, я никому не дам тебя обидеть…

Слова сказались сами. Всплыли, наверное, откуда-то из генетической памяти. Наверное, миллиарды мужчин миллиарды раз говорили эти слова своим женщинам. Но только некоторые смогли сдержать обещание.

– Не оставляй меня одну, – тихо сказала Анжела.

Миллиарды женщин говорили это миллиардам своих мужчин. Но только некоторым повезло увидеть свое желание – исполненным…

…Наверное, он пожалел ее. Наверное.


Глава четырнадцатая
Правда

* * *

– У меня есть для вас новости, – сказал Захар Богорад. – К сожалению, плохие. Очень.

Частный детектив выглядел под стать своим новостям – скверно. Серая кожа, мешки под глазами, ввалившиеся щеки; Влад подумал, что человек, получивший за свою работу столь значительную сумму денег, не имеет права выглядеть плохо. Богатым всегда хорошо – вне зависимости от того, какие новости они принесли клиенту.

– Я вас слушаю, – сказал Влад.

Они сидели под пестрым тентом все того же кафе. С момента их первой – и последней – встречи прошел почти месяц; Влад с Анжелой жили в четвертой по счету гостинице. Влад купил подержанный автомобиль; если бы не оплата нелегкого труда детектива – купил бы новый. Счастье еще, что книги продавались «на ура», и деньги от издательства поступали вовремя.

– Я вас слушаю, – повторил Влад, потому что Богорад вовсе не собирался рассказывать, а только хмурился, покусывал губу и явно не знал, с чего начать, чтобы не травмировать Влада раньше времени.

– Скажите, – так и есть, Богорад решил ходить кругами, как акула вокруг тонущего матроса, – скажите, господин Палий… А почему вы решили обратиться к мне? У вас были причины… не доверять этой женщине?

– Да, – сказал Влад, не вдаваясь в объяснения.

– Понятно, – Богорад вздохнул. – Видите ли, господин Палий. У меня есть основания предполагать, что вы ходите по лезвию бритвы… Вы в опасности. Понимаете?

Влад кивнул:

– Конкретно?

Богорад некоторое время его разглядывал. Кажется, Владово хладнокровие удивляло его. И вызывало, похоже, уважение.

– Конкретно… Она действительно родилась в Опильне, действительно рано осиротела, действительно работала одно время на деревообрабатывающем заводе… Кстати, хозяин завода умер скоропостижно и неожиданно для всех. Правда, это было уже после того, как госпожа Анжела Стах покинула родной поселок… Действительно, в медицинском училище номер двадцать три училась – была зачислена на первый курс – эта самая Стах… Но она не проучилась и года. А вот вся история с «проектом» продюсера Дария Дия – вымышленная. Такой продюсер действительно был, его действительно убили – однако юная госпожа Стах даже не была знакома с ним. Покойный Дий ни разу не «раскручивал» поющих девочек – все его «проекты» были юными существами мужского пола.

– Значит, это вранье? – спросил Влад, непроизвольно подбирая пальцы ног в ботинках.

Детектив кивнул:

– Это фантазия… Творческий полет мысли. Но это самая невинная информация из всего, что я намерен… Мда. Вам знакомо такое имя – Оскар Снег?

– Да, – медленно сказал Влад.

– Возможно, вы читали его на упаковках с витаминами, леденцами от боли в горле, благотворно влияющими на потенцию микстурами и прочим. Оскар Снег – фармацевтический, можно сказать, король. Очень богат. Вдовец. Дочь и двое взрослых внуков. Все они вовсе не были в восторге, когда отец-дедушка женился снова, причем на молодой, безродной, решительной женщине… короче, на нашей с вами Анжеле Стах. Это случилось четыре года назад…

– Понимаю, – сказал Влад.

– Скажу сразу, что все опасения дочери и внуков оправдались с лихвой. Эта женщина вышла за Снега замуж только ради денег. И она говорила об этом безо всякого стеснения, чуть ли не в лицо мужу и новым родственникам. Она ни в грош не ставила его чувства, буквально вытирала об него ноги… Я переговорил с несколькими свидетелями, все они единодушно удивлялись поведению старого магната, который никогда в жизни не был сентиментальным, малодушным, нерешительным… А эта женщина свила из него веревку! Она то уходила, то возвращалась, а он был совершенно сломлен и прощал ей все. Кошмар – а все свидетели, с которыми я беседовал, не сговариваясь называли этот брак кошмаром – продолжался три с половиной года; потом Снег ни с того ни с сего изменил завещание в пользу жены. Дочь и внуки пришли в ужас… а через несколько дней старик умер! Упал на утренней пробежке. Внезапная остановка сердца. Ему было за семьдесят, но он был здоров, занимался спортом… Последовали разбирательства. Сперва дочь Снега настаивала на том, что молодая корыстная жена каким-то образом убила старика. Доказать это ей не удалось. Потом завещание в суде оспаривалось завещание. У родственников покойного был немалый шанс отсудить свое наследство обратно, прецеденты бывали, и не раз… Однако в самый торжественный момент, когда дело было практически выиграно – родственники отказались от претензий. Знаете, почему?

Богорад сделал эффектную паузу. Влад терпеливо ждал.

– Потому что госпожа Стах пригрозила им, – негромко сказал детектив. – На мое счастье, дом у Снегов большой, полно прислуги… любопытной, как водится. И я смог узнать, о чем говорили родственники покойного магната с его вдовой за день до того, как дело о пересмотре завещания было прекращено. Она им пригрозила. Она сказала примерно следующее: если вы не уберетесь с моего пути, я сделаю с вами то же самое, что сделала с Оскаром. Вы будете мне задницу лизать столько, сколько я захочу. А когда мне надоест, вы сдохнете… Вот такими примерно словами.

– И они поверили?! – не выдержал Влад. – Взрослые люди, оскорбленные, ограбленные… поверили?

– Поверили, – сказал Богорад, и его серые глаза ввинтились во Владово лицо двумя цепкими шурупами. – Они – поверили… Они ее боялись. Давно. Они уверены, что она ведьма.

Влад расхохотался.

В этом смехе потонули напряжение последних месяцев, самосвал с оранжевой кабиной, осознание унизительного рабства на всю оставшуюся жизнь. Владу было по-настоящему смешно. Он смеялся искренне и бесхитростно, как ребенок в цирке.

Богорад смотрел на него со странным выражением. По меньшей мере обеспокоено.

– Извините, – сказал Влад, вытирая слезу. – Но это действительно очень смешно. Значит, она ведьма?

– Я не все рассказал, – замогильным голосом признался Богорад. – Да, удивительно, что взрослые, как вы говорите, и весьма немалодушные люди купились на такую детскую, как нам кажется, угрозу. Но тем не менее они боятся госпожу Стах. Так сильно боятся, что согласны отказаться от целого состояния!

– Невероятно, – сказал Влад безо всякого удивления в голосе.

Богорад нахмурился:

– Это только начало… Я стал копать дальше. До того, как выйти замуж за Оскара Снега, наша фигурантка некоторое время была «гражданской» супругой Егора Елистая… Помните, был такой телеведущий? Очень популярный лет шесть назад?

– Он, кажется, покончил с собой? – спросил Влад, снова поджимая пальцы в ботинках. – Ходили такие слухи…

Богорад кивнул:

– Да. Он выпрыгнул с пятнадцатого этажа через несколько дней после того, как в последний раз поссорился со своей женщиной… с госпожой Анжелой Стах.

Влад прикрыл глаза.

…Отрывок из телерепортажа пятилетней давности. Влад редко смотрел телевизор, но субботнюю программу с Егором Елистаем старался не пропускать. Подтянутый моложавый мужчина, очень обаятельный, очень острый на язык, нахальный, как все журналисты его класса, и бесстрашный до потери инстинкта самосохранения. Светловолосый. Со щеточкой усов над верхней губой.

Поздно ночью в информационном сообщении показали только тело на асфальте – под простыней – и тонкую руку без колец и браслетов, белую руку, лежащую на разлинованных мелом детских «классиках». Прямо на цифре «три»…

– Что с вами? – быстро спросил Богорад. Видимо, он привык считать своего собеседника хладнокровным и мужественным человеком, и внезапная Владова бледность удивила его.

– Очень жаль, – глухо сказал Влад. – Кто еще?

– Вы уже догадались? – быстро спросил Богорад. – То есть вы действительно предполагали…

– Нет, – честно признался Влад. – В такой степени – я не предполагал.

К их столику подошла официантка. Вежливо спросила, не желают ли посетители чего-нибудь еще; Влад заказал двести грамм коньяка. Богорад посмотрел на него – и заказал мороженое.

В ожидании заказа оба молчали. Богорад хотел, чтобы Влад задал вопрос; Влад смотрел на машины, мелькающие за живой изгородью из самшитовых кустов, и думал о самосвале с грязной оранжевой кабиной.

Наконец, принесли коньяк и мороженое. Богорад опустил ложечку в шоколадно-розовую массу, зачерпнул кусочек, поднес ко рту, смачно слизнул:

– До того, как познакомиться с Егором Елистаем, Анжела Стах была замужем за молоденьким сыном известного банкира… Доний, вам эта фамилия о чем-нибудь говорит? Только тот Доний – Глеб, а сын его – Ярик. Ярик Доний. Моложе ее на восемь лет. Он еще школу не окончил, когда они познакомились. Ярик Доний прожил в законном браке с госпожой Стах девять с половиной месяцев… После чего они расстались, и Ярик угодил в психбольницу. Он и сейчас там. То есть время от времени. Как мне сказали, у него бывают ремиссии, и его выписывают. Но обязательно раз в год, весной, он впадает в жестокую депрессию… Как раз сейчас у него обострение, потому встретиться с ним мне не удалось. Конечно, старшему Донию совершенно не хочется, чтобы кто-то знал о несчастье с его сыном, вокруг него существуют всяческие тайны, запреты и так далее… Однако в детстве и юности, как говорят свидетели, это был милый, совершенно нормальный и жизнерадостный мальчик. Правда, отец баловал его, и на личном счету у мальчика была совершенно астрономическая сумма… Понимаете?

Влад сделал большой глоток коньяка. Успел уловить концентрированный запах винограда; отхлебнул еще раз:

– Дальше…

– До того, как познакомиться с богатым школьником, – скучным голосом продолжал Богорад, – госпожа Анжела Стах была любовницей некоего художника. Видимо, ее прямо-таки вело на богемных персонажей… Имя художника ничего вам не скажет – Самсон Ведрик… хотя сейчас, как утверждают специалисты, его работы начинают подниматься в цене. Знаете, как это бывает: жил в нужде, после смерти стал богат и знаменит…

– После смерти, – сказал Влад.

Богорад кивнул:

– Он вскрыл себе вены примерно семь лет назад. Между его смертью и знакомством Анжелы Стах с банкировым сыном лежат полтора года, которые я не отследил. Где она была? Что делала? Неизвестно. С художником у них была большая любовь в полтора года длиной. Потом он умер.

– Художники часто бывают психопатами, – сказал Влад.

– Разумеется, – вздохнул Богорад.

И принялся поглощать свое мороженое, а Влад смотрел, как он ест. Как нежные розовые, с шоколадными прожилками, комочки перемещаются из вазочки на ложку, а затем исчезают в утробе частного детектива; странно, что он любит мороженое, тупо думал Влад.

И ни о чем больше не думал.

– А что было с Анжелой Стах между ее отчислением из медучилища и встречей с неуравновешенным художником Самсоном Ведриком, – сказал Богорад, облизывая губы, – установить пока не удалось… Господин Палий, мне было бы жаль, если бы вы умерли. Моим детям очень нравятся истории про Гран-Грэма… Кроме того, вы мне должны еще половину суммы. Как договаривались. Если вы умрете завтра – с кого мне требовать деньги? С Анжелы Стах?

Влад был благодарен Богораду за эту неловкую шутку. С точки зрения Богорада, Влад был на шаг от смерти; Влад был человеком, замершим на карнизе высотного дома, а детектив – как это ему, детективу, казалось – был спасателем, подползающим на животе, изо всех сих удерживающим на лице выражение благожелательного спокойствия и даже пытающимся острить…

Богорад не мог не видеть, что Влад потрясен и подавлен. Но Богорад не представлял, что именно так поразило его клиента. И уж конечно он не мог и помыслить, что ему самому – детективу Богораду – грозит опасность сродни той, что погубила всех Анжелиных мужчин.

– Разумеется, – сказал Влад, – разумеется… все, о чем вы мне рассказали, имеет документальное подтверждение?

Богорад едва заметно усмехнулся:

– Ну конечно… И я готов передать вам эти документы. Только учтите, что не все из них могут быть использованы в суде. Кое-что добыто, м-м-м, не вполне законными методами.

– Я не собираюсь ни с кем судиться, – сказал Влад.

Богорад прикончил мороженое и отодвинул вазочку:

– Господин Палий, вы удовлетворены моей работой?

– Да, – медленно сказал Влад. – Более чем. Я перечислю оставшуюся сумму в течение…

Богорад нетерпеливо махнул рукой, давая понять, что финансовый вопрос в данный момент его не заботит:

– Да-да… Господин Палий, можно мне спросить вас?

– О чем?

– Видите ли, – Богорад почесал кончик носа. – Я частный детектив, мне случалось видеть людей в беде… Но то, что случилось с вами – из ряда вон выходящий случай.

– Со мной пока ничего не случилось, – сказал Влад.

Богорад покачал головой:

– Случилось. Вы познакомились с этой женщиной. Вы поддерживаете с ней отношения вот уже несколько месяцев, насколько я могу судить… И вы заподозрили неладное. Ведь так? Иначе зачем вам было бы обращаться ко мне?

Влад посмотрел на дно своей рюмки. Двести грамм коньяка ушли, оставив после себя тяжесть вместо облегчения и унылую трезвость вместо эйфории.

– Я не готов к этому разговору, – признался Влад. – Кроме того, я оплачиваю сбор информации – а не полезные советы.

Богорад откинулся на спинку кресла. Покусал губу, не сводя с Влада внимательных серых глаз.

– Я не хотел быть резким, – сказал Влад, отворачиваясь.

– Учитывая сумму, которую вы перевели на мой счет и которую еще переведете – вы можете быть не только резким, – серьезно сообщил Богорад. – Вы можете быть грубым, истеричным, высокомерным; собственно, кое-кто из моих клиентов позволяет себе весьма рискованные вещи. Я вношу их в счет – только и всего.

* * *

– Я занята, – сказала Анжела.

Не слушая ее, Влад шагнул в комнату; Анжела сидела перед зеркалом, волосы ее были убраны под клеенчатый колпак, лицо покрыто зеленовато-бежевым подсыхающим составом.

– Я же сказала, что я занята, – монотонно повторила Анжела без тени смущения. Увидела лицо Влада в зеркале; резко обернулась:

– В чем дело? Что случилось?

Влад, не отвечая, опустился в кресло.

– Что случилось? – Анжела повысила голос.

Влад молчал.

– Или ты скажешь мне, что тебе надо, или уйди и дай мне закончить, – сказала Анжела тоном ниже, но все еще очень нервно. – Ну?

– Поговорить, – сказал Влад.

– Что-то случилось?

– Возможно.

– Мне не нравится, как ты со мной разговариваешь, – Анжела нахмурила лоб, серо-зеленая маска подернулась трещинами.

– Это не имеет значения, – сказал Влад. – Впереди у нас долгая-долгая жизнь бок о бок… Мы постараемся превратить ее в полноценный ад друг для друга. Правда?

Некоторое время Анжела разглядывала его, будто собираясь плюнуть в глаза. Влад не отводил взгляда; Анжела вдруг сникла. Опустила плечи:

– Подожди, я умоюсь…

Соскользнула с табуретки и скрылась в ванной. Влад сидел, сцепив пальцы в замок, слушал шум воды и ждал.

Собственно, чего он хочет от этой женщины? Раскаяния? Сейчас, когда он владеет информацией, которую она так тщательно от него скрывала… Разоблачение можно устроить в виде красивого поучительного действа. В виде целого спектакля. Вызвать у нее последовательно удивление, страх, стыд, отчаяние…

Влад поморщился. Посмотрел на себя в зеркало – усталый серолицый человек со странно блестящими, болезненными глазами. Недаром Анжела сразу же почуяла неладное…

Анжела вернулась. Сейчас она выглядела моложе своих лет: влажные щеки порозовели, волосы небрежно рассыпались по плечам, мокрые ресницы хлопали чаще, чем обычно. Уселась спиной к зеркалу, закинула ногу на ногу, вытащила из кармана пачку сигарет, закурила:

– Так о чем ты хотел говорить?

Влад молчал.

– Ну? – Анжела даже подпрыгнула на вертящемся стуле. – Что уставился? Говори…

Влад вытащил из сумки пачку бумаги в прозрачной полиэтиленовой папке. Молча протянул Анжеле.

Анжела, хмыкнув, взяла. Взглянула на папку искоса, как ворона на блестящую брошку…

Хорошо, что она смыла маску. Потому что внезапная бледность, моментально лишившая ее щеки невинного детского румянца, была сейчас особенно видна.

В самом верху бумажной пачки была большая фотография, вырезанная из старой газеты. Моложавый обаятельный мужчина смотрел сквозь прозрачную папку, а Анжела смотрела на него, как смотрят на привидения, и в этот момент и без того фантастическая вероятность того, что Богорад врал, полностью сошла на нет.

Анжела быстро взглянула Владу в глаза. Медленно опустила папку, уронила на потертый гостиничный палас:

– И?..

– Я нанял человека, который собрал все это для меня, – сказал Влад. Среди всего, что он собирался сказать Анжеле, эта фраза была самой трудной. Самой скользкой и неприятной для языка.

– И?.. – повторила Анжела. Посмотрела на сигарету в своей руке; стряхнула пепел на пол.

– Ничего, – сказал Влад. – Надо же было знать, с кем меня связало до смерти… С кем предстоит провести долгие годы. Потому что, как ты помнишь, я собираюсь жить подольше.

– Все собираются жить долго, – сказала Анжела. – Не у всех получается.

– Да, – согласился Влад. – У этих людей, – он кивнул на папку у Анжелиных ног, – не получилось.

Анжела наклонилась. Коснулась папки кончиками пальцев; поморщилась, будто опуская руку в нужник. Отстегнула прозрачный клапан, вытащила бумаги; сразу же перевернула лицом вниз фотографию Егора Елистая. Заглянула в середину пачки, перевернула несколько страниц. Выписки из архивов, из книги гражданского состояния (брак, развод, снова брак, смерть), газетные статьи, переснятые любительские фотографии, копии банковских счетов…

– И ты заплатил за это? – тихо спросила Анжела.

– Да, – сказал Влад.

– А ты мерзавец, – сказала Анжела удивленно. – Гад, урод, негодяй, дерьмо…

Влад хотел спросить: «А ты?», но удержался и промолчал.

– Какой бы добрый волшебник, – сказала Анжела сквозь зубы, – избавил меня от необходимости видеть твою самодовольную рожу. Теперь я понимаю – это мне наказание… быть прикованной к такой сволочи, как ты.

– Поделом, – сказал Влад.

– Поделом, – сквозь зубы согласилась Анжела. – А теперь пшел вон. И не показывайся мне на глаза, пока не позову.

* * *

Объявили посадку. Влад оставил недопитый кофе и пристроился в хвост небольшой толпы, ожидающей, пока ее пропустят в самолет. К турникету подошел длинный автобус, корпус его был так низко посажен, что, казалось, он вот-вот коснется брюхом теплого бетона.

Поехали.

Был яркий предполуденный час; справа и слева маячили крылатые силуэты, пестрели эмблемы на косых хвостах. Влад стоял, держась за свисающую с поручня ременную петлю, и смотрел на солнце – высокое тонированное стекло плюс очень темные Владовы очки позволяли глядеть на него, почти не щурясь.

Странно, но он был даже счастлив. Сегодня он оказался абсолютным хозяином каждой своей минуты; у него впереди было два долгих, насыщенных событиями дня.

Он привык быть хозяином своей жизни. Господином, а не постояльцем. Теперь оказалось, что этой жизни может прийти конец – по причинам, не зависящим от Влада. Что другие люди теперь решают, жить ему или не жить; их ненависть направлена против Анжелы, они понятия не имеют, что детский писатель Влад Палий переживет авантюристку от силы на неделю.

Даже если бы они знали это – вряд ли такая малость заставила бы их переменить планы. Возможно, и Влад, будь он на их месте, поступил бы точно так же.

Сознавать это было непросто; когда ключи от твоего дома находятся в чужих грязных руках, а ты лишен возможности поменять замок, когда бегство невозможно – единственным спасением остается выходной, тайм-аут, иллюзия, в которую ты на время переселяешься. Два дня свободы.

…Три часа назад Влад расстался с Богорадом. Они снова сидели в кафе, на этот раз в гостинице, и частный детектив снова ел мороженое, на этот раз клубничное.

– Ей угрожает опасность, – сказал Влад.

– Прежде всего, вам угрожает опасность, – мягко поправил Богорад. – Все ее мужчины мрут.

Влад вздохнул:

– Я жизненно заинтересован в том, чтобы ее не убили. А родственники этого… старого фармацевта, Оскара Снега, вполне могли нанять убийцу, чтобы вернуть потерянное наследство.

– Хм, – пробормотал Богорад. – История с самосвалом действительно темная… Видите ли, господин Палий. Эта женщина оставила за собой такой след, будто слон, извините, в супермаркете. Осколки, трупы. Представляете, сколько народу на нее в обиде? Отец малыша Ярика Дония, всесильный господин Глеб, во всеуслышание обещал удавить ее голыми руками. Дочь и внуки Оскара Снега ненавидят ее. Родственники Егора Елистая, его влиятельные друзья, его бывшая жена, в конце концов… У нее полно врагов! И все, как на подбор, богатые и со связями.

– Скверно, – сказал Влад.

Богорад подался вперед:

– Господин Палий, дело не в ней, а в вас. Все эти месяцы вы ходите по веревочке над пропастью.

– Вы тоже думаете, что она ведьма? – горько спросил Влад.

Богорад оставался серьезным:

– Все, кто имел с ней дело, заканчивали плохо. Ведьма она, или маньячка, или инопланетянка – роли не играет. Я верю в то, что вижу собственными глазами… Она убийца.

Влад молчал, глядя в стол.

Все эти рассуждения следует оставить на потом. Он не судья. Он всего лишь детский писатель, который собирается жить долго… и которому очень хотят в этом помешать.

– Господин Богорад, – сказал он, собравшись с мыслями. – Мне необходимо на два дня отлучиться. Я прошу вас, во-первых, сделать так, чтобы госпожа Анжела Стах пережила эти два дня в целости и сохранности. А во-вторых, попытаться найти человека или людей, которые ей угрожают. Действительно ли это родственники покойного фармацевта?

Богорад выглядел озадаченным:

– Я рискую разорить вас, господин Палий…

– Если она умрет, мне не понадобятся деньги, – со вздохом признался Влад.

И Богорад странно на него посмотрел.

…Самолет оторвался от земли. Разворачиваясь, приподнял одно крыло и опустил другое; Владу всегда жалко было людей, читающих газеты во время взлета. Если человек, взлетая, смотрит в разлинованный типографскими строчками лист – значит, у него в жизни осталось не так много радостей.

Сегодня был исключительно удачный день для путешествия по небу. Земля просматривалась ясно, ни единая тучка не мешала обзору, и даже обычная сизая дымка не была особенно густой. В лучах солнца поблескивали озера – осколки стекла; Влад смотрел вниз, прижавшись лбом к иллюминатору.

Сегодня четверг. До прибытия остался час, да еще час на то, чтобы добраться из аэропорта. Дома ли она? Должна быть дома. Если она в отпуске, или заболела, или увезла детей на экскурсию – значит, в мире нет справедливости, а Влад не мог в это поверить. Он всегда был в глубине души уверен, что справедливость в мире все-таки есть. А значит, она дома; значит, номер у нее не изменился. Значит, она возьмет трубку.

Стюардесса развозила напитки на тележке; Влад взял себе красного вина.

Успеет ли Богорад что-то выяснить за два дня? Нет, конечно. Тем не менее он присмотрит за Анжелой и сделает это лучше, чем на его месте Влад. А может быть – если очень повезет – Богораду удастся предотвратить новое покушение, сесть на хвост исполнителю и вычислить, откуда он, этот хвост, растет…

Ясно же, откуда обычно растут хвосты. Влад ухмыльнулся.

…А может быть, за рулем самосвала был все-таки пьяный хулиган? Богорад намекнул, что настоящий профессиональный убийца столкнул бы машину с обрыва, покончил бы разом, не размениваясь ни на какие «попытки покушения». Может быть, пьянчуга мгновенно протрезвел, увидев дело неловких рук своих, до сих пор сидит, забившись в какую-нибудь щель, и беспробудно пьет, заливая сивухой ночные кошмары?

Ведь если бы старикашка, который ошибся номером, не был столь деликатен, чтобы явиться с извинениями – Влад до сих пор был бы уверен, что Анжелу пытались утопить в ванной… Может быть, это послужной Анжелин список произвел на Влада слишком большое впечатление? Ведь одно дело – ненавидеть и желать смерти, и совсем другое – предпринять для этого какие-то реальные шаги.

Стюардесса протянула ему пластиковую упаковку с завтраком; помедлила – и протянула книжку на подпись. С мягкой обложки скалился зеленый чудик, в котором Влад с большим трудом мог узнать незаконнорожденного тролля Гран-Грэма.

– Будьте любезны, – попросила стюардесса. – Для племянницы…

По ее смущенному виду было ясно, что племянницы у нее не было и нет. Она, взрослая длинноногая женщина, с удовольствием читает детские книжки, но делает это тайком, стесняясь своего увлечения.

Влад вытащил ручку:

– А как племянницу зовут?

Секундное смущение:

– Яна… Как и меня…

Влад, не скрывая ухмылки, нацарапал на первой странице: «Дорогой Яне от Влада Палия, который очень любит летать на самолетах». Стюардесса ушла, довольная.

Не хотелось бы умирать, подумал Влад, провожая ее взглядом. Вот как хочется поверить в пьяного хулигана, угнавшего самосвал ради куража и удовольствия. Но не верится. А значит, не стоит уговаривать себя, будто маленького ребенка, что в темных кустах никто не сидит, что это ветер шумит и играют тени. Нет; если хочешь жить долго – прими как данность, что в кустах обязательно сидит клыкастое чудище с арбалетом на жилистом плече. Сидит, ох как сидит, а значит, надо думать, как его оттуда выкурить…

Приятный голос стюардессы Яны попросил пристегнуть ремни.

Небо заканчивалось.

* * *

Он позвонил из аэропорта. Из такси, увозящего его в строну города.

Гудок. Еще гудок. И еще.

– Алло?

Голос мальчика-подростка. Лет тринадцати.

– Добрый день, – сказал Влад. – Можно попросить Анну? Она дома?

Секундная пауза. И-раз-и-два…

– Да, – сказал мальчик. – Одну минутку.

И, уже из глубины чужого дома, до Влада донеслось приглушенное: «Ма-а-м! Это тебя!»

Есть в мире справедливость. Есть, есть, есть.

Влад ждал. Такси неслось по дороге со скоростью сто двадцать, не меньше; торжество человеческого духа и разума, стрела, навылет пробивающая пространство, один человек, несущийся навстречу другому…

– Алло, – сказала Анна, и голос у нее ничуть не изменился за прошедшие пятнадцать лет.

– Привет, – сказал Влад.

И-раз-и-два-и…

– Привет, – сказала Анна так, будто они расстались вчера и сегодня уговорились созвониться. – Где ты?

– Близко, – сказал Влад. – Очень близко. Мне надо… Послушай. Ты сегодня свободна?

– Да, – сказала она после коротенькой паузы. – Я могу быть свободна… У тебя что-то случилось?

– Да, – сказал Влад. – Мне надо тебя видеть. Только так, чтобы ты не видела меня.

– Влад, – она впервые за пятнадцать лет назвала его по имени. – Владка…

– Я очень соскучился, – сказал Влад.

– А мы не можем встретиться… нормально? – спросила она упавшим голосом.

– Нет, – сказал Влад. – Будь осторожна… ага?

– Ага, – эхом отозвалась Анна. – Может быть…

– Что?

– Ничего, – сказала Анна. – Это я так. Ты знаешь, я ведь располнела. Я стала старая, Влад. Я боюсь.

– А ты не бойся.

– Ты не представляешь, как я изменилась. У меня дряблая шея. У меня седые волосы. Я крашу их хной.

– Ну и что?

– Ты помнишь меня, какой я была в юности. Неужели ты не боишься убить собственные иллюзии?

– Я не люблю иллюзий, дружище. Ни собственных, ни чьих-то еще.

– Если бы я могла посмотреть на тебя… поговорить… может быть, ты быстрее привык бы к тому, что мне под сорок.

– Ты не можешь со мной поговорить. Я слишком… ценю тебя, чтобы подвергать этой… процедуре.

Водитель смотрел вперед. Только в какой-то момент Влад поймал его взгляд в зеркальце заднего вида. Мимолетный взгляд, и снова – на дорогу.

Интересно, что подумал водитель?

Нет. Неинтересно.

– Слушай меня. Приходи к шести часам на центральный вокзал, к памятнику Железнодорожникам. Встань под памятником и стой. И никуда не уходи до половины седьмого… Когда часы покажут шесть тридцать, махни мне рукой. Я увижу. И поскорее уходи, что бы там ни было… Шесть тридцать – ты уходишь. Ладно?

– Ясно, – эхом отозвалась Анна. – Я думала, ты подпишешь ребятам книжку…

– Я тебе по почте пришлю подписанную, – нетерпеливо сказал Влад. – Уже полпятого… Тебе нужно идти на вокзал. До встречи.

– До встречи, – эхом отозвалась Анна. – Я уже иду.

* * *

Памятник Железнодорожникам стоял в самом центре вокзального здания. Справа и слева от него помещались широкие лестницы, по каждой из которых двумя встречными потоками двигалась толпа.

Люди. Безликие толпы отъезжающих, провожающих и только что сошедших с поезда. Покачивающиеся в такт шагам головы, десятки ног, единовременно опускающиеся на каждую и полусотни ступенек. Узы не любят толп. Масса незнакомых людей, погруженных каждый в свои заботы, тысяча глаз, река чемоданов, лес шагающих ног – единственная преграда на пути уз. Единственная защита, сделавшая возможной эту странную встречу.

Наверху, в зале ожидания, за стеклянной стеной было тесно и душно. Влад видел, как без трех минут шесть – стрелка круглых вокзальных часов только что судорожно дернулась – к подножию памятника подошла женщина в длинном светлом пальто.

Он сидел к ней вполоборота, опустив голову, ничем не отличимый от прочих будущих пассажиров, коротающих время в ожидании поезда. Он прикрыл лицо ладонью, будто от усталости, и смотрел сквозь пальцы; она стояла в неудобном месте, мимо нее спешили люди и грохотали колесиками огромные чемоданы, ей было очень не по себе, но она стояла прямо, гордо подняв подбородок, и всматривалась в лица тех, кто проходил рядом.

Она постарела. Она действительно поправилась, изменился овал лица, короткие волосы были теперь длинными, с небрежно закрашенной проседью.

Она совсем не изменилась. Все такими же высокими оставались скулы, развернутыми – плечи, тонкой и плавной – шея. Профиль – а Влад увидел ее профиль, когда она вдруг обернулась кому-то вослед – оставался лицом с монеты, уже не таким юным, но от этого не менее тонким и величавым.

Она проводила кого-то взглядом – и разочарованно опустила голову. Вероятно, ей померещился Влад. Сколько раз она сама мерещилась ему среди толпы?!

Прошло семь минут. Потом еще семь; на доске с расписанием щелкнули, сменяя друг друга, желтые буквы и цифры. Один поезд отправился, другой подали на посадку; ворковал о чем-то мягкий голос из динамиков. Женщина в светлом пальто так внимательно искала его взглядом, что Владу пришлось повернуться к ней спиной; он вытащил из сумки бритвенный прибор с квадратным зеркальцем, увидел собственный глаз, впалую щеку, плечо, а за плечом – памятник Железнодорожникам и светлую фигуру у его подножия.

Двадцать минут шестого. Влад встал, забросил сумку на плечо и медленно двинулся к лестнице.

Женщина устала от мелькания лиц, но все еще всматривалась. Разглядывала пассажиров за стеклянной стеной, в зале ожидания, смотрела туда, где Влад был только что…

Он спускался вниз в плотной толпе озабоченных, спокойных, ленивых, встревоженных, усталых, раздраженных, довольных, равнодушных людей. Секунда – он поравнялся с женщиной в светлом пальто; увидел ее краем глаза (она свободна. Он все-таки сохранил ее. Она никогда не придет под его двери, униженно умоляя, чтобы…) – и не разрешил себе смотреть дольше, потому что взгляд ее дрогнул и устремился за ним, будто влекомый магнитом, и опять упал на место, где Влад был только что, где теперь маячили (чтобы ее впустили. И она не умрет, если…) чужие лица. Через минуту Влад был уже с другой стороны памятника – теперь он поднимался во встречном потоке, и Анна не могла (если он вдруг погибнет. Она свободный и счастливый человек, у нее муж и двое…) его видеть за рюкзаками и спинами, зато он мог смотреть смелее.

(Двое сыновей…)

И она все-таки хочет его увидеть.

Влад поднялся до самого верха. Почти бегом сделал круг по залу ожидания; подошел к стеклянной стене.

На месте, где он сидел пять минут назад, восседала теперь полная тетка в окружении клеенчатых баулов.

Влад прижался к стеклу щекой.

Анна подняла глаза, будто ее позвали.

Влад видел, как поднялись ее плечи, когда она резко вдохнула спертый вокзальный воздух.

Попыталась улыбнуться. Нет, улыбнулась. Подняла руку…

Стрелка часов дернулась. Шесть тридцать. Анна махала ему рукой.

(Сквозь стекло и сквозь толпу…)

Влад смотрел. Как когда-то – давным-давно – смотрел на нее через всю большую аудиторию, по диагонали.

Анна смотрела тоже. Секунда… Другая…

Влад указал рукой на вокзальные часы.

Она проследила за взглядом за его жестом – и перестала улыбаться. Он помахал рукой, прощаясь. Она смотрела вопросительно; он кивнул. Она не тронулась с места, тогда он кивнул еще раз – повелительно.

Она медленно повернулась и пошла к выходу.

* * *

Он открыл глаза и долго не мог понять, где находится. Это кафе, говорил здравый смысл. Это «Мак-Дональдс» возле дворца Бракосочетания. Какого-такого сочетания? Брако. Драко. На соседнем столе стоит пластмассовая фигурка смешного зубастого дракона. Как-как называется этот материал? Пластмасса…

– Вы уже уходите? – спросила женщина с подносом в руках. На подносе громоздились пестрые бумажные свертки; вокруг женщины гарцевал мальчишка лет восьми, с синим воздушным шаром на палочке.

– Да, – сказал он, повинуясь приказанию здравого смысла. – Я уже ухожу.

Он поднялся, неуклюже взял со стола точно такой же поднос, как у женщины (от свертков остались только цветные бумажки, пустой бумажный стакан лежал на боку) и сунул его в щель жестяной тумбы, похожей на очень большой почтовый ящик. В недрах тумбы глухо ухнуло; он обернулся в поисках выхода. Всюду жевали, тянули из трубочек, причем половина посетителей были дети. Цветные шарики на палочках пялились на него, будто прозрачные драконьи глаза; он занервничал. Здравый смысл говорил ему, что надо выйти вон там, через стеклянную дверь, что опасности нет, что он просто зашел в кафе, чтобы перекусить, что он уже поел и теперь должен идти дальше…

Куда – дальше?

В контору, подсказал здравый смысл. В офис.

В дверном проеме он привычно пригнулся. Вышел под серое небо, поймал щекой несколько капель холодного весеннего дождя, сегодня шестое марта, сказал здравый смысл. Послезавтра – международный женский день…

Какой день?!

– Я, – сказал он шепотом. – Я должен был увести… этих двоих… увести… привести. Не уберег?!

Дети, с визгом скатывавшиеся по яркой горке, поглядывали на него мельком, без интереса. Он сунул руки в карманы куртки, повернулся левым боком к несущемуся по широченной дороге потоку этих… «машин», подсказал здравый смысл. И двинулся по направлению к мосту, проложенному не через реку, а через дорогу – чтобы одни машины могли разминуться с другими по воздуху…

Дождь усиливался. Здравый смысл вопил, что надо вытащить из сумки сложенный втрое «зонт», но он не спешил прислушиваться к здравому смыслу. Его устраивали прохладные капли, стекающие по лбу, по вискам, по затылку.

– Скидки, – сказала пожилая женщина, торгующая пирожками. – По случаю женского праздника – значительные скидки. Не желаете купить подарок?

Он отрицательно качнул головой.

Миновал мост. Осторожно пересек сперва одну улицу, затем другую; у входа в магазин неподалеку от площади Победы ему навстречу шагнула, поправляя низко надвинутый капюшон, улыбчивая девушка:

– Можно вас на минутку? Не хотели бы вы заняться изучением Библии?

– Прямо сейчас? – медленно спросил он, и девушка стушевалась под его взглядом. Минуту спустя он услышал, как она обращается к другому прохожему: «Можно вас на минутку? Не хотели бы вы заняться изучением Библии?»

– Свобода, – сказал милиционер в камуфляже, с резиновой дубинкой у пояса, – это всегда одиночество. Чем совершеннее свобода – тем полней одиночество.

– Что? – удивился он.

– Я это говорю к тому, что любая привязанность есть первый шаг к рабству, – охотно пояснил милиционер, оставляя свой пост возле обменного ларька и подходя ближе.

– Вряд ли, – нерешительно сказал он.

– Да-да, – ради убедительности милиционер коснулся наручников, болтающихся у него на поясе рядом с дубинкой. – Именно так. Даже если это привязанность к домашним тапочкам. Или к единственному сорту сигарет. Или к стране. Особенно к стране.

– Я не курю, – сказал он. – И у меня нет домашних тапочек.

– Значит, вы очень одиноки, – сказал милиционер. – Я вам завидую.

– Кажется, я опаздываю на работу, – сказал он.

– А я вас не задерживаю, – со значением сказал милиционер. – Ступайте себе.

И он пошел дальше; здравый смысл, казалось, потрясен был встречей с обладателем дубинки и теперь молчал, не беспокоя подсказками.

Он поднялся на порог из трех бетонных ступеней и, привычно пригнувшись, вошел в тесную чистенькую контору. Вдоль стены стояли остекленные витрины с выставленными напоказ мобильными телефонами; хорошо одетая длинноногая девушка внимательно изучала модели и цены. За стойкой сидел элегантный молодой клерк, самой яркой деталью его внешности был желто-оранжевый галстук на плотной мускулистой шее.

– Ты опять опоздал, – сказал клерк с неприязнью – Шеф вот уже пятнадцать минут…

– ТРОЛЛЬ! Помогите! ТРОЛЛЬ!

Он обернулся.

Девушка, еще секунду назад разглядывавшая телефоны, теперь кричала, вжимаясь спиной в витрину; лицо ее было белым, как рубашка элегантного клерка, а рот раззевался так широко, что виден был маленький, дрожащий в горле «язычок»:

– А-а-а! Тролль! Тролль! ТРОЛЛЬ!

И в стекле витрины за ее спиной Гран-Грэм увидел собственное отражение.


Глава пятнадцатая
Катастрофа

* * *

Их встречи приняли характер обмена заложниками. Ледяной взгляд, сухой кивок, формальное рукопожатие; каждый получал из рук другого частичку своей украденной свободы и торопился прочь, стараясь поскорее забыть унизительную процедуру обмена.

Анжела съехала их гостиницы и сняла небольшую квартиру неподалеку от центра; она полагала, что Влад не знает ее нового адреса, однако на другой же день после ее переезда Богорад сообщил Владу улицу, номер дома, квартиру, этаж, фамилию хозяйки, сдавшей квартиру, и некоторые подробности (у парадного входа консьерж, имеется черный ход с железной дверью и кодовым замком, однако дверь квартиры хлипкая и замок не выдерживает критики).

– Человек, опасающийся преследования, мог бы выбрать убежище и получше, – озабоченно говорил Богорад.

– Убийца должен пройти мимо консьержа, – неуверенно возражал Влад.

– Не смешите меня! Консьерж – старенькая бабушка, а кодовый замок – три цифры – раскроет любой сосед, если ему правдоподобно соврать. У меня был кодовый замок, господин Палий, когда я еще жил в многоэтажном доме. И каждый вечер у подъезда собиралась толпа страждущих, которых некие растяпы пригласили в гости, однако забыли сообщить код входной двери. В конце концов какой-то добряк написал код мелом прямо над замком. Это было так трогательно… Короче говоря, господин Палий, ваша опасная протеже находится в очень относительной безопасности. Впрочем, если за ней пустился бы настоящий матерый ублюдок, сделавший убийство своим ремеслом – тогда и в стальном банковском сейфе ей не удалось бы спрятаться надежнее…

– Вы меня успокоили, – сказал Влад сквозь зубы.

– Я присмотрю за ней, – серьезно сказал Богорад. – За ней и за вами… У меня еще не было дела интереснее вашего. Ведьма и благотворитель. Отравительница и детский писатель. И трогательно встречаются каждые три дня, чтобы заглянуть друг другу в глаза либо плюнуть друг другу на ботинок… Спешат на встречу под часами… Занятная вы парочка, ей-же Богу.

* * *

Влад сидел на сырой скамейке посреди площади, под косоверхой старой елью. Анжела только что ушла. Тоска и беспокойство, всегда достигавшие максимума за минуту до ее появления, теперь улеглись и растаяли, будто и не бывало; Влад сидел, вытянув ноги в запыленных туфлях, и ждал, пока Анжела отойдет подальше. Пока ее алый пиджак – беззвучный цветовой крик, различимый за километр в сколь угодно плотной толпе – не скроется из виду.

Вокруг площади плотным потоком шли машины. Пешеходных переходов было два – один подземный, прямо у Влада перед глазами, и он от нечего делать наблюдал, как возникают, становясь выше с каждой ступенькой, восходящие из-под земли люди. Другой переход был у Влада за спиной – именно туда ушла Анжела, именно оттуда минутой спустя донесся странный звук: будто сотня людей одновременно схватила ртом воздух.

– А-а-а…

Гул толпы. Неразборчивые выкрики.

Влад обернулся – но увидел только зелено-коричневые еловые лапы; вскочив со скамейки – на бегу – он заранее знал, что произошло.

Она мертва.

Он мертв тоже.

Конец истории.

Конец.

Потом ему было стыдно за эти секунды. Стыдно до пунцовых ушей. Потому что, бегом огибая газон и елку, он страшно жалел себя. Себя и Гран-Грэма. Больше никого.

За лесом ног отлично видна была красная клякса на мостовой. Алый Анжелин пиджак – на белых полосах «зебры».

– Пропустите… Пожалуйста, пропустите…

Кто-то схватил Влада за руку. Болезненно и цепко; Влад обернулся.

– Ее толкнули, – сказал Богорад. – Ее толкнули прямиком под машину. Я это видел своими глазами!

Влад отстранил Богорада. Отодвинул с пути еще кого-то; «Вы врач?» – спросили ему вдогонку. Он не ответил.

Анжела лежала на спине. Крови не было. И без того хватало красного цвета; Влад подумал, что ненавидит людей, выдумавших алую одежду.

– Анжела?

Ее взгляд с трудом нашел его. Остановился на его лице.

– Отойдите! – это полицейский. – Дорогу бригаде!

Сквозь толпу действительно пробирались люди в белых и синих халатах. Рявкнула – и сразу же умолкла – сирена.

– Я ее муж! – рявкнул Влад неожиданно для себя. – Отойдите сами…

Появились носилки. Влад огляделся в поисках Богорада; того нигде не было видно.

– Я поеду в больницу! Я ее муж!

– Заткнитесь, – устало бросил немолодой врач.

Молодой человек с перепуганными, лихорадочно блестящими глазами что-то объяснял полицейскому. Размахивал руками так, что стоящие рядом опасливо сторонились. Рядом стояла желтая машина с распахнутой дверцей. Владу показалось, что он видит вмятину на неновом запыленном капоте.

– Расступитесь! Отойдите! Что вам здесь, цирк?!

Влад, никого не спрашиваясь, влез в машину, куда уже поставили носилки. Сел рядом; Анжела не закрывала глаза. Время от времени взгляд ее терял собранность, устремлялся в никуда; тогда Влад плотнее сжимал ее пальцы, и Анжела с видимым усилием фокусировала взгляд.

Дважды или трижды ее губы шевельнулись, но Влад так и не расслышал ни слова.

* * *

С мигалками, с сиреной, со всем этим воем и сполохами «Скорая» шла по городу – шла, брела, не мчалась. Тянулась, то и дело притормаживая, хотя дорога впереди была чиста, очищена шарахнувшимися в стороны машинами.

– Скорее! – не выдерживал Влад. – Что вы… делаете?! Скорее!

Врач смотрел на него угрюмо и зло.

– Скорее! Да скорее же!

– Заткнись, – кротко посоветовал врач.

Машина рванула было вперед – и угодила колесом в выбоину. Врач подпрыгнул на низкой скамейке; Анжела издала странный шелестящий звук – будто сухое дерево под порывом ветра.

Врач выругался:

– Легче! Лег-че, ч-черт…

Влад замолчал.

Теперь самое легкое сотрясение медленно ползущей машины било его, будто током. И он видел, что врача било тоже.

Анжелина рука остывала.

* * *

Запах, которого не забыть.

– Уйдите, – сказал раздраженный врач. – Идите, поспите… от того, что вы будете здесь торчать, пользы не будет никому.

– Впустите меня, – сказал Влад.

– Вы соображаете, что говорите?! Отойдите с дороги. У меня нет времени с вами тут…

Влад отошел. У стены стоял ряд клеенчатых кресел, вроде как в кинотеатре; Влад сел, прислонился затылком к холодной стене и опустил веки. На секунду.

…Он в кино. Ему пятнадцать лет; рядом сидит Иза, грызет семечки и смеется невпопад. Сидящие впереди зрители оборачиваются и раздраженно шипят; Влад шепотом просит Изу не нарываться, но она не слушает и снова хихикает.

Влад смотрит на экран. На экране – круглое темное окно (осциллограф? Что-то из курса школьной физики… Или нет?). Поперек окна протянута зеленовато-светящаяся зубчатая линия; неровная, как верхушки далекого леса. Изломанный горизонт.

Зрители, сидящие спереди, уже не стесняются говорить громко. Их голоса эхом отдаются от стен, накрывают собой весь зал, грохочут в ушах, но Влад не понимает ни слова – как будто говорят на чужом языке. Тогда зритель, сидящий сзади, прижимает к затылку Влада холодное дуло пистолета; Владу неудобно, но он терпит. Он же все-таки в общественном месте… Значит, надо вести себя сдержанно…

Зеленоватая линия вздрагивает. Зубцы становятся реже; секунда – и вместо неровной кромки леса перед Владом тянется морской горизонт, гладкий, прямой, будто проведенный под линейку.

– Конец, – громко говорит зритель, сидящий прямо перед Владом.

Иза хихикает. Тот, что сидит сзади, плотнее прижимает пистолетное дуло к Владовому неподвижному, затекшему затылку.

– Давай! – кричит зритель, сидящий прямо перед Владом. – Давай же, давай!

И ругается гадкими словами.

Но Влад знает, что фильм закончен.

Прямая поперечная линия все тянется и тянется; Влад понимает, что надо встать и уйти. Что сейчас в зале зажжется свет.

Сейчас.

Влад зажмуривает глаза. Она свободна, говорит зритель с пистолетом, тот, что сидит позади. Она – совершенно – свободна.

– Я ненавижу этот фильм, – говорит Влад вслух, и Иза наконец-то перестает смеяться, а вместо этого берет его за плечи и сильно встряхивает:

– Господин Палий?!

Влад поднял веки.

В желтом свете лампочки, освещавшей коридор, над ним нависал раздраженный врач – тот, что прогонял его минуту назад. Тот, что просил уйти с дороги.

– Она жива, – сказал врач. – Ей повезло.

* * *

– Значит так, – сказал Богорад. – Нам с вами надо хорошенько подумать, что и как говорить полиции. Потому что как минимум нужна сиделка у входа в палату – плечистая такая сиделка, с оружием и желательно с боевым опытом. А полиция может приставить к вашей подруге охрану, только если будет заведено дело о покушении на убийство, только если вы – мы – внятно сумеем объяснить, что это покушение не было первым… Писем с угрозами нет у вас?

– Нет, – сказал Влад. – И не было.

– Гм, – пробормотал Богорад с сожалением. – Плохо, что вы не женаты. Как муж, вы могли бы… Но вы не муж.

– Я должен видеть ее каждые три дня, – сказал Влад. – Можно чаще. Но ни в коем случае не реже.

Богорад странно на него покосился, но ничего не сказал. Подумал, почесал переносицу:

– Вот что. Я попытаюсь… впрочем, это я сам, это мое дело. У меня есть добрые знакомые в полиции, дело о покушении будет заведено… Только подумайте сперва, нужно ли это вам. Ведь тогда всплывут факты, которые… Например, первый же вопрос: есть ли у вашей любовницы враги?

– Она мне не любовница, – сказал Влад.

– Ну хорошо, у жены… есть ли враги? Кто может желать ее смерти? И если дело попадет на инициативного неленивого человека… Нужно ли? А, Влад?

– Мне нужно, чтобы она жила, – сказал Влад почти с отчаянием. – Остальное – не важно…

– Ну, жить она будет, – Богорад легкомысленно махнул рукой. – А вот если всплывут те давние смерти ее мужей и любовников? Как вы думаете…

– Она никого не убивала, – резко сказал Влад.

– Вам виднее, – хмыкнул Богорад. – Тот, кто ее преследует, так не считает.

Влад нахмурился. Богорад, наоборот, лучезарно улыбнулся:

– Помните, я говорил вам, что профессионалы так не действуют? Это не профессионал. Это чей-то друг или родственник, одержимый, так сказать, местью, или там еще какими-то соображениями… Вы сегодня обедали? Я – нет. Может быть, составите мне компанию?

– Я не хочу есть, – сказал Влад.

– А надо, – со значением сказал Богорад. – Надо… пойдемте.

* * *

Это была уже седьмая их встреча. Внутренний счетчик пищал все громче и тревожнее, однако до «красной отметки» оставалось, по Владовым подсчетам, еще некоторое время. Особенно если избегать прикосновений и встречаться под открытым небом, в толпе…

– Я ездил в гости к семейству Снегов, – сказал Богорад, непринужденно шагая рядом со Владом по ярко освещенной центральной улице.

Влад остановился:

– И?

– Идемте, идемте… Я сразу представился и без обиняков объяснил, что с бывшей мачехой госпожи Ксении – дочери покойного Оскара Снега – случилась беда. Что ее, богатую наследницу Снега, попытались убить, причем на глазах у свидетелей. И что в полиции вот-вот будет заведено соответствующее дело, и что первое же подозрение – первая же ниточка – приведет сюда, с уютный дом Снегов, где подрастают две внучки покойного господина Оскара, и будет очень жаль, если их детство будет отравлено очередным судебным разбирательством и, возможно, приговором…

– Но это же блеф, – неуверенно сказал Влад.

– Конечно, – кивнул Богорад. – Но я очень хорошо умею блефовать. Через полчаса после моего ухода госпожа Ксения сама, наверное, поразилась – как это ее угораздило купиться на мои угрозы? Но мне важен был один только момент. Момент истины. Когда она поверила мне – и принялась, против своей воли, оправдываться…

– Оправдываться?!

– Влад, – серьезно сказал Богорад. – Я не провидец, конечно, и не всеведущ… Но даю на отсечение правое ухо, что Снеги не нанимали убийцу. Посудите сами… Если бы они наняли убийцу – они наняли бы профессионала, ведь так?

– Не знаю, – сказал Влад. – Мне казалось, что заказать убийство – вовсе не так просто, как вызвать, например, такси…

Богорад махнул рукой:

– Уверяю вас, эта сложность – непринципиальна. Снеги покупают все первоклассное – вот и убийцу нашли бы… Это не Снеги. Не их след. Теперь я почти уверен в этом.

* * *

Все эти капельницы, пузырьки, аппараты и шланги, все эти спутники болезни, немощи, смерти – все они нависали над очень бледной, очень тонкой, коротко остриженной женщиной. Влад сидел рядом, от его белого халата отвратительно пахло дезинфекцией. Анжелины глаза были открыты, но она смотрела мимо него, в светлую стену за его спиной.

Влад понимал ее.

Если бы он лежал вот так же, опутанный катетерами, а рядом вот так же трогательно сидела бы Анжела – он, наверное, ни на секунду не поверил бы, что ее привело сюда что-то, кроме страха за собственную шкуру. Кроме уз, которые слепы. Которые обращают в рабство все, что движется.

Дела о покушении на убийство так и не открыли. Полицейской охраны не выделили, в больнице Анжелу охраняли сотрудники Богорада; первые дни Влад тоже сидел в больнице безвылазно, но потом с ужасом понял, что внутренний счетчик контактов давно уже зашкаливает, и что с Богорадом, по крайней мере, нельзя больше видеться без крайней нужды.

Сыщик заметил, что Влад избегает его. И истолковал перемену в их отношениях по-своему:

– Я не потребую доплаты, господин Палий. И никогда не навяжу услуг, за которые вы не смогли бы рассчитаться.

Влад в ответ промычал что-то неопределенное.

Анжеле предстояло провести в больнице несколько месяцев. Молодой врач, вытащивший ее с того света, дневал и ночевал в своем отделении; он трясся над Анжелой, как редкая курица трясется над своим выводком. Он неоднократно повторял Владу, что если уж эту женщину удалось спасти – было бы преступлением выхаживать ее без фанатизма. Он так и говорил – «без фанатизма», и глаза его при этом фанатично поблескивали. Влад прекрасно понимал, кому – кроме господа Бога – он обязан спасением Анжелиной – и своей – жизни.

И еще он понимал, что случится с молодым доктором сразу после Анжелиной выписки. Если она, разумеется, проведет в больнице необходимые для выздоровления несколько месяцев.

…Или они примут привязанного врача в свой дружный кочующий коллектив? А как быть с нянечками, сестрами, санитарками, ежедневно ухаживающими за ней, осторожно перестилающими постель, делающими уколы и перевязки, выносящими судно, убирающими в палате?

Я малодушен, думал Влад. Я ничего не могу сделать. Человек, едва выкарабкавшийся с того света, с черепно-мозговой травмой, с тяжелым сотрясением, едва живой, совершенно нетранспортабельный человек… Что я могу сделать?

Анжела лежала под очередной капельницей, а Влад сидел рядом, держа ее за руку. Он мог бы, конечно, сказать, что вовсе не узы привели его сюда – она услышала бы, но вряд ли поверила. Он мог бы сказать, что переживает за ее жизнь, а вовсе не за свою – она, вероятно, нашла бы в себе силы усмехнуться. Он мог бы бормотать что-то бессмысленно-нежно-успокоительное, уверять в скором разрешении всех проблем и окончательном выздоровлении – но не хотел умножать фальшь, которой и без того было немало в пропахшей болью палате. Сама ситуация – любящий мужчина морально поддерживает пострадавшую в катастрофе любимую женщину – была фальшива насквозь.

Точно так же он сидел над ней вчера. И позавчера – молча, без единого слова. И Анжела, хотя могла уже говорить, не нарушала тишину. Молчание было честнее любых слов.

Но сегодня – за минуту до того, как он поднялся, чтобы уходить – она разлепила губы:

– Надо… в другую больницу. Время… идет. Понимаешь?

И замолчала, утомленная этой тирадой.

Влад обмер. Заглянул в ее лихорадочно блестящие глаза:

– Нельзя. Послушай… Тебе нельзя. Ничего тут не сделаешь, тебе надо еще хотя бы две недели…

Минута прошла. В палату заглянула медсестра – напомнить Владу, что свидание окончено.

Анжела молчала. Смотрела жестко и требовательно.

– Нельзя, – сказал Влад, когда взгляд медсестры сделался совсем уж сердитым. – Послушай… Тебе нельзя.

* * *

Влад знал, что его принимают за сумасшедшего; когда седой профессор, осматривавший Анжелу через несколько дней после поступления, буквально затащил его в свой кабинет, когда запер за собой дверь – Владу показалось даже, что сейчас его будут бить. Но нет – просто подошло время так называемого серьезного мужского разговора.

Со стороны профессора эта беседа была жестом отчаяния; он презирал Влада и не скрывал своего презрения. После того, что сделал для этой женщины ее лечащий врач! После того, как ее вытащили из гроба за волосы! После всего этого… какова плата!

Пациентка была упряма, как осел, и не поддавалась никаким уговорам. Она желала немедленно покинуть муниципальную больницу и переместиться в частную – здесь ее, видите ли, не устраивала квалификация персонала; квалификация персонала, вы только подумайте! А вдохновителем и основным исполнителем этого бредового замысла был, конечно, «муж» пациентки, экзальтированный детский писатель, вздорный, эгоистичный, не понимающий элементарных вещей…

– Вы. Понимаете. Что вы. Рискуете. Ее. Жизнью? Транспортировка смертельно опасна для нее! Вы что, не можете обождать еще хотя бы две недели? Она написала это дурацкое заявление-отказ… Но вы-то соображаете, что происходит?!

Соображаю, печально думал Влад.

Вчера он имел разговор с тем самым врачом. С тем самым, в чьей квалификации они с Анжелой якобы усомнились.

Владу очень хотелось сказать этому подавленному, преданному, по сути, человеку, что никому в жизни он, Влад, не был так благодарен. Но врач не хотел слушать. После того как Влад попросил его – и дважды повторил свою просьбу – не разыскивать пациентку в ее новой больнице, не пытаться ничего о ней разузнать, – после этого врач не захотел слушать больше ничего; он глухо сказал «Моя совесть чиста» и ушел по бесконечному больничному коридору.

Через четыре-пять дней после Анжелиного отъезда у него, главного врача травматического отделения муниципальной больницы, начнется депрессия. Обострятся все хронические болячки, может быть, случится еще что-нибудь, столь же малоприятное… Впрочем, Влад знал, что это ненадолго. Несколько дней – и этот человек оживет снова. И, возможно, скоро забудет о неблагодарной привередливой пациентке.

Влад знал, что сейчас спасает ему здоровье и, может быть, жизнь. Но все равно на душе было муторно. А ведь предстоял еще и собственно переезд – Анжела боялась его, и Влад боялся его, и недаром…

* * *

– Зачем? – спросил Богорад.

Он подстерег Влада, когда тот, крадучись, выбирался из больницы через черный ход. Специально, чтобы не встречаться с частным детективом.

– Вы меняете больницу? Это правда? Влад, но зачем?! Здесь мы отработали охрану, вошли в контакт со всеми нянечками, поварихами, санитарками…

– Захар, – сказал Влад. – Я не назначал вам встречи.

Богорад позабыл про свой ироничный прищур. Сейчас глаза его были круглыми, странно обиженными. Влад никогда бы не подумал, что Богорад умеет так смотреть.

– Ну, я прошу прощения, – сказал он наконец. – Прошу прощения…

Повернулся и пошел прочь. Влад догнал его. Хотел взять за локоть, но в последний момент отдернул руку:

– Захар. Эта женщина опасна для окружающих. Кто тесно общается с ней хоть сколько-нибудь долгое время – потом уже не может без нее жить. Физически не может. Умирает. Или кончает с собой.

Богорад медленно обернулся. Минуту смотрел на Влада в упор – будто ожидая, что Влад скажет с улыбкой: я пошутил…

Но Влад молчал.

– Что-то такое я и… – начал Богорад. – И вы? Вы уже не можете без нее, да?

– Да, – сказал Влад.

– Как она это делает? Химия? Гипноз?

– Никак, – сказал Влад. – Это происходит помимо ее воли.

– Откуда вы знаете?

– А вот знаю, – сказал Влад.

Открыл рот – и закрыл его снова. И, оставив Богорада в замешательстве, быстро двинулся к больничным воротам.

* * *

– Еще ведь не поздно отказаться, – сказал Влад шепотом. – Сказать им, что мы передумали, и все переиграть…

– Ты издеваешься?.. – спросила Анжела.

– Прости, – быстро пробормотал Влад.

Почему он не верил, что она способна… на то, что она делает сейчас? Почему он уверен был, что она, не моргнув глазом, привяжет к себе хоть и половину города – если в этом будет толика выгоды?

Ее перегрузили с каталки на носилки. Санитары действовали умело и осторожно, но Влад видел, как ей неуютно и плохо. Как она едва удерживается, чтобы не потерять сознание.

– Я здесь, – сказал зачем-то.

– Я вижу, – отозвалась Анжела. – Ну что же, приляжем на дорожку?

И усмехнулась.

* * *

Они кочевали их больницы в больницу. Это приносило Анжеле новые страдания, да и Владу стоило седых волос. Они меняли умных врачей на глупых, и опять на умных; ловких медсестер на криворуких, и опять на криворуких, добрых санитарок на равнодушных, и опять на равнодушных. Влад понимал, какую колоссальную услугу они оказывают и врачам, и медсестрам, и санитаркам, вовремя избавляя их от необходимости лечить Анжелу; он прекрасно осознавал, что без Анжелиной инициативы – без ее упрямой, жертвенной даже решимости менять окружение раз в две недели – он вряд ли сумел бы решиться на такое.

Богорад тенью следовал за санитарной машиной, перевозящей из больницы в больницу странную, странствующую пациентку. И всюду, где заново принимались за Анжелино лечение, ухитрялся заново организовать охрану; Влад давно объяснил ему – по телефону – что его финансовые ресурсы исчерпались, на что Богорад невозмутимо ответил, что новые услуги производятся во искупление его, Богорада, ошибки. Он был рядом с Анжелой, когда ее пытались убить – и не успел вмешаться; стало быть, он доведет это дело до конца, и совершенно бесплатно.

Вероятно, Богорад чувствовал, что Влад избегает встреч с ним. А может быть, по профессиональной привычке умел не бросаться в глаза. Однако в один из вечеров – Влад, усталый, пропахший больницей, собирался вернуться в гостиницу и немного поспать – сыщик снова обнаружился на его пути, и вместо свирепой озабоченности на его лице читалось не менее свирепое торжество.

– Гм, Влад… Можно вас на полчасика?

* * *

– Вот он, – сказал Богорад.

На белом листе бумаги нарисован был квадратнолицый плотный мужчина с полоской усов над верхней губой, высокий, коротко стриженый, в джинсовой куртке поверх полосатой футболки. Круглые темные очки сползли на нос; низко на лбу сидела клетчатая кепка. Рисунок был мастерский – видно было, что человек напряжен и испуган, что его джинсы, как и куртка, куплены в очень дешевом магазине. Никаких особых примет – родинки, шрама, бородавки – у нарисованного мужчины не было.

– Это ваш рисунок? – спросил Влад.

Богорад самодовольно кивнул:

– Я засек его, когда он бросил Анжелу под машину… Видел со спины. В той же кепочке – он, по всему видно, не очень-то богат… Лица, как вы помните, я тогда не разглядел, сразу же началась суматоха. До чего глупы люди. Можно было сразу, на месте, его схватить… Но рядом стояла девочка-подросток, да ее перепуганная мама, да еще старичок с палочкой, да какой-то сопляк, который растерялся…

– Откуда вы знаете? – спросил Влад.

– Я их всех нашел, – сказал Богорад не без самодовольства. – Собственно говоря, если мы захотим… если вы захотите-таки обратиться в полицию – для этого есть все основания. Его видели минимум четверо, и у меня записаны их адреса… Но к делу. Этого, – он ткнул в рисунок пластиковой ложечкой от мороженого, – этого красавца видели во дворе больницы. Он приходил якобы кого-то проведать, долго пытался выяснить насчет условий и расценок… Мой мальчик, которого я оставил вчера на дежурстве, вычислил его и вызвал меня; я сразу понял, что человек, толкнувший ее под колеса, и этот любопытствующий увалень – одно и то же лицо…

– И вы позволили ему уйти?!

– Разумеется. Только я позволил себе проводить его. Из него такой же наемный убийца, как из меня доярка… Покажите картинку Анжеле.

– Она спит, – сказал Влад.

Богорад кивнул:

– Значит, завтра утром покажете… Что-то подсказывает мне, что она его узнает. Непременно.

– Захар, – пробормотал Влад. – Я не знаю, как вас благодарить…

– Рано, – серьезно сказал Богорад, забрасывая в рот очередной шарик шоколадного мороженого. – Поблагодарите потом.

* * *

– Кто там? – спросили из-за двери, обитой облупившимся дерматином.

– Я снизу, – требовательно сказала девушка в махровом халатике. – Вы нас заливаете! От вас вода течет!

Эту девушку Влад видел в первый и последний раз в жизни. Она была сотрудницей детективного агентства «Феникс»; в халатик и домашние тапочки она переоделась только что, этажом ниже. Сейчас, растрепанная и раздраженная, она в точности походила на соседку, только что выскочившую из мягкого кресла перед телевизором.

Щелкнул замок. Дверь приоткрылась; в ту же секунду Богорад вломился в квартиру, как вода вламывается в каюту тонущего корабля.

Из глубины коридора до Влада донесся негромкий сдавленный звук; девушка в халатике почему-то зевнула. Влад надолго запомнил этот ее зевок – так поразила его в тот момент парадоксальная девичья реакция.

В квартире упал стул. А потом невидимый Богорад вполголоса крикнул:

– Можно!

Девушка в халатике аккуратно отклеила пластырь от «глазка» соседской двери. Сунула белую ленточку в карман – и преспокойно отправилась вниз по лестнице.

Влад, переборов внезапную слабость в коленях, шагнул в безвольно приоткрытую дверь чужой квартиры. Узкий коридор. Зеркало. Деревянный стул, через который Владу пришлось перешагнуть; пахло яичницей, вкусно, по-домашнему. Безопасный, уютный запах.

– Сюда, – сказал Богорад.

Следуя за его голосом, Влад вошел в комнату.

Человек сидел на полу. Глаза у него были круглые, тусклые, будто оловянные лужицы, и этими оловянными глазами он, не отрываясь, смотрел в дуло черного Богорадова пистолета.

В углу комнаты бормотал маленький телевизор.

– Она тебя узнала, – веско сказал Богорад. – И еще четыре свидетеля. Нет смысла отпираться, ты готов.

Человек на полу с трудом оторвал взгляд от пистолета и посмотрел на Влада. На дне его перепуганных глаз что-то будто шевельнулось; Владу показалось, что человек на полу узнал его, однако в следующий момент тот отвел глаза, будто обжегшись, и снова вернулся к созерцанию пистолета.

Впрочем, куда бы смотрел сам Влад, если бы на него вот так наставили оружие? В упор?

На человеке, сидевшем на полу, не было сейчас ни круглых темных очков, ни кепки. Влад судорожно пытался сообразить, похож ли он на карандашный рисунок Богорада; наверное, был бы похож, если бы не ужас, перекосивший его лицо, как высыхающий клей – тонкую бумагу.

Зачем Богораду понадобилось угрожать оружием?!

– Я в-все отдам, – заикаясь, проговорил человек на полу. – Все отдам. Т-там, на полке, в книгах… Черный такой корешок, «Малая энциклопедия энтомолога»… Там три сотни. Больше нету. К-клянусь, это последние деньги…

– Не валяй дурака, – ласково посоветовал Богорад, пряча пистолет.

На экране телевизора дрались. Смачно, с хрустом и уханьем.

– Вот свидетели, – Богорад вытащил из кармана листок бумаги. – Имена, адреса, телефоны, подписи. Тебя видели не только тогда, когда ты толкал ее под машину. Тебя видели, когда ты угонял самосвал!

Глаза сидящего на полу человека округлились еще больше:

– К-кого? Куда? Я не… не…

– У тебя есть шанс, – со значением сказал Богорад. – У тебя есть шанс признаться. Сдаться самому. Явиться с повинной. Это, возможно, облегчит твою участь. Тем более, что убийства не состоялось – ты только искалечил человека, вот и все. Зачем ты приходил в больницу? Хочешь раненую женщину – добить?

– К-какую больницу? – лепетал человек. – Я… я сам в больницу ложусь через неделю! У меня есть справка! В ящике… она там, в столе! О том, что мне необходима операция… Я – сам в больницу! У меня страховка… Расценки…

– Ты хочешь лечь в ту самую больницу, где находится женщина, которую ты чуть не убил?

– К-какая женщина?! Я не знаю никакой… О чем вы?!

– Анжела Стах, – жестко сказал Богорад.

Человек на полу снова перевел взгляд на Влада. Мигнул:

– Анжела… Стах? При чем тут… Я не знаю… Вы, – он вдруг поднял руку, обвинительно ткнул пальцем Владу в грудь. – Вы… детский писатель! Врываетесь, как бандит! В чужую квартиру! Это я сейчас вызову полицию! Это вас… детский писатель, надо же!

На экране телевизора стреляли. Кто-то валялся на полу с дырой вместо правого глаза; Влада понемножку начинало мутить.

Как получилось, что он оказался в этой захламленной комнате? Перед смертельно напуганным потным человеком?

Что, если произошла ошибка? Очки, кепка, карандашный рисунок… А что, если это вовсе не он? Если этот бедняга действительно не имеет отношения к тому, что случилось с Анжелой?

– У меня сердце, – бормотал человек, прижимая руку к груди. – Коронарные… сосуды… меня же инфаркт… мог бы… из-за вас! Вы убийцы, вот вы кто… Чего вы хотите от человека? Ну чего? Не знаю никакой Анжелы… Стах… Мало ли я в жизни знал Анжел! Не помню…

На экране телевизора кого-то избивали – в живот! В пах! Лицом об стену! И снова в живот! Хрясь, хрясь, хрясь…

Влад посмотрел на человека, жалкого, трясущегося, забившегося в угол. Посмотрел на оскаленного Богорада; решение пришло само собой:

– Я ухожу.

Сыщик дернул ртом:

– Вы что же, поверили ему?!

– Я ухожу, – устало повторил Влад и повернулся, чтобы выйти из комнаты.

…Анжела узнала человека на рисунке. Узнала и не узнала; она видела его, где-то и когда-то, но когда и с кем, и в какой связи – не могла вспомнить.

Могла она видеть его по телевизору? Мог он быть участником какой-нибудь глупой викторины, например? Ежегодно сотни людей становятся участниками викторин, возможно, этот самый бедняга даже выиграл однажды чайный сервиз, камера крупным планом «взяла» его лицо, и именно поэтому оно застряло в памяти у Анжелы…

Могла она просто перепутать? Обознаться?

Богорад считает себя непогрешимым. Что ж, Влад расстанется с Богорадом, игра в сыщики-разбойники и без того затянулась. Он обратится в полицию, это давно пора было сделать…

– Стойте, – властно сказал Богорад за его спиной. – Стойте, иначе вам придется пожалеть о своем решении, очень сильно пожалеть.

– Вы угрожаете мне? – спросил Влад, не оборачиваясь.

– Этот человек мог стать вашим убийцей, – глухо сказал Богорад.

– Нет! – взвизгнул человек на полу. – Я его вообще в первый раз вижу! Я его… только на книжках! На последней странице! Он писатель! Я его раньше не видел!

– Этот человек станет вашим убийцей, если вы побоитесь пачкать об него руки, – сказал Богорад. – Ее убийцей…

– Нет! – взвизгнул человек еще громче. – Я… в полицию… я полицию! Соседи полицию! Уже вызвали, наверное…

Богорад вытащил из кармана пиджака маленький плоский телефон:

– Не надо кричать… Я сам вызываю полицию. Прямо сейчас.

Влад стоял, не зная, что предпринять. Ему бы хотелось, чтобы его встреча с полицией произошла по-другому. Не в чужой квартире, куда его никто не звал, не в виду запуганного хозяина, безо всех этих пистолетов, угроз, ухмылок…

Богорад искоса на него взглянул. Потянул носом воздух:

– На кухне чайник горит… Будьте добры, снимите его с огня, к чему нам еще и пожар?

Влад потоптался. Ему не хотелось подчиняться Богорадову распоряжению, но запах паленого из кухни ощущался теперь очень ясно; к тому же был повод спокойно покинуть комнату…

Кухня была тоже тесная и очень ободранная. Здесь не было ремонта лет двадцать, и здесь месяца два не убирали всерьез. Стол был весь в колечках от грязных чашек; чайник давно выкипел и теперь потихоньку плавился. Влад повернул выключатель на плите, механически вытер руки о штаны. Сел на хлипкую табуретку. Уставился в темное окно.

Мурлыкало не выключенное радио. Влад протянул руку и сделал передачу громче.

В комнате бубнил заглушаемый музыкой голос Богорада. Другой голос долго не отвечал ему; потом ответил – бу-бу-бу-бу… И снова Богорад. Минута, другая, третья, четвертая…

Владу захотелось незаметно прокрасться мимо комнаты к входной двери и потихоньку удрать.

– По праву?!

Влад вздрогнул. Человек не кричал даже – истошно верещал; голос был не Богорадов. Влад выбежал из кухни, остановился в дверях комнаты.

Хозяин квартиры стоял теперь на четвереньках. Красное от гнева лицо его оказалось прямо перед лицом склонившегося Богорада:

– По праву? – обнажились мелкие зубы. – По праву?! Она убийца. Она. Она убила Соника! Только ничего нельзя доказать. И ты ничего не докажешь.

Богорад сидел неподвижно – однако каждый волосок не его коротко стриженной голове стоял дыбом. Владу показалось, что он слышит разряды синеньких молний, грозовых разрядов, проскакивающих между волосинками.

Охотничья стойка.

– Она сука, – повторил человек и дернул головой, указывая на Влада: – Он… уже знает. Он знает, что она сука. Все, кто с ней был… знали, что она такая. Она погубила Соника… и не только его. Я знаю. Она и этого доведет…

– Вставай, – ровно сказал Богорад. Рывком поднял собеседника с пола, ловко подсунул кресло под его рыхлый зад, обтянутый тренировочными штанами, ногой выдернул из розетки кабель все еще стреляющего телевизора:

– Значит, Соник оставил наследство?

– Нет, – быстро сказал человек в кресле. – Соник был гениальный, но бедный. Он ничего не оставил. Она его убила. Она сука. Дело не в деньгах.

Влад все еще не понимал, что происходит. Богорад искоса взглянул на него:

– Самсон Ведрик, художник. Вскрыл себе вены. Значит, ты теперь мстишь? – это человеку в кресле.

– Учти, – сказал тот, болезненно щурясь, – что ты выбил из меня эти слова. Вынудил, под дулом пистолета… Даже если у тебя в кармане диктофон – ты ничего не докажешь. Это не показания. Это так, ля-ля…

Богорад хмыкнул. Снова взялся за телефон; после мелодичного перебора кнопок зависла пауза, молчал утонувший в кресле его собеседник, молчал Влад, и серым бельмом смотрел обесточенный телевизор.

– Артур, – быстро сказал Богорад в трубку. – Свяжись с Оформителем… Живописные работы Ведрика – Вед-ри-ка, Самсона, художника. Сколько их, где выставлялись, кому принадлежат. Во сколько оцениваются. Сейчас. Срочно.

– Ты ничего не докажешь, – прошептал круглоглазый. – Ты…

Телефон в руках Богорада пискнул дважды.

– Алло? Полиция?

– Слушай! – отчаянно крикнул съежившийся в кресле человек. – Если вы оставите меня в покое, я расскажу…

* * *

Самсон Ведрик был младшим из двух братьев, красавец и умница, наделенный многочисленными талантами. Он закончил школу с отличием; он легко поступал в любое учебное заведение, сколь угодно престижное, но никак не мог найти своего призвания – возможно, потому, что привык предъявлять к жизни (и к себе, разумеется) несколько завышенные требования. Проучившись последовательно в юридическом, дипломатическом и мореходном институтах, он открыл в себе способности живописца и поступил в Художественную академию, причем попал на курс к выдающемуся, очень успешному мастеру, сразу же разглядевшему в юноше его недюжинный талант.

Фрол Ведрик был старше брата на пять лет, и он не только не завидовал успехам «малыша», но и радовался им как своим. С детства выполняющий при «золотом мальчике» роль няньки, опекуна и защитника, Фрол в глубине души считал Соника немножечко своим сыном; это было тем более справедливо, что отец мальчиков ушел из семьи, когда Сонику не было и трех лет, и постоянная борьба за собственное женское счастье забирала у матери все время и силы. Хозяйственному и обстоятельному Фролу хотелось носиться с кем-то, как курица с яйцом, Сонику прямо-таки необходимо было, чтобы с ним носились – итак, взаимоотношения братьев отвечали сокровенным желаниям каждого и были столь же прочны, как союз притертых друг к другу болта и гайки.

Ни разу за всю свою долгую юность Соник не встретил девчонки, которая посмела бы ответить «нет». Раз или два он начинал встречаться с женщинами, с которыми в то же время встречался и брат; тот не находил в этом ничего странного. Разумеется, вкусы Соника во многом определялись вкусами Фрола, так стоило ли обижаться? Злые языки болтали, будто Соник уводит у Фрола женщин – Фрол относился к его проказам так же снисходительно, как если бы младший братишка позаимствовал у него пластмассовый пистолет.

Личная жизнь у обоих не складывалась. Фролу с юных лет хотелось иметь собственный дом, собственную жену и несколько собственных детей – но ему не везло с женщинами; брату не везло тоже. У Соника всегда было много поклонниц, они буквально вешались не него гроздьями, ходили по пятам, пускались во все тяжкие, чтобы его окрутить, выдумывали беременность и даже в самом деле беременели от кого-то – на стороне – и являлись к Сонику с претензиями. Они пытались его шантажировать, подумать только! Поразительно, на какие грязные приемчики способна бессовестная баба в своем стремлении удержать и привязать к себе мужчину!

Соник закончил Художественную академию опять-таки с отличием, однако очень скоро выяснилось, что вкусы экзаменационной комиссии категорически не совпадают со вкусами потенциальных покупателей. Соник был воспитан на классических образцах, в то время как публика требовала чего попроще и покрикливее; Соник не мог продать ничего крупнее карандашного наброска на салфетке (салфетку купил однажды, в ресторане, какой-то иностранец – видимо, человек со вкусом). Фрол, работавший к тому времени администратором в энтомологическом музее, считал своим долгом финансово поддерживать брата – Соник принимал его деньги с благодарностью, чуть ли не со слезами на глазах. Фрол, понимая, что делается у брата на душе, повторял ему по десять раз на дню: только работа! Не стоит ориентироваться на вкусы толпы. Рано или поздно о Сонике заговорят, надо лишь не сдаваться и работать, работать… И не беспокоиться о деньгах.

И Соник работал. Он ложился спать в пять утра, вращался в высших кругах богемы, иногда испытывал удачу в казино, но на каждый крупный выигрыш приходилось по три мелких проигрыша. Жил в мастерской, которую снимал для него Фрол, спал на раскладушке и довольствовался малым. Глядя на его работы, Фрол не сомневался, что признание не за горами – однако устроители престижных выставок почему-то все время отказывали. Разумеется, всегда так трудно протиснуться в тесную группку «своих», сбившихся плечом к плечу и не пропускающих «чужого»…

Однажды поздней весной – братья обсуждали как раз перспективы летнего вояжа, но на него категорически не хватало денег – Соник, против воли Фрола, решил «подхалтурить» и заработать. Взял этюдник и пошел в парк – предлагать прохожим свои услуги портретиста.

Коллеги-рисовальщики встретили его, конкурента, в штыки. Однако день был воскресный, погожий, а потому работы хватало всем; Соник нарисовал щекастую девочку в ядовито-желтой блузке, нарисовал унылую девицу с подобранными «в дульку» волосами. Девице портрет не понравился, она ушла возмущенная, так ничего и не заплатив; Сонику надоело сидеть на раскладном стульчике, он хотел было потихоньку двигаться в направлении ресторана – когда на аллее появилась женщина в оранжевом, как апельсин, платье.

Не заметить ее мог только слепой. Или дальтоник.

Соник, завороженный, проводил ее взглядом; потом сорвался со своего брезентового стульчика, догнал Оранжевую Даму и преградил ей дорогу.

– Что за цвет! – сказал Соник. – Я художник, – он поклонился, прижимая к груди влажную беличью кисточку. – Что за цвет! Я хотел бы написать ваш портрет в этом платье, вы позволите?..

Впрочем, возможно, их знакомство произошло совсем по-другому, в другом месте, при других обстоятельствах… Может быть. Все может быть; Соник рассказывал о ней всякий раз по-разному, и не потому, что хотел обмануть Фрола. Просто он, как истинный художник, уже творил свой миф; как жаль, что прилив вдохновения у талантливых людей порой вызывают не очень-то достойные люди.

Спустя несколько дней Анжела уже жила у Соника в мастерской, на второй раскладушке. То есть спали оба на раскладушках, а любили друг друга – а это случалось чуть ли не каждый час – прямо на полу, на сдвинутых матрасах. Соник хвалился Анжелой, как не хвалился никогда ни школьной золотой медалью, ни кубком студенческой спартакиады, ни новыми роликовыми коньками. Соник навещал ближних и дальних знакомых – ради счастья представить им Анжелу. Соник начал работать в новой для себя манере, раскованно и сумасбродно; работы его по-прежнему не продавались, зато устроители выставок наконец-то снизошли. Видимо, капля по капле и камень долбит – так случилось, что заговор против Соника дал трещину именно в тот момент, когда он был увлечен Анжелой; ей хватило наглости убедить его, что именно она, она явилась причиной успеха. И Соник, к сожалению, поверил!

Итак, работы Соника стали выставлять – сперва понемногу, а потом все чаще и чаще, наконец, случилась персональная выставка Самсона Ведрика, а за ней еще одна, и еще. О Сонике – как давно предсказывал Фрол – заговорили; к сожалению, заговорили и об Анжеле. Все в один голос твердили, что эта женщина прекрасна, что она одухотворена, что она из маленького художника сделала большого, почти гениального, что любой мужчина всю жизнь мечтает о такой встрече, что Анжела – совершенство, волшебница, фея, подарок судьбы; Фролу больно было слушать эту болтовню, просто физически больно. Популярность Соника была наградой за годы напряженного труда – и как легко женщина, подобранная на улице, примазалась к его нарождающейся славе!

А он не видел, не замечал ее основного мотива – корысти. Он возился с ней, как учитель со школьницей; она ведь пришла к нему дуб-дубом, неразвитая, необразованная, крайне ограниченная особа. Соник находил особенное удовольствие, натаскивая ее по университетскому курсу литературы, истории, эстетики. Он метал перед ней тонны бисера. Он рисовал ее в оранжевом платье и без него, и вообще безо всякой одежды; сорок вариантов Анжелы смотрели из разных углов его мастерской (за аренду которой по-прежнему платил Фрол). Все, видевшие колоссальное различие их культурных потенциалов (блестяще образованный, тонко чувствующий художник – и полуграмотная девица, падкая, как сорока, на все блестящее), ждали, что увлечение Соника закончится через месяц-другой, ну в крайнем случае через полгода; тем не менее скоро состоялась свадьба, не очень богатая, но очень многолюдная и даже веселая. Анжела и Соник надели кольца (подумать только! Фрол был уверен, что его свободолюбивый брат до конца дней своих останется «неокольцованным»). В законном браке прошел год, а счастье Соника не убывало. Он всерьез искал подработку – хотел снять, наконец, нормальную квартиру, поселиться там с Анжелой и завести ребенка…

Подумать только! Все, из-за чего Фрол пожертвовал собственным домом и собственным благополучием – карьера Соника, его работа и его слава – поставлено было на карту по прихоти девицы в оранжевом! Если бы дни, посвященные Анжеле, Соник посвятил творчеству… Если бы, если бы… Землю хочется грызть, когда подумаешь об этом!

Нет, Фрол не ревновал. Во всяком случае, в начале; во всяком случае, ему хотелось верить, что он совсем не ревнует к этой женщине. Ее требовательность и самомнение составляли разительный контраст с тем, что она представляла собой на самом деле; все это видели, кроме Соника.

Фрола она возненавидела сразу же, с первой встречи, и недвусмысленно дала понять, что не желает видеть его чаще, чем раз в полгода. Фрол не огорчался бы этому обстоятельству, если бы из него не следовало автоматически, что встречи двух братьев тоже стали весьма редкими. Фрол терпел, понимая, что время все расставит на свои места.

И время показало, что Фрол оказался прав. Как-то раз в ответ на обыкновенный каприз – а Соник сильно уставал, и его нервная система иногда давала сбой – она просто собрала свои вещи и ушла! Этот поступок демонстрировал подлинную цену ее «любви» – однако Соник, человек ранимый и чувствительный, не смог сделать из этого соответствующих выводов. Он просто впал в депрессию; Фрол никогда еще – никогда! – не видел брата в таком отчаянии. Даже в детстве, перед витриной игрушечного магазина, когда мать отказалась купить плюшевого слона, и Соник, не в силах совладать с обидой, упал на асфальт и стал, захлебываясь слезами, колотить ногами в красных сандалетах из кожзаменителя…

Казалось, Соник обезумел. Он бросался на Фрола, рвал одежду на нем и на себе. Он бился головой о стену; Фрол боялся вызывать «Скорую» – а вдруг брата заберут в сумасшедший дом?! Он сдерживал и уговаривал Соника сутки напролет – и тот наконец перестал кричать и метаться, лег на свою раскладушку, свернулся калачиком, обхватив колени руками – и затих.

Спустя еще сутки – Соник все так и лежал, безучастный к еде и питью, твердый и бледный, как стенка – Фрол нашел в его записной книжке старый телефон Анжелы. Самой Анжелы там не оказалось, но какая-то сварливая старушка все же согласилась назвать другой номер, и по этому-то номеру ответила наконец Оранжевая Дама: «Алло»…

Фрол сквозь зубы сообщил все, что думает о ней. И объяснил, что Сонику из-за нее очень плохо. И что он ни за что не стал бы звонить ей, если бы не одно обстоятельство: Соник, вполне возможно, сейчас умрет…

И она примчалась, будто ей хвост скипидаром намазали. Заслышав звук ее голоса – она сухо сказала Фролу «Привет» – Соник дернулся на раскладушке; она подошла и ласково тронула его за плечо, и Соник вскочил, обрушивая хрупкую конструкцию из брезента и алюминия, и вцепился в свою женщину, как пьяница в бутылку…

Фрол поражен был до глубины души. Уже тогда у него впервые мелькнула мысль, что Оранжевая Дама околдовала Соника, наслала на него приворот или что-то в этом же духе. Все пошло как бы по-прежнему – влюбленные души друг в друге не чаяли, спали на двух раскладушках и чувственно мяли боками два сдвинутых матраса – однако в то же время кое-что изменилось.

Соник теперь боялся потерять Анжелу.

Ни одну женщину прежде он не боялся потерять. Все они боялись потерять его, и все в конце концов теряли; теперь все переменилось. Соник впервые в жизни почувствовал себя несвободным, обычное его веселье понемногу пошло на убыль, и он почти перестал работать.

Вот она, цена безрассудного увлечения! Вот она, женитьба, кольцо на пальце и прочие прелести!

Однажды Соник, немножко выпив, снова что-то не так сказал – и Анжела снова ушла. И все повторилось с начала; Соник сперва пил, а потом умирал, плакал, корчился с пеной у рта, и Фрол не знал, что делать; позвони ей, со слезами умолял Соник, и в конце концов сам позвонил Анжеле, и сказал в трубку, что любит ее больше жизни, и просит прощения, и вообще…

Анжела снова примчалась, как торпеда. Соник от смерти перешел к счастью, и Фрола выставили за дверь.

…Последние несколько месяцев супружеской жизни Соника были, как мясорубка. Супруги ругались чуть ли не ежедневно; Анжела лила крокодильи слезы. Вольно же ей было реветь белугой! И кто, как не она, был виноват? Почему бы ей не отпустить Соника? Не позволить жить, вести себя так, как тот считал нужным? Зачем тыкать ему в лицо – каждый день! – своей, видите ли, «индивидуальностью»? Кто создал ее, эту «личность», слепил по кирпичику из случайно подобранного на улице сырья? Кто, как не Соник?

Конечно, Соник не был легок в общении. Но он имел на это право. Он был гений… А Анжела не могла, видите ли, снести его раздраженного тона! Соник не привык к придиркам. Ему становилось все хуже. И тогда Фрол подумал, что брату может помочь знакомство с другой женщиной – клин клином…

На маленькой квартире Фрола стали происходить свидания его брата и одной совсем юной девочки, студентки Художественной академии, искренне влюбленной в Соника и его работы; Соник повеселел, и Фрол уверен был, что все позади, власть строптивой женщины над его братом изжита, теперь остается только подождать немного.

Анжела не стала ждать. Она выследила Соника – поистине, у нее был собачий нюх. Она застала Соника прямиком в объятиях нежной девочки – а брат был так беспечен и так увлечен, что даже не запер за собой дверь Фроловой квартирки… Вот этой самой, однокомнатной…

Мерзавка. Шпионка. Взрослая баба, устроившая невесть какое представления из совершенно житейской, простительной ситуации. Чего, чего она не поняла?! Какое право она имела предъявлять Сонику хоть какие-то претензии? В особенности после того, как превратила его жизнь в ад?!

Девочка потом рассказала Фролу, что у Соника было «страшное лицо». Что он «застыл», глядя в глаза своей Оранжевой Даме, и не издал ни звука, когда она развернулась и вышла…

Соник попрощался с девочкой, оделся и вышел следом. Вернулся в мастерскую, собрал вместе все портреты Анжелы – и в их обществе вскрыл себе вены.

* * *

– Вот, – сказал Фрол Ведрик. – Света здесь нет… Зато здесь сухо. Некоторые в рамах, некоторые без рам…

Луч фонаря выхватил из темноты какое-то сине-розовое пятно. Присмотревшись, Влад разглядел синего лебедя на розовом пруду; Богорад хмыкнул.

– Это не его работы, – сказал Фрол Ведрик. – Это… Тут хранилище, вообще… Его работы там.

И пошел впереди; белый луч фонаря упирался ему в спину.

– Ты ведь не будешь делать резких движений? – осведомился Богорад.

– Здесь, – Ведрик повел рукой. – Освещение должно быть хорошее… Лучше дневное. Все его работы подписаны в правом нижнем углу… Вот только что вы хотите увидеть? Что я ничего не украл?!

Богорад хмыкнул еще раз:

– Месть спустя десять лет… Маловероятно, Ведрик. Многовато. Все скорбел по брату, а спустя десять лет взял да и…

– Вы ничего не докажете, – быстро сказал Ведрик.

– Возможно… Но работы Самсона принадлежат его вдове. По закону.

– По закону?!

Ведрик обернулся. В свете фонаря его искаженное лицо выглядело, будто нарисованное на мятой простыне. В глазах стояла обида – многолетняя. Свинцовая. Главная обида его жизни; как будто словосочетание «по закону» стало личным его врагом, кошмаром, проклятием.

– По закону?! Она, эта сука…

– Если я еще раз услышу это слово, – ровно сказал Влад, – я заверну его тебе в глотку вместе с языком и зубами.

Ведрик дернулся:

– И ответите… Потому что все, что вы делаете со мной – незаконно! Это… вас будут судить, а не меня!

В кармане Богорада запищал телефон.

– Алло?

Снаружи, за огромными окнами, шелестел ветер. Внизу подмигивал, перекрываемый ветками, белый тусклый фонарь. Пахло, кажется, олифой – и еще чем-то специфическим, Влад никогда не был в мастерских художников, но специфический запах был ему смутно знаком.

– Да? – снова спросил Богорад. – Ага… Ага. Ну конечно. Спасибо, Саня…

Луч фонарика поднялся выше. Белым пальцем уперся Ведрику в лицо:

– Вот и все, Фрол. Мотив у тебя… Хороший такой мотив.

– Вранье, – быстро сказал Ведрик. – Вранье.

Богорад обернулся к Владу:

– Последние работы Ведрика до неприличного выросли в цене. И продолжают расти… Две миниатюрки, которые он подарил друзьям, ушли на аукционе по двадцать тысяч каждая. Здесь, – Богорад повел рукой, обозначая окружающее темное пространство, – прямо золотые россыпи какие-то… Да?

Фрол попытался выскользнуть из светового пятна, Богорад догнал его лучом фонарика:

– Стоять… С таким мотивом, Фрол, тебе надо стоять и не двигаться.

– Вранье, – нудно повторил Ведрик.

За спиной у него – Влад вздрогнул – появилось лицо. Крупные мазки бликовали в белом глупом свете фонаря; на холсте был изображен щуплый молодой человек с маленькой остроконечной бородкой.

– Кто это? – механически спросил Влад.

Ведрик повернулся всем телом. Прикрыл глаза от слепящего света:

– Это я… это не ваше дело. Это мой портрет, ясно вам? Мой портрет тоже мне не принадлежит по закону?!

В лице молодого бородача было что-то – неуловимое – от Фрола Ведрика, квадратнолицего и рыхлого. Юноша мог бы приходиться Ведрику племянником, например.

– Немудрено, – тихо сказал Влад. – Немудрено, что она не узнала…

– Она не узнала?!

Ведрик нырнул под луч фонаря. Что-то упало с грохотом; темная тень шарахнулась в сторону. Метнулся луч; упал на пол фонарь. Ведрик ушел от Богорада, попытавшегося его ухватить – и ссыпался вниз по лестнице; оттуда сразу же донесся его отчаянный крик – и короткие неразборчивые реплики нескольких мужских голосов.

– Кто там? – быстро спросил Влад.

– Полиция, – пояснил Богорад, поднимая фонарь. – Все, ему не отвертеться. Можете спокойно спать, господин Палий… Жизни госпожи Анжелы Стах ничего не угрожает.

Владу почудилась ирония в его голосе. Он хотел ответить – во-первых, поблагодарить. Во-вторых, попросить извинения за то, что так глупо проговорился; в третьих, попытаться объясниться. Объяснить, что Анжела… Что она…

Но он не успел.

Луч фонарика уперся в темный холст. С холста – из темноты – смотрела дерзкая, веселая, живая и сильная женщина. Влад узнал ее сразу – хоть она и была на десять лет моложе, хотя и была преображена авторским видением Соника… Самсона Ведрика, который каждый мазок клал, любуясь. Свет, тень, движение, дыхание, жизнь…

– Ну что ж, вполне пристойно, – сказал Богорад за его спиной. – Неплохая работа, правда?

Влад не ответил.

В душной мастерской ему померещился запах лета и апельсинов.


Часть пятая


Глава шестнадцатая
Вместе

* * *

Сполохи многочисленных фотовспышек дробили этот вечер на множество кадров. Никто не существовал сам по себе – все позировали, непринужденно и с удовольствием. Дамы в вечерних платьях; шлейфы дорогих запахов, петлями заплетающиеся в воздухе; бриллианты на высоких напудренных шеях, сплошная чернота смокингов и строгих пиджаков, яркие галстуки, старомодные бархатные «бабочки» под накрахмаленными острыми воротниками, белые зубы, отражающие свет люстр, сотни блестящих глаз – все это виделось Владу не привычной «видеолентой», а стоп-кадрами, замершими картинками, выхваченными из жизни при помощи беспощадных белых сполохов.

Он устал. Анжела – ни капли. В бордовом вечернем платье, обнажающем шею и плечи, она чувствовала себя так же легко и непринужденно, как в собственной коже. Влад видел, какими взглядами ее провожают мужчины и какими – женщины. Нет, Анжела не умела быть незаметной.

Перед началом фильма съемочная группа поднялась на сцену; Влад тут же ослеп от света прожекторов и не видел ничего, кроме узора кровеносных сосудов на внутренней стороне собственных век. Он кланялся в грохочущую аплодисментами пустоту; потом его легонько подтолкнули к микрофону, похожему на обтянутый поролоновой перчаткой боксерский кулак. Влад улыбнулся, по-прежнему ничего не видя, и сказал куда-то прямо перед собой, как он рад сегодняшней премьере, как будет счастлив, если Гран-Грэм обретет счастливую экранную судьбу, и еще что-то в том же духе, милое, доброжелательное и ни о чем.

Спустившись в зал, Влад не сразу нашел свое место, поскольку после атаки прожекторов на его глаза обычное освещение показалось черным, как южная ночь. Анжела в конце концов буквально поймала его за руку; Влад сел рядом. Всякий свет в зале окончательно погас, и в этой темноте обнажился – как красавица, с шелковым шорохом, – экран.

– Чего ты боишься? – спросила Анжела, приблизив губы к самому Владову уху. – Успокойся…

Влад сидел, мертвой хваткой вцепившись в подлокотники, ощущая себя космонавтом на испытательном стенде.

Начался фильм.

Начались пейзажи, подернутые дымкой горы, подернутые дымом леса. Нарочито неподвижные группы высоких фигур перед огромными варварскими кострами, глубокие характерные лица с написанной на них суровой биографией, история тролленыша-полукровки, подброшенного в пещерный город…

Влад был бы благодарен, если бы ему показали фильм – впервые целиком показали – вне этого зала. Вне толпы в смокингах и вечерних платьях. Просто оставили бы наедине с неродным ребенком, подкидышем, похожим – и непохожим на Владово представление о том, как надо снимать «Гран-Грэма». Зал мешал ему; ему казалось, что он принимает роды на рыночной площади. Ему казалось, что весь зал смотрит ему в затылок.

В какой-то момент он даже обернулся; на всех лицах лежал отблеск экрана, во всех глазах отражался полутролль, и только ближайшие соседи, сидящие прямо у Влада за спиной, удивленно на него покосились, не понимая, почему это господин сценарист посреди фильма вертит головой.

– Ты чего? – спросила Анжела, щекоча Владово ухо теплым деликатным дыханием.

Он не ответил.

На финальных титрах начались аплодисменты; Влад помнил, как они с Анжелой шли по широкому коридору из аплодирующих, улыбающихся, довольных жизнью людей, и время от времени чья-нибудь рука касалась его локтя как бы дружески – но на самом деле желая приобщиться, оторвать кусочек густой и плотной ауры всеобщего внимания, которая, наверное, и называлось «славой». Во всяком случае, многие люди представляют ее именно так – море заинтересованных, восторженных, жадных взглядов, прикосновения, вспышки, улыбки…

Складки на мягких коврах. Влад споткнулся – завспыхивали камеры. Завтра все центральные газеты разразятся рецензиями, половина из них будет розовыми, а половина желтыми. Кое-где Влад увидит себя на фото – прямого, как палка, стоящего на сцене, ослепленного прожекторами. Или в неловкой позе, споткнувшегося. В зависимости от содержания рецензии…

Их с Анжелой путь лежал в фуршетный зал – где уже толпились газетчики, где через минуту будет сказан первый тост. Влад не любил банкетов, он знал, что после второго бокала уйдет, и заранее предупредил об этом устроителей – но его тем не менее будут просить остаться, надувать губы, изображая обиду, набиваться в спутники, тыкать в лицо микрофоном, спрашивать, жевать, пить, спрашивать, восторгаться, ругать, шипеть, жевать, спрашивать…

Анжела – вот кто чувствует себя, как птица в небе. Вот кому нравится внимание, вот кто болтал бы с газетчиками до утра – но тем не менее уйдет после второго тоста, безропотно следуя за Владом. Но пока – пока есть время, она смеется, пьет, кивает в ответ на приветствия…

– Думаешь, мне все это нравится? – спросила Анжела, будто прочитав его мысли.

– Думаю, да, – ответил Влад честно.

Анжела усмехнулась:

– Опытный плотник может бить топором в одно и то же место, рядом с собственной рукой… И даже не смотреть на лезвие. Смотреть в другую сторону. Рефлекс. Привычка.

Влад не нашелся что сказать.

– Они в восторге, – пробормотала Анжела задумчиво. – Ты. Их. Взял. За жабры.

– Я не имею никакого отношения к этому фильму, – возразил Влад.

– Не важно, – сказала Анжела. – Фильм, книга… или что-то другое. Ты заставил их любить тебя сегодня. Ты заставил говорить о тебе. Ты влюбил их в себя. Без участия… известного механизма. Они – твои. Но ты их не привязывал.

– Я не хотел, чтобы они были мои, – сказал Влад.

– Хотел, – возразила Анжела. – Хотел. Не конкретно эти – так какие-нибудь другие… Ты хотел, чтобы они тебя понимали. Чтобы все на свете тебя понимали. И помнили, когда ты умрешь.

Улыбающийся официант возник из ниоткуда и протянул Владу поднос, уставленный полными бокалами. Пузырьки, поднимавшиеся со дна их, напоминали новогоднюю гирлянду бегущих огоньков.

Влад взял один бокал, посмотрел на просвет; теплый желтоватый аквариум, населенный круглыми сверкающими рыбками. Эйфория.

– Нас нет, – сказала Анжела. – В том-то и беда, что нас нет. Никого. Мы себе живем, хотим чего-то… Но каждый знает, что его нет. Соник… то есть Самсон… это понимал очень остро. Человек может быть, только если половина человечества помнит его через сто лет после его смерти. Ненавидит, например. Или читает его имя на кассетах и дисках. Или на корешках книг. При этом сами книги можно и не читать. Достаточно корешков… только их должно быть много.

Влад осушил бокал. Оглянулся в поисках очередного блуждающего по залу подноса; некрасивая молодая женщина, вооруженная микрофоном, приступила к нему, как таран к воротам крепости:

– Господин Палий! Газета «Мир сегодня»… как вы отнеслись к тому, что сюжет фильма, который мы сегодня видели, значительно изменен по сравнению с…

– Прошу прощения, – сказал Влад. – Завтра в двенадцать пресс-конференция, где я с удовольствием отвечу на все ваши вопросы.

И с вежливой улыбкой отвернулся.

– Соник совершенно уверен был, что он будет, – сказала Анжела. – Что половина человечества будет листать альбомы с репродукциями… Это сознание помогало ему жить. Если бы он знал, бедняга, что его работы сгниют в каком-нибудь запаснике…

– Их выставляют, – сказал Влад. – Я проходил мимо музея недели две назад… И зашел, специально чтобы проверить. Их выставляют.

– Соник выбрал сложный способ, – сказала Анжела, не слушая его. – Самый простой способ – наделать людям много неприятностей. Вот я бы хотела… удивительное дело. Я могла бы привязать к себе половину человечества, до смерти привязать…

– Не могла бы, – сказал Влад.

– Прошу наполнить бокалы, – сказал усиленный микрофоном голос. – Господин Палий… О, я вас не вижу… Будьте добры, сейчас ваше слово, прошу вас…

Влад осторожно пробрался между нагими спинами чьих-то спутниц. Ему снова сунули микрофон, и он повторил приблизительно то же, что уже говорил со сцены. Ему похлопали; вечеринка набирала обороты. Люди самозабвенно общались и потихоньку пьянели.

– Не могла бы, – повторил Влад, вернувшись к Анжеле. – Узы – не для толпы. Вот сейчас мы в толпе… И мы почти безопасны. Пока не пообщаемся с кем-либо лично, близко, интимно. А говорить со сцены, как я рад всех видеть, я могу хоть каждый вторник – привязывание если и происходит, то медленно, очень медленно. Жизни не хватит…

Седоватый крепкий мужчина, более похожий на конферансье, нежели на газетчика, деликатно кашлянул за Владовым плечом. На первый взгляд он был совершенно безоружен – но Влад уверен был, что дорогой диктофон спрятался в кармане щегольского пиджака.

– Господи Палий, разрешите представиться…

Он назвал имя хорошо знакомое, стоящее под многими зубастыми рецензиями, авторитетное и звонкое; Влад вежливо улыбнулся:

– Рад знакомству… К сожалению, мы с женой уже уходим. Надеюсь увидеться завтра, на пресс-конференции?

– Очень жаль, – сказал седоватый, – мне хотелось бы именно сегодня… Именно сегодня ночью я собирался писать рецензию…

– Увы, – Влад развел руками. – Увы, я уже сказал, все, что мог – когда написал книгу… Добавить что-либо у меня вряд ли получится. Всего хорошего…

Взяв Анжелу за руку, Влад мягко потащил ее сквозь толпу. Уже на лестнице, в десяти шагах от машины, им наперерез метнулась незнакомая женщина:

– Господин Палий! Влад!

Он вынужден был остановиться. На секунду сделалось страшно – ему померещилось, что это кто-то из мимолетных его любовниц.

– Вы меня помните? – говорила женщина, улыбаясь. И Влад понял – нет, не любовница. Поклонница; он едва сдержал облегченный вздох.

– К сожалению, нет, – сказал он вежливо. – Мы где-то виделись прежде?

Женщина растерялась:

– Ну конечно… Мы когда-то вместе поступали в театральный институт… Меня зовут Агния… Мы встретились в поезде…

Агния. Теперь он узнал ее; теперь ему показалось удивительным, как это можно было ее сразу не узнать.

Интересно, а что случилось бы, не сведи их тогда, в поезде, судьба? Он не поехал бы в столицу? И, может быть, родители Димки Шило сумели бы его разыскать?

И Димка жил бы до сих пор – и ненавидел Влада, своего хозяина?

– Очень приятно, – сказал Влад Агнии. Та смотрела, явно чего-то ожидая: объятий? Приглашения в гости? Чего?

– Нам пора, – ласково напомнила Анжела.

– Очень приятно, – повторил Влад. – Удачи… Всяческих успехов.

И, влекомый теперь уже Анжелой, обогнул женщину на ступеньках и нырнул в раскрытую дверцу такси.

– Это что еще за явление? – строго спросила Анжела, когда машина тронулась.

– Это явление из далекой юности, – глухо сказал Влад. – Почти призрак.

– Вы действительно вместе поступали? В театральный? Ты хотел быть артистом? Ты?

Влад усмехнулся:

– Не стоит об этом говорить.

– Она была твоя первая любовь?

– Мы почти не были знакомы. Ты видишь, я даже не узнал ее…

Оба замолчали.

Шел дождь. Капли скатывались с ветрового стекла, сметаемые «дворниками».

– Ты забыл ее… Все мы похожи на медуз, которые ползут по стеклу, – сказала Анжела. – Равномерная студенистая масса. Медузе нелегко оставить по себе стойкий след, в особенности на стекле. Нас нет. Но каждому хочется быть. Поэтому люди психуют, мечутся, сходят с ума… Убивают.

– По-моему, ты сильно преувеличиваешь, – сказал Влад.

– Ты не знал Соника, – печально возразила Анжела. – Его нет. И уже не будет. Бедный Соник.

– Художники и поэты – особый народ, – сказал Влад.

– Как и детские писатели, – парировала Анжела. – Нет, серьезно, мне понравилось это кино… Ты уже почти есть, Влад. Уже почти есть. А меня… меня – нет.

– Но я же вижу тебя, – сказал Влад. – Ты мне интересна…

Анжела вздохнула:

– Наверное, мне придется этим довольствоваться.

– Ты меня обижаешь, – сказал Влад.

– Прости, – Анжела протерла запотевшее стекло. – Что-то у меня настроение сегодня… странное. Наверное, весь этот шум виноват. Шум, треск, ля-ля… Эта твоя приятельница… Их нет. Никого. Ты – почти есть.

– А ты хотела быть повелительницей мира? – спросил Влад, разглядывая ее профиль на фоне мокрого, дробящего ночной свет стекла.

Анжела искоса не наго взглянула:

– А тебе не приходило в голову, что все, кто есть, кого помнит половина ныне живущих людей… Или даже все… Что это были… такие, как мы? Что они могли… умели… понимаешь?

– Нет, – сказал Влад, подумав. – Это невозможно. Почитай любую биографию любого полководца… или президента… Совсем другой механизм.

– Ты уверен? Биографии пишутся уже потом… кто знает, насколько они правдивы? А вот когда из группы влиятельных людей, скованных круговой порукой, вдруг выделяется один, и становится самым влиятельным… А бывшие его соратники один за другим умирают при разных обстоятельствах?

– Ты кого это имеешь в виду?

– Не важно, – сказала Анжела. – Такие случаи бывали, этого достаточно. Может быть, я найду время для посещения каких-нибудь архивов… И наберу чего-нибудь конкретного.

– Зачем? – удивился Влад.

– Ради интереса, – кротко отозвалась Анжела. – Ты, понятно, скажешь, что все это ерунда и чушь…

– Анжела, узы не работают на толпу. Это особенность индивидуальных взаимоотношений…

– Твои узы. Узы, создаваемые тобой. И мной, согласна… Все мои попытки реализоваться, подняться над толпой, быть… ни к чему не привели. Хотя, возможно, виноват мой дурной характер, а вовсе не… Ну да ладно. Но кто сказал тебе, что если носители уз рождаются так часто, что могут запросто наскочить друг на друга, вот как мы с тобой… Если носители уз так распространены на земле – все ли они одинаковы? Все ли подчинены одним и тем же законам? Может быть, есть разновидности. Вот мы с тобой, например, колли, а есть еще и пекинесы, овчарки, бульдоги… Извини на «собачью» аналогию. И скажи: почему я не могу быть права?

Влад молчал.

– Я могу быть права, – сказала Анжела. – Это не значит, что я права. Но я могу быть права, а это уже немало. Да?

– Мне кажется, ты ошибаешься, – сказал Влад. – Я это чувствую. Но объяснить, почему именно так, а не иначе – не могу. Извини.

* * *

…Когда машина остановилась перед гостиницей, синеватый циферблат часов на башне напротив показывал без пяти два. Дождь прекратился; в мокром асфальте отражались огни фар и фонарей. На помпезном фасаде крупнейшего в городе отеля светились редкие окна, их теплые квадраты складывались почему-то в стилизованную букву «Ю».

(Фрол Ведрик сидел в тюрьме вот уже почти год. Семь месяцев назад Влад с Анжелой официально стали мужем и женой – безлюдно и беззвучно, без фаты и свидетелей. Старый дом Влада был продан; зимой супруги жили в гостиницах, летом путешествовали в фургончике-трейлере. В газетах писали, что модный писатель Влад Палий, давно уже переставший быть исключительно детским автором – персона удивительная и даже загадочная. Впрочем, вопрошали друг друга журналисты, разве современный сказочник не должен быть таинственным?

Экранизация обречена была на успех. Влад работал над пятым романом из серии о Гран-Грэме, и в перспективе маячили еще три или четыре; когда Влада спрашивали, не надоел ли ему его любимый герой – он только таинственно улыбался).

Влад выбрался из машины и подал руку Анжеле. Стеклянные двери отеля гостеприимно разъехались; большой холл был залит белым неярким светом, за стойкой бара лакомились, тянули из соломинок, лениво поглядывали на экран телевизора поздние посетители. В ночных новостях как раз передавали сообщение о сегодняшней премьере; на мгновение Влад увидел себя – далекого, маленького, беззвучно шевелящего губами перед черным кулаком микрофона.

– Когда ты был маленьким, ты мечтал, чтобы тебя показывали по телевизору? – спросила Анжела.

– Нет, – сказал Влад, подумав.

– А я мечтала, – сказала Анжела.

И тут же появилась на экране – на мгновение. Смеющаяся женщина в бордовом вечернем платье, более похожая на кинозвезду, нежели на скромную супругу сценариста.

– Ну как? – спросил Влад. – Детская мечта сбылась?

Анжела неопределенно хмыкнула.

В номере она сразу же упала на кровать, а Влад вытащил из бара бутылку красного вина. Откупорил, наполнил бокалы, протянул один Анжеле:

– Мне кажется, что мы – есть. Здесь, сейчас. Разве этого не достаточно?

* * *

Они были.

* * *

Влад проснулся поздно. Окна номера глядели на восток; тяжелые темные шторы – опущенные веки большой комнаты – мужественно приняли на себя удар апрельского солнца. Комната была вся в крошечных искорках – лучах, пробившихся сквозь невидимые глазу дырочки и прорехи.

Анжела сопела, свернувшись калачиком. Влад не торопился подниматься. Ему доставляло удовольствие вот так лежать неподвижно, расслабленно, вспоминать вчерашнюю премьеру.

Странно – он не мог внятно объяснить сам себе, доволен он фильмом или нет. По большому счету – где-то там, в глубине души – все-таки не доволен. Но и сформулировать претензии не может; киновоплощение Гран-Грэма было вполне убедительным, но это был другой Гран-Грэм, не тот, что жил в представлении Влада, на его собственном маленьком экране. Реально ли вытащить внутреннего Владова тролля на свет? А главное, надо ли?

С другой стороны он понимал, что отдельно от его собственных представлений о мире Гран-Грэма созданная на экране страна выглядела мощно и впечатляюще. Она имела полное право на жизнь, эта страна, вот только Владу в ней не было места.

Трагично ли это? Не более трагично, чем женитьба любимого сына на чужой для родителей невестке. Как Влад мечтал об этой премьере, как ждал ее годы и годы – и вот не чувствует ничего, кроме усталости. Надо бы сесть за компьютер и просмотреть написанное накануне – но нету сил. Нет желания, это печально…

– Почему бы нам не уехать сегодня, – сказала Анжела, не открывая глаз.

– Пресс-конференция, – отозвался Влад со стоном.

– Пошли подальше. Ты же не раб их. Это они хотят тебя слышать… А ты уже все сказал.

– Я подписал контракт.

– Ты в жизни не нарушил ни одного правила, – сказала Анжела. – Да? Ты всегда поступаешь согласно записанному в контракте?

Влад искоса взглянул на нее. Она лежала с закрытыми глазами, бледная, упрямая, демонстративно слепая.

Он не ответил. Поднялся, собираясь идти в душ.

– Почему я такая злая с самого утра? – удивленно пробормотала Анжела себе под нос. – Может быть, потому, что сегодня годовщина смерти Егорки Елистая?

Влад остановился посреди комнаты; переступил босыми ногами по прохладному паркетному полу. Поджал пальцы; помедлил и вернулся к Анжеле. Присел рядом, на край кровати.

– Я терпеть не могу самоубийц, – сказала Анжела. – Бедный Соник просто был в шоке, вот и все. Он не знал, что творит, когда резал себе руки. А Егорка, когда прыгал с балкона, все прекрасно знал. Он догадался про меня. Почему все умные мужики прямо-таки поведены на свободе?

– Не все.

– Влад, – очень тихо попросила Анжела. – Давай смотаемся с пресс-конференции. Я тебя очень прошу. Давай уедем… А?

* * *

Вокзал – толчея, табло, радиоголос из динамика, специфический запах – напоминал Владу об Анне. Теперь всегда при слове «вокзал» он будет вспоминать не бродячую юность проводника в плацкартном вагоне, а женщину, жадно вглядывающуюся в лица бывших и будущих пассажиров.

Вокзал.

Этот проводник – наглаженный, чистый, почтительный и благоухающий одеколоном – нисколько не походил на самого Влада двадцатилетней давности, в старом свитере под форменный мундиром, серого от недосыпа, угрюмого и неразговорчивого. Впрочем, и поезда его юности были другие. Каждый вагон был похож на барак, на коммуналку, на общежитие; далеко выдавались в проход чьи-то ноги в нечистых полосатых носках, гоняли беззаботные дети, рискуя получить порцию кипятка на голову (разнося чай, Влад брал по пять стаканов в каждую руку), кружилась в воздухе пыль из допотопных одеял и лезли перья из тощих подушек…

– А почему ты не любишь поезда? – спросила Анжела.

– Глупо тащиться по земле, когда можно летать, – уклончиво отозвался Влад.

Анжела вздохнула:

– А я пыталась работать проводницей. Только не в таком вагоне. Попроще, конечно… На меня жаловались пассажиры. Я была очень плохой проводницей. Ленивой, ну и грубой, наверное… Меня скоро выгнали.

– А я был хорошим, – медленно сказал Влад. – Они… пассажиры… угощали меня, всегда звали выпить с ними… Но я не пил на дежурстве.

Анжела оторвалась от созерцания перрона за чистым окном. Подняла на Влада округлившиеся, вопросительные глаза.

Он сел рядом. Помолчал.

– Почему ты мне раньше не сказала? – спросил Влад.

Анжела удивилась:

– Чего?

– Как ты каталась проводницей… Я не знал.

Анжела скептически поджала губы:

– Неужели ты всерьез думаешь, что много обо мне знаешь?

* * *

Анжела была единственным человеком, понимавшим Соника, и единственным человеком, по-настоящему нужным ему. Она была уверена в этой нужности десять лет назад – она не потеряла уверенности и теперь.

Она любила Соника. Его брат рядом с ними был лишним. Как некоторые мамаши трясутся над подросшими сыновьями – так и Соников братец напоминал такую вот мамашу, собственницу, «концентрированную» свекровь.

– …Да ладно, мы же не будем сейчас говорить о Фроле… А Соник был – солнышко. В два часа ночи мог разбудить, сказать – пойдем гулять, там полнолуние, звезды, сверчки… Нельзя в такую ночь спать… И я встаю, и мы идем. Или ни с того ни с сего на последние деньги купит билеты к морю. И едем… На набережной он садится и рисует мой портрет. И сразу к нему очередь из девушек и дам. Он пару часиков поработает, и на все эти деньги мы идем в ресторан… Вот так. А ночуем на той же набережной, у моря, на деревянных лежаках. И совершенно спокойно, и ничего не нужно, карманы пустые, душа умиротворенная… Вот это был Соник. Лучшие наши дни были, когда его еще не признавали…

Соник научил Анжелу многому. Рядом с ним ей хотелось прыгнуть выше головы – а он многократно признавался, что она оказывает на него точно такое же действие. Анжела, ни разу в жизни не бывавшая ни в театре, ни в музее (краеведческий, куда ее водили на экскурсию в медучилище, не в счет), – Анжела пристрастилась ходить с Соником по выставкам, премьерам и концертам. Это оказалось вовсе не так скучно, как она боялась вначале – наоборот, любая загогулина на холсте оживала после того, что о ней рассказывал Соник. И балетный спектакль, где, казалось бы, сплошная неразбериха на сцене, и какая-нибудь симфония, где на первый взгляд вообще нет сюжета – все это, оказывается, могло быть источником радости и удовольствия, и эту радость они делили поровну…

Они часами сидели тут же, в мастерской, вскипятив электрочайник, окуная в остывающий чай сухарики и печенье, говорили обо всем, то есть чаще Соник говорил, а Анжела жадно спрашивала; она, редко признававшая чье-то главенство, теперь радостно ощущала себя ученицей. И слушала, разинув глаза и развесив уши.

А Соник говорил, что это Анжела научила его видеть. Что это Анжела сделала его лучше, что из-за нее он наконец понял простую вещь, которая не всем в жизни дается, что она – рука, протянутая ему Богом, что только с ней у него есть будущее – да еще какое! На много сотен лет вперед!

Анжела перевела дыхание:

– …А потом началось: выставки, слава… Все хотели с ним выпить. Приобщиться. Он не мог отказать. А выпив… знаешь, у него, наверное, как-то замыкало в голове. Он пьяный был совершенно другой человек – жестокий… Мог ударить… Потом сам приходил в ужас. Но когда он очередной раз полез на меня с кулаками, и я ушла… Думала – один раз. Его «прикрутит», он позвонит, и все. Но не вышло… Один раз, другой раз, третий раз. Он стал понимать. Догадываться. И когда догадался… Его свобода была ему, оказывается, дороже меня. Брат подложил под него шлюху. Я простила бы ему! Я клянусь Влад, теперь, оглядываясь назад, я понимаю: простила бы ему эту шлюху. Простила! Только он не стал ждать.

Поезд тронулся. Фонарный столб двинулся навстречу, как живой.

– И я хотела, – начала Анжела. – Понимаешь, я… Сто тысяч раз возвращалась назад. Соник… Что-то я должна была… Как-то… Мне снилось, что я вернулась назад и все поменяла. И что Соник жив.

Поезд набирал ход. Перрон закончился.

– Ну и разумеется, – Анжела смотрела в окно, – разумеется, я винила себя в его смерти. Я и сейчас виню. Я стала думать – где бы мне спрятаться, на каком необитаемом острове вместе со своим проклятием… А потом поняла, что самый необитаемый из всех островов – толпа.

* * *

Бедность рядом с Соником была романтичной и чистой.

Никакое богатство не могло бы восполнить эту потерю.

Анжела винила себя и хотела спрятаться. Где-то когда-то она слышала, что самыми одинокими людьми бывают отшельники и пасечники. Пчел она боялась, да и кто доверил бы ей пчел; отшельничья жизнь в заброшенной лесной избушке едва не кончилась плохо: полудохлая печь только по счастливой случайности не отравила отшельницу угарным газом.

Но главное – ей катастрофически не хватало людей. Каких угодно. Глупых, подлых, злых. Всякий раз, встречаясь к ними лицом к лицу, она мечтала, как хорошо было бы очутиться на необитаемом острове. И всякий раз бежала с «острова» обратно – в толпу.

Некоторое время она работала билетершей в большом парке развлечений. Это было совсем не самое плохое время: днем она отсыпалась в вагончике, вечером – и до поздней ночи – проверяла билеты у входа на «Смертельные горки». Все вокруг были веселы и возбуждены, иногда в подпитии, все ухали и ахали, когда над головами проносились сверкающие гондолы очередного аттракциона, и никто не обращал внимания на молодую женщину в берете до бровей и с клеенчатой сумкой на шее.

Ее это устраивало. Она была космически одинока – и находила в этом некоторое мрачное удовлетворение.

Однако через несколько месяцев за ней взялся ухаживать ее непосредственный начальник – парковый администратор. Он преследовал ее по пятам, он буквально ломился к ней в вагончик, уверенный почему-то, что она должна быть счастлива от такого внимания к своей персоне. Не зная, как выкрутиться и к кому обратиться за помощью, она в конце концов уволилась – и пошла искать новое место в толпе.

Она продавала газеты в электричках.

Она расклеивала объявления.

Ей негде было жить, она снимала какие-то углы у каких-то старух, но редко с ними уживалась. Однажды ей «повезло» поселиться в настоящем притоне – и счастье, что она успела сориентироваться и смыться прежде, чем ее посадили «на иглу».

Ей неоднократно делали самые разные предложения – от обыкновенной должности обыкновенной гостиничной проститутки до «элитарного» места танцовщицы в экзотическом ночном клубе. Анжела мягко, но настойчиво отказывалась.

Когда она устроилась – с трудом! – рабо