Виктор Викторович Косенков - Русская фантастика 2005 [антология]

Русская фантастика 2005 [антология] 990K, 414 с. (сост. Мельник) (Антология-2005)   (скачать) - Виктор Викторович Косенков - Олег Игоревич Дивов - Алан Кайсанбекович Кубатиев - Игорь Владимирович Огай - Андрей Валентинов - Антон Орлов (Ирина Коблова) - Вадим Юрьевич Панов


РУССКАЯ ФАНТАСТИКА 2005


ИГОРЬ АЛИМОВ
СОБАКИ В КОСМОСЕ: ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ ПЧЕЛКИ И МУШКИ

Немыслимо фантастическое произведение

…Ты, конечно, слышал, дружок, про Белку и Стрелку? Да-да, про этих замечательных собачек, которые слетали в космос и невероятно тем самым продвинули вперед нашу советскую космонавтику. Это они правильно сделали, наши конструкторы и изобретатели, что сначала послали на орбиту собак, а уж потом только — человека. Потому что если наоборот, так черт его знает, чем бы все кончилось и в каком таком мире мы бы сегодня жили да и жили бы вообще…

Ты уже пописал на ночь, мой маленький друг? Пописал? Точно? Может, еще сходишь? А то история, которую я собираюсь тебе поведать, она — страшная, знаешь ли… Уверен? Ну смотри, я предупредил, потом не жалуйся и не тоскуй.

Ну так вот. В году, наверное, одна тыща девятьсот пятьдесят первом наша родная космонавтика развилась до такой степени, что уже не могла сдержаться, чтобы кого-нибудь куда-нибудь не послать. В смысле — в космос. Посылать далеко, конечно, не планировали: просто не умели еще далеко посылать, так — километров на двести вверх. Это сейчас здоровущие мегадестроеры запросто бороздят просторы Вселенной и шутя в поисках очередной кислородосодержащей планеты для последующего мирного орбитального обслуживания преодолевают десятки световых лет, пока их бравые экипажи — все сплошь заслуженные космические волки — а как же! — дрыхнут себе в освежающем анабиозе, набираясь необходимых сил для вступления в контакт с инопланетным разумом, буде таковой по глупости себя обнаружит.

Тогда было иначе: чтобы запустить даже самую малюсенькую хреновину на орбиту — вроде спутника, — целая страна напрягалась чертову тучу времени, да еще не всякая страна могла так напрячься, но только та, у которой хватало ресурса, то есть налогоплательщиков. Я понимаю, звучит странно и даже дико, дружок, но ведь ты вспомни, как вам в школе рассказывали про гамбургеры. В истории человечества полно таких смешных моментов, но ты должен понимать, что это теперь мы смотрим на гамбургеры снисходительно и с отвращением, а когда-то — да-да! — кое-где стояли длинные очереди, чтобы всего лишь попробовать заморскую диковинку. Верь дедушке, верь…

Ну и вот, созрела, значит, советская космонавтика — и стали думать: кого бы послать? Умные дяди рассудили, что это должен быть кто-то некрупный, потому что крупный — тяжелый — еще не долетит, обратно хряпнется, мало ли что. И еще — чтоб не человек. Потому что если хряпнется — не так жалко будет. А хряпнуться запросто могло. У нас тогда все было на соплях, но зато из металла. Крепкое, но могло полететь не туда…

Хряпнется? Ну это, дружочек, когда на сумасшедшей скорости падает — и вдребезги. Вы теперь говорите… э-э… ну так, как вы говорите. Дедушка немного старомодный, понимаешь?

…Ну так вот, решили: а давайте пошлем в космос собак. Собаки есть разные, среди них много именно что некрупных, прямо скажем — мелких, и их ракета запросто на орбиту доставит, а если не доставит, то учтем опыт ошибок трудных, переделаем что надо и снова пошлем.

Американцы обрадовались: во-во, вы давайте и посылайте, а то у нас тут всякие борцы за права животных, а вы один хрен светлое коммунистическое будущее строите, вам все едино. Мы, мол, макаку в космос запустили, а нам: «Убийцы!» Нет, макака сдохла, конечно, даже посинела, но ведь сколько пользы перед этим принесла! К тому же у вас и налого… гм… плательщиков больше.

И стали посылать.

Как ты понимаешь, дружок, с первого раза ничего не получилось. То есть получилось, но собаки — сдохли. И со второго раза не вышло, и с третьего. Наверное, собаки были слишком крупные или им забыли кислород включить. Или щели оставили слишком широкие в корпусе корабля. Или перегрелись собаки. Разные причины, а только четвероногим летунам наступали регулярные вилы.

Опыт учитывали, строили ракеты еще круче и снова собак посылали. Зациклило их на собаках, дружок. И вдруг: получилось! Белка и Стрелка. Те самые. Взлетели, облетели, приземлились. Обе живые. Сказка! Весь мир в экстазе.

Но до них, надо тебе знать, были Пчелка и Мушка. Спасители Земли и ее окрестностей.

Нет-нет, дружок, это не бэттлшип «Перестройка-21» спас Землю, хоть вас так в школе учат. То есть «Перестройка» спасла, конечно, кто бы спорил, но гораздо позднее, а в первый-то раз честь спасения выпала двум невзрачным, но вполне жизнерадостным собачкам, далеко не дотягивающим до семидесяти сантиметров в холке…

Вам про это не рассказывают, потому что никто толком ничего и не знает. А я — знаю. Неважно откуда. Ух ты какой настырный! Что значит источники? Как это — на кого ссылаться? Ты вот что, дружок, магнитофончик-то свой выключи. И второй тоже. И вилку питания компа из розетки выдерни. Юннат. А то ничего не расскажу! Ты будешь дедушку слушать или нет? Ну то-то.

…На самом деле Пчелку и Мушку звали не Пчелка и Мушка, а Жучка и Жучка. И были они стопроцентными дворняжками, детьми беспорядочных связей в помойках и подворотнях. То есть — самого пролетарского происхождения. От сохи, так сказать. Но ты же сам понимаешь, дружок, что лететь в космос с именами Жучка и Жучка как-то неудобно: что подумает мировая общественность? Поэтому собаки полетели под псевдонимами. Жучка стала Пчелкой, а Жучка — Мушкой. Вполне летные такие имена. Тем более собаки попались добрые и практически не кусались.

В космосе было интересно: перегрузки, невесомость и вообще клево. Никто не заставлял выполнять всяческие дурацкие команды, не ставил опытов, так что собаки оттягивались вовсю. Мушка сразу после старта радостно проблевалась, а Пчелка всю дорогу лаяла от восторга, и на Земле все это с умилением наблюдали разные конструкторы и биологи. Собаки были обвешаны разными датчиками, показания которых непрерывно транслировались в Центр управления полетом.

Словом, все шло хорошо, и главный генерал по ракетам предвкушал близкую удачу.

И тут, дружок, случилось непредвиденное.

Ну кто, скажи на милость, мог ожидать, что как раз в этот исторический момент к Земле из подпространства выломится негуманоидный звездолет, протащившийся черт знает сколько световых лет из черт знает какой галактики? Звездолет летел очень, ну очень долго, дружок. Так долго, что на возвращение его экипаж совершенно не рассчитывал. Нет, дружок, чей это был звездолет, — и посейчас никто не знает. При всех наших достижениях мы до сих пор не то что летать, а даже заглядывать в такую даль еще ко научились. Но зато доподлинно известно, что в задачу Экипажа космического пришельца входило уничтожение планет с жизнью, которая, на взгляд негуманоидов, могла представлять для них хотя бы даже потенциальную опасность. Этакая команда космической зачистки, знаешь ли. Нам об этом известно, потому что перед Землей негуманоиды посетили окрестности Альфы Центавра и расфигачили там одну планету, о чем спустя сто лет сообщили выжившие и успевшие снова подразмножиться центавриане…

Как они определяли, кто угроза, а кто — нет, спрашиваешь? Хороший вопрос. Кто его знает. Они же негуманоиды, понимаешь, дружок? Мыслящее мыло или что-то в таком роде. А пойди пойми резоны мыслящего мыла!

Но дело не в этом, мой маленький, а в том, что это мыло выбралось в обычный космос и повисло на дальней орбите. Глядит, а с Земли что-то радостно в космос прет, причем на вредных для экологии примитивных двигателях.

«Ни фига себе», — образно помыслило главное негуманоидное мыло: первый показатель потенциальной опасности был уже налицо. А непонятное тело отстрелило ракетоноситель и пошло себе неторопливо по низкой орбите.

Главное Мыло испустило поток значащих частиц в адрес мыла попроще, и небольшая капсула стала подвергаться сканированию и разному импульсному просвечиванию всякими хитрыми лучами неземного происхождения. В результате стало очевидно, что на борту капсулы присутствуют два некрупных органических объекта, помещенные в странную кислородосодержащую смесь.

«Аборигены», — сделало вывод главное мыло и впало в период анализа, задействовав все три свои контура мыслеобеспечения.

«Расфигачим?» — имея в виду Землю, нетерпеливо плюнуло частицами мыло попроще: молодое и еще активное, оно по юной глупости питало-таки надежду вернуться домой, а потому торопилось. Ведь до выполнения плана сверхдальнего очистительного рейда им оставалось всего три планеты.

Но главное мыло, дружочек, было старым и мудрым, всеми полезными полями осознающим груз громадной ответственности за судьбу остального разумного мыла. Главное мыло не было склонно к принятию поспешных решений, хотя и знало, что родина его не забудет, — но ему, мылу этому, нужно было больше информации. Любило главное мыло всякую информацию. Расфигачить планету проще простого. Раз — и готово. Один мусор полетел. А вот не ошибиться при этом… А вдруг им только впрок пойдет, что мы их сейчас расфигачим? Вдруг они от этого расти начнут как на дрожжах? Случаюсь уже такая фигня…

Ты хочешь знать, мой маленький друг, что в это время делали наши героические собачки? Справедливое и своевременное желание. Пчелка и Мушка спокойненько пролетели, гавкая по очереди, сколько-то там десятков километров, как вдруг почувствовали нечто: их как раз настигло одно из излучений мыльных негуманоидов. И это излучение обладало такими неизведанными свойствами, что обе собачки внезапно приобрели способность мыслить в приближенном к человеческому стандарту диапазоне. И осознали себя.

«Опа… — подумала Мушка. — Я — собака».

«Ого! — подумала Пчелка. — Гав!»

Она вообще была более тупая, эта Пчелка. Типичная Жучка.

И, изумленно заткнувшись, собаки уставились друг на друга. Ибо волна следующего излучения подарила им ярко выраженные способности к телепатии. Лаять вслух теперь не было никакой необходимости.

«Это… тушенка была очень вкусная», — глядя на Пчелку, на пробу подумала в ее сторону Мушка.

«Кость! Кость!» — машинально послала ей обратный мыслеимпульс тупая Пчелка, и возникший в сознании Мушки образ сочной кости вызвал у нее обильное слюноотделение, которое немедленно зафиксировали на Земле. «У первой пошла слюна!» — встревоженно пронеслось по Центру управления, все засуетились и начали листать справочники.

Неизбалованные до того излишней мыследеятельнос-тью собаки быстро между тем осваивались.

«Ты… это… меня слышишь?» — вывалив язык от восторга, спросила Мушка.

«А то! Ух ты! Зашибись!» — радостно задергалась Пчелка, ибо скакать от привалившего нежданно счастья ей мешали закрепляющие ремни и ошейник с датчиками.

«Вторая проявляет непонятную активность!» — взволновались на Земле и стали теребить кинологов. Кинологи глубокомысленно гукали.

Тут капсулу настигло третье излучение мыслящего мыла.

Мушка и Пчелка замерли.

Показания приборов на Земле зашкалили. «Мы теряем их, теряем!!!» — орали диспетчеры, конструкторы и биологи с кинологами, бегая вокруг пультов и беспорядочно нажимая на кнопки.

«Мяу», — телепатически вдруг ляпнула Пчелка и посмотрела на Мушку свежим взглядом.

«Что же это?..» — растерянно отвечала ей Мушка, с трудом осознавая себя в новом качестве.

Да, дружок, да. Наши отважные собачки под воздействием чуждого негуманоидного излучения стали кошками, Нет, внешне они ничуть не изменились, но сознание приобрели исключительно кошачье. Только не спрашивай, как это вышло, дружок. Я не знаю. Полно еще в мире такого, чего не знает не только Кремль, но и твой старенький дедушка. Ну а мыслящее мыло, само собой, предусмотреть такой эффект заранее тоже не могло. Мыло же.

«Получается, мы теперь кошки…» — задумчиво стеле-патировала Пчелка.

Мушка, в ответ послав ей образ крупной жирной мыши, уточнила: «Коты», — и, не сходя с места, пометила территорию. Инстинкт никуда не денешь.

Приборы в центре управления продолжали зашкаливать. Главному генералу срочно поднесли корвалолу пополам со спиртом в мерном стаканчике: на проводе ждал Кремль.

«Информации для расфигачивания достаточно, — им-пульснул тем временем нетерпеливый Подмылок Главному Мылу. Подмылок принял уже достаточно образов непонятных предметов и существ, но — ни одного сколь-либо осмысленного и выдающего принадлежность к высшему разуму. Тем опаснее казалась голубая планета. — Убогая, извращенная жизнеформа».

Главное Мыло колебалось: много помех, не совсем четкий сигнал, агрессия выражена неявно.

«Принять на борт», — распорядилось оно наконец, не обращая внимания на недовольство помощника. Надо было попытаться вступить в контакт и выведать уровень развития органической жизни. А то расфигачишь сгоряча, а потом себе дороже выйдет. Мы-то уже не зафиксируем, а остальные Мыла? Вот то-то.

…И капсула с собаками, подхваченная направленным силовым лучом, легко снялась с орбиты. Мыслящее мыло тянуло собак неспешно, дабы не потревожить преждевременно образцы непонятного разума.

«Мы теряем их!!! Мы их теряем!!! — рвали на себе волосы на Земле. — Непредвиденный сбой в управлении… Капсула самопроизвольно уходит в сторону Юпитера… Теряем контакт… Все, потеряли…»

«Запишите собак в герои, — распорядился Кремль. — Учтите все промахи и готовьте Белку и Стрелку!»

Главного генерала с почетом унесли.

…Вот так, дружок, человечество рассталось со своими четвероногими посланцами в неведомое. Попрощалось и записало в герои. Выпустило памятные марки с изображением Мушки и Пчелки. Даже Монголия расстаралась. К слову сказать, на этих марках собаки на себя похожи совсем не были: просто кавказские овчарки какие-то. Я тебе потом покажу, у меня есть голограмма.

Но Мушка и Пчелка ничего о том не знали. Незаметно для себя они дрейфовали помаленьку в сторону негуманоидного корабля, ожесточенно споря из-за территории: как-никак, а обе теперь были котами в самом расцвете сил. Самое время выяснить, у кого яйца больше и волосатее.

Гм… Кстати, ты знаешь, дружок, что такое яйца? Знаешь? Ух ты, акселерат! Все-то ты знаешь!.. Что? Какая подружка? Как четвертая?! Ну мы потом с тобой поговорим об этом.

…А дальше было вот что. Главное Мыло скупыми потоками значащих частиц сформировало приемную камеру и, ориентируясь на результаты анализа приближающейся капсулы, наполнило ее странной газовой смесью, в которой существовали захваченные особи.

Мягкий толчок прервал телепатические споры Мушки и Пчелки.

«Что это?» — удивленно спросила Мушка. А, это они прибыли.

«Мое, все мое! Все кошки мои! Щас в морду вцеплюсь!» — продолжала бушевать тупая Пчелка и, мечтая-таки помериться яйцами с недавней приятельницей, настойчиво рвалась из надежно застегнутых ремней.

«Слышь, ты! — воззвала к ней Мушка. — Ты это… давай потом».

«А мне плевать! Плевать мне! — ярилась Пчелка, обливаясь злобной слюной. — Вот прямо сейчас признай, что у меня яйца больше и что тут всюду — моя территория!»

Все-таки на Земле крепко думали, подбирая собачьи экипажи: ведь если бы и Мушка оказалась таким же злобным и тупым уродом, то черт знает, как бы все кончилось.

«Ладно, — стелепатировала мудрая Мушка. — Ты главная, ты! У тебя громадные яйца, я ни у кого таких еще не видела. Просто чудовищные. Только успокойся».

Мыслящее Мыло между тем вырастило в обшивке звездолета достаточное для прохода капсулы отверстие и засосало ее внутрь — как раз в ту самую камеру, где был воздух.

Капсула плавно проникла в негуманоидное межзвездное судно и опустилась на псевдопол. Звездолет тут же переместился на темную сторону ближайшей необитаемой планеты.

Правильно, дружок, это была Луна.

Главное Мыло подробно обследовало капсулу и нашло, что помещенные в ней особи не располагают сколь-либо существенным оружием, а кроме того, с помощью непонятных лентообразных приспособлений лишены возможности перемещаться в пространстве отдельно от своего летательного средства. Негуманоид немедленно настроился на частоту восприятия объектов и конвертировал значащие частицы в понятный им мыслеимпульс в виде ряда простых чисел.

Ощущающим себя котами-самцами собакам на цифры было ровным счетом наплевать. Как ты понимаешь, мой маленький друг, ни считать, ни писать они никогда не умели, цифр и букв не знали, о существовании теоремы Пифагора не ведали, а число «пи» не снилось им даже в страшных снах, когда они еще не были кошками. Да и телепатию Мушка и Пчелка освоили несколько минут назад.

Поэтому в ответ Главное Мыло получило целую вереницу перебивающих друг друга образов, в которых каждый любой землянин с трудом, но узнал бы уродливые, а-ля зрелый Дали, симбиозы мозговых косточек со свежей корюшкой, шестиногих мышей и целый табун соблазнительных мартовских кошечек. Но ни Главному Мылу, ни его менее значащему в мыльной иерархии помощнику все это ровным счетом ничего не сказало, а если учесть, что подобная хрень пришла как реакция на ряд простых чисел, оба мыла были вынуждены задействовать дополнительные мыслеобеспечивающие контуры своего корабля, но и это не дало никакого результата. Вся мощь негуманоидной техники не могла помочь правильно оценить полученный мыслеряд и уловить хоть какую-то его связь с числами.

Главное Мыло странслировало в капсулу образ треугольника. В ответ получило образ комфортабельной помойки в одном из фешенебельных районов Москвы.

На квадрат последовал жирный голубь, тусующийся на газоне.

А на куб… На куб было получено такое, чего я тебе, дружок, описывать не буду, хоть у тебя уже такая толпа подружек сменилась. Скажу только, что это исходило от Пчелки и было связано с кошачьими самками.

Диалога, как ты сам уже, наверное, понимаешь, никакого не получалось. И все необходимые признаки для расфигачивания планеты в мусор просматривались совершенно отчетливо.

Однако перед этим Главное Мыло, одержимое страстью к познанию, решило провести еще один смелый эксперимент: пойти на прямой контакт. Никогда еще оно не встречало подобного способа мышления и на излете своей очистительной карьеры хотело увеличить багаж знаний. Да, Мылам не суждено было вернуться домой, и энергетический сгусток информации об их рейде получат на родине спустя многие годы после гибели героического экипажа, потому что столько никто не функционирует. Но, дружок, надо тебе знать, что Главное Мыло стремилось к чистому, абстрактному знанию. Так уж заведено у мылоподобных негуманоидов. Как хорошо, что больше в Солнечной системе они не появлялись!

Итак, Главное Мыло сформировало вокруг себя защитный скафандр — такой, знаешь ли, идиотский куб — и переместилось прямо в нем в камеру с капсулой, а затем направленными потоками рабочих частиц освободило заключенные в капсуле условно-разумные объекты от сдерживающих их примитивных устройств, разгерметизировало капсулу и вскрыло ее.

«Опа…» — телепатировала Мушка, когда капсула развалилась на две части.

«Я первая! — мысленно взвизжала Пчелка и рванулась вперед. — Это тоже все мое! Мое! Мое!»

И, прежде чем Главное Мыло успело определить, что к чему, смелая собачка лихим прыжком взлетела на его кубический скафандр и обильно на него помочилась.

«Ну уж нет…» — решила Мушка и, в свою очередь выскользнув из капсулы, ринулась к ближайшей псевдостене и присела рядом с ней — ведь несмотря на виртуальные яйца, как Мушка, так и Пчелка физически оставались стопроцентыми суками — а потом еще, еще и еще, по периметру.

Собачья моча вызвала необратимую реакцию в тонких аморфных структурах негуманоидного корабля и разбудила доселе не известную никому во Вселенной реакцию — ни раздираемое неупорядоченными неполезными частицами Главное Мыло, ни распадающееся на составляющие мыло попроще не успели ничего предпринять, и в считаные секунды звездолет, перед мощью которого не могла до того устоять ни одна планета, превратился в облако элементарных частиц. Приказал долго жить. И поделом: нечего издеваться над животными.

Вспышка необычайной силы в окрестностях Луны была зафиксирована тремя земными наблюдателями, но дать ей разумное объяснение так никто и не смог.

…Ну что, дружок, не описался? Я же предупреждал, что история эта страшная. Что ты плачешь? Собачек жалко? Да, ты прав, наши замечательные Мушка и Пчелка тоже распались на элементарные частицы и в скором времени оросили собой значительную поверхность Луны. Мне тоже их жалко, но ты не плачь, слышишь? Все земляне должны гордиться этими мелкими, нерослыми собаками — ведь наша замечательная планета осталась нерасфигаченной, а негуманоидное мыло с тех пор больше к нам не прилетало. А если вдруг прилетит — мы теперь его сами расфигачим. В пыль.


АНДРЕЙ БЕЛЯНИН
ДНЕВНИК КОТА С ЛИМОНАДНЫМ ИМЕНЕМ

Вторник

Уехали. Счастливого пути, ветер в паруса, не забудьте куру в дорогу, и т. д. и т. п… Мр-ру-ф-ф, свалили, и ладно! Дома все как всегда: сосиски в холодильнике, молоко там же, сметана с просроченной датой годности… зато целая банка, — короче, жируй, котик, наслаждайся жизнью! Пять дней относительной свободы, и не кипешуй…

Просто наслаждения у нас разные, ИМ — тиражи, гонорары, конвенты, премии… Мне — безвылазная пахота за компьютером, импортный набор жиров и химикалий под названием «Вискас», боль в пояснице и наглая, тупорылая рыбка в аквариуме, которая вечно прячется у самого дна! Вторую неделю ее прикармливаю, на поверхность не идет, зараза, а лапы мочить не хочется…


Среда

Сижу, вожу мышкой, правлю свой очередной шедевр. У самого от скуки скулы сводит, но мои все равно умудрятся за него что-нибудь отхватить. Там своя политика — не дать нельзя, ай-яй-яй, как же так, ИМ и не дать — неприлично даже…

Мр-р, мне-то что? Все люди играют в игры, не замечая, что рано или поздно игра начинает играть людьми. Просто… обидно бывает иногда. Выйдут оба на сцену, приз заберут и с улыбочкой, эдак, в микрофон: «Вообще-то на самом деле этот роман написал наш кот…» Ой, как всем в зале весело-о! Какой тонкий юмор, какая изысканная самоирония, какие интеллектуальные аплодисменты… тьфу!

Они же вам правду сказали! Я этот роман написал, идиоты, я! И прошлый — тоже я, и позапрошлый, и поза-поза-поза… А что толку? Правду, оказывается, тоже можно ТАК сказать, что никто не поверит…

Вон, даже рыбка вертит плавником у виска — работай, котик, работай, солнце еще высоко…


Четверг

Звонил Генрих, толстый пижон и сноб. Хвастался, что у него в квартире хозяева обили все стены войлоком на метр вверх, дабы их светлость могла чесать когти где вздумается. Вот жизнь у кого-то… А тут сиди, пиши не разгибаясь, когда на крыше в последний раз был — не помню. Рыбка, стерва, хвостом плеснула, знает, что я в три прыжка от монитора не добегу, издевается…

Генрих сказал, что в Сети новую подборку вывесили — вроде рассказы современных фантастов исключительно про котов. Надо глянуть хотя бы мельком. То, что мы про людей пишем, давно известно; интересно, что они там про нас накропали…

Почему мы? Мр-ря-уф, а вы думаете, я один такой, подневольный?! Да нас трое как минимум, все за хозяев вкалывают. Вон, тот же Гофман, ляпнул разок, что «Житейские воззрения» написаны самим котом Муром, так наши до сих пор себе на этом имидж делают. Вроде как сами такую фишку придумали, ага… К классику примазываются!

Рыбка, рыбка, вот скажи, ну почему у Генриха хозяева сами пишут?! Молчишь… Ладно, сейчас подойду, помолчим вместе…


Пятница

Нашел. Читал. Не дочитал, плевался и плакал. Убийцы-ы!!! Сколько можно нас убивать, ради ваших окололитературных экспериментов?! Слов нет, кровь кипит, хвост трубой, уже всю клавиатуру когтями расцарапал, этих умников представляя…

Один философию молол-молол, дозрел, резюмировался: «Каждой кошке по мышке, на каждую мышку своя кошка!» Блин, прямо Жириновский какой-то: «Каждой семье по квартире, каждой бабе по мужику!» Да и черт бы с ним, проехали, но убийцы эти…

Нашел котенка, впустил в дом, вырастил, а когда заметил, что тот электричеством больно бьется — взял и убил! Ей-богу, своей рукой, без малейшего зазрения совести — шлепнул уникальнейшее для науки животное и счастлив по уши — типа, спас человечество…

Другой вообще своими руками кошку создал, а она козлов из научного совета не устроила, ну и… Ну и под нож ее, естественно! Тоже мне, Тарас Бульба: «Я тебя породил, я тебя и убью!». А ведь какая прелесть кошечка была, всем нравилась — трехцветная красотка, умница, преданнейшая душа…

Зачем? Я спрашиваю, а убивать-то зачем? Ради возвышающей вашу же душу трагедии?! Ну, конечно, куда вам без трагедии, без нее никак — реализм не катит, да?! Тем паче, кошку убить легко, дело-то неподсудное, кто за нее заступится…

Отвали, рыбка. Пойду попью валерьянки.


Суббота

Приехали? Здрасте. Ага, первым делом новый приз на полочку поставить, пыль собирать. Вторым, понятно, за компьютер — проверять, много ли я наработал? Не извольте сомневаться, уж не мышей ловил. Сюжетная линия, характеры героев, двойственность выбора, душевная драма — пальчики оближешь, все как ВЫ любите. Может, разве концовку смазал слегка, торопился…

Все довольны? Так я пойду? А почему нет?! Какая еще рыбка? Знать не знаю, в глаза не видел, и вовсе морда у меня не подозрительная… Она же на дне пряталась, и вообще, я сырую рыбу не ем, у меня вон еще «Вискаса» полмешка, поделиться?

За что же сразу веником?! Может, тут воры были, поймали сетью и зажарили, я — то весь день у монитора, носом в экран, не разгибаясь, как проклятый… ый! аи! ой!

За что? Ах, за рыбку… подумаешь… Я тут книжку одну читал, короче, не убили — уже спасибо! Главное, роман-то я ВАМ закончил. Когда теперь на следующий конвентик? Мр-р-уф, значит, через месяц, еще пять дней свободы.

А рыбку можно и новую купить… лучше селедку… копченую!


КИРИЛЛ БЕНЕДИКТОВ
УЛЬТРАЛАЙТ

Утром 31 августа Антон Протасов приблизился к своей цели еще на триста пятьдесят граммов. Он узнал об этом, встав на тонкий сенсорный лист весов. На жидкокристаллическом дисплее зажглись цифры 38,655… потом экранчик неуверенно мигнул, и последняя пятерка на глазах у затаившего дыхание Протасова перетекла в ноль. Славный такой, пустотелый нолик. 38,650.

— Йес! — прошептал Антон, когда весы загрузили окончательный результат тестирования в память домашнего компьютера. — Аи дид ит! Аи наконец дид ит, рили!

Привычка говорить с самим собой по-английски появилась у него после того, как супервайзер их подразделения объявил борьбу усложненным лексическим конструкциям, делающим речь и мышление сотрудников офиса слишком тяжелыми для восприятия. Хотя супервайзер ни слова не сказал о том, что это за конструкции, все поняли, чем конкретно он недоволен. Конечно, английский куда более логичный и легкий язык — легче его, наверное, только эсперанто, однако эсперантистов в штате «Москоу Ультралайт Интеллектуал Текнолоджис» не было.

Еще вчера весы показывали ровно 39 кило. Но таблетки для бессонницы, прописанные доктором Шейманом, оправдали свою запредельную цену — Антон полночи ворочался на надувном матрасе, чувствуя, как его бросает то в Жар, то в холод, и заснул лишь перед самым рассветом. И вот вам результат — минус триста пятьдесят граммчиков!

Настроение у Протасова улучшалось с каждой минутой. Он покрутил педали на велотренажере, потом быстро принял душ, стараясь получить наслаждение от каждой капли трех с половиной литров воды, составлявших половину дневной нормы, и, хотя на подмышки капель, как всегда, не хватило, почувствовал себя свежим и обновленным. Вытираясь, Антон раздумывал, стоит ли ему завтракать, рискуя отличным утренним результатом, и в конечном итоге решил, что не стоит. Достаточно будет и чашки растворимого кофе «Nescafe-Acorn» (отличный вкус и ноль калорий!), а сэкономленные десять минут можно потратить на подбор галстука к новому темно-синему костюму из тончайшего льна. «Тудэй о нэвер, — повторил про себя Протасов, завязывая галстук небрежным кембриджским узлом. — Сегодня я пойду к супервайзеру и прямо скажу о том, что мою ставку необходимо пересмотреть. Тридцать восемь шестьсот пятьдесят — да такого результата ни у кого в отделе нет!»

Закончив с галстуком, Антон достал из шкафа титановую раму своего кара и, стараясь не испачкаться, потащил ее к лифту.

Лифта пришлось ждать долго. Малогабаритная холостяцкая квартирка Протасова располагалась на сорок восьмом уровне типового стоэтажника — лифты шли вниз, под завязку набитые обитателями верхних этажей. Наконец ему удалось втиснуться в кабину, где, заученно улыбаясь, толкались локтями человек двадцать — некоторые, как и Антон, везли с собой рамы каров. Места в подземном гараже были раскуплены еще до заселения дома, а со стоянки во дворе кары уводили с путающей регулярностью — не помогали ни сигнализация, ни стальные цепочки. Антон, разумеется, зацепил углом своей рамы какую-то старушенцию, и та немедленно раскудахталась: смотреть надо вокруг, совсем уже проходу не стало от этих автомобилистов, глядишь, скоро порядочным людям и джоггингом негде будет заниматься… В другой день Протасов, возможно, обозлился бы на нее (старушка казалась мрачной и неприлично полной для своих лет), но утро началось слишком хорошо, чтобы портить себе настроение из-за сумасбродной бабки. К тому же старуха очень смешно выговаривала слово «джоггинг» — у нее получалось нечто среднее между «жогинг» и «шопинг», и Протасов только одарил ее снисходительной улыбкой.

Во дворе он извлек из кейса портативный компрессор и быстро надул шины и корпус кара. Он ездил на «Мицубиси Балуун», подержанной, но вполне пристойной машине с переделанным левым рулем. Место, где располагался когда-то родной японский руль, было заклеено суперпрочным полимерным патчем, но клей, произведенный в Стране восходящего солнца, не выдержал сурового российского климата, и теперь приборная панель время от времени немного сдувалась. Главным достоинством машины была ее маневренность — несущие оси при необходимости укорачивались чуть ли не вдвое, и умелый водитель, уменьшая объем колес, мог пролезть даже в самую узкую щелочку. Правда, внешний вид у «Мицубиси» оставлял желать лучшего — ярко-желтая некогда резина кузова от едкого московского смога приобрела нездоровый серый оттенок и покрылась сеткой страшноватых трещин. Можно было, конечно, потратиться на новый кузов, но Антон предпочитал дождаться повышения и купить «Тойоту Эйр Круизер», положенную по статусу главе маркетингового отдела крупной корпорации.

На съезде с Четвертого кольца на Рублевку Протасов все-таки попал в пробку — такую, что даже юркая, как муравей, «Мицубиси» безнадежно встала между роскошным, угольно-черным «Мерсед-Эйром» с тонированными пленками окон и совершенно бандитским «Чероки-Пневматик». Рублевка, насколько мог видеть Антон, была девственно чиста, но основание эспланады перегораживали неприятно массивные, ощетинившиеся стальными шипами броневики дорожной полиции, проскользнуть мимо которых казалось делом безнадежным. Протасов вздохнул, заглушил мотор и, достав мобильник, позвонил Ие.

— Хай, Тони, — голос у Ии был озабоченный, как, впрочем, и всегда. — Ты о’кей?

— Я о’кей, — привычно ответил Антон. — Сейчас в пробке стою, на Рублях. Не посмотришь по своим каналам — надолго это?

— Ах-х, — сказала Ия недовольно. Подразумевалось: вечно ты грузишь меня своими проблемами, используя мое хорошее отношение к тебе в корыстных целях, эгоист несчастный. Но вслух, конечно, ничего такого она сказать не могла — это означало бы признаться в том, что ей тяжело выполнить просьбу бойфренда. Поэтому вся нотация и ограничилась невнятным «ах-х». Антон слышал, как подруга шустренько стучит клавишами. Ия работала в Администрации, почти на самом верху, и ухитрялась при этом оставаться добросердечной и безотказной девушкой. На самом деле ее звали Валерия, но секретарь Большого Босса должен откликаться на короткое имя: смешно думать, что у занятого человека нет других дел, кроме как произносить «Ва-ле-ри-я» каждый раз, когда ему захотелось выпить кофе.

— Да, — произнесла наконец трубка. Антон удивленно уставился на крохотный экран мобильника — лица Ии все равно было не различить, но что-то в интонации подруги его насторожило.

— Что «да», хани?

— Ты спросил, надолго ли это. Да, надолго. Еще что-нибудь?

Упс, подумал Протасов, неужели обиделась? Но на что?

— А у меня новость, хани, — сказал он, искренне желая порадовать подругу. — Сбросил еще триста пятьдесят, представляешь? Пойду сегодня к Теду, поставлю вопрос ребром…

— Я рада, — сухо ответила Ия. — Прости, я занята сейчас. Позже созвонимся.

Минуту Антон сидел, тупо разглядывая погасший эк-ранчик, потом засунул мобильник обратно в портмоне и решительно потянулся к кнопке аварийного стравливания воздуха.

Когда он заталкивал сдувшийся кузов в рюкзак, пленка, затягивавшая боковое стекло «Чероки», с треском отлелилась, и из джипа высунулась острая, как у хорька, мордочка.

— Братан, — тонким голосом осведомилась она, — этот попандос всерьез?

Протасов не любил, когда к нему обращались так фамильярно, но запас хорошего настроения еще не истощился, поэтому он наклонился прямо к носу хорька и произнес ритуальный слоган:

— Будь проще, и тебе станет много легче!

— Проще! — возмущенно пискнул хорек. — У нас стрела на пол-одиннадцатого на Гребных каналах, а тут кругом эти ежики бешеные торчат…

— Пешком ходи, — посоветовал Антон, широко улыбаясь. Он протиснулся перед широким надувным капотом «Мерсед-Эйра» и, обернувшись, помахал бандюге рукой. — Сжигай калории!

Осторожно лавируя между машинами, он вытащил раму «Мицубиси» на обочину и сноровисто принялся разбирать ее на части. На андеграунде доберемся, подумал он бодро, чай, не лендлорды… сейчас в подземке как раз самая толчея, если повезет, еще грамм пятьдесят сойдет с потом!

Здание штаб-квартиры «Москоу Ультралайт Интеллектуал Текнолоджис» украшал гигантский неоновый слоган «WE TAKE I.T. EASY!!!», хорошо различимый с любой точки внутри Садового кольца. Глядя на него, Антон испытывал привычную гордость за принадлежность к столь могущественной и богатой организации, но сегодня к этому чувству примешивалось еще и сладкое предвкушение близкого торжества. Он не вошел, а прямо влетел в просторный холл, сдал разобранный на части кар в камеру-паркинг и побежал взвешиваться. У тестинг-панели, которую некоторые остроумцы называли Стеной Валтасара, толпился народ. Становясь на весы, Протасов краем уха ловил обрывки фраз: «Поздравляем, Эф Пэ!», «Превосходный результат!», «Экселлент!!!» и даже «Руководство, несомненно, оценит!». Рискуя ввести в заблуждение компьютер, реагировавший на малейшее мускульное усилие, Антон повернул голову и увидел невдалеке бухгалтера департамента Федора Петровича Хомякова, окруженного кольцом восторженных коллег. Выглядел Эф Пэ плохо — на обтянутом желтой кожей лице лихорадочно горели огромные, как у совы, глаза, обширная лысина блестела от пота. Бухгалтер, пошатываясь, отходил от тестинг-панели, причем Антону показалось, что если бы не заботливые руки сотрудников, он упал бы прямо посреди зала.

— Тридцать килограммов! — громко сказал кто-то из свиты Хомякова. — Анбиливибл!

Протасова словно окатило ледяной водой. В отделе и раньше шептались, что Хомяков последние месяцы стремительно улучшает свою физическую форму, но тридцать килограммов — это было уже слишком. Чтобы достичь такого результата, самому Антону пришлось бы каким-то образом сбросить еще восемь килограммов и шестьсот пятьдесят граммов, а как это сделать, когда в буквальном смысле слова борешься за каждую лишнюю унцию веса?

Это был удар. Антон с трудом дождался, пока компьютер выдаст ему распечатку результатов тестирования, и, даже не взглянув на нее, сунул в карман. Ничего, твердил он себе, направляясь к лестнице, ничего, мы еще поборемся… ви шелл оверкам, Эф Пэ, ви шелл оверкам самдэй…

На второй ступени лестницы Протасов остановился и выругался. Обычно он поднимался на свой восемнадцатый этаж пешком, сжигая лишние калории, но сегодня эта самоэкзекуция показалась ему бессмысленной. Рекорд бухгалтера был недостижим, а насиловать себя из-за каких-то паршивых двадцати граммов Антону внезапно расхотелось. «А вот хрен вам, — злобно подумал он, непонятно кого имея в виду, — я вам не белка в колесе — задаром километры наматывать… Пойду сегодня к Теду и скажу — или двигай меня на позицию выше, или я ухожу на фиг… И легко!» От этой мысли Антону действительно полегчало, и он, отчасти восстановив душевное равновесие, принялся подниматься по ступенькам, привычно останавливаясь передохнуть после каждого пятого пролета.

В отделе только и разговоров было что о сегодняшнем феноменальном результате Хомякова. Протасов убедился в этом, просмотрев файлы внутренней переписки сотрудников в локальной сети. Женская половина коллектива взахлеб спорила о том, какая именно диета помогла бухгалтеру стать абсолютным чемпионом подразделения — белковая или углеводная, мужчины же строили язвительные предположения о некоторых особенностях интимных привычек Эф Пэ. Читать все это было забавно, но куда больше интересного Антон нашел в письмах самого Хомякова. Угрызений совести он не чувствовал — выполняя негласное распоряжение Теда, Протасов раз в неделю готовил для него обзор настроений в отделе. Обычно такое происходило в пятницу, но никто, разумеется, не запрещал Антону поделиться своими озабоченностями с начальством в любое время. Едва дождавшись, когда у супервайзеров отделов закончилось их ежедневное совещание, он снял трубку и набрал номер Теда.

— Тони! — голос начальника показался ему еще более оптимистичным, чем обычно. — Хау а ю?

— Файн, Тед! У меня есть к тебе один вопрос… ты не мог бы уделить мне десять минут?

— Легко, Тони! Поднимайся!

Супервайзер встретил Протасова на пороге своего маленького кабинета. Впрочем, как ни мал был кабинет, он выгодно отличался от той прозрачной клетушки, в которой трудился сам Антон, да и стоявшая в углу персональная беговая дорожка ненавязчиво подчеркивала статус хозяина. Миниатюрный, похожий на подростка Тед энергично потряс руку Протасова и произнес стандартную формулу приветствия:

— Тудэй из беттер зен йестердэй, май френд!

— Индид, — не стал спорить Антон. — Тед, я хотел поговорить о своих достижениях… это возможно?

— Ну разумеется! — супервайзер широко улыбнулся. — Ты не против, если я буду в это время бегать? Вчера я, кажется, немного перебрал в баре…

«Выделывается», — подумал Протасов. Тед пил только безалкогольное низкокалорийное пиво «СтарЛайт», перебрать которое можно было, выпив разве что цистерну. Однако сомневаться в словах начальства не стоило. Антон понимающе поднял брови и вытащил из кармана распечатку.

— Мой вес — тридцать восемь шестьсот пятьдесят, Тед.

— Прекрасно! — супервайзер бодро вспрыгнул на дорожку и принялся деловито перебирать тонкими ножками. — Отличный результат, Тони!

— Да! — в тон ему откликнулся Протасов. — Я тоже так думаю! Я шел к этому долго, Тед. Упражнения, медитации, самоограничения… И вот, наконец…

— Такое достижение нужно отметить. Позволь угостить тебя витаминным коктейлем, Тони. В шкафу есть бутылки, смешай себе порцию…

Антон кашлянул.

— В связи с этим, Тед, я хотел бы поговорить о своей карьере. Я уже два года…

Жужжание беговой дорожки усилилось — видимо, Тед включил форсированный режим.

— Я уже два года сижу на должности координатора по хьюман ресорсез. Ты прекрасно знаешь, что это уровень тех, кто весит больше сорока килограммов. Все эти годы я упорно совершенствовался… и я достиг многого. Мне пора расти дальше, Тед. Мой вес…

— Говори проще, — посоветовал супервайзер. Он уже не улыбался — по худому лицу стекали крупные капли пота, но продолжал бежать к какой-то невидимой Антону цели. — Не отвлекайся на мелочи.

Протасов глубоко вздохнул и приготовился произнести фразу, которую обдумывал последние три месяца.

— Я считаю, что достоин занять место начальника отдела.

— Нет, — лаконично ответил Тед. — Недостоин.

— Но почему? Мой вес…

Взгляд супервайзера заставил его замолчать.

— Твой вес почти на девять килограммов больше, чем у Хомякова. Так кто из вас более достоин занять это место?

— Но Эф Пэ — бухгалтер! — Протасов изо всех сил пытался сдержать раздражение. — Он не может претендовать на эту должность!

Тед холодно усмехнулся.

— При весе в тридцать килограммов он может претендовать на все, мой друг. Даже на место в совете супервайзеров, если, конечно, такая мысль придет ему в голову…

— Да, сэр. — Антон опустил глаза. Пришла пора выгадывать на стол последний козырь, но ему почему-то не слишком хотелось это делать. — Вы, безусловно, правы. Однако есть одно обстоятельство…

— Какое же?

— Мне известно, что блестящий результат Хомякова никак не связан с его стремлением к совершенствованию. Эф Пэ попросту болен — и болен очень серьезно!

Он извлек из кармана крошечный лазерный диск и аккуратно положил его на пластиковую столешницу.

— Здесь сообщения от его лечащего врача, — пояснил Антон. — Судя по этим материалам, болезнь Хомякова прогрессирует довольно быстрыми темпами. Черт возьми, босс, да этот парень отбросит коньки через пару месяцев!

Тед спрыгнул с тренажера и погрозил Антону пальцем.

— Опять избыточные лексические конструкции! Я же просил тебя выражаться проще… — Он вытер лицо влажной салфеткой и подошел вплотную к Протасову. — Я осведомлен о проблемах мистера Хомякова. Но тот прискорбный факт, что ему недолго осталось работать на благо нашей компании, ничего не меняет. Пусть даже два месяца — но он будет занимать место, которого достоин! Место, которое тебе еще предстоит заслужить!

— Но это же идиотизм! — взорвался Антон. — Я уже достиг необходимого уровня, мне просто нет смысла ждать, пока этот тощий хрен наконец сдохнет! Что я, черт возьми, буду делать эти два месяца?

Лицо Теда застыло хрупкой гипсовой маской.

— Будем считать, что я не слышал твоих последних слов, Тони. Ты — славный парень, и мне было бы жаль потерять такого ценного сотрудника. Но на твой вопрос я все Же отвечу. Эти два месяца — или сколько там времени отмерил господь бесстрашному мистеру Хомякову — ты будешь продолжать совершенствоваться. Ты будешь становиться легче!!!

— Чтобы сдохнуть, как Эф Пэ? — тихо спросил Антон. — Невозможно терять вес бесконечно, босс. Как бы мы ни стремились к идеалу, существуют природные ограничители… Мы не можем…

Супервайзер прервал его, нетерпеливо взмахнув рукой.

— Посмотри на меня, Тони. Как ты думаешь, сколько я вешу?

— Тридцать пять кило, — хмуро ответил Протасов.

Тед довольно рассмеялся.

— Шестьдесят два фунта. Тридцать килограммов и четыреста граммов по-вашему, Я похож на умирающего?

«К сожалению, нет», — зло подумал Антон. Иногда он ненавидел своего начальника.

— Пятьдесят лет назад взрослого мужчину, весившего сорок килограммов, сочли бы дистрофиком или карликом. А теперь это повсеместная норма! Врачи прошлого века с ума посходили бы от методов, которыми наше общество регулирует физические параметры своих граждан. А ведь эти методы доказали свою эффективность! Гормональная коррекция, генетический контроль, программы питания… но главное — непрерывное стремление к совершенствованию! Без этого фактора все прочие — ничто. Неужели ты думаешь, что речь идет о способе преодолевать ступеньки карьерной лестницы? Не разочаровывай меня, Тони, — мы говорим о спасении цивилизации!

Лицо Теда покраснело, глаза лихорадочно блестели. Все это было так не похоже на сдержанного обычно супервайзера, что Протасов невольно испугался.

— Ресурсы планеты ограниченны, а людей с каждым днем становится все больше и больше, — продолжал меж тем Тед. — Ты же читаешь книги, Тони, не отпирайся, я знаю… нет, я не детективы имею в виду. Ты наверняка слышал, что есть такая штука, как демографическое давление. Переполненные мегаполисы, истощившиеся запасы нефти и газа, нехватка питьевой воды… Десять миллиардов особей волей-неволей должны ограничивать свои потребности, не так ли? К счастью, мы оказались достаточно разумны, чтобы понять, в чем наше спасение. Не войны, не принудительная стерилизация… а добровольная, осознанная миниатюризация! И этот процесс будет продолжаться! да, возможно, те ограничители, о которых ты говорил, и существуют для отдельных личностей — но не для человечества в целом. Эф Пэ Хомяков не способен преодолеть тридцатикилограммовый барьер без необратимых изменений в своем организме, а Антону Протасову это удастся. Каждый из нас может стать Адамом нового мира, Тони! И не заставляй меня думать, что ты хуже всех…

Протасов молчал, ошарашенный неожиданным приступом красноречия своего шефа. Тед извлек из пакетика новую салфетку и вытер вспотевший лоб.

— Надеюсь, ты все понял, — сказал он обычным тоном. — Больше мы к этой теме возвращаться не будем. Иди работай.

Несколько секунд Антон раздумывал над тем, что бы ответить шефу, но так ничего и не придумал. Ограничившись легким кивком, он повернулся к двери.

— Вэйт, — сказал ему в спину супервайзер. — Если через два месяца будешь весить тридцать два килограмма, подавай документы на начальника отдела…

Выйдя из кабинета, Протасов, шатаясь, добрался до туалета и, склонившись над раковиной, плеснул себе в лицо холодной водой. Зеркало над умывальником отражало изможденную физиономию с запавшими щеками и тонкими бледными губами мертвеца. Антон бросил быстрый взгляд на своего зеркального двойника и отвернулся.

— Адам, блин, — с отвращением произнес он. — Тридцать два килограмма… Фак ю, крейзи бастард!

Но в голове его уже с грохотом вращались барабаны Цифровых машин, и чей-то механический голос бесстрастно вел каунтдаун:

«Тридцать восемь шестьсот… тридцать восемь двести… тридцать семь восемьсот пятьдесят.,»

После работы расстроенный Протасов решил заехать к Ие. Он убедил себя в том, что все неприятности этого дня начались после того, как подруга по неизвестной причине обиделась на него во время телефонного разговора, и решил исправить ситуацию. По дороге в Кузьминки, где обитала Ия, он купил роскошный букет искусственных голландских роз и очень кстати попавшийся на глаза новый бестселлер культового автора Марьи Простецовой «Диета для людоеда». Ия, как и все девушки ее возраста и социального положения, обожала Простецову, и Антон не без основания предполагал, что подарок поможет ему вновь обрести сердечное расположение подруги.

Ия долго не открывала. Антон топтался перед дверью, сжимая в руках чересчур сильно пахнущие розы, а его воображение услужливо подкидывало ему все новые и новые версии происходящего в квартире. Наконец, когда надежда почти оставила Протасова, щелкнул замок и дверь медленно, словно бы нехотя, отворилась. Девушка стояла на пороге, в халате на голое тело, и смотрела куда-то сквозь Антона. За спиной ее чернел темный провал комнаты, и такая же темнота и пустота была в ее огромных, ничего не видящих глазах, похожих на окна покинутого дома…

Слава богу, она успела выпить только половину упаковки. Правда, таких таблеток Антон раньше не видал — на зеленой пачке была нарисована Дюймовочка в балетной пачке, танцующая на листе кувшинки с надписью «ВЕЙТ КОРРЕКШЕН УЛЬТРАЛАЙТ». Выкидывая оставшиеся таблетки в мусоропровод, Антон испытал легкое чувство вины — пару дней назад подруга спрашивала его о безопасных средствах для снижения веса, а он, как обычно, посоветовал ей заниматься шейпингом…

«Скорую» Антон вызывать не стал. Вместо этого он приготовил раствор марганцовки и кое-как промыл Ие желудок. Потом растолок в чашке три таблетки активированного угля и, разведя водой, влил черную взвесь ей в рот. Когда щеки девушки слегка порозовели, Протасов осторожно поднял ее невесомое тело на руки и отнес в спальню. Уложил в подушки, укутал теплым одеялом, поцеловал в лоб и уселся в уютное кресло рядом с кроватью, положив себе на колени «Диету для людоеда». Читать, впрочем, он даже не пытался. Сидел, глядя на мерно вздымающееся одеяло и думая о том, что он скажет Ие, когда она проснется, и сам не заметил, как задремал.

— Ты чего здесь сидишь? — Ия тормошила его за колено. Протасов вздрогнул от неожиданности и уронил книжку на пол. — Иди в кровать, замерзнешь же…

— Ия! — Антон лихорадочно старался найти подходящие к ситуации слова, но в голове, как назло, крутилась только ритуальная фраза «тудэй из беттер зен йестердэй». — Ия! Чтобы больше этого… чтобы больше такого не было!!!

— Чего? — Девушка смотрела на Протасова так, словно у него выросла вторая голова. — Почему ты кричишь? Я ничего не понимаю!..

Последние слова она произнесла так жалобно, что Антону захотелось немедленно обнять ее, но он, разумеется, сдержался.

— Ты пыталась покончить с собой, — сказал он жестко. — Выпила полпачки этих дурацких таблеток… Кстати, где ты их достала?

Ия недовольно дернула худеньким плечиком.

— Мне их выписал мой доктор. Но с чего ты взял, что я… как ты выразился? Пыталась покончить?..

— Хочешь сказать, ничего такого не было?

— Разумеется, нет! Я выпила пять таблеток — доктор сказал, что ударная доза обеспечивает особенно эффективный результат… но, похоже, немного не рассчитала… — Девушка наткнулась на грозный взгляд Протасова и немедленно сменила тон: — Ой, Тони, они же совершенно безвредные, эти таблеточки! А мне знаешь как нужно немножко похудеть… У нас сокращение наклевывается, всех девчонок, которые весят больше тридцатника, будут переводить с понижением в муниципалитет… а я, ты же знаешь, тридцать два с половиной… вот и решила по-быстрому…

— Дура ты, — сказал Антон, чувствуя невероятное облегчение. — Дура ненормальная. По-быстрому… нет чтобы мне позвонить — помнишь, как мы с тобой за уик-энд по полтора килограмма потеряли?..

— Помню. — Ия выскользнула из-под одеяла и прижалась к нему всем своим горячим тельцем. — Конечно, помню, Антошка… Но ведь это так давно было… а с тех пор мы все отдаляемся и отдаляемся друг от друга… и вообще, знаешь, мне кажется, что ты меня разлюбил…

Протасов фыркнул и принялся расстегивать рубашку.

— Глупости только не говори, — благодушно проворчал он. — Разлюбили ее… да с чего ты только это взяла?..

— Взяла! Ты же сам сейчас сказал про уик-энд… мы тогда с тобой из постели не вылезали… а сейчас что? Физкульт-пятиминутка перед сном — и все?

— Ах, да перестань ты! — с досадой ответил Антон. — Сама же видишь — времени ну вообще нет…

— Просто тогда ты этого больше хотел, — упрямо поджала губки Ия. — Нет, не спорь. И я… я, наверное, тоже этого хотела сильней, чем сейчас… Тони, тебе не кажется, что мы теряем что-то очень важное?..

Протасов аккуратно повесил брюки на спинку кресла и залез к подруге под одеяло. Обнял ее за худенькие плечи и на минуту почувствовал себя самым сильным человеком в мире.

— Мы совершенствуемся, — успокаивающе сказал он, припомнив сегодняшнюю проповедь супервайзера. — Мы все избавляемся от лишнего груза… Мы становимся легче, и мир вокруг нас становится лучше…

Некоторое время он гладил Ию по голове, прислушиваясь к голосу плоти. Голос, как назло, молчал, и Антон, поняв всю тщетность своих попыток, откинулся на подушки.

— Знаешь, Тони, — прошептала Ия, свернувшаяся калачиком у него под рукой. — Мне так иногда хочется, чтобы у нас был ребенок…

«Глупышка, — подумал Протасов устало. — Только этого нам еще и не хватало…»

— Подожди немножко, малыш, хорошо? Я говорил сегодня с Тедом — через два месяца меня почти наверняка сделают начальником отдела. Вот тогда и подумаем о ребенке.

Плечо девушки окаменело, и Антон немного смягчился.

— Ты пока наведи справки в банках генофонда, — шепнул он в маленькое прозрачное ушко. — Бог с ними, с деньгами, главное — качество. Ребенок — он же надолго…

— Я не хочу через банк! — тихо всхлипнула Ия. — Я хочу своего… чтобы родить самой… как раньше…

Крыша поехала, подумал Протасов испуганно, ну и таблетки ей доктор выписал…

— Малыш, ну успокойся, ну что ты, в самом деле… Кто лее сейчас так делает? Это раньше, когда все были огромные и толстые, как слоны, женщины могли себе такое позволить, не думая об эстетике… представь только, как это некрасиво… как неряшливо… как тяжело…

Ия перестала всхлипывать и повернулась к нему спиной.

— Ты ничего не понимаешь, Тони, — голос ее звучал тихо-тихо. — Совсем ничего…

— Все-таки узнай насчет банков, — сказал Протасов. — И давай спать. Сегодня день был…

Он едва не сказал «тяжелый», но вовремя остановился. На самом деле такого просто не могло быть. Каждый день был легким. Лайт дэй, подумал он, медленно погружаясь в сон. А завтра будет ультралайт дэй. Потому что тудэй из олвэйз беттер, зен йестердэй…

Маленький словарик лайт-инглиш-слэнга

1. Ай дид ит! — Я сделал это!

2. Джоггинг — спортивный бег трусцой.

3. Хани — ласковое обращение; «золотко», «лапа».

4. We Take I.T. Easy — лозунг «Москоу Ультралайт Интеллектуал Текнолоджис» — «Мы не напрягаемся по поводу Интеллектуальных Технологий».

5. Экселлент — великолепно.

6. Анбиливибл — невероятно.

7. Ви шелл оверкам самдей — однажды мы победим.

8. Тудэй из беттер зен йестердэй — сегодня лучше, чем вчера.

9. Индид — на самом деле.

10. Вэйт — подожди.

11. Фак ю, крейзи бастард — пошел ты, сумасшедший ублюдок.

12. Каунтдаун — обратный отсчет.

13. Вейт корректен — коррекция веса.

14. Лайт дэй — легкий день.


АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ
МАРИНА И СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО
ГЕНРИ ЛАЙОН ОЛДИ
СПАСАТЕЛИ

(из цикла «Пентакль»)

Дорогие читатели!

Когда Г.Л.Олди, М. и С.Дяченко и А.Валентинов впервые решились объединить свои усилия, результатом этого соавторства стал роман «Рубеж». Прошло несколько лет, и авторы снова отыскали творческую задачу, которую не грех бы распотрошить сообща. Одной из отправных точек послужил «Миргород» Гоголя — малороссийские истории, провинциальные байки, сложившиеся в Мир-Город, в картину Странного Мира…

Перед вами — три рассказа трех авторов. Ни Олди, ни Дяченко, ни Валентинов не скажут вам по доброй воле, кому именно принадлежит каждый рассказ. Таков принцип построения новой книги — это единый цикл, состоящий из отдельных самостоятельных новелл. Единство места (Украина с ее городами, хуторами и местечками), единство времени (XX век — «волкодав») и наконец единство действия, можно сказать, даже взаимодействия пяти человек, желающих, соответственно, разного и по-разному видящих жизнь, но пишущих одну общую книгу. Как видите, мы вольготно устроились в рамках классической драмы. Подобно тому, как у Луиджи Пиранделло шесть персонажей искали автора, мы вышли на поиски персонажа — однажды переступив порог кофейни, где вместе обсуждали замысел. И разошлись до срока по разным улицам, чтобы в финале встретиться под часами на главной площади. Или в полдень у старой мельницы. Или в полночь возле разрушенной церкви…

Предлагаем ли мы сыграть в игру «угадай автора»? Разумеется. Хотя и не питаем иллюзий — искушенному читателю зоркости не занимать. Насколько цельной получится будущая книга — покажет время. А пока предлагаем вашему вниманию фрагмент будущего цикла.

Искренне ваши, Марина и Сергей Дяченко, Дмитрий Громов и Олег Ладыженский (Г.Л.Олди) и Андрей Валентинов.


Туфли

Зимой Кирилл покупал абонемент в бассейн «Чайка», именовавшийся также банно-прачечным комплексом. Несмотря на оскорбительное название и малый размер, бассейн пользовался оглушительной популярностью среди окрестных школьников и пенсионеров. Дабы не плескаться, как в корыте, в толпе детей и стариков, Кирилл выбирал всегда самое позднее время — с половины одиннадцатого до половины двенадцатого ночи.

В это время в бассейне, кроме Кирилла, было еще человек пять-шесть. Все они молча плавали от бортика к бортику — сосредоточенно и далее торжественно. Один был научный сотрудник, уверявший, что особо ценные мысли приходят к нему именно в эти часы ритуального плавания взад-вперед. Другой был журналист, очень заботящийся о своем здоровье. Прочие трое-четверо все время менялись.

В бассейне были высокие окна под самым потолком. В ясные дни плывущий Кирилл мог видеть над собой звезды, а иногда и луну в морозной дымке; тогда жизнь казалась ему пронзительной, емкой и полной смысла.

Сезон в «Чайке» заканчивался рано — в апреле. В последнюю пятницу накануне Пасхи Кирилл явился поплавать в последний раз.

Он добросовестно проплыл триста метров. Полежал на спине, глядя в требующий ремонта потолок; прыгнул с трехметровой вышки. С сожалением выбрался из воды (земное притяжение заново навалилось на плечи) и побрел в душ, а потом в раздевалку, где к тому времени почти никого не было.

Оделся и ушел, попрощавшись до осени, научный сотрудник. Потом ушел журналист; Кирилл остался один, и недовольная тетушка-гардеробщица заглянула в раздевалку не раз и не два, пока он кое-как высушил слабосильным феном свои слишком длинные, по мнению многих, волосы. В кармашке сумки имелось два номерка — на куртку и на кроссовки (в «Чайке» было твердое правило: сдавать обувь на хранение перед входом в раздевалку). Сонная и злая гардеробщица поставила перед ним на стойку пару черных туфель — очень дорогих и модных, как показалось Кириллу.

— Это не мои, — сказал он, — у меня кроссовки.

Гардеробщица поджала губы:

— Номерок-то ваш? Шестьдесят три? Там они и стояли!

— Но это не мои. — Кирилл улыбнулся, пытаясь задобрить строгую тетку. — Посмотрите, пожалуйста, там должны быть кроссовки, синие с белым…

— Смотрите сами, — гардеробщица распахнула перед Кириллом деревянную дверцу.

Он вошел и сразу понял, что кроссовок нет. Ячейки с номерками были все до одной пусты; кое-где в них остался песок от грязной обуви, а в одном месте — троллейбусный талончик, скомканный и серый, прилипший, видимо, к подошве, а потом в тепле отклеившийся. Но кроссовок не было; были щегольские черные туфли, и были резиновые шлепанцы на ногах у Кирилла. Все.

Хрипло распевал приемник на кособокой тумбочке. «Над тобою солнце светит, Родина моя-а…»

— Что же мне делать? — спросил Кирилл.

— Не задерживать, — посоветовала гардеробщица. — Бассейн закрыт.

— Но это не мои! А мои пропали!

Гардеробщица ткнула пальцем в написанное от руки объявление: «За сохранность сданных в гардероб вещей администрация ответственности не несет». Но, оценив жалкий вид Кирилла, смягчилась:

— А может, вы сами забыли, в чем пришли? И кроссовки ваши дома?

— Это даже не мой размер, — безнадежно отозвался Кирилл.

— А ну примерьте…

Кирилл взял со стойки правую туфлю (на вид она была сорок пятый примерно, а Кирилл носил сорок третий). Надел, дабы продемонстрировать гардеробщице всю вздорность ее предположения, притопнул ногой — и вдруг понял, что размер подходящий. Более того — обувь сидит, как влитая.

— Это не мои! — он тут же стянул чужую туфлю, будто чего-то испугавшись. — У меня были крос-сов-ки! Я за ними полтора часа в Москве в очереди стоял…

— Эти тоже ничего себе, — сказала гардеробщица. Она внимательно разглядывала оставшуюся на стойке левую туфлю — сгибала и разгибала подошву, щупала кожу, пыталась прочесть «лейбл». — А знаете что? Пишите заявление, что у вас кроссовки пропали. А эти я заберу сэбе. Может, кто-то вспомнит да придет за ними?

— Э, нет, — Кирилл, спохватившись, снова натянул правую туфлю и завязал шнурок. — В чем я домой пойду?

Он замолчал, и стало тихо. Во всем здании «банно-пра-чечного комплекса» в этот час было пустынно и мрачно; гардеробщица смотрела на него, не выпуская из рук левой «спорной» туфли.

— Заявление на ноги не наденешь, — сказал Кирилл тоном ниже. — Если кто-то за ними придет — я оставлю свой телефон… То есть телефон соседей, они позовут.

Гардеробщица молчала.

— И пусть он отдаст мои кроссовки, — сказал Кирилл. — Что за безобразие! В шлепанцах мне домой идти, что ли? И на работу — в шлепанцах?!

Насчет работы он слукавил — работа у Кирилла была такая, что в кроссовках на нее не пускали.

Гардеробщица наконец выпустила из рук левую туфлю. С легкой брезгливостью отодвинула ее к краю стойки:

— Который час?! У меня рабочий день давно закончен! Давайте не задерживайте…

Кирилл обулся (туфли сидели как родные). Нашел в сумке ручку, вырвал листок из блокнота. Написал., привычно попадая цифрами в клеточки, телефон соседей. Приписал внизу: «Позвать Кирилла Стержева из пятьдесят седьмой».

— До свидания, — сказал гардеробщице.

Та не ответила. Возилась зачем-то под стойкой.

* * *

Утром, пока Кирилл заливал в себя горячий чай, мама долго рассматривала его неожиданное приобретение.

— Кроссовок жалко, — сказала наконец. — Но эти вообще-то подороже. Импортные, сразу видать… Может, ты их в школу наденешь?

— Не буду я их носить, — отмахнулся Кирилл, доедая пшенную кашу с маслом. — Тот растяпа, что ушел в моих кроссовках, вернется и отдаст. А я тогда отдам ему.

Мама с сомнением покачала головой:

— Странно как-то… Пьяный он был, что ли?

— Не знаю. — Кирилл уже был в прихожей, натягивал свои рабочие, с черными круглыми носками, грубоватые башмаки. — Если позвонит — отдашь ему, ладно?

— В обмен на кроссовки, — твердо сказала мама.

— Ага… Ну, я побежал?

На остановке было полно народу, но троллейбусы в этот час шли один за другим. Кирилл протиснулся в салон и проехал три остановки, покачиваясь на поручне, как обезьяна на лиане. Выбираться обратно было трудно, Кириллу оттоптали все ноги, и, если бы не мощные круглоносые башмаки, он хромал бы весь день, наверное.

— …Здравствуйте, Кирилл Владимирович!

— А макулатуру сейчас сдавать?

— А субботник на втором уроке или на третьем?

— А Петренко плюется!

— Тихо! Тихо!..

Он поставил сумку на скрипучий стул. Оглядел всю эту ораву красногалстучных, шумных, ни хрена не способных к математике; обвел их взглядом, и они замолчали. Молоденькая физичка Лариска, второй год работающая в школе, страшно завидовала этой его способности. Сама-то надрывалась до хрипоты, грохотала по столу тяжелыми предметами, бывало, и за уши хватала… Ничего не получалось, дети у нее на уроках орали, будто в зверинце.

— Здравствуйте, пятый «А». Кто принес макулатуру, поднимите руки. Мало, мало… Девочки, красные косынки есть у всех? У кого нет? Плохо, плохо… На первый урок вы идете на ботанику. На второй — собираетесь здесь, и я скажу, кто что будет делать…

Впереди был безумный день, тем более безумный, что Пасха в этом году совпала с Днем рождения Ильича, и видит бог — ни переругиваясь с завучем, ни добывая своим школьницам дополнительные красные косынки, ни руководя побелкой деревьев на школьном дворе, Кирилл не вспоминал ни о пропавших кроссовках, ни об импортных туфлях, доставшихся ему волей странного, довольно-таки дурацкого случая.

* * *

Через несколько дней (была, кажется, среда), в дверь позвонили, и соседка Марья Павловна позвала Кирилла к телефону.

— Добрый вечер, — сказал незнакомый голос. — Это Кирилл Стержев?

— Да, — отозвался Кирилл, почему-то предчувствуя недоброе.

— Я по поводу туфель… Простите, это моя вина. В бассейне вам выдали мои туфли. Черные, производство Великобритании. Вы слышите?

— Да… конечно. А кроссовки?

— Какие кроссовки?

— Ну, у вас должны быть… По ошибке… Мои кроссовки, которые пропали… в обмен…

— Да, — отозвался голос после паузы. — Кроссовок ваших у меня нет, но я готов взамен дать вам деньги. Скажем, сто рублей. Этого достаточно?

Кирилл молчал. В месяц ему платили сто тридцать.

— Я заеду к вам, если вы не против, — продолжал голос. — Назовите адрес.

Кирилл молчал.

— Алло, алло! Вы меня слышите?

— Да, — сказал Кирилл. — Хорошо.

И назвал адрес.

* * *

Туфли стояли на полочке под зеркалом. Мама начистила их бархаткой, и они выглядели во всех отношениях блестяще.

В половине девятого в дверь снова позвонили. Пришедший был человек лет сорока, высокий, светловолосый, с улыбчивым ртом и неподвижными голубыми глазами.

Кирилл пригласил его в переднюю. Человек вошел и остановился, с неделикатным любопытством разглядывая убранство самой обыкновенной «учительской» прихожей.

— Неловко получилось. — Кирилл потер ладони. — Но, поверьте, у меня пропали кроссовки, а идти домой в шлепанцах я же не мог…

— Ну разумеется, — обладатель неподвижных глаз улыбнулся, показывая блестящие зубы. — Вот, однако, деньги… Где же мои туфли?

— Мне неловко брать с вас деньги, — сказал мужественно Кирилл. — В конце концов это ваши туфли. Это просто ошибка. Я не могу пользоваться вашим, э-э…

— Где же, однако, туфли? — мягко повторил визитер.

Кирилл обернулся к полочке под зеркалом. Полочка была пуста.

— Мама… Ты взяла туфли?

Мама выглянула из кухни. Настороженно поздоровалась с визитером, обернулась к Кириллу:

— Какие туфли? Те? Нет, я их поставила вот здесь… — Она посмотрела на полочку и в свою очередь разинула от удивления рот: — Своими руками поставила вот здесь! Четверть часа назад!

Кирилл долго рылся в шкафчике для обуви. Вытряхнул оттуда все; туфель не было. Сгорая от стыда, Кирилл обшарил прихожую, оглядел комнату, заглянул во все шкафы…

— Мама! Ну где же…

— Я не брала, — отозвалась мать твердо, и по ее голосу Кирилл понял, что шутки кончились. Мама, проработавшая в школе тридцать лет, слишком серьезно относилась к таким понятиям, как «вранье» и «правда».

— Я, — Кирилл прятал глаза, обращаясь к визитеру, — я ума не приложу, куда они делись… Они были вот здесь, мы приготовили их к вашему приходу…

— Не волнуйтесь, — сказал визитер неожиданно мягко. — Не стоит так расстраиваться… Они найдутся. А когда они найдутся, позвоните, пожалуйста, — он вытащил из внутреннего кармана прямоугольник визитной карточки, — вот по этому телефону… Хорошо?

— Обязательно, — пообещал красный, как свекла, Кирилл. — Непременно… Обещаю!

* * *

Ночью Кирилл проснулся от грохота. Подскочил на скомканной постели; рывком включил лампу-бра над головой. Дверца платяного шкафа была приоткрыта, оттуда наполовину вывалилась старая обувная коробка от маминых сапог. Крышка коробки валялась посреди комнаты, и рядом лежала на боку знакомая черная туфля производства Великобритании.

— Ч-черт, — пробормотал Кирилл.

Вторая туфля обнаружилась в коробке — вместе с ворохом каких-то стелек, полиэтиленовых кульков и оберточных бумажек.

Мама выглянула из своей комнаты — производимый Кириллом шорох разбудил и ее тоже.

— Кирюша! В чем дело?

— Ну, мама… — проныл Кирилл трагически-укоризненно, указывая взглядом на туфли.

В следующую секунду, глядя на ее лицо, он вынужден был отбросить всякое подозрение.

Мама не прятала туфли в шкаф.

* * *

— Ну может быть, — сказал Кирилл, сдаваясь.

— Да-да, — мама закивала. — Иногда так бывает — сам засунешь куда-нибудь и совершенно не помнишь куда. Ты их автоматически спрятал в шкаф.

— Или ты.

— Или я, — согласилась мама просто затем, чтобы не начинать все сначала. — Слава богу, у этого… странного человека есть телефон. Ты позвонишь ему и скажешь, что туфли нашлись.

Туфли стояли посреди комнаты ровно и строго, будто в почетном карауле. Черные блестящие шнурки тянулись к Кириллу, как умоляющие руки игрушечных негритят.

— У меня сегодня уроки, — напомнила мама.

— У меня тоже, — вздохнул Кирилл. — Вот черт, не выспался из-за этой ерунды…

Пока мама умывалась, Кирилл приготовил два бутерброда с вареной колбасой. Снял с веревки два выстиранных и высушенных полиэтиленовых кулька, положил в каждый по бутерброду и по яблоку. Отправился в комнату — в поисках своего портфеля; едва переступив порог, споткнулся о черные туфли и чуть не выронил сверток с бутербродом.

Туфли отлетели к стене — правая, а за ней и левая. Кирилл чертыхнулся, открыл портфель, сунул сверток в пространство между книгами, щелкнул замочком — и тогда только сообразил.

Все эти несколько минут мама не выходила из ванной. Туфли, как он помнил, стояли посреди комнаты — как в почетном карауле…

— Эй!

Он зачем-то заглянул в мамину комнату (кровать аккуратно убрана, зато на письменном столе — беспорядок, стопки тетрадей и три стакана из-под чая и кофе). Потом, поколебавшись, заглянул в шкаф; там не было ничего, кроме пары маминых платьев да рыжего Кириллова пальто, короткого по ушедшей моде. Он выглянул в окно — пятый этаж, голуби на карнизе, поток хмурых утренних прохожих на тротуаре…

Он резко обернулся. Туфли снова стояли под дверью — там, где он споткнулся о них полминуты назад.

— Тю-у, — сказал Кирилл. Универсальное междометие Тани Яковенко из пятого «Б» прилипло к нему еще в прошлой четверти. Толстенькая Таня искренне поражалась свойствам дробей и, глядя на доску, не могла сдержать своих чувств.

— Полвосьмого, — мама вошла в комнату с чашкой кофе в руке. — Что ты… — ив свою очередь запнулась о неожиданное препятствие, расплескала кофе на старый выщербленный паркет. — Да кто же ставит туфли вот так под ногами?!

— Они сами, — сказал Кирилл, давясь от нервного смеха, — бегают.

— Я заметила, — проворчала мама желчно. — Я опаздываю, ты опаздываешь… Туфли то прячутся, то выпрыгивают ночью из шкафа, то бегают под ногами… Если этот чудак их не заберет, они в конце концов прыгнут в мусорный бак — с моей помощью… Все, я пошла.

За мамой захлопнулась дверь.

Кирилл осторожно закрыл окно, оставил только форточку. Вздохнул. Подошел к туфлям — они теперь снова стояли посреди комнаты, но не уверенно и строго, как прежде, а как-то жалобно, привалившись одна к другой, будто в поисках защиты и поддержки.

— Кроссовок жалко, — сказал Кирилл сквозь зубы.

Правая туфля вдруг опрокинулась подошвой вверх. Кирилл отскочил как ужаленный.

* * *

— Закрыто, — сказал сапожник.

— У вас написано, что вы до пяти…

— А сегодня санитарный день. Закрыто, — и окошко с нарисованным на нем красным сапогом захлопнулось.

Кирилл вполголоса чертыхнулся. Если бы не воспитательный час — а по четвергам у них обязательно воспитательный час… Если бы не завучиха с ее идиотскими придирками (стрижки в его классе, видите ли, не соответствуют стандартам! Волосы касаются воротников, а виной всему классный руководитель, у которого патлы висят, как у Бабы Яги!)… Если бы не вся эта ерунда — с набойками давно было бы покончено, Кирилл позвонил бы странному растяпе с голубыми глазами, отдал бы ему туфли и вздохнул бы спокойно…

Странно. Когда Кирилл обувался в бассейне, набойки черных туфель были целы. А теперь они стерты так основательно, будто туфли без хозяина прошагали много километров. Не может же он, Кирилл, возвращать туфли хозяину в таком виде…

Раздумывая, он дошел до следующего сапожного ларька — на углу. Синее окошко было, по счастью, открыто; Кирилл приободрился.

— Вот…

Сапожник, не выпуская изо рта сигареты, взял туфли у Кирилла из рук. Наметанным глазом глянул на набойки; осмотрел туфли, отогнул стельку, присмотрелся…

Снова поставил на стойку перед Кириллом.

— Не возьмусь.

— То есть как?

Сапожник вынул сигарету изо рта. Раздавил, недокуренную, в круглой жестянке из-под гвоздей; Кириллу показалось, что рука у него дрожит.

— Не возьмусь, — повторил сапожник. — Они импортные… Дорогие… Испортить можно…

— Да это же набойки! Всего только!

— Ты глухой? — тихо поинтересовался сапожник. — Не возьму я твои туфли! И вообще проваливай…

Кирилл взглядом сказал наглецу все, что он нем думал. Взял туфли с прилавка и снова упаковал в холщовую сумку с ручками — на одной стороне сумки была когда-то нарисована Алла Пугачева, а на другой Михаил Боярский, но с тех пор в сумке переносили столько овощей и молока, консервов и хлеба, что лица их сделались почти неотличимы друг от друга.

…А может, наплевать и отдать туфли хозяину, как есть? И пусть думает о Кирилле, что хочет?

С самого сегодняшнего утра… Да где там — со вчерашнего вечера, когда за туфлями пришел хозяин, а их не оказалось на полочке… Короче, вот уже почти сутки Кирилла мучила тревога. Он проклинал бассейн, тот вечер, когда не отдал туфли гардеробщице, а отправился в них домой… Лучше вернулся бы в резиновых шлепанцах. Не умер бы. И черт с ними, с кроссовками…

— Не чертыхайтесь, — резко сказали у него над ухом.

Он поднял голову. Пожилая женщина, сухая и строгая, уже не смотрела на него — шла по своим делам, покачивая мужским портфелем. Кирилл готов был поклясться, что вслух ничего не говорил. Значит, все-таки вырвалось… Плохо. Надо владеть собой. Не ребенок.

Он посмотрел на часы — большие, круглые, еще отцовские. Было без пяти четыре; по идее, до закрытия еще как минимум час, а сапожных мастерских в городе много…

Следующий сапожник, которого он посетил, располагался со своими инструментами в сыром подвале по соседству с детской комнатой милиции. Мастер чинил полусапожки на каблучках таких тонких, что ими, пожалуй, можно было ковырять в зубах; во всяком случае, так подумалось мрачному усталому Кириллу. В углу мастерской сидела на клеенчатой банкетке манерная блондинка в чулках — ждала окончания работы.

Кирилл уселся на свободный край банкетки. Им владела угрюмая решимость охотника — затравить зверя во что бы то ни стало, пусть и придется сидеть у норы до утра.

Сапожник был молод — немногим старше самого Кирилла; руки его двигались, как притертые друг к другу части сложного механизма. В углу мастерской бормотало радио, невнятно отчитывалось о прошлом пленуме; Кирилл поднялся: во-первых, потому, что наблюдать за работой сапожника лучше всего было стоя, и, во-вторых, потому, что пахнущая духами блондинка раздражала его.

— Покажите, — тихо попросил сапожник, не отрываясь от работы.

Кирилл сперва не понял, а потом спохватился и выгрузил на низкий прилавок черные туфли с шелковыми шнурками.

Сапожник бросил на них косой взгляд; огонек настольной лампы блеснул на металлической набойке острого женского каблучка.

— Я напишу вам адрес, — сказал сапожник все тем же тихим бесцветным голосом. — Вы пойдете по адресу… и там вам все скажут.

Кирилл молчал.

Сапожник в последний раз оглядел набойку. Кивнул блондинке:

— Готово…

И, пока та оценивающе разглядывала полусапожки, вытащил обрывок бумаги из нагрудного кармана потертой клетчатой рубашки. Похлопал руками по рабочему столу в поисках ручки; нашел огрызок карандаша. Написал несколько слов, протянул бумагу Кириллу:

— Удачи…

Кирилл вышел, так ни слова и не сказав. Даже «спасибо».

* * *

По адресу, нацарапанному на листке бумаги под типографской шапкой «Счет-фактура», располагался, к большому Кириллову облегчению, Дом быта. Не приемная экстрасенса, не психиатрическая клиника — обыкновенный Дом быта с ателье, ремонтными мастерскими, прачечной и химчисткой — и, конечно, с сапожником, пожилым дядькой в рабочем комбинезоне, в толстых квадратных очках.

В мастерской никого не было. Время шло к закрытию; Кирилл, понатаскавшийся по городу в час пик, выложил туфли на стойку и тяжело опустился на стул.

— Хочешь чаю? — спросил сапожник.

Это было так неожиданно, что Кирилл кивнул.

Сапожник вытащил кипятильник, две зеленые кружки, жестянку из-под импортного кофе и пачку сахара-рафинада (кусок такого сахара не растворится в кипятке, если его не долбить упорно и не размешивать минут пятнадцать). Налил воды из графина, поставил чай кипятиться; снова глянул на Кирилла.

— Ты их надевал.

Вопрос был не вопрос, а как бы утверждение.

— Да, — сказал Кирилл. — Я шел в них из бассейна…

И рассказал, сам не зная зачем, свою историю.

Вода в кружке закипела; не выключая кипятильник из розетки, сапожник ловко перебросил его в другую кружку.

— Значит, он знает, где они.

— Да, — сказал Кирилл.

Сапожник сжал губы. Уголки его рта опустились вниз, отчего Кириллов собеседник сделался похож на угрюмого сома.

— Плохо.

О боже, подумал Кирилл. И здесь сумасшедшие; проклятые туфли, они самого меня сведут с ума… Встать немедленно и уйти…

И остался сидеть.

* * *

— Да ты вообще знаешь, что это такое — обувь?

Напротив Дома быта был гастроном с двумя буфетными стойками в углу. Там варили кофе и разливали водку; Кирилл поделился с сапожником половинкой несъеденного бутерброда.

— Не обязательно смотреть в лицо, ты посмотри, как человек идет… Как ставит ногу… Как у него стесывается каблук… Вот ты проносишь туфли, скажем, год — ив них сидит твоя душа. Запах, ритм… Ты идешь или они тебя водят? Почему Петр Первый сам себе сапоги сшил? Знал…

Кирилл переминался с ноги на ногу. Водки он не любил, а кофе в этом гастрономе отдавал желудями.

— Присмотрись к обуви… К любой… Особенно к той, что проработала хоть бы сезон… Она живая. А некоторые…

Сапожник хотел еще что-то сказать — и вдруг в ужасе уставился Кириллу за плечо; Кирилл поперхнулся кофе:

— Что?!

У прилавка стояла очередь, человека четыре. Высокий светловолосый мужчина в костюме и галстуке мелкого партработника покупал красное вино.

— Показалось, — глухо пробормотал сапожник. — Слушай, парень… Тебе эти туфли достались… правильно, наверное. Есть в тебе что-то… такое. Вот только он…

Сапожник замолчал. Откусил от Кириллова бутерброда, вытер губы указательным пальцем, с болезненным видом уставился Кириллу в глаза.

— Не отдавай их ему. Молчи, слушай… Покупать будет — не отдавай. Грозить будет — не отдавай… Они сами к тебе пришли, сами и уйдут, но ни продавать, ни дарить, ни отдавать их — никому! — нельзя. А ему — тем паче… они от него бегут, к тебе прыгнули, считай, от отчаяния…

— Как же…

— Как хочешь. Они счастье приносят. А если ты их отдашь — счастья тебе не видать вовек. Сгниешь в тоске, сопьешься.

— Может быть, вы…

— Эх, парень… Если бы ты их не надевал — я бы взял их у тебя… А так — нельзя. Они твои. Надень и носи.

* * *

— Кирюшка, да ты что, пил?!

— Я набойки ставил… На туфли…

— Да что за проклятие с этими проклятыми туфлями… Кирилл отчего-то вздрогнул.

— Мам, ты таких слов… не говори… Мало ли…

Он прошлепал в носках в комнату, к телевизору; сегодня «Что? Где? Когда?», несмотря на все странности и тревоги этого дня, он никак не мог пропустить, ведь сегодня…

Звонок в дверь.

— Не открывай! — крикнул маме. Поздно. Мама даже вопрос «Кто там?» считала невежливым.

— Добрый вечер, — послышался в прихожей знакомый прохладный голос. — Ничего, что я без предупреждения? Дело в том, что ваших соседей нет дома…

А туфли под зеркалом, подумал Кирилл тоскливо. Как я их бросил в сумке, так и лежат…

— Ну как мои туфли, нашлись? — осведомился визитер.

— Извините, — слышно было по голосу, что мама очень смущена. — Так получилось, что…

— Так получилось, что мы их не нашли, — сказал Кирилл, входя в прихожую.

Мама, кажется, на минуту потеряла дар речи. Кирилл мельком глянул на холщовую сумку, привалившуюся к обувному шкафчику; ткань явственно подрагивала, и оттого казалось, что Михаил Боярский на портрете шевелит усами.

Кирилл поднял голову — и встретился взглядом с голубоглазым.

— Мы не нашли их, — тихо повторил Кирилл. — Мне очень жаль. Вы можете пойти в бассейн и написать жалобу на гардеробщицу. Правда, она все равно не несет никакой ответственности…

— Простите, — мягко сказал визитер. — Как я понял, вы не намерены отдавать мне мою вещь? Мои туфли?

— А вдруг это не ваши туфли, — сказал Кирилл, поражаясь собственной наглости. — А вдруг вы просто узнали от гардеробщицы, что у меня пропали кроссовки… то есть… короче говоря, я прошу вас больше к нам не приходить.

Мама тяжело дышала за его плечом. Смотреть на нее сейчас Кирилл не осмеливался.

— Кирилл Владимирович, — визитер улыбнулся краешками губ, глаза его оставались холодными. — Вы напрасно верите всяким… людям, которых видите, между прочим, впервые. Которые пьют плохую водку и в алкогольном бреду рассказывают странные сказки… А вы ведь математик. Вам в сказки верить не пристало.

— Откуда вы знаете? — выдавил Кирилл. — Вам-то что за дело?

Визитер улыбнулся шире. Сунул руку во внутренний карман пиджака:

— Вот вам двести пятьдесят рублей, Кирилл Владимирович. За пару поношенных туфель — более чем достаточно.

— У меня нет ваших туфель, — шепотом сказал Кирилл.

— Триста? Четыреста пятьдесят?

И тогда взорвалась мама. Мама, тридцать лет проработавшая в советской школе, имела твердые представления о том, что дозволено, а что — нет.

— Молодой человек! — сказала мама немного резким, металлическим голосом, который прорезался у нее всякий раз, когда надо было выстроить в узеньком коридоре четыре класса по тридцать пять человек. — Что это за торги, я не понимаю? У нас нет товара, чтобы с вами торговать! Мой сын ничего у вас не брал. Если, в самом деле, в гардеробе случилось недоразумение — обращайтесь в гардероб! Пусть Кириллу звонит администратор бассейна! И, кстати, пусть вернут его пропавшие кроссовки!

Показалось Кириллу или нет, но в неподвижных глазах незнакомца что-то изменилось. Чуть-чуть.

— Хорошо, — сказал он по-прежнему мягко, глядя на Кирилла. — Я буду ждать вашего звонка…

И, не прощаясь, вышел.

* * *

Кириллу снилась статья в вечерней газете о зверском убийстве пожилого сапожника.

Кириллу снилось — он приходит домой и, повернув за угол, на месте окна кухни видит выгоревшую черную дыру. Сажа вверх по стене… Дымящиеся развалины на месте балкона…

Кириллу снилось: он приходит домой, а у подъезда стоит белая машина «Скорой» — микроавтобус, кардиология…

Кириллу снилось: толпа на улице, на переходе кого-то сбили… Он подбегает, заглядывает через чье-то плечо… И видит сначала знакомую сумку — в луже молока…

Кирилл не мог спать. До утра сидел, проверял тетради.

* * *

— Какие у вас туфли, Кирюша, — сказала завучиха, едва поздоровавшись. — Импортные?

— Да, — сказал Кирилл.

И неловко замолчал.

— Все-таки как обувь красит человека, — подала реплику молоденькая физичка Лариска, скромно забившаяся в угол учительской.

— Человека красит не обувь, — завучиха привычно-назидательно вскинула палец. — Человека красят знания… Вы слышите, Лариса Евгеньевна? Знания!

И, не опуская пальца, выплыла из учительской прочь.

Лариска осмелела:

— Где ты достал, Кирюша, такую прелесть?

— Сами пришли, — сказал Кирилл.

Лариска подобострастно захихикала.

* * *

Семиклассник Шевченко отвечал у доски, путаясь в иксах и игреках. Кирилл не отрываясь смотрел на его кеды (вообще-то в кедах приходить на любой урок, кроме физкультуры, строжайше запрещалось, но данные кеды не были Кирилловой заботой — пусть болит голова у Лариски, ведь это ее седьмой «Б» класс).

Кирилл смотрел на босоножки отличницы Козонос, которая была вызвана на помощь Шевченко.

Потом, на перемене, Кирилл смотрел на тупоносые, бульдожьего вида туфли географички Егоровой, на хлипкие неустойчивые лодочки молоденькой глупой Лариски, на завучихины полуботинки: высоченные толстые каблуки — как античные колонны…

Шагая к троллейбусной остановке, Кирилл не поднимал головы — разглядывал ноги прохожих. Поначалу ему казалось, что он в самом деле понимает, что туфли, как собаки, перенимают характер своих хозяев и демонстрируют его в преувеличенном, гротескном виде; потом он запутался. Туфли говорили кое-что о возрасте, роде занятий, степени достатка и аккуратности владельца — но ничего больше Кирилл не мог узнать по каблукам и пряжкам, сбитым набойкам и развязавшимся шнуркам. Кириллу надоело; он устал и присел на скамейку.

— Кирилл Владимирович?..

О господи!

Он сидел на лавочке в незнакомом дворе, перед ним в песочнице возились малыши, а рядом сидела, удивленно на него глядя, девушка лет восемнадцати, тощая до прозрачности, с темными тенями вокруг карих глаз.

Он узнал ее. Она выпустилась в позапрошлом году — Ира Толочко, алгебра — «четыре», геометрия — «пять».

— Привет, — сказал Кирилл, обрывая неловкость. — Что ты здесь делаешь?

Она неуверенно улыбнулась, кивнула на годовалого малыша, толкающего по дорожке летнюю коляску:

— Выгуливаю…

— Твой?

— Мой.

— А я не знал, что ты замужем, — брякнул Кирилл и тут же прикусил язык.

— А я и не замужем, — сказала Ира просто.

— А-а, — сказал Кирилл и проклял свой глупый язык. — А я… из школы иду. Домой.

— Вы переехали? — зачем-то спросила Ира.

— Нет.

Ира странно на него посмотрела. Ничего не сказала.

Кирилл огляделся. Улица, видневшаяся за неровным строем отдаленных кустов, казалась совершенно незнакомой.

— Какие у вас красивые туфли, — сказала Ира.

— А?

Ира была почему-то красной. Даже темные круги под глазами слились с румянцем. Потупилась. Отвела взгляд.

Кирилл смотрел на ее туфли. На ее простые, без каблуков, открытые туфли с ремешком вокруг щиколотки, с носком, устремленным вперед, как нос взлетающего самолета. На пластмассовой подошве туфель был узор, и он был многократно оттиснут вокруг скамейки на песке. Будто печать, подумал Кирилл.

— А какая же это улица? — спросил он, наконец отрывая взгляд от Ириных туфель и их отпечатков.

Идущий малыш оттолкнул коляску, шагнул, шлепнулся — и басовито заревел.

* * *

В десять часов он проводил Иру на троллейбус. Посадил в тусклый полупустой салон, помахал рукой.

И она помахала в ответ.

Троллейбус ушел, оставив Кирилла на пустой остановке — внутренне пустого и легкого, как надутый гелием шарик.

Еще вчера ничего не было. Еще сегодня утром ничего не было! Была всякая ерунда — туфли, набойки… Сапожники…

— Кирилл Владимирович?

Что-то подпрыгнуло в животе, судорожно дернулось. Нет, ерунда. Еще горят окна. Еще идут прохожие. И он, Кирилл, не хлюпик и не трус.

Голубоглазый стоял перед ним, загораживая дорогу. Кирилл быстро огляделся. Толпы дружков, которую хозяин туфель мог бы с собой привести, поблизости не наблюдалось.

— Поздравляю вас, Кирилл Владимирович… Ваши новые туфли очень быстро отплатили вам добром за добро.

Кирилл молчал.

— Ну да, как же… Вы героически вступились за них — не зная, чем рискуете… То есть на самом деле вы не рискуете ничем. Я не стану преследовать вас, не стану угрожать вашим близким… Вы ведь этого боялись?

Кирилл молчал.

— Я не стану поджигать вашу квартиру, не стану охотиться за дураком-сапожником, который дал вам дурацкий совет… Когда вы отказывали мне, вы ничего этого не знали, принимали решение на свой страх и риск… Много лет назад один человек попросил меня достать для него туфли. Я достал. Но не смог удержать. Тот человек до сих пор ждет…

Кирилл молчал.

— Понимаю, — голубоглазый кивнул. — Что же… Время у меня есть. А у вас есть мой телефон.

Шагнул в темноту — и растаял. Будто не было его.

* * *

Мама все еще сидела на кухне, перед тремя немытыми чашками из-под чая.

— Ну надо же, — сказала, обращаясь не то к Кириллу, а не то к самой себе, — а ты ничего не замечал?

— Нет. — Он сел на свое место, отрезал себе кусочек торта «Песочный», оправдывавшего свое название и цветом, и вкусом. — Не замечал. То есть теперь я что-то припоминаю…

— Как тебя занесло в тот двор? — тихо спросила мама. — Ты знал?

— Нет.

— Значит, знал, — мама вздохнула. — Сердце иногда знает такое, о чем разум не подозревает…

Кирилл постарался не морщиться. Мама любила устраивать своим восьмиклассникам «Вечера поэзии».

— А об отце ребенка она что-то говорила? — снова начала мама.

— Нет.

— Глупые девчонки… Вот дурочки… Как же она это себе представляет — и работать, и учиться на вечернем? И ребенок в яслях?

— «Москва слезам не верит», — мрачно пошутил Кирилл.

— Она хорошая девочка, — продолжала мама, не слушая его. — Но ведь ребенок… Сынок, ты от меня точно ничего не скрываешь?

— Ма, да ты что? Стало тихо.

Ира Толочко, алгебра — «четыре», геометрия — «пять»… Они никогда не общались вне школы, а после выпускного — и вовсе не виделись… Кирилл — не очень распространенное имя. И не очень редкое. Но записать в свидетельстве о рождении сына «Кирилл Кириллович»?!

Удивительное дело, но за всеми этими волнениями он и думать забыл о голубоглазом незнакомце. Отвязался — и слава богу.

* * *

В воскресенье утром Кирилл не нашел черных туфель в обувном шкафчике.

Вытряхнул все. Долго рассматривал — вот стоптанные полукеды, вот зимние ботинки, вот мамины босоножки, вот выходные туфли на каблуке, мама надевает их только на выпускной вечер… Все — привычные, смирные, старые друзья, хранящие память ноги, призрак ноги, очертания подобранных пальцев…

А черных туфель нет.

Вздохнуть с облегчением? Позвонить голубоглазому — ушли, дескать, ваши туфельки, в другом месте ищите?

Ира ждет его к десяти… Но не в кедах же топать. Придется надевать верные, с круглыми носами, рабочие башмаки…

Кирилл потянулся за кепкой — и на полочке для головных уборов вдруг нащупал мягкий кожаный задник. Неосторожное движение — и вторая туфля свалилась прямо на голову, больно двинула по макушке.

Ну не поверить же, что это мама, учительница с тридцатилетним стажем, так оригинально шутит?

* * *

— Эй, смотри, куда идешь!

Кирилл дернулся и поднял глаза.

Он возвращался от Иры. Малыш устал, капризничал, никак не желал засыпать; наконец Ира попросила прощения, пообещала завтра подойти к школе, и они расстались.

И угораздило же по дороге снова засмотреться на обувь! Сперва — на кирзовые сапоги молоденького солдатика, потом на слоновые, на огромной платформе, сапоги-чулки какой-то модницы, потом на войлочные полусапожки старушки с продуктовой сеткой… Вслед за старушкой он влез в троллейбус, не посмотрев на номер…

И вот — чуть не столкнулся с грузчиком на задах большого гастронома. Что за магазин? Что за улица? Опять?!

Он обогнул пятиэтажную хрущевку: так и есть. Чужой район — новостройки, молодые деревца, канал с горбатым мостиком; красиво. На мосту стояла женщина в ярко-бирюзовом блестящем плаще. Глаза у нее оказались такими же бирюзовыми и блестящими. Она смотрела на Кирилла, чуть улыбаясь краешками мягких, чуть напомаженных губ.

Она была его ровесницей. Может быть, на несколько лет старше; в руке у нее была книга на английском, и палец с коротко остриженным ногтем служил закладкой. Имя автора — «J.R.R.Tolkien» — ничего не сказало Кириллу.

Над женщиной висело облако духов. Подобного запаха Кирилл никогда не слышал; ни у мамы, ни у завучихи, ни у одной из знакомых ему женщин такого запаха не было и быть не могло… Ветер относил аромат прочь от моста, но облако возрождалось вновь.

— Добрый день, — сказал Кирилл.

— Вы кто? — спросила она, и улыбка ее куда-то пропала. — Как-то вы появились… подозрительно кстати. Вы кто?

* * *

После шестого урока Ира ждала его на школьном дворе. Темные тени вокруг ее глаз сгладились; среди толпы школьников она казалась такой же ученицей, только без формы, сияющей, счастливой ученицей.

До самой остановки они не смели взяться за руки — школа! Все смотрят! И, только усевшись на заднее сиденье троллейбуса, обнялись.

— Я так соскучилась, — виновато призналась Ира. — Я просыпаюсь и думаю: неужели это случилось? Неужели это со мной и это не сон?

Кирилл держал ее за тонкое запястье. Смотрел в окно; в стекле отражались бирюзовые глаза женщины по имени Алиса.

У Алисы был домашний телефон. Скомканная бумажка на дне Кириллова кармана.

* * *

— Хватит! Я сказал, хватит!

Туфли стояли посреди комнаты, сцепившись шнурками, будто держась за руки.

— Хватит! Мне достаточно одной любимой женщины! Две — это много, вы понимаете?!

Мамы не было дома. Кирилл сам себе напоминал персонажа комедии; свои увещевания туфлям он перемежал нервным смехом и питьем «Миргородской» минеральной воды.

— Я больше вас не надену, — сказал он наконец. — Дурак, надо было раньше догадаться… Я вас больше не надену!

И вздохнул с облегчением.

* * *

— Алло, — сказал ее голос в трубке.

— Добрый день, Алиса, — он пугливо оглянулся на дверь учительской. — Это Кирилл…

— Я узнала, — серьезно отозвался голос. — Кирилл, что вы делаете сегодня вечером?

— В основном проверяю тетради…

— Да бросьте вы, доставьте детям радость, проверите потом… Как насчет чашечки кофе?

— Я…

В учительскую заглянула директриса. Кого-то искала. Не Кирилла.

— Одну минуту, — сказал Кирилл в трубку.

— Звонок был минуту назад, Кирилл Владимирович, — прохладно сказала директриса.

— У меня сейчас окно, нет урока. — Кирилл вежливо поднялся со стула.

— Ах, у вас окно, — директриса вплыла в учительскую, как медуза в аквариум. — О, какие у вас туфли… Импортные?

Покрываясь потом, Кирилл взглянул на свои ноги. Черные туфли поблескивали, будто только что натертые бархаткой.

Кирилл отлично помнил, что сегодня утром надевал тупоносые рабочие ботинки.

* * *

Ира встречала его у школы. Что такое, ведь сегодня они не договаривались!

Он выбрался через заднее крыльцо. Пролез через дыру в заборе, как мальчишка. Кто-то обязательно доложит завучихе… Ну и черт с ними!

Бедная Ира. Бедняга, что же она подумает? Как же она огорчится…

Один раз, говорил себе Кирилл, убегая в противоположную от остановки сторону. Один раз, только один раз выпью кофе с Алисой. И все. Алиса сильная… А если я брошу Иру — это грех на душу, тяжелый грех… А двух сразу любить я же не могу?..

Он остановился, переводя дыхание. Не могу… Почему не могу? Что за сила запрещает мне любить двух?

Пусть я женюсь на Ире, думал Кирилл. Это справедливо. Я ее люблю… Я усыновлю ее Кирюшку. Пусть будет нормальная семья. Пусть Ира поступает в универ, хоть бы и на вечернее…

Но с Алисой я же не расстанусь? Что мне мешает любить одновременно Алису?..

Он споткнулся о выступающий из земли кусок строительной арматуры. Чуть не упал. Огляделся: и здесь стройки. Новый стадион, рядом теннисные корты, малышня с ракетками, лет по восемь-девять, не больше…

Он сделал шаг. Потом другой. Подошел вплотную к железной сетке, отделяющей рыжий корт от недавно заасфальтированной дорожки.

— Замах — удар! Ну-ка, еще раз, слева: замах — удар! Смотрим все на мяч… Вадик, выше ракетку!

Тяжелое предчувствие — счастливое предчувствие — ужасное предчувствие — накрыло Кирилла, будто суповой крышкой. Девушка, одетая в короткую белую юбку, в белой тенниске, с широкой лентой — «резинкой» на черных волосах, — эта самая девушка стояла в нескольких метрах, командуя малышней так твердо и вместе с тем по-дружески, как любил и умел это делать сам Кирилл.

— Справа! Слева! Замах — удар! Потянуться за мячом! И снова в стоечку! Так, хорошо! Теперь разобрали мячи и стали вдоль стеночки, постучали…

Строй детей рассыпался; Кирилл глядел, как во множестве мелькают зеленые подошвы китайских кед.

Потом увидел прямо перед собой — за железной сеткой — белые брезентовые туфли. Белые носки. Белые ноги, мускулистые, с круглыми крепкими коленками. Подол коротенькой теннисной юбочки…

У Кирилла перехватило дыхание. Он ухватился за железную сетку — как узник или как зверь в зоопарке.

— Вы что-то хотели спросить? — весело поинтересовалась девушка. Тяжелая грудь колыхнулась под белым сатином тенниски.

— Да, — сказал Кирилл обреченно. — Как вас зовут?

* * *

Босоножки безнадежно порвались. На старых туфлях лопнула подошва. Даже кеды просили каши. Вся, буквально вся обувь Кирилла — кроме черных туфель, естественно, — в один день пришла в негодность по разным естественным, хотя и обидным причинам.

…За витриной обувного магазина толпился хвост многообещающей очереди. Кирилл тут же вошел и встал и не ошибся: давали летние мужские югославские туфли. Кирилл еще успел сбегать домой за деньгами.

На другой день обновка приказала долго жить: обнаружился брак. Мама ходила в магазин, возмущалась, деньги ей вернули, но менять неудачную покупку было уже не на что.

Черные туфли с шелковыми носками смирно стояли на опустевшей обувной полочке. Как будто они тут ни при чем.

* * *

— Кирюша, — сказала мама. — Ну хоть мне ты можешь объяснить, что случилось? Петровы жалуются, что им слишком часто стали звонить… Они же не могут по сто раз в день тебя звать к телефону…

— Я люблю Иру.

— Ну и прекрасно… Тебе двадцать шестой год… Давно пора…

— Я люблю Алису.

— Какую Алису, глупости! Откуда она взялась?

— Она создана для меня. Она понимает меня с полуслова. Я люблю ее. Она…

— Ну так выбери, кого ты любишь!

— Викторию.

— Кого?!

— Биту, мама. Она студентка института физкультуры…

— Так, — сказала мама, подумав. — У меня с тобой, Кирилка, никогда не было никаких проблем — ни в детстве, ни в институте, ни сейчас… Видать, за все надо платить. Все проблемы явились в куче, и явились, откуда не ждали… У тебя гормональный взрыв.

— Что?!

— Надо к врачу пойти, Кирилка. В школе ты был к девочкам спокоен, и после школы тоже… не очень они тебя занимали. Выходит, лучше бы ты в шестнадцать лет перебесился.

— Мама, — Кирилл взялся за голову. — Ты посмотри… У каждого человека есть кто-то, с кем можно бы прожить жизнь и быть счастливым, так?

Мама недоуменно молчала.

— Иногда найти его не получается… Встречаются чужие люди… Что-то их объединяет…

— Кирилл, — обеспокоенно сказала мама, — у тебя голова не болит?

— А у меня сразу встретились все, в кого бы я мог влюбиться… нет, полюбить… Если бы любая из них… одна — я был бы просто счастлив, мама. Но их три. И если я… если… короче говоря, у нас город большой, их может быть четыре. Или пять. Или десять…

Он вдруг поймал мамин взгляд. Поднялся со стула; пошел в ванную. Сунул голову под струю холодной воды. Тщательно вытер лицо и волосы полотенцем.

Мама не двигалась с места.

— Мама, — сказал, Кирилл, снова усаживаясь напротив. — Ты прости. Я… уже все. Считай, что я пошутил… Все по-прежнему, мама.

Она смотрела жалобно. Ей очень хотелось поверить.

* * *

Кирилл плотнее перевязал сверток. Три слоя полиэтилена — не промокнет: в старину так избавлялись от младенцев, чья судьба была не определена либо, наоборот, предопределена слишком хорошо. И младенец плыл себе в люльке по водам реки, пока в конце пути его кто-нибудь не подбирал…

Кирилл подошел ближе к берегу и опустил сверток в воду. И долго смотрел, как тот уплывает.

Позади были сто неудачных попыток избавиться от туфель. Кирилл пытался сбагрить их сотрудникам в школе (импортные! Дешево! Почти не ношенные!). Пытался продать на толкучке, где едва ускользнул от милицейского патруля (вот был бы скандал! Учитель-спекулянт, глядишь, и с работы уволили бы). Пытался оставить во дворе рядом с мусорным баком, но мама нашла и принесла обратно…

Сверток зацепился за корягу. Освободился. Двинулся вниз по течению — медленно и торжественно, как пароход «Адмирал Нахимов», на котором Кириллу однажды довелось побывать…

Кирилл не стал дожидаться, пока плавучий сверток скроется из виду. Вытер пот тыльной стороной ладони — и потрусил к автобусной остановке.

— Где ты так долго? — с беспокойством спросила мама. — И кажется, промочил туфли?

Кирилл посмотрел на свои ноги.

Хорошо, что в прихожей накануне перегорела лампочка и мама не могла разглядеть как следует его лица.

* * *

— Здравствуйте, — сказал Кирилл.

— Здрасте, — отозвался сапожник, не поднимая головы. — Берем заказы на понедельник.

— У меня не заказ, — сказал Кирилл.

Сапожник наконец-то оторвался от стоптанной подошвы. Взглянул на посетителя поверх очков; тут же потупился и, как показалось Кириллу, поскучнел.

— Вот, — Кирилл поставил туфли на прилавок. — Я вам их принес. Забирайте.

— У меня не магазин, — отозвался сапожник сварливо. — Обувь на комиссию не принимаем.

— Если вы не возьмете, я ему отдам, — пообещал Кирилл.

Сапожник посмотрел на него снова — тяжело и устало:

— Отдавай. Увидишь, что будет. Мне-то что. Отдавай.

* * *

Ночью туфли и босоножки возятся в шкафчике для обуви, шепчутся, подергивают шнурками, и песчинки опадают с их натруженных подошв. Посмотрите, утром на обувной полке полно песка…

Днем невиданные полчища обуви бродят по улицам, вынюхивают чужие следы, решают, повернуть вам направо или налево, успеть на автобус или опоздать, встретить нечаянно друга — или пройти в двух шагах, разминувшись на долю секунды… Стучат каблуки, шлепают подошвы, хлопают слишком свободные голенища.

Чей-то башмак стоит на письменном столе. Как он туда заскочил?..

Кирилл проснулся.

За окном едва серело.

Из приоткрытой форточки приторно пахло черемухой.

* * *

— Чего вы от меня хотите?!

Туфли стояли на столе, на старой газете «Известия». Стояли, бессильно раскинув шнурки — будто разводя руками.

Туфли не могли ему ответить.

Он снова — в который раз — взял их в руки. Внимательно рассмотрел подошву, пощупал швы, потрогал стельку. Господи, да он рехнулся, это всего лишь туфли, обыкновенное изделие обувной промышленности, производство — Великобритания…

Это он, Кирилл, сходит с ума.

* * *

Этот обрывок бумаги с записанным на нем номером телефона он выбрасывал уже раз пять. А тот все равно находился — в кармане, на дне сумки, в ящике учительского стола…

Гудок. И еще гудок. В телефонной будке сыро и пахнет какой-то дрянью, сквозь мутные стекла видна коротенькая очередь — две нетерпеливые грузные дамы, блондинка и брюнетка, обе заранее раздражены ожиданием, хотя Кирилл еще не начал разговор.

Может быть, ему так никто и не ответит?..

— Алло! Кирилл Владимирович?

— Я…

— Добрый день! Вы что-то хотите мне сказать?

— Я… отдам вам туфли.

— Замечательно. Мне зайти?

— Н-нет, — выдавил Кирилл. — Давайте встретимся… Возле… нет… — почему-то он не додумался выбрать место встречи заранее, — возле… Возле центрального книжного, знаете где?

— Возле магазина или возле книгообмена? — Кириллов собеседник выказал осведомленность.

— Возле книгообмена.

— Хорошо. Когда?

— Через… час, — Кирилл кашлянул, прочищая горло.

— Договорились, Кирилл Владимирович. До встречи!

Гудки.

Пухлая брюнетка постучала согнутым пальцем в мутное стекло телефонной будки:

— Сколько можно! Люди же ждут!

* * *

Кирилл стоял, глядя на книжные полки.

До встречи с голубоглазым оставалось еще пятнадцать минут. Кирилл стоял. «Граф Монте-Кристо»… «Женщина в белом»… «Виконт де Бражелон»…

На самой верхней полке, под номером один, помещались помимо приключений неукротимой Анжелики здоровенный том Стругацких и не менее толстая книга Станислава Лема. Кирилл знал, что у него нет ничего, достойного такого обмена. Все, что он приносил, оценивалось зазнайками-продавщицами как «три» или даже «четыре»; Кириллу не раз снилось, как он открывает стеклянные дверцы и, протянув руку, ощущает мягкую тяжесть книги…

Туфли жали. Стискивали ноги все сильнее. Или кажется?

Зачем он здесь? Что он задумал — предательство?

Бред. Ерунда. Кого он предает — туфли? Смешно… Это вещь, неодушевленный предмет… Производство — Великобритания…

Корешки книг расплывались перед его глазами. Как будто там, в шкафу, шел сильный дождь и заливал стеклянные дверцы изнутри.

Зачем он здесь? Что его держит? Есть еще десять минут до назначенного времени, он может просто повернуться и уйти… Не обувь управляет человеком, а…

Что плохого в том, чтобы вернуть чужие туфли хозяину? Это ведь чужие туфли, он, Кирилл, в жизни не присваивал чужого…

Уйти! Еще есть время. Он не должен их получить!

Кирилл повернулся к выходу. Идти было неожиданно трудно — в магазине вдруг образовалась толпа, путались под ногами чьи-то дети, не уходили с дороги старушки с авоськами, продавщица выплыла из-за прилавка и двинулась к шкафам, позванивая ключами, — доставать книгу для какого-то счастливца…

— Кир!

Он вздрогнул: Ира, нарядная похорошевшая Ира, стояла у входа:

— Кирюша! Привет!

— Привет. Ты как здесь? — спросил он через силу.

— Секрет. — Ира улыбнулась так хитро-невинно, что Кирилл вдруг вспомнил о своем дне рождения, о том, что осталась всего неделя, и вспомнил какие-то Ирины слова насчет «потрясного подарка»…

Он был готов улыбнуться в ответ, улыбнуться и обнять Иру за плечи, когда сквозь стекло витрины, за спиной нетерпеливого покупателя, перебирающего на прилавке уже отобранные книги, увидел на улице Алису, сосредоточенно и быстро шагающую к двери «Букиниста».

Оказывается, он все время этого ждал. Был готов к такому вот мгновению. Ноги его приклеились к цементному полу, но разум оставался свободным, в бешеном темпе перебирая десятки возможных сценариев.

Алиса вошла в магазин и тут же увидела Кирилла; стоящую рядом Иру она поначалу не заметила.

— А кто это здесь?.. — весело начала Алиса.

В этот момент за ее спиной показалась Вита — высокая, молочно-розовая, с пучком молочно-розовой редиски на дне прозрачной кошелки. И тоже первым делом увидела Кирилла.

— Ага! — выкрикнула радостно, на весь магазин. — Кирюшка!

Ира посмотрела озадаченно сначала на Виту, потом на Кирилла, а еще потом, будто опомнившись, на Алису. Они стояли втроем между Кириллом и выходом, а за их спинами поджидал голубоглазый и улыбался широко и уверенно, как с плаката Госстраха.

— Я… сейчас, — сказал Кирилл неизвестно кому… Узкие двери в подсобку.

Пожилая женщина в кудрявом парике выглянула из крошечного кабинета:

— Эй, молодой человек! Вы куда?

— Пожарная инспекция! — крикнул Кирилл на бегу. — Где второй выход?

— Нету…

— Как — нету?!

И, проскользнув мимо растерявшейся женщины, кинулся к раскрытому окну. Вазон с геранью — вот незадача — полетел на пол…

— Куда? Куда?! Милицию вызову!

Господи, пронеси, подумал Кирилл, холодея.

Спрыгнул на газон. Двора за магазином, по сути, не было — мусорный бак, скамейка, пыльная площадка для автомобилей…

И пусть меня заберут в милицию, пусть выгонят с работы, пусть исключат из комсомола, думал Кирилл. Только бы свернуть за угол. Только бы проскочить на ту сторону улицы…

И рванулся сломя голову через дорогу.

* * *

— Повезло, — сказал хирург. Кирилл не видел, как шевелятся его губы; все лицо хирурга было — зеленая маска с толстыми линзами очков.

— Повезло, — повторил хирург, на этот раз с явным удивлением. — Ну, сотрясение, ну, ребро… А позвоночник — хоть бы хны. Везучий ты, мужик. Обычно когда босых привозят — считай, все…

— Туфли, — сказал Кирилл. Вернее, попытался сказать. Молоденькая медсестра услышала, наклонилась ниже — Кирилл увидел два светло-серых глаза над белой полоской марли:

— Пропали твои туфли… На дороге… Боже, как ты не понял, что жив!..

* * *

День рождения он праздновал в больнице. Мама, осунувшаяся, но с виду спокойная и даже довольная, накрыла рядом с его кроватью импровизированный стол.

— Есть хорошие новости, — сказала как бы между прочим.

Два соседа по палате жевали каждый по ломтю домашнего пражского торта и жадно поглядывали на принадлежащий имениннику бледно-зеленый банан.

Мама помешивала чай в граненом больничном стакане.

— Ученички твои в гости набиваются… Не хотят, видите ли, экзамен Розе Игнатьевне сдавать, хотят — тебе…

Дверь в палату медленно, скрипуче приоткрылась.

— Кстати, Кирилка… — продолжала мама, не оборачиваясь. Кирилл увидел женскую фигуру в глубине коридора — неясно, в полумраке. — Кстати… звонили из бассейна. Представляешь, твои кроссовки… нашлись!

На плечи женщины накинут был белый халат. Она стояла в тени.


Спасатели

И пожалел седого малыша Симург, царь птиц, великая душа…

Фирдоуси. Шахнаме

Сегодня мы опять идем спасать мир. Мы — это Ленка, Жорик, Вась-Вась (который вообще-то Алпамыс, но Вась-Вась ему очень подходит) и я, Дум-Дум. По документам меня зовут Сергеем. А Дум-Дум — кличка. Я оружие люблю. Убивать не люблю, а оружие люблю. Пули такие есть, «дум-дум». Вот меня в их честь и прозвали.

Будем проникать в секретный институт, Надо добыть там один диск. А информацию на винчестере они стерли сами. Боятся, что украдут. Это облегчает нашу задачу. На диске записана очень опасная штука. Хорошо, что диск у них один, а тот, кто опасную штуку придумал, вчера умер от старости. Так нам передали. За институтом мы следим уже неделю. Надо бы еще пару дней, но завтра диск увезут. Далеко. Приходится спешить. Это плохо. Спешка — это всегда плохо. Если спешишь, что-нибудь обязательно пойдет не так. Я смотрю, как Вась-Вась дожевывает свой хот-дог. Последний кусок он глотает смешно: кадык дергается лягушкой.

— Пошли, — говорит Вась-Вась, утирая губы ладонью.

Здание института — самая обычная шестиэтажка. Похожа на общежитие. Только вывеска другая. Странно, когда я на нее смотрю, я все понимаю, что там написано. А стоит отвести взгляд, и уже ничего не помню. Один номер помню.

Двадцать три.

Институт такой секретный, что на входе даже охраны нет. Дядька-вахтер, и все. Сейчас обеденный перерыв, народ снует туда-сюда, и мы смешиваемся с толпой. Проходя мимо вахтера, Вась-Вась солидно кивает ему, как старому знакомому. И смотрит на часы, будто торопится. Вась-Вась умный. У него такой метод. Смотришь на часы, хмуришься, и вахтер думает, что ты свой. Что опаздываешь к директору. Или еще куда. Вась-Вась у нас самый старший, ему тридцать семь. Поэтому он идет впереди. Хотя на самом деле главного у нас нет. Каждый знает свое дело. У каждого — специализация. А вместе мы — команда. Вроде пальцев на руке: каждый сам по себе, а если сжать — кулак получится. Таким кулаком можно ого-го как врезать!

Сейчас нам вверх по лестнице и направо. Вась-Вась заранее рассказал. Он тут никогда раньше не был, как и мы все. Но Вась-Вась — видун. Может сквозь стенку видеть. Не всегда, правда. В воскресенье не может. И по средам, с десяти утра до двенадцати.

Ступеньки. Длинный коридор с дверями. Идти надо быстро, но не бежать. Чтобы не привлекать внимания. В конце коридора будет железная дверь. Она заперта. Жорик ее взломает. Он что хочешь взломает. Хоть дверь, хоть пароль в компьютере. Потому что Жорик — взломщик. У него есть маленькая блестящая отмычка. Щелк! Готово. Это старая раздевалка для рабочих. Зачем в секретном институте рабочие, я не знаю. Наверное, поэтому раздевалка заперта и тут никого нет, одни шкафчики. Здесь мы будем ждать. Не люблю ждать, но ничего не поделаешь. В институт можно попасть в обеденный перерыв. А в подземные этажи — вечером, когда сменяется охрана. Там, на подземных этажах, охраны много. Это только на входе один вахтер, чтоб никто не догадался. Наверное, те, кто здесь работает, тоже не все знают, чем они занимаются. И мы бы не догадались. Нам Симург сказал. Симург дает нам задания. Я вижу его у себя в голове и могу с ним разговаривать.

Я — связник.

Выслушав Симурга, я рассказываю задание остальным. И мы отправляемся спасать мир. Нам это нравится. Потому что мы — Спасатели. «Чип и Дейл спешат на помощь!» — смеется Ленка. Ведь нас как раз четверо. Вась-Вась — это, конечно, Роки. Он тоже большой, толстый и все время жует бутерброды. Ленка, понятно, Гаечка. А мы с Жориком — Чип и Дейл. Вот только кто из нас Чип, а кто Дейл, я никак не пойму. Я и в мультике их все время путаю.

Ленка из нас самая маленькая. Ей двадцать три года. «Двадцать три с половиной!» — любит уточнять Ленка. А выглядит на восемнадцать. Или на пятнадцать, если захочет. Жорику четвертак. Я смотрю на него чуть-чуть свысока, потому что мне тридцать один. Жорик — Ленкин жених. Уже давно. Года два, наверное. Не знаю, почему они никак не поженятся. Мне, между прочим, Ленка тоже нравится. Я с ней целовался. Три раза. Думал, после будет стыдно, а стыдно не было. Ни капельки! Наоборот, было хорошо. Жорик знает, но не сердится. Ему тоже другие девушки нравятся. Иногда.

Ждать нам долго. Я усаживаюсь на скамейку, прислоняюсь к железному шкафчику для одежды и засыпаю.

Дракон застрял. Здесь пещера слишком узкая, ему не пролезть. Одна шея с головой торчат из прохода. Пасть дымится, глаза отливают багровым блеском в свете фонаря. Красиво! «Скорее! — кричит Ленка. — Надо расширить проход!» Она права: лишь дракон может справиться с Черным Колебателем. Я уже слышу, как он топает внизу, приближаясь. Где-то рядом должна быть каморка со старым шахтерским инструментом. Симург говорил, когда давал задание… Вот она! Вась-Вась с Жориком шли позади дракона, и теперь им до нас не добраться. Двумя кирками мы с Ленкой отчаянно долбим стену. Ленка — она только с виду хрупкая. Если надо, работает как заведенная. Не всякий мужик так сумеет. Камень мягкий, слоистый, отлетает целыми пластами. Проход расширяется на глазах. «Быстрее!» — торопит дракон, фыркая дымом. Пот катится с нас градом, от каменной крошки першит в горле, слезятся глаза. «Ай!» Словно тысяча рыболовных крючков впивается мне в задницу! С криком роняю кирку себе на ногу. Пещерный крысобраз! Пускай это всего лишь детеныш… В следующий миг с грохотом обваливается огромный кусок стены. Походя отшвырнув крысобраза, дракон устремляется вперед, в глубину громадного зала. Словно в пасть чудовища с кльшами-сталактитами. Детеныш крысобраза отчаянно визжит где-то в углу. Он насмерть обижен. Из прохода выскакивают Вась-Вась с Жориком, светят фонарями. В лучах возникает большущая черная фигура. Я сбиваю Ленку с ног, падаю сверху, закрываю…

— Пора.

Я всегда просыпаюсь мгновенно. Жорик трет глаза кулаками, а я уже проверяю снаряжение. Сначала — одежда. Отлепить от футболки рисунок-самоклейку и надпись. Надеть поверх синюю куртку, извлеченную из сумки. Очень похоже на одежду здешних техников. Вась-Вась видел. Теперь — оружие. Пистолеты у нас особенные. С такими даже если полиция остановит, ничего нам не будет. Во-первых, Вась-Вась может сделать так, чтобы пистолеты никто не увидел. Гипноз. Я тоже так могу, но не всегда получается. А во-вторых, пистолеты на вид — как игрушки. Пластмассовые. Нажмешь на курок — из дула брызнет струйка воды. Ребенку купил, в подарок. Но если знать, где фиксатор… и снять верхнюю накладку с баллончиком для воды…

Крутое оружие. Мне нравится.

— Готовность — одна минута.

Вась-Вась смотрит на часы. Беззвучно шевелит губами. Должно быть, считает.

— Пошли!

Спускаемся по другой лестнице. Один пролет, второй, третий. На стене — электрический щит. Жорик снимает крышку, вырывает какие-то провода. Свет на лестнице гаснет. Проходит минуты две. Внизу лязгает дверь, слышны голоса. «Опять фазу выбило! Схожу за электриками…» Удаляясь, голос ругается. Очень плохо ругается. Я понимаю, что это значит, но повторять стыдно.

— Включить фонари! — шепчет в темноте Вась-Вась. Три луча света рвут темноту, и она спешит удрать вниз, вниз… Нам туда. Ленка фонарик не включает. Она идет позади меня и сопит. Ленка всегда сопит, когда злая или сосредоточенная.

Навстречу громко топают шаги.

— А, вы уже… Быстро!

— В первый раз, что ли? — пожимает плечами Вась-Вась.

Охранник кивает, спускаясь впереди нас. Вась-Вась спрашивает в спину:

— Где тут у вас фаза?

Фазу мы находим за углом, в распределительной коробке. Дальше по коридору и налево будет комната, где хранится диск. Охранник возвращается на пост у входа в подземный этаж. Остальная охрана сейчас сдает смену этажом выше. Там свет не отключался, и они ни о чем не подозревают. Переодеваются, складывают автоматы в специальный шкаф, начальник расписывается в журнале. На постах стоят три человека. Или четыре — Вась-Вась точно не уверен. Будь у нас еще пара дней…

Под потолком вспыхивают лампы аварийного освещения. Багровые, как глаза дракона. Надо спешить. Хорошо, что коробка — за углом и охранник со своего поста нас не видит.

— Жорик, остаешься здесь. Делаешь вид, будто чинишь фазу. Следи за коридором. Если что, мы пошли менять перегоревшие лампочки. За мной!

Это Вась-Вась для порядка. Любит командовать. Мы и так знаем, что делать.

Достаем пистолеты и идем следом.

Низкие потолки. Под потолком — толстые трубы. От одной пышет жаром. Отопление? Зачем летом отопление? А вон вода капает. Совсем как в обычном подвале. И ничуть не похоже на секретный институт. Я все себе иначе представлял. Шкафы с приборами, колбочки разные, что-то булькает, индикаторы мигают, люди в белых халатах…

Поворот. Нужная дверь приоткрыта. На ней замок электрический, а электричество-то мы вырубили!

— Эй, вы куда?! Стой!

Из боковой дверцы выныривает охранник. Эх, зря мы заранее пистолеты достали. Не подумали. Так, может, сошли бы за электриков… Не люблю стрелять. Вернее, не так: не люблю никого убивать. Стрелять-то я как раз люблю. Но дело обходится без пальбы. Вась-Вась наставляет на охранника пистолет. Охранник пятится в дверь, откуда выскочил. Запирается там и трясется от страха. Стрелять или звать подмогу он боится. Это хорошо.

— Действуйте! — продолжает командовать Вась-Вась. А то мы без него не знали…

Сейф открыт. Над сейфом, спиной к нам, склонился толстый лысый дядька в костюме. Пиджак задрался, круглый, обтянутый брюками зад смешно оттопырен. Хочется пнуть в этот зад ногой. Я с трудом сдерживаюсь, а Ленка пинает. Она известная хулиганка.

— Диск! Быстро!

Дядька белеет. Это видно даже в мигании аварийных ламп. Блестящие бисеринки пота выступают на лбу.

— Я… я не имею права!

— Имеешь! Скажешь, тебе оружием угрожали.

— Помогите! Террористы! — взвизгивает дядька, пятясь в дальний угол комнаты. Сейчас он очень похож на крысобраза.

Ленка грозит ему пистолетом:

— Не ори! Все равно не услышат. Мы дверь закрыли. Давай диск — или…

— Там! В сейфе… Вторая полка сверху…

Лысого трясет. Он очень боится за свою жизнь. Зря боится, мы не убийцы. Но ему об этом знать ни к чему.

— Есть! Идем.

— Подожди. Надо его связать и рот заткнуть. Чтоб не поднял тревогу раньше времени.

Ох, накаркал!

На нас обрушивается вой сирены. Я быстро оглядываюсь по сторонам, ища коробку сигнализации, чтобы ее разбить. Как в компьютерной игре. Коробки нигде нет, а связывать лысого уже не имеет смысла.

— Уходим!

Лампы вспыхивают, едва мы оказываемся в коридоре. Кричат динамики: «Караул! Проникновение на минус второй уровень! Четверо вооруженных террористов в одежде технического персонала! Охране принять меры к задержанию!»

— За мной!

Я очень надеюсь, что Вась-Вась знает, куда нас ведет. Поворот. Один, другой. Да тут настоящий лабиринт!

— Ленка, диск у тебя?!

— Да.

Вась-Вась довольно пыхтит.

Повороты, железные двери, трубы, штабеля жестяных бочек, деревянных ящиков с грифом «Секретно»… Лестница! Вроде пожарной. Ступеньки влажные, скользкие. Не сорваться бы… Минус первый уровень. Заброшенный холл: пыль, горы хлама. Снова лестница: обычная, каменная. Перила отполированы касаниями многих рук. По таким хорошо съезжать. Только нам не вниз, а наверх! Там светло, там солнце, свобода! Бежим, торопимся. Я люблю приключения. Но мне не слишком нравится, когда за мной гоняется толпа здоровенных охранников. С автоматами и в бронежилетах.

— Уходим через окна второго этажа. На первом — решетки.

Главное, добраться до ближайшего кабинета или лаборатории. Для Жорика любую дверь взломать — раз плюнуть. Но за углом взрываются топот, крики. Опоздали! За всех принимает решение Ленка. Молниеносный стриптиз, я краснею, не успев отвернуться… Мелькает одежда. И вот перед нами — строгая «училка» в белой блузке с кружав-чиками, старомодной юбке, в очках и с узлом волос на затылке. Эта… «синий чулок». Никогда не думал, что Ленка может выглядеть такой старой. Лет на сорок! С половиной.

— Охрана! Сюда! Я их видела!

Здорово вопит. Оглохнуть можно. И голос дрожит правильно.

— Они побежали вон туда! Туда! Вжимаемся в стену. Не дышим.

— Спасибо! — рявкает Ленке старший, с грохотом проносясь мимо. За ним топочут остальные. Молодец, Ленка. У нее специализация — отвлекала. Умеет.

Снаружи доносится вой полицейских сирен.

— Окна отменяются. Полиция окружает здание.

— Канализация?

— Верно мыслишь, Дум-Дум. Пошли.

Приятно, когда Вась-Вась тебя хвалит. Но в канализацию лезть совсем не хочется. Лазил однажды.

Даже если сам придумал, все равно не хочется.

Нас настигли, когда Жорик с Вась-Васем выламывали решетку стока. Ленка замешкалась, стрелять пришлось мне. К счастью, на охраннике был бронежилет. Он просто упал, а потом его отвезут в больницу и вылечат.

— Уходим!

Под ногами хлюпает грязная вода. Очень сильно воняет.

— Снимайте ботинки. И брюки. Нам потом наружу выбираться.

Хлюпаем босиком. Обувь и брюки держим в руках. Ленка юбку тоже сняла, сверкает белыми трусиками. Хочется все время посветить на нее, но я сдерживаюсь. Труба расширяется. Это уже не труба — кирпичный свод, кладка явно старая. В разные стороны расходятся три коридора. Вода доходит до колен. Вась-Вась зажмуривается, молча стоит несколько секунд. Мы стараемся ему не мешать.

— Туда! — он машет рукой вправо.

Идем долго. Кирпич сменяется потрескавшимся бетоном, бетон — ржавым железом, железо — полупрозрачным пластиком. Светлеет. Запорные вентили сверкают хромом в свете наших фонарей. Никакой ржавчины, потеков на стенах, даже вонь стала слабее. Колпаки из пластмассы, в баках пузырятся цветные жидкости. Я уверен, что так и должно быть. Если мы близимся к спасению, значит, делается светлее и чище. Нормально.

Последняя лестница.

Карабкаемся наверх. Вась-Вась упирается в крышку люка, с усилием сдвигает…

Пустующий общественный туалет оказался кстати. Мы привели себя в порядок. Смыли грим, отклеили: я — накладную бороду, Вась-Вась — усы. Ленка выбросила в урну парик. Теперь нас не узнать. Побрызгались одеколоном, чтоб не воняло. На улице сели в трамвай, честно взяли билеты у кондуктора. Только штрафа нам не хватало! Проехали мимо секретного института. Сирены, сполохи мигалок. Снова не могу прочесть вывеску. Кроме цифры 23. Вокруг полно полиции. Но до ползущего мимо трамвая и глазеющих в окна пассажиров им нет никакого дела. Ловят неуловимых террористов. Обманули дураков аж на восемь кулаков!

— Дум-Дум, свяжись…

— Сейчас.

Закрываю глаза. Ответ приходит быстро. Симург, как всегда, в костюме, при галстуке, гладко выбрит. Скулы у него такие острые, что о них, кажется, можно порезаться. Иногда я думаю, что это у него не лицо, а маска. Никогда не видел Симурга живьем. А в моей голове он может показывать себя таким, каким захочет. Интересно, кто он вообще? С какой планеты?!

— Спасибо, — говорит Симург.

— Вы опять спасли мир, — говорит Симург.

— Возвращайтесь, вас ждут, — говорит Симург и улыбается.

Улыбаюсь в ответ.

* * *

Закончив сеанс, Симург встал с кушетки. Отошел к окну, слегка согнув колени, присел. Смешно растопырил руки и закрыл глаза. Этой дурацкой процедуре он якобы научился у какого-то ламы с Тибета, пьяницы и святого. Врал, пожалуй. Анна Николаевна наблюдала за ним, стыдясь своей детской влюбленности. Попасть в интернатуру к Симургу было для нее безумным везеньем, даром судьбы, который молоденькая «тетя доктор» никак не заслужила. Об этом человеке рассказывали легенды и анекдоты. Он работал без шлема: начинающие психопомпы записывались в очередь на блицтесты, надеясь, что комиссия позволит и им выходить на контакт без адаптеров — голова потом раскалывалась от боли, а председатель комиссии механически подписывал отказ за отказом. Ну и наконец, Симург был учеником Деда Мазая.

Любимым учеником.

Того самого Деда, чей бюст стоял у ворот интерната.

Анна Николаевна подошла сзади, легонько тронула пальцами виски Симурга. Очень стараясь, чтобы жест был деловитым, в рамках обычной процедуры считывания. Как всегда, ничего не получилось. И как всегда, Симург остался доброжелательно-равнодушным, помогая «выйти на тропу».

— Я очень устал, Анечка, — счастливо сказал он. — Очень.

— Вам надо в отпуск, Дмитрий Ильханович.

Она еле удержалась, чтобы не ахнуть. Считка шла легко, но результаты!.. Базовая коррекция за шесть недель?!

— Обязательно, Анечка. Доведу этих архаровцев и уеду в Крым. Дикарем. В самый разгар сезона. Сниму сарай в Судаке и буду делать глупости. Сгорю на пляже, густо измажусь кефиром… поднимусь в Генуэзскую крепость, на Алчак…

— Врете вы все. Никуда вы не поедете.

— Анечка, обижаете! Пальцы держите ниже, на ямочках, так вам будет удобнее. И не бойтесь дышать мне в затылок. В моем почтенном возрасте это входит в число маленьких радостей, еще оставшихся старому мизантропу.

В его возрасте… Анна Николаевна отступила назад, до сих пор не веря результатам. Ни одного убийства на второй месяц коррекции. Ни единого. Даже раненых не было.

— Вы тоже заметили? Ах, архаровцы, ах, молодцы… Помните первые три сеанса?

Еще бы она их не помнила. После считки ее тошнило. Нет, она знала, как спасают мир эти несчастные, озлобленные на всех дети, знала из учебников, из лекций, из лабораторных работ — но когда пациенты днем бегают наперегонки под твоим окном, смеясь, а потом сеанс, и кровь, кровь, смерть… Месть за причиненное зло — проклятый, безусловный рефлекс. Анна Николаевна ненавидела формулировку «интернат для детей, пострадавших от насилия». Ей больше нравилась шутка Деда Мазая: «Лодка для зайцев».

И еще ей нравился Симург.

— Вам надо в отпуск, Дмитрий Ильханович, — повторила она. — Вы устали. Архаровцев я доведу сама, если позволите. Тут осталось всего ничего. Я до сих пор не понимаю, как вы это выдерживаете. С вашей интенсивностью контакта… Вы этому учились у Деда? То есть я хотела сказать, у академика Речицкого?

Симург выпрямился. С хрустом потянулся.

— Учился? Анечка, милая, я лечился у Деда. Около года. Мне тогда было… э-э… мало мне было. Очень мало. Димка Симург, отпетая душа… У меня мир спасался такой кровью, такой оглушительной местью всем и вся, что архаровцы — ангелы в сравнении со мной, грешным. Разве что эта, Ленка… С ней пришлось повозиться. Трудно мне с женщинами, Анечка. По сей день трудно.

Что он имел в виду, Анна Николаевна не поняла.

В окно влетела мохнатая бабочка-ночнушка и стала кружиться под лампой.

* * *

— …Подъем!

Вставать не хочется. Глаза слипаются. Почему я там всегда просыпаюсь сразу, а здесь — нет? Почему там я взрослый, а здесь… Ничего, здесь я тоже вырасту! И тогда…

Еще месяц назад я знал, что тогда. Знал так, что в животе все слипалось от ненависти. А сейчас я знаю совсем иначе.

— Вставай, Серый. Завтрак проспишь.

Бреду в умывальную. Вода, как всегда, будет ледяная и слишком мокрая. Ладно. Вообще-то здесь неплохо. Это я просто сонный. Если б еще не заставляли вставать так рано. И если б не приходилось есть на завтрак эту манную кашу! И пусть чаще дают поиграть на компьютере. А уколы — ерунда. Я уколов не боюсь. Тем более что их с прошлой недели отменили. Только Ленку колют и таблетки дают. Одну желтенькую раз в три дня, на ночь.

Сейчас лето, занятий нет. После завтрака мы пойдем строить крепость. А после обеда поиграем в ее штурм. И книжки тут всякие, в библиотеке. Оказывается, книжки бывает интересней читать, чем играть на компе. Там за тебя уже все нарисовано, а тут читаешь и сам рисуешь. Воображаешь. Но не так, как Ленка воображает, а по-другому. Ленка так не умеет. Она книжки редко читает.

Но спасать мир интереснее всего!

Мы — хорошая команда. Сыгранная. А еще нам везет. Так Симург сказал. Он сказал: «Вам очень, очень везет!» Я все наши задания помню. Там почти все забываешь, а здесь сразу вспоминаешь. Главное, никому из взрослых не рассказывать про Симурга с его заданиями. Даже Аннушке, хотя ей очень хочется рассказать. Она добрая. Но глупая, как все взрослые. Решит еще, что у нас крыша поехала… Я, если честно, поначалу тоже так думал. Даже испугался немного. А потом с нашими поговорил: с Жориком, Вась-Васем, Ленкой. Они говорят — с ними то же самое. Вот скажите: разве так бывает, чтобы у четырех человек сразу одинаково крыша поехала? Значит, с нами все в порядке. Нас Симург куда-то переносит, пока мы спим, и мы там по-настоящему спасаем мир! Можете не верить, но это все не понарошку. И не глюки. Потому что мы — настоящая команда. Спасатели. А никакие не психи.

Когда я из умывальной выходил — ну, из нашей, мальчишечьей, конечно! — из девчачьей Ленка как раз вышла. Подмигнула мне. И я ей тоже. Мы с ней вчера опять целовались. Забрались в кусты, сидим, смотрим друг на друга. У обоих — улыбки до ушей. Жорик знает, но он не обижается. Он сам с Надькой и с Викой уже целовался. И Ленка тоже не ревнивая. Надо будет научить ее книжки читать.

После завтрака будем крепость строить… А, да, я уже говорил. Хотите с нами? После обеда я крепость поштур-мую, а после ужина, наверное, книжку почитаю. А потом — отбой. Мы ляжем спать, и снова придет Симург. Даст нам новое задание. И мы опять будем спасать мир. Только не тот, что в прошлый раз. Другой. Тот мы уже спасли, и теперь там все будет хорошо. Иногда мне хочется вернуться туда, где я успел побывать. Насовсем? Нет, насовсем не хочу. Тут лучше. Я только недавно начал понимать, что тут лучше. Хотя и там хорошо. Симург обещал, что время от времени будет давать нам «отпуск». Тогда мы сможем попасть, куда захотим. Меня дракон из пещеры, кстати, покатать обещал. Как только Симург нам отпуск даст, я сразу — к нему в гости. Обещал, мол, — катай! И вообще дракон хороший. Добрый. Симург тоже добрый. Был бы злой, стал бы он нас отправлять миры спасать?! Вот и я думаю, что не стал бы. А еще он говорит: не волнуйтесь. Никого вы не убили. Даже когда стреляли и попадали. Раненые, и те выздоровели. Это он раньше говорил. А сейчас не говорит. Незачем сейчас такое говорить. Вот сами подумайте, разве может такой человек быть злым?! И я говорю: не может. А пусть даже и не человек, все равно.

Ладно, мне на завтрак пора. Наверное, я сегодня даже манную кашу съем. Думаете, это легко — мир спасать?!


Сердоликовая бусина

1

Черепом играть в футбол не так и удобно. Легок слишком, да и кость, особенно старая, не резина, не каучук. Удар точно не рассчитаешь, улетит — ищи в кустах! К тому же недолговечен, в крайнем случае, на две-три игры хватит.

Тем не менее играли. Как и полагается — с криком, с лихими ударами по ногам, с отчаянными свистками судьи. Разгорячились, сорвали майки, растерли первую грязь по разгоряченным лицам.

Крепкие они ребята, археологи!

Удар, еще удар! Еще! Желтая неровная кость летит в импровизированные ворота. Летит, летит… Неужели гол?!

— Череп-то отдайте!

Зачем Максиму понадобился череп, причем именно перед ужином, он и сам не смог бы объяснить. Ну, шумят, ну, играют, ну, вопят бабуинами. Что с них взять, с футболистов? Первокурсники! Тем более не свои, с истфака университета, а, так сказать, приданные, из братского института физкультуры. Им и положено в футбол играть. Силы к вечеру еще остаются, а мозгов — поменьше, чем в найденном накануне черепе.

И связываться, признаться… Кто он для них, Максим? Студент-третьекурсник и начальник раскопа, причем не их родного, а соседнего. Драться, может, не полезут, но… Кому такое нужно?

Так и есть! С первого раза не услышали или сделали вид.

— Отдайте!

— Чего-о?!

Пока соображали, пока кучковались и толпой подступали, Максим наконец-то понял. Не нужен ему череп, и никому не нужен, кроме таких лосей, и не первый это футбол с желтой костью вместо мяча. Просто…

— Говорю, череп!

— Так он наш, понял? Иди, не мешай!..

…Просто Максим не любил подобный народ. Чему именно подобный, он даже затруднялся уточнить. Слово «быдло» не выносил, но не называть же их благородным латинским «плебс»! Однако не любил, причем сильно. Интеллигент в четвертом колене, ничего не попишешь. «Интель», как выражался он сам.

— Ваш?

Вот этого будущие чемпионы и не знали — психологии. А она наука хитрая, учит всякому. В том числе и паузу держать, и взглядом пустым смотреть в чужие глаза. Ну-ка подождем…

— Максим, мы это… Доиграем только!

Теперь давить! Пока не очухались — давить! «Подобные» отличаются неустойчивым настроением. Азбука!

— Нужен сейчас. Я его описывать буду — для отчета. Кстати, нижняя челюсть где?

Экспедиция копала уже третью неделю. В этом году везло: ни дождей, ни дизентерии, ни запоя у бульдозериста. Большой Курган почти закончили, вскрыли три малых, две одиночные могилы и даже обследовали соседнее поселение, то, что за совхозным садом. Кое-что нашли. Череп, например.

Нижняя челюсть оказалась поблизости, рядом с хозяйственной палаткой.

Максим мог быть вполне доволен. Опыт прикладной психологии удался вполне, шум за пологом палатки утих, а он оказался владельцем индивидуального черепа. Вопрос лишь в том, что с ним, с черепом, делать дальше. Не описывать же, в самом деле! Вообще-то полагалось, но никто этим и не думал заниматься, причем не только в данной, но и во всех известных Максиму экспедициях. Специалисты в Киеве, а брать недоучку из мединститута — себе дороже. Лучше лишнего копача пригласить, хотя бы из того же физкультурного.

Максим взял череп, взвесил на ладони. Бедный Йорик, не знал я тебя! Просто выкопал сегодня как раз перед обедом. Лежал ты, где и полагается лежать черепу — в давно порушенном кургане. Выше на метр от костяка, в обвалившемся грабительском лазе. Знакомый почерк — дорыться до ямы, оттяпать голову вместе с кистями рук (почти все золото на них), а после вверх, пока землей не придавило. Иногда, впрочем, давило и очень успешно — как в кургане, раскопанном ровно неделю назад.

Итак, череп. Итак, бедный Йорик. Скифского происхождения, возраста, судя по жалким остаткам инвентаря, тысяч двух лет с половиной, сохранности средней… Что еще? А еще ты не Йорик, а мадам Йорик или далее мадемуазель. Мадам — если исходить из все того же инвентаря (сережка, бронзовый браслет, две бусины), а мадемуазель — судя по (ого!) прекрасно сохранившимся и совершенно не сточенным зубам. Если учесть, что жевали и кусали в те годы не в пример нынешнему, то… Вам и двадцати еще не было, мадемуазель Йорик!

И что прикажете с вами делать?

Сергей Сергеевич, начальник экспедиции, изволил удивиться. Редкий случай, между прочим! Начальники экспедиции не удивляются даже на раскопе. «Так я и знал!» — и весь сказ, даже если лопата вывернула золотую пектораль с грифонами.

— Максим! Откуда это?

— Курган номер три. Сегодняшний. Куда положить?

Начальник позволил себе не просто удивиться — моргнуть. Остальное Максим мог угадать заранее. Сейчас ему объяснят, что краниологическое исследование в этом году невозможно, вести в музей — тоже, фонды и так переполнены… Если же коротко: «Избави нас бог от старательных старшекурсников!»

Значит, можно проявить инициативу.

— Я подумал, Сергей Сергеевич… Закопаю его рядом с курганом, а место в дневнике помечу. Лежал со времен Перикла — и еще полежит. Если вдруг понадобится — возьмем. Так сказать, долговременная консервация.

— Правильно, действуй!

В начальственном взоре читалось явное одобрение. Но и укор тоже. Мол, ты же не из Дворца пионеров, Максим! Или сам сообразить не мог?

А вот не мог. Идея с «долговременной консервацией» родилась сама собой, посреди разговора. Спонтанно, если совсем по-научному. Как и бессмысленная затея с отменой футбольного матча.

Штыковую лопату он взял в хозяйственной палатке, бутылку же портвейна пришлось покупать в сельмаге совхоза имени Химерного, на что ушло ровно полтора часа.

— Череп! А точнее, уважаемая мадемуазель! — проникновенно начал Максим, сидя рядом со свежей ямой и подсвечивая себе фонариком. — Прежде всего сообщаю, что кости я тоже собрал. Кажется, все, мы их в угол раскопа сложили…

Максим не страдал типичной интеллигентской привычкой разговаривать сам с собой, но в данном случае имел полное право считать, что находится в компании. Кроме того, ночь, пустая степь, разрытая могила, да и бутылка уже не полна… Кто осудит?

— Прежде чем поговорим о дальнейшем, позволю себе представиться. Имя мое вы уже, вероятно, слыхали. Остается добавить, что я студент третьего курса исторического факультета, копаю с четырнадцати лет, дело это люблю, надеюсь лет через пять стать заместителем начальника экспедиции и… И, между прочим, из-за вас я порезал палец.

Последнее было не совсем справедливо. Максим оказался сам виноват, ибо решил копать без фонарика и почти сразу же наткнулся на бутылочное стекло. Пришлось заливать рану портвейном.

— Наконец о том, что я тут вообще делаю. Отвечу так: и самому интересно. Все мои сегодняшние поступки нахожу странными и нелогичными. Будет желание, можете подумать на досуге. Попытаюсь лишь выдвинуть непротиворечивую версию. Скажем, я учел, что вы умерли молодой, после смерти вас ограбили, а затем всякая босота посмела играть вами в футбол. Все данные обстоятельства и вызвали мою неадекватную реакцию.

Максим замолчал, дабы оценить, как это все выглядит со стороны. Да уж! Но раз взялся — доводи до конца.

— Поскольку оба мы с вами не христиане, позволю совершить над вами нечто вроде языческого обряда. Прошу прощения, если вместе с благородным портвейном за рубль тридцать две на ваши кости попадет капля моей крови. Впрочем, так будет еще архаичнее. А на память о вас оставлю себе сердоликовую бусину, которую имел честь только что найти в отвале вашего кургана. Описывать в дневнике и сдавать не буду, чтобы не путать хронологию.

Максим порылся в кармане штормовки, подсветил фонариком. На ладони лежал неровный коричневый шарик. Издалека — камешек и камешек, но вот луч коснулся поверхности, и где-то в глубине засветился ответный огонек…

Захотелось просто встать и уйти. Монолог по типу «Многоуважаемый шкаф!» изрядно затянулся. Поэтому Максим просто плеснул от души портвейна, подумал, сам отхлебнул пару глотков и взялся за лопату. Но в последний миг остановился. Шкаф шкафом, но ведь это, как ни крути, похороны!

От такой мысли и вовсе стало не по себе. Максим отвернулся, словно надеясь что-то увидеть в окружавшей его тьме, затем виновато вздохнул:

— Прости, если что не так. Наверное… Уверен, ты была красивая, храбрая, умела в отличие от меня прекрасно ездить верхом и стрелять из лука. Стихи бы прочесть, но ничего на русском в голову не приходит. Разве что на украинском, но у меня от него идиосинкразия. Зато почти о нас с тобой. Борис Мозолевский написал, он археолог, как и я. Точнее, это я, как он. В свое время я честно попытался перевести.

Максим вытер тыльной стороной ладони внезапно вспотевший лоб. Вспоминать собственные поэтические потуги оказалось не так и легко. Но если постараться… Он не спал. Средь звезд немого гласа Шел сквозь тьму — и замер, недвижим: Афродита скифов — Аргимпаса Озаряла степь огнем своим.

Перевод был так себе. К тому же Максим ошибся — безлунная ночь была черна, Аргимпаса скрыла свой лик. И так же темен казался сердолик на испачканной землей и кровью ладони…

2

— Вы археолог, — уверенно заявила девушка. — Из экспедиции, которая курганы копает.

— А вы из тех домиков, что возле берега, — не оборачиваясь, констатировал Максим. — Отдыхаете от трудов праведных.

Ему помешали.

Археологи редко копают в одиночестве. Это и хорошо, и плохо. Хорошо, если рядом село с магазином, и плохо, когда начинается почти неизбежный конфликт с местными «подобными». Отдыхающие в качестве соседей лучше — но не слишком надоедливые.

То, что гостья именно из домиков, он понял после первого же слова. Свои все наперечет, а сельский «суржик» узнаешь сразу.

А вообще-то в округе было людно. Село, которое с магазином, рядом еще одно, почти пустое, река с фанерными домиками на берегу и лодочной пристанью. Когда же после первой недели работы хочется одиночества, обилие себе подобных начинает утомлять.

Вечером Максим уходил «свит за очи» — на старый курган, варварски раскопанный еще век назад. Садился так, чтобы не видеть ничего, кроме далекого леса.

— Помешала? — гостья оказалась до странного чуткой. — Наверное, думаете о работе? Извините, сейчас уйду.

То ли девушка и в самом деле смутилась, то ли не хуже третьекурсника изучила мудрую науку психологию. Максим поспешил встать.

— Это вы меня извините. Никому вы не помешали, я ухожу, точнее, уже ушел. Кстати, курган, на котором мы стоим, раннескифский, века седьмого до нашей эры, слева — кладбище, но уже поновее и… Ушел!

— Оставляете меня одну на кладбище?

Девушка засмеялась, и археологу сразу же расхотелось уходить.

— Кладбище? — он поглядел вниз, где оно и находилось, покачал головой: — Если мы собираемся знакомиться, повод — лучше не придумать. Кладбище начала двадцатого века, заброшенное, разоренное, как и все в этом богоспасаемом крае…

Девушка вновь рассмеялась, протянула ладонь:

— Нина! Запомнить легко — из «Кавказской пленницы». А вас я знаю, вы — главный в той яме, где копают, и зовут вас Максим.

— Как у Стругацких в «Обитаемом острове», — согласился он, тоже протягивая руку.

Странное дело свершилось в этот миг на заброшенном кургане. Коренной, настоящий археолог не стал поправлять невежду, посмевшую назвать раскоп какой-то «ямой». Наверное, девушка и в самом деле хорошо смеялась.

— Я действительно из, как вы говорите, домиков, но отдыхаю не после трудов, а перед. О вас мне рассказали ребята. Они первокурсники, пытались играть со мной в волейбол и очень вас боятся.

— При этом считают занудой и карьеристом, мечтающим об аспирантуре на нашей кафедре, — согласился Максим.

Тут бы девушке его поправить (для того и говорилось), но Нина почему-то смолчала. Лишь поглядела очень внимательно. Максиму немедленно захотелось вынуть из кармана забытую в палатке расческу, а заодно сбегать в ту же палатку за бритвой. Археолог в поле — не студент в актовом зале. Во всем же остальном расческа с бритвой не помочь не могли. Максим был уверен, что внешностью не вышел, равно как и ростом, а если тебя сразу же признали занудой…

Он поглядел на часы, чтобы замотивировать отход, но девушка внезапно шагнула ближе.

— Так… Обидела, причем ни за что ни про что. Максим, мне очень нравятся зануды, а мечта об аспирантуре — очень стящая мечта. Смотреть на часы не надо, этот прием давно не проходит.

— Вы — психолог, — понял он.

— Четвертый курс, — девушка почему-то вздохнула. — Как психолог предлагаю немедленно перейти на «ты» и оценить ситуацию. Пришла я сюда, конечно же, не случайно, но вот знакомиться ни с кем не хотела, даже с археологами. Напротив, мечтала побыть в одиночестве. Кажется, наши мотивации совпадают?

Максим кивнул, прикидывая, что о привычке быть лидером в умной беседе временно придется забыть. Психолог, значит?

— Не только мотивации, Нина. У нас с тобой одинаковая привычка находить самые мудреные слова для простейших вещей, мы оба о себе слишком высокого мнения, а познакомиться со мной ты все-таки хотела.

На этом можно было и расходиться. Но они остались.

3

Дождь пошел в конце четвертой недели, почти под самую завязку. Великий Закон Вредности, о котором знает любой археолог, сработал без осечки. Что толку в уже сделанном, в извлеченном, упакованном и описанном, если срывается главное, из-за чего затеян сезон? Большой Курган, почти уже вскрытый, освобожденный от чудовищной многометровой засыпи, почти готовый отдать все, что уцелело от Времени, казалось, передумал. Аккуратный, пять на пять «квадратов», раскоп не так уж и медленно, зато верно превращался в бассейн со склизкими глинистыми стенками.

Земля не спешила отдавать своих мертвецов.

Утром, когда закапало, начальник Сергей Сергеевич стал бел. К полудню, как полило, — желт. После двух часов дня ливень стих, и лицо Сергея Сергеевича начало розоветь.

К пяти вечера вновь лило, на этот раз беспощадно, от всей души.

Смотреть, как начальник зеленеет, Максим не стал. В пять пятнадцать он уже подходил к деревянному домику у реки. Третий слева, синий, с небольшой верандой.

Нина стояла возле открытой двери, зажав в пальцах сигарету.

— Ты куришь, — отметил он очевидное, но прежде не виданное.

— А у вас дождь, наверняка все залило, но ты не куришь, — согласилась девушка, затягиваясь в последний раз и бросая окурок в ближайшую лужу. — Вывод: мои обстоятельства сложнее.

Он поглядел Нине в глаза и понял, что игры в прикладную психологию кончились. Совсем. На миг Максим пожалел, что пришел. Но раз пришел…

— Помочь могу?

Беспомощный по форме и по содержанию вопрос подразумевал любой ответ. От просьбы ссудить двадцатью рублями до предложения совершить чудо. Причем здесь же, не сходя с мокрой веранды.

— Можешь. Соверши чудо.

Странно, но Максим словно этого и ожидал. Влажная ладонь скользнула в карман штормовки.

— Единственная стящая вещь у меня, кроме зачетки. Но зачетка чудес не творит. Эта — может.

Сорвавшаяся с жестяного карниза капля умыла сердолик.

— Заходи в дом, я чай заварила. — Нина осторожно взяла в руки бусину, на миг задумалась. — На ней ведь кровь, правда? Твоя?

— Эта девушка из кургана должна тебя полюбить.

— Должна была бы, — уточнил въедливый Максим. — А главное — за что?

В жестяных кружках дымился чай, штормовка сохла у горящей электроплитки. За окном шумел ливень, переходящий в потоп.

— Скифы верили в вечную жизнь. Поэтому не «бы», — невесело улыбнулась Нина. — А за что… Ты ведь ей эту вечную жизнь подарил заново, разве не так? Навел порядок в царстве мертвых?

Сердоликовая бусина лежала тут же, на столе, рядом с пачкой рафинада. Максим кивнул.

— Именно. Могу пересказать соответствующую главу из монографии Абаева. И ведь что интересно, Нина? За эти дни мы обсудили с тобой не только все обязательные для интелей…

— Прости? — Кружка в руке девушки дрогнула. — Ах да, опять Стругацкие!

— И опять «именно». Все обязательные для интелей темы, даже перешли на дополнительную программу. Это с одной стороны. С другой же… Я, как предатель на допросе, выложил о себе все, включая сагу о дедушке, Максиме Ивановиче, который умудрился именно в этих местах сложить свою комсомольскую голову в самый разгар коллективизации. И ты слушала, как будто тебе интересно.

Кружка в ее руках вновь дрогнула. Кипяток плеснул на пачку с сахаром.

— Мне было интересно, Максим. Если не веришь, то… поверь. Могу продолжить. Я о себе ничего не рассказывала, а ты, как истинный… интель не спрашивал. А теперь тонко намекаешь, что мои неприятности где-то там.

Максим поглядел в залитое белой водой стекло. Темнеет. Если будет лить всю ночь, прощай, Большой Курган!

— Разве что очень тонко, Нина.

Девушка поставила кружку на стол, вытерла мокрое запястье носовым платком, закусила губу.

— Тебе нужно было уйти сразу, пока еще было видно. У тебя и так хватает проблем с твоим курганом.

— То, что я не русская, ты уже, понял.

Максим пожал плечами. Сам он, будучи насмерть обруселым украинцем, все-таки не видел в том особой беды. Более того, казацкие гены порою нашептывали ему, что русским быть совсем не обязательно.

Теперь они сидели на кровати — панцирной, с никелированными шариками по углам. Нина — возле пододвинутой к стене подушки, он — на противоположном конце. Между ними лежал полуразобранный рюкзак.

— Я не только не русская… Остальное домысли себе сам. Извини, не могу.

На этот раз Максим моргнул — не хуже Сергей Сергеевича. Почему-то подумалось о чилийских эмигрантах. Нет, не похожа.

— Домысливать не хочу. Извини — взаимно.

Девушка провела рукой по лицу. Затем в ее ладони оказалась знакомая бусина.

— Хорошо! Домыслю сама. Представь, что я — та самая скифская девушка, которую ты похоронил. Но ты совершил ошибку, кровь нельзя было смешивать с вином. Вместо погребального ты провел совсем иной обряд. Так?

О черепе Максим рассказал ей сам. И сразу понял — зря. Теперь же понял это вторично.

— Ты вызвал ее, заставил вновь вдохнуть воздух, выпить воды, поговорить с живыми людьми. Но твоей крови хватит ненадолго. Ей… Мне скоро придется уйти — вернуться под землю, в темноту, в Ничто. Новая кровь не поможет, требуется другое чудо. Скажем… — Нина перекатила бусину по ладони, осторожно коснулась пальцем. — Скажем, сердолик должен засветиться.

— Это будет причиной или следствием?

Максим очень постарался, чтобы вопрос звучал в меру иронично. Но очень в меру.

— Еще не знаю.

За окном лил дождь, красным огнем горела спираль электроплитки, дымился окурок в пустой банке из-под сайры. Штормовка еще не высохла, и Максим, сам промокший, изрядно продрог. Из открытого рюкзака на него смотрел вязаный свитер, но претендовать на такую роскошь закоренелый интель не решился. Нине же было не до штормовки — и не до свитера тоже.

— Теперь я поняла, кто из нас старше, — внезапно заметила девушка. — Это не упрек, хвалиться тут нечем. Я тоже мечтала бы играть в раскопки курганов. Очень сильно…

В эту минуту Максиму срочно захотелось повзрослеть. Курган для этого не годился. Он поглядел на бусину в ее ладони.

— Ты… Ты выйдешь за ме…

Сердолик исчез. Ладонь Нины дотянулась до его губ. Надавила.

— Дождь, кажется, кончается… Ты очень хороший мальчик, Максим.

4

Мертвый царь увидел солнце через два дня.

Боги устали. Слишком древние, слишком утонувшие в толще памяти, своей и чужой, они сделали, что сумели. Не помогло. Осквернители были молоды, с горячей кровью, острым холодным умом и ненасытной жаждой. Их не ждала вечность, под их кедами чавкала холодная грязь, в которую им всем предстояло очень скоро уйти. Поэтому они спешили насладиться мигом победы, счистить мокрую землю с золотой диадемы, с радостной усмешкой поднять к растерянному солнцу парадный царский меч, поглядеться в умерший лик серебряного эллинского зеркала.

Боги отдали царя. Рычащий бульдозер отъехал в сторону, хмурые бородатые парни — гвардия экспедиции — склонились над чем-то темным, проступающим из-под желтой грязи. Остальных безжалостно отогнали прочь. Миг победы — он для всех, но делится не поровну.

— Как всегда, две главные камеры, — начальник Сергей Сергеевич, гордо попиравший армейскими ботинками бровку кургана, кивнул вниз, на дно раскопа. Там оскверняли царские кости.

— Царь и царица, — согласился образованный мальчик Максим, глядя куда-то в сторону. В этот жаркий день, день победы, ему стало как-то все равно. Сейчас заорут, сейчас скатится вниз напряженный фотограф, держа наготове свой «Любитель». Они выиграли. Вечером — футбол.

— Местные копали курган лет сто, — он поглядел на близкое село, поморщился, как всегда, при мысли о «подобных». — И не смогли ничего найти. Почему, Сергей Сергеевич? Они же целое метро нарыли! А мы нашли.

По губам начальника промелькнула улыбка, которую Сергей Сергеевич мог позволить себе только в такой день. Когда они приехали, Большой Курган и в самом деле походил на заросшую травой строительную площадку. Каждый в округе знал про казацкий клад, лежавший под желтой глиной, про спрятанного золотого коня с золотой уздечкой. Копали годами, целыми семьями, поколениями.

— Ты же понимаешь, Максим.

Сказать старшекурснику «ты» — непростительный промах даже для начальника, но в такой момент «ты» было подобно медали.

— Аборигены потеряли квалификацию, — не без удовольствия констатировал будущий заместитель. — Они не знали, где искать главную камеру с погребением. Ну а мыто знаем, Сергей Сергеевич!

Начальник дернул углом рта, затем вновь улыбнулся, но уже иначе — холодно и спокойно. Так улыбается брахман, думая о париях. Так наверняка усмехались в своем тартаре души древних грабителей, наблюдая за бесполезной суетой «аборигенов».

Внизу уже что-то нашли, но еще не кричали. Рано! Сейчас очистят поверхность, положат картонные цифры, фотограф зарычит, освобождая «кадр»…

— Сергей Сергеевич, — внезапно для самого себя заговорил Максим. — В каждом кургане — грабительские лазы. Они искали золото, это понятно. Но ведь опасно! Охрана, заклинания, обвалы, наконец. Мы нашли троих погибших… Неужели ими двигала только…

— Алчность? — подхватил начальник не без интереса. — Ты прав, подобное ремесло редко себя окупает. Заработать на жизнь можно иначе. Мне кажется, многими двигало то, что и нами. Тоже алчность — но другая.

Уточнять он не стал, как и Максим — переспрашивать. Они были одной касты.

— Нашли! Нашли! Нашли!!!

Царские кости уносить не стали. Собирать тоже — так и оставили разбросанными в грязи.

5

Нина встретила его возле длинного деревянного стола, за которым обедала экспедиция. Сейчас на гладкой клеенке сиротливо стояли две мытые пустые миски. Праздник начнется ночью.

Максим дымил сигаретой, глядя себе под ноги. Нину он не заметил.

— Ты куришь, — сказала она.

— Здравствуй.

Максим кивнул, поглядел, куда бы выбросить сигарету, но в последний миг раздумал. Всего третья за день, очень хотелось докурить.

— Завтра утром я уезжаю. — Нина подошла совсем близко, помолчала. — Если хочешь… Встретимся через час на том кургане.

— Где кладбище? — уточнил он без особой нужды.

Девушка не ответила и внезапно погладила его по щеке. Максим вздрогнул.

Проходивший мимо первокурсник с пониманием отвернулся.

На кургане было сыро. Солнце высушило траву, но земля все еще противилась, не отдавая холодную влагу. Этим ранним вечером все казалось иным, изменившимся. Старое кладбище подступило ближе, к самому подножию, лес, напротив, словно ушел к горизонту.

Максим пришел первым. Сигареты брать не стал — во рту и так скопилась горечь. Девушки еще не было, и он сел на привычное место, бросив поверх травы штормовку. В конце концов одному тоже неплохо. Можно думать, можно смотреть на старые заброшенные могилы, покрытые такой же высокой травой. Почему-то подумалось о все тех же «подобных», недостойных даже слова «плебс». Они раскапывали курганы, пытаясь найти золотого коня с золотой уздечкой — и отворачивались от могил отцов и дедов.

Максим знал, что прав, но на ум тут же пришло совсем иное. Из этих мест его предки, здесь погиб дед, но теперь для него эта земля — чужая. Неприятные люди, непонятная речь…

В школе Максим с трудом смог получить четверку по украинскому языку — и то ради среднего балла в аттестате. Английский знал лучше всех в классе, латынь учил с четырнадцати лет.

Он понял, что и это правда — но ничуть не расстроился.

Нина положила на траву большой пакет, откуда выглядывало что-то синее.

— Взяла одеяло, — пояснила. — Очень сыро.

— Нарушение экспедиционных традиций, — пожал плечами он, не вставая. — Правило: гуляя с девушкой, не бери одеяло. Слишком ясный намек.

Нина отреагировала на диво спокойно:

— Я не из вашей экспедиции. А сегодня сыро.

На одеяло Максим так и не сел. Из принципа.

— Говори, что хочешь, — сказала Нина.

Максим хотел огрызнуться, но вдруг понял, что девушка права. Она — старше.

— Хорошо!

Он поглядел на темнеющий лес, на серую дымку, ползущую к кладбищу от близкой реки, на бледное гаснущее небо.

— Я думал, мы — паталогоанатомы истории. Мы, археологи. Профессия на грани цинизма, но без нее — никак. Первокурсники, ахающие при виде битого древнего горшка, еще не понимают. И не поймут. До этого дойдут немногие… Знаешь, настоящего археолога можно узнать, только побывав у него дома. Те, кто ездил в экспедиции, обязательно привозят сувениры — те же битые горшки. Раскладывают по полочкам, любуются, гостям показывают… Комплекс домашнего музея. Так вот, у археолога нет домашнего музея. Паталогоанатом не носит домой трупы из морга.

— Тебе холодно. — Нина привстала, накинула ему на плечи край одеяла. — Говори, Максим.

Темнело быстро, слишком быстро для середины лета. Не первая странность этих странных дней.

— А сейчас я понял, Нина. Мы — скифы. Они были такими же пришельцами на нашей земле. Приходили, брали, что хотели, воевали с аборигенами, забирали их женщин. Для них эта страна была чужой.

— Ты устал, — девушка осторожно положила ладонь ему на плечо, — очень устал. А я тебя обидела.

Максим упрямо помотал головой.

— Никто никого не обижал. Подумаешь, поговорили несколько дней на интеллектуальные темы! Я все-таки закончу. Говорят: родная земля. У меня есть родная земля, но не эта. Грязь, покосившиеся хаты, пьяные селяне, заплеванное кладбище… Она что, такая — Родина? Да они даже по-украински говорить не выучились!

— Но ведь ты сейчас почему-то подумал о них? — Девушка села ближе, коснулась лицом его лица. — Подумал, и тебе стало больно… Может, потому что ты похоронил ту девушку.

— Тебя?

— Меня. Похоронил — и позволил ненадолго вернуться к живым. Но мне пора уходить.

Она достала сердолик, подняла ладонь… Бусина была мертва.

— Погоди, погоди!..

Нина с трудом оторвала губы от его губ, рывком отодвинулась назад, зачем-то поправила волосы.

В темноте ее лицо казалось совсем другим, незнакомым.

— Погоди, Максим! Ты сразу понял, зачем я тебя позвала, но… Послушай!

Он с трудом перевел дыхание, справляясь с затопившим его огнем. Нина была совсем рядом, он уже чувствовал ее плоть, слышал ее сердце.

— Девушка, которую ты воскресил, в твоей власти. Ты — скиф. Но если… Нет, не так. Вообрази, что у этой девушки есть еще право вернуться. Надолго, на целую жизнь — если найдется тот, кому ее жизнь нужна. Это и есть чудо! Но боги заставляют вначале пройти испытание. Испытание и для меня, и для тебя. Я могу позволить тебе все, но тогда уйду навеки. Бусина не засветится, Максим! Я останусь для тебя призраком, тенью из могилы. Если же тебе хватит этой ночи и старого одеяла, не стану спорить… Но сначала отдам тебе бусину.

Максим медленно встал, поправил рубашку, отвернулся, впитывая зрачками тьму.

— Нина! Хотя бы сейчас… О чем ты? Какое чудо? Чудес не бывает, Нина! Ты права, ты старше, ты умнее…

— Умнее — не значит безжалостнее, — девушка тоже поднялась и так же посмотрела в ночь. — А вот ты не прав, на самом деле ты веришь в чудеса… И напрасно не веришь той, которую поднял из могилы. Представь только, что все так и есть!

Максим помотал головой и не стал отвечать. Нина подошла, положила руки ему на плечи.

— Тогда я выдумаю другую историю. Даже не выдумаю, просто перескажу на ином языке. Я мусульманка, Максим. Такое странно слышать здесь, слышать тебе, ведь ты даже не крещеный. Но у нас все иначе. У нас… У меня тоже есть своя земля, но на ней не курганы, а горы. И есть жених, он офицер, служит на китайской границе. О нашей свадьбе родители договорились много лет назад. Погоди…

Она резко отодвинулась, склонилась над одеялом, нашла пачку сигарет. Громко щелкнула зажигалка.

— Я его не люблю и не пойду за него замуж. Бежать и прятаться не стану, скажу в лицо. Поэтому и уезжаю. Семья не простит, меня не пустят домой, проклянут. Могут даже убить. Но я все равно это сделаю.

— Дичь! — резко выдохнул Максим. — У вас что, Тимур правит?

Рука Нины вновь погладила его по лицу.

— Ты все-таки не скиф. Ты — образованный мальчик из большого красивого города. Для тебя даже эти курганы — непонятная чужая земля… Я сделаю, как решила, а теперь должен решать ты. Сейчас я связана словом, связана клятвой. Но я в твоей власти, делай, что хочешь. Только я не прощу себе — никогда. Что бы ни случилось, как бы ни сложилась жизнь. Даже если мы снова встретимся, будем вместе. Не прощу! Чужая невеста не может лечь на это одеяло. На нем меня не будут любить — меня втопчут в грязь. Моим черепом снова будут играть в футбол…

Максиму почему-то вспомнился разрытый сегодня курган. От мертвой царицы не осталось даже скелета. Только желтая глина…

— Возможно, я скоро умру. Возможно, буду свободной. Возможно, у нас с тобой впереди целая жизнь. Не знаю! Никто не знает, даже боги, в которых ты не веришь. Пусть все будет по-твоему, Максим. Сейчас ты уже не мальчик, сейчас ты стал взрослым. Решай! Сердолик у меня в руке.

Максим долго смотрел в тяжелое звездное небо, пытаясь найти нужные слова. На ум пришел собственный неудачный перевод. «Он не спал. Средь звезд немого гласа шел сквозь тьму — и замер, недвижим…» Нет, так не ответишь. Он стал взрослым. Он должен решить.

— Это твоя бусина, Нина. Она загорится.

6

— Тебя к телефону, — позвала мама.

— Угу!

Максим не без сожаления отложил в сторону том Моммзена, встал, взглянул в окно. Поредевшая крона старого клена уже не скрывала соседний дом. Зимой он виден весь — старый, еще начала века. Клен, красный кирпич знакомых стен, нитки телефонных проводов…

Его детство. Его мир. Его жизнь.

— Это Нина, — услыхал Максим. — Но вспоминать меня совсем необязательно.

— Я не забывал, — ответил он, и уточнил: — Не забыл. Телефонная трубка внезапно стала горячей.

— Сейчас я продиктую телефон. Если хочешь — позвони… Максим, поскольку ты все-таки… интель, скажу сама. Ты мне ничем не обязан, понимаешь? Звонить необязательно.

— Диктуй, — выдохнул он.

Карандаш был уже в руке. Номера Максим обычно записывал на полях старой телефонной книги.

— Сейчас… — Нина засмеялась. — Я твои стихи вспомнила. Про Афродиту Аргимпасу. «Он не спал. Средь звезд немого гласа шел сквозь тьму — и замер, недвижим…» Правильно?

Трубка превратилась в лед. Максим не упоминал при ней Аргимпасу. Он вообще не читал Нине стихи.

— Правильно, — слово выговорилось на удивление легко. — Диктуй номер!

Или все-таки было? Кажется, они говорили про Мозолевского, про раскопки Гаймановой могилы. Но ведь он читал по-украински! Или…

7

Девушка отошла от телефона, раскрыла ладонь. Бусина. Теплый огонь сердолика.


ОЛЕГ ДИВОВ
ЕНОТ ДОПРЫГАЛСЯ

Сначала его прозвали Канада Кид, говорит Дядя. Потому что мелкий и с севера родом. Чего он оттуда сорвался, не знаю, врать не буду. Сам не рассказывал. Может, ухлопал кого не того. Да наверное. Он был по молодости такой. Стрелок. Если до обеда ни разу не пульнул, считай, день прожил зря. Ну, вот. Приехал он, значит, представился местной публике, как тогда было принято, и нанялся объездчиком к ирландцам…

Опять салун в маленьком городке. Стук игральных костей, звон посуды, гул нетрезвых голосов. Не хватает только расстроенного пианино. Сегодня нет музыки. Будний день.

И как это он представился, твой Енот, чего у вас было принято, ты скажи, перебивает старика Рик-с-Пальцем. Небось въехал прямо в салун верхом и с ходу шерифа грохнул, да, а вы ему похлопали немножко, снисходительно так, мол, ничего, парень, сойдешь за ковбоя в ненастный день с большой дистанции!

Все смеются, даже Джонни Конь одобрительно хмыкает.

Ну, шерифа не шерифа, а вот депутата[1] он собирался грохнуть, бросает Дядя небрежно. Но тот уклонился от поединка, а Енот не стал его дожимать.

Шутишь, не верит Рик-с-Пальцем.

У Рика на правой руке не гнется указательный палец, торчит вперед, это гремучка цапнула. Легко отделался.

Не шучу, говорит Дядя. Закажи круговую, услышишь, как было дело.

Старый вымогатель, бурчит Рик.

И заказывает.

Буквально через секунду, будто почуяв дармовую выпивку, в салун вваливается Папаша Плюх, но его мигом выталкивают за двери. Выталкивают, похоже, чуть энергичнее, чем надо, потому что Плюх с крыльца летит и, судя по звуку, падает в навоз.

Вот скотина немытая, говорит Рик. А ведь тоже небось с вами тут куролесил по молодости лет.

Бывало и такое, соглашается Дядя, утираясь рукавом. Куролесил. Хотя иногда страсть как утомлял своими выходками. Этот хрен потомственный алкоголик. Человек безответственный и непредсказуемый. Его однажды депутат Карлайл — ну, вы знаете, Карлайл, которого позже грохнул Билли Кид, — за мексиканца принял и хлыстом стеганул. Чтобы в луже посреди города не валялся. А Плюх встал и, не говоря ни слова, депутата на свое место уложил. Он тогда крепкий был парень, тридцать лет назад. Но уже насквозь проспиртованный. Револьвер специально пропил, чтобы не застрелиться ненароком. А вот попомните мои слова, он еще всех нас переживет. Так, прямо из лужи, в двадцатый век и шагнет. Точнее, вползет.

Не исключено. Насколько я вижу, запас здоровья у Плюха достаточный. Вот уж трагическая фигура, нереализовавшийся воин. На его беду, здесь не было недостатка в воинах гораздо более сильных. Взять хотя бы Енота.

Ладно, давай про Енота, напоминает Рик.

Кстати, Енот тут очень даже при чем, говорит Дядя. Наш Огги — ну, который Плюх, — может, жизнью Еноту обязан. Огест Вильям Чарлтон, вот как его звать-то, пьянчугу. Вечно он надирался при первой же возможности, и совершенно вусмерть. И именно Енот подсказал ему: пропей, Огги, револьвер. Пока ты не разглядел однажды с утреца своего отражения в луже и не понял, что этой образине нет смысла жить… Надо же, а я забыл!

С улицы доносится профессиональная ругань бывалого объездчика. Это Огест Вильям Чарлтон озвучивает свое отношение к навозу.

Просто ты сочиняешь, говорит Рик. А что у вашего Огги связано с лужами? Сколько помню себя, Папаша Плюх куда-то плюхается. Мне еще мама говорила — будешь пить, станешь такой же. Ну вот я пью, пью — не получается. Наверное, у Плюха талант.

Все опять смеются, только Джонни Конь и бровью не ведет.

Дурачье вы, говорят Дядя. Когда идет сильно пьяный человек — где поскользнется? Там, где мокро. А у нашего Огги действительно талант — он умудряется ходить в таком состоянии, в каком любой другой лежал бы. Вот и собрал все лужи в графстве. Вы бы видели, как он с лошади падал! Театр. Цирк. Идет по улице шериф Бэнкс — ну, тот, вы знаете, которого позже грохнул Билл Манни… Топает злой, как сто чертей, потому что у него корова сдохла. А навстречу едет Огги, и вдруг прямо шерифу под ноги с коня в лужу — плюх! Шериф весь в грязище, Огги носом вниз пытается заснуть и булькает. Неудобно ему, болезному. Шериф стоит, утирается и думает: может, ну его к дьяволу, этого вечно пьяного объездчика, пусть себе тонет. А дело было прямо в центре города, собственно во-он там, между салуном и заведением мамаши Шварцкопф, и лужа по сей день на месте… Шериф Бэнкс потом говорил — ну очень ему хотелось, чтобы в городе, где нет даже ручейка, появился собственный настоящий утопленник!..

Я больше не закажу, говорит Рик, даже и не думай.

Джонни Конь оглядывается на бармена и щелкает пальцами.

Вот это пример настоящего благородства, говорит Дядя. Как в старые добрые времена. Спасибо, Конь. Помнишь ведь, у меня когда звенело-шуршало в кармане, я всегда угощал. И ты угощал.

К столу подбегает мальчишка-подавальщик с бутылкой коричневой отравы. Здесь это называют «виски».

Заливаешь, Дядя, его же не было еще в то время, Коня-то, напоминает Рик.

И хорошо, что не было, кивает Дядя. Пристрелили бы к черту еще одного порядочного человека. Тот же Огги ему запулил бы. Или тот же Енот. Тогда, знаешь, простые были нравы. А чего, спрашивается, с нас было взять — деревня деревней. Почты нет, телеграфа нет, железной дороги нет, китайской прачечной нет, одни лужи и навоз. Из примет цивилизации только кузница — Дядя отгибает пальцы, — салун, заведение мамаши Шварцкопф и офис шерифа. Что еще? Ну, церковь, допустим, но она как-то не шибко влияла. Короче, общая дикость и ветхозаветная простота. Не понравилась чья морда — шарах в нее, и готово. А уж если морда красная… Джонни, ты не обижаешься? И правильно. Да, Конь приехал гораздо позже. А как приехал, сразу всех угостил.

И вас с Енотом, вворачивает Рик.

Не уверен, говорит Дядя. Не уверен. По-моему, Енот к тому моменту уже допрыгался.

Джонни Конь молча кивает.

Мы очень переживали, говорит Дядя. И радовались за Енота, и переживали. Боялись. В такую странную историю он влип…

Почему Енот-то, спрашивает Рик.

Может, ему на роду написано было, разводит руками Дядя. Именно ему, самому непоседливому и резкому из нас.

Нет-нет, отмахивается Рик, ты сначала объясни, почему он — Енот?

Похож, вот и Енот. Я еще не видел его, но все и так понятно — по выражению лица Дяди.

А почему я Дядя, отвечает вопросом на вопрос Дядя. Потому что Сэм Андерсон[2]. Ну, Огги понятно, отчего Плюх. А у Енота была круглая бобровая шапочка с енотовым хвостом. И сам он юркий, подвижный, с хитрой такой мордочкой. Вот и получился — Енот. Никогда не жаловался, между прочим. Маленький, да… Помню, останавливался у нас проездом Док Холлидей — ну, знаете, тот, который умер от чахотки, — картишками дергал в заведении у мамаши Шварцкопф. И вздумалось ему задеть Енота. А Енот всегда носил два револьвера: один нормальный кольт «эс-эй-эй», а другой — «байнтлай» с длиннющим стволом и приставной кобурой. Лупил из него всякую живность как из винчестера. Где добыл, не рассказывал. Может, ухлопал кого. Да наверное. И, в общем, то ли Холлидею не понравился Енот, то ли понравился его револьвер, но он возьми и ляпни: обычно самую длинную пушку выбирает тот, у кого своя коротенькая. Мы все притихли, ну, думаем, началось. А Енот вместо того, чтобы вызвать Дока на улицу, просто скромно улыбнулся, расстегнул штаны и — показал.

Дядя выдерживает паузу. Джонни Конь не шевелится. Рик тоже. Я оглядываюсь на бармена и киваю.

Спасибо, молодой человек, говорит Дядя. Вот пример истинной учтивости. Было время, когда демонстрация хорошего воспитания считалась естественным делом и не предполагала благодарности. Но в эпоху коммерциализации всего и вся, когда миром правит доллар… Эх! Ваше здоровье.

И Енот — показал Холлидею, напоминает Рик.

О да, усмехается Дядя, там было на что посмотреть! Мы-то знали, Енот не раз говорил, что сам такой щуплый потому, что весь в корень пошел. Ну, и девицы из заведения мамаши Шварцкопф делились впечатлениями. А Холлидей как глянул, прямо окаменел. Потом встал, сказал «приношу извинения, сэр» и церемонно протянул Еноту руку. И Енот, по-прежнему с расстегнутыми штанами, руку его пожал.

Холлидей заказал шампанского, и они сели играть в покер, досказывает за Дядю Рик.

Енот не играл с шулерами, мотает головой Дядя. Слишком умный был для этого. С Холлидеем сели мы. Потом хотели вымазать его дегтем и извалять в перьях, но ограничились тем, что отняли проигранные деньги. Нехорошо показалось унижать больного человека, он уже вовсю каш-дял, бедняга Холлидей. Черт побери, какие люди тут бывали!

Билли Кид, Санденс Кид и Канада Кид, хохочет Рик. А братья Клеменсы мимо не проезжали?

Джонни Конь презрительно косится на Рика.

Ну, ладно, бормочет Рик примирительно. Ну, ладно.

Машет бармену.

Как помалу теперь наливают, ты заметил, Конь, говорит Дядя. Все дорожает. Я давно заметил, едва что-то становится лучше, оно сразу дорожает. В былые времена мы пили чудовищную дрянь, настоящую огненную воду, но порции были мужские и стоили ерунду. Сколько мы пили! Что мы вытворяли! По выходным, когда приезжали ребята с дальних ранчо и начиналось веселье, все мужчины — и пришлые, и местные — сдавали револьверы шерифу. Вы могли видеть в офисе такие полки с ячейками, на которых сейчас лежат всякие бумаги. А раньше люди заходили и клали в ячейки свои пояса. От греха подальше. Никто нас не заставлял, сами договорились, с подачи того же Енота, кстати… М-да, было время… Братья Клеменсы, значит? Это которых потом застрелил шериф Эрп в О’Кей-Коррале? Ну-ну. Ну-ну.

Не сердись, Дядя, говорит Рик. Я так, для красного словца.

Будут тебе и Клеменсы, обещает Дядя многозначительно.

С улицы доносится удалая разбойничья песня. Огест Вильям Чарлтон развлекается. Ему хорошо.

Кто-нибудь, заткните этого алкоголика, кричит бармен.

Этот алкоголик, говорит Дядя тихонько, первым встретил Клеменсов, атаковавших наш город. Окажись он тогда потрезвее, мерзавцы не прославили бы шерифа Эрпа. Не Дожили бы. Понимаешь, Рик, малыш, знаменитый бандит — это тот, кто не нарвался в самом начале карьеры на хладнокровного и меткого стрелка. С возрастом бандит наглеет, становится опытнее, а его дурная слава бежит впереди и распугивает людишек… Огги мог пришить Клеменсов Дважды. У них счеты очень старые. Думаешь, братцы всегда грабили дилижансы и банки? Ха-ха. Они занялись этим, поняв, что ремесло грабителя куда безопаснее, чем бизнес угонщика скота. Братья были совсем щенята, да и Плюх еще сопляк, когда они схлестнулись в первый раз из-за стада, которое Огги охранял. И не схлопочи он тогда пулю в ногу, неизвестно, чем бы все закончилось. Но в первый раз ему не повезло, а во второй он уже не попал бы из артиллерийского орудия в офис шерифа с десяти шагов. Еще Клеменсов мог застрелить Енот. Запросто мог. Но ему не дали. М-да. Он к тому моменту уже…

Допрыгался, говорит Рик.

Рик доволен, что разговор опять свернул на Енота. Дядя нехорошо щурился, вспоминая Клеменсов. Дядя един — ственный из местных стариков, кто по-прежнему носит револьвер и вроде бы неплохо с ним управляется. Персонаж из учебника новейшей истории. Новейшей, да, но истории, да.

Мы с Риком одновременно машем бармену. Рик смеется.

Вот надерусь сегодня, мечтательно говорит Дядя, и пойду к мамаше Шварцкопф. Будем с ней плакаться друг другу в жилетку и горевать об ушедшей молодости. Присоединяйся, Конь, тебе ведь тоже есть что вспомнить.

Джонни Конь едва заметно кивает.

А вышло так с Енотом, говорит Дядя. Нам в ту пору всем сравнялось лет по тридцать. Это сейчас ты и в тридцать можешь ходить дурак дураком, а тогда взрослели рано. У меня уже трое детишек по дому бегало. Ответственность, сами понимаете. Особо не забалуешь. Я служил управляющим на одном ранчо, а Енот старшим объездчиком у соседей, и все подумывал, не перебраться ли в город. Очень звали его в депутаты, а там, глядишь, и шерифом бы стал. Он справедливый был, Енот, хотя и резкий. Знали за ним такое — не выносит человек подлости и мухлежа. Он потому и в управляющие не пошел. Должность непростая: хочешь сам жить и быть в чести у хозяина — умей искать выгоду. Сегодня чужих обсчитаешь, завтра своим недоплатишь, послезавтра договоришься со сволочью какой вместо того, чтобы к черту ее послать. Или вдруг прискачут молодые идиоты и скажут: мы тут подумали, мистер Андерсон, и пришли к выводу, что вы нам должны триста долларов за тот мордобой в прошлом сентябре, и еще семьсот за то, что мы не угоняли ваш скот… И поди им надери уши. Нет, Енот не годился в управляющие. Он бы погиб на этой работе. Натурально.

А еще у него жениться не получалось никак. Влюблялся он постоянно, не реже раза в году, и обязательно вдребезги, на всю жизнь. Букеты цветов, трогательные записочки, тайные свидания. Сам ходил принаряженный, счастливый, добрый, трезвый, всем улыбался, а потом — бац! Увы, говорил, опять не повезло. Опять что-то не то. Горевал, уходил в запои, становился опасен. Однажды Плюха вынул из лужи и ни за что ни про что набил ему морду. Сказал потом — даже этого придурка кто-то любит просто таким, какой он есть, а меня никто! Искал, понимаете ли, идеальную себе подругу…

Дядя умолкает, задумавшись, и вдруг оказывается, что в салуне очень шумно, людно, накурено. И довольно опасно для чужака.

Раньше мне было неуютно в салунах. Но теперь я ста — раюсь не обращать внимания на общую атмосферу. Вижу лишь то, что хочу разглядеть, и слышу лишь тех, кого мне нужно слышать. Иначе страшно.

И вот, продолжает Дядя, сели мы как-то воскресным днем, чуть ли не за этим самым столом, поболтать о жизни. Ну а потом к мамаше Шварцкопф собирались. И тут шериф вбегает, морда злая, кричит — опять! Опять краснозадые, чтоб им пусто было!.. Конь, ты меня простишь за эпитеты? Ты же знаешь эту историю. Из песни слова не выкинешь, как говорится.

У вас же был с индейцами договор, мне дед рассказывал, вспоминает Рик.

Разумеется. Мы с ними по-человечески обращались, говорит Дядя. Это, конечно, если бы племя было сильное, началась бы война. А так как индейцев всего ничего в округе водилось, то к ним подъехали чинно-благородно и сказали: ребята, мы не хотим неприятностей, держитесь от нашего хозяйства подальше, и все останутся живы. Ну, они посмотрели, сколько у нас стволов, покочевряжились для порядку, выторговали себе охотничьи угодья получше, огненной воды два бочонка, сколько-то кожаных штанов… В общем, нормальные оказались ребята. У них ведь свой, индейский, телеграф работал. Они знали прекрасно, как белые люди в других местах порядки наводят. И, понимая нашу к ним доброту, старались договор соблюдать. Но иногда, обычно почему-то весной, ихним молодым идиотам моча в голову ударяла. Налетят на дальнее ранчо, постреляют в воздух, наворуют лошадей… Слушай, Конь, ты хоть и полукровка, но ведь должен знать. Вот объясни, чего индейцы такие больные насчет лошадей?

Джонни Конь оживает и произносит первую за вечер фразу.

Индеец без коня, как птица без крыльев, надменно бросает Джонни Конь.

И оглядывается на бармена.

Люблю, как он это. Гордо так, говорит Дядя. Вы ж не знаете, он когда в городе объявился, у него пытались жеребца выторговать, потом в карты выиграть, потом украсть, потом отнять. Ох, какой был жеребец! Ох, как Джонни отдубасил тут некоторых из-за него. Чего бы и не отдубасить, сила лошадиная, кузнец, черт возьми. Разозлился, уехать хотел, насилу отговорили. Твое здоровье, Джонни.

Джонни Конь произносит вторую фразу.

Вам тогда нужен был не кузнец, а гробовщик, говорит Джонни Конь.

Гробы мастерить дело нехитрое, хихикает Дядя. Это мы умели. А вот хорошего кузнеца, чтобы лошадей по-настоящему любил и понимал, поди найди. Надеюсь, ты не обижаешься за тот случай, Джонни. Нельзя тридцать лет носить в себе обиду. Это совершенно не по-христиански… Все-все, молчу!

Ты не молчи, ты про Енота давай, требует Рик.

Значит, вбегает шериф, начинает заново Дядя, и кричит — опять краснозадые, так их и разэтак! Спрашиваем — что случилось? Оказывается, прискакал мальчишка с одного из дальних ранчо, сказал, налетели индейцы, угнали лошадей и украли бабу. Ну, баба там была такая… Знали мы эту бабу. Ее даже индейцы могли украсть только ночью. Безлунной и дождливой. Но, конечно, непорядок. Енот, тот просто зубы стиснул, встал и молча пошел седлать лошадь. Мы ему — погоди, а он — вы пока соберетесь, краснозадых уже след простынет. Между прочим, отменный был следопыт, лучший из нас. Сказал, потихоньку-полегоньку двинет вперед, и либо мы его нагоним, либо он разведает, где у индейцев лагерь, и встретит нас на полпути. Ну, пытались его утихомирить, а он ни в какую. И таки уехал один. Мы пока собирались, не меньше часа прошло. Поскакали, тут сумерки, потом стемнело, ни черта не видать, мы дважды с дороги сбились, пока добрались до того ранчо, отстали от Енота сильно. На ранчо решили заночевать. И среди ночи услышали: где-то далеко за холмами бу-бух! Будто кто скалу динамитом рванул. Один из наших, который на каменоломне срок отбывал, даже крикнул спросонья — огонь в дыре![3] Выскочили из дома, кто в чем, и на самом горизонте разглядели странное такое синеватое зарево. Удивились все очень. А наутро, едва собрались и дальше тронулись, видим — скачет Енот. И поперек седла лежит у него кто-то, в плащ замотанный.

Баба, говорит Рик.

Баба, говорит Дядя. Да не та.

Погоди, говорит Рик. Не может быть.

Погожу, говорит Дядя. Я еще много выпить в состоянии. Мне сегодня надо, чтобы до слез пробрало. Ностальгия у меня.

Рик поднимается и идет к стойке. Бармен кивает ему — не извольте беспокоиться, сударь. Значит, Рик вполне кредитоспособен. А вот Дяде здесь не полагается ни стопочки даже за наличные.

Этот салун принадлежит Дяде на восемьдесят процентов. Поэтому Дядя запретил себя обслуживать. Только если угостят. Боится пропить бизнес.

Интересный тут народ. Есть в нем какая-то первозданная чистота помыслов.

Если бы только не эта агрессия, которой они буквально дышат…

Мне не страшно.

Мне не страшно.

И хватит думать об этом.

Неужели она, качает головой Рик, неужели она. Конечно, она, кто же еще… Послушай, зачем ты это рассказываешь, думаешь, я поверю? Хотя да, да, как же иначе. Она.

Мы поверили, говорит Дядя. Все происходило у нас на глазах. Мы не знаем, откуда она взялась, но то, что было дальше… Этого у нас не отнимешь. Мы не выдумщики или там газетчики какие, мы свидетели. И Енот тоже ничего не выдумывал. Просто рассказал что видел. Он скакал по следам индейцев, а когда стемнело, рискнул спешиться и осторожно продвигаться в том направлении, которое показалось ему верным. И тут за холмами рвануло. Он пошел туда. Лошадь упиралась, Енот привязал ее. Ползком забрался на холм и увидел лощину, залитую голубым светом. По лощине валялись какие-то обломки, и на траве лежала мертвая голая баба. Енот еще подумал, что индейцы ее использовали и бросили. Он спустился вниз, пригляделся и понял, что это совсем не та баба. И вроде никто ее не пользовал, а она как бы в глубоком обмороке. И индейцев никаких поблизости. Свет угасал, тогда Енот замотал бабу в плащ и понес обратно. Она небольшая была, ему под стать. И красивая, очень красивая, очень. Она и сейчас красивая.

Молодая, говорит Рик, задумчиво поигрывая стопкой.

Все еще молодая, кивает Дядя. Не такая, как тридцать лет назад, но… Будто она за это время прожила от силы лет десять. Кстати, Енот тоже мог бы выглядеть постарше.

Я думаю об этом столько, сколько знаю ее, говорит Рик. Я вчера здоровался с ней на улице и думал об этом. В нее нельзя не влюбиться, правда, Дядя? Но она какая-то… Не такая, как мы.

Разумеется, говорит Дядя. Странно было бы предположить, будто женщина, зародившаяся из голубого огня в степи, окажется во всем подобна нам. Тем не менее физически она вполне человек, что засвидетельствовал доктор, который ее осматривал. Я бы немного больше сказал, но это уже выходит за рамки допустимого в приличном обществе.

Голубой огонь и обломки, бормочет Рик, голубой огонь и обломки. А что за обломки?

Железки, говорит Дядя. Странные бесполезные железки. Мы побоялись брать их в руки, очень уж это дело отдавало бесовщиной. Но я видел обломки своими глазами. Трое наших, и я в том числе, специально ездили проверить слова Енота. Чтобы потом никто не посмел обвинить его во лжи. Обломки, наверное, и по сей день там, только в землю вросли, не забудь лопату. Место могу показать на карте.

Какой смысл, хмыкает Рик. Но что же это было?

Никто не знает, говорит Дядя. Может, знает она сама. И если знает, наверное, сообщила Еноту. А может, и нет. Для нас главным было то, что она человек. Доктор пошептался со священником, тот пришел, глянул на нее одним глазом… И сказал: красота ее, конечно, вызывает у меня понятные опасения. Но то, что дщерь сия ведет себя как новорожденное дитя, прямо указывает на чудо. А чудо — оно и есть чудо. Шапки прочь, всем смирно, помолимся. Сказал как отрезал. Он ее и окрестил потом. Он такой был священник… Правильный. Бывший капеллан. Оружие терпеть не мог. Говорил, как увижу своего прихожанина с ружьем, так и подмывает схватить ружье за ствол да прикладом — прихожанина по башке!

Постой, а другую-то бабу нашли вы, спрашивает Рик.

Джонни Конь неожиданно фыркает.

Сама вернулась к осени, ухмыляется Дядя. Злая, как сто чертей. Мы ее искали, честно. Но те индейцы, они тоже слышали взрыв и видели голубой свет. Перепугались, снялись с нажитого места и удрали к самой границе. Больше их тут не было.

И что же, говорит Рик, вот так все с таинственной женщиной устроилось само собой? Приняли как родную, выдали за Енота — и спокойно зажили?..

А как бы ты хотел, удивляется Дядя. Здесь тебе не Вашингтон. И даже не Линкольн. Съезди на север, там тебе расскажут про Бродячего Духа. На западе — про Человека-Жука. Нечисти вокруг до черта. Говорящие койоты, рогатые змеи… И поди разберись, правда это нечисть или чья-то белая горячка вышла погулять.

Я разбирался. И на севере, и на западе. Я побывал вез — де и вот добрался сюда. Удивительно, как просто они утаили свое местное чудо. Взяли и ассимилировали его.

Но зато сохранили.

А могли… Страшно подумать, что могли сделать с беспомощной девушкой эти существа, иногда стрелявшие друг в друга, если не попадалось более достойной мишени. Дядя о таком не расскажет, не вспомнит, он постарался забыть, хорошо постарался.

Он ведь тоже был когда-то «молодым идиотом». И он, и этот сказочно благородный Енот. И милейший Огест Вильям Чарлтон, мирно дремлющий в навозе у крыльца. Ой, неспроста забавный алкоголик Плюх так ненавидел страшных братьев Клеменсов…

Убийцы. Грабители. Насильники.

Я отвлекся. Это простительно — мне все уже ясно.

А Дядя говорит.

Енот сказал: я ее нашел, она будет моя. Мы согласились. А дальше… Понимаешь, говорит Дядя, я не могу утверждать, что она сломала Еноту жизнь, боже упаси. Но все у него пошло наперекосяк. Когда бедняжка очнулась — это случилось примерно через сутки после того, как ее нашли, — она была не просто слаба, будто новорожденная. Она и вела себя так же. Не умела говорить, не умела ничего делать, на ноги ее ставили доктор и Енот вместе. А она только глядела во все стороны огромными своими глазищами и иногда тихо плакала. Даже жевать пришлось ее учить, я уж молчу об остальном. И тогда Енот стал ее нянькой. Он уволился с ранчо, перебрался в город, купил домишко на отшибе и забрал девушку к себе. Ну, если честно, Еноту много помогали. Потому что она почти всем понравилась с первого взгляда. А кому не понравилась, того попросили не распространяться об этом. Знаешь, я так подумал, реши священник объявить ее отродьем дьявола, У него возникли бы проблемы. Но это я подумал много позже и в чисто философском плане. А тогда все решили, что нам на голову свалился ангел. И уж если кому-то должно было достаться такое счастье, то, конечно, Еноту, невезучему в любви. Сама мамаша Шварцкопф натаскивала девушку готовить и шить. Доктор преподавал ей гигиену и всякие другие полезные вещи. Священник вел с девушкой беседы о божественном. И фактически научил ее говорить. Хотя рот она открывает редко. Что выгодно отличает ее от большинства местных дам. Но ее и так понимаешь, просто по взгляду. С Енотом она, кажется, не разговаривает вообще. Им это ни к чему. Заметь, она с самого начала знала, кто ее спас, и глядела на Енота как на божество. А может, он ей тоже с первого взгляда понравился. Когда ей было плохо, когда она плакала, едва приходил Енот, она кидалась к нему в объятия и успокаивалась.

И наконец их обвенчали, заканчивает историю Рик. Года через два, да, после того, как она тут появилась.

Около того, кивает Дядя. Жених напялил звезду депутата, невеста учтиво щебетала благодарности, весь город перепился в хлам. Енот взял ссуду и переехал в дом на главной улице, во-он тот, отсюда видно. Казалось, теперь всеобщему счастью не будет конца… Кстати, о концах. Что-то у нас тут пусто.

Упреждая движение Рит, я показываю бармену па наш столик. Джонни Конь странно косится на меня. Вероятно, шестым индейским чувством понял, что никакой я не коммивояжер.

У них спальня на втором этаже, хихикает Дядя. И даже сейчас, если пройти мимо, когда стемнеет, слышно, как весь дом ходит ходуном. В этом смысле они редкостно счастливая пара. То, что нет детей… Такое случается. Это горе, конечно, но тут все в руке божьей. А может, она и правда ангел, и тогда какие уж дети от брака с простым смертным. Было время, я склонялся к мысли, что она именно ангел. Сейчас мне как-то все равно, не те мои годы, чтобы ломать голову над чужими проблемами, а раньше я искал разгадку. И только в ангельской сущности жены Енота мог ее найти.

Несколько секунд Дядя молчит, глядя в пустую стопку.

Потому что не может обычная женщина так переменить взрослого самостоятельного мужчину, бормочет Дядя. Мужчину, который способен всадить весь барабан в консервную банку, крутящуюся на конце веревки, и побриться в темноте.

Джонни Конь хмыкает и выдает странную ремарку.

Баба не мужик, говорит Джонни Конь.

Несколько мгновений Рик и Дядя оторопело глядят на Коня.

Сильное высказывание, говорит Дядя. Умри, не оспоришь.

М-да… Побриться в темноте и я могу, замечает Рик. А вот насчет консервной банки… Не пробовал. И не буду.

Началось все с выпивки, говорит Дядя. Енот стал реже и реже заглядывать в салун. Мы над ним подтрунивали — мол, дело молодое, силы уходят понятно куда, какое уж тут питье. Но однажды в его дежурство я сильно перебрал. И Енот, добрая душа, отвел меня под руку в офис шерифа проспаться. Чтобы моя благоверная не учинила надо мной расправу — водилось за ней такое. Когда город более-менее утих, Енот вытащил бутылку, налил мне добавить и сам моментально надрызгался до такого же состояния, как и я. И пожаловался, что его жена терпеть не может, когда он пьет. Она не кричит, не ругается, а просто закрывается от него. Я переспросил — запирается на замок? Енот посмотрел на меня как на полного осла, потом горько рассмеялся и сказал — ну да, что-то в этом роде. И когда она закрывается, Еноту очень плохо. Поэтому он пьет только по большим праздникам или если совсем тоска накатит. Как вы вообще — поинтересовался я. И Енота прорвало! Он, похоже, никому не рассказывал столько. Жаль, что я был пьян и запомнил лишь самое главное. Но зато я поверил!

Они с Енотом общались без слов. Она знала все его мысли, предугадывала все желания. Если он грустил, она просто гладила его по голове, и ему становилось легко. Если Енот веселился — радовалась с ним вместе. Они были совершенно безоблачно счастливы вдвоем. И ради этого Енот готов был на многое, даже на отказ от рюмки. Правда, тогда он еще надеялся, что пойдут дети. Ему на ум не шло, что такого может не быть. Он не знал, а чувствовал — именно чувствовал, — как жена восхищается им, Рассказывал, как она любуется его телом и душой. Да-да, именно так он говорил.

Согласитесь, за такое отношение мужчина готов в лепешку расшибиться. А уж если он тоже женщину искренне любит — то и любого в лепешку расшибить.

И вот как раз с этим встала новая проблема.

Еноту в те годы не приходилось стрелять. Он, конечно, тренировался, весь забор издырявил на заднем дворе. И на охоту ходил. Но поднимать ствол на человека ему просто не было нужды. Да что там ствол — руку поднимать! Енота слишком уважали в городе. Шериф или депутат, он ведь в чем-то вроде бандита: сначала работает на славу, потом слава работает на него. Когда приходилось утихомиривать распоясавшуюся пьянь, Еноту хватало грозного окрика. Ну, и община стояла за парня горой. Если кто на Енота лез, тут же находилось до черта желающих скрутить смутьяна. Пусть и таких же пьяных, но вполне мирно настроенных. И еще, сами понимаете, когда подходит и читает нотацию депутат, едва достающий тебе до плеча… Нужно быть последней дрянью, чтобы такого обидеть. Тем более депутат всегда прав и никогда ни от кого не требует лишнего или невыполнимого. Повторяю: он справедливый был, Енот. Он и сейчас ничуть не хуже.

А потом в город сунулась на разведку одна мелкая сошка из банды Клеменсов. Покрутилась тут, покрутилась там… Шериф смекнул, к чему идет дело, они с Енотом пригласили шпиона в офис и передали Клеменсам совет держаться от города подальше. Сначала хотели вырезать совет у шпиона на заднице, но обошлись словесным внушением. Город ощетинился стволами и стал ждать атаки. Клеменсы всегда атаковали в лоб, когда знали, что готовится теплая встреча. Не просачивались втихаря, к банку поближе, а нагло заезжали по главной улице развернутым строем, пуляя по окнам и гогоча. Наверное, этим напором и объясняются все их успехи. Шериф Эрп прищучил братцев, потому что они вконец распоясались и потеряли осторожность. Были пьяны с утра до ночи и совершенно ничего не соображали. Хвати у Клеменсов разума понять, насколько Эрп достойный противник… Их бы убил попозже какой-нибудь другой шериф.

На нас Клеменсы наскочили, когда еще не успели окончательно пропить мозги. Мы ждали атаки месяц, но ее все не было. Наша разведка не нашла следов банды в окрестностях. Тогда мы расслабились. Сняли караулы. Тут-то банда и подкралась воскресным вечером. Мы на всякий случай разрешили ношение оружия по выходным, но много ли с того толку, когда полгорода уже не отличит ствола от приклада, а посреди дороги лежит Плюх.

Надо отдать Плюху должное. Валяясь ухом на земле, он первым услышал топот копыт. Вскочил, заорал: «Тревога!», прыгнул к салуну, выдернул из-под крыльца винчестер — откуда только узнал! — и открыл стрельбу. Все его пули угодили в заведение мамаши Шварцкопф, но шуму он наделал преизрядно.

Клеменсов было человек шесть или восемь, но уж точно меньше десяти. Они заорали и рванули во весь опор, стреляя по дверям и окнам салуна, чтобы не дать народу высунуться. Появились первые раненые, началась паника. Новый дом Енота стоял на главной улице, и когда банда проезжала мимо, из-за утла показались стволы. Там прятался сам хозяин, очень спокойный, с обоими своими револьверами в руках и дробовиком на плече.

То, что минимум половина Клеменсов тут же сыграла бы в гроб, удайся Еноту его засада, я вам гарантирую.

Но случилось непредвиденное. Раздался пронзительный крик, такой громкий, что его услышал чуть ли не весь город, и на Енота из окна выпрыгнула его супруга. Она схватила мужа за руки, сшибла на землю и упала сверху.

Кажется, Енот успел произвести один выстрел, но, скорее всего, непроизвольный.

Лошади налетчиков дружно шарахнулись в сторону, банда слегка замешкалась, и кто-то из подручных Клеменсов поймал-таки пущенную с крыльца салуна пулю. Так что в принципе Енот городу помог.

Клеменсы несколько раз выстрелили в проулок, где катались по пыли, немилосердно волтузя друг друга, Енот с женой, но промахнулись.

Дальше были анархия и бедлам, в результате которых городу остались два трупа налетчиков, с дюжину своих раненых, опустошенный банк и потерявший лицо Енот. Да, и еще Плюх успел под шумок стащить в салуне бутылку виски и тут же ее выжрать.

А Енот назавтра явился к шерифу. Положил на стол звезду депутата. И сказал, пряча глаза, — прости, я больше не могу исполнять свои обязанности. Мне, понимаешь ли, нельзя стрелять в людей.

Религия запрещает, да, съязвил шериф, баюкая простреленную руку.

Жена, сказал Енот. Извини, сказал. Можешь отдать меня под суд за то, что я в ответственный момент не защитил город. Но я иначе не моху. Повернулся и ушел. Шериф крикнул ему вслед, что пригласит на вакантную должность алкоголика Плюха, от того больше толку — но Еноту, похоже, было все равно.

Через десять лет мы забрали его назад, говорит Дядя. Вот и вся история.

И выразительно стукает донышком пустой стопки по столешнице.

Как это — забрали, удивляется Рик. Енот уехал? А я и не знал.

Машет бармену.

Взяли бы сразу бутылку, говорит бармен, мой пацан запарился бегать, сейчас же не воскресенье, больше подавальщиков нет.

А пусть быстрее шевелится, советует Дядя, вот и на второго ежедневного подавальщика заработаете.

А вы больше экономьте, бурчит под нос бармен.

Дорого все, вздыхает Дядя, все очень дорого. И дальше будет только дороже. Цивилизация наступает, чтоб ее черт побрал. Навыдумывали бесполезных финтифлюшек и дерут за них деньги. Вот, например, ты, парень, запамятовал я, что ты продаешь?

Расходные материалы и запчасти для швейных машин, сэр.

А-а, говорит Дядя, ну это ладно.

Два чемодана барахла, хотите, покажу, сэр? Возьмите хотя бы рекламный проспект, супруге вашей пригодится. Закажет себе что-нибудь по почте.

Ладно, повторяет Дядя. Расслабься, парень. Просто мне показалось вдруг, что ты газетчик. Физиономия у тебя… Нарочито простецкая.

Вы много видели коммивояжеров с хитрыми мордами, сэр? Простота и открытость — наш бизнес. Я должен вызывать расположение, иначе ничего не продам. Внутри-то я редкий хитрец, конечно.

Дядя и Рик одобрительно смеются.

А Джонни Конь окончательно уверился в том, что я не коммивояжер.

Твое здоровье, парень, говорит Дядя.

Ваше здоровье, господа.

Так все-таки про Енота, Рик теребит Дядю, откуда вы его забрали, я думал, он всегда жил здесь.

Енот укатил в тот же день, говорит Дядя. Прикупил захудалую ферму и стал помаленьку крестьянствовать. Изредка заезжал в город за припасами, ну и на ярмарках мы его встречали. Перекидывались словечком-другим. Он изменился заметно — стал тихий, смирный, рассудительный. Прямо, кажется, дай по шее, не ответит. Помню, наш Плюх все кипятился — чего это Енот такой просветленный, аж до отвращения, не съездить ли ему в ухо? Ну, и съездил однажды. Ка-ак Енот схватил оглоблю, да ка-ак перекрестил ею старого приятеля… И тут я увидел, что в самом Еноте много чего осталось от того ушлого парня, которого мы помнили. Главное, в нем жили боль и тоска по Еноту прежнему. Он, конечно, допрыгался с этими поисками идеальной женщины и этой безумной романтической любовью. Попал в западню, которую расставил сам на себя. Но теперь я знал, как можно все вернуть назад. Если не все, то основное.

Это было не бескорыстно. У нас проворовался городской казначей, да столько украл, подлец, что едва удалось отбить его у толпы линчевателей. И мы искали честного парня на замену. Весь город засмущали вопросами. Подходили и спрашивали — будешь, сволочь, воровать?! Вы не смейтесь, дело серьезное. В общем, однажды нам это надоело, мы сели на лошадей и поскакали к Еноту. Как бы проведать.

А она стояла у ворот фермы, будто ждала нас. Мы посмотрели на нее и дружно потеряли дар речи. И подошел Енот. Тоже молча. И тут мы поняли, какая пропасть лежит между нами и этой странной парой. Десять лет мы их толком не видели. Кого мы зовем в город, черт побери? С чего мы взяли, что знаем этих людей? И могут ли они зваться людьми? Свежие, молодые, с острыми живыми глазами, они разглядывали нас, а мы — их. И мы казались себе дряхлыми стариками, и плечи наши сгибались под тяжестью бесчисленных грехов. А она… Да ладно, какие претензии к ангелу — а Енот? Ведь был такой же, как и все мы, наемный стрелок с туманным прошлым. Знаете, в тот момент я готов был просто избить его. От ненависти к себе. Спрыгнуть с коня, и в грязь, в грязь ткнуть эту невинную морду! Но я понял, что именно себя ненавижу и презираю. И опомнился.

А Енот сказал — если мы вам очень нужны, ребята… Именно так — «мы».

А она вообще ничего не сказала.

Вот. И хватит на сегодня. Догоняй меня, Джонни, если не передумал.

Дядя кивает Рику и мне, встает и выходит из салуна.

Хм, говорит Рик, вы заметили, как ловко он замял историю про Енота и депутата, которого тот якобы собирался грохнуть? Они, конечно, были крутые парни, никто не спорит, но стреляться с городской властью — это чересчур даже для старых добрых времен. Да и чем Еноту помешал тот депутат…

Джонни Конь зачем-то косится на меня, поворачивается к Рику.

Депутат задавал много вопросов, говорит Джонни Конь.

И пока Рик думает, как бы съязвить в ответ, двери салуна успевают захлопнуться за спиной Коня.

Они так со всеми тут, бурчит Рик, не обращайте внимания. Как с мальчишками. Они, видите ли, основали этот город, и теперь попробуй им чего скажи. Из них самые нормальные Плюх и Енот. Ну, Плюха вы видели, а Енот, он добрый и совсем не задирает нос. Я, конечно, только за глаза его зову Енотом, так-то он…

До свидания, мистер Рик. Пойду слегка проветрюсь, если вы не возражаете.

Хорошо на улице. Привольно и тихо. Даже Огест Вильям Чарлтон не раздражает. Я миную несколько домов, слегка забираю влево, направляясь к крыльцу изящного двухэтажного здания, и резко останавливаюсь.

Здесь это называют «встал как вкопанный».

В меня целятся из винчестеров с трех разных крыш. А на веранде в кресле-качалке сидит Енот и крутит между пальцами мой значок федерального агента.

Он именно такой, как я его представлял, этот человек. Сухой, поджарый, некрупный, выглядит лет на сорок в свои шестьдесят и излучает опасность.

Своими руками он больше не убивает.

Они охотники, думает Енот. Привыкли ждать подолгу, сливаясь с местностью, понимаешь? Сливаясь не только телом, но и мысленно. Поэтому ты их и не заметил.

Я подхожу к веранде и облокачиваюсь на перила. Интересно мы выглядим, наверное, для стороннего наблюдателя — двое мужчин, беседующих молча.

Я пришел с миром. Вы же знаете.

Не знаю, думает Енот. Ты слишком долго разнюхивал тут. Мог бы сразу обратиться ко мне.

Стрелки на крышах поразительно спокойны. Но одно мое резкое движение спровоцирует огонь. Такой у них приказ.

Мне важно было выяснить, как все произошло.

Вот и выяснил бы у меня, думает Енот.

Мне уже случалось быть мишенью здесь. Неприятно, но увернуться можно. Однако сейчас я, кажется, попался.

Я здесь, чтобы оказать помощь, не более того.

Ты очень поможешь, если уберешься из города.

И где-то за городской чертой со мной произойдет несчастный случай? Я читаю это в колючих глазах Енота.

Я не заберу ее у вас.

Не заберешь, кивает Енот. Не дам. Она моя.

У салуна проснулся Огест Вильям Чарлтон. Стоя на четвереньках, отряхивается от навоза.

Только разрешите мне поговорить с ней.

Ты же знаешь, разводит руками Енот, что она не хочет этого. Она бы давно связалась с тобой, едва ты появился в городе. Меня она слышит за милю, а уж тебя-то…

Папаша Плюх медленно бредет по улице в нашу сторону. Лишь бы не плюхнулся снова.

Неужели вам самому не хочется знать, откуда прибыла ваша жена? Кто она? Почему вы прогоняете меня так резко?

Она моя жена, думает Енот. Мне этого достаточно.

Вещи придется бросить, это очень жаль. Будет тут у кою-то шпулька от швейной машины, способная намотать на себя время, будто нить…

Я даже не пытаюсь вас переубедить. Вы сами принимаете решение. Мне только интересно — почему?

А вот не любим мы чужих, улыбается Енот.

…и приводной ремень для пространства.

Но вы сами уже не очень здешний, верно? Давайте пообщаемся хоть немного более раскованно. Я же полностью в вашей власти.

Вот я и прошу тебя убраться, думает Енот.

А значок федерального агента — что ж, подделка она и есть подделка.

Мне нужно совсем немного информации, и я действительно уберусь. Навсегда.

Твоя информация на втором этаже, показывает Енот. Попробуй добудь ее.

Ну, провоцировать меня бессмысленно. Я сразу понял, что проиграл. Теперь надо спасать свою жизнь. Плюх сделает еще несколько шагов, и все три стрелка на мгновение отвлекутся. Тогда я нырну в проход между домами.

Почему вы мне не верите?

Потому что ты не веришь самому себе, парень.

Ваш ход, Огест Вильям Чарлтон.

Эй, мистер, говорит Плюх. А не найдется ли у вас…

Я давно уже оглаживаю пальцем запонку на правом Манжете. Короткий ншким. Облако тьмы на миг окутывает улицу. И я исчезаю. Я бегу так быстро, как не может никто здесь. Вот, я убежал. Спасся.

Прощайте.

Убийцы.

Мать твою, мать твою, мать твою, сказал Плюх, когда тьма рассеялась. Что это было? Енот! Здорово, старина, мать твою! Одолжи монету, а?

Подошли Дядя и Конь.

Как же он нас боится, сказал Енот, как же он нас боится.

Я вас не боюсь, сказал Плюх, я никогда вас не боялся, кого угодно спросите.

Иди уже домой, попросил Дядя, надоел.

Тогда одолжи монету, потребовал Плюх, а то мне худо будет.

Это шантаж, сказал Дядя.

На, возьми монету, только отстань, сказал Енот, швыряя в Плюха доллар.

Премного благодарен, сказал Плюх, ловко хватая доллар на лету.

Напрасно, покачал головой Дядя, провожая неодобрительным взглядом Плюха, ковыляющего к салуну. Оплата сверх договоренности развращает.

Слушай, ты, законник, сказал Енот, не буду же я гнать Огги пинками, верно?

Да ты и муху пинками не прогонишь, фыркнул Дядя.

Скажи это нашему гостю, посоветовал Енот, хищно щурясь. Бьюсь об заклад, он убежал отсюда с полными штанами. В жизни меня никто так не боялся. Я уже сам начал себя побаиваться. Заразился от этого чудика. Хорошо, Плюх подошел, а то я просто не знал, как поступать дальше.

Он не вернется, спросил Дядя, а? Нам шпионов не надо. Лазает, понимаешь, вынюхивает…

Он не вернется, заверил Енот. Он здесь и так умирал от страха каждую минуту, а уж мы на него ужасу нагнали дальше некуда. Да, слушай, вещички его я бы посоветовал закопать поглубже. Буквально — закопать. И это тоже.

Енот протянул Дяде значок.

Как ты думаешь, спросил Дядя, понижая голос, это был шпион с небес или из преисподней?

Конечно, из преисподней, ответил Енот. Сам знаешь, ангелы не умеют бояться вообще. Ты же знаком с одним из них.

Тогда зачем этому мелкому бесу понадобился наш ангел, задумчиво пробормотал Дядя.

Ладно, хватит придуриваться, сказал Енот, зевая, он уже далеко и не может слышать нас. Как я устал сегодня! Спать пойду. Спасибо всем. Не забудьте угостить ребят. Они заслужили. Могли ведь запросто всадить нашему гостю пулю в задницу.

А все равно она ангел, сказал Дядя. Так и передай.

С удовольствием, кивнул Енот, поворачиваясь к двери.

И тут Джонни Конь подвел итог дня.

До чего же вы, белые, ограниченные и нелюбопытные люди, сказал Джонни Конь. Вот ты, Енотище, спрятался, извини за выражение, бабе под юбку и ничего вокруг себя видеть не хочешь. А ты, Дядечка, дай тебе волю, обнес бы город десятифутовым забором без ворот. Тьфу! Помяните мое слово, Северо-Американские Соединенные Штаты капитально погорят из-за этой тупости однажды.

Дядя обиженно надулся. Енот хмуро уставился на Коня, жуя губу.

Хорошо, сказал он, бери ребят, дуй на север вдоль железной дороги. У первой же от города водокачки ты найдешь шпиона и сможешь устроить ему допрос. Только он не британский шпион, и даже не мексиканский. Тебя сильно обрадует, если он прибыл, допустим, с Луны?

С Марса, авторитетно заявил Дядя.

И что, вкрадчиво спросил Енот, ну, и что?

А вдруг они хотят нас завоевать, буркнул Джонни Конь.

На втором этаже звонко и молодо рассмеялась женщина.

Енот еще секунду помедлил, безнадежно махнул рукой и заспешил наверх.

Дядя с Конем, переглянувшись, направились к заведению мамаши Шварцкопф.

Енот вошел в спальню.

Дорогая, подумал он, ты спасла меня от цирроза печени и бандитской пули в голову. Я твой до гроба. Я люблю тебя, черт побери. Но это не значит, что когда мужчина занят делом, можно показывать ему всякие дразнилки. Пару раз я чуть не расхохотался. Будь посерьезнее, а?

Кто бы говорил, улыбнулась она. Ты просто упивался своей ролью. И сыграл отлично, между прочим. А Дядя правда собирался арестовать и пытать его?

Конечно, дорогая. Здесь не Вашингтон, и даже не Линкольн. Здесь очень не любят шпионов. Они готовили ловушку прямо на выходе из салуна. Плюх должен был схватить парня за ногу, и тут же с балкона второго этажа ему на шею кидали петлю. Он ничего не успел бы сделать. Мне пришлось сказать Дяде, что парень — мой, и точка. А потом — самому парню дать это прочувствовать.

Я горжусь тобой, снова улыбнулась она. Ты, как обычно, не оставил никому выбора. Они все пытаются, насколько могут, сузить чужое поле решений, а ты просто отнимаешь у других право выбирать.

Только не у тебя, подумал Енот. Слушай, какого черта, ты мне давным-давно отдала все долги…

Давай не будем об этом, попросила она. Любимый, не хмурься. Ты устал, у тебя был трудный день. Иди сюда, ложись.

А что мне остается, подумал он, что мне остается.

Я сижу на насыпи у водокачки, поджидая состав. Рядом переминаются с ноги на ногу лошади и прохаживаются трое вооруженных мужчин. Мы уже познакомились. Они дали мне пару долларов — я сказал, что в городе меня обчистили до нитки и пытались убить.

Собственно, так и было.

Когда эти трое ограбят поезд, я сяду на него и поеду на север.

Кто-нибудь, заберите меня отсюда прямо сейчас.


ВАСИЛИЙ ГОЛОВАЧЕВ
ЗАПАСНЫЙ ВЫХОД

Центр управления РВКН

Главный оперативный зал Центра управления Российскими войсками космического назначения был заполнен деловой суетой, пронизанной тихим шелестом работающих систем, мониторов, пультов, панелей, экранов и негромкими человеческими голосами. Находящимися на рабочих местах операторами этот шум на слух не воспринимался, они давно привыкли к нему, как к стуку сердца в груди. Но редко появлявшимся в зале гостям этот специфический гул казался сродни морскому прибою, что заставляло их напрягать слух и ловить знакомые звуки. Впрочем, вошедшую в зал группу людей атмосфера Центра управления не напрягала и не отвлекала, все они были профессионалами РВКН и свободно ориентировались в пространстве зала.

Трое из них свернули к линиям мониторов контроля и связи, трое подошли к главному ситуационному экрану, занимающему всю стену зала. Экран показывал космос: угольно-черное небо с россыпью звезд, яркий, но не режущий глаз огонек солнца, цветные огоньки планет, нанизанные на пунктиры орбит, объединенные разноцветными трассами схем взаимодействия.

Гостей встретили двое мужчин: один, в мундире генерала, тучный, с огромным брюхом — директор Центра экстремального оперирования, второй, в штатском, седой, с длинным носом и узкими губами — начальник Центра слежения за космическим пространством. Прибывшие поздоровались с ними за руку. Седой посмотрел на генерала, тот кивнул.

— Это не комета, товарищ командующий, — проговорил седой.

На экране загорелся еще один огонек. Вокруг него образовалась алая окружность, и тотчас же в углу экрана отделилась часть изображения, внутри которой появилась белая капля с туманно-светящимся хвостиком. Больше всего этот объект напоминал зажженную свечу, а также дымящийся окурок.

— Ракета? — удивленно проговорил сухощавый мужчина средних лет, которого назвали «товарищ командующий».

— Нет, — качнул головой седой.

Размеры «окурка» в растворе экрана скачком выросли. Теперь стало видно, что это цилиндрической формы объект из серо-белого, пористого, с утолщениями и кавернами, материала, один конец которого постепенно терял плотность, превращаясь в дымно-серебристый хвост.

— Похоже на комету…

— И тем не менее этот «окурок» — мы так его и назвали — не имеет с кометами ничего общего. Его хвост представляет собой сложный композит, теряющий плотность по мере удаления от головной части, но это не газ, хотя сам объект состоит изо льда, правда, не водяного. Да и направлен хвост не по радиусу от Солнца, а под утлом семьдесят градусов к нему и под углом двадцать три градуса к траектории движения.

— Тогда что это?

Спутники командующего и хозяева Центра переглянулись.

— Точного ответа мы дать не можем, — пробасил генерал Лещенко. — Возможно, это экзотический оортид, одна из глыб протовещества, из которого сформировались планеты Солнечной системы, но возможло, что в Систему залетел чужой корабль.

Командующий хмыкнул, разглядывая «дымящийся окурок».

— Любопытно.

— Оортидом этот объект быть не может, — проворчал один из спутников командующего, пожилой, морщинистый, одетый в темно-коричневый костюм. — Параметры не те.

— Но и на космический корабль он не слишком похож.

— Диаметр Окурка — около километра, длина — более девяти, я имею в виду плотную часть, плюс хвост — около двух сотен километров.

— Да, это не ракета.

— Куда он движется? — спросил командующий.

— К сожалению, мимо. — Седой поймал красноречивый взгляд командующего, торопливо добавил: — Или скорее к счастью. Он пройдет в десяти миллионах километров от Земли, направляясь к созвездию Орла. Поэтому я предлагаю…

— Доложить президенту.

— Направить к нему наших парней.

Спутники командующего посмотрели на патрона. Один из них, в мундире генерала, что-то прошептал ему на ухо.

— Как давно вы следите за… гм-гм, этим Окурком? — спросил второй сопровождающий, в гражданском костюме.

— Двое суток.

— Американцы знают об этом?

— Думаю, знают, — кивнул Лещенко, — хотя делиться с нами открытием не спешат.

— Можно подумать, мы спешим поделиться с ними.

— Объект настолько необычен, что мы не имеем права…

— Не стоит оправдываться, Георгий Степанович, — поморщился командующий РВКН. — Все и так понятно. Я доложу президенту о наших открытиях и предложениях. Вы уверены, что наши ребята достанут этот ваш Окурок?

— Вполне, — осторожно сказал Лещенко.

— Кто именно?

— Группа майора Молодцова.

— Того, кто год назад командовал спасоперацией на астероиде Ирод?

— Так точно.

— Поднимите их по тревоге. Если американцы знают об Окурке и молчат, возможно, они тоже решают, что делать, или уже готовят экспедицию. Неплохо было бы их опередить.

— Подготовка нашего второго «челнока» уже началась.

— Действуйте, Георгий Степанович.

Командующий еще раз всмотрелся в изображение странного космического обломка и направился к выходу из зала.


База РВКН. Плесецк

Вставать не хотелось. Любая поза была приятной, тело нежилось под легким одеялом в расслабленном состоянии, и потребовалось некое усилие, чтобы заставить себя думать о работе.

Еще минуту, и встаю, решил Денис, закрывая глаза и блаженно вытягиваясь в постели во весь рост. И уснул. Однако через две минуты проснулся снова: сработал внутренний сторож организма, отвечающий за реакции хозяина. Пора было вставать и приводить себя в порядок.

— Не хочу! — вслух заявил Денис.

Но тело само сбросило с себя одеяло, ноги опустились на коврик, он встал и поплелся в душ, привычно настраиваясь на активное бодрствование.

Прошел почти год после спасательной экспедиции к астероиду Ирод.

Экипаж американского шаттла, спасенный русскими космонавтами, расформировали, но его командир — капитан Кэтрин Бьюти-Джонс получила новый «челнок» и продолжала трудиться на благо своей родины. Своего спасителя она отблагодарила забавным образом, пригласив к себе на ранчо в Техасе погостить, однако майора Молодцова не отпустили, и на этом его контакты с американкой заглохли. По сведениям информслужбы РВКН, Кэтрин дважды побывала в космосе, доставляя грузы на МКС и на Луну, я готовилась к длительному полету на Венеру.

Почему именно на Венеру, Денис догадывался.

Ирод, изменивший траекторию после контакта с землянами, направился к Венере и скрылся под ее облачным слоем. Но не вонзился в нее на бешеной скорости, как ожидалось, а притормозил и скорее всего совершил мягкую посадку. А так как груз внутри он нес специфический — зародыши жизни, то интерес к себе вызывал огромный. Естественно, все ведущие державы мира мечтали теперь найти на Венере место его приземления и начать исследования, а то и вступить в контакт с пришельцами, которые решили остановиться в Солнечной системе на «постоянное место жительства».

Денис тоже был бы не прочь слетать на ближайшую соседку Земли, чтобы встретиться с удивительной формой жизни, спящей внутри астероида. Но он был не космонавтом-исследователем, а космическим спасателем и не имел возможности предложить свои услуги Российскому аэрокосмическому агентству.

В крохотной гостиной квартиры — во время двухнедельных дежурств Молодцов жил в общежитии базы — зазвонил интерком.

Денис вылез из-под струи душа и голым пошлепал в гостиную, оставляя на линолеуме лужицы и мокрые следы. Ткнул пальцем в клавишу ответа. Засветился тонкий, как лист бумаги, экран жидкокристаллического монитора, на нем появилось загорелое лицо полковника Зайцева, начальника группы АСС РВКН.

— Майор, срочный сбор! У тебя полчаса на завтрак!

— Что случилось, Константин Петрович?

Полковник оглядел фигуру подчиненного, но на его лице не отразилось ничего.

— Тебя ждет генерал. Денис подобрался.

— Спасательный рейд?

— Нет. — Зайцев пожевал губами. — Перехват. Но все подробности позже. Жду.

Экран погас.

Денис почесал затылок, глянул на часы и заторопился.

Через полчаса он входил в кабинет Лещенко, одетый в форму летного состава РВКН.

В кабинете начальника директора Центра экстремального оперирования находились пять человек.

Генерал сидел за столом, остальные стояли: полковник Зайцев, капитан Абдулов, главный технический специалист АСС профессор Черников и полковник Матвейкин, начальник службы безопасности.

Денис поймал взгляд Славы Абдулова, кивнул. Приглашение капитана говорило о многом. Им действительно предстояла какая-то нестандартная экспедиция.

— Проходи, — буркнул Лещенко.

Висящий за его спиной плоский экран ситуационного контроля подернулся сизым дымком и протаял в глубину, показывая схематическое изображение Солнечной системы.

— Коротко о главном, — продолжал Лещенко. — В Системе появился еще один странный объект. Похож на комету. Предстоит догнать его и выяснить, что оно такое.

На схеме за орбитой Марса разгорелся огонек.

— В настоящий момент объект под названием Окурок движется в направлении на созвездие Орла. Перехватить его можно будет только в одной точке. — Лещенко достал световую указку. — В десяти миллионах километров от Земли. А это значит, что старт вашего «челнока», майор, состоится уже через два часа. Вопросы?

— Разве нам предстоит кого-то спасать?

— Я тебя понимаю, майор, но ты самый опытный перехватчик в отряде, поэтому выбор пал на тебя. Конечно, ты имеешь право отказаться.

— Нет.

— Тогда у меня все. Остальные сведения вам сообщит Георгий Степанович.

Черников кивнул.

— Еще вопросы?

— Состав экипажа?

Лещенко посмотрел на Зайцева, криво улыбнулся.

— Похоже, для ваших парней главная проблема — состав экипажа.

Полковник философски пожал плечами.

— В таких операциях слаженность коллектива имеет зачастую решающее значение. С вами, Денис Васильевич, пойдут еще трое специалистов: капитан Абдулов, старший лейтенант Шилов и эксперт Глинич, с которым вы уже знакомы.

— С Шиловым я никогда раньше не ходил.

— Это мой человек, — сказал полковник Матвейкин.

— Понятно.

— Он не только профи службы безопасности, — добавил Зайцев, — но и прекрасный специалист, бортинженер и электронщик.

— Глинич тоже хороший специалист…

— Вы возражаете, майор?

— Нет, — стиснул зубы Денис, стараясь не выказывать своих чувств. Присутствие в экипаже еще одного работника спецслужб указывало на озабоченность командования сложившейся ситуацией. Оно явно подстраховывалось, вводя в экипаж еще одного чекиста. Но если Феликс Глинич, астрофизик и спец в области космического материаловедения, показал себя неплохо в прошлом полете к Ироду, несмотря на свой тяжелый характер, то присутствие в отряде нового человека вряд ли способствовало возникновению благоприятной атмосферы на борту корабля.

— Начинайте, Георгий Степанович, — сказал Лещенко. — Времени у нас мало.


Борт спасателя «Быстрый». 10 000 000 километров от Земли

С расстояния ста километров Окурок больше походил на космический корабль «Союз», разве что его дымный хвост был намного длиннее, чем выхлопная струя двигателей. И все же глаз невольно искал в этой незатейливой белой тростинке следы технологической обработки или намеки на то, что она действительно является звездолетом пришельцев. Однако на экране системы дальновидения, оборудованной телескопом и фотоэлектронным умножителем, «звездолет» превращался в цилиндр с дырчатохолмистой поверхностью, никаких следов обработки — кроме самой цилиндрической формы — он не демонстрировал, поэтому издали сделать какой-либо однозначный вывод о его принадлежности к тому или иному классу объектов не представлялось возможным. Одно было ясно: профессор Черников справедливо сомневался в том, что Окурок является кометой.

— Идем на сближение, — сказал Денис, понимая чувства экипажа, не отрывающего взглядов от экрана. Ему самому не терпелось подстыковаться к Окурку и «на ощупь» определить, что это такое.

Экипаж отреагировал благожелательным ворчанием. Даже Глинич, за все время полета не произнесший ни одной фразы длиннее, чем в три слова (типа: я хочу есть), разразился тирадой, из которой явствовало, что «давно пора нанести визит хозяину Окурка и попросить его не дымить в Солнечной системе». По-видимому, главный эксперт по космическому мусору на борту «Быстрого» всерьез полагал, что пошутил.

Корабль устремился к белой тростинке, с одного конца твердой и четко видимой, с другого — расплывающейся сизым дымком длиной в две сотни километров. Вскоре ее размеры заметно возросли, Окурок загородил почти всю переднюю полусферу обзора, и Денис включил торможение. Когда расстояние между кораблем и Окурком достигло всего километра с небольшим, «Быстрый» остановился.

— Черт возьми! — произнес Абдулов, оглядываясь на командира. Весь экипаж сидел на местах в скафандрах, «застегнутых на все пуговицы», и лица штурмана Денис видеть сквозь бликующее забрало шлема не мог, но и так было ясно, что штурман изумлен.

Впрочем, остальные были удивлены не меньше.

Корабль повис, уравняв скорость со скоростью мчавшегося через Солнечную систему Окурка, возле его правого, самого твердого конца, имевшего почти строгую цилиндрическую форму, и теперь стало видно, что с торца этот цилиндр имеет впадину. Точнее — нечто вроде входа в тоннель. Окурок и в самом деле смахивал на выброшенную в космос каким-то гигантом папиросу!

— Мать честная! — сказал Алексей Шилов, маленький, кругленький, вечно что-то жующий, но подвижный и быстрый, отличный специалист и вообще веселый парень. — Кто сказал, что это комета? Это же издевательство над здравым смыслом!

— Феликс Эдуардович, что это, по-твоему? — спросил Абдулов.

Глинич не ответил. Он вообще говорил мало и в основном с аппаратурой, находя в ее лице приятного собеседника.

— Подходим ближе, — предупредил Денис, включая маневровые двигатели. — Слава, посмотри внимательнее, мы здесь одни?

— Так ведь темно, ничего не видно, — сострил Шилов.

— Похоже, мы подошли первыми, — отозвался Абдулов. — Ни американцев не видно, ни китайцев, ни прочих желтых и зеленых человечков.

Шилов фыркнул:

— Ралли Париж-Дакар неожиданно выиграл российский истребитель «Су-35»!

Абдулов засмеялся.

— Сообщение на базу, — сказал Денис, — вышли к объекту, приступаем к изучению.

— Есть, командир!

«Быстрый» облетел бело-сизый, весь покрытый ямами, дырами и наплывами — ни дать ни взять стеариновая свеча — цилиндр Окурка, завис над краем торца. Стало и вовсе очевидно, что это колоссальная труба с толстыми стенами, начинающими терять плотность в девяти километрах от торца и расплывающимися в дымно-сверкающий «кометный» хвост.

— Да, такого я никогда не видел, — заговорил вдруг Глинич.

— Неужели? — притворно удивился Шилов. — А я думал, что ты видишь подобные «окурки» каждый день.

— Что вы имеете в виду, Феликс Эдуардович? — спросил Денис.

— Материал Окурка… посмотри на дисплей анализатора… никакой это не композит…

Денис хмыкнул.

— Газовый конденсат?

— Конгломерат из замерзших водорода и гелия, с вкраплениями лития и бора.

— Алейрон.

— Что?

— Первосубстанция древних греков.

— Вроде того.

— Внимание, радио с базы! — предупредил Абдулов.

В шлемах космонавтов после щелчка выплыл из тихого шелеста голос генерала Лещенко:

— Майор, будьте внимательны. Только что стало известно, что американцы запустили к Окурку свой новый шаттл, причем практически вслед за вами. Так что поторопитесь с исследованиями.

— Вот заразы! — пробормотал Шилов. — Нигде от них покоя нет.

— Берем объект на абордаж, — скомандовал Денис. — Начинаем работать.

«Быстрый» пошел на сближение с Окурком.

Труба

Что произошло, сразу толком никто не понял.

Корабль вдруг настигла какая-то чудовищная сила и понесла к устью трубы. Впечатление было такое, будто заработал пылесос и поток всасываемого воздуха подхватил «челнок» с космонавтами, как соринку, втягивая его в трубу кормой вперед.

— Полная тяга на оси! — отреагировал Денис, дублируя голосовую команду компьютеру нажатием кнопки включения форсажного режима.

Удар ускорения вжал тела космонавтов в спинки про-тивоперегрузочных кресел.

Движение замедлилось. Но «ветер» был все же сильней и продолжал толкать корабль в отверстие трубы. Вокруг выросли белесые, покрытые голубовато-сизой изморозью и вкраплениями сверкающих в лучах Солнца кристаллов стенки трубы. Плазменный маршевый двигатель «Быстрого» не справлялся с действующей на корабль силой, его продолжало сносить в глубь трубы, и Денис включил все пять жидкостно-реактивных маневровых двигателей, понимая, что рискует лишить спасательный корабль свободы маневра. Однако другого выхода не было. Надо было во что бы то ни стало выбраться на волю, в открытое пространство.

Корабль остановился, вибрируя всем корпусом. Ему не хватало какой-то малости, чтобы начать двигаться к близкому — всего в полукилометре — устью трубы, но этой малости энергоустановка «Быстрого» выжать из себя как раз и не могла.

Кончилось топливо в маневровых баках.

Корабль начал падать в глубь трубы.

И тогда Денис принял решение.

— Садимся! Слава — готовь гарпуны! Леха — аварийные комплекты! Феликс Эдуардович — дублирующие системы!

— Есть! — дружно рявкнул экипаж.

Приблизилась округлая, в наплывах и вмятинах, внутренняя поверхность трубы. Корабль выстрелил два гарпуна. Оба вонзились в бело-синеватые бугры. Вспухли и рассеялись облачка газа.

— Еще!

Абдулов навел кормовые гарпуны, предназначенные для аварийных ситуаций, выстрелил. Завизжали, разматываясь, тарконовые тросы, остающиеся и в вакууме упругими и гибкими.

Корабль ощутимо уперся в пространство, его понесло боком к волнистой впадине со множеством рытвин.

— Берегись!

Серия ударов, скрежет, затихающий свист. Погасли экраны обзора, мигнули и погасли светильники кабины, загорелись аварийные лампы. Последовало еще несколько толчков, и наступила тишина и неподвижность.

— Поздравляю, приокурились, — мрачно сплюнул Шилов.

Загорелись экраны обзора.

Перед глазами космонавтов развернулась панорама внутреннего пространства трубы и близкий черный круг с россыпью звезд — выход в космос.

— Интересно, как мы выберемся обратно? — поинтересовался Абдулов индифферентным тоном.

— Ползком, — тем же тоном ответил Шилов.

— Отставить разговоры! — бросил Денис. — Контроль функционирования, диагностика повреждений, оценка живучести. Феликс Эдуардович, можете объяснить, что произошло? Почему нас засосало в трубу Окурка?

— Не могу, — буркнул планетолог экспедиции. — Мало данных.

— Чем быстрее мы разберемся в причинах явления, тем быстрее выберемся отсюда. Слава, радио на базу…


10 000 000 километров от Земли. Неожиданное

«Ветер», подхвативший корабль и занесший его в трубу Окурка, все еще продолжал дуть, хотя, по словам Глинича, никакой это был не ветер — какой уж тут ветер, в пустоте? — а некое силовое поле, которое Феликс Эдуардович назвал «градиентом давления поляризованного определенным образом вакуума». Что планетолог имел в виду, вряд ли понимал и он сам.

Правда, сила, сносившая корабль в глубины трубы, у поверхности ее внутренней стенки действовала слабее, что позволило экипажу «Быстрого» выйти наружу и провести визуальный осмотр корпуса и кое-какой мелкий ремонт. Им удалось восстановить работу антенн систем связи и сменить панели плазменных накопителей, хотя установить связь с базой на Земле не удалось. То ли был поврежден передатчик, то ли стенки трубы не пропускали радиоволн в очень широком диапазоне электромагнитного спектра.

Прошли сутки. Экипаж выдохся в попытках оживить систему связи и впал в уныние. Единственным человеком на борту корабля, который был занят по горло работой, оказался Глинич, задействовавший всю имевшуюся в его распоряжении научную аппаратуру и трижды вылезавший из корабля наружу для взятия проб «грунта».

На вторые сутки Денис решил провести совещание, чтобы определить дальнейшую стратегию поведения экипажа, попавшего в ситуацию, когда его самого надо было спасать.

— Своими силами нам отсюда не выбраться, — начал майор, оглядев невеселые лица подчиненных. — У кого какие соображения?

— Если бы наш «Быстрый» имел гусеницы как у тягача, — проговорил Шилов робко, — мы бы вылезли.

— Вряд ли, — возразил Глинич. — Слишком скользко, а «ветер» продолжает дуть. Дернемся — нас унесет в трубу.

— Авось не унесет. Мы же выходили — и ничего. К сожалению, у нас нет гусениц и…

— Еще варианты? — перебил старлея Денис.

— Надо выбраться на край трубы Окурка и попытаться установить связь с базой, — предложил Абдулов: в полете он по обыкновению не брился и теперь был похож на молодого монаха.

— Скафандровый передатчик слишком слаб, — проворчал Глинич. — Нас не услышат.

— Можно попробовать протянуть антенну от главного передатчика к выходу из трубы.

— На восемьсот метров? Где ты найдешь такой кабель?

— Тогда давайте помигаем прожектором, — загорелся Шилов. — За Окурком сейчас следят в три глаза, нас наверняка заметят.

— Где вы возьмете прожектор?

— Что ты нам все обрезаешь? — возмутился старший лейтенант. — Сам предложи что-нибудь дельное.

— Предлагаю провести разведку в глубь трубы, — буркнул Глинич. — Может быть, там тоже есть выход. Отцепимся, проскочим трубу и вылетим через другой конец в космос.

В кабине управления стало тихо. Все посмотрели на командира.

Денис хмыкнул.

— Идея неплохая.

— Какая?

— Обе. Надо попробовать дать световой сигнал СОС на базу. И, наверное, действительно стоит разведать, что нас ждет в другом конце трубы. Начнем со связи.

— Я пойду, — вызвался Шилов.

— Идти надо как минимум двоим, для подстраховки.

— Тогда и мне придется, — пожал плечами Абдулов. — У нас в спецгрузе есть мощные фонари, возьмем пару и помигаем в унисон азбукой Морзе: спасите наши души.

Денис, в задумчивости оттянув губу, прикидывая возможные варианты развития событий, кивнул через минуту;

— Хорошо, собирайтесь. Пойдем втроем: я подежурю снаружи, во избежание непредвиденных осложнений. Берем фонари, тарконовую бечеву, кошки, ледорубы и липучки.

— Ледорубы лучше не брать, — проворчал Глинич. — В невесомости они бесполезны, а в наших условиях опасны. От каждого удара вас будет относить от стены, можно сорваться.

— Возьмем вместо них малый гарпун.

Космонавты начали готовиться к выходу в космос.

Через час все трое открыли тамбур и выплыли в открытое пространство, подсоединив страховочные фалы к специальным скобам на корпусе корабля.

«Ветер», засосавший корабль внутрь трубы Окурка, продолжал «дуть» в том же направлении, пульсируя в такт каким-то перепадам давления в глубине трубы. У самой поверхности он почти не ощущался, но стоило подняться над слоем замерзших газов на один-два метра, как давление на скафандры резко усиливалось, и риск быть подхваченным «воздушным» потоком увеличивался. Пришлось по большей части передвигаться ползком, не отрывая тела от сизо-бело-голубой, в потеках и рытвинах, местами прозрачной стенки трубы.

Корабль возвышался над буграми поверхности на восемь метров, поэтому «ветер» давил на него сильнее, и держался он исключительно на тросах, принайтовленных к гарпунам, вибрирующим от напряжения. Сколько могли выдержать тросы и гарпуны, вонзившиеся в лед стенки, было неизвестно.

Распаковали контейнер.

Перецепили карабинчики тросов со скоб на корпусе корабля на гарпуны.

Абдулов и Шилов укрепили в спецзажимах скафандров фонари, запасные батареи, комплекты липучек и острые крюки, медленно двинулись «вверх», к достаточно близкому выходу из трубы. Денис остался у кормы «Быстрого», приготовив на всякий случай запасную бухту бечевы, и стал ждать, изредка переговариваясь с оставшимся в кабине Глиничем и ползущими, как мухи по потолку, товарищами.

Прошел час.

Космонавты преодолели восемьсот метров, отделявшие корабль от торца трубы, перевалили за ее край. Их голоса стихли.

Денис вздохнул с облегчением, расслабился.

— Что там у вас?

Никто не ответил. Стенки Окурка экранировали радиоволны, и связь с десантниками прекратилась.

— Надо было предупредить… — начал Глинич и недоговорил.

Беззвучный удар потряс вдруг стенку трубы!

Окурок содрогнулся.

Корабль подбросило вверх!

Один за другим лопнули удерживающие его тросы. «Быстрый» дернулся, ударился носом о стену, его развернуло и потащило к оси трубы.

— Феликс Эдуардович! — крикнул Денис, подтягивая себя к ледяному вздутию: его тоже отбросило от поверхности трубы, но страховочный фал, прикрепленный к кормовому гарпуну, выдержал рывок. — Что случилось?!

— Откуда мне знать? — прилетел сдавленный голос Глинича. — Похоже, что-то врезалось в Окурок. Может быть, астероид.

В наушниках рации раздались крики, ругань. В черно-звездном окне торца трубы появились летящие «вниз» блестящие фигурки.

— Тихо! — рявкнул Денис. — Без паники! Что произошло?!

— Нас обстреляли! — завопил Шилов. — Сволочи!

— Кто?! — изумился майор, не веря ушам.

— Мы толком не разглядели. Возле Окурка висит чей-то шаттл…

— Американцы?!

— Не похоже, — заговорил Абдулов. — Скорее всего китайцы, судя по форме «челнока».

— Они что, совсем охренели?! Как они здесь оказались?

— Об этом ты у них спроси. Что нам делать?

— Включайте движки, догоняйте спасатель! Феликс Эдуардович, что там у тебя?

— Сейчас, снимаю блокировки, запускаю маршевый…

Из сопел «Быстрого» вытянулись струи газа, вспыхнуло неяркое пламя. Корабль кувыркнулся еще раз, однако Глинич вместе с компьютером корабля все же справились с управлением и не допустили катастрофы. Спасатель выровнялся, развернулся носом к выходу из трубы, включил полную тягу.

Капитан и старлей пролетели мимо Дениса, нанизанные на струйки газа систем маневрирования скафандров, и с трудом изменили траекторию полета, нагоняя корабль. Обоим удалось вцепиться в скобы над треугольными крыльями «челнока», сползти по ним к люку. Тогда и Денис отцепил свой фал, оттолкнулся от скользкого ледяного бугра и прыгнул в глубину трубы, к кораблю.


Окно в Иномерье

Никто не знал, почему китайский «челнок», внезапно подкравшийся к Окурку, открыл огонь по космонавтам. Возможно, китайцы приняли их за хозяев странного объекта и перетрусили, но возможно, они просто решили устранить конкурентов и объявить Окурок собственностью Китая.

Спасателям же в кабине «Быстрого», сумевшим забраться в корабль через оставшийся открытым люк, было не до размышлений о причинах конфликта. Они снова решали проблему спасения собственного корабля и своих жизней.

Главный двигатель корабля не справлялся с несущей его в глубь трубы силой. Несмотря на максимально допустимый режим, тяги двигателя не хватало на торможение, и корабль продолжал неумолимо проваливаться «вниз», как затонувший парусник в пучину моря.

Денис попытался подвести «челнок» поближе к поверхности трубы, где сила воздействия на него была значительно меньше. Но тангенциальные рысканья корпуса «челнока» свели на кет все усилия пилота. Стукнувшись пару раз кормой о гладкие бугры внутренней стенки трубы, «Быстрый» потерял стабилизаторы, закрутился штопором, и экипажу с большим трудом удалось уравновесить его и развернуть кормой к засасывающей бездне.

Между тем корабль углубился в трубу уже на пять с лишним километров, и до конца ее плотной части осталось не более четырех километров. Дальше должен был начинаться хвост Окурка, состоящий из утратившего плотность материала, превращавшегося в постепенно редеющую газовую струю. Чем грозило кораблю столкновение с этой странной субстанцией, можно было только гадать. Причин же силы, затягивающей «челнок» в трубу, не знал никто, в том числе и Глинич, единственный на борту специалист по метеоритам и космическим телам естественного происхождения. Область его компетенции не распространялась на объекты, подобные Окурку, так как теперь было понятно, что он скорее всего — искусственное сооружение.

Пролетели еще один километр.

Стенки трубы стали сближаться, уменьшая ее внутренний диаметр. Гладкие вздутия и бугры на внутренней поверхности трубы обзавелись острыми гребнями и ложбинами наподобие русел рек и ручьев.

Скорость падения начала возрастать.

— Что будем делать, командир? — не выдержал Шилов. — Может, катапультируемся, пока не поздно?

— Чтобы разбиться об эти ребра? — кивнул на ледяные торосы Абдулов.

— Нас же засосет! Мы все равно разобьемся!

— Не психуй!

— Я не психую. Но что-то же надо предпринимать!

Денис вдруг в свете прожектора заметил нечто вроде гигантского рва, заканчивающегося фестончатым карнизом. Медлить было нельзя, и он повел корабль ближе к стенке трубы, рискуя разбиться о торосы.

— Держитесь! Аварийная посадка!

«Быстрый» ударился о дно ложбины и заскользил по ней кормой вперед, ломая корпусом попадавшиеся на пути ледяные иглы, грибообразные наросты и сталактиты.

— Взорвемся к чертовой матери! — крикнул Шилов.

Денис облился холодным потом. Его пальцы забегали по клавишам ручного управления вектором тяги, словно он играл на пианоле.

Корабль вжался в поверхность рва плотнее, стал останавливаться, вздрагивая от ударов о препятствия.

— Слава, гарпун!

Абдулов, целившийся из последнего страховочного гар-пунометателя, выстрелил.

Удар, рывок, грохот, треск лопающихся перегородок!

Корабль встал на дыбы, но трос не дал ему перевернуться, бросил на дно рва, лопнул от рывка. А затем «Быстрый» ударился соплами о карниз, корма смялась в гармошку, и корабль остановился.

Последним движением пальцев Денис отключил двигатель и потерял сознание…

В себя все пришли довольно быстро.

Кабина была разгерметизирована, воздух из нее вышел, но космонавты находились в скафандрах и не задохнулись. От удара же их спасли сработавшие системы защиты кресел, аналогичные воздушным подушкам в автомобилях.

— Все живы? — осведомился Денис, чувствуя во рту привкус крови.

В мигающем красном свете аварийного светильника стали видны летающие по кабине обломки приборов и технических конструкций. Зашевелился Шилов.

— Где я?

— Все там же, — отозвался невнятно Абдулов.

— Ничего не вижу…

— Сбрось подушку.

Из-под кресел вынеслись струи изморози — космонавты освобождались от оболочек противоударных систем.

— Ни фига себе! — пробормотал Шилов, озираясь. — Крошево! Ни одного целого прибора!

— Похоже, приплыли, — угрюмо добавил Абдулов. — Отсюда мы уже не взлетим.

— Отставить панические вопли! — сказал Денис, пытаясь говорить уверенным голосом. — Мы пока живы, а это главное. Что произошло, когда вы увидели чужой «челнок»?

— Мы ничего не успели сообразить. Что-то сверкнуло, рядом с нами рвануло, и нас отбросило назад к трубе. Уже потом мы сообразили, что это был взрыв ракеты. Нас обстреляли из зенитно-ракетного комплекса!

— Никто вас не запрашивал по радио? Сразу обстреляли?

— Абсолютно!

— Ничего не понимаю!

— Мы тоже. — Шилов выругался. — Узнаю, кто это сделал, китайцы ли, исламисты, американцы, — башки откручу!

— Сначала выберись отсюда.

— Феликс Эдуардович, что молчишь?

— Дышу, — с кряхтением отозвался Глинич.

— Ну и отлично! Начинаем осматриваться и анализировать положение. Потом посовещаемся и решим, что делать дальше. Вопросы?

Вопросов не последовало. Даже оптимистично относящийся ко всем жизненным неурядицам старлей Шилов не смог заставить себя пошутить. Ситуация складывалась далеко не оптимистичная, и он это понимал.

На контроль состояния бортовых систем спасателя ушло чуть больше часа. Вывод был неутешителен: «Быстрый» уже не мог стартовать, потеряв почти всю свою электронику, а главное — он истратил почти все топливо. Его энергоресурса могло хватить максимум на пять суток при экономном расходовании энергии.

— Воду мы тоже потеряли, — добавил Абдулов, — бак пробит, часть воды вылилась, остальное замерзло. Запасов еды хватит на месяц, но это нас не спасет.

— Какие будут предложения? — поинтересовался Денис,

— Придется ползти к открытому концу трубы, — криво усмехнулся Шилов, — и сдаваться китайцам в плен.

— Перспектива не из приятных. А если они снова начнут стрельбу?

— У тебя есть другой вариант?

— Почему бы нам не проверить, куда ведет другой конец трубы? — подал голос Феликс Эдуардович. — Ее твердая часть заканчивается всего в километре от нас. Вдруг повезет, и мы вылезем в космос с другой стороны?

Стало тихо.

Потом раздался смешок Шилова:

— Безумству храбрых поем мы песню… А вы, однако, господин военный эксперт, рисковый парень.

Глинич промолчал.

— Хорошо, пойдем вниз, — подвел итоги совещания Денис. — Если не удастся пройти там, вернемся и поползем вверх. Берем только самое необходимое: ИЗ, кислород, липучки, фонари.

— А оружие?

— Мы не воевать сюда прилетели.

— Но китайцы могут снова…

— Не стоит отвечать тем же, мы не китайцы. Возьмем еще пару ракетниц на всякий случай, выпустим несколько красных ракет, наши на базе поймут, в чем дело.

— Вряд ли они успеют снять нас с Окурка за пять дней.

— Будем надеяться на лучшее. Собираемся и выходим.

Космонавты принялись за экипировку и вскоре собрались у тамбура, увешанные спецконтейнерами, превращавшими их в диковинных иноземных существ. Выбрались через люк наружу и один за другим, связанные страховочными фалами, поползли на гребень рва, внутри которого лежал разбитый, изуродованный шрамами и пробоинами космический спасатель «Быстрый».

Сила, затянувшая корабль в трубу Окурка, продолжала действовать и здесь, поэтому решили не поднимать головы лишний раз, чтобы не подвергаться опасности быть подхваченными и унесенными «ветром». Остановились на несколько секунд, посмотрели сверху на брошенный корабль, выглядевший сиротливо и печально.

— Прощай, дружище… — пробормотал Абдулов.

Чем дальше в глубь трубы продвигались космонавты, тем уже становилась труба. Через час она сузилась до стометрового диаметра, а потом и того меньше, превратилась в ледяной тоннель с изрезанными трещинами стенами. Мало того, твердая до этого момента поверхность льда начала терять плотность, превратилась в подобие желе, вздрагивающее от каждого прикосновения. Впереди же, как ни всматривались космонавты, в надежде разглядеть черную бездну космоса, по-прежнему была видна сплошная белизна, испещренная синеватыми и бирюзовыми прожилками трещин.

— Ох, чует мое сердце, вляпаемся мы в какое-нибудь болото, — пропыхтел Шилов.

— Я бы тоже повернул назад, — признался Абдулов. — Чуете? Мы ползем по киселю — все трясется под руками.

— Кто еще за возвращение?

— Я против, — отозвался Глинич. — Столько ползли, мучились, и вдруг — назад? Давайте еще чуть-чуть продвинемся, хотя бы на полкилометра.

— Что ты собираешься там обнаружить?

— Сам не знаю. Но Окурок — не просто кусок водородно-гелиевого льда, его создали искусственно для каких-то целей.

— Почему ты так решил?

— Потому что гелий практически невозможно заморозить до кристаллически твердого состояния, он при любых температурах остается жидким и сверхтекучим. Окурок же, как видите, состоит изо льда.

— Почему же ты раньше об этом не сказал?

— Вы не спрашивали. Возможно, все дело в составе и количестве примесей, но, может быть, причина в том, что внутри Окурка вакуум поляризован, находится в другом фазовом состоянии.

— Ну и фрукт же ты, Феликс Эдуардович!

— Отставить препирательства! — остановил разошедшегося Шилова Денис. — Идем дальше. Если через полкилометра ничего не изменится — вернемся. Что ты там говорил насчет поляризации вакуума, Феликс Эдуардович?

Глинич помолчал, затем проговорил нехотя:

— Я еще не уверен… но впечатление такое, будто внутри трубы Окурка действуют другие физические законы.

— Какие?

— Градиент давления среды имеет ярко выраженный векторный характер… квантовые флуктуации вакуума имеют амплитуду на порядок выше, чем в обычной пустоте… волновой фон повышен…

— Ладно, потом разберемся, поплыли дальше.

Космонавты устремились вперед, вжимаясь телами в ставший податливым материал стенки трубы.

Впереди появилось кольцо, еще больше сужающее ледяной тоннель.

«Ветер», подгонявший экипаж потерпевшего кораблекрушение «Быстрого», усилился.

— К черту! — решил Денис. — Возвращаемся! Незачем рисковать…

Внезапно рука Глинича, ползущего последним, попала в пустоту, он приподнялся, собираясь податься в сторону, и тотчас же порыв «ветра» бросил его вверх и вперед.

— Держитесь! — запоздало рявкнул Денис. — Цепляйтесь кто за что может!

Скафандр Глинича пролетел над вжавшимися в «желеобразный лед» космонавтами. Последовал сильный рывок, и Шилов, связанный с Феликсом Эдуардовичем тарконовым фалом, не удержался и с криком взлетел над поверхностью тоннеля.

— Мать твою!..

Еще рывок, и теперь уже не удержался Абдулов, хотя какие-то мгновения сопротивлялся, раскорячившись, как лягушка, отчаянно вдавливая локти и колени с липучками в колеблющийся слой «желе». Однако липучки не выдержали, и капитан заскользил по сизо-белым торосам, выдав порцию мата.

Денис приготовился к рывку, по самую рукоято _, аго-няя нож в ближайшую трещину. Вот когда пригодился бы ледоруб, мелькнула мысль.

Подчиненных пронесло над ним.

Удар, рывок!

Липучки отклеились. Руку пронзила боль. Но Денис не разжал пальцы, удерживаясь на месте за рукоять ножа.

— Работайте ножами!

Еще рывок!

Нож прорезал желеобразную стенку трещины, и вся связка барахтавшихся людей покатилась по льду к сужению тоннеля.

— Ножи! — прохрипел Денис, распластавшись по скользкой поверхности. — Вбивайте ножи в пол!

Все замахали ножами, проделывая в подрагивающем материале «пола» шрамы и разрезы. Наконец усилия всех четверых сложились в дружное действие, и, ударившись о невысокий — полуметровый — кольцевой уступ, космонавты остановили скольжение.

— Уф! — выдохнул Шилов. — Зацепились! Ползем назад!

— У меня нет сил! — проговорил, задыхаясь, Абдулов.

— Отдыхайте, — сказал Денис, не поднимая головы. — Это я виноват. Не надо было разрешать этот эксперимент.

— Феликс Эдуардович виноват, его идея.

— Глядите! — сдавленным голосом произнес Глинич.

Денис приподнял голову, напрягая мышцы рук, чтобы не сорваться с места.

— Что ты там увидел?

Эксперт, приподнявшись над уступом, смотрел в горло тоннеля, точнее, в окно, которым заканчивалась труба Окурка. Денис осторожно высунул голову и стиснул зубы, перекусывая изумленный возглас.

Подняли головы и Шилов с Абдуловым.

— Мать честная! — прошептал старлей.

Впереди простиралась… бездна!

То, что они принимали за продолжение тоннеля, за «газовый хвост кометы», изнутри представляло собой бездну пространства! Только не черную, а сияющую перламутром, усеянную мириадами искр! Возможно, это были звезды, образующие «небо», сплошную сферу вокруг окна, возможно, такова была структура этого пространства, но ощущение бездны не проходило, и у наблюдателей начала кружиться голова.

— Что это?! — просипел Шилов.

— Выход, — пробормотал Глинич.

— Какой выход?!

— Откуда мне знать? Запасный… или аварийный…

— Что ты мелешь, Феликс?

— Ну-ка, ну-ка, — хмыкнул Абдулов. — Продолжай, Феликс Эдуардович. О каком выходе речь?

— Это мои фантазии…

— Выкладывай, — поддержал штурмана Денис.

— Издеваться не будете?

— Клянемся!

— Окурок не комета — искусственный объект, случайно залетевший в нашу Систему. Его создали не люди и очень давно, на заре рождения Вселенной.

— Зачем?

— Ну, не знаю… может быть, для связи с другими Вселенными… надо думать… но факт налицо: перед нами выход в иной мир.

— М-да! — с чувством произнес Шилов. — Полная шиза! По мне, лучше бы это был выход к базе.

— Интересная гипотеза, — искренне сказал Денис. — Запасный выход… вот только как он здесь оказался?

— Вопрос не ко мне.

— А вообще, тебе не кажется, Феликс Эдуардович, что нам везет? Год назад мы наткнулись на один экзотический объект — Ирод, теперь на Окурок…

— Везет.

— Господа, все это хорошо, — проговорил Шилов, — ваши восторги впечатляют, но не пора ли подумать о возвращении? Или вы собираетесь прыгнуть в эту дыру?

— Почему бы и нет? — философски отозвался Глинич.

— А я умом еще не тронулся, — фыркнул старлей. — Я домой хочу, к жене и детям, их у меня трое,

— Будем возвращаться, — тихо сказал Денис, добавив про себя: «Если хватит сил».

В наушниках вдруг раздался чей-то голос. Женский. Уверенный и насмешливо-сердитый. Говорили по-английски:

— Джентльмены, как долго вы собираетесь там сидеть, на дне?

Космонавты вздрогнули. Денис оглянулся.

В невероятной дали, там, где виднелась черная точка — выход из трубы Окурка в «нормальный» космос, — замигал огонек.

— Кэтрин, вы?!

— Совершенно верно, майор Молодцоу. Кажется, теперь моя очередь вас вытаскивать. Не возражаете?

— Нет!

— Как вас угораздило?

— А как вы догадались, что мы в за… э-ээ, в яме?

— Вы стартовали чуть раньше, а поскольку, кроме китайского «челнока», возле Смока никого не видно, мы поняли, что вы нырнули внутрь. Ну и подстраховались.

— Так это не вы обстреляли моих парней?

— Что?! Вас обстреляли?!

— Значит, это все-таки сделали китайцы…

— Вас обстреляли китайцы?

— Похоже, они.

— Вот почему они так странно повели себя… Заявили, что Смок…

— Мы назвали эту штуковину Окурком.

— Оригинально, но не суть важно. В общем, они заявили, что Смок принадлежит им. Пришлось напомнить китайским коллегам Хартию космического сотрудничества: внутри Солнечной системы действует Устав ООН, ну и так далее. Они попытались нам помешать, но не смогли.

— Все это прекрасно, — не выдержал Абдулов, — однако нас вот-вот засосет в дыру. — Как вы собираетесь вытаскивать нас отсюда?

— Держитесь, господа, что-нибудь придумаем.

Денис вспомнил улыбающееся красивое лицо Кэтрин Бьюти-Джонс, капитана американского шаттла, и подумал, во-первых, что долг платежом красен, а во-вторых, теперь его очередь приглашать спасительницу к себе в гости. Естественно, после того как они вылезут из трубы «запасного выхода», созданного неизвестно кем, неизвестно для каких целей и ведущего в иные Вселенные.

Но как принято говорить в таких случаях, это уже другая история.


ВИКТОР КОСЕНКОВ
МОЕ ЧЕРНОЕ СЕРДЦЕ[4]

Читая текст, помните: этот рассказ не про то.

Автор

Мне часто снятся рыбы. Они плывут ко мне через зыбкую ткань сна. Их много. Они приближаются и смотрят на меня своими холодными глазами. Во сне я называю их имена, И плачу. По крайней мере, после таких снов подушка мокрая. Иногда от крови. Это плохо установленная мембрана в носу начинает кровоточить. Так бывает, когда подключаешься чаще обычного. И когда плачешь. Я помню рыб по именам. Старым именам тех, кто утонул в первое подключение, и новым именам тех, кому не повезло.

Подключившись один раз, подключаешься навсегда.

Мне снятся рыбы, которые плывут зимой подо льдом, а над ними непробиваемая твердь. И трудно дышать.

Глупые рыбы, несчастные, смиренные, холодные…

Они висят сутками. Неделями болтаются, как забытые на дереве груши, облепленные проводами и шлангами жизнеобеспечения. Рыбы, плавающие в собственном соку затхлого воздуха квартиры-пенала. Мертвые рыбы виртуального мира. Обреченные на вечное одиночество там, за гранью этого мира. Они оставили пустую оболочку тут, среди нас, а сами ушли. В глубину.

Попали в ловушку, когда подключились. Всего один раз. Подсели на самый лучший наркотик всех времен и народов. Один раз и навсегда.

Мне снятся «рыбы».

Я проснулся от холода. В щели комнаты сквозило. Там, снаружи, дул северный ветер. Злой, холодный, но чистый. Было бы значительно хуже, если бы с юга наносило свалочной гарью и заводским смрадом. А так город кутался потеплее в искусственную дешевую шерсть и терпел, наслаждаясь чистотой морозного воздуха, которым можно дышать без респираторов.

Натянув одеяло на голову, я свернулся в клубочек и попытался сохранить жалкие остатки тепла. Надо было хорошенько выспаться. Очень давно я читал книгу автора, жившего черт знает когда, еще до Прорыва. Он описывал жизнь таких, как я. Смешно. Я даже пытался запомнить какие-то слова… Сейчас все стерлось из памяти, но впечатление нелепицы осталось. Какой-то удивительный набор из благ цивилизации, которые недоступны тем, кто подключился. Один раз и навсегда. Наркотики, богемная жизнь, разудалый секс, бессонные ночи. Удовольствия, которые не может себе позволить такой, как я. Импланты, мембраны, разъемы, каналы «вход-выход», устройства расширенной памяти. Все эти сложные, сверхвысокотехнологичные устройства — божества, позволяющие таким, как я, существовать, подключившись. Они требуют своих жертв. Если кто-то думает, что он сможет жить, как прежде, после внедрения первых мембран и каналов, то он сильно ошибается. Подключение раз и навсегда изменит его существование. Наркотики, безудержные ночные удовольствия и иногда даже любовь остались позади. Любая перегрузка теперь может убить. Только здоровый образ жизни. А любая дурь выжжет лучше, чем глоток напалма. Но ведь есть подключение. Чтобы навсегда стать другим. В этом давным-давно умерший вместе со своими книгами писатель был прав.

Комнатка была паршивой, как, впрочем, и гостиница, где я остановился. Из щелей дуло, в санузле текла вода, со стен, тихо шурша, оползала краска. Обыкновенная, гадкая ночлежка, где можно остановиться за полмонетки и не бояться полицейского патруля, голодных бомжей и насекомых, заползающих под кожу, пока вы спите. В остальном это временное пристанище ничем от подвала не отличается.

И спать в нем почти невозможно.

Преодолев себя, я откинул одеяло и сел. По голым ногам пробежал нахальный холодок, и кожа покрылась мурашками.

Мембраны снова кровоточили. Дотронувшись до носа, я обнаружил на ладони красный след. Пришлось вытаскивать из аптечки диметазин и капать, сверяясь по бумажке с инструкциями. Хотя, наверное, разбуди меня среди ночи, я мог бы наизусть без запинки пересказать все правила использования, побочные эффекты и противопоказания этих капель. Сейчас внутри меня сотни, тысячи, сотни тысяч маленьких, невидимых глазу существ находили поврежденные ткани, очищали операционное поле, укрепляли стенки, присоединяли, закрывали, сужали. Нелепо задрав голову, я рассматривал два флакончика диметазина на свет. Где-то там, в этой мутноватой жидкости, ожидали своего часа маленькие дети Прорыва. Такие же, но чуть-чуть другие, работали на человечество день и ночь.

В носу защипало. Я зажмурился. В ближайшие несколько дней мембраны будут работать лучше новых. Ио через некоторое время снова начнутся боли, удушье в момент подключения и ночные кровотечения. Употреблять диметазин чаще одного раза в две недели не рекомендовалось. Остатки наномеханизмов, составляющих основу препарата, должны были покинуть организм. О тех, кто перебрал с детьми Прорыва, ходили жуткие легенды. Я уже выбрал полный возможный лимит, и теперь придется терпеть. И вспоминать Серого-М, левого хирурга, который по какой-то причине так дерьмово внедрил мне мембраны.

Конечно, самыми лучшими специалистами по внедрению имплантов были вьетнамцы. Бог знает почему, вшитое ими держалось лучше, приживалось легко и не создавало проблем. Но идти к «желтым» было западло.

Ноги окончательно занемели от холода, когда лекарство наконец прекратило свою деятельность. Стало легче дышать. Я встал, распрямил спину, чувствуя, как шевелится под кожей «вход-выход». Я не подключался уже несколько дней, и теперь вдоль позвоночника ощущался легкий зуд, но расчесывать каналы было нельзя.

Где-то за стенами, за несуществующими окнами, за муравейником жилых пеналов, стоял октябрь. 2070 год. Сорок лет после Прорыва. Цивилизация открыла безграничный макрокосм и сумела населить его работящими, послушными существами, не видимыми глазом. Теперь все человечество медленно погружалась внутрь себя же, обнаруживая все новые и новые миры на блестящих гранях песчинки, обкатанной Океаном. В небо смотрели только чуткие уши радарных антенн метеоритной угрозы. Бесчисленные россыпи звезд, Млечный Путь, планеты — все это было забыто. Земля плыла в пустоте, с трудом прокладывая себе дорогу через метеоритную пыль. Люди осваивали внутренний мир. Удаляясь от солнца.

Где-то за стенами, за несуществующими окнами и муравейником жилых пеналов, был октябрь. Огромный мир, увеличивающийся внутрь, был заселен десятью миллиардами существ, более семидесяти процентов из которых составляли «цветные». Негры, арабы, китайцы, вьетнамцы, корейцы, албанцы, цыгане — вся эта черноголовая орда расселилась по Земле с ужасающей скоростью, проникла во все сферы жизни. И вот буквально за несколько лет стало невозможно найти место, где на вас бы не пялились раскосые, черные, жадные глаза. В этом мире стало трудно жить таким, как я, он словно сделался грязнее. Появились «черные» банки, корпорации, заводы, фирмы. Везде и повсюду. Негры, арабы, китайцы. Негры, арабы, китайцы. И снова, и снова. С какой бы радостью я залез сейчас в вагон метро и сел на место, над которым написано «Только для белых». Пусть в самом конце вагона. Но и в этой унизительной радости нам было отказано. Мы, три миллиарда чистых белых, теперь живем в клоаке. Выброшены на помойку. Где живут… эти. Они превратили наш мир, наш мир, в подобие своего.

Но остались еще такие, как я, — Виртуальные Наци, лучшие представители вымирающей белой расы. Подключившиеся раз и навсегда, уничтожающие «черные» банки, наносящие жестокие раны «черным» корпорациям. Мы ведем нашу войну. Каждое подключение придает смысл борьбе.

— Если цвет, то белый. Если идти, то до конца. Если подключился, то раз и навсегда, — бормота\ я девиз «Вирхуальных Наци», обливаясь холодной водой под душем. — Если цвет, то…

«Виртуальные Наци» было агрессивным и нелегальным крылом официальной организации «Белое Братство». Братство защищало права белых по всему миру и добилось в этом некоторых успехов. Теперь по крайней мере полиция предпочитала арестовать «завязавшего драку» чернокожего, чем связываться с нашим собратом по расе. Хотя, конечно, это мало утешало.

В «Виртуальные Наци» я вступил лет пятнадцать назад. Двадцатилетним пацаном, которого соседские мальчишки загоняли палками в угол и били. За то, что не похож. Один раз я лежал на солнце до ожогов первой степени, желая наконец избавиться от молочного цвета своей кожи. Ненавидя ее всем сердцем. За побои, за крик «эй, белый», за эбеновые кулаки. Я брил голову, чтобы черные пальцы не могли ухватить светлые вьющиеся кудри. Я учился драться. Но как нужно бить, чтобы свалить пятерых? Шестерых? Сколько нужно держаться на ногах, чтобы победить десяток?..

В «Виртуальные Наци» я вступил, как только мне отказали в праве на покупку оружия. Я помню, как улыбался тот китаец, подписавший мне запрет на покупку вожделенного «вальтера». Может быть, я должен его отблагодарить. Приобрети я тогда ствол, почти наверняка сидеть мне в тюрьме.

Я стал Белым Братом после того, как мы, молодняк, сумели выйти целыми и невредимыми из погрома «Майнфрейм-Банк».

Когда старшие товарищи вытаскивали нас из Виртуальности, отстегивали клапаны и разъемы, я плакал. Потому что охранная система успела зацепить нескольких наших. И теперь они стали «рыбами». Глупыми, пустыми оболочками. А ведь шли со мной… И я помнил их имена.

— Не плачь, — тряс меня Белый Медведь. — Не плачь. Ты теперь наш. Ты Белый Брат.

С тех пор я забыл, свое прежнее имя. Я — Белый Брат. И был им пятнадцать лет. Из молодого стал Старшим, из Старшего превратился в Наставника.

Но теперь мне надо было заняться совсем другим делом.

Одевшись и собрав вещи, я сунул в большую дорожную сумку так и не раскрытый вечером мобильный терминал и покинул комнату. На пороге, согласно инструкции, сломал ключ-карту и бросил ее в мусорный контейнер. Дверь за мной закрылась, щелкнул замок. Теперь на терминале у портье этот пенал будет считаться свободным.

Спустившись вниз по загаженной лестнице, я вышел на улицу. Небоскребы стеклянными плечами подпирали воздух. Мимо проносились машины, сновали люди. Суета нормального европейского мегаполиса, вобравшего в себя десятки городов и несколько стран. Каждую секунду в этих стенах рождались и умирали, боролись и сдавались, кричали и замолкали. Миллионы. Холодный северный ветер гнал по улицам клочья не то дыма, не то утреннего тумана, поднимающегося от мокрого асфальта.

Осмотревшись, я двинулся к ближайшей голограмме «М». Там, под землей, среди теплых потоков воздуха, закручиваемого вихрями проносящихся поездов, меня ждала группа ребят из числа добровольцев. Эти парни согласились помочь, ничего не желая получить взамен. Только право упоминать, что работали с Белым Братом. Если, конечно, выживут. И новые имена по моему усмотрению.

В метро было тепло, пахло горячим металлом, электричеством и чем-то еще, может быть, человеческими телами, стиснутыми в вагонах. Огромная паутина переходов, сопоставимая по своим масштабам только с городом, возвышающимся над ней, жила своей жизнью. Нижней. Совсем не похожей на Верхнюю. Жилые подземные ярусы небоскребов, автомобильные стоянки, служебные эвакуационные коридоры, теплотрассы и наконец тоннели метро. Действующие, старые и строящиеся. Запутанный и сложный верхний город-муравейник имел еще более запутанные корни, уходящие в невероятную глубину, к самому основанию Земли, черпая оттуда тепло и электричество.

Скоростной эскалатор промчал меня через километры изъеденного туннелями камня, и я ступил на платформу как раз вовремя, чтобы успеть на подошедший поезд.

Тонко звякнуло в ухе. Я быстро приладил лепесток гарнитуры и проскочил в закрывающиеся двери. Пол под ногами дрогнул. В окнах мелькнули огни, и все почернело.

Конечно, я мог говорить по мобильному и не надевая микрофона. Имплантаты позволяли. Но так грубо светиться было бы неразумно.

— Слушаю.

— Белый Брат? — раздался молодой голос.

— Да. Уже еду.

— Все собрались.

— Хорошо, — ответил я и отсоединился. Молодежь нервничала. Для них, одаренных и талантливых, это было все-таки первое, по-настоящему серьезное дело.

Они ждали меня на станции, неподалеку от одной из решетчатых ферм, поддерживающих высокий потолок. Мальчики и девочки лет по восемнадцать. Все в черном. Плечо к плечу. Словно камень на пути у людского потока.

Я подошел к ним и поднял правую руку ладонью вперед.

— Белый Брат.

— Здравствуй, — ответил высокий парнишка, повторяя мой жест. — Я младший. У меня еще нет имени. Меня зовут Сергей.

— Хорошо, Сергей. Если сегодня мы сделаем все правильно, то у всех вас появится имя. Где берлога?

— Там, — Сергей мотнул головой в сторону туннеля. — Пройдем служебными ходами, у меня есть знакомый…

— Тогда пойдем, — оборвал я его. Парень сильно волновался и поэтому много говорил.

Молодые окружили меня плотным кольцом. Сергей открыл какую-то дверцу, мы шагнули внутрь темного коридора.

— Сейчас, — прошептал кто-то. Послышалось шипение газа, прыснули искры. В темноте вспыхнул маленький огонек зажигалки, осветивший лица, руки. Из ниоткуда появился факел.

— Электричество будет дальше, — извиняясь, пояснил Сергей.

— Ничего, — ответил я.

Лестница. Коридор. Переход. Снова лестница. Какие-то туннели, из которых дует сильный горячий ветер. Воронки служебных винтовых лестниц. Вниз. Ниже, ниже. Факел чадит, дым ест глаза тем, кто идет сзади. Наконец мы останавливаемся, вспыхивает яркий свет, и я уже не представляю, где мы.

— Теперь осталось недолго, — говорит Сергей, и мы снова идем.

Лестницы, туннели, переходы, коридоры. Лестницы.

Берлога оказалась вместительной. Я смотрел на разрисованные стены, опутанные толстыми кабелями, на ремни подвески, свисающие с потолка, и старался понять, какой была берлога, пока ее не обнаружили эти ребята. Полукруглый серый потолок из морщинистого, разъеденного временем камня. Крепкие стены. Прямоугольные колонны. Тут можно было разместить массу народа.

— А шнурки сюда протянуты? — спросил я.

— Да, конечно, — ко мне подскочил Сергей. Он вместе с остальной группой занимался предварительной настройкой оборудования. — Это место нашла Мария.

Он махнул рукой куда-то в толпу ребят. Девочка подняла руку. Я встретился с ней глазами. Милая. Светленькая. И совсем молодая. Это было плохо. Брать с собой очень молодых не хотелось. Их психика слишком неустойчива. Они могут наделать глупостей. Но… подключился один раз, подключился навсегда.

— На самом деле мы раскопали данные в архиве, это бывшее бомбоубежище.

— Так глубоко?

— Да! — Сергей обрадовался моему вниманию, а я недовольно поежился. Привыкать к молодым нельзя. Они слишком легко уходят… — Когда-то оно было глубоко, чтобы не достали бомбы.

— Но сюда не достанет ничто. Даже если будут лучом бить с орбиты.

— Дело в том, что город, когда строили это убежище, был ниже.

— То есть?

— То есть метро, которое действует сейчас, проходило когда-то по улицам города. На специальных мостках. Но потом город рос, поднимался выше. Поставили первый купол, накрывший всю эту зону. Потом второй. Кажется, они хотели сохранить тепло, когда льды начали таять. Так поверхность земли оказалась внизу. А сверху насыпали новые поля, высаживали деревья и траву. Снова строили. Я могу показать остатки домов, залитые бетоном. Сохранилась даже целая улица. Окна, асфальт, стены. Представляете, дома стали чем-то вроде колонн, цельнолитых колони, которые удерживают купол и все, что на нем стоит. Это очень красивое место. Я потом вас свожу, обязательно…

Он зря начал этот разговор. «Потом» у них может и не быть. А у нас «потом» не будет точно.

— Тут есть связь? Сергей сбился. Покраснел.

— Да. Сюда протянули все давным-давно, когда еще не было первого купола.

— Тогда готовьте подвеску.

— Да, конечно.

Он отошел, а я принялся распаковывать свое оборудование. Подключаться на чужом хозяйстве могут только новички. Терминал, разъемы, кабели. Все должно быть свое. Притертое. Знакомое. Так парашютист укладывает свой купол, стропами держащий его за небо. Сам. Это не понт или примета. Просто никто не знает тебя лучше, чем ты сам.

— Которая? — спросил я у ребят.

Они поняли меня без лишних слов и указали на центральную подвеску. Я улыбнулся. Вот это как раз была примета. Центральная подвеска считается почетной. Там подключается лидер группы. Хотя на самом деле все подвески равнозначны. Иногда, если есть вероятность, что на подключенную группу нападут, в центральную подвеску ложится самый молодой. Он смертник. Спецназ в первую очередь стреляет именно по ней. По центральной. Спецназ верит в приметы. И думает, что мы в них верим тоже.

Поскольку напасть на тех, кто подключился, в реальности могут всегда, то неподключенной должна остаться группа прикрытия. Если в виртуальный бой идет молодняк, то в реальности остаются старики. После недавних законодательных изменений старики — это те немногие, кто знает, как обращаться с оружием. В профессиональную армию таких, как мы, не берут. А учиться владеть оружием на стороне есть возможность не у многих.

— Кто будет связным? — спросил я.

— Я! — Руку поднял низенький толстячок, полная противоположность Сергею. — Антон.

— Ты быстрый?

— Очень, — ответил за парня Сергей, хлопнув его по плечу. — Он действительно быстрый.

Я кивнул и принялся выдирать их провода из подвески.

Сергей некоторое время молча смотрел на мои действия, а потом не выдержал:

— Зачем вы делаете это? Провода совсем новые.

— Вижу, — ответил я. — И приемник для порта совсем новый. И все фирменное.

— Да, — в его голосе я услышал легкую обиду.

— Так пусть все это останется новым подольше. Каждый подключается со своим хозяйством. Это правило.

— Извините, — Сергей опять покраснел и отошел.

— Тебе не за что извиняться, — ответил я. — Вы все сделали правильно. Хозяйство в норме. Но подключаться со своим.

Я махнул рукой Антону. Толстячок подошел ближе.

— Ты «быстрый»?

Он кивнул.

— Я поясню тебе задачу… — Антон хотел что-то сказать, но я жестом заставил его замолчать. — Ты ее знаешь, но я расскажу тебе все заново. «Быстрый» — это тот, кто легко может разорвать подключение. Передать сообщение реальности и снова подключиться. Ты это знаешь. Значит, ты не должен уходить слишком глубоко. Таково правило, и ты его тоже знаешь. Однако я хочу, чтобы ты сегодня нарушил его. Мне потребуется твое присутствие. Рядом. Постоянно. Так глубоко, насколько ты сможешь, потому что я буду нырять серьезно. Понял?

— Да.

— И ты должен всегда держаться на расстоянии фразы от меня. Как это делать, ты знаешь. Но есть одна особенность. Концентрация должна быть на мне. Отвлекся — погиб. Только на мне. Тогда ты сможешь разорвать подключение легко.

— Но как же…

— Никак. — Я рубанул ладонью воздух. — Если я скомандую разрыв, ты должен разорвать подключение и вынести то, что я тебе дам. Найти меня на том уровне будет уже невозможно. По крайней мере я бы не смог. Так что ты сегодня «быстрый» на один раз. Если все сложится плохо, ты вынесешь объект наверх. Без меня.

— А что потом с ним делать?

— Я скажу. Но главное, чтобы ты все понял.

— Я понял. Можешь не беспокоиться, Белый Брат.

— Тогда иди.

Антон вернулся к своей подвеске.

— Кто остается снаружи? — поинтересовался я.

Сергей показал на группу ребят, неуклюже примостившихся у входа. На коленях они держали биты, у кого-то на руку была накручена цепь.

— Это все, что у вас есть?

Ребята кивнули.

Из сумки я вытащил короткий «скорпион-В» и несколько одноразовых пульсаторов.

— Умеете обращаться?

Ребята покосились на старшего. Тот прочистил горло и взял в руки пистолет.

— Думаю, справимся.

— Когда-нибудь стрелял?

— Ну, да. Немного. В тире у отца.

— А кто отец?

— Он умер, а был полицейским.

Я молча кивнул и отошел. Команда прикрытия была до крайности хлипкой. Приходилось надеяться на сложную систему переходов, лестниц и прочие лабиринты, которые неизбежно придется миновать спецназовцам по пути в берлогу.

Вообще ребята были зеленые. Совсем. В годы, когда я начинал, таких в подключение не брали. Никто не хотел отвечать за мертвецов.

Но выбирать не приходилось.

Я вернулся к основной группе.

— Кто пойдет в первой волне?

Сергей недоуменно посмотрел на меня.

— Все…

— Нет. Всем нельзя, — я покачал головой. — Со мной сначала пойдут четверо. Плюс «быстрый». Остальные тоже подключатся, но не сразу. Возможно, надо будет войти на место ушедшего бойца.

— Ушедшего?

— Того, кто больше не сможет держать подключение, — пояснил я. — Того, кто уйдет от нас. Туда. Я говорю про «рыбу».

Сергей кивнул. Остальные при упоминании «рыб» побледнели.

Ничего.

Иначе в подключении нечего делать. Там смерть далека, но зато слишком близко подходит безумие.

— Остальные, если не будет «рыб», пойдут позже. Мы уйдем очень глубоко. Возможно, нас надо будет вытаскивать. Сначала иду я, «быстрый» и еще четверо. Кто?

Вперед шагнули все, но четыре человека успели чуть раньше. Хорошая реакция и способность моментально принимать решения — это то, что может действительно спасти в трудную минуту.

— Я буду показывать на вас, а вы — называть имя.

Тычок пальцем. В лоб. Как пистолетным дулом. Это очень правильное сравнение. Выбирая, я, может быть, убиваю их.

— Мария.

Тычок пальцем.

— Стас.

Тычок…

— Роман.

Последним был Сергей. Он не был бы главным, если бы не пошел в первой четверке.

— Остальные подключатся через час. Или на место того, кто уйдет. Если это произойдет, называть вас там я буду по имени тех, кто подключился первым. Мария, Стас, Роман, Сергей. Те, кто пойдет во второй группе, будут оттягивать внимание на себя. Если потребуется. Приблизительно к этому времени мы будем уже в охраняемой зоне. Всем все понятно?

Они кивнули одновременно.

Если ребята будут так же синхронно действовать, подключившись, то у нас есть шансы.

— Тогда, — я осмотрел всю группу, — готовность номер один. По машинам.

Подвеска. Ремни. Человек повисает в воздухе, распятый, привязанный к потолку. Разъемы. Порты. Зрение подводит. Стены дрожат. Потолок опускается вниз. Мембраны включаются. Трудно дышать. Спазмы. Питающая смесь мягким теплом разливается по венам.

— Если цвет, то белый. Если идти, то до конца. Если подключился, то раз и навсегда…

Подключение. Подключение. Подключение.

Короткие гудки на линии связи. Занят. Мозг занят. Мир занят. Вселенная.

Короткие гудки. Звезды на небе пульсируют в такт.

Подключение.

Это не похоже ни на что. Весь жизненный опыт пасует, когда подключаешься в самый первый раз. Да и потом, когда мир становится плоским, двумерным, неизменно чувствуешь себя обманутым. В первый момент. Потом… картинка комкается, валится куда-то внутрь. И ты с ужасом понимаешь, что это ты — картинка, плоский мир, схлопывающийся в себя.

Коллапс. Ты сжимаешься в точку.

На этом режется большинство тех, кто не создан для подключения. Момент смерти, когда подключившийся с треском проламывается внутрь собственного сознания.

Я читал об этом. Виртуальность фактически находилась где-то внутри человеческого Я. В глубинных слоях мозга создавались образы, события, реакции. Но все это вместе с тем существовало и вне человека. Виртуальность не была чьей-то личной фантазией, галлюцинацией, бредом. Нет. Это была общая, глобальная сеть, поддерживаемая теми, кто был подключен. Само подключение было чем-то сродни прорыву на другой уровень реальности, в ноосферу, где людские сознания могли свободно взаимодействовать. Сложнейшие машины и аппаратные комплексы только поддерживали общую для всех среду обитания, способствовали проникновению. Никто не создавал Виртуальность. Она существовала всегда. Внутри людей. Вокруг людей. Ее нужно было только открыть. Но чтобы попасть туда, нужно было умереть.

И мы умирали. Каждое новое подключение — смерть по дороге к бессмертию.

Можно было сказать, что все это было результатом общей, многомиллионной медитации. Миллионы людей ежесекундно уходили в себя, погружаясь в подсознание, как в море, чем глубже, тем темнее, тем страшнее. Виртуальность — это внутренний мир человека. Вид на его сознание изнутри. Человечество научилось пользоваться им. Как машиной.

Я повис где-то на поверхности. Подо мной, далеко-далеко внизу, горели яркими огоньками сообщества. Возвышались огромные прямоугольники корпораций, защищенные от чужого вмешательства. Глыбы банков. Чашки развлекательных центров.

— Ты говорил, что цель скажешь нам при подключении, — донесся до меня голос Сергея. Он висел справа. Остальные еще не появились.

— Скажу, — я подобрался к нему поближе. — Видишь, вон там… Огромная чаша.

— Вижу.

— Нам надо туда.

— Это «Медицина». В зеленой зоне. Нельзя атаковать тех, кто находится в зеленой зоне.

— Знаю. Но мы идем не атаковать. Нам всего лишь нужна небольшая услуга.

— Услуга?

— Да. Нам нужны данные.

— Почему ты не сказал раньше?

— А ты бы согласился?

— Не знаю. — Сергей смотрел на огромную чашу медицинского банка данных.

— Но сейчас ты уже не отступишься.

Я не спрашивал, я утверждал. Сергей промолчал. Если ты подключился, то раз и навсегда. Это становится жизнью.

— Мы не должны ломать, — сказал я, — мы должны войти. Но но с парадного входа.

— Почему не с парадного?

— Я уже пробовал.

— Но что мы ищем?

— Вы не ищете. Ищу я. От вас только помощь. Ты когда-нибудь слышал о системе трех точек?

— Слышал, — сказал Сергей. Вокруг начали проявляться другие члены группы. — Система трех точек — это минимальная схема подключения, необходимая для функционирования Виртуальности. Она работает все время.

— Совершенно верно. Все знают, где она находится?

— Наверху.

— Тоже правильно. Система трех точек выведена из Виртуального мира. Она снаружи. Это единственное созвездие, которое светит нам, когда мы подключаемся. — Я знал, что сейчас вся группа смотрит в небо. Туда, где горят три яркие звездочки. — Об этом писали многие. Есть много умных книг на эту тему. Но все они за ворохом слов и зауми прячут собственную некомпетентность. О системе трех точек известно только, что любые действия в Виртуальности связаны с этим созвездием. Так или иначе проходят через него. А значит, именно оттуда можно осуществлять контроль. Тот, кто сможет проникнуть в систему, будет владеть этим миром.

— Но ее никто не ломал…

— Ты хочешь сказать, не сломал? Не проник. Пытались многие.

— Но как? Мы же находимся на самом верхнем слое, а до звезд еще… — подал голос кто-то. Мне показалось, что это Мария.

— Ребята. Мы ныряем. А для того чтобы достичь звезд, надо взлететь.

— Я все равно не понимаю, какое это имеет отношение к нашей сегодняшней работе, — проворчал Сергей.

— Нам нужна информация о человеке, который однажды был там. — Я указал наверх. — И она хранится в «Медицине». Слышали про Белого Медведя?

Группа молчала. Только «быстрый» пробормотал что-то неопределенное.

— Он был одним из нас.

— Но почему «Медицина»?

— Я ищу его уже два года. Во время одной из атак его взял «спрут». Знаете, что это?

— Защитный модуль. Бот.

— Правильно. Бот высшего уровня. Если вас схватил «спрут», это очень плохо. У Белого Медведя не выдержало сердце. Это, наверное, его и спасло. Он не стал «рыбой». Он просто умер раньше. Ему сделали операцию. И после нее он пропал.

— Почему он не стал «рыбой»? — Сейчас у них была возможность спрашивать. Для того чтобы полностью подключиться, нужно время: начинать акцию сразу — чистой воды самоубийство.

— Никто не знает. В Виртуальности не умирают, тут сходят с ума. Сначала человек становится «рыбой», теряет ум, а уже потом… Потом неважно, что станет с телом, разум не вернется никогда. А Белый Медведь умер раньше. Группа прикрытия вовремя сообразила, что произошло, и успела доставить его в больницу. Я нашел тех, кто еще жив из той команды. Кто-то видел Белого Медведя после операции, но до конца в этом не уверен. Некоторые считают, что он не дотянул до больницы или окончательно умер под ножом хирурга.

— А если это действительно так?

— Я в это не верю. Я должен знать наверняка. Потому что если он сумел дойти до системы трех точек, то, значит, может и другой.

— Скажи, — подал голос Сергей. — Это только твое дело или…

— Или, — оборвал я. — Вы идете?

— Мы идем, — сказал Сергей.

Погружение. Далеко под нами темная бездна. Наша задача — падать. Опускаться. Сначала неторопливо, медленно, осторожно. Но чем глубже, тем быстрее. Чем быстрее, тем короче становится расстояние между нами. Расстояние одной фразы. Виртуальность имеет свой звук. Тут слово теряет смысл. И остается ритм. Колебания. Чего? Какая субстанция окружает нас? Через какие слои мы прорываемся? Что выталкивает нас на поверхность? Никто не знает. Виртуальность не существует в реальном мире. Она внутри нас. Это путешествие в глубины собственного Я. Погружение в себя.

Наконец мы достигли первого транспортного слоя. Тут движение было значительно более оживленным, чем у поверхности. Это чувствовалось кожей, необъяснимо, однако вместе с тем понятно. Словно сообщение, принятое мозгом напрямую, в обход слуха или зрения. Первый транспортный слой. Ежесекундно мимо нас проносились тысячи, десятки тысяч пользователей. Невидимых, но вполне ощущаемых. Повстречать случайного человека в Виртуальности невозможно. Мы подключились группой, зная об этом заранее, и только это позволяло нам взаимодействовать, видеть друг друга, слышать. Но вокруг нас тоже были люди. Мы чувствовали их присутствие так же, как они ощущали наше.

— Идем еще глубже, — скомандовал я. Фраза достигла ушей первого, через его ретрансляторы второго и далее по цепочке. Именно это и называлось «расстояние одной фразы». Когда сказанное тобой слово доходит до адресата само. Если бы расстояние между нами было больше, фраза незаметно прошла бы через ретрансляторы тех людей, которые находятся в этот момент рядом. Или в пустой зоне вообще не была бы услышана. Такова Виртуальность. — Нам нужен третий слой.

И снова погружение. Теперь быстрое. В темноту. И только три ярких звезды светятся за нашими спинами.

Второй транспортный слой — это уже зона повышенной плотности. Им не пользуются те, кто подключился из дома. Это область жизнедеятельности фирм. Малых и средних контор. Небольших представительств. Тут идет постоянный обмен данными, цифрами, знаками. Всем, за счет чего существует бизнес вообще.

Мы погружались все глубже. В самые темные зоны человеческого сознания. На третий транспортный слой. В царство серьезных корпораций, научных центров, правительственных организаций. Приходилось напрягаться, чтобы удержаться на этом уровне Виртуальности.

— Входим…

Транспортный поток легко втянул нас. Это было ни на что не похожее, удивительное ощущение, движение во всех направлениях одновременно. Необходимо было только выбрать направляющий вектор. Мгновение, и вот огромная светящаяся чаша начинает расти на глазах.

Перемещаться таким образом можно было до определенного момента. Потом движение становилось неуправляемым. Именно эта проблема и стала причиной разделения изначально одного транспортного потока на два, три, а потом и четыре. Труднее всего почувствовать момент перехода. Вот течение послушно, но всего лишь миг, все меняется, и из хозяина положения человек превращается в пленника.

Я немного ушел вверх. Наверное, можно было еще подождать, но есть четкое правило: «Если ты подумал, что пора выходить из потока, значит, действительно пора».

Вверх. Еще немного. Группа шла за мной. Маловероятно, чтобы ребята забирались дальше второго уровня, но сейчас действовали они правильно. Каждое мое движение синхронно повторялось за моей спиной.

Поток отпустил неохотно. Теперь чаша «Медицины» возвышалась над нами огромной, до самого неба башней чистого знания. Мы все еще неслись с большой скоростью, но движение уже не ощущалось.

— Разворачиваемся, — сказал я.

«Быстрый» переместился за мою спину, остальные перестроились «розеткой». Приближалась нулевая «человеческая» зона идентификации. После нее должны были начаться сложности.

Впереди замаячила фигура в светлом халате.

— Вы приближаетесь к информационному центру «Медицина». Доступ…

Мы в молчании промчались мимо, фигура в белом появилась снова.

— Вы приближаетесь к информационному центру «Медицина»…

Наша скорость была еще слишком высока.

Третий пункт очутился на нашем пути почти сразу же.

— Доступ только зарегистрированным пользователям. Прошу вас пройти идентификацию.

Конечно, это требование можно было проигнорировать. После третьего предупреждения автоматически включается тревога. Но почему-то хотелось заявить о себе. Чтобы где-то далеко, по всему миру разом, взвыли системы безопасности. Чтобы люди тревожно повернулись к вечно спокойным терминалам зеленой зоны.

Пусть знают. Это я. Белый Брат. Снова нарушаю закон.

Наша «розетка» пошла вперед, я развернулся и вмазал почти не глядя в бесконечно повторяемое:

— …пройти идентификацию. Прош… Что ты делаешь, птичка, на черной ветке, Оглядываясь тревожно? Хочешь сказать, что рогатки метки, Но жизнь возможна?

Виртуальность не разумеет слов. Эта глубина человеческого сознания не знает смысла. Любая сервисная программа общается с вами через интерпретатор колебаний той среды, которая нас окружает. Эту среду можно раскачать. Растревожить. Закрутить в заданном ритме. Слов, предложений, стихов. Да, конечно, можно было бы выдать бессмысленный набор звуков, имеющих определенный ритм, а то и воспользоваться специальным модулятором. Сейчас многие поступают именно так, но это все-таки дурной тон.

Я задержался на секунду, чтобы посмотреть, как сказанные мной слова рвут на части фигуру в белом халате. Как колеблется, постепенно затихая, мир вокруг нас.

Слова не имеют значения, только ритм.

Вскоре я догнал основную группу, отметив, что «быстрый» действительно хорошо удерживает дистанцию. Даже когда я отстал, парнишка висел рядом.

— Впереди!.. — выкрикнул Сергей. Концовка фразы смялась, не дошла до меня. «Медицина» в экстренном порядке вычищала подключения. Плотность ретрансляторов вокруг нас становилась меньше.

Я подобрался поближе.

— Повтори.

— Впереди первая линия.

— Вы знаете, что делать.

Первая линия — это не страшно, это для совсем зеленых. Всего лишь первый слой ночных кошмаров. Их нечеловеческой части.

Группа разошлась в стороны.

Словно из небытия вынырнули «пиявки». Черные плоские боты-модуляторы. Никаких мозгов, никакого разнообразия, только звуковая волна определенной частоты. Глушилка.

«Пиявки» прыснули в стороны, пытаясь охватить всю группу разом. Но «розетка» разлетелась слишком широко. Драгоценные секунды были впустую потрачены на переориентацию. Я видел, как перед ребятами возникают стоячие звуковые волны, компенсирующие вой глушилок. Мне очень хотелось знать, что используют новички, но расстояние не позволяло. Как-то раз, давным-давно, я, еще очень-очень зеленый, оказался рядом с Длинным Пером, уничтожившим первый «батискаф». Мощь его оружия меня потрясла. Именно после этого случая я забросил свои автоматические модуляторы, вопилки-кричалки и перешел на стихи.

Видимо, я выглядел не самой опасной мишенью. На меня отвлеклась только одна «пиявка». Я почувствовал вибрации, исходящие от нее, издалека. Пока слабые, но нарастающие. Древко твое истлело, истлело тело, в которое ты не попала во время Оно. Ты заржавела, но все-таки долетела до меня…

Заканчивать не пришлось. Плоская черная пластинка дернулась, изогнулась, размазалась и пошла вниз, вниз, в темноту глубины. Фактически четверостишье было «стоячее», но примитивному боту первой зоны хватило легкого диссонанса во второй же строчке.

Мимо, откуда-то сверху, проплыла другая «пиявка», убитая кем-то из нашей группы. До меня донеслось: Революция, Как проституция, — Нелегальна…

Кто-то лихо работал на трех строчках. В первой зоне этого было достаточно.

Зеленая колоссальная чаша «Медицины» становилась все ближе. Она уже закрывала полностью все пространство впереди, когда на нас вышли «батискафы».

Группа приблизилась ко мне, мы пошли одним кулаком.

«Батискаф» — существо более сложное, чем «пиявка». Прежде всего бронированное, и простым волновым возмущением пространства его не возьмешь. Эту круглую посудину надо раскачать, сделать нестабильной. К тому же бот уже знает оборонительные азы. По крайней мере ьполне уверенно создает стоячие волны. Слава богу, его не оборудовали синтезатором речи, иначе нам пришлось бы туго.

Очень немногие могли утопить «батискаф» в одиночку. Требовалась согласованная работа всей группы. Бронированная махина бота не переносила разницы в ритмах.

— Поехали по кругу, — скомандовал я. — Начинает Сергей. Заканчиваю я.

«Батискаф» стремительно приближался.

Сергей молчал.

Сказать слово сейчас означало спровоцировать бот на упреждающую атаку. Он учует волну и даст залп такой мощности, чтобы завалить наверняка и всех.

Сергей молчал. Мы приблизились настолько, что я уже мог разглядеть мембраны звуковых орудий на толстых стенках «батискафа».

До выстрела оставались считаные секунды. Все химеры — по клеткам. Этапы пройдены. И на лавровых ветках Слезинки Родины Не заметны.

За ним подхватила Мария: Жизнь обносит железным забором Все, чем я дорожу на земле, Жизнь берет мою душу измором, Приучая к тоске, как к игле.

Следом за ней послышался невнятный, разбитый на тройки рев глушилки Стаса. Парнишка использовал стандартную схему. Не слишком надежно, но сейчас действенно. Что-то заговорил Роман. Его слова спотыкались, путались. Перед нами плыло жаркое марево. Пространство впереди потемнело. Через эту неверную занавесь я видел, как волнуется «батискаф», пытаясь подстроиться под нужный ритм, выставить контрволну. Но не сейчас. Проституция будет легальной. Конституция — оригинальной.

Это Роман. Я понял, кто давил трехстишиями «пиявок» в первой зоне.

Слово было за мной. Я всегда твердил, что судьба — игра. Что зачем нам рыба, раз есть икра. Что готический стиль победит, как школа, Как способность торчать, избежав укола. Я сижу у окна. За окном осина. Я любил немногих. Однако сильно.

Страшное мерцающее облако накрыло обреченный бот. И за мгновение до того, как он разлетелся дымными осколками, я далее успел пожалеть его. Не каждый может сочинять стихи, не каждый может даже их читать. Читать так, чтобы ясен был не смысл, а ритм, построение звуков в сложные узоры. Когда-то давно мне казалось, что тут, в Виртуальности, жить легко. И любой, начитавшийся стишков, может вовсю пиратствовать в корпоративных сетях. Однако потом все оказалось сложнее. Виртуальность, как часть сознания подключившегося, оказалась нечувствительна к простому зазубриванию. Ритм должен был странным образом ложиться на душу человека. Быть где-то внутри. На некоем, закрытом от света, неосязаемом уровне восприятия. Иначе первая же «пиявка» превратит неудачника в овощ.

Стихи как программы — кто-то умеет их писать, кто-то нет. Кто-то пользуется уже готовыми, а кто-то просто подбирает ключи.

Мы мчались к зеленой башне, окруженные облаком слов и звуков.

Где-то далеко-далеко нашего возвращения ждали наши тела. Капал физраствор. Гудела вентиляция. За мониторами сидела вторая группа. Ребята пытались замаскировать нас. Представить ложными обращениями, случайными контактами, неизбежными в виртуальной среде. Они грузили защитную оболочку имитациями вторжения, отвлекали внимание. В это же самое время такая же группа работников «Медицины» пыталась отследить канал подключения. Отбросить ложные цели. Пустить по нашему следу собак. Скинуть нам на голову спецназ.

Сейчас все решала скорость. К месту прорыва стягивались «призраки». Боты последней зоны обороны, встреча с которыми не сулила ничего хорошего.

Я был уже на границе зеленого, сказочного света, когда сверху оглушительно охнуло, и мир вздрогнул. В тело впилась боль. Мне показалось, что все мои органы одновременно рванулись в разные стороны. Еще чуть-чуть, и я порвусь. Лопну кровавым мыльным пузырем. В глазах потемнело.

Я дернулся вниз. Извернулся, чтобы увидеть, как бьется в конвульсиях Роман и медленно дрейфует вниз, в черноту, Мария. Над нами нависла огромная «акула» из призраков последней линии. Сзади торопливо подтягивались распуганные «батискафы».

Кто-то, кажется Сергей, извернулся так же, как я, и бил метко, рвано: Революционный держите шаг, Неугомонный не дремлет враг.

«Акула» не торопясь набиралась сил для следующей атаки. Слишком популярный ход. Тут, в Виртуальности, Маяковский так и просился на язык. Многие боты к нему были уже нечувствительны. Я знал, что сейчас анализаторы «акулы» цепко держат нас на прицеле, ловя отголоски нервных импульсов, биений сердца. Она сейчас подбирала ключик к нервной системе каждого из нас. Чтобы ударить наверняка.

Последний раз дернулся Роман. Его движения сделались осмысленными. Это кто-то из резервной группы подключился на готовой подвеске. Мария «ожила» чуть позднее. Замешкалась. На самом деле я знал, что сейчас ее тело выволакивают из паутины ремней. Отключают систему жизнеобеспечения. Пытаются вернуть… Уже осознавая безнадежность своих действий.

— Оставь ее! — закричал я Сергею. — Оставь! В зелень! В зелень уходи!

Меня услышали, но уйти от второго удара «акулы» успели не все.

И сейчас, где-то далеко-далеко, снаружи, из подвески выволакивали еще одно тело. Парнишка, занявший место Марии, разделил ее судьбу.

«Рыба».

Я смотрел, как тает «акула». Как нервно подрагивают ее плавники. Истончаются. Бледнеют на глазах. Призрак втянулся обратно. Туда, откуда вышел. В коллективное подсознание.

— Пойдем, — с трудом выдавил я. — По очереди. В ключевых точках буду оставлять по одному.

Лабиринт. Зеленые стены. Направлений нет. Сейчас от меня не зависит ничего. Задача поставлена. Поисковый модуль включен. Я могу только падать. Опускаться в зеленое, в огромную изумрудную чашу. Гудок. Занято. Гудок. Я падаю. Опускаюсь. Все ниже, глубже.

Где-то на середине кольнуло под сердцем. Остро.

— Сергей, останься, — прошептал я.

Первая ключевая точка. Чтобы потом вернуться, потребуются четыре.

Падать. В зеленое. Находиться на грани. Сознания.

Укол.

— Роман, останься…

Укол.

— Мария…

Я говорю с «рыбами». Они смотрят на меня холодными блюдцами глаз. Не мигают. Я называю их имена. Мертвые идентификаторы того, чего больше нет. За мной тянется эта цепочка. Холодных, пристальных глаз, которые уже не видят меня.

— Стас…

Поисковый модуль рассчитал точки возврата. Ему ничего не стоило привести меня к искомой информации сразу. Но тогда я бы никогда не нашел дороги назад, вечно дрейфуя в зеленом изумруде, растворяясь в нем, становясь его частью. Ключевые точки позволяли мне вернуться.

Где-то впереди замаячила яркая звездочка.

Я подплыл. Протянул к ней руки, чувствуя, как разливается по ладоням тепло.

Объект. Цель. Данные.

По спине пробежал холодок. Сковал ноги, грудь. Из-за плеча высунулось длинное щупальце.

— Антон! — Я толкнул яркую звездочку «быстрому». Он подхватил ее и исчез. — Уходи…

Я извернулся и лицом к лицу столкнулся со «спрутом».

Тупая морда, глаза-тарелки, в которых отражается мое лицо.

Редкая неудача.

Боты высокого уровня никогда не плавают в таких местах, потому что никто не нападает на объекты, расположенные в зеленой зоне.

Прости меня, Белый Медведь.

Я почувствовал, что «спрут» тянет меня на глубину. Изумрудная зелень вокруг нас потемнела, это была уже не ласковая вода, а гибельное болото. Там, на глубине, любое слово, любой звук подобен разорвавшейся гранате.

Успеть немного раньше… Простимся, До встреч в могиле. Близится наше время.

Когда заговорил «спрут», меня передернуло. Это была умная машина. Ну что ж! Мы не победили. Мы умрем на арене.

Пространство заколыхалось, задергалось. Граница ритмов, волн, проходила через нас. Тем лучше: не облысеем От женщин, от перепоя…

…А небо над Колизеем…

В сцепке менять ритм было нельзя. Ни я, ни «спрут» не могли просчитать вероятную реакцию среды. Такой фокус мог пройти во время боя на расстоянии. И тогда вероятность победы у бота была велика. Но не сейчас.

…Такое же голубое, Как над родиной нашей, Которую зря покинули…

Секундное промедление, и стоячая волна огромной силы пойдет в сторону замешкавшегося. Разорвет, сомнет, уничтожит. Ради славы, А также Ради золота римлян.

Я знал этот стих лучше, чем люди знают свое имя. И «спрут» знал его так же хорошо. Впрочем, Нам не обидно, Разве это обида. Просто такая, Видно, Выпала нам планида…

Морды «спрута» почти не было видно за темной волной. Близится наше время… Люди уже расселись. Мы умрем на арене.

«Гладиаторы» были моей последней надеждой. Я не сбился. Не потерял ритма. И последнее слово осталось за мной. Людям хочется зрелищ.

Я еще видел, как в разные стороны полетели ошметки тела бота. Как лопнули глаза-блюдца. А потом, вероятно, волной зацепило и меня. Череп стиснуло болью. Все потемнело вокруг. И когда я открыл глаза, мое тело, плотно оплетенное паутиной щупалец, медленно опускалось вниз. В глубину. Без шансов на возврат. Болотно-зеленый менялся на серый, который все больше темнел. Мне не всплыть. Кончилось…

Я — «рыба». И буду ею всегда. Не умру. Всегда, пока существует Виртуальность, я буду опускаться в темноту. Собственного сознания. Глубже и глубже, туда, где нет дна. Рыбы зимой живут. Рыбы жуют кислород. Рыбы зимой плывут, Задевая глазами лед. Туда, Где глубже. Где море. Рыбы. Рыбы. Рыбы.

Безнадежные волны уплывали вверх. Чтобы затеряться, стать фоном.

Виртуальность существует, пока есть чье-нибудь сознание, которое поддерживает ее. И я, мой разум, есть, пока существует Виртуальность. Так змея заглатывает собственный хвост. Рыбы плывут зимою. Рыбы хотят выплыть. Рыбы плывут без света. Под солнцем Зимним и зыбким.

Меня перевернуло. И я закрыл глаза, чтобы не видеть той страшной тьмы, в которую опускался.

— Белый Брат, — шепнуло пространство. — Белый Брат…

Я замотал головой, чтобы не слышать.

— Белый Брат…

Но я только сильнее стиснул веки. Зубы. Сходить с ума — это гораздо хуже, чем умирать.

— Белый Брат! — И что-то ухватило меня сзади. Темнота светлела, делалась серой, потом зеленоватой.

И из страшного, немого болота я выплыл на поверхность.

— Белый Брат! — Плотно спеленатое тело развернулось, будто само по себе. На меня смотрел «быстрый».

— Не надо было… — выдавил я.

Он рискнул. Нырнул. Ушел так глубоко, насколько мог.

— Я шел на ваших рыб.

— Они не мои…

А потом мы всплыли. И отключились.

— Легкий Ветер, — я коснулся ладонью плеча того, что когда-то, давным-давно, едва ли не вечность назад, назвался Сергеем.

— Быстрый Рыбак. — И Антон улыбнулся, забывая, как его звали раньше.

Еще пять имен.

И три «рыбы». Ночными кошмарами они будут возвращаться ко мне. Из страшной глубины моей головы. Мой язык так и не повернулся сказать Быстрому Рыбаку, что меня действительно не надо было спасать.

Я нашел его не в каком-нибудь экзотическом месте. Таких мест просто не осталось в мире. Все истоптано, исхожено вдоль и поперек. Каждая черточка, каждая песчинка посчитана и нанесена на карту. Любая экзотика кажется уже пошлостью. Хотя понимают это немногие.

Я нашел его на окраине города.

В доме, который поддерживал нижние купола. Круглая огромная колонна, уходящая в небо.

И панорамная полоска монитора на стене показывает фермы и бетон строящегося города. Несуществующее окно. В реальный мир.

Белый Медведь посадил меня в центре комнаты. Он был рад. Только горчила немного улыбка. Грустью.

Мы пили чай. Настоящий. Не синтезированный. Где он его взял?

— Ты ведь пришел спросить про систему трех точек?

— Да, Белый Медведь. Нам нужна эта система.

— Тебя послало Братство?

— Да. Но неофициально. Это что-то вроде закрытого дела. О моей миссии знают немногие.

— Миссии. — Белый Медведь улыбнулся. — Какие красивые слова. Братство любит неофициальные дела.

— Чтобы найти тебя, пришлось постараться.

— Ну, хорошо, пусть будет миссия. Иначе все жертвы могут показаться напрасными.

— Нам нужен путь в систему.

— Это невозможно.

— Ты сделал, значит, возможно.

— Да, конечно. — Белый Медведь развел руками. — Но цена… Ты же не знаешь, какой может быть цена. Особенно для такого, как ты. Или любого из Наставников Белого Братства.

— Мы боремся с черным миром.

— Да, и нас исчезающе мало. Люди живут по другим законам. Этот мир на семьдесят процентов черный. Но даже оставшимся тридцати, огромной цифре, наша борьба не нужна. Мы экстремисты.

— Это не значит, что не нужно бороться. Белый Медведь кивнул.

— Я тоже так считал. Мы похожи на индейцев. Последние из могикан. У нас такие же имена. У нас своя правда. Но борьба уже проиграна.

— Ты стал другим. Где ты так изменился?

— В сердце, — глухо ответил Белый Медведь.

— Не понимаю.

— Я умер. Ты это знаешь. У меня не выдержало сердце. Редчайший случай на самом деле. Ребята вытянули меня из подвески и закинули в больницу. Странно, но хирурги вытащили меня.

— Все это мне известно.

— Но ты не знаешь другого. Вот тут, — Белый Медведь дотронулся до груди, — тут бьется черное сердце.

Я молчал.

— Его звали Николас Лимбе. Кениец. Погиб в автокатастрофе. И у него было здоровое сердце. В отличие от моего. Я узнал это потом. После операции.

— Ну и что? Сердце какого-то черного… Сердце не имеет цвета! Мышца…

— Я тоже так думал. Но оказалось, что это не так. В моей груди билось черное сердце, и я ничего не мог с этим поделать.

— Я по-прежнему ничего не понимаю.

— Тот, кто не подключался, никогда не поймет логики подключившегося. Ты никогда не ощущал этого… В твоей груди бьется сердце белого человека. А в моей… Я стал по-другому слышать, Белый Брат. Я стал по-другому видеть. Это чувство ритма. Мое сердце… Слышал такое выражение: «Чувствовать сердцем»?

— Ну и что?

— Я чувствую сердцем. Моим черным сердцем. Чувствую биение жизни вокруг меня. Ее ритм. И я не знаю, разум ли мой подчиняется сердцу или сердце все-таки подчиняется разуму. Я не подключался два года.

— Почему?

— Ритм, — коротко ответил Белый Медведь. — То, что определяет Виртуальность. Ритм — вопрос сердца. Я понял это тогда, подключившись впервые после операции. Понял, что стал другим. Совершенно другим человеком. Тебе очень трудно будет понять то, что почувствовал я. Мне просто страшно, подключившись, утратить остатки разума. Я боюсь власти моего сердца.

— По-моему, это шизофрения…

— Вся Виртуальность — это шизофрения! Это область чувств, в которую мы влезли, думая, что можем все подчинить себе. Каждый подключившийся — псих! — Белый Медведь вскочил. — Во мне бьется черное сердце, и оно изменяет меня. Мне больно оттого, что эта планета теряет свой разум. Свое белое начало. Но мы не можем с этим ничего поделать. Когда-то раньше, может быть, могли, но не сейчас. Человечество живет внутрь себя, оно развивается в область чувств, туда, где властвует сердце, а не разум. Его становится все меньше. Мы сами, когда-то давно, выбрали этот путь. Если разум не постигает внешний мир, он слабеет. И его место занимает сердце. В этом мире оно черного цвета. Понимаешь? У Земли черное сердце…

— А система трех точек?

— Я был там.

— Как?

— Все то же самое, — Белый Медведь пожал плечами. — Чем выше ты поднимаешься, тем больше сопротивление. И нужно поймать ритм. Уловить гармонию этих колебаний. Почувствовать их…

— Как?

— Сердцем. — Белый Медведь прижал руки к груди. — В этом самое грустное. Ты должен почувствовать ритм сердцем. И чем выше ты поднимаешься, тем больше власти у твоих чувств, у сердца. Оно или разорвется, или завладеет тобой полностью. Мое черное сердце овладело мной. И я не смог…

— Не смог чего?

Белый Медведь странно посмотрел на меня.

— Я не смог уничтожить ее. Не смог пойти против веления сердца.

— Ее?

— Виртуальность. — Белый Медведь нагнулся. Наши лица оказались очень близко. — Навсегда закрыть путь к сознанию, навсегда изгнать человечество из бессознательного состояния, в котором оно находится.

— А контроль?

— Вранье, — коротко ответил Белый Медведь. — Достичь системы трех точек я смог только благодаря черному сердцу. И я знаю, система трех точек не контролирует Виртуальность. Это миф. Она поддерживает ее. Только благодаря системе Виртуальность вообще существует, понимаешь? Теперь ты можешь себе представить, что собой представляет это созвездие?..

Мы еще некоторое время пили чай. Молчали. Потом разговаривали на какие-то отвлеченные темы. Он рассказал мне, как делает деньги. Я посоветовал ему не вкладываться в ряд банков. Он понимающе кивал.

Покинув его, я спустился вниз. На нижних уровнях было не так холодно.

Я вытащил телефон, прилепил гарнитуру к щеке, набрал номер.

— Ты нашел его? — спросили в трубке.

— Да. Нашел.

— Он нам поможет?

— Нет.

— Почему?

— Белый Медведь сошел с ума.

И мне стало страшно оттого, что это, наверное, правда. Он растерял свой разум. Но живет. Сердцем.


АЛАН КУБАТИЕВ
АРЕНДА

Кате, увидевшей этот сон

Ничто не может помешать безумию

Стендаль, «Воспоминания готиста»


1

Без костюма от Эда Бахчиванджи человек, сидевший в огромном кресле за исполинским столом под сенью необъятного, как потолок планетария, флага, ничем не отличался бы от побитой собаки. Будто для усиления впечатления перед столом лежал китайский мопс. Голову с печально помаргивающими глазами он уместил на лапах в позе неизбывной безнадежности, и даже бодро закрученный бублик хвоста, родовая принадлежность китайских мопсов, был словно размочен в протухшем чае.

Второй из двух людей в этой комнате не походил ни на какое животное, а если и походил, то зоологи его еще не открыли. Возможно, сходство было внутренним и проявлялось при острой необходимости. Насмешливый и бодрый, он дымил огромной сигарой, а костюм его не приходился шедеврам Бахчиванджи и Мак-Ларена даже троюродным: заношенный пиджак из гонконгского твида с кожаными налокотниками, обвислые бежевые штаны-докерсы, а галстук из числа тех, что дарят потехи ради на Рождество. Такая внешность могла быть свирепым камуфляжем или злобным эпатажем, как угодно, и все же его присутствие в этом гигантском кабинете было совершенно естественным — новый пивной кран в старинном пабе смотрелся бы куда сюрреалистичнее.

Человек-Побитая-Собака сидел, закрыв лицо ладонями, и время от времени свистяще вздыхал, а на выдохе поматывал головой и шептал: «Боже, боже, неужели ты нас оставил… Неужто, господи?..»

Из-за ладоней он и заговорил.

— И вы абсолютно уверены, что не осталось никакого способа?.. — Невнятные слова модулировались обломками прежней властности.

— Ни единого, — с непонятным удовольствием отвечал куривший. Сигара описала небрежный зигзаг.

Ладони покинули лицо и опустились на стол. Глаза, открывшиеся свету, были набухшими и красными, скулы влажно поблескивали, но сидевший в кресле не собирался этого стыдиться. Лицо твердело на глазах, словно влага в тканях замерзала под ледяным ветром.

— Что ж… — Глубоко вдохнув, он медленно, с усилием, как на уроке медитации, выпустил воздух сквозь стиснутые зубы. — Нам осталось…

— Ровно два часа пятьдесят три минуты сорок секунд… — с тем же непонятным удовольствием отвечал куривший.

— Хорошо. — Его собеседник поднялся из кресла, сутуло дошел до окна, завешенного плотной атласной гардиной, и остановился лицом к ней, не делая попыток открыть. Потом сказал: — Вы на связи с Экспертным Советом?..

— Да, ваше высокопревосходительство. Пока линия отключена. Они работают, но боюсь, так же эффективно, как мы с вами… Однако если забрезжит хоть какая-то распоследняя идея, то я немедленно получу сигнал… — Курильщик помахал крошечным телефоном.

— Замечательно. — Стоявший у окна повернулся и зашагал по кабинету. — Скажите, Петчак, почему вы перестали звать меня по имени?..

— Теперь это не имеет ни малейшего значения, ваше высокопревосходительство… — Курильщик вынул сигару изо рта и положил в древнюю складную пепельницу, которую всегда приносил с собой. — Все же обещаю вам, если мы останемся жить и работать в этом почтенном доме на не слишком унизительных условиях, я расскажу эту дивную историю, которую вы, очевидно, проглядели…

— Но работать ко мне вы все-таки пошли? — Каблуки его высокопревосходительства терзали упоительно тусклый ковер, подарок последнего шаха Турана. — А, Бенедикт?..

— И что с того? — Защелкнув пепельницу, Петчак с хрустом потянулся. — Хоть в чем-то я вас подвел? Знаете, если бы вы успели подать в отставку, многие ваши друзья остались бы вашими друзьями не из-за вас, а из-за себя. Чтобы доказать себе, что они порядочные люди и служебное положение друга для них ничего не значит. Прекрасный довод, не лучше и не хуже других. Но, видите ли… Вы бы для них все равно значили меньше, чем они сами. А в нашем случае… — Он ухмыльнулся. — Вы первый человек для двух третей мира. Вы ставите задачу и шлете, как писал де Нерваль, «неразумное количество слуг» решать ее. Но слушаете-то вы все равно меня…

— М-да. — Его высокопревосходительство на секунду замедлил шаг. — Верно, честная вражда куда лучше слабой дружбы… Однако до чего же я вам неприятен…

— Хотите, чтобы я еще раз ответил, что это больше не имеет никакого значения?

— Нет, спасибо. Давайте лучше еще раз посмотрим, что у нас в сухом информационном остатке…

Петчак саркастически изогнул правую бровь, развел руками и громко позвал:

— Чингачгук!..

— Господин Петчак?..

Отозвавшийся квадрофонический голос был басовит и сердечен.

— Файлы «Сайгон», «Мотылек» и «Касабланка».

— Пожалуйста, произнесите мое имя еще раз, — так же сердечно попросил голос.

— Чингачгук!..

— Пожалуйста, предложите второму зрителю произнести мое имя.

Его высокопревосходительство покачал головой:

— Ну ты зануда…

— После второй ошибки ваш допуск будет аннулирован. Спасибо, — с искренней теплотой сообщил бас.

— Чингачгук!

— Господин Петчак и ваше высокопревосходительство, аудиопароли идентифицированы. Спасибо. Ваш запрос выполнен.

Серый атлас гардины вдруг превратился в гладкий белый экран, который через секунду стал большим куском осеннего поля, уставленного десятками клеток, вольер, аквариумов и лабораторных столов с большими контейнерами. Между ними стояли металлические стеллажи с приборами.

Трансфокатор стремительно поменял расстояние, и стало видно, что участок обведен огромным желтым кругом, от которого поспешно отъезжали джипы и автобусы, набитые людьми в защитных костюмах и масках. Через несколько минут на экране остался только круг и все, что стояло внутри его.

— Это была стандартная мера безопасности, — пояснил Петчак. — Но нам сообщили…

— Кто, Посредник?..

— Да, конечно, кому же еще…

— Кстати, сколько было сделано попыток допросить Посредника с применением… ну, вы понимаете?..

— Семь, — любезно сообщил Петчак, — и все кончались одинаково. Информация нулевая. При любой попытке даже определить степень обработанности Посредники утрачивали пересаженную личность. Альфа- и бета-ритмы на энцефалограмме предельно сглажены, все процессы тормозятся. Никакой мозговой деятельности, кроме жизненно важных функций — дыхание, сердцебиение, дефекация… Кормление полупринудительное. Если не поддерживать эти «овощи» искусственно, с помощью систем жизнеобеспечения, пару дней спустя они погибают. Двоих держат до сих пор, но изменений никаких, все очень напоминает такую добротную кому, классические флэтлайнеры… И они погибают тоже. А новым Посредником через полчаса после… м-м-м-м… развоплощения становился кто-то из окружавших — критерии отбора и механизм пересадки неясны абсолютно. Любая изоляция бесполезна. Метемпсихоз, так сказать…

Он усмехнулся и помахал сигарой.

— Ну а сейчас будет самое интересное… Следите за телеметрией…

Оба смотрели на экран и в сотый раз чувствовали, что дыхание задерживается, что они пытаются поймать тот момент и, как сотни раз прежде, не сумеют… Можно было смотреть с самым большим замедлением, можно было раскладывать оцифрованное изображение на фрагменты и анализировать мельчайшие различия, но итог был единственный, ни разу не поменявшийся в двенадцати демонстрациях, состоявшихся в двенадцати разных странах Земли.

Робот-оператор скользил внутри крута, и установленные по желтой окружности камеры снимали каждая свой сектор. Животные и насекомые, птицы и пресмыкающиеся — этот странный зоопарк выглядел особенно нелепо среди пустой ровной степи, словно претенциозный кадр из авангардистского фильма. Суетились и встревоженно хрюкали свиньи, лисица бегала из угла в угол, попугаи порхали в вольере, рыбы плавали в аквариумах; общий план давал ощущение движения, разнообразного и непрекращающегося, подчеркнутого мелькающими зелеными цифрами в нижнем углу экрана.

И вдруг все прекратилось. Снующие цифры словно высветили мгновенно застывший виварий. Холодный ветер чуть теребил невысокую траву, и это было единственное движение, уцелевшее в этом мире. Звери, словно- по команде повалившиеся на пол клеток, птицы, пестрыми комками осыпавшиеся с насестов, рыбы, всплывшие брюхом вверх, — это было последнее состоявшееся движение. После него все были явно и несомненно мертвы.

— Ф-ф-фу… — Его высокопревосходительство перевел дыхание. — Сотый раз, и все равно давлюсь…

— Да, — безмятежно согласился Петчак, делая какую-то пометку в электронном блокнотике, — привыкнуть невозможно. Даже профессионалы в конце концов ломаются. В молодости я протестовал против смертной казни не потому, что мне было жалко преступников, а потому, что видел, в кого превращаются исполнители… Ну что ж, давайте подведем итоги!

Положив сигару на полированный стол (у горячего конца медленно возник молочный ореол, означавший загубленную полировку), он нажал кнопку блокнота, а потом небрежно бросил его рядом с сигарой.

— Ни один прибор не зарегистрировал ничего. Никаких импульсов или изменений магнитного поля. Ничего. Датчики на животных показали только одно: в один и тот же миг у всех животных остановились дыхание и прекратились обменные процессы. Никаких травм и ран, никаких повреждений внутренних органов, кроме воспоследовавших. Время смерти приблизительно одно и то же, за од-ним-единственным исключением… — он нервно хохотнул, — тараканы, эти великие существа, умирали дольше всех! Почти семь секунд!.. Но умерли и они. Надеюсь, ваше высокопревосходительство, еще одна цифра тоже задержала ваше внимание. Пробы, взятые в пределах круга на глубину сто восемьдесят сантиметров, показали полное отсутствие микроорганизмов, точнее, живых микроорганизмов. Доктор Гиршман предложил новый термин — тотальная девитализация.

Его высокопревосходительство болезненно сморщился.

— Да… И микробы тоже… Но, может быть…

— Нет, — с тем же странным удовлетворением предугадал вопрос Петчак. — Посредник, до воплощения механик-водитель бронемашины мастер-сержант Хенрик Гогоба, сообщил, что увеличить круг можно до любой величины вплоть до окружности экватора и практически на любую глубину. Особенно унизительно было то, что нам беспрепятственно позволили устанавливать любую аппаратуру и делать любые замеры. Дескать, позабавьтесь… Вопросы о природе воздействия остались без ответа. Вопрос о глобализации воздействия получил утвердительный ответ. Все уточнения и попытки получить цифры остались без ответа, вернее… — Петчак щелкнул блокнотом: — … Посредник ответил: «Не видим необходимости в точных характеристиках. Ваша цивилизация неспособна в данном случае создать средства защиты, и дело не в технологии. Стоит ли терять время? Неужели вам недостаточно того, что вы восприняли с помощью ваших органов чувств? Поверьте, они вас не обманывают…» — Отложив блокнот, он добавил с нервным смешком: — Жена Гогобы требует пенсии по утрате кормильца, а Министерство обороны обороняется, утверждая, что кормилец не только вполне жив, но даже незаконно оставил службу…

Его высокопревосходительство так же нервно отмахнулся:

— Петчак, не до пустяков, пусть этим занимаются юристы…

— Сомневаюсь, что за час они придут к адекватному решению.

— Я сам юрист и знаю, что за семь минут до тотальной смерти они будут обсуждать стратегию ведения процесса и наличие прецедентов… Но хватит. Похоже, эти… новые хозяева точно знают, что такое жизнь, где она находится и как ее извлекать. Хорошо бы научиться у них запасать ее и добавлять…

— «Искусство возможного», ваше высокопревосходительство, — ласково напомнил Петчак. — Не стоит загадывать так далеко, хотя…

— Действительно не стоит. — Его высокопревосходительство резко повернулся на каблуках и встал перед столом. — Ну что ж, Петчак! Вперед! Через реку и в лес, как говорил Джексон Каменная Стена! Скрипя зубами, говорим: «Да!» Будьте вы прокляты! Да! Чтоб вы за это заплатили так же, как мы! Не тем, что вы забираете у нас, а тем, чего мы наглотались, — унижением, ужасом, беспомощностью… Да! — Переведя дыхание и утерев яростный пот, он хрипло добавил: — Надеюсь, они это слышат… Конец документа. А теперь, Бенедикт, пока мы еще живы, расскажите-ка мне, чем же я перед вами провинился, и посмот рим, успею ли я попросить у вас про…

Какое-то слабое, необычное и неприятное чувство заставило его обернуться к Петчаку.

Мопс, грустно подремывавший, подскочил, тоскливо взвыл и метнулся под стол.

В материалах Петчака не было ни слова о реакции животных на Воплощение, почему-то подумал он…

Посредник недоуменно крутил в руках маленький телефон, потом положил его на стол и точно так же отложил сигару.

— Повторите, пожалуйста, ваше согласие, — ровно попросил он, улыбаясь, но брезгливо стряхивая пепел с твидового лацкана. — Если возможно, держитесь формул, принятых вашей цивилизацией, дабы наше сотрудничество отныне воспринималось вашими сопланетниками позитивно и не вызывало ненужных реакций…


2

Сидеть за столом Руслан умел, и все равно за ним было нужно следить. До срока оставалось полчаса, а его надо было накормить, одеть и посадить в их проклятый автобус.

Лена проследила, чтобы он допил какао. Потом позвала:

— Русланчик! Надень курточку и возьми ранец, а я пока выведу Арника!

Руслан молча и сосредоточенно отхлебывал какао. Потом со стуком опустил кружку на стол, повернулся и, как деревянный, зашагал к вешалке.

Трехлетний черный ризеншнауцер, прозванный за масть и мощь Шварценеггером, звавшийся в собачьем паспорте, соответственно, Арнольдом, ну а по-домашнему Арником, радостно подскакивал и басовито бухал, норовя облизнуть все лицо сразу, но Лена уворачивалась и пристегивала к ошейнику поводок. Раньше процесс был вдвое длиннее, потому что надо было еще застегнуть намордник, чего пес терпеть не мог и яростно сопротивлялся, а за выгул без намордника некоторые соседи загрызли бы насмерть и пса, и ее, и Руслана. Пес ненавидел пьяных и наркотов и еще почему-то безошибочно выбирал членов Содружества Социально Не-Защищенных (именно так писалось на их листовках), то есть организованных бомжей и полубомжей, и гнал их со своей, как он считал, территории, так что после каждого подвига их юристы являлись и закатывали длинные угрожающие разговоры о предполагаемых процессах. Избавиться от пса было бы самой черной неблагодарностью: он дважды спасал ей сына.

Теперь все изменилось. Ненавидели их соседи по-прежнему, но теперь они боялись ее настолько, что при встречах заискивающе улыбались и расхваливали Арника за красоту и ум. ССНЗовцы вообще перестали появляться даже в соседних дворах. Участковый мрачно козырял при встрече. Впрочем, мрачно козырять он стал еще после того, как откровенно предложил ей переспать в обмен на заминку очередного скандала, а она с отчаяния позвонила школьной подруге, чей отец получил какой-то важный пост в Арендном Комитете. А потом Русланчика взяли в Аренду… И все пошло как у десятков тысяч других семей на этой забытой богом планете. Можно было кинуть опостылевшую работу, платить любые деньги выученным в «Save the Children» няне и педагогу, да они вскоре и перестанут быть нужны. Одно было плохо: Руслана увозили через каждые сутки, и возвращался он вымотанным, спящим на ходу, а свозить его отдохнуть было нельзя. По контракту они должны были находиться не дальше пятидесяти километров от Базы, а ближе парка имени Панфилова на таком расстоянии ничего не имелось.

— Ну-ка, ну-ка! — прикрикнула она. Пес, опроставшись, явно нацелился погулять в свое удовольствие и радостно волок ее к хилому карагачевому скверику. — Фу! Домой! Нет времени!

Утащив опечаленного кобеля домой, Лена отдышалась, торопливо запихала обувь в шкафчик (Арник давно остепенился, но привычка убирать все доступное разгрызанию держалась) и повернулась к сыну. Он стоял уже в курточке и с ранцем на плечах, монотонно раскачиваясь и что-то бормоча едва слышно. Как всегда, сердце мгновенно стиснуло, но теперь боль проходила быстрее — надежда хорошо заменяет валидол.

Заперев дверь, она взяла сына за руку и шагнула на лестницу. Пальцы у Руслана были холодные и чуть липкие, и она, раскаянно припомнив, что забыла помыть ему руки после какао — он всегда чуть-чуть проливает на пальцы, — принялась на ходу тереть носовым платком маленькие безвольные кисти.

Как всегда, на перекресток они вышли в тот самый момент, когда с Донецкой на Пудовкина выкатывал серый автобус — громадный, в темных непрозрачных стеклах, но жуткий в своей бесшумности и поворотливости. По борту медленно извивалась лилово-оранжевая эмблема, знак, похожий на перекрученную кирилличную «А», и все, кто видел его, ни секунды не сомневались, что это сокращенное «АРЕНДА». На самом деле, как ей говорил Петр Кириллович, отец Анжелки, никому не известно, что это за эмблема на самом деле, и эмблема ли. Арендаторов никто никогда не видел, а Посредники только сообщали, не объясняя ничего. Иногда ей казалось, что автобус дожидается только их, стоя всю ночь где-то в ближнем переулке, и трогается в тот самый миг, когда они с Русланчиком выходят из подъезда. Пару раз она с Арником наполовину всерьез обошла ночью все закоулки микрорайона. Однажды привиделось во сне, как автобус медленно вырастает из какого-то жуткого ничто, какой-то клубящейся пузырчатой мерзости… Ей никогда не удавалось различить, сидит ли в автобусе кто-нибудь еще — даже водителя не было видно.

Дверь поднялась вверх, как нож гильотины, пахнуло теплом, каким-то дезодорантом, и одновременно черным языком под самые ноги выехал ребристый трап.

— Доброе утро, Елена Евгеньевна, — сказал бесплотный и бесполый голос откуда-то изнутри. — Здравствуй, Руслан. Мы радостно ожидаем тебя.

Мальчик привычно выпустил ее руку, сосредоточенно, словно отмеряя расстояние, шагнул вперед, на трап, и вдруг, повернувшись на уже почти втянувшемся трапе, взглянул ей в лицо, помахал рукой и хмуро улыбнулся.

— У меня сегодня много работы, — хрипловато сообщил он. Помолчал и добавил: — Мам.

Когда Лена поняла, что бежит за автобусом, серая громадина уже поворачивала к центру города, набирая скорость и исчезая в направлении проспекта Ахунбаева. Остановившись, задыхаясь и глотая слезы, она шептала: «Господи!.. Господи!..», пытаясь не поверить тому, что увидела, и уже рыдала в голос, чувствуя, что не поверить нельзя.


3

Здоровенный, обтянутый настоящей, вытертой местами добела кожей, чемодан миллион лет назад был сделан в Народном Китае и куплен дедушкой Чипы для гастрольных поездок. Прожив долгую бурную жизнь, утратив ремень, замок, пару заклепок и еще что-то, чемоданище был безжалостно заменен роскошным «Самсонайт Краш Пруф» и сослан в чулан для хранения всякой дряни. Но для сегодняшних нужд он подходил как нельзя лучше — Дарума просто заурчал от удовольствия, когда Чипа с Морганом выволокли антиквариат на свет и протерли куском старых джинсов. Обвязать его куском репшнура и отрегулировать беседочный узел, чтобы развязался от легкого потягивания кончика, было делом четверти часа.

Яблоки Нурик уже купил, привез и теперь вовсю хрустел самым красным; а еще три здоровых мешка стояли в тени, распространяя густой аромат. Выбрать их было не так просто, потому что при любой проверке слишком хорошие могли вызвать у патруля желание как следует черпануть и, соответственно, обнажить груз; слишком плохие могли вызвать неудовольствие или подозрение и, как следствие, более серьезный шмон… Желтоватая некрупная грушовка, запашистая, ровная и чуть надбитая, выглядела как надо.

Дарума сидел на скамейке в тени, рядом с мешками, подобрав под себя толстую ногу, почесывал толстый живот, благодушно помаргивая толстыми веками — круглый, славный и безобидный, он своим видом обманывал всех, даже знавших его. Мало кто знал, что он может запросто провисеть час на одной руке под потолком, или пробежать двадцать километров, или… Но Чипа знал. Ведь он стоял за кустами с бесшумным пластиковым «глоганом», когда командир голыми руками упокоил двоих из Арендной полиции. Апошки решили вежливо проводить его до патрульного вездехода, потому что у него документы были слегка просрочены. Почему-то у них не оказалось с собой портативного оборудования, и это была удача. Аповский сканер тут же запросто выкачал бы все подчистки, переклейки и микроповреждения защит.

Поэтому Дарума вперевалку дошел с ними до машины, поставил ногу на подножку и неудачно так с нее сорвался. Заохал, согнулся, ухватившись за колено. Когда апошки бросились помочь, он вбил одному ребра в сердце, а другому, лапнувшему «скорую» кобуру, носовые кости в мозг. Чипины умения не понадобились — командир строго-настрого приказал палить, только если апошки успеют дернуть железо.

Так у них появилась пара аповских пушек с полными зарядами, аповский сканер и аповский коммуникатор, на котором слушались все переговоры и раскодировались текстовые сообщения. Даже когда коды начали менять, Морган расколол алгоритм, и они спокойно читали тексты от патруля и патрулю… Жаль, нельзя было взять их тачку, но ее наверняка могли отследить, ведь ее даже поджечь не удалось, поэтому Нинка засадила термитную гранату внутрь, хотя Нурик свистел, что они и внутри несгораемые. Вот бы посмотреть, что там взаправду осталось? Но на этом сыплются все фраера, а они, слава богу, уже почти профессионалы — как-никак, четыре акции, всего один накат и ни одного трупа с нашей стороны…

Поглядывая на руки уютно жмурившегося командира, Чипа ощущал одновременно восхищение и легкий холодок там, где хрустнула тогда грудная клетка аповца. Самое жуткое в Даруме и было вот это — толстые пальцы с бугристыми, как осетровые хрящи, квадратными ногтями. Как-то Чипе довелось во время гриппа прочитать книжку, где был рассказ про тетку, подглядывающую за игроками в казино, и она смотрит только на их руки: руки у всех разные, и по рукам она про них понимает больше, чем по мордам и по всей остальной внешности. По рукам Дарума получался настолько страшненький, что приходилось гнать от себя всякие ненужные мысли…

Передышка кончилась, Чипа снова натужно поднял чемодан, в котором было килограммов шестьдесят пять; чтобы ручка не оторвалась, приходилось придерживать и за репшнуровую обмотку. Он доволок его до крыльца, потом втащил в дом и с матерным шепотом попер в дальнюю комнату, под Нинкину кровать.

Нинка спала или притворялась, что спала, прямо поверх покрывала, подобрав под себя ноги в старых кроссовках. Лежала лицом к стене и не повернулась даже тогда, когда он со скрежетом принялся заталкивать чемоданище под кровать. Нурик, зашедший следом, помог ему.

Выпрямившись, они присели на маленький диван, Чипа вытер лицо и руки, затем пошел к холодильнику за водой, а Нурик принялся озираться. У Чипы в доме он не был, да и знакомы-то они были всего две недели — Дарума привел и коротко приказал работать вместе. Вчера он пригнал тяжеленный грузовик и поставил его в саду. Нурик офи-генно водил, был классным механиком и мог из любого «сарая» сделать машину для Большого Кольца. Больше о нем Чипа и другие ничего не знали.

— А это кто? — Нурик кивнул на портрет худого улыбающегося мужчины в очках. Рисунок был приколот к стене прямо так, без рамки.

— Никто, — коротко ответил Чипа, откручивая крышку с горлышка. — Портрет неизвестного работы неизвестного художника.

Нурик хохотнул.

Звякнули пружины. Рывком повернувшись, Нинка села на кровати, потом так же рывком встала и выбежала из комнаты.

— Чего это она? — Нурик поглядел ей вслед и вопросительно повернулся к Чипе. — Обиделась? А чего ты сказал?

— Все-то тебе надо знать… — сквозь зубы выдохнул Чипа. Крышка сидела мертво, пальцы скользили по запотевшему пластику и срывались. — Командир приказал проверить? Или по своей инициативе?

— Дурак ты, — без особого запала сказал Нурик. Отобрав у Чипы бутылку, он одним рывком свернул пробку и глотнул пару раз. Потом сунул минералку Чипе. — Мне-то какое дело? Это вы чего-то заколбасились!

Чипа не взял бутыль. Он смотрел перед собой, и лицо у него было серое.

— Нинка отца рисовала год назад, — невнятно сказал он. — Он пианист, как дед… Был то есть.

— А сейчас? — поинтересовался Нурик и вдруг, спохватившись, умолк.

— Да… — брезгливо кивнул Чипа. — Он Посредник сейчас, в Денвере. У него какие-то там ихние суперспособности открылись, латентные…

— Чего?

— Ну, скрытые раньше.

— А мама ваша где?

Пожав плечами, Чипа встал и уже от двери добавил:

— Да умерла она. Когда увидела, что на него накатило и он уходит, у нее сразу сердце остановилось… Мы ее отвезли в кардиоцентр. Несколько часов мучили, так и не запустили.

— А у меня оба сразу, — спокойно сказал Нурик, — и мать, и отец. Отца уже выработали, а мать… У них на базе, в аэропорту, объясняет, что делать, когда ихние грузы приходят нашим транспортом. Я сдуру один раз к ней сунулся, так меня охрана чуть на лагман не покромсала, а она глянула через плечо и куда-то свалила… Тебя как зовут?

— Чипа… То есть Андрей.

Помедлив, Чипа протянул руку.

— А я Нурлан. — Нурик протянул свою, и они обменялись рукопожатием.

— Так ты без клички? — удивился Чипа, не отпуская руку. — Хотя какая разница…

— Никакой, — усмехнулся Нурик. — А если накатит, ну тогда тем более…

— Если накатит… — произнес Чипа, зная, что это сделает любой, кто окажется ближе других или успеет раньше, но это было что-то вроде формулы закрепления дружбы, — …ты меня выключишь?

— Ага, — сказал Нурик и сдвинул молнию на вытертой пилотской куртке. Под мышкой у него висела кобура с выбрасывателем, а в ней старый, но ухоженный «кларк-330». — А если на меня, ты меня выключишь?

Чипа вдруг почти неуловимо дернул левой рукой снизу вверх, и узкий нож, стукнув, на треть клинка ушел в стену сквозь портрет. Посыпалась штукатурка.

— Спрашиваешь! — ответил он.


4

— Добрый вечер, дорогие друзья, спасибо, что выбрали наш канал, мы рады, что вы с нами, а сегодня в нашей студии у наших камер и микрофонов очень интересный гость, которого мы долго-долго ждали… Александр Валентинович Мансуров, вице-председатель Арендного Комитета Юго-Западной зоны, доктор философских наук, почетный академик национальной Академии наук, лауреат премии «За лучшее понимание» и ордена Великого Предка первой степени с золотым поясом, известный деятель движения «За устойчивое сотрудничество и взаимную выгоду», автор популярнейшей разъяснительной книги «Разумы встречаются» и многое, многое другое… Здравствуйте, Александр Валентинович!

— Здравствуйте, Артем.

— Ну-с, как вы понимаете, сегодня мы будем говорить на тему, вот уже несколько лет не теряющую мнэ-ээ… актуальности. Вы любезно так согласились ответить на вопросы наших слушателей…

— Да, я просто с удовольствием на них отвечу. С удовольствием, Артем.

— Мне хотелось бы напомнить, что прямые телефоны нашей студии уже напечатаны в ваших программах и вы можете легко по ним звонить прямо сюда… А наши девочки, Катя, Анжела, Индира, Клео и Дуся, примут ваши вопросы и передадут господину Мансурову, а он на них ответит, да, Александр Валентинович?

— С огромным удовольствием, Артем. Я просто вот всегда с огромным удовольствием отвечаю на вопросы тру-ДД… господ слушателей.

— Ну это просто замечательно. Разрешите начать?

— Конечно, Артем. Здравствуйте, господа слушатели.

— И во-о-о-о-от… у нас первый звонок. Слушатель Трофимова из Автова говорит: «Здравствуйте, господин Мансуров Александр Валентинович. У меня в стиральной машине сломался винт, и никакие мастера не принимают, а мы с мужем оба пенсионеры…» Э-э-э-э… Ну, пожалуй, это не…

— Почему же «не», Артем. Пусть госпожа Трофимова и господин Трофимов позвонят мне в приемную и подробно изложат свое дело, и мы вместе поищем способ решения проблемы, так.

— Ага, ну классно. А тогда мы с вами начнем с вопросов, которые э-э-э-э… уже были в студии э-э-э-э… раньше, но к ним по-прежнему имеется интерес.

— Пожалуйста, Артем. Я с огромным удовольствием готов отвечать.

— Ну вот у нас по-прежнему есть много вопросов по поводу Аренды, или, как в народе говорят, э-э-э-э… ну, все знают, как говорят у нас в народе…

— Да, народ с огромным интересом встретил в свое время предложение по Аренде. Все прежние проблемы и недопонимания сейчас уже в прошлом, все практически наладилось… Правда, не все и не сразу осознали те выгоды, которые сулило это предложение практически каждому гражданину и гражданке. И до сих пор есть, кто не совсем это понимает. Но мы, то есть Арендный Комитет, ведет работу… настойчивую и кропотливую по доведению сознания, то есть, простите, до сознания всех этих выгод…

— И вот тут у нас сразу вопрос от слушателя Си… Се… Се-ли-верста из города Пыталова… «А зачем доводить до сознания, если вашим господам и вам тоже нужны прежде всего те, у кого этого сознания вовсе нет…» Мгм… Ну, это, пожалуй, тоже не…

— Почему же, я просто с огромным удовольствием отвечу. Вот не надо называть наших Арендаторов нашими, извините, господами. Они наши практически равноправные партнеры. Мы почетно сотрудничаем. И Арендуют они у нас полноправных граждан, которые с огромным удовольствием участвуют в нашей совместной работе… Поэтому господину Сю… Сивилерсту… я извиняюсь… надо помнить, что наши Арендаторы Арендуют нас практически с полного нашего согласия и добровольности. Когда был подписан великий наш эпохальный Акт об Аренде, то мы как бы совершенно добровольно приняли на себя обязанности перед нашими партнерами, а они перед нами. Благодаря им нам удалось решить многие проблемы, которые человечеству тыщи лет решить не получалось. Аральское море мы наполнили? Наполнили. Тоннель через Ла-Манш перестал протекать? Перестал. Нефть с моря с любого собираем? До капельки. Численность африканского и китайского населения регулируется? Ну, не так пока легко, но успехи определенные уже имеются. Санкт-Петербург реставрировали? Весь. Венеция тонет? Никогда больше. Рак лечим? В аптеку зайдите, такие пилюли с большой как бы надписью «А». СПИД лечим? Да хоть по переписке. Мусор в нашем городе куда девается? А мусорите такие, как вы, господин Сивилестр, с огромным удовольствием: и пивными банками, и разной упаковкой, и неудобно сказать еще чем! Так вот — практически нету больше проблемы мусора! И это все дружелюбная и безвозмездная помощь наших Арендаторов! Могло раньше такое быть? Я вас спрашиваю? Нет, нет и нет!

— Ну без сомнения, это да!.. Тут вот у нас еще один вопрос, госпожа Кутюкова из Бишкека спрашивает, можно ли ее Арендовать?

— Минуточку, я только договорю и сразу отвечу! Такие вопросы, как господин Севилестр, нам задают постоянно, потому что есть еще на нашей планете не понявшие до конца великое благо Аренды! Им мы ответим со всей откровенностью: у нас имеются средства убеждения, которые убеждают, но вот лучше вы сами, господин Севилестр, пока еще не поздно, вокруг оглядитесь-ка! Честно скажите себе, что у нас было и чем оно стало! И вы сами тогда придете в наши ряды с огромным удовольствием. А госпоже Кутюковой мы отвечаем, что, если это она сама спрашивает, значит, ну, она не всем условиям Аренды отвечает… Поэтому…

— Нет-нет, господин Мансуров, вот тут уточнение, это спрашивает ее опекун…

— А-а-аа… ну тогда пусть господин ее опекун обращается в ближайшее отделение Арендного Комитета или к ближайшему Посреднику, и они с удовольствием ему помогут… Мы просто с огромной радостью встречаем, когда нам идут навстречу! Ведь только вдумайтесь, какое бремя содержания, лечения, переживаний всяких практически сняла с человечества Аренда! Только вдумайтесь!

— Ну а теперь вопрос от господина Сарафанщикова из Кулумды и многих-многих других. Вообще-то мы скоро будем, ха-ха-ха, юбилей этого вопроса отмечать! Но у нас традиция, каждый раз отвечать на него. Или мы сами, или наши гости… Он спрашивает, а зачем Арендаторам нас Арендовать?

— Это хороший вопрос. Он требует развернутого ответа, и мы его с огромной радостью всегда готовы дать. Господин Сарафанщиков и другие, кто еще не успел, может найти мою книгу «Разумы встречаются», полную или сокращенную, она есть в издании даже для школьников как учебник, и есть даже аудиоиздание, для слепых и слабовидящих, а для глухих и немых есть видеоиздание с сур-докомментарием, ну то есть когда руками, и вот сейчас готовится издание для слепоглухонемых. Ее раздают бесплатно, и она есть во всех отделениях Арендного Комитета, и во всех книжных магазинах, и практически библиотеках. Переведена она на все языки мира, которые еще есть. Даже имеются издания для верующих, специально совмещенные с Библией, Кораном, Торой, Ведами и Конфуцием. И в нем, то есть в ней, то есть в книге, можно все очень подробно прочесть.

— Хорошо… Вот тут у нас еще один вопрос от господина Селиверста, он спрашивает, помог ли эффект тотальной девитализации согласно и добровольно…

— Одну минуточку! Одну минуточку! Слушайте, Артем, а у вас другие вопросы есть? Другие какие слушатели? В конце концов, практически у нас на нашей территории не один господин Сильвлистер проживает! Или, может, вас надо именовать господин Зильвербергер? Так прямо и скажите!

— Разумеется, разумеется, у нас от других слушателей еще туева хуча вопросов. Ха-ха! Но пока небольшой перерыв и — рекламная пауза!


5

— Ой мороз, моро-о-о-оз, не морозь меня!.. — тоненько, но с чувством выводил дядя Боря Дубинин, вольно откинувшись на спинку сиденья и тремя пальцами небрежно пошевеливая «палку». На пальцах красовалась ничуть не поблекшая наколка «БОБ» — память рабочегородковской юности. Это сейчас коли чего хочешь, а тогда и выпереть из школы могли за здорово живешь. Лихость! Значит — три швейные иголки связывались, макались в авторучеч-ные чернила и р-р-р-раз!..

Машина шла как по шелку, несмотря на то что дорогу не чинили с незапамятных времен. Тут был секрет, в который даже с его тридцатилетним шоферским стажем влезть было трудно — совсем не получалось. Колеса-то у лайбоч-ки отсутствовали! Имелись какие-то широченные полозья, наполированные до сияния, и боле ничего. Все остальное почти как у людей, кабина там роскошная, фургон, фары — только туалета не было, ну и вот двигатель тоже нелюдской, какая-то коробка внутри со вздутиями разными, и все, но в двигатель он и не лазил. Если чего случалось, а на его памяти было такое раз-другой, не более, занимались этим ихние механики… Припомнив механиков, дядя Боря маленько поскучнел, но песню не бросил.

— «А не моро-о-озь ме-и-ня, ма-е-го-о-о коня!..» — Песня была любимая, запевалась сама; правда, за голос нервный напарник чуть его однажды ручкой заводной не саданул, так это… Не всем же Кобзонами быть. Где Кобзон сейчас, вот интересно… Что-то давно не появлялся… Накатило, что ли? Тьфу-тьфу, не к правде будь помянуто! Нашел о чем думать, пень старый, хрен с ушами!

Машину слегка повело, и дядя Боря придержал «палку» уже всей пятерней, а левой достал платок и вытер лоб, подглазья и шею. Господи, спаси и помилуй… Хотя Кобзону сейчас за сто, кажись, а говорят, после сорока редко накатывает. «Говорят»… Да кто чего про это знает? Трепотня одна, языками полощут, боятся, сволочи, а полощут! Хреноплеты. А если честно… Чего бояться-то? Это сейчас страшно, а потом… Вот на Карабека Осмонова накатило? Накатило. Был человек, а стал… Как помер. Ничего не помнит, никого не узнает, то есть и узнает, и помнит, но как будто в книжке читал; мимо детей родных проедет, улыбнется и не остановится. Семья, конечно, сначала выла, и поощрительную пенсию когда получали, мать его первое время чеки рвала, ногами топтала, по земле каталась. Причитала на весь городок — у-у-у-у!» Мороз по коже. Она и до того знаменитая плакальщица была, на все похороны большие приглашали, из глубинки за ней приезжали… А сейчас приглашают, у кого кто в Посредники попал. Отпеть…

Сорок седьмой километр. Так, сейчас поворот паскудный, в прежнее время там вечно гаишник прятался. Все знали и все равно попадались… Двигатель загудел чуть громче, начинался подъем, даже при такой автоматике мух ловить не стоило.

Выкатившись на гребень холма, дядя Боря чуть прижал клавишу на «палке», и машина послушно притормозила; он утопил клавишу до щелчка и остановился совсем.

Отсюда Базу было хорошо видно — и забор трехметровый по периметру, и шоссейку уже добротную, и все здания, белые, с черными сплошными окнами. Это отсюда они черные, да и рядом, хоть носом прижмись, все равно ничего не видно. Зато изнутри в рамах как нет ничего, прозрачнее стекла. И третий корпус различался до гвоздика. Самый здоровенный, как стадион, с этими панелями блескучими на крыше. А за дальним забором дорога в город, но по ней только автобусы ездят с Арендованными, грузовикам туда нельзя и вообще никакого другого транспорта.

Интересно все-таки… Дядя Боря крепко потер лысину со лба на затылок. Ведь вот столько лет при технике, а ничего не понимает. Ни как машина эта работает, ни зачем они Базу эту выстроили… Аппаратуру какую-то без конца туда возят, а от чего она работает — хрен разберешь. Ни линии от высоковольтки, ни подстанции, ни кабеля… На третьем корпусе на крыше это что угодно, только не солнечные батареи. И что они вообще там делают, поди тоже разбери…

Ладно, наше дело шестнадцатое. Бабки платят, «палка» крутится, и шандец.

В долину он спустился на хорошей скорости и к воротам хотел подкатить по-пижонски, но без резины ни звука не было такого фэбээровского, ни тормозного пути. Скука, одним словом. Ворота открылись, как всегда, медленно и беззвучно, и въехал он так же, хотя тут он уже как бы и не при деле — автоматика безопасности въезд контролирует, чуть попытка прибавить, и сразу же впереди такой щит на пару тонн — раз! Тоже и аповцы стоят с пушками. Говорят, заряд такой, что на максимуме не прошибает, не рвет, а сразу все в кисель, кости внутри в щебенку дробит… Дядю Борю опять зазнобило, но управления он не потерял.

За контрольной зоной его уже поджидал Посредник из диспетчеров. Этот был новый, прежде он его тут не видел, да и какая, хрен, разница: они сразу все как на одно лицо становятся… Куда деваются прежние, дядя Боря не знал и, если честно, знать не хотел. Переводят их, и все. Как и остальные, Посредник ловко запрыгнул в кабину, ткнул ключ в приемник и уставился на экранчик «стукача». Дядя Боря ничего не различал там, но знал, что Посредник увидит, что надо, и мысленно говорил ему: «А вот хрен тебе, и не простой, а в косу плетенный, с резьбой и насечкой!..»

— Вы восемь минут стояли перед спуском, — не переставая улыбаться, серым голосом объявил Посредник. — Зачем, какая цель?

— А показалось, движок стучит, — охотно отвечал дядя Боря. — Дай, думаю, заглушу, потом снова запущу да послушаю…

— Это незначительное нарушение, — тем же голосом прервал его Посредник. — Это не ваша обязанность. Это обязанность механика. Об этом следует докладывать ему. Выношу благодарность за заботу о механизмах и предупреждаю: суммой незначительных нарушений будет значительное нарушение.

— Ну извините, я ж хотел как лучше, — понурил голову дядя Боря. — Так вот всегда, хочешь-то как лучше… Э-э-эх, начальство…

— Не следует обсуждать. У вас новое задание. — Посредник выдернул ключ из приемника и вставил второй. — Ваш груз следует доставить к грузовому помещению третьего корпуса.

Дядя Боря вспотел так, как не потел никогда. Казалось бы, чего там, ну довез, и ладночки. А вот поди ж ты. Вспотел.

— …Ваш ключ уже введен в машину, двигайтесь только по желтой полосе, — говорил Посредник, — у грузового помещения остановитесь и развернитесь трапом к воротам, ждите, пока появится грузовая команда с транспортером… Вы усвоили все?

— Ага, — сказал дядя Боря. — Понял, не дурак.

— Избегайте этого слова! — неожиданно повышенным тоном одернул его Посредник. — Оно некорректно и опасно!

— Понял, понял! — ошеломленно согласился дядя Боря, хотя не понял ничегошеньки.

— Благодарим вас за понимание. — Посредник улыбнулся и заговорил прежним голосом: — Начинайте движение.

Первый раз за два с лишним года дядя Боря забирался так далеко на территорию Базы; обычно все кончалось у въездной зоны, где его встречал кто-то из Посредников и команда, перегружавшая привезенное на специальную платформу и увозившая ее в неизвестном направлении. А тут чего-то прямо такое доверие, как финскому президенту… Или подловить хотят? Дядя Боря напряженно соображал, механически двигая «палку» в нужных пределах. Да не похоже… у них это просто, мигом бы выперли, а на молодого сразу бы еще и накатило… Ну теперь-то уж что… Не отмажешься…

Ничего такого особенного смятенный разум дяди Бори по дороге не отметил. Правда, патрулей что-то многовато — по такой сравнительно маленькой территории шаталось аж три группы, и ни одного Посредника, что было особенно странно. А так все в пределах нормы.

Но у третьего корпуса опять пришлось задуматься. Никакой команды с погрузчиком или встречающего Посредника там не было. А вот что было особенно странно, грузовые ворота оказались распахнуты во всю ширь и пропускной фотоэлемент, или чего у них там, вовсю мигал зеленым… Это что ж, въезжать? Дядя Боря окончательно запутался и от тоски даже тихонечко запел: «Девять граммов в сердце постой, не зови…», но смолк и огляделся. Никто не спешил ему на помощь, и он решил действовать сам, на личный страх и личный риск. Надо ж все равно будет разгружаться. Ну вот и въедем. Если чего, так ихний компьютер все равно не пустит, как на воротах… Тихонечко тронув машину, дядя Боря подал вперед и медленно-медленно прополз в огромный проем неярко освещенного помещения. Как только задний борт миновал створ двери, она плавно и неспешно опустилась, а глазок вновь замигал красным.

Вот те и пирожки с котятами. Дядя Боря выматерился и даже как-то замахал руками, но тут же смолк и полез за термосом с чаем. Теперь уже было все равно. Попал так попал. Будем ждать появления кого надо.

Полтермоса он прикончил, а никто так и не появлялся. В складе, или чего там это у них, было пусто и темновато. Вдали обрисовывалась дверь, а так больше ничего — ни окна, ни полок. Приоткрыв дверцу, дядя Боря выставил ногу и подождал, но с ногой ничего не случилось; тогда он раскатал трап и осторожно шагнул на него, а с него — на пол.

Курить тут, как в машине и вообще при Посредниках, было нельзя, но он уже привык и даже дома покуривал все реже, разве что выпивая с Юркой, соседом. Поэтому топтался возле машины, разминал ноги, поприседал, потягивался. И сам не заметил, как отходил все дальше, а потом вообще оказался возле той самой двери, и толкнул ее, и очутился в огромном, высоченном и длинном коридоре, где белые лампы выжигали глаза, а в матово-серых стенах не было заметно ни одной двери — на всю длину коридора, казавшегося километровым.

«Вот это я попал… — выдохнул дядя Боря, ослепленно жмурясь и промокая рукавом ползущие слезы. — Вот попал так попал…» Он кинулся назад и, к своему полному ужасу, не нашел ни малейшего признака двери. Стена была гладкая, как стекло, если и была там щель, теперь он ее не видел…

Сел дядя Боря на пол и посидел без всяких мыслей, только глаза ладонью прикрывал. Об увольнении он не думал, чего там думать, и к бабке не ходи, вычистят; о жене и детях тоже — дети-то уж взрослые, у младшей вон дочку Арендовали, а сколько горя было поначалу… Думал он о другом. И чем дальше, тем любопытнее становилось ему: а вот когда накатывает… чего-нибудь чувствуешь или просто раз — и уже нету?..

Так бы все и кончилось этой мыслью или еще чем-нибудь, но почувствовал дядя Боря одновременно сильнейшее переполнение мочевого пузыря и какое-то странное давление на виски и лоб; если внизу давило постоянно, то в голове давление то нарастало до боли, то слабело. Надо было искать туалет или укромное местечко. «Пошли, — сказал он сам себе, — все равно погибать, так хоть с удобствами…»

Труся вперед на подгибающихся от страха ногах, он меньше всего думал, откуда возьмутся удобства в этом тоннеле. Удобств для головы тут явно не предполагалось, а было ей все хуже, и дядя Боря уже почти не соображал, когда перед ним странно, четырьмя сегментами, распахнулась вся торцовая стена коридора и оттуда, как из промытой плотины, рванулся еще более ослепительный свет и режущий холод…

Легкие рвануло, будто вдохнул метели. Слезы хлынули ручьем, как от слезогонки. Обдирая мокрые скулы, дядя Боря вытирал их и вытирал, а они все лились. Но и сквозь едкую пелену он видел перед собой огромный зал, тянувшийся вдаль, насколько хватало жмурившихся глаз.

Весь зал, до самой едва видной торцовой стены, уставлен был низкими решетчатыми не то клетками, не то корзинками из черного металла: они стояли на полу, на галереях, несколькими ярусами тянувшихся вдоль стен, странными гроздьями свисали с высокого потолка, а от них тянулись, извиваясь как живые, оранжевые кабели с белыми пульсирующими вздутиями. В каждой клетке-корзине что-то лежало. Уже совсем автоматом дядя Боря изо всех сил протер глаза рукавом куртки и, пока зрачки не захлестнуло опять, вгляделся…

Сначала ему показалось, что все, кто в них лежит, мертвые — не двигались, не говорили и вроде как даже не дышали. При такой толпище уж какой-то шум должен быть, а тут ничего, ни мур-мур…

Потом дядя Боря шарахнулся назад. С перепугу.

Молча, разом и опять совершенно бесшумно все лежавшие взлетели на ноги. Он успел разглядеть, что ни одного взрослого среди них нет: сплошь пацаны и девчонки, да какие-то странные. Похоже, что все Арендованные!..

Он не отошел еще от этой догадки и тут же шарахнулся вновь — ему показалось, что они разом и так же молча бросились на него. Но они просто разом вскинули руки. Через мгновение они сменили позу, потом еще, еще, еще… Дядя Боря уже и соображать перестал, но кишкой улавливал — какая там зарядка, какой там спорт… Их всех, несколько тыщ, а может, и больше, словно током било, и движения все были какие-то нечеловеческие. На одной ноге стоит, одна рука вверх, другая вокруг шеи, а вторая нога загибается за спину и носком, да что там носком… всей ступней к затылку… И еще разное, просто разглядеть не успеваешь, потому что скорость убойная, раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре… Ледяной ветер ходит по залу, хлещет в лицо, покалывает, будто искрами, только странными, невидимыми.

Веки у всех были сжаты, но своих корзин-клеток они ни разу не зацепили. Ближние дети, видно было, открывали рты, но без единого слова, одновременно крутили головами и нагибали их, как птицы, но все это в одном страшном беззвучии.

Дядя Боря же подвывал тихонько. Голову ломило все сильнее и сильнее, глаза не слезились больше, а ссыхались, мышцы рук и ног сводило и дергало, а спину словно заплетали колючкой… Творилось, чего он не понимал и в чем ему никакой жизни не было, а помереть уже вполне было можно. Шатало его, мотало, нацелился повернуться и ползти хоть, ноги не держали.

Задом наперед пятился он к двери, боясь только наблевать здесь. И тут вдруг все сразу кончилось. Угловатыми комьями дети свернулись на доньях корзин и опять замерли, словно камни. Ветер и боль не прекратились, но как будто выровнялись — не рвало, а как будто придавливало. Можно было стерпеть. Даже в мокрых штанах. До машины добежать, а там у него в сумке все, что надо…

Когда дядю Борю железными пальцами взяли за локти и накрыли ему лицо светонепроницаемой маской, он уже собирался запеть.


6

«Дорогая Меруэрт, я обещал вам одно письмо, написанное от руки; вот оно перед вами, первое и последнее. Жаль. Мне казалось, что с вами я вдруг ощутил себя счастливым и неуверенным, заново ощупывающим весь мир, все начинающим снова. Глупостью было даже на секунду подумать, что такие, как мы, могут быть счастливы в этом мире. Вам здесь так же тошно, как мне, и вы будете еще несчастнее, когда мы расстанемся окончательно, и для меня это, пожалуй, чувство, очень отдаленно напоминающее радость… Именно тогда я и решил окончательно покинуть вас, когда понял — теперь единственное оставшееся счастье можно вывести только из горя другого. А ваше горе так же драгоценно, как и ваша любовь, которой вы согрели эти два наших невозможных дня в том отеле на Стрэнде…

Дорогая Меруэрт, я иду на это еще и потому, что невыносимо все время думать о том, что в любую минуту мы можем оказаться дальше друг от друга и от себя самих, чем умерев или улетев на звезды.

Кошмарные улыбчивые роботы, управляемые неведомо кем и неведомо в каких целях, которых в некогда нашем мире все больше и больше, в сущности, ничего не изменили: их было всегда так же много, просто мы не умели или не хотели распознавать их или боялись признаться себе в этом. Будь прокляты русская литература и искусство. Всю жизнь заставлял себя если не любить, то, во всяком случае, щадить и жалеть мерзких андроидов из дряблой биомассы, которые сейчас наперебой рвутся стать деталими невозможной машины и горюют только об одном — что их дети недостаточно изувечены, чтобы попасть в Аренду. Я говорю о так называемых простых людях, по моему глубочайшему убеждению накликавших на наш мир эту беду, об их жадности, грубом простодушии, жажде to keep up with the Jones[5], точном знании «как надо», зонтиками в коктейлях, способностью оправдывать что угодно, поп-группами и дрянью, дрянью, дрянью… Помните, как мы с вами сидели на террасе того ресторанчика на острове Маргит посередине серого осеннего Дуная и выдумывали новые определения человека? Почему-то вы возмутились, когда я сказал: человек — это существо, производящее неустранимые отходы. И еще сильнее обиделись, когда я, оправдываясь, привел цитату из Александра фон Гумбольдта: «При внимательном изучении человеческой истории создается впечатление, что человек создан с единственной целью — уничтожить себя, сделав предварительно Землю непригодной для обитания». Вы сказали тогда, что пришли те, кто способен освободить Землю от людей намного раньше, чем они сделают ее непригодной для обитания (как говаривал Абадонна, «не успел нагрешить»), и что эта беда освобождает людей от какого бы то ни было суда над ними, а зовет спасать их. Помнится, я спросил: «А зачем?», и тут мы с вами едва не поссорились первый и единственный раз. Хорошо, что есть «Lullaby of Birdland» и старый черный «стейнвей», а то вы бы так меня и не простили, это я вспоминаю с некоторым самодовольством…

Дорогая Меруэрт, я бы выдержал жизнь среди андроидов, ведь мы и раньше жили среди них. Повторю — мир стал просто откровеннее в том, что раньше лучше скрывалось и изощреннее оправдывалось. Мы бы привыкли и к этому, жили бы на своем маленьком островке, подбирая «обкатанные ложью обломки истин с белого песка» и раздавая тем, кто еще нуждается в них…

Но есть довод, который и я, и мои товарищи обойти не можем. Мы попытались обнародовать ллг информацию, мы были заранее готовы умереть за нее, попасть в тюрьму (хотя что это я, какие сейчас тюрьмы), стать Посредниками… Произошло самое мерзкое. Нам просто не мешали ни в чем. Наши данные ушли в Сеть и превратились в спам, брошюры остались стоять на полках книжных лавок, а листовки нетронутыми выгребались из почтовых ящиков и летели в мусоропроводы. Четыре года мы собирали статистику и обсчитывали ее. Четыре года мы убеждались, что четыре-пять процентов детского населения Земли, детей школьного возраста, болевших психическими расстройствами (мы назвали эту группу «Число «М»), медленно, но верно превратились в одиннадцать процентов и что рост этот продолжается. Он сопровождался одновременным ростом количества Баз, появлением все большего числа Посредников и расширением всей структуры явлений, связанных с Арендой… Общество превращается в скотоводческую ферму, на которой людей выращивают и приспосабливают к какой-то неведомой и непредставимой функции, но самим людям это безразлично.

Несколько лет я с ужасом гнал от себя одну мысль и гоню ее даже сейчас, когда, собственно, уже наплевать, что я там думаю. Она чудовищно проста.

Похоже, никаких Арендаторов нет.

Кривляясь и хихикая, человечество подвело себя к мигу, когда самозапустился космический, планетарный или биологический механизм, крутящий эту пошлую и необъяснимо бессвязную канитель, создающий услужающих зомби и обреченных, но неведомо откуда все возникающих террористов, несчастных безумных детей, становящихся разумными только затем, чтобы с ледяным недоумением поглядеть на своих родителей, остервенелых полицейских, которые защищают и хранят всю эту бешеную систему самопожирания тварей, и посейчас еще напоминающих людей. Не хватает лишь массовой репродукции мопассановской Матери Уродов. Сколько просуществует и во что выродится этот порядок, с какой целью он возник, не знаю и не могу предположить. Но сейчас он оставляет лишь тоскливый ужас.

Все больше людей не могут представить себе жизни без того дарового благополучия, которое они получают, обслуживая эту дробилку или подкидывая в нее своих детей. Ценности прежнего мира больше не имеют никакого значения, и нет таких антикварных лавок, где их бы оценили заново. Работают какие-то невидимые рога изобилия, дающие миллиардам филистеров что угодно и больше того, если их дети Арендованы, — прочее их не заботит. Одна политическая сволочь недавно во всеуслышание провизжала, что Аренда сняла с человечества экономическое бремя содержания и лечения этих детей. О жалости, сочувствии, терпении он ничего не сказал, да и откуда ему знать такие слова. Говорят, сразу после этого его прикончили — не успел получить косточку за верность. Мой друг, талантливый исследователь, пытается сейчас обнаружить фактор, повышающий число «М», выяснить его природу и, если возможно, цель его появления; Андрей настолько лихорадочно увлечен этой проблемой, что, видимо, еще какое-то время останется тут. Если на него не накатит. Но пока он живет этой страстью. Во мне же не осталось ничего, даже гнева.

Дорогая Меруэрт, времени все меньше, и я, как в одной хорошей книжке моего детства, знаю, насколько именно. В этом шприце — одна штука из запаса моего приятеля-биохимика, доза рассчитана по весу, типу обмена и возрасту. Действует очень точно, однако всегда есть вероятность небольшой ошибки, поэтому я немножко тороплюсь попрощаться.

Сегодня ухожу не только я. Станет меньше четырьмя десятками людей, боящимися стать ничем и не видящими никакого другого спасения от этого. Они талантливы, некоторые даже гениальны, но в том мире, которым все бесповоротнее становится наше прежнее обиталище, это не имеет больше никакого значения. Перед Второй мировой войной несколько замечательных писателей покончило с собой: они были уверены, что Гитлер — это навсегда. Но та война — счастье по сравнению с тем, что происходит сейчас, не оставляя никакой надежды. Жизнь есть комедия для человека думающего и трагедия для чувствующего,

Дорогая Меруэрт, я покидаю вас не из трусости: больше смерти я боюсь, что вы можете внезапно оказаться лицом к лицу с Посредником.

Сейчас я сяду в кресло и буду вспоминать сказочный дом Эдварда (он тоже уходит сегодня), ночь над океаном, несчастную мокрую куклу, которую мы с вами подобрали тогда на песке и которая теперь счастливее всех в этом мире. Ей ничто не грозит, нынче она суха, безмятежна и художественно заштопана, а главное — она смотрит на вас с книжной полки, заслоняя томик Рильке, и будет смотреть…

Спасибо, что вы перевернули углом сумки мою чашку кофе и весело заказали мне другую, спасибо, что обернулись в тот вечер на пороге того кафе, спасибо, что поверили мне, когда я отыскал вас в Петербурге и сказал, что уже полгода не в состоянии думать ни о ком, кроме вас, спасибо, что не отняли руки, когда мы встали и вышли на Большую Морскую, спасибо, что читали мои статьи и спорили со мной о них, спасибо, что прилетели той весной в Лондон и сделали все, чтобы опоздать на обратный рейс, спа…»


7

Богомил уже снарядился и проверял теперь заряд в пистолете — индикатор горел синим, то есть батарея полная, но в такую жару лучше было подстраховаться, у аповского оружия свои глюки, а познаются они кровью, особенно последние два года. Открыв свою секцию шкафа, он достал упаковку, дернул разрезную нить и вытащил свеженькую батарею; но и ее проверил индикатором, прежде чем сунуть в гнездо. Потом вставил пистолет в зажим на предплечье и попробовал, как срабатывает подача. Все было как надо — от хлопка по левому бедру, где был вмонтирован сенсор, пистолет вылетал в правую ладонь… У левшей, соответственно, наоборот. Левша у них был только один: Канат Исаков, бывший чемпион мира по боям без правил, бывший мент, бывший каскадер. Но его тестирование показало пригодность только к патрульной службе. Да чего там ему, Богомилу, с двумя дипломами тоже выпало пэпээсить, пусть даже и на такой машине. Так сказать, пребывать среди «шлифующих усердно эспланаду». Откуда это, елки-палки? Вот ведь уже и забыл…

В раздевалке уже почти никого не осталось, Богомил пошагал к выходу в разводную и попал туда в самое время.

— Становись! — рявкнул замкомвзвода, и команда, погромыхивая снаряжением, неспешно построилась в шеренгу, — Р-р-равняйсь! Смирно!

Капитан вошел и остановился перед строем.

— Товарищ капитан! — Замкомвзвода был большой мастер одним голосом придавать разводу мобилизующее значение и даже величавость. — Команда для развода на патрулирование построена! Больных нет, предупредивших об отказе нет, изменений в списках нет! Доложил старший лейтенант Сухарчук!

«Изменений в списках нет» — означало, что ни на кого не накатило. У них это случалось гораздо реже, чем, скажем, у итээров, но закона тут явно никакого не было и не могло быть или сообщать его людям никто не торопился. Однако все равно почему-то все считали, что в АП накатов на мужиков практически нет, и ломились сюда, как свиньи к кормушке, но хотя народ требовался постоянно и службишка последнее время становилась все опасней, тем не менее отбор был строжайший, с какой-то немыслимой аппаратурой и головоломными тестами. Богомил проходил его дважды: первый раз, когда подал заявление, и второй — год назад, когда весь патруль угробили, а он почему-то остался жив и даже не ранен. Два-то раза он прошел, но третьего, похоже, выдержать не сумеет…

— Вольно, — буркнул капитан.

— Вольно! — продублировал зам.

Капитан прошелся перед строем и остановился посередине, заложив руки за спину. Невысокий, но широченный и плотный, голова утоплена в плечи, опоясанный офицерским поясом с кучей всяких приспособлений, увешанный приборами и оружием, он казался игрушечным роботом-переростком.

— Сегодня мы опять выходим на охрану порядка и спокойствия граждан. — Капитан говорил недовольно и хрипло, однако с привычным напором. — В последнее время участились террористические акты, имеющие целью дестабилизацию положения в городе и стране. Долг нашей службы акты эти пресечь!

Он оглядел строй злыми серыми глазами.

— По оперативным данным и информации спецслужб, появилось несколько новых террористических групп, в которые вовлечены подростки и юноши обоих полов! Они вооружены, хорошо владеют оружием, участвуют в акциях отвлечения внимания и ложных правонарушениях. Передвигаются на угнанных автомашинах с дезактивированными маркерами, поэтому отследить невозможно. Задача! Тщательнее проверять документы, регистрировать лиц соответствующего возраста, обращать внимание на транспортные средства, управляемые опять-таки лицами соответствующего возраста! Быть готовыми к внезапным боевым контактам, как огневым, так и рукопашным!

Капитан перевел дух и добавил:

— Страховать друг друга, прикрывать, не ловить мух. Приборы приборами, а верхнее чутье верхним чутьем! Все помнят случай с Алибековым? По приборам все было благополучно, а он возьми да попроси задержанного снять перчатки. А на пальчике характерная мозоль, а потом вживленная схемка обнаружилась, а потом и все прочее! Повнимательнее быть, обращать внимание на все, что не так! Наша работа в Аренде одна из самых важных: мы не только охраняем Арендаторов, но и сохраняем граждан, которым Аренда облегчила жизнь! Это и мы такие граждане! Вопросы есть?

Вопросов не было.

— Увижу на воздухе кого без шлема, — сказал капитан, — или с поднятым щитком, независимо, офицер ли, сержант ли, рядовой — трое суток ареста и вычет из денежного содержания. Не понимаете, что ли, что у них и наши пушки теперь есть? А шлем хоть от половинного заряда страхует! Разойдись! Через пять минут по машинам.

Богомил рванулся к туалету спринтерским махом и как раз поспел занять последнюю кабинку. Усевшись на толчок, он лихорадочно выцарапал из тайника в поясе ту самую плашку, что ему передали в последней почте, открыл заднюю стенку рации и, едва не уронив, пристроил плашку в седьмой разъем. Выключив клавишные писки, он торопливо набрал код входа в городскую телефонную сеть, потом шифр, потом номер и прижал к горлу пластинку скрытой связи.

Надо было торопиться: взвод уже выходил в гараж садиться по машинам.

В наушнике раздался мальчишеский голос: «Алле…»

— Рахимджан? — без звука, артикуляционными мышцами спросил он. — Дома сейчас твой папа?

— Да, здравствуйте. А его кто спрашивает?

Все кодовые слова были произнесены, порядок не нарушен. Можно было продолжать.

— Это его знакомый по работе, мы уговаривались, что я вечером позвоню.

Код высшей срочности. Мальчик ответил как полагалось:

— Знаете, он поздно вернулся и спит. Разбудить?

— Тогда не надо. Передай лучше, когда проснется, что тренировок в третьей группе недели две не будет. Запомнил?

— Запомнил. Обязательно передам.

— Ну, до свидания.

Не дожидаясь ответа, он отключился, выдернул плашку, сунул в тайник и защелкнул стенку рации. Потом утер мокрое лицо и опустил щиток шлема.

Через полчаса, когда они уже катили на автопилоте по Гоголя в сторону проспекта Шелковый Путь, Богомил проверил рацию и на всякий случай еще раз потер все разговоры за последние двадцать четыре часа. Для того чтобы успокоиться, стал высчитывать, когда солнце на стоянке доберется до его машины и начнет ее калить… Утро было жаркое, а день, соответственно, обещает быть еще жарче. Когда-то, сто тысяч лет назад, он читал какой-то детектив: там пацан, которого хозяин за лень отлупил и выгнал, рассчитал, где будет солнце через год в тот самый день, когда его выкинули, и закрепил на чердаке увеличительное стекло так, чтобы оно подожгло сено и от него бы занялся весь дом. Пацан, кажется, был почти слабоумный, но считал безупречно…

Он усмехнулся, и напарник спросил, не отрываясь от экрана слежения:

— Ты чего радуешься?

— Да вспомнил тут… — Богомил коротко пересказал ему сюжет.

— Вот-вот, — оценил рядовой Арнаутов, — а теперь пришло его время, этого самого пацана. Он теперь всех пожжет, и ничего ему не будет…

— Брось, слышишь? — одернул его Богомил. — Это предрассудки!.. Ты что, газет не читаешь?.. — Выразительно обведя глазами кабину, он потыкал пальцем в собственное ухо.

Арнаутов ничего не ответил и засвистел какой-то попсовый мотивчик. Потом тихонечко запел. Странная фигура. Интересно, за что его перевели сюда аж из самой Москвы? Надо будет его прощупать как следует… Если он не провокатор из центра, то можно будет с ним поработать… Люди нужны, прямо до зарезу… Слава богу, что по какому-то фокусу Посредники запоминают очень мало из своей прежней жизни — язык, простые жизненные навыки, социальные навыки, и все. Ни родных, ни знакомых, ни коллег, специальностям их учат заново. Иначе бы их группу давно уже разгромили. Четыре наката за три месяца! Два классных боевика, техник-связист и врач, по второй специальности минер… так можно вообще остаться без народа…

Засвистела кабинная рация, и Богомил ткнул кнопку микрофона:

— Город-четыре слушает!

— «Сайгак»? — голос диспетчера был на удивление мил и свеж. Кажется, Лена Степнова из команды дежурного по городу. Давненько они не сталкивались, так сказать, в неслужебное времечко…

— Он самый. А это ты Степка?

— Привет! Вам задание! Уходите в квадрат семь-семь-вэ, магистрали три и один-один. Ждете и по появлении сопровождаете Слона Гэ-девять, борт четыре-девять-два-ноль! Повторите!

Морщась, Богомил повторил, и рация отключилась.

— Мать их впереверт, — вздохнул он, — неужели опять?..

— Опять что? — поинтересовался Арнаутов. — Или кто?

— Конвой… Хотя нет, отходы они в утилизаторы возят по ночам. Уже легче. Труповозки эти провожать… ф-фу, не люблю…

— Странный ты человек, — заметил Арнаутов, разворачиваясь. — Другие просто рыдают от счастья, а тебе неохота…

— Пошути, пошути, — проворчал Богомил. — Да скорее всего это просто пустой транспорт. Или перегон какой. Ладно, вперед, на винные погреба!

На углу Московской и Фучика они были через десять минут и еще через двадцать секунд заняли позицию у въезда в гигантский подземный ангар, выстроенный на месте снесенных заводских общежитий и ставшего ненужным мясокомбината. Охраняли его свирепо, и даже с аповскими пропусками туда соваться было нечего. По слухам, система точно просчитанных тоннелей из ангара тянулась в каждый район города и за несколько минут можно было напрямую попасть куда угодно. Так или не так, но малые ангары действительно стояли во всех стратегических точках города.

Серый автобус неспешно выкатывался из темной арки входа, на лобовой плоскости горели оранжевые цифры «4920», и патруль занял свое место в кильватере, время от времени уходя вперед и снова возвращаясь.

Обезлюдевшие кварталы частных домов и одичавшие сады были опаснее всего. Богомил прогнал машину на предельной скорости, молясь в душе, чтобы никого не вынесло и не пришлось «наляпать холодца»… Почему-то прежние полицейские штурмовые ружья и пистолеты были сочтены негуманными, а мешок кровавого студня считался допустимым… Похоже, инструментик этот на людей рассчитан не был: отключить конечность или там оглушить удавалось крайне редко, а вот сразу прижмурить — сколько угодно… Богомил подавил привычную злобу и заставил себя переключиться на приборы.

На экране СПУ изломанная красная кривая понемногу становилась желтой — сектор за сектором конвой проходил маршрут, и до Базы оставалось всего восемнадцать километров. Богомил щелкнул радиомышью, и потенциально опасные участки высветились оранжевым: впереди таких было только два. Первый — по разрезанному холму, два крутых склона и почти триста метров пути между ними, второй — недавние ремонтные работы, правда, на пологом и хорошо просматривающемся месте, у перекрестка сельской грунтовки и шоссе.

Арнаутов продолжал почти неслышно выпевать свою песенку. По штатному расписанию он следил за экраном локатора и вел стрельбу из бортовых установок по команде старшего наряда, то есть Богомила.

— Слушай, а чего тебя сюда пихнули? — как бы невзначай поинтересовался Богомил. — Вроде у нас не та столица, и по службе тут не двинешься… Напрокудил чего?

Арнаутов допел песенку и вздохнул.

— Ты бы, сержант, у замполита спросил. Он мое досье читал-перечитал…

— Ну что там Усама читал, это его дело… — Усамой замполита дразнили по очень простой причине: компьютер отдела во всех документах выдавал его фамилию с опечаткой: «Усаманов». И ни один программист не мог отследить и исправить ошибку. Смешнее всего было то, что всех других Усмановых он печатал верно. — У него свои интересы. А мне с тобой служить. В команде таких скрытных не любят… — Сержант боковым зрением фиксировал напарника, но тот вроде не напрягался, хотя губы досадливо поджал. — Ты меня не спрашиваешь, значит, ясно тебе все. А мне неясно…

— Да ладно, сержант, не возбухай. — Арнаутов вдруг улыбнулся. — Никакой тайны нет. Понимаешь, год назад у нас…

Мерзкий писк сигнала раздался, как всегда, неожиданно. На локаторе вспыхнул красный квадратик, затем второй, и Богомил торопливо защелкал мышью, заказывая определение и сопрягая локатор с картой.

— Читаешь? — бросил он напарнику.

— Запросто.

— Веди цель, а я на руле.

— Цель один: легковая машина, пятидверка, предположительно «Хонда Муссон», четверо пассажиров, около ста килограммов груза… скорость около сорока километров, движется по грунтовке от совхоза, направление семь-семь-три… Проскочим до рандеву…

Богомил подивился про себя: а столичный-то был неплох. Читал прямо по сигналу, не включая дешифратор или «болтуна». Надо им заняться, надо в любом случае.

— Цель два: грузовая трехоска, военный «Урал», крытый кузов, двое пассажиров, больше двух тонн груза, похоже, бут или крупная щебенка. Проскочим задолго до рандеву.

— Сообщи в центр.

— Уже.

Богомил покрутил головой — он и не заметил, когда Арнаутов включил передачу.

— Не нравится мне этот грузовик.

— А мне этот «Муссон».

— А что с ним не так? Вроде далеко и армейские металлы не секутся…

— Так-то так, — Арнаутов стремительно долбил клавиатуру, — но вот есть у них внутри пара зон, и я их никак не могу прозвонить. И складка тут неприятная, и панели какие-то свалены, импульс дробится, зар-р-раза…

— Ну так погоди чуть-чуть, сейчас они выйдут, и прозвонишь!

Оскалясь, напарник мотнул шлемом.

— Они все время держатся так, чтобы их что-то прикрывало, скорость увеличивают, когда проскакивают между двумя заслонами… Не может же им нравиться глину жрать, а? Чего они тогда в пыли толкутся? С автобусом есть связь?

— Нет, — ответил Богомил, стараясь как можно аккуратнее проскочить выезд из низины, — там комп или Посредник, их ведут из Центра тамошние спецы, даже не предупредили, твари, с пассажирами он или… Ну-ка вызови Степку!

Они уже выскочили на равнину; впереди маячил перекресток, а справа и слева, поодаль, над грунтовкой клубились два неравных облака пыли, и автобус мерно качался впереди, и облака все приближались, куда быстрее, чем должны были…

— Связь! — заорал Богомил, орудуя «палкой». — Чего копаешься, мать твою!..

— Нет связи, командирчик, — спокойно ответил Арнаутов, без его команды включая систему огня, — нет, глушит что-то, и хорошо глушит, и локатор отказывает…

Это сержант видел и сам. По уставу имелось два варианта — отпустить автобус, до Базы оставалось всего ничего, а самим занять позицию, отсечь и с ходу обстрелять преследователей, даже если они не преследователи, а просто хотят попросить закурить, а потом догнать автобус и уйти с ним к Базе. Второй — скомандовать автобусу поворот на сто восемьдесят, включить аварийный сигнал тревоги и рвать когти обратно, дожидаясь воздушного патруля с боевыми лазерами и ракетами, но это когда знаешь, что автобус повернет за тобой, а они даже не знают, кто там… Секунды сыпались трухой, а он так и не мог принять решения и все время помнил, что два раза он уже остался жив, третьего раза ему не простят…

— Командир, поворачивай! — Арнаутов держал палец на заглушке клавиши стрельбы. — Не слепые же они там!

— Кто «они»? — сквозь зубы прошипел сержант. — Ты что, знаешь, кто там?!

— Арендованные! И Посредник-сопровождающий! Видишь, иероглиф на борту? Значит, салон занят! Пустой — тогда иероглифа нет или он черный!

— Тем более бросать нельзя! — Богомил выжимал из двигателя все, но облака — теперь он уже видел, что это машины, серый «Муссон» и зеленый «Урал», — стремительно приближались. — Дети же!..

— Какие дети! Ты что, не знаешь, что из них клепают? Машины там! Добитые машины! Они больше года не живут, а пока живут, без этого не могут!.. Поворачивай!

Неуместная и тормозящая мысль: «А откуда он знает, и кто он все-таки здесь…» — мелькнула и исчезла. Богомил дернулся выматерить Арнаутова и приказать стрелять по обеим целям, но тут впереди, из-под самого автобуса, в обе стороны рванулись два гигантских крыла огня, взметенной земли и обломков бетона, и автобус взлетел над дорогой, а столб огня поднимал его все выше, и это было так завораживающе, оглушающе, выжигающе красиво, что второго удара, перевернувшего их машину и швырнувшего ее в сторону от шоссе, прямо на мачту высоковольтки, они почти не почувствовали.

Приходить в себя было так больно, что Богомил сопротивлялся сколько мог, но что-то назойливое выволакивало его оттуда, из глухой и благодетельной тьмы. Сначала свет резанул по разбухшим векам, а потом звуки мучительно вломились в ушные ходы.

Он лежал в стороне от машины. Левая рука была подвернута под бедро, и он попробовал вдавить кисть в сенсор, но пистолет не отозвался; зато раздался неприятный хохоток.

— Заволновался, сволочь, — сказал высокий юношеский голос. — «И ходит Гамлет с пистолетом и хочет кого-то убить…» А пистолет тю-тю…

— Кончай развлекаться, — нервно вмешался второй голос, погрубее, — вот-вот вертолеты явятся!

— Ладно.

— Второго проверили?

— Да, здорово хряснулся, Нинка добила. Кончай с этим, бери все, что можно, и отрываемся. Батареи садятся, глушитель может сдохнуть в любой момент, и пойдет их аварийный сигнал.

— Да он сам сдохнет! Гляди, как из него хлещет!

— Дурак, что ли? Его в ихней клинике в два счета возбудят, вытащат из него наши рожи, систему закладки фугасов и весь расклад и на третий счет найдут! Быстрей, ты, козел! В автобусе непременно Посредник грохнулся. Смотри, видишь, как из-под дверей течет? Дарума говорил, критический срок семь минут и потом обязательно кого-то накатывает, кто рядом! Сними с него куртку и шлем. Живо!

— Ну разорался! — Сквозь дурноту и полубеспамятство Богомил различил знакомое двойное цоканье предохранителя. Значит, научились аповским сканером снимать личные индексы… у чужого пистолет не сработал бы… Дарума? Смешно, меньше всего он думал умереть с его помощью. Ведь на следующей акции их группы должны были работать вместе… проклятая Аренда… проклятое подполье…

— Смотри!

Богомил смог только приоткрыть склеенные запекшейся кровью ресницы, он едва различал громадную тушу автобуса и скорее понял, чем увидел…

Автобус уцелел после дикого сальто и жестокого удара о землю, даже стекла не высыпались и ни одной вмятины в боках, несмотря на град бетонных обломков; он просто перевернулся и упал на крышу. По борту медленно извивался лиловый иероглиф.

Теперь гигантская коробка медленно вытягивала телескопические штанги с якорными захватами на концах, и когти «якорей» разворачивались, чтобы как можно прочнее вцепиться в землю и, сократившись снова, перевернуть автобус. Серводвигатели работали, значит, был цел и основной движок. Сержант вдруг понял, что, несмотря на дикую боль, сам напрягает мышцы, словно акушер, тужащийся вместе с роженицей. Это было противоестественно, и все же он почти радовался тому, что автобус цел и сопротивляется…

Гул и скрежет перекрыл новый голос, жестокий и уверенный:

— Не бздеть, салаги! Морган, Чипа, Ведьма! Стоять всем! Еще почти сто сорок секунд! — затрещал динамик рации. — Нур, машину с «трубами» сюда, мухой!

— Командир, надо уходить!.. Скорее!

— Стоять! Пристрелю!

Визжа по асфальту, затормозила тяжелая машина; Богомилу хлестнуло в лицо пылью и мелким щебнем.

— Разобрать «трубы», живо! Заряжай!

Металл громыхал о металл, щелкали растянутые половинки гранатометов.

— По моей команде все разом — огонь по днищу!.. Поняли? Наводи!

Богомил вдруг почувствовал, как сокращается, слабеет и исчезает боль. Вот она исчезла совсем. Не веря себе, он сел и провел рукой по лицу, размазывая липкую кровь. Что-то новое происходило с ним. Он видел все сразу, будто одновременно сидел на сухой степной земле и парил высоко над шоссе, развороченном двумя мощными безоболо-чечными фугасами. Ноги легко и быстро подняли его, руки беспрепятственно нащупали и выдернули из тайника за голенищем никелированную зажигалку, пальцы мгновенно отжали стопор и навели торец, как дуло. Лицо улыбалось, он чувствовал. Террористы удобно стояли к нему спинами, целясь из гранатометов в переворачивающийся автобус и готовясь выжечь его вместе с теми, кто в нем оставался, и он сумеет положить всех четверых прежде, чем они обернутся. Богомил ощущал холодную радость оттого, что станет обновленным и сильным…

Краем глаза он видел распластанное тряпье, исходившее густой багровой жижей, натекающей в армированные перчатки, сферошлем, новенькие надраенные ботинки — с цепкими протекторами, втянутыми боевыми пилами, жесткой шнуровкой и прочнейшей молнией для срочности. Вещам не делалось ничего.

Ах да, Арнаутов, легко понял он. Девочка. Заряд полной мощности. Вот и поговорили. Пускай. То новое, что укреплялось в нем, не хотело горя и злобы. Оно упивалось великим торжеством и разжигало улыбку победы, и раскаленный мир становился прохладным, и створка за створкой все быстрее раскрывались алмазные двери мира, в котором никогда прежде не бывал и где только и стоило жить… «И их я тоже проведу туда, всех до единого, и они будут мне благода…» Но самая последняя створка, перед которой блаженно осыпалась труха прежнего, вдруг застряла. Неодолимый камень держал ее, и теплый свет начинал тускнеть. Камень был в нем самом и не желал распадаться. Уцепиться за него и не дать себя унести.

Сержант Богомил мотал головой, преодолевая возвращающуюся боль. Теперь он знал все и сразу. Вот, значит, как это начинается. «Хорошо, что я успеваю… Хорошо. Помоги мне, рука, скорее, не холодей так… Подними его, подними… Сунь за броню… Сожмись».

Боевики разом обернулись на резкий хлопок и увидели, как высокая фигура в патрульной броне со шлемом без паузы становится трескучим огненным деревом — вся сразу.

— Хрен с ним! — ревел Дарума. — Целься в швы! Все разом! Пли!


8

Еще в Найроби Маллесон проложил маршрут так, чтобы миновать все населенные пункты, какие только можно, и даже традиционные пути миграции масаев, хотя их-то можно было опасаться менее всего. Пригодных к Аренде у них никогда не было; они доставались львам. Но чем меньше будут знать о них, тем лучше. Он просто обязан был проверить ту информацию, которая оказалась в дневниках капитана Дэвида Хьювайлера, пусть даже ценой собственной жизни.

Воды оставалось совсем мало, верблюды несли почти пустые нейлоновые бурдюки, а вызывать помощь по экснету значило подписать себе смертный приговор. В этой части страны много ручьев и мелких речек, но за полторы недели чудовищной жары они ушли в песок или просто высохли. Научных экспедиций уже давно никто не проводил, а притворяться сафари теперь было незачем; шли они по местам, где даже гиены появлялись только случайно.

Как и когда Дэвид сумел запустить через спутник файл со своего мини-компьютера, никто никогда не узнает, да и было это теперь неважно. Технической проблемы тут не имелось — его «Псион-Супер» мог практически все и, видимо, сработал сам, когда его хозяин уже выбыл из числа людей. Настроенный «ПС» отыскивал любой пригодный спутник, взламывал коды доступа с помощью программы, которую Маллесон написал для него перед отъездом и сам установил на машину, сам передавал всю запланированную информацию со своего виртуального диска и сигналил о себе, если было надо, пока были целы аккумуляторы. У Дэвида имелась универсальная батарея, работавшая и от солнца, и от холода, и целый пакет спиртовых ячеек, для которых нужна была только вода. Резервная батарея, которая отзывалась лишь на сигнал пеленгатора, могла быть задей-ствовована тогда, когда Маллесон был хотя бы на сорок процентов уверен, что они найдут «ПС» за полчаса. Ровно на столько хватало ее ресурса.

Собственно, компьютер был нужен не сам по себе, а лишь как свидетельство, что Хьювайлер погиб или был захвачен. Маллесон знал, что в этой ситуации выучки Дэвида хватит, чтобы надежно спрятать — или попытаться сделать это — «ПС», который мог лежать в своем несокрушимом корпусе хоть до второго пришествия, а захватчикам подсунуть второй компьютер, с дезами, активно пополнявшимися по экснету… На машине могли оставаться другие материалы, но и это уже было не так важно. То, что Дэвид успел загнать им три с половиной месяца назад, стоило всех их жизней вместе взятых.

Маллесон не планировал экспедицию по спасению капитана Дэвида Хьювайлера и старался не думать, как быть, если он узнает, что тот жив и даже не обработан. Лучше всего было верить, что капитан, забыв навсегда про Линду, маленького Рона, игривого далматина Стрейча, степени по микроэлектронике и биофизике, про уютный дом, построенный собственными руками на берегу реки Блэкуотер ниже Ороно, и про него, майора Айвэна Маллесона, движется теперь по команде неведомо кого, улыбаясь неведомо чему и делает неведомо что. Посредник из Дэвида получился бы хоть куда, он и при жизни был потрясающе исполнителен и законопослушен…

Команда «Ливингстон» старалась сделать все, чтобы избежать электронного следа. Даже часы у всех были механические. Вместо лендроверов — специально выращенные и выезженные верблюды, на которых патрулировали Сахару ребята из распущенного Иностранного легиона, вместо Джи-Пи-Эс — древние планшеты, пусть даже с точнейшими спутниковыми картами. Высадка проходила ночью на побережье, среди скал, в обстановке полнейшего радиомолчания, что все равно не давало никакой гарантии, что их не засекли. Никто до сих пор не знал достаточно полно, какой именно техникой располагают Арендаторы и как они узнают то, что узнают. Экспедиция Маллесона прошла четыре пятых дьявольски сложного маршрута, каждый день ожидая, что их перехватят. На этом помешался его заместитель, майор Кирби, всадивший себе пулю в лоб во время ночевки возле озера Уинам. На чем держался Маллесон, не мог сказать даже он сам.

Девять верблюдов из двадцати погибли. Трое, несмотря на все прививки и защитные средства, издохли от какой-то местной болезни скота, не обозначенной ни в каких справочниках. Люди сбились со счета, отстреливая голодных львов и леопардов, рвавшихся попробовать незнакомую дичь, но еще троих верблюдов звери все же задрали. Слуги, привыкшие работать с комфортом, достававшимся от изнеженных клиентов, бежали, не забывая прихватить, что лежало плохо. Утешением мог служить разве что факт, что очень немногие почему-то уходили благополучно. Сутки назад семеро кикуйю, нанятых исключительно в слуги, решили, сбегая, обокрасть экспедицию, и напоролись со всей поклажей на мины, установленные тут еще во время какой-то из гражданских войн, так что оставшихся верблюдов как раз хватало, чтобы нести оставшихся людей и оставшийся груз. Но и этот утешительный момент потерял свою силу, потому что они подошли к горам.

Древний вулкан разлегся на три с лишним тысячи квадратных километров застывшей лавы и скальных обломков. То, что им было нужно, пряталось где-то здесь. На западных склонах были какие-то деревни, но тут, с юго-востока, никто не жил.

Удачно проскользнув между Китале и Капенгуриа, группа вышла к Элгону. Дальше можно было идти только пешком. Каменные осыпи, выносившие потоки острой щебенки, верблюды не перешли бы, но на дне долины и по равнине защитных пластиковых оболочек для их разлапистых ступней пока хватало, и груз удалось подвезти очень близко.

Маллесон подозвал к себе Питера Накашиму, своего второго заместителя, превосходно говорившего на здешнем диалекте банту, приказал ему объявить привал, натянуть маскировочные тенты и только тогда разбивать лагерь. А пока натягивали «хамелеон» и готовили еду, он с Камау, охотником, нанятым еще в Митунгу и пока работавшим на редкость добросовестно, поднялся на удобную скалу и начал тщательно обшаривать окрестности всей той техникой, которая у него имелась. Детектор Меллера погиб при переправе через Эвасо-Нгиро, но оставалась первоклассная оптика для Камау, побывшего партизанским снайпером и знавшего толк в выслеживании двуногой дичи. А для себя Маллесон сберег фантастическую штуку, которую шефу передали его прежние партнеры откуда-то из Центральной Азии. Арендаторская техника, переданная аповцам и чаще всего у них отбитая, была совершенно загадочна и порой опасна. Принцип действия в девяноста случаях из ста выяснить не удавалось, если она сразу не убивала тех, кто пытался задействовать ее, то работала сказочно.

Вот и сейчас Маллесон дождался, пока охотник ляжет и приникнет к мощному биноклю, а потом отошел назад и достал из рюкзака черный футляр с оранжевым иероглифом на крышке. Иероглиф был мертв. Азиаты, захватившие несколько таких штук где-то у себя на Тянь-Шане, придумали, как убивать их, потому что по живому иероглифу Арендаторы немедленно отслеживали тех, кто распоряжался их вещами. Но маска работала. Он несколько раз пользовался ею в дороге, и она помогла им избежать двух засад, обширного прочесывания и нескольких случайных встреч, несмотря на то что в здешней АП работали бывшие рейнджеры и егеря заповедников, знавшие страну и умевшие читать следы получше Камау. Посредников она засекала мгновенно и пыталась установить с ними связь, но это Маллесон уже умел останавливать сам. Парень из Азии, Нурлан, на секретной базе Движения учивший его работать с маской и еще кое-какими штуками, был поражен, догадавшись, как легко Айвэн входит в нужные режимы и подавляет функции порабощения носителя. Зачем было говорить ему, что Маллесону помогает такая чистая, ясная, огненная ненависть, какой у маски быть не могло, потому что она ничего никогда не теряла, кроме своих неведомых пользователей.

Он сел попрочнее, вжавшись спиной в горячую скалу. Солнце клонилось к закату, но было еще жарко. Отстегнув флягу, Маллесон вылил на ладонь немного воды и бережно протер затылок и лицо, особенно тщательно промыв веки и ноздри.

Камау молча осматривал ближние склоны Элгона и все удобные расселины и полки, но по его напрягшейся под просоленной камуфляжной курткой спине майор видел, что стрелок едва сдерживает себя. Маллесон был не очень уверен в том, что Камау не грохнет его, когда он в очередной раз достанет маску, просто от отвращения, но другого выхода не было. Не уговаривать же парня любить его за то, что он в любой момент может сдохнуть в этой маске, хотя и не имеет на это никакого права. Но он был бы только рад…

Прополоскав рот, майор завинтил флягу и достал зажигалку, а потом вытянул из ножен свой тесак. Желто-синий огонек долго облизывал острие клинка, потом еще пару минут Маллесон ждал, пока металл остынет, и только затем аккуратно, стараясь не зацепить веточку тройничного нерва, погрузил кончик тесака в ямку под скулой, рядом с семью зажившими отметинами, а потом двумя неглубокими уколами надсек бритый затылок.

Теплые капли покатились по коже, и Маллесон, несколькими глубокими вдохами провентилировав легкие, открыл футляр и быстро налепил студенистый пласт на лицо, виски, темя и дотянул скользкие края до самого затылка, чтобы накрыть зрительные бугры. Квазиживая дрянь мгновенно почувствовала кровь, и майор ощутил, как крошечные волокна поспешно собирают ее с кожи и, вибрируя, словно от жадности, прорастают в ранки. В который раз мелькнула мысль, как сами Арендаторы задействуют эту штуку, но так же быстро погасла — пусть этим мучаются умники из научной группы. Его дело успеть выжать из нее все и не поддаться.

Отростки торопливо ползли в уши, носовые ходы, под веки, очевидно, каким-то образом убирая боль, потому что майор ничего не чувствовал.

Мир, увиденный не глазами, был завораживающе странен.

По молодости, еще студентом, Айвэн пробовал синтетические наркотики, сварганенные приятелями с химфака, но все кончилось благополучно — приятелей вышибли из университета, он не стал аддиктом и на его карьере это никак не отразилось. Вот только один «трип» запомнился навсегда. И ни ангелы неба, ни духи земли не могли бы помочь описать его словами. Состояние, возникающее, когда маска оживала и проникала в него, чем-то напоминало то самое… Когда бы не память о Бриджет и не ненависть, ненависть, ненависть, не угасавшая никогда.

Маллесон знал, что увидит ритмичное мерцание невиданных цветов, охватывающее весь мир и уходящее за звезды, тянущееся издалека, от побережья, от Момбасы, где была одна из самых огромных Баз Африканского континента, и до Момбасы невыносимо ярко, тысячами молодых вулканов, полыхали азиатские Базы Индии, Китая, России, а с запада накатывалась Великая Американская Дрожь. Оно войдет в него, и Маллесон станет им и одновременно его частью и почувствует, как самая крохотная песчинка мира участвует в этом гигантском содрогании, как малейшее изменение этой частицы меняет ритм и цвет зазвездной дрожи. Он понимал, что эта дрожь одну за другой расшатывает все мириады связей мира, истончая их до полной утраты, и что рано или поздно разорвется последняя, и почти догадывался, что возбуждает это сотрясение мира.

Но сейчас маска давала созвучие всему сказочной полноты. Все, что было в этом мире, он мог найти и распознать. Только на этот раз было намного труднее — он должен был отыскать врага. Того, кто мог заставить его умереть в этом комке тяжелой слизи, обернув ее могущество против слившегося с ней. Козленок выманивал на себя тигра.

Хуже всего, что майор даже не знал толком, кого они ищут — человека, монстра, переродившегося Посредника, Арендатора-дезертира, так сказать, Люцифера, сумасшедшего ученого, мутировавшего Микки-Мауса или воскресшего Вацлава Нижинского. Может быть, животное мужского пола, которое педантичный Дэвид назвал «он» вместо грамматически верного «оно».

Все, что Дэвид успел загнать через спутник, через сорок секунд разбитый в космосе, а потом испарившийся в атмосфере, и что удалось восстановить, выглядело так: «…Элгона. Он остановил мою трансформацию и заморозил Посред… Остановка вр… Галлюцинация и… Посы…»

Аналитики Движения разобрали эти семьдесят восемь знаков на атомы, но единственное, что было здесь достоверно, — это название мертвого африканского вулкана на границе Кении и Танзании. Еще удалось установить тот сектор, из которого ушел мессидж, — в нем было двести двадцать квадратных километров.

Маллесон плыл и плыл в исполинских вихрях красок, имени которых в человеческом языке не могло быть, изо всех сил сдерживая свою способность противиться этой дряни, чувствуя, как она растворяет его в себе, квант за квантом, луч за лучом пересотворяя его неведомо во что, но только не в человека, отыгрываясь за все прежние поражения. Майор все равнодушнее помнил, что если в следующие восемьдесят секунд ничего не изменится, то он станет навсегда языком этого всепламени, и с каждой секундой эта мысль волновала все меньше и меньше… Камау убьет его. А может быть, уже убил — никто не знает, что происходит, когда покров земного чувства снят, и помнят ли там о смерти.

Выработанный годами рефлекс помогал отсчитывать убавляющиеся мгновения. Прежние случаи, когда майору приходилось использовать маску, спасали жизнь ему и его людям. У Барагои он ощущал каждое движение шайки озверевших браконьеров, устроивших засаду в шести километрах от них, и отряд обошел их с востока без стрельбы и шума. Перед Капутиром, на самом краю лавовых полей, где спрятаться было просто негде, он вдруг почуял, что маску надо надеть. Она уже успела прорасти, когда Маллесон понял, что над ними барражирует патруль АП с двумя Посредниками, и маска рвется установить с ними связь, и они уже почти нащупали ее, и нашел тогда ложбину, куда загнал животных и людей и накрыл их «хамелеонами», и под экранами уже, сочась кровью, сдирал с себя корчащуюся, сопротивляющуюся маску. Тогда она проросла мучительно глубоко, но сейчас уходила еще глубже, ему казалось, он чувствует, как она въедается в мозг, двадцать секунд, пятнадцать, десять, семь, три. Время истончалось, майор жил только застарелой, багровой, как эта выветренная лава, ненавистью, но маска выедала и ее, все неотвратимее становясь частью его плоти, им самим, уже не им, а…

Камау давно смотрел не в бинокль. Всякий раз, когда этот странный белый затевал игру с прозрачной смертью, запертой в ящике, охотник следил за ним, держа наготове «ремингтон», а на случай, если не повезет, то китайскую «шоулюдань» — ручную гранату оборонительного типа. Он видел каждое движение, каждую судорогу каждой мышцы, но все равно пропустил миг, когда рука Маллесона метнулась к лицу и полоснула по медузообразной слизи факелом полевой зажигалки, выведенной на максимум. Желто-синим палящим языком он хлестал и хлестал по корчащейся, свистящей в огне плоти, пока она не стала пузырящимися лохмотьями опадать ему на грудь и плечи. Кровь, струившаяся по лицу, ползла из каждой поры, из носа и ушей; густые капли повисали на веках, запекаясь грязно-бурыми сталактитами.

Камау повидал многое. Младшего брата, в десяти шагах от него изорванного очередями тяжелого пулемета. Человека, ужаленного бушмайстером, разбухающего и блюющего черными сгустками. Мостовые прифронтового городка, сплошь покрытые густой багровой жирной смесью из трупов, размолотых гусеницами. Но это — это было почему-то в сотни раз отвратительнее. Забыв про оружие, охотник попятился назад и едва не сорвался со скалы.

Маллесон уже чувствовал в пальцах боль от ожога, когда последние сгустки оползли и шмякнулись на красную лавовую плиту. Лицо горело, словно он жег собственную кожу, слипшиеся легкие не впускали воздух, и майор, шатаясь, рухнул, едва успев выставить руки.

Перед самыми его глазами медленно корчилось и разрасталось то, что секунду назад он выжигал прямо на себе. Майор знал, что сорванной маски касаться нельзя: агонизируя, она в десятки раз агрессивнее, и на этот раз освободиться будет невозможно. Из последних сил он стал отползать назад, но вдруг остановился.

На выветренной колючей багровой плите дергающиеся клочья сползались во что-то странно знакомое. Бледное, прозрачное, густеющее местами розовыми пятнами неусвоенного гемоглобина, оно глянуло на него сгустившимися бельмами, оформилось носом, скулами и вдруг омерзительно усмехнулось — его, Маллесона, ртом, губами, складками на щеках, так, как это делают довольные Посредники. Захрипев от ненависти и ужаса, он выбросил руку с ножом, но по ней вдруг хлестнуло огненной крошкой, маску рвануло и шмякнуло о скалу, а в уши словно с запозданием ворвался грохот выстрела.

Камау рвал и рвал пулями огромный корчащийся сгусток, пока не кончились патроны. Сорвав с себя гимнастерку, он плеснул на нее из фляги крепчайшим ромом, поднес зажигалку и швырнул пылающую тряпку на дергающиеся клочья.

Майор поднялся на ноги и стоял, глядя, как снизу бегут и кричат его люди.

— Собирайся, — сказал он на суахили. — Пойдешь со мной.

— Куда? — спросил охотник.

— Теперь я знаю куда. — Маллесон сплюнул кровью. — Да упокоит господь и эту тварь. Спасибо ей. Я видел.

Внизу, в лагере, он умылся, шипя от боли, протер лицо и кисти сначала гигиеническим лосьоном, потом антисептическим кремом, а все порезы накрыл бактерицидным пластырем из армейской аптечки. В этой стране любая царапина нагнаивалась сразу, и можно было помереть не оттого, что на тебя кинулся лев, а потому, что сразу не прижег ссадину на коленке, как писатель из «Леопарда с вершины Килиманджаро». Святая Мария, когда-то он читал книги…

Питер слил ему на плечи и грудь, чтоб он мог смыть соляно-кровяную корку, запекшуюся на коже, — эта смесь, как первоклассный аттрактант, манила всякую мелкую летучую дрянь. Воду больше не берегли, неподалеку отыскался родник, выбивавшийся из расщелины, на редкость чистый и холодный, фильтровавшийся через песок и слежавшуюся гальку. Есть Маллесон отказался: его мутило, сводило мышцы и гортань, но никаких лекарств принимать было нельзя, потому что видение могло угаснуть в любую секунду, а пока оно держалось, чистое и внятное, как рисунок в детской книжке. Проглотив несколько капсул поливитамина, майор запил их глотком воды, удержал мгновенную рвоту и встал, застегивая чистую рубашку-сафари. Потом надел ремень с автоматическим браунингом под удлиненный магазин, и еще три магазина сунул в карманы рюкзака.

— Никаких Джи-Пи-Эс, никаких переговоров по рации, каждые полчаса три последние минуты слушать эфир на моей частоте, — в десятитысячный раз за экспедицию повторил он Питеру, и тот в десятитысячный раз ответил:

— Так точно, сэр… — Но не удержался и добавил: — Сэр, возьмите еще хотя бы пару человек!

— Нет, лейтенант, я иду с Камау. А вы выполняйте приказ. Если до заката я не выйду на связь, отпускайте носильщиков и идите со всеми оставшимися людьми и боеприпасами на четвертый маяк. Если не найдете, вскроете черный конверт в моем рюкзаке, там маршрут отхода и все явки. И да поможет нам господь, если он не совсем еще отвернулся от нас…

— Наму Амида буцу, — эхом откликнулся Питер, сложив ладони и принагнув голову.

Возле палатки его уже дожидался Камау. Он тоже надел новую гимнастерку, поверх нее была русская разгрузка с рюкзаком и патронташем, а на «ремингтон» был насажен снайперский прицел. Угрюмое черное лицо в редкой щетине над тяжелыми губами было раскрашено смесью мела, рыжей охры и спецназовского маскировочного пигмента, дополнявшего синеватые племенные татуировки на скулах. На шее висел сложный и явно древний амулет из бисера и кусков обсидиана, среди которых виднелись четыре львиных клыка.

Несмотря на дикое напряжение и боль, Маллесон усмехнулся. Камау готовился всерьез. Но в их положении и вправду нельзя было ничем пренебрегать.

Прощаться тоже было нельзя. Майор повернулся и, чувствуя спиной взгляды всей молчавшей команды — притихли даже вечно гомонившие и ссорившиеся негры, — сделал первый шаг.


9

— Нет, ну вот ты скажи!.. — Стакан был незвонкий, пластиковый, красивый, но мятый и потому в пальцах держался некрепко, выделывая самые подлые обороты.

Пальцы тоже мало годились для ответственной работы. Фыра закривел после первого раунда, хотел общаться и потому не обращал внимания на Кутьку, потихоньку воровавшую закусь. А меню в этот раз было богатое. На ящике с надписью «SONY» была расстелена драная полиэтиленовая скатерть с огромными красными омарами, а на скатерти!..

Мусор вываливали, как всегда, по договору, и все были уже на местах, но Фыре с Кутькой свезло целых три раза: прямо на самые руки грохнулся облитый вонючей дезин-фекционкой сверток, наверное, из больничного мусора, от злых дружбанов-помоечников они отбились вручную, потом куском ленточной пилы отмахались от помоечников-нелегалов, а после всего рядом с их же по помоечной айде участком, на выбраной-перевыбраной куче, заметили рваную косметичку, облепленную перепрелой луковой шелухой до неразличимости. Кутька и заметила, потому что Фыра с утра налил уцелевший глаз. Вроде бы и нечем, но опытный человек всегда спроворит. Пятьдесят бутылок даже самых сухих — это грамм сто разной смеси запросто натрясти, а когда повезет, и больше. Фыре набежала удачка: под скамейкой парка Дружбы бутылка нестандартная, но болталось в ней, родной, грамм аж двести синьцзянской водочки «Иа Лимоу», а «сливки», упрятанные на теле в бутылочке из-под виски «Уайлд Терки», дали в сумме почти триста пятьдесят.

Кутька почти всегда первая кидалась, потому что была наблюдательная, а Фыра уже просто за ней, чтобы девку не откинули, ведь легкая, как китайский килограмм, и хватал, чего она надыбала. Зато у него была байда от Содружества Социально Не-Защищенных, то есть официальная «карта на право проживания в местах первичного накопления и утилизации отходов городского цикла, а также участие в первичных дотехнологических операциях». Влетела она фыре в посуду за два месяца и золотой зуб. А у Кутьки не было, потому что она даже не могла объяснить, откуда взялась. Имя тоже не знала. Смеялась, как дура, и ковыряла ногой. Но была очень зоркая: ни один патруль их так и не накрыл. А если с Посредниками, так прямо с ума сходила. Она их просто задницей чуяла, и куда они не пойдут, тоже. Вот и косметичку она тоже учуяла — ну Кутька, и все тут.

Косметичка-то драная только сверху, а пластиковый чехол внутри целехонек, и лежал в нем тюбик крема «Мертвое море», надкушенный индийский презерватив, стосомовая банкнота и толстенная мужская авторучка-сканер «Уотерманн». Хозяйка явно извращенка была. Или хозяин.

Крем Фыра отдал Кутьке в премию за бдительность. Когда Махмуд-шашлычник, мужик в общем-то вопливый и жадный, за авторучку без звука положил из ларька своего брата два батона колбасы, ну разве чуть слизистой сверху, две банки непросроченных рыбных консервов, три бутылки самой дешевой из безопасных водок и семь засохших чуреков, а потом вдруг, расщедрившись, отрубил еще и слипшейся чимкентской карамели, то Фыра от счастья сунул Кутьке сотнягу, но потом, спохватившись, забрал.

Такой удачи не катило уже почти полгода, с тех пор как Фыра нашел телефон с плейером: целую неделю, пока не села батарейка, смотрели кино и музыку слушали… Сверток вот получился барахло, рвань какая-то гнойная, и стало грустно, что везуха обрезалась. Ну и ладно. Можно и с этим дня на три соскочить и ходить на помойку только ночевать. Душа, давно примолкшая, тут же заголосила по празднику, и Фыра отправился туда, где праздник всегда получался. Индийский презерватив потерялся в дороге. Ну и хрен с ним.

Генрих Августович был дома и сидел, глядя в экран цветного телевизора. Телевизор был именно цветной, марки «Рубин», потому что это был телевизор, который делали именно цветным, а не как сейчас. Радиоприемник «Латвия» с проигрывателем он слушал даже чаще, чем смотрел телевизор, хотя радиоприемник и проигрыватель тоже не работали. Именно поэтому Генрих Августович смотрел их и слушал. Они наводили на него мысли, особенно телевизор.

Жилье у него было просторное, одна здоровая комната на третьем этаже в заводоуправлении бывшего завода подъемно-спусковых механизмов, но, кроме именно цветного телевизора и радиоприемника с проигрывателем, роскоши никакой. Только целые стекла в окне, ящик из-под «Sony» и большое пальто в углу. В нем Генрих Августович спал, защищался от холодов зимой и осенью, но случалось, нашивал его и летом, когда стирал прочую одежонку, — смены не заводил, как истинный мудрец, все имел на себе.

Фыра, хотя и не вслух, Генриха Августовича жалел, потому что у него всего было много: один исландский пуховик чего стоил. Правда, пух в нем от времени собрался кучей в полах, но Кутька придумала его перед выходами на улицу переворачивать вверх ногами и аккуратно взбалтывать, отчего пух переползал на спину и плечи и ссыпался обратно вниз только к вечеру. И Кутьку Фыра одевал очень даже неплохо, пусть не все по размеру. А шляпы, которые она любила до трясучки, Кутька воровала сама, он не спрашивал где.

Людей, которые до него доходили, Генрих Августович никогда не выгонял, а наоборот. Может, одежи у него и немного, но зато есть мудрость и терпение. Всех слушает, и есть, которым он отвечает. Но даже если не отвечает, выговоришься, и посвежало. «Эх, — думал не однажды Фыра, — мне б такую головищу… да суметь не квасить…» Но и пилось как-то очень тепло и по-человечески при Генрихе Августовиче, и возникали такие речи, ни за что в другом месте не сказать. Сам он не пил. Да и закусывал нечасто. Потому что был костлявый, худой, с седыми волосами хвостом и седой бородой, и глаза у него умеренно светились. Очень был такой. Вот и сейчас он сидел в позе цветка, без носков — и доброжелательно смотрел на Фыру и Кутьку.

— Я ведь не возражаю! — По руке треснув Кутьку, резво слишком таскавшую порубанную колбаску, Фыра продолжил: — Не возражаю я! Ну татары были, потом американцы, теперь эти. Татар не видел, но были же, которые видели, декабристы или там Иван Грозный, американцев сам видел, а этих не видел, и никто. А? Что получается? Они нам даже показаться брезгуют! А ведь мы народ не последний!

Генрих Августович покивал, чтобы Фыра не утерял мысли.

— Ну вот ты, отец, и скажи! Откуда и зачем?

Вопрос был всегдашний, только по какому-то сбою Фыра задал его намного раньше. Кутька знала и ответ и потому замерла с куском колбасы в зубах, и глаза у нее светились ожиданием.

Отомкнув уста, Генрих Августович высказал:

— Повелением Бодрствующих это определено и по приговору Святых назначено, дабы знали живущие, что Всевышний владычествует над царством человеческим, и дает его кому хочет, и поставляет над ними униженного меж людьми…

Кутька громко вздохнула от счастья и зажевала. Однако сегодня все шло не так, как обычно.

— Ну ладно! Завели они нам мусорку, чтоб мы не передохли и имели занятие и подальше гнили. Пусть! Мусор есть, который на фабрику, и есть, который нам. А есть, который мы…

Всхлипнув, Фыра доглотал из стаканчика и выставил руку с посудой.

— Попрошу освежить!.. — потребовал категорически.

Тут произошло неслыханное, Кутька не свидетель, а жаль… Генрих Августович сам взял бутылку и налил ему грамм пятьдесят, не меньше.

Оторопелый Фыра даже спасибо не сказал. Но продолжил почти без голоса:

— Когда у меня еще телефон был… Да был, зуб даю, был! Вот кино показывал и разговаривал все время по-арабски, а по-русски только матом, но звонить с него и по-русски можно было. Ну вот я и попробовал позвонить — Кутьку в Аренду сдать, через это… ну, шоу, где ихний один выступал… как она, по-твоему выходит, униженная меж людьми… Так она, зараза!.. — Фыра привстал от сердца: — …для них не та оказалась! Не, ты врубись, Авгусыч! Говорят, она у вас просто, блин, это… педагогически опущенная! То есть нет — упущенная! Разговаривает, блин, херово! Фигуры всякие, треугольники-хренугольники, различает, а как зовут, не знает! Ага! А ты спроси, как она, блин, деньги считает! По ночухе, блин, и то не ошибается!!!

Генрих Августович слушал внимательно, и Фыру это взбодрило.

— Нет, куда бы они там ни прятались, — убежденно заключил он, слизывая пот, копившийся в щетине верхней губы, — конченые мудаки они, когда такими кадрами швыряются! Мудаки!

Но Генрих Августович покачал головой, и Фыра замер, не донеся прогнувшегося стакана.

— Пришелец, который среди тебя, будет возвышаться над тобою выше и выше, — незлым и даже сочувственным голосом сказал Генрих Августович, — а ты опускаться будешь ниже и ниже. Он будет давать тебе взаймы, а не ты будешь давать ему взаймы; он будет главою, а ты будешь хвостом…

— Полагаешь?.. — совсем упавшим голосом спросил Фыра.

Генрих Августович развел руками.

— Будешь служить врагу твоему, которого пошлет на тебя господь, в голоде, и жажде, и наготе и во всяком недостатке; он возложит на твою шею железное ярмо, так, что измучит тебя… И будешь ты есть плод чрева твоего, плоть сынов и дочерей твоих, которых господь, бог твой, дал тебе…

Фыра смолк окончательно, далеко вылупив красный очумелый глаз. Что-то не вытанцовывалось обычного праздника с умными разговорами, горячими признаниями и лестными характеристиками. Не так все раскручивалось, совсем не так.

— Да ну тебя, отец, — выговорил он сквозь огорчение. — Мы тут все ж таки кушаем… а ты такие чачи задвигаешь…

Генрих Августович не сводил с него взгляда — не старческого совсем, голубого, пронзительного, как газосварка.

— Почему ты огорчился? И отчего поникло лицо твое?

«Лицо тво» Фыру доконало полностью. Не готов он был к такому повороту дела, уж очень по утрянке жизнь пошла хорошо, а он и расслабился…

— Чего вообще «поникло»… — пробормотал он. — Ну вот зашел к тебе, радость у меня, угостить хотел мыслящего человека…

— Благ делящий благо, — согласился Генрих Августович, но пронзал по-прежнему. — Однако едва не пошатнулись ноги твои, едва не поскользнулись стопы твои…

— Это когда? — удивился Фыра, позабыв душевное нестроение.

— Позавидовал безумным, — разъяснил Генрих Августович, — видя благоденствие нечестивых. Ибо нет им страданий до смерти и крепки силы их… На работе человеческой нет их и с прочими людьми не подвергаются ударам. И вот эти нечестивые! — Он возвысил голос и загремел им: — …благоденствуют в веке сем! Умножают богатство! А крепкие сердцем стали добычею! Уснули сном своим, и не нашли все мужи силы рук своих! Так не напрасно ли я очищал сердце мое и омывал в невинности руки мои… и подвергал себя ранам всякий день… и обличениям всякое утро…

Генрих Августович сурово поник головой.

Фыра почувствовал, что плачет имеющимся глазом, и попил бывшего в стакане. Он точно рук не омывал никак, и раны, и обличения тоже были не по его части. Вину ощущал поэтому нестерпимую.

— Размышляю о днях древних, — не поднимая головы, сказал ему, но как бы и не ему Генрих Августович. — О летах веков минувших. Припоминаю песни мои в ночи, беседую с сердцем моим, и дух мой испытывает… вот мое горе — изменение десницы Всевышнего…

— А мне-то, мне-то каково? — всхлипывал Фыра. — Ты вот, Авгусыч, совершенного ума… всякого понимаешь… Мне чего делать? Ну вот хочется жить по-человечески, не только с помойной картой, и чтобы покушать хоть через день, и выпить граммулечку, и менты чтобы не гоняли… Собаки эти, которые при собачниках, те еще хуже ментов… и без хозяев тоже гады… Революцию, что ли? И-эх-х, будто я Сталин… Живу, как таракан в щели, пока химией не прыснули. Что вот делать?

Генрих Августович помолчал, потом воздел палец и собрался ответить что-то значительное, жизнеменяющее, но тут случилось.

В разговоре о Кутьке забыли все. Она же вела себя совсем иначе против нормального.

Закуски хватать перестала, по комнате не шаталась, задрав ноги на стену, не валялась, карманы генрихавгустовичевского пальто прошарить не норовила и даже, радостно не хихикая, не рассматривала календарь восемнадцатилетней давности с рок-певичкой, давно загнувшейся от передозняка. Календарем хозяин, или кто прежде здесь обитавший, завесил дырищу в картонной перегородке. Сидела, уставившись в угол, а там и не было ничего — плинтус треснул, ну так подумаешь, невидаль, плинтус треснул! Тут она сидела и молчала. А когда Генрих Августович собрался, она и влезла.

— Ты, Фыра! — сказала она дурацким голосом. Прямо как пьяный клоун. — Так ты меня вот не туда водил! Ты!

И хозяин, и гость оба на нее вытаращились. За четыре года, что Фыра здесь возникал, говорила она одно, много три слова. И с трудом. Но чтоб сразу столько!

— Меня продать хотел, тварина? Этим, которые… Продать?

Теперь и она плакала. Только слезы мутные были и злые.

— Два года пахала! — голосила Кутька, размахивая грязными руками. — За тебя тогда Курбана чуть вилкой не запорола! А ты! Тварина! Ты! Ты мне зонтика старого пожалел! И продать меня! Ы-ы-ы-ы-ы! Лучше бы в проститутки пошла! Ы-ы-ых-х-х-х!..

Она схватила с ящика бутылку и что есть мочи долбанула Фыру в лоб. Фыра грохнулся на пол, не успев даже вскрикнуть, а хозяин не шелохнулся, только глядел. Рыдая, Кутька пала на колени, выдрала у Фыры из-за пазухи стольник, потом снова вскочила, уцепила полбатона колбасы, конфеты, какие влезли в жменю, и ринулась вон из жилья. Но тут же метнулась обратно, саданула екнувшего Фыру ногой куда приметилось, и еще, и только тогда выскочила совсем. Долго было слышно, как бежит она по разным железным лестницам, а потом по битому стеклу, и рыдает не переставая, но потом стихло.

Тогда Генрих Августович поднялся и точно так же стал на колени возле тела Фыры. Но это было еще не совсем тело: Фыра шевельнулся и тоненько, изумленно простонал. Водкой помочив ему виски и под носом, хозяин добился того, что гость облизнулся, медленно сел и потрогал голову.

Конечно, бутылка дело серьезное. Но такой волос, как у него, тоже не пустяк. Засадила Кутька ему сгоряча не в лоб — в темя, а у него волосы там от природы как леска, да еще и склеенные условиями. Даже крови не показалось.

— Ты видел, отец, а? — вопросил Фыра, глядя на дверь. — Видел? И это мне за все мое хорошее! Что пристроить хотел и за будущее переживал!

Он длинно всхлипнул.

Генрих Августович поднял руку.

— Чего? — Фыра посмотрел вверх, но там была только болтавшаяся панель без трубок дневного света.

— Научитесь, неразумные, благоразумию, — сухо отвечал Генрих Августович, вставая с коленок и отряхиваясь, — и глупые разуму… Пошли.

— Я же раненый! — запротестовал Фыра, нашаривая стакан попить. — Чуть не замочила, кобра!

— Пошли, говорю! Убоище! — вдруг рыкнул Генрих Августович, пламенея очами. Это было так непривычно, что Фыра не встал — вспорхнул. Хозяин надел пальто, хотя на улице было градусов тридцать жару, достал из телевизора газетный сверточек, а в нем денег сколько-то и какие-то таблетки, прочистил очки, завязал шнурки и пошагал к двери.

— А куда? — робко спросил Фыра, забегая чуть вперед и запихивая в карман непочатую бутылку безопасной.

— Девочку твою искать, — не поворачиваясь, уже своими спокойными словами отвечал Генрих Августович. — Повинишься перед нею, попросишь прощения.

— Авгусыч! — Фыра остановился в ужасе. — Какое прощение! Дак сейчас время самое патрульное! Давай я повинюсь, но только потом, где-нить поспокойнее! Цопнут нас, цопнут! Стопудово! Родной! Без нее запростяк! Тебя-то отпустят, ты старый, а меня к ним! Когда у них кого шлепнут или выработается до конца, они из этого резерва берут!

Так и не поворачиваясь, не останавливаясь, голосом, что будил мертвое железо и слепое стекло пустого цеха, Генрих Августович гремел:

— Стражи их слепы все и невежды; все они немые псы, не могущие лаять, бредящие лежа, любящие спать, и это псы жадные душой, и это пастыри бессмысленные… Пошли, сказал! Никто не возвышает голоса за правду, и никто не вступается за истину; надеются на пустое и говорят ложь, зачинают зло и рождают злодейство! Ходим ощупью, спотыкаемся в полдень, как в сумерки, между живыми — как мертвые!..

Рык его отдалялся и замирал, и плаксивое бульканье Фыры тоже замирало вдалеке, и крысы, дождавшиеся наконец своего, ринулись с визгом на оставленную еду.


10

«Но ты пулю словил и в барханах лег, и туземка подходит, нацелив клинок, и хватает сил надавить курок, и в солдатский рай марш со всех ног, там найдутся места всем, кто жрал паек, паек, паек королевы…». Много раз в жизни Мал-лесон бормотал эти слова: у них был вкус честной смерти, какая уже давно была не суждена никому на этой планете.

Третий час они молча карабкались по осыпям и языкам древней лавы, и Камау безмолвно следовал за ним, ни разу не оступившись, не брякнув карабином о камни. Майор уже не боялся выдать себя речью или неосторожным шагом, обрушивающим маленькую лавину. Если их вычислили, то уже давно и по совсем другому шуму, но узнать это можно будет лишь за несколько секунд перед… неизвестно перед чем.

Небо синело все гуще, облака наливались золотом, и скоро уже идти будет невозможно и придется выходить на связь с Питером, как было условлено. Куда идти и кого найти, он знал — или думал, что знал. Тем обиднее будет свернуть шею в какой-нибудь расселине, пусть даже Ка-мау его вытащит. Он должен дойти туда сам. И увидеть все сам. Потому что не было уверенности, что маска не заставила его в последний миг поверить тому, чего на самом деле не было, запутать в своих и его видениях… Узнать это можно было только одним способом — как говорил его дедушка, «вложить перст и вынуть его целым».

Арка, выросшая перед ними за ребром очередной скалы, могла свести с ума туристическое агентство элитного разряда. Округлая, изящная, словно бы отлитая из громадного струйчатого, неведомо как изопгувшегося сталагмита, она к тому же светилась темно-розовым камнем с бледно-янтарными прожилками. Лава таких цветов ему никогда не попадалась, и стекала она всегда другим образом — как густая каменеющая грязь. Высотой футов в двадцать, она открывала темное пространство, пещеру или проход, и туда надо было войти.

У Маллесона перехватило дыхание. Он видел это среди последних судорог маски. Другое он видел тоже, но эта штука всплывала так упорно, будто значила что-то безумно важное. Что там было за аркой, отсюда было не различить, солнце уходило, может быть, навсегда, ну и ладно… Хоть что-то сбывалось…

Он оглянулся на Камау и сказал ему на суахили:

— Ты будешь идти за мной в пяти шагах. Если увидишь, что я… что меня меняет… ну сам, понимаешь…

Камау молча кивнул.

— Ни в коем случае не стреляй в голову или только по сигналу, — продолжал майор. — Лучше обездвижь меня, уходи и попытайся найти группу с Питером, он знает, что делать.

Камау снова кивнул.

— Ладно, — сказал Маллесон и помолчал. Потом открыл флягу и выпил почти половину воды, хотя безумно хотелось виски или рома, которым снайпер заливал тогда подыхавшую маску. Завинтив крышку, он поправил кепи, одернул куртку и повернулся к Камау. — На всякий случай… Будь здоров, старина. Ты классный солдат и хорошее плечо.

Охотник выпрямился и медленно приложил два пальца к полям выгоревшей армейской панамы.

Арка была входом в какой-то странный тоннель — извилистый, бугристый, но достаточно высокий.

Достав браунинг, Маллесон нажал кнопку целеуказателя. Маленький светодиод в специальном держателе под стволом давал достаточно света, чтобы идти не спотыкаясь и вовремя заметить опасность. Потом проверил обойму, дослал патрон и не стал поднимать предохранитель.

Он знал, что оружие не поможет. Но привычная тяжесть и твердость надежного пистолета помогала ему сознавать себя в этом диком месте. По шагомеру столетней давности майор прошел уже несколько десятков метров, но собственные ощущения были такими, словно он стоял на месте, время от времени поворачиваясь и оглядывая стены пещеры. Кружилась голова, начинало подташнивать. Маллесон подумал, что это может быть именно спуск в пещеру, а в пещере, как известно, может скапливаться метан или просто углекислота… Нет, это был не газ: сонливости, желания прилечь и не двигаться, как собака в Собачьем гроте неаполитанских каверн, Маллесон не чувствовал, наоборот — его словно тащило вперед мягким сильным ветром. Невозможно было сказать, сколько он прошел на самом деле; шагомер то замирал — щелчки разделяла вечность, то пускался вскачь, словно тахометр гоночной машины. Оставалось одно — идти до того, что будет концом.

Напрягая слух, майор уловил едва различимые шаги Камау. Парень шел классно: если не знать, что он рядом, не выделишь из ряда обычных пещерных шумов и маленьких эхо. «Вполне возможно, — подумал Маллесон, — что концом все же окажется именно он… По данным азиатской группы, критический срок при физическом уничтожении Посредника от шести до семи минут. За это время Камау запросто разнесет мне мозги и уйдет достаточно далеко, чтобы на него не накатило — при условии, что других Посредников рядом не будет, иначе «накат» ускоряется, а расстояние захвата увеличивается…»

Идти было все тяжелее. Голову ломило по-прежнему, а теперь еще начались болезненные судороги, выкручивавшие каждую мышцу так, что майора швыряло на стены тоннеля, а дважды он просто упал, в кровь разбив колени и подбородок. Механически поднимаясь, он заставлял себя идти дальше, не помнить о боли и стараться лишь, чтобы его не уносило назад — приходилось воевать за каждый шаг. Пятно белого света металось, как перепуганная птица, и он не видел, куда ставит ногу. Вот уже сводить начало гортань так, что он едва проталкивал горячий воздух в бьющиеся легкие, сдавленные собственными мышцами. Боль, боль, боль. Краем гаснущего сознания Маллесон помнил о шприц-тюбике, лежавшем во внутреннем кармане куртки. Мощный противошоковый препарат из армейской аптечки был последней надеждой.

Дотащить руку до кармана он успел. Но именно тут все и прекратилось. Да так, что мгновенно обмякшие ноги не удержали его и майор третий раз грохнулся на бугристый пол пещеры. Блаженство перевесило боль: он лежал, закрыв глаза, и постанывал от счастья, забыв о том, что может не встать…

— Сэр! — тихонько позвали из тьмы. — Все в порядке, сэр?

— Пока да, Камау… — едва шевеля языком, отозвался Маллесон. — Можно не стрелять…

Странный звук долетел из непроглядного мрака. Через несколько секунд майор сообразил, что никогда не слышал, как смеется Камау.

Такое, наверное, не снилось ни одному спелеологу. Тоннель, коридор или ход, как они это называют, не имел явных признаков искусственного происхождения, следов обработки инструментами или машинами, но и на естественное образование тоже походил мало. Не сужаясь и не расширяясь, не сворачивая ни вправо, ни влево, коридор уходил все дальше. Теперь майор чувствовал только легкую слабость да саднили ободранные колени и подбородок. Часы шли, но, видимо, с ошибками, потому что не могло все, что он пережил, уместиться в двенадцать с половиной минут — или время здесь было другое. Маллесон уже хотел окликнуть Камау и посоветоваться с ним, когда неожиданный порыв холодного свежего ветра опахнул горевшие ссадины. Выход или что-то вроде вентилируемой щели было где-то рядом.

Остановившись, Маллесон вслушался, подняв браунинг. Ветер дул мягко и ровно, скорее прохладный, чем холодный, принося непонятные ароматы. Дешевые сигары и давняя контузия в Дарджилинге сделали свое дело: майор не различал запахов, кроме самых явных — пота, крови, пороха, выхлопных газов и горячей еды. Этих в потоке не слышалось. Он постоял еще, но ничего нового для себя не вывел. «…И хватает сил надавить курок, и в солдатский рай марш со всех ног, там есть место всем, кто жрал паек…»

Выход был настолько похож на вход, что у Маллесона даже мелькнула дикая мысль: уже не повернул ли он обратно или, упаси боже, не прошел ли по кольцу? Он стоял под той же прелестной розовой аркой, и те же бледно-желтые струйки мерцали в толще необычного камня.

— Камау, — вполголоса окликнул он.

— Сэр?

— Займи позицию у выхода, но не ноказывайся. Если что, прикроешь меня. Но огонь только по сигналу.

— Есть, сэр.

Лязгнул передернутый затвор винтовки, и майор, не оглядываясь, шагнул наружу.

Он знал, что именно увидит, вернее, помнил общий рисунок цветовой мозаики, переданный умирающей маекой, и вот сейчас второй раз испытал счастье, пусть и не такое уже острое, когда пятна словно проявились.

Три запомнившихся оранжевых мазка стали тремя большими кострами. Серый полукруг обернулся черной каменной площадкой поразительно правильной формы, а сгусток искрящихся бликов посередине оформился в человека, сидящего скрестив ноги между кострами. Искрились амулеты и металлические украшения, которыми он был увешан, а руки его, переплетенные пальцами, спокойно опирались локтями на бедра. Рядом лежал поблескивающий старым деревом посох, оплетенный гроздьями каких-то костяных побрякушек. Темнокожий, длинноволосый, немолодой, но складный и мускулистый, он походил скорее на индийца, чем на негра, и смотрел на Маллесона так, будто уже давно ждал, когда майор наконец вылезет из темной дыры под аркой.

Все остальное майору виделось чрезвычайно смутно, хотя для начала хватало и этого. Человек между костров был, похоже, безоружен, и майор опустил пистолет, но предохранитель не включил.

За пределами озаренного кострами пространства тьма словно сгущалась, и Маллесон скорее предположил, чем разглядел, что там стены ущелья или кальдеры, резко уходящие вверх. По-настоящему его заинтересовало то, что звезд, да и самого неба, майор не увидел, словно стены смыкались где-то очень высоко, как в фильме о полой Земле.

— Я слышал тебя, — сказал человек у костров. Он говорил на беглом и правильном суахили, однако чувствовалось, что это не его родной язык. — Ты был очень осторожен. Подойди и сядь. Я знаю, тебе пришлось нелегко.

Маллесон ответил, стараясь говорить так же ровно и дружелюбно:

— Благодарю тебя, господин.

— Я не господин… — Человек у костра усмехнулся, блеснув крепкими неровными зубами, и майор вздрогнул. — Зови меня «друг»…

— Друг, — повторил Маллесон, — спасибо. Да, к тебе трудно идти.

— Ты мог не пройти вовсе, — человек покачал головой. — Тебе было больно? Тебе и сейчас больно? Ты падал? Ты едва не умер от асфиксии?

«Асфиксия», а не «удушье». Это слово он произнес по-английски.

— Ты говоришь по-английски… друг?

— Если тебе удобнее, то да. — Человек снова улыбнулся.

— Сэр, могу ли я узнать ваше имя? — уже по-английски спросил Маллесон.

— Мне жаль разочаровывать вас, — ответил человек, — но я отказался от него. Можете звать меня любым, какое вам подходит.

— О’кей. — Майору все меньше нравилась эта игра, но еще меньше он собирался отказываться от возможности узнать, почему он оказался тут и что здесь делает этот забавник… — Вы похожи на моего друга, профессора Нджайю.

— Лиомбе Нджайю? — спросил человек.

Маллесон почувствовал, что рот у него раскрылся, как в припадке астмы.

— Откуда в-в-вы…

Человек небрежно махнул рукой.

— «Эпиграфика кикуйю», «Черные цивилизации и XXII век», «Поиск и предсказание», протоколы Афро-Ази-атского клуба, старший мальчик учится на нейрохирурга в Брюсселе и так далее… Славный малый. Зовите меня Лиомбе.

Меньше всего Маллесон был готов к этому. Засада спецназа аповцев, яма с голодными змеями, усмехающийся Посредник, выстрел в упор, наконец просто пустое место, но биобиблиографическая справка посреди потухшего вулкана…

Прокашлявшись, майор выговорил наконец:

— О’кей. Лиомбе. Я Айвэн.

— Я знаю, мистер Маллесон.

— Откуда? Вы нашли Дэвида? И вообще, кто вы та…

— Вы все равно не поверите, — перебил его Лиомбе, — поэтому давайте сбережем дыхание…

Он легко и изящно, как йог, переменил позу. Теперь он сидел, подняв одно колено и опираясь ладонью о камень площадки. Лицо его было видно очень плохо, потому что самый большой костер горел у него за спиной.

— К сожалению, ваш друг, капитан Хьювайлер, хотя и попал сюда не полностью мертвым, но мне удалось расспросить его лишь о немногом…

Маллесон опять ощутил головокружение.

— На сутки раньше, и я бы смог даже удержать его здесь. Но мои возможности пока ограниченны…

— К сожалению, и нам капитан Хьювайлер успел сообщить очень немногое… — Взяв себя в руки, майор попытался дожать ситуацию. — «…Элгона. Он остановил мою трансформацию и заморозил Посред… Остановка вр… Галлюцинация и… Посы…» Вы не могли бы прояснить этот текст?

— Охотно, — наклонил голову Лиомбе. — Но сначала один маленький вопрос, который, собственно, я вам уже задавал. По пути сюда вы испытали некоторые неудобства, так?

Маллесон поиграл желваками на щеках.

— Ценю вашу деликатность. «Некоторые». Едва не обделался, как новобранец под артобстрелом. Но почему вас это интересует?

— Это должно интересовать вас. — Лиомбе поднял палец. — Видите ли, особенности этого… м-мм… хода таковы, что ни Посредник, ни модифицированный ребенок, ни обработанный аповец сюда просто так не попадет. Это единственный путь, ни по воздуху, ни по склонам доступа нет, пока я его не открою. Вы прошли мучительный путь, едва не стоивший вам жизни. Но вы живы, и здесь, чему я искренне рад. Однако помните — вы здесь не случайно.

Маллесон иронически хохотнул.

— Речь не о вашей экспедиции. — Человек у костра опережал его на ход. — О вас, Айвэне Седрике Маллесоне, майоре Королевского экспедиционного корпуса в отставке, эксперте по антипартизанской войне, семь наград, кавалере креста святого Андрея, ныне видном функционере Движения, вдовце, дочь Идзуми Маллесон четырнадцати лет, инициирована европейской пульсацией М-поля в течение тридцати одного месяца, деактивирована и скончалась одиннадцатого октября две тысячи…

— Заткнитесь!

Как он оказался на ногах и выхватил пистолет, Маллесон не помнил. В луче подствольного фонаря лицо Лиомбе видно было теперь до последней морщинки.

— Кто ты такой? — просипел майор, едва удерживаясь, чтобы не выстрелить. — Кто? Что тебе здесь надо? Что за дешевый балаган?! Ты из аповской контрразведки?

— Нет, — спокойно ответил Лиомбе. — Не надо волноваться, мистер Маллесон. Своему человеку скажите, что стрелять в меня не стоит, и садитесь обратно.

— Садитесь?! Не раньше, чем ты скажешь, откуда ты все это знаешь! И говори живо, не то схватишь пулю!

«Но ты пулю схватил и в барханах лег…»

Лиомбе уселся в какое-то сложное подобие «лотоса» и вздохнул.

— Садитесь, майор. — Сказано было просто и обыденно, и все же задыхающийся Маллесон сделал три шага назад и уселся на осколок плиты. Пистолет майор держал в вытянутой руке, зная — что бы тот ни выкинул, с первого выстрела он успеет попасть Лиомбе в голову. — В это будет трудно поверить, но вы и не старайтесь. Примите как исходное. Мне известно все про каждого из людей Земли, не инициированных М-полем.

Минуты три Маллесон молчал. Потом севшим голосом выдавил:

— Вы… сумасшедший?

Лиомбе усмехнулся и покачал головой.

— Вы не поверили. И не постарались принять. Нет, я не сумасшедший. Я Узел.

— Я не знаю, что такое «Узел». — Пистолет был по-прежнему нацелен Лиомбе между глаз.

— Не знал и я. Но это долгий разговор, выпивающий силы. А у вас не так много времени. И сил.

— Что вы от меня хотите? — неприязненно поинтересовался Маллесон.

— Того же, чего и вы от меня. Знать.

— Не вижу, чем могу быть вам полезен.

— Вы знаете, почему не погибли в Долгом Ходе?

— А я должен был погибнуть?

— Да, — Лиомбе улыбнулся. — Как и любой Посредник или аповец, в которого всажена предпрограмма. Без моего ведома вы бы не выжили.

— Что?! — Маллесон подался вперед, не опуская пистолета. — Я?! Посредник?

— Еще нет. И в этом главное чудо.

Лиомбе сидел теперь прямо, глаза его глядели строго и требовательно. Левой рукой он мерно покачивал недлинный посох, на котором глухим странным бряцанием откликались грозди костяных колокольчиков.

— Никто или почти никто не может безнаказанно работать с техникой Арендаторов. Она втягивает пользователя в себя. Самим Арендаторам она, похоже, не нужна и выращена специально для контакта с людьми в особых случаях. Через семь суммарных часов работы с любой аппаратурой Арендаторов любой пользователь инициируется, как обычно, бесповоротно. Только во время одной бишкекской операции вы были в контакте с их устройствами около трех часов. За время акции в Кракове, работы в Кагосиме и Маймио, а также нынешней экспедиции вы провели в контакте больше одиннадцати часов и Посредником не стали. Однако ваши ощущения в Долгом Ходе доказывают, что какая-то часть программы Посредника все же наложилась на ваши структуры, и, может быть, именно поэтому вы до сих пор не инициированы — произошло нечто вроде вакцинации… Ваши научные группы ничего не понимают в своем деле. Вас надо исследовать и исследовать…

— А можно не исследуя? — огрызнулся Маллесон, начавший понемногу приходить в себя. — И, пожалуйста, побыстрее. Мне нужно успеть сказать моим людям, что до следующего сеанса связи я жив.

— Но вы, — продолжал, будто не слыша, Лиомбе, — специалист высокого класса, какими Движение практически не располагает. Поэтому разумнее, хотя и рискованнее, использовать вас по назначению.

— Уж не вы ли собираетесь меня использовать?

— Я, — просто сказал Лиомбе.

— А мое согласие вас не интересует? И вообще, я вас вижу первый раз в жизни. Кто может рекомендовать вас? Ваш роскошный реквизит ничего не доказывает. Никогда ни от кого про вас не слышал!

— Вы и не могли. Я попал сюда точно так же, как и вы.

— То есть? — непонимающе сощурился Маллесон.

— Я точно так же пришел сюда, зная, что это место существует, и стал хозяином этого места. Но в отличие от вас я больше никогда отсюда не уйду. Так что слово «хозяин»…

Он оборвал себя и улыбнулся. Это была странная улыбка — еще более странная, чем оскал Посредников.

— Сюда приходили многие, — сказал он, — но…

Маллесон выжидал.

— Они пришли другим путем, — непонятно пояснил Узел. — Им не помогло то, что они знали дорогу.

— Что с Дэвидом? — перебил его майор. — Вы сказали, что он…

— …прибыл сюда не полностью мертвым? Да. Его засек, выследил и перехватил аповский патруль. Мне пришлось влиться и привести их сюда.

Узел, не поднимаясь, отбил жезлом странную мелодию.

Маллесон ощутил порыв ветра — сперва нестерпимо горячего, затем ледяного, прошившего каждую клетку тела. Костры беззвучно стали сорокафутовыми столбами пламени, сменившего цвет от багрового до бледно-голубого, прозрачного и странно яркого, похожего на холодную плазму. Вершины слепящих стволов расплывались трепещущими коронами, словно упирались в невидимый огнеупорный свод.

Почувствовав, что не выдержит, майор выдернул из кармана темные очки, но и сквозь них выжигало слезы.

Болезненно щурясь, он увидел в режущем свете покатые склоны. Похоже, это и был сам кратер, над которым, как и над Длинной Пещерой, поработали странные силы. Больше всего он походил на впадину, оставленную в плотной глине одним поворотом пальца бога. Поделенная на грубые, но ровные каменные ярусы, исполинская воронка уходила куда-то вверх, под невидимый свод. А на ярусах…

Сперва Маллесон принял это за огромные странные плоды, разложенные через аккуратные интервалы на камне. Словно разноцветные бугристые тыквы, они поблескивали неяркими голубыми отсветами. Когда майор различил в одном из бликов грубую рубчатую подошву, то вдруг увидел все сразу.

Их было несколько тысяч. Свернувшись, как переросшие эмбрионы, они были совершенно неподвижны и даже, кажется, не дышали. Тот же самый голубой огонь, только намного бледнее, окутывал каждого и медленно пульсировал, перекатываясь по всей поверхности «свертка». Насколько удавалось Маллесону разглядеть сквозь набегающие слезы, там были и люди в аповской форме, и Посредники, и какие-то штатские — белые, негры, азиаты, мужчины и женщины. Вообразить путь, которым они сюда попали, майор не мог. Своих мыслей на этот счет у него не было.

Он повернулся к Лиомбе-Узлу.

— Хорошенькая коллекция, — майор не узнал собственного голоса, — долго собирали?

Узел ответил, продолжая тихо выстукивать неуловимый ритм:

— Это меньшая из проблем. Чтобы успокоить ваше любопытство, скажу, что никто из них не пришел сюда по своей воле, как вы или я. Все они инициированы Арендаторами или находятся в начальной стадии Аренды. К сожалению, здесь нет никого из аккумуляторов, и я пока не знаю, можно ли притянуть их с Баз… слишком мощное поле…

Маллесон не верил ни ушам, ни глазам. Ему казалось, что вокруг развернута декорация какого-то фильма: причудливого, фантастического, но не имеющего ни малейшего отношения к нему и к тому, зачем он здесь.

— Дэвид тоже где-то здесь?

Ритм слегка поменялся. Голубое свечение забегало по поверхности «свертков» ощутимо быстрее.

— Нет, майор. Когда мне удалось вернуть капитана Хьювайлера, он воспользовался этим временем, чтобы отправить свое донесение, после чего прибор, которым он пользовался, взорвался, как небольшая, но мощная бомба… Могу предположить, что АП попыталась или перехватить передачу, или провести дистанционное сканирование компьютера капитана… А ваша организация соответствующим образом защитила свои приборы. Мне жаль капитана, он был образцовым исполнителем до последней секунды жизни…

Именно это помогло Маллесону окончательно прийти в себя. Вот, значит, какие у нас страховые полисы… Интересно, что должно было взорваться у него… Он вспомнил о Камау, стоящем за выступом арки с винтовкой, наведенной на них обоих, и впервые задумался, какие у того инструкции насчет него, майора… «Там есть место всем, кто жрал паек, паек, паек, паек королевы…»

— Хорошо, — сказал он, — чего вы хотите от меня? Чтобы я присоединился к этим вашим… консервам?

Лиомбе-Узел рассмеялся — нормальный, искренний человеческий смех. Но теперь майор видел, или ему казалось, что в нем ровно столько от человека, чтобы не отпугнуть других людей. И все же… Темный колдун в побрякушках, говорящий языком лондонского университетского профессора или начальника отдела Эм-Ай-шесть.

— Ничуть, — ответил он. — Они приходят сюда сами. Рано или поздно мой сигнал доходит до них, так же, как он дошел до вас, и они начинают воображать себя хищниками, услышавшими блеяние ягненка.

Маллесон вздрогнул. Именно этими словами он думал о своей задаче всего несколько часов назад. Ерунда. Чума банальных метафор.

— Но, как сказала дивная леди Агата, — улыбаясь, продолжал Лиомбе-Узел, — «время тигров прошло». Наступило время зоопарков. Клетка, в которую они попадают, останавливает все процессы, консервируя субъект полностью. Они все одновременно мертвы и живы. В любой момент энергококон может быть редуцирован или убран полностью.

— И что тогда? — спросил майор, нащупывая рацию. Он едва не забыл дать сигнал Питеру.

— Это зависит от некоторых вещей. — Лиомбе-Узел поменял позу, но потряхивать жезлом не перестал: теперь это был мерный сдвоенный ритм спокойного глуховатого звука. — В первую очередь от вашего согласия…

— Согласия? На что? — Маллесон отстегнул рацию и показал ее хозяину. — Мне нужно дать отбой моим людям.

— Ценю вашу вежливость. Вы могли попытаться сделать это скрытно…

Воздержавшись от реплики, майор включил питание, набрал частоту и трижды с разными паузами нажал тангенту передачи, не включая микрофон. Все. Питер будет ждать его следующего сеанса до завтрашнего полудня.

— Так на что я должен был согласиться? — поинтересовался Маллесон, пряча рацию.

— На то, чтобы они ожили, — с улыбкой отвечал Ли-омбе-Узел. Сомнение, проступившее на лице Маллесона, заставило его продолжить: — Они и сейчас живы. Но они и мертвы. Я вам уже говорил. Кто они? Правильно, биороботы, манипуляторы большой невидимой машины, созданной или создавшей себя с пока неведомой целью, остановленные и законсервированные Узлом…

— Почему вы это знаете? — зло спросил майор. — Почему я должен вам верить?!

— Потому что я Узел. Потому что вы преодолели несколько тысяч миль, не очень четко представляя, зачем сюда тащитесь. Не из-за бедного же Дэвида, в самом деле.

Великолепное презрение, прозвучавшее в этом густом, спокойном голосе, едва не согнуло палец Маллесона на спусковом крючке.

— Даже Узел, великий и ужасный, может ошибаться, — сказал он, переведя дыхание. — Именно из-за дурака Дэвида, послушного исполнителя, образцового мужа и отца, прекрасно, кстати, знавшего, что может не вернуться. А он потащился в ваши поганые камни из-за надежды, которой у людей почти не осталось. Понял, ты, шаман?! Какая разница между тобой и Посредниками, а? Они тоже однажды были людьми, и не их вина, что они всосаны этой мерзостью. А вот кем стал ты, мне пока еще никак не ясно.

Лиомбе-Узел вздохнул.

— Не думал, что вы настолько чувствительны. Хорошо. Упокой ваш христианский господь душу раба своего Дэвида. С остальными обязанностями он, видимо, справляется все хуже.

Маллесон опять длинно выдохнул.

— Коконы, которые вы видите, могут вернуться в прежнее состояние. Практически все они пытались исполнить требования программы, которые Аренда или нормальное человеческое стремление подчиняться работодателю наложили на них — выследить аномалию, то есть Узел, и уничтожить его. — Лиомбе весело прищелкнул пальцами, не останавливая музыки жезла. — Узел защищен многими способами защиты, и один из них в том, что меня могут найти только по моему желанию. Еще один в том, что сапиенсов, у которых выключена человеческая составляющая, Узел может заставить оказаться там, где ему нужно, как гамельнский крысолов…

— Это и есть мой случай? — с нехорошим любопытством поинтересовался майор. Но Лиомбе очень серьезно покачал головой.

— Вы просто не пришли бы сюда таким, какой вы есть. Сразу оказались бы там, — он показал на каменные ярусы. — И у тех, кто контролировал бы ваше передвижение, было бы полное и достоверное ощущение того, что вы погибли в сотне с лишним миль к югу, где начинаются огромные болота и дикая саванна, изобилующая хищниками. Или на речных порогах. Или под мощным обвалом… Континент богат местами, где можно бесследно исчезнуть, и племенами, которые с удовольствием в этом помогут. Нет, вы не из тех…

Он замолчал. Потом сухо сказал:

— Ваш человек очень хочет меня убить. Если вы им дорожите так же, как вашим Дэвидом, прикажите ему этого не делать — он будет уничтожен системами защиты Узла…

Маллесон, мгновенно вспотев, резко опустил левую руку и раздвинул пальцы, сжатые по два — безымянный с мизинцем, указательный со средним. Затем повторил знак. Он ничего не слышал и не видел, но Узел одобрительно хмыкнул.

— Вот так-то лучше. Поверьте, я хочу вам только добра.

Он снова сменил асану, не меняя ритма ударов жезлом, которые уже начали отдаваться в ушах майора.

— Итак, мы говорили о биороботах… Как лучше всего снять программу с диска?

— Стереть ее.

— А если программа определяет всю работу компьютера и серьезно защищена?

— Вырезать программу, написать новую и инсталлировать. Отформатировать диск и переустановить ОС. Или заменить его на новый. Или, в конце концов, сунуть компьютер под танк, если вы не очень им дорожите. Но это все касается физических компьютеров. С биологическими это сложнее…

Лиомбе совершенно по-человечески закивал:

— Именно! Кстати, есть еще один способ, о котором вы не сказали.

— Я? Ах, да… — Маллесон поморщился. — Наверняка вы о вирусе. Но это непоправимо покалечит всю машину. И кроме того, для био…

— Именно! Однако мне понятен ваш скепсис — долго, дорого, требует кучи оборудования и сверхвысокой квалификации нейропрограммистов. Здесь, — он обвел рукой кальдеру, — есть иные возможности. Для них вы мне и нужны.

— Простите мой скепсис… — Майор удивился сам себе: после всех нынешних переделок он еще способен говорить таким языком. — Но вы правы: у меня слишком мало времени и сил, чтобы участвовать в сомнительных ритуалах. Не верю в магию и никогда не имел подтверждений ее возможностей, кроме голливудских триллеров. Согласитесь, что…

Лиомбе поднял руку, и майор осекся. Голубые столбы пылали тем же мучительным светом, но лицо шамана будто налилось тьмой. Очень тихо он ответил:

— Человек, первым нашедший и запустивший Узел, уже не существует. Да, он был колдуном своего племени, у него были поразительные природные способности и ничего больше. Он вплелся в Узел, но вряд ли смог бы говорить с вами на английском. Узел — это не Я. Узел — это… Если вам так будет легче, могу сказать, что у меня два университетских диплома и несколько степеней, но интеллектуальный уровень у нас был примерно одинаков. За эти века Узел вплел в себя несколько десятков человек, без которых он не ожил бы. Почему-то Узел выбрал облик того, первого, и мое сознание. Но мы здесь все…

Он умолк, затем снова заговорил:

— Магия тут ни при чем. Это столкновение двух и более сил, которые можно понять, только влившись в них. Вы от природы, в силу некоторых обстоятельств и событий вашей жизни, более склонны предпочитать ту, которую представляет собой Узел. То, что вы зовете «Арендой», не оставляет людям выбора — оно либо безжалостно обламывает под себя любого из вас, либо заставляет одних продавать других на этом рынке рабов. Через некоторое время на этой планете, может, не останется никого, кто не будет втянут этой силой…

— Но если я правильно понял, — хмуро перебил его Маллесон, — то и Узел, и Аренда… ну… одинаково втягивают в себя людей?

— Нет, — чуть резче, чем следовало, ответил Лиомбе, — в Узел вплетаются те, и только те, у кого не будет другой судьбы, — люди Узла. Такие, как вы, бывший я, множество других, сошедшихся в нем за последние шестьсот лет. Вам мерещится дракон, пожирающий всех. Но это скорее дерево, сливающее в себе землю, воду, воздух, приносящее плоды и становящееся пищей для огня и опорой для постройки. А листья дерева — для исцеления народов…

Майор крепко потер висок, всегда мучительно и долго болевший после работы с маской, и устало сказал:

— Хорошо. Допустим, я вам верю. Что вы там начали про очистку диска и программы?

— «Я начал, я и кончу»… — Цитата Маллесону не понравилась, но он промолчал. — Программу, несущую зло, нужно стереть любой ценой, даже вместе с диском. Или со всем содержанием диска, чтобы заменить его на новое. Так?

— Допустим.

Лиомбе поднял жезл и обвел им ряды неподвижных свертков, словно пересчитывая их.

— Каждый из них заражен вирусом, который так или иначе погубит их жесткий диск. То, что от них остается, и вы это знаете лучше многих… Майор стиснул зубы.

— …не будет годиться даже в пациенты клиники для психохроников. Наложение надо стереть. А так как оно уже необратимо проникло во все структуры мозга…

— …то остается стереть содержание мозга? — бледнея, договорил Маллесон, подавшись вперед, словно для прыжка. — То есть убить?

На этот раз Лиомбе-Узел улыбнулся особенно тепло и словно погладил Маллесона протянутой к нему рукой.

— Да, — просто сказал он, — но не навсегда.

— Не понимаю. — Маллесона затошнило от боли во всем — в виске, глазах, свежих порезах, старых рубцах. — Скажите, наконец, прямо, черт возьми!.. Почему вы строите из себя непонятно что?

— Физиологи, — объяснил Узел так спокойно и менторски, словно они обсуждали этот вопрос на кафедре где-нибудь в университете Уэстминстер или Санкт-Петербурге, — полагают, что мозг безвозвратно погибает, если клетки его остаются без кислорода в течение шести-восьми минут. Узел располагает способностями, благодаря которым лишаемый кислорода или притока свежей крови мозг, помещенный в генерируемое Узлом поле, теряет всю информацию, записанную в энергетическом коде на нейронно-аксонной основе, всю, кроме базовых инстинктов. Узел имеет все основания полагать, что полученный таким образом человеческий материал, выдержанный в данном состоянии строго определенное время, утратит наложенную программу Аренды и получит взамен то, чем оказались облагодетельствованы вы, — иммунитет к имплантации и обработке под аккумулятор и Посредника. Потери клеток мозга будут незначительны. Способность к обучению сохранится полностью или почти полностью. Практически все навыки — двигательные, речевые, ориентировочные, социальные — будут восстановлены. Хотя скорее всего только в ходе переобучения и конструкции новой личности…

Все это Маллесон слышал будто сквозь гул водопада. Силы понемногу оставляли его, ноги подгибались, голова плыла, будто в надвигающейся дремоте, и нарастала та же боль в крупных мышцах и нервных стволах, что едва не прикончила его в Долгом Ходе. Но майор не отпускал себя. Надо было дотянуть до мига, когда станет ясно, можно ли жить дальше или надо подать Камау сигнал — только на этот раз правой рукой.

— Зачем вам нужен я? — Он и себя-то слышал, как радиопередачу на уходящей волне. — Нейропрограммирования я почти не знаю, оборудования у вас нет, моих помощников вы сюда не пустите, они, так сказать, не отмечены… Зачем?

— Нам не нужны ни оборудование, ни помощники, — любезно заверил его Лиомбе, снова просветлевший лицом. — Узел может все, о чем вы только что услышали, без компьютеров, лазеров и электродов в мозгу. Просто м-мм… обработанный объект должен оказаться тут, — он показал жезлом вниз, на черный камень, — в контакте с Узлом…

— И что, моя задача — подтаскивать трупы? — Мал-лесон старался быть язвительным — это помогало. — А сами вы этого не можете?..

Закинув длиннокосую голову назад, Лиомбе расхохотался.

— Айвэн, вы очаровательны!.. Вы решили, что я живой человек?

Маллесон онемел. Как ни странно, в этом он не сомневался. Вот это да…,

— Ну, не корите себя, — отсмеявшись, посоветовал Лиомбе. — Появись вы завтра или вчера, вы бы увидели совершенно иную проекцию. Узел оставляет мне ровно столько самостоятельности, сколько нужно для достоверной коммуникации. Человеку легче говорить с человеком, но если бы Узел почувствовал, что вам удобнее общаться с компьютером, здесь бы стоял рабочий столик с «Хьюлетт-Паккардом» последней модели…

— Вы не ответили на мой вопрос, — Маллесон уже научился быстро освобождаться от сюрпризов этого дивного местечка, — что мне делать?

— Вам? Неужели вы не поняли? — Узел насмешливо покачал головой. — Выбрать способ наиболее удобного выключения объекта после снятия иммобилизации, размещения его в поле воздействия Узла и извлечения после окончания обработки. Опасность еще в том, что после снятия кокона программа активизируется взрывообразно и обычный человек может быть инициирован сразу. А вы застрахованы, и Узел наложит на вас оболочку, дающую дополнительную защиту. В пище они нуждаться поначалу не будут, а вот поить их придется. Там, в расщелине, есть ключ и маленький бассейн… Затем я помогу вам связаться со своими и вызвать транспорт, которым вы сможете забрать отсюда часть… назовем их «неуязвимыми»… часть «неуязвимых», которые станут вашими надежными сотрудниками, кондиционируемыми для самой ответственной работы. Дальнейшее мы спланируем по завершении воздействия.

Майор через силу встал и подошел к самой границе черного полукруга. Что-то подсказывало ему, что дальше лучше не двигаться.

— Прекрасно, — задумчиво сказал он своим ободранным десантным ботинкам. — Просто мило. Значит, мне доверено собственными руками, но как можно нежнее придушить несколько тысяч человек…

— Айвэн, — укоризненно заметил Узел, — они уже давно не люди.

— …придушить несколько тысяч человек, подтащить их тебе, а ты будешь делать из них верных и преданных зомби. Потом я во главе этой армии возвращаюсь в лоно цивилизации и начинаю их руками крошить на собачий корм плохих зомби…, Потом мы тут налаживаем поточное производство хороших зомби, устанавливаем охрану, средства ПВО и ПСО, чтобы не достали из космоса, и загоняем Арендаторов куда-нибудь в кратер древнего вулкана или карстовую полость, Потом лет через шестьсот приходит какой-нибудь майор, у которого хорошие зомби придушили близких или любимую собачку или просто отбили охоту к пиву для его же блага, и Арендаторы рассказывают ему, как с ними справиться…

— Мистер Маллесон, вы ставите ситуацию с ног на голову, — мягко упрекнул Лиомбе-Узел. — Не надо ничего домысливать. Давайте для начала решим эту проблему. Заверяю вас, все просчитывается по моему сценарию. А не по вашему, хотя он тоже впечатляет. Но его аппроксимация завершается гораздо быстрее и совершенно безрезультатно — я имею в виду позитивные результаты для человечества. У вас есть другая перспектива? Вы достоверно просчитали другой выход? Да, Узел предлагает вам не самую аппетитную работу в этом процессе. Да, вам придется убивать тех, кто даже не знает, что их убивают. Но вы же профессионал и знаете, что есть ситуации, когда причинение смерти необходимо. Полной! Окончательной! Необратимой! И вы обучены причинять ее, и не только одному человеку, но и целым массам! Вы точно так же сочиняли сказки, когда наводили боевые вертолеты на укрепления повстанцев под Нишапуром?

Маллесон почувствовал, что в лицо ему бросилась кровь. Железная, неумолимая логика, со всеми аргументами, и «ад хоминем» и «ад рем», превращала его доводы в глупое кокетство, дешевое вихляние. Он был готов сдаться, согласиться, уступить, но… И все же что-то здесь было не так, просто он не мог пока отыскать это «что-то».

Растирая багровеющие скулы и саднящие глаза, майор наконец опустил руку и взглянул прямо в глаза улыбающемуся призраку, чтобы сказать: «Хорошо. Начнем…», но вместо этого вдруг спросил:

— А дети?

— Здесь нет детей, — ответил Узел. — Среди коконов нет ни одного, чей биологический возраст ниже двадцати двух лет, и они…

— Нет, дети, которые там, на континенте, на Базах, — перебил его майор. — Все ведь завязалось именно из-за них, вы должны знать!

— А, вот вы о чем… — Узел заговорил тем же тоном, что и о Дэвиде. — Мы не сможем применить ту же технику к ним. Их мозг уже глубоко поврежден. Очень часто они страдают и целым набором сопутствующих заболеваний и хромосомных дефектов, которые делают их совершенно непригодными для наших целей. Я знаю, что Арендаторы активно используют именно их и даже временно круто поднимают им уровень здоровой ментальности, хотя, боюсь, вам будет трудно понять, зачем и как, пока вы сами не вплелись в Узел… В любом случае они пока не наша проблема.

— Но ведь самое омерзительное в нашей ситуации и есть то, — упрямо набычился Маллесон, — что вроде бы нормальные и нравственные люди вовлекаются в работорговлю, предательство! Их приучают создавать себе комфорт за счет тех, кого непременно израсходуют и выкинут, как мусор! Их приучают пользоваться беззащитными людьми, как материалом! Это ваш Узел понимает? Мы научились уходить от «накатов», и все меньше наших становится Посредниками. Но детей спасать мы не научились!

Лиомбе усмехнулся, на этот раз холодно и коротко.

— Могу заверить вас, что среднее время инициации нового Посредника при смерти прежнего сократилось примерно в полтора раза. Эллипс захвата, наоборот, увеличился в три раза. Арендаторы не люди, они вообще не биологические существа, но они наделены обратной связью и прекрасно, хотя и замедленно, чувствуют изменения в Сиянии и реагируют на них. Вы можете переживать из-за несчастных дебилов и трисомиков, но скоро людей просто не останется вообще. Никаких. Арендаторам они нужны лишь на некоем этапе как поставщики материала, как элементы их схем. Может быть, выживут единицы, обреченные на существование крыс. И не говорите «ваш Узел». Я и есть Узел. Других нет.

Он смолк, посидел так несколько мгновений и снова застучал посохом по черному камню. Потом очень тихо сказал:

— Майор, у вас есть время, пока вы тут, но за пределами кратера его гораздо меньше…

Поднеся руки к глазам, Айвэн словно бы увидел их впервые. Загорелые до цвета хлебной корки, длинные сильные пальцы с обломанными ногтями; шрам на правой кисти, сейчас уже почти неразличимый, от бритвенно острого кукри. «И туземка подходит, нацелив клинок…»

Одиннадцать лет назад он мечтал стать каллиграфом, даже провел год с лишним в Нагоя при мастерской Кадзумаса Девятого, но тут и началась Аренда. Связи с Англией у него давно прервались, однако исчезновение славного мальчишки, короля Уильяма, ставшего первым Посредником среди европейских политических фигур, что-то с ним сделало. Потом оказалось, что надо спасать Идзуми.

Им с Эцуко мерещилось, что они спасают ее, увозя в Центральную Азию, но через несколько лет в Бишкеке началось то же самое. Мату-Гросу похож был на место, где в джунглях можно было устроить дом вдалеке от всего на свете: бросив все, они рванулись туда, и на пересадке в Амстердаме случилось то, от чего они бежали. Эцуко, убедившись, что надежды никакой, не стала перерезать горло или бросаться со скалы по заветам предков. Она просто вколола себе в вену полный шприц воздуха. После этого Маллесон уже никогда больше не притрагивался к кистям и бумаге.

Медленно сжав пальцы в кулаки, майор взглянул на Лиомбе.

— Мне надо… — сипло сказал он. — Мне надо подумать…


11

Задницу саднило. Нет, даже не саднило — так чувствует себя оступившийся нестинар, севший на уголья. Океанская вода, попадавшая в лопнувшие фурункулы и ссадины, жгла покрепче серной кислоты.

Можно было бы надеть гидрокостюм, но подкладка раздерет все, что уже зажило… Хвост пролез, нос увяз. Нет, уж лучше пусть подсыхает так.

Плот медленно переваливался по невысокой волне. Господи, подумать только! Ведь когда-то страшно было даже в самолете летать! Со стюардессами и телевизором! А сейчас — ни телевизора, ни стюардесс, и уж особо отказано в прохладительных напитках…

Какой все же умница был Гор. Морская инспекция хмыкала и крутила головами: на восьмисполовинойметровой яхте восьмиместный спасательный плот! Не пробовали они посидеть вдвоем даже в шестиместном. А уж втроем — это вообще полная смерть. Друг у друга на головах. В шторм друг друга мослами бы угробили. Нет, спасибо.

Спасибо Игорю. Он уже, наверно, доплыл до дна, и скоро его косточки растворятся в воде совсем. Первое время на рыбу смотреть не хотелось; чудилось, что каждая его глодала… Кстати, о рыбе. Ну-ка пощупаем… Ага, прекрасно вялятся. Пара хороших дорад, нарезанных ломтиками, нанизанных на нейлоновый шнур, на солнышке, на ветерке, очень весьма. Сасими, как ни странно, даже из только что пойманной рыбы оказалось невкусным. А вот чуть подвяленная… Честно говоря, не понимаю, почему я все равно радуюсь этим пустякам.

Аварийный запас продуктов, так удачно вытащенный из кубрика, рассчитывался месяца на два. Калории-малории, пусть и лежит пока. Есть ружье с надежной стрелой, есть сетка для планктона, вот и поживем… Чисто для удовольствия припоминаю, что там есть. Пятикилограммовая банка ветчины, двухкилограммовая банка ореховой смеси — арахис, фундук, лещина, миндаль, кешью, нежнейшая макадамия и грецкие, все, к сожалению, присыпанное солью… килограмм кураги с изюмом в запечатанном пластиковом пакете… семь кило крекеров… банка американских мультивитаминов… банка пеммикана… Нормальному кораблекрушенцу этого хватило бы… ну я не знаю на сколько.

А блаженнее всего нейлоновый бурдюк на пятьдесят литров со специальным клапаном… Но это опять-таки пускай лежит… Три флотских опреснителя за бортом, при удаче до двух литров воды в день. Маловато, конечно. Однако ведь выпаривается и больше, скажем честно. Хотя бывает и меньше. И один вот-вот скончается. Ну ничего, еще пара в запасе. Чем не счастье? Чем не радость? Робинзон Крузо спятил бы от ликования. Второй раз, и окончательно, он спятил бы, глядя на то, как я швыряю на всю эту груду сокровищ открытую канистру с бензином, а на нее факел. В воображении. Кишка тонка в реале-то…

«Белку» разломил кит. Или кашалот. Или кто-то еще.

Ночь была тишайшая, мягкий ночной бриз, все созвездия невероятно ясные, «видно, хочь голки сберай», как сладко выпевал Вася Млынарь в нашем последнем клубном симпосионе — этим дивным словом еще с университетских лет мы именовали дружеские попойки. Вахта была Гора, кораблик полз на авторулевом, и вахтенный, он же капитан, спустился в камбуз зарядить опустевший термос чаем. Кофе он терпеть не мог и с отвращением смотрел, как я по утрам с закрытыми глазами готовлю в джезве мокко и наливаюсь им. От кофе на Гора нападала могучая изжога, его единственная телесная слабость. Мне слышно было сквозь дремоту, как он сварливо бормочет себе под нос: «Отпусти нас в Апеннины, где священный Рим, под напевы пианины мы его узрим…» Непохоже, что это из его любимого Шекспира, которого он, как Эдисон, знал наизусть на двух языках. Потом Гор поднялся на палубу, и больше мы не виделись — по крайней мере в этой жизни.

Удар был такой, что меня при моем тогда немаленьком весе швырнуло о противоположный борт, а от него на пол. Свет гаснет. Затем, словно из гидропушки, хлестнул вал. Откуда — с носа, с кормы, — разбирать было некогда — все вокруг поворачивалось вверх ногами, и отовсюду била вода… По пояс она была почти сразу и мгновенно поднялась по грудь. Выдернув нож, на голом рефлексе ныряю и вслепую полосую линь, крепящий мешки с аварийным запасом. Сердце грохочет, словно компрессор, воздух в легких от бешеной работы кончается почти сразу, приходится удерживать себя в воде, потому что тело рвется глотнуть кислороду, а времени тю-тю. Вокруг бурлящий хаос и полная тьма. Линь лопается наконец, мешки сдвигаются, и я, что есть силы оттолкнувшись, бью ногами в люк и вылетаю на палубу.

Кораблик наш стремительно уходил в воду носом. Гора на палубе не было. По левому борту торчали какие-то обломки, но разбираться было некогда. Плот принайтовлен к кормовым креплениям, и я начинаю полосовать их. Потом надо сбросить чудовищно тяжелый контейнер на воду: сработает автоматика, и он надуется. Упираюсь опять же ногами, а палуба поддает мне так, словно мы деремся на татами. Нет, не выходит, слишком тяжело, и я во вдохновении отчаяния проползаю под тент и рву что есть сил оранжевый шнур. Есть! Басовый свист, треск оставшихся вязок, и плот разворачивается огромным черным тором.

Мощная волна прокатывается через перекошенную палубу, закачивает в меня ведро горько-соленой дряни, но одновременно смывает на воду плот. Слава богу, швартов уцелел, и плот не относит; толкнув нож в ножны, я подтягиваю его и переваливаюсь на мокрую резину.

Отсеки плавучести не дают кораблику затонуть сразу. Ветер, как назло, усилился, волна до пяти баллов, и яхта кренится все неотвратимей. Двадцатиметровый линь все еще связывает нас, и плот изрядно отдрейфовывает под ветер. Осталось явно совсем немного, и я, улучив миг, когда один вал прошел, а другой еще не накатил, бросаюсь в воду и плыву своим лучшим кролем к «Белке».

Вода в кормовой каютке ровна и тиха. Ныряю и начинаю со всей возможной осторожностью доставать бурдюк с аварийным водозапасом. В ушах, словно в рассказе Лав-крафта, гремит музыка, и меня начинает разбирать истерический смех, когда я понимаю, что невесть почему, скорее всего от удара, включился водонепроницаемый плейер, крутящий по умолчанию последнюю запись — нежное и грустное «Погребение» из «Альзо шпрахт Заратуштра»… Спина трещит, но я выволакиваю бурдюк и второй мешок на залитую палубу, подтягиваю плот и сваливаю в него бурдюк, второй аварийный мешок и еще что-то, подвернувшееся под руку.

Отдышавшись, ныряю к форпику и барахтаюсь, выволакивая гидрокостюм.

Волны свирепеют, меня тошнит от соли и раздутого водой желудка, я задергиваю тент и продеваю трясущимися руками конец линя через петлю гика-шкота, потом затягиваю его на плот, вяжу его к лееру, охватывающему плот по периметру, а вторым концом делаю виток на том же леере. Если «Белка» начнет тонуть, я просто отпущу ходовой конец…

«Белка» — не просто лесная зверюшка. Так в нашей когда-то развеселой яхт-компаний звали жену Гора, рыжую красавицу, мягкую насмешницу и чудную поэтессу.

Белку накрыло почему-то самой первой. И почему-то она сопротивлялась так долго, как никто на моей памяти; четверо суток она пыталась остаться с нами, а мы держали ее, буквально держали, сидели и держали за руки, трясясь от ужаса, что может затянуть и нас, но ее лицо было страшнее всего, что мне приходилось видеть в жизни: на нее накатывало — и отпускало, и опять накатывало, дикие скачки лицевых мышц, белые глаза, изорванные губы, кровь, ползущая по подбородку…

Мы чувствовали себя колдунами дикого племени, пытающимися спасти прокаженного эпилептика. Ей кололи дикие дозы наркотиков, на пределе допустимого, но на нее не действовал даже героин. А потом она с невероятной силой раздернула кольцо, встала с этой их паскудной улыбочкой и пошла… Гор ушел за нею и не возвращался два месяца. Потом он пришел и никогда ни о чем никому не рассказывал — ни закадычнейшему Ваське Млынарю, ни всехнему советнику Мише Давыдову, ни утешительнице Ленке Терзиян. Вел он себя так, будто нигде и ничего, но по ряду мельчайших деталей мы, особенно я, догадывались: что-то делает. Через время он связался с Движением и потопил два аповских катера. Но потом ушел и оттуда. А теперь отовсюду сразу.

Кстати, их уже тоже не осталось. Никого, кроме него и меня. Они тоже собрались уйти насовсем в море, когда наконец поняли, что происходит, но не успели.

Все это крутится в моей голове, а руки-ноги-задница продолжали делать свое совершенно автоматически, и это было хорошо, потому что Гора нигде не было видно, а отчаяние меня доконало бы, оно все равно вгрызлось потом и долго не отпускало, но сейчас отсиживалось в засаде и не мешало выживать. Правда, не знаю зачем.

Фал натянулся, рванулся раз и другой и снова натянулся, визжа о резину, и стало понятно, что «Белка» тонет. Омертвевшими пальцами раздергиваю узел и успеваю увидеть, как мигает сигнальная лампочка на клотике. Руль мотается на транце, грохая о корму, но потом захлестывает и его, и это последнее, что остается в памяти.

Океан лупил меня, через шнуровку тента брызгала вода, от запахов резины, пластика и талька начинало тошнить и стошнило. Двое суток оставалось только сидеть в гидрокостюме, промывать горло, саднящее от соли, желчи и желудочного сока, а вокруг плескалась равномерная смесь соленой воды, блевотины и некстати приключившегося поноса. Вверх-вниз, вверх-вниз, вглубь-наружу, как в акте плотской любви, но с изобилием несвойственных оному жидкостей…

Тогда-то и хлынули слезы. И начался вой. По всему сразу, а прежде всего по Игорю Пескову. Его невозможно было одолеть, он рвался и рвался наружу, до хрипа, до утраты голоса и еле слышного сипения. Не помню, сколько это длилось, но кончилось только вместе с тяжким и долгим обмороком. После него наступило темное, мерзкое, благодетельное отупение.

Ящик выплыл к плоту на третий или четвертый день. Штиль с почти незаметной зыбью, солнце палило как огнемет, камеры и тент раскалялись до ожогов. Мне уже попадались ошметки нашего движимого — коробка из-под яиц, пластиковый пакет с гречкой, видеокассеты, покетбук, мяч и диванная подушка… Ящик плавал дольше.

Герметически закрывавшийся, он выдержал шторм. Внутри лежали кроме прочего запасные батареи к ПСП, прибору спутникового позиционирования, и сам прибор со встроенной лоцией мира. Лоция — это особенно радостно. Не нужно никаких навигационных инструментов, секстантов и хронометров. На дисплее все трассы активного судоходства обозначены красным, районы военного патрулирования синим, есть все течения со скоростью и глубинами, есть господствующие ветры. Есть далее информация о живности, видах планктона и борьбе с акулами… Теперь было понятно, куда и как уходить. Ясно было, что против мощных течений, сносивших меня к суше, было не выгрести, и плотом можно было управлять лишь отчасти. Но надо сделать все, что можно. Как жаль, что не хватило времени выдернуть из кормового рундука мини-мотор с водометом и пару канистр с горючим…

Продукты я не трогаю. Пока обхожусь рыбой. Может, просто выбросить все, в том числе снасти и ружье? Голода не чувствую, да и жажды почти нет. Лежу, глядя в небо, и не думаю ни о чем, в памяти время от времени всплывают странные слова и звуки, и каждый раз я подскакиваю от ужаса, потому что никто не знает, как это начинается. Но бред почему-то не приходит, и проклятая трусость заставляет впиваться зубами в жирные куски вяленой дорады, а потом долгими глотками тянуть солоноватую воду… «Thus conscience does make cowards of us all…»

Самое странное в моем положении то, что мне незачем возвращаться на сушу.

На седьмые сутки задул ветер. По лоции такого потока здесь не должно быть, но давление все падало, и следовало ожидать хорошего шторма, и как раз такого, который отнесет меня подальше… Надо было только вытерпеть эту бесконечную пляску и зверские удары, а потом… Может быть, я наконец решусь…

Однако ветер был ровный и не разгонял хорошую волну — так, противная тряская зыбь, и все. Оглядываюсь в тоске, но ничего не начинается: пена с гребней все летит, как тысячи плевков, все на плоту намокает, включая меня, и ничего не происходит…

«Мементо мори» на самом деле переводится «Не забудь умереть».

Странный звук, вроде хрюканья. Смотрю назад, и что-то крупное мелькает в бурлящей у борта воде. Акула?! Хватаю ружье, но тут же, опомнившись, откладываю. Голодная, крупная и настойчивая акула метров на шесть эффективно решила бы мои проблемы…

Мощный удар в днище подбрасывает меня и едва не отправляет за борт. Вцепившись в леер, перевожу дух. Надо же, сколько еще во мне адреналина… Сердце колотится обо все ребра сразу. Дорады в шторм уходят на глубину. Что же это?

Ответ возникает через несколько секунд. Радостными сине-серыми молниями, прочертив капельные следы, взлетают гладкие мощные тела! Без плеска вонзаются в волны, несутся под водой и снова вылетают, как… как дельфины…

Двадцать минут я смотрю, как они играют. Все свои трюки, словно в сан-францисском Оушен Сити, они показывают раз по сто, и так, чтобы мне было хорошо видно, не забывая время от времени поддавать мне под днище. Но я уже не шарахаюсь, как тогда, и смотрю на них. Лобастые, блестящие, хитрые, крупные веселые глаза. Моя зависть мелка и беспомощна. Почему им ничего не страшно? Почему Аренда не тронула зверей? Почему? Почему за все должны платить мы? И за что мы, собственно, платим?.. Да еще нашими несчастными детьми?..

Но додумать эти неотвязные мысли мне и сейчас не дают.

Мгновенно и четко, как в отработанном аттракционе, стая из одиннадцати крупных животных выстраивается в каре и поворачивает в мою сторону. Синхронный нырок, и они уже под плотом. Дружная «горка», и под плотом остаются четверо, а я с тупым удивлением ощущаю, что они волокут мой гигантский резиновый бублик на приличной скорости. От рывка я валюсь на пол и здорово стукаюсь головой о банку с ветчиной…

Когда я прихожу в себя, плот все так же летит по волнам. Семеро дельфинов мчатся рядом, выпрыгивая из волн, а упряжка четверней волочит меня. Перевалившись, кое-как встаю на колени и со стонами начинаю рыться в барахле. Разумеется, ПСП находится именно тогда, когда складывается твердая уверенность, что он вылетел в воду и сейчас на полпути к пелагическому илу.

При взгляде на дисплей тупое удивление сменяется острым ужасом. Желтый квадратик, обозначающий меня, растягивается цепочкой таких же, и они явно и недвусмысленно смещаются на север, к островам Карибского моря, и мощное, хотя и небыстрое, Северное экваториальное течение помогает им… Лихорадочно набираю подсчет скорости, и у меня начинают снова трястись руки. До сорока морских миль в сутки.

Скорость плота резко снижается, и я опять не удерживаюсь на ногах. Дельфины из-под днища резко уходят вперед и красиво расходятся в стороны, а на их место стремительно скользят другие, и плот опять набирает скорость. На спинных плавниках, распарывающих бегущие волны, успеваю заметить четкие белые ромбы. Так и есть.

Как можно было позабыть, что на вершине тента закреплен радиомаяк!!! Автоматически включаясь при спуске на воду, он посылает сигналы, пока не сядет батарея… А меня еще мучили страхи, не засекут ли ПСП при включении…

Не помню, когда американцы выпустили в свои воды этих несчастных животных. Еще до Аренды им всадили в мозг какую-то дрянь, которая помогает засекать даже слабые сигналы маяков на спасжилетах, даже всплески пловца. Поначалу они искали русские подлодки новейшего образца, не засекавшиеся никакими приборами. Потом их поставили на службу в «Коуст Гард». Они все делают правильно, как натренированы. Они тренируют и свою молодь. Они спасут меня и доставят на сушу. Они могут даже ловить для меня рыбу. Правда, готовить ее они не могут. Одичали. Жаль, Яго, страшно жаль.

На Гаити, говорил Игорь, в Порт-о-Пренсе расположена одна из крупнейших Баз, накрывающая Северную и Южную Америку. Это очень хорошая База. Говорят, ее патрулирует целый флот катеров и гидросамолетов. Гозорят, на ней Посредники и аккумуляторы живут почти втрое дольше. Говорят, она очень красивая и комфортабельная, не чета африканским и азиатским. Говорят, это последняя акция Фонда Сороса…

Вскакиваю на ноги, хватаю ружье и с дикой натугой взвожу. Это дельфины, которые знают людей. Они должны понимать.

— Эй!.. — ору я во всю глотку, тряся ружьем. — Пошли вон! Пошли вон! Брысь, твари!..

Ничего не меняется. Ветер движения бьет в лицо, пена и брызги кропят и без того мокрую рубашку.

— Фу! — ору я. — Стоп! Hold it! Get lost!.. Leave me alone!.. Отставить! Fuck off, мать вашу!..

Ей-богу, они даже оглядываются на меня — сочувственно. Дескать, сбрендил пассажир от потрясений. Если выпрыгнуть, они все равно потащат меня, на спинах.

Тогда я поднимаю ружье и целюсь. В крайнего левого.

Клянусь, они все видят. И все понимают, гады. Как я ненавижу их. Как я ненавижу себя.

Стрела с щелчком срывается с тетивы и летит прямо в гладкую спину зверя, но он в последнюю секунду круто уходит влево, и белый гарпунчик на тросе безвредно пронзает воду. Не снижая скорости, дельфин впивается в трос и легко перекусывает его.

От рывка я снова брякаюсь назад, но успеваю увернуться от коробки и навигационного ящика. Днище бугрится, ходит ходуном, но я остаюсь лежать, переводя дыхание. Потом встаю на колени и начинаю снова рыться в мокром перепутанном барахле, пока наконец не нахожу то, что надо. Тогда я встаю и поворачиваюсь к дельфинам.

— Ладно, — говорю я. — Простите меня, ребята. Хорошие вы. Честные, верные, надежные. Но вот мерзость какая… Мне туда нельзя. Понимаете? Ах да, вы ведь американцы. Ну так вот, слушайте… — И я ору что есть мочи, давясь ветром и слезами: — Who can control his fate!!! ’tis not so now!!! Be not afraid, though you do see me weapon’d! Here is my journey’s end, here is my butt! And very sea-mark of my utmost sa-a-a-ail!!!

Поднимаю обеими руками «беретту», которую Гор прятал под обивкой навигационного ящика. Килограмм лучшей стали и свинца. Едва удерживаю массивную рукоять, кисти у меня мелковаты, но я все равно удержу и дотянусь до спуска. Магазин двухрядный, на пятнадцати патронов, и еще один в кармане мокрых шортов.

Первая пуля уходит в цель безошибочно. Дельфин молча переворачивается на спину, и багровое облако растягивается в волнах.

Надежда, что выстрел испугает их, не сбылась. Двое остаются с мертвым, а остальные толкают плот еще быстрее. И тогда я сую дуло в воду и начинаю палить наугад, очередями, под плот, в лобастые головы, гладкие спины, веселые глаза.

Мне везет. Мне очень везет. Похоже, ни одна девяти-миллиметровая парабеллумовская пуля не ушла в молоко. Шестерых мотают волны вокруг меня, красная пена плещет в гулкие камеры, а последний, которому вырвало кусок спины, пытается, теряя густую человеческую кровь, толкать мой плот дальше. Спасать меня.

Потом безжизненно затихает и он.

Второй магазин со щелчком уходит в рукоять. Передергиваю затвор и уже одной рукой, не боясь промазать, всаживаю пулю за пулей в камеры плота. «Беретта» исправно грохочет и, наконец лязгнув, умолкает. Теперь шипит и клокочет воздух, радостно вырывающийся сквозь воду обратно, в атмосферу, к ветру и облакам.

— Ну вот, — говорю я мертвым дельфинам, — прощайте, ребята. А может, и нет.

Стаскиваю с себя промокшие шорты, фланелевую рубашку Гора, снимаю и швыряю в океан часы, крест из храма Гроба господня и мамин медальон, последним — кольцо с изумрудом, которое он подарил мне за индийскую регату.

Ветер обжигает мою кожу, холодит мокрые обнаженные груди и живот, и это почти как любовь. Или после любви, когда все уже кончилось.


12

Голландская болезнь остановилась год назад. Карагачи, стремительно гибнувшие по всему городу, истекая бурой пузыристой гнилью на радость шашлычникам, больше не обнаруживались. Может быть, потому, что почти не стало птиц, а они, как утверждают фитопатологи, и есть главные переносчики заразы. Но не стало и насекомых — весенние деревья насилу отцвели. Почти исчезли уличные собаки и кошки. Но не стало и крыс. Домашние собаки и кошки тоже встречались все реже и реже. Биологи, занимавшиеся городскими биоценозами, ликовали, собирая изобильный материал и рассказывая об этом горожанам.

Плотников усмехался в бороду, слушая местное радио, крутя баранку и не забывая одним глазом поглядывать на дисплей БК. Маршрут был нанесен давно, и в Бишкеке его интересовало многое, равно как и вообще в этой стране.

— А вот как бы узнать, — вслух сообщил он самому себе, — волнует ли их то, что некоторые типы хомо эректус на городских улицах стали встречаться гораздо реже, а некоторые и вовсе исчезли?..

За долгую и одинокую поездку Плотников привык разговаривать с собой. БК записывал его монологи, в которых попадались мысли, годные для дальнейшей огранки, и даже мог поддерживать беседу, но Андрей Михайлович не любил роботов ни в виртуальном, ни в биологическом исполнении. За бортовым компьютером он признавал только служебные функции и свой автомобиль ценил за могучую покорность и бессловесность.

— Тэ-О!.. — громко сказал Плотников, сворачивая в очередной проулок, выбранные БК для сокращения расстояния.

На карте высветились белые кружки — один сплошной, то есть фирменная станция техобслуживания, и один пунктирный, то есть вполне левая. До обоих было пилить изрядно, и Андрей Михайлович боялся, что батарея не сдюжит. Накануне в горах какой-то психопат обстрелял его, и весь запас резервных ячеек ушел на то, чтобы залатать битое, но мертвых осталось довольно много.

— Добро, Петрович, — кротко сказал Плотников, — инда еще побредем…

Свистнул знакомый неприятный сигнал, и на дисплее в двух кварталах впереди замигал красный треугольник.

— Ай молодца, Андрей Михалыч, — похвалил себя Плотников, — не пожалел денежек, установил АП-детектор! Интересно, на что он реагирует? Генка, мерзавец, так и не сказал…

Конечно, можно было попытаться прокрутиться и уйти, но местным аповцам все тайные тропы были известны лучше, и кто поручится, что они в этот самый миг не пасут его точно так же, как он их? Уклонение от встречи их комп может оценить как криминальную ситуацию, а огонь они открывают не спрашивая… Поправка на азиатские нравы давала еще более неутешительные возможности. Плотников сбавил ход и осторожно покатил дальше.

Ждали его именно там, где свернуть было некуда, а разворачиваться трудно.

— Очень неглупо, — оценил Андрей Михайлович. — Будь я Наполеон или там Ахмад-шах Масуд, так бы и делал всю жизнь. Эхе-хе…

Законопослушно остановив машину, он остался сидеть, безо всякого удовольствия наблюдая, как стволы пулеметов патрульного экипажа настороженно обводят его габариты. Второго патрульного он не видел, а другой, переваливаясь в кажущейся неуклюжей объемной броне, подошел к окну водительского отсека. Пистолет его был в кобуре, но Плотников знал, что хлопок по сенсору выбросит оружие в руку меньше чем за секунду. Это знали все.

Лица патрульного не было видно за щитком шлема.

— Здравствуйте, — без всякого акцента сказал он. — Издалека?

— Да, — отвечал Андрей Михайлович, — Санкт-Петербург.

— Хорошая машина, — патрульный провел перчаткой по дверце. Ток Плотников заблаговременно вырубил, да и перчатка была особая.

— Казенная, — отвечал Андрей Михайлович. — Но ничего. Старовата только.

— А документы у вас есть?

Вот и пошел нормальный разговор. Плотников достал все карточки — глобал-пасс, водительскую лицензию, регистровый талон, допуск на съемки от Арендного комитета, служебное удостоверение, дипломы и разрешение на помповик и шокер. Аповец без эмоций принял всю пачку и начал одну за другой грузить карты в сканер, подвешенный на поясе. Андрей Михайлович знал, что на щитке шлема изнутри высвечен его портрет — выпуклый загорелый лоб с остатками светлых вьющихся волос, тяжелые старомодные очки, квадратная борода, худая мускулистая шея, фото кистей рук, алгоритм походки, а вот сейчас, когда страж грузит глобал-пасс, камера на шлеме сканирует рисунок термоизлучения сосудов его лица и подтверждает полное соответствие. «Надеюсь, что сбоя не будет», — мрачно подумал Плотников. Снайнинг-программа, управляющая оружием патрол-кара, промахов по введенной цели не дает. «Без секунданта, без врача, убит каким-то нижним чином по незначительным причинам… — И уж совсем мрачно доцитировал: — …а то и вовсе сгоряча…»

— Спасибо, — сказал патрульный, но документов не вернул. — Цель пребывания?

— Исследовательская работа. — Плотников осторожно достал еще одну карточку. — Вот, пожалуйста…

— Какого рода исследовательская работа? — карточку патрульный не взял.

Ну погоди. Андрей Михайлович сделал глубокий вдох и начал:

— Являясь официальным экспертом Всемирного фонда человеческих измерений по филиалу кризисных состояний и глобальных трансформаций, доктором социальной антропологии, доктором коммуникации, магистром теории и практики управления, кандидатом педагогических наук и почетным академиком вашей Национальной академии наук, я совершаю экспедицию по изучению…

— Достаточно, — перебил его аповец без всякого раздражения. — Спасибо, господин Плотников. Вы же понимаете, терроризм опасен как нам, так и вам. Должен предупредить вас, что по закону любое транспортное средство, появляющееся на территории нашей республики, обязано нести на себе индикационный чип, информирующий наш центр о ваших передвижениях, поэтому…

— Согласен, согласен, — теперь настала очередь Плотникова перебивать. — Сколько угодно чипов для вашего спокойствия и моей безопасности.

Он послушно поднял капот и не без интереса наблюдал, как патрульный ловко ставит на разъемы ввода БК небольшой серый кубик в монолитной оболочке, без единого шва. Потом они так же вежливо попрощались, и патрульный заковылял обратно.

— Радуйтесь, братцы, — сказал Андрей Михайлович, запуская двигатель. — Вот пока можно, будете вы меня отслеживать по своему чипу. А вот когда совсем не можно, тут господин Плотников, понимаете, и даст вам отдых… И загрузит он ту самую программку, каковая будет сообщать вам, что он стоит на вашей прославленной Карпинке, то у одного казино, то у другого, и даже — ну мы же все люди — у прославленного на всю Азию борделя мадам Айсулу. А господин Плотников на самом деле будет изучать то, чего вы ему в противном случае изучать не дадите…

Карта на дисплее что-то засбоила, он досадливо выругался: ему позарез нужно было сначала проехать к медицинской академии и встретиться с профессором Базаровым, который должен был передать ему и данные по фактору «М», и прибор для замеров. Поворачивая с набережной реки, заваленной вместо воды серым булыжником, на Пудовкина, он уже отмечал странное безлюдье. До самого утла Плотников, несмотря на сравнительно поздний час, почти никого не встретил. Только на углу Донецкой он заметил кого-то и свернул туда — спросить.

У торца панельного дома с нелепой мозаикой, изображавшей героев труда, стояла молодая женщина с огромным черным псом.

Плотников подрулил ближе к обочине, затормозил и крикнул в окно:

— Добрый день! Вы не скажете, как проехать к медакадемии?

Женщина не ответила и даже не взглянула на него. Она смотрела совсем в другую сторону, прихватив у горла черную вязаную кофту. Пес, как ни странно, тоже не отреагировал. Он сидел у самых ее ног, прижавшись к коленям, и горестно смотрел вверх, в подбородок хозяйке.

Плотников собрался окликнуть ее снова, но вгляделся попристальнее. Глаза в разбухших красных веках, но блестят сухим, как при сильном жаре, блеском. Лицо бледное, и взгляд словно остановился навсегда в одной точке.

Нехорошее, знакомое чувство сдавило сердце. Уже поворачивая на Донецкую, он оглянулся. Две фигуры так же чернели у стены.

Карта вдруг загрузилась. Оказалось, он в двух шагах от академии.

Очередь прибора настанет завтра или послезавтра — тут надо быть осторожнее. Базаров предупредил, что последнее время появилась вероятность, что приборы тоже отслеживают. Не впервой. Поработаем. Батарея еще держалась и при удаче могла продержаться до самого вечера.

После десяти часов за рулем Андрею Михайловичу зверски хотелось жрать. Курить он, слава богу, бросил. Алкоголь при работе с Ф-полями категорически запрещен, а вот пожрать…

Пристроив машину на уцелевшую стоянку, охраняемую немым здоровяком, он зашагал, разминая затекшие ноги, по улице со странным названием Тоголок Молдо. Но в остальном улица была вполне цивилизованная, и народу на ней было побольше, попадались и Посредники, но какие-то расслабленные, вальяжные, совсем не такие, как в Осло или Бостоне. «Есть у меня товарищ, он родился в Москве, но сбросил сладкий этот плен — раздался в скулах, весь преобразился и стал что твой таджик или туркмен…» Интересно бы проследить, действуют ли национальные особенности на Посредников и как. Ведь не подпустят…

Свернув на проспект Чуй (это был не призыв, а оригинальное название Чуйской долины), Плотников сразу попал на прелестное небольшое кафе, где столики были вынесены на улицу, под резную деревянную террасу. Узбекское, решил он и промазал — кафе оказалось турецким. Процитировав официанту треть меню, Андрей Михайлович откинулся на спинку мягкого стула и огляделся. В кафе кроме него сидело еще пятеро, все явно иностранцы, но кто именно, узнать было невозможно; они ели молча, сосредоточенно и не переговариваясь. Рядом с каждым стоял небольшой нейлоновый рюкзак. Еду ко рту они подносили синхронно и даже вроде бы жевали в одном ритме.

Вполоборота к нему сидел сильно, до черноты загоревший блондин в темных очках и заурядном летнем костюме. Когда он подносил ко рту вилку с куском кебаба, Плотников заметил на кисти у большого пальца узкий длинный шрам, синеватый, незагоравший. Рука слегка дрожала. Несколько коротких шрамиков поблескивали и на его скулах. Это Андрей Михайлович успел заметить, но тут блондин коротко глянул в его сторону, и пришлось немедля изобразить суровость и безразличие.

Спутники его были не менее интересны. Такие же загорелые, они были одеты еще более блекло и непримечательно. Хм… Туристы и особенно альпинисты, которые упрямо продолжают мотаться в эти места, обычно одеты куда причудливее и ярче. И ведут они себя по-другому, раскованнее, веселее, любопытнее. Техника боковых взглядов у Плотникова была отработана, и он увидел на горле одного из них темную полосу, прикрытую воротом рубашки. Потом разглядел точно такие полосы, более или менее скрытые, и у остальных…

Это было уже интереснее, но тут Андрей Михайлович почувствовал словно бы тяжелую руку на затылке. Прямо перед глазами было окно внутреннего зала, и в нем отражался шестой.

Входя в кафе, Плотников принял его за местного: он торчал у входа, сунув руки в карманы армейской куртки, и бездельным манером пялился на прохожих и машины. Теперь в отражении было видно, что он смотрит на Плотникова, и взгляд этот жесткий, профессиональный, считающий. Не азиат — африканец, да еще с ритуальными татуировками на скулах. Андрею Михайловичу не понравился этот взгляд и руки в карманах тоже. Официант еще не показался, и Плотников пепельницей придавил двадцатисомовую купюру, чтобы не огорчать парня. Он встал и прошел мимо негра, стараясь быть совершенно естественным, но вряд ли преуспел. Взгляд он чувствовал еще самое малое квартал.

«Ох, неспроста здесь эта компания. Не люблю связываться с Движением, но надо будет дать знать людям Дару-мы, чтобы поинтересовались. Или не давать?»

Прохожих было по-прежнему немного. Невысокий седой старик, прямой как гвардеец, в старом черном пальто, чеканил шаг, неся в одной руке маленькую Библию, а в другой аккуратный газетный пакет. Рядом семенил высоченный одноглазый мужик, выглядевший ниже ростом, чем строгий старик — наверное, проповедник. От долговязого безошибочно несло помойкой и перегаром. Наверное, ССНЗовец… Мужик хныкал и о чем-то плаксиво упрашивал дедушку-гвардейца.

Странную пару он обогнал. Дальше было еще одно кафе, но есть Андрею Михайловичу отчего-то расхотелось. «Может, попозже, наброжу аппетит. Пока есть время, пройдусь, да и машина энергии поднаберет».

Свернуть к маленькому скверу ему не удалось. Когда он проходил рядом с кустом, дрожавшим длинными серебристыми листьями, его сильно дернули за штанину. Мгновенно развернувшись, он увидел два пристальных глаза на грязном до изумления лице.

— Не ходи, дяденька! — сиплый шепоток доносился будто из-под земли. — Щас патруль пойдет!

— Да не боюсь я патрулей, — ответил изумленный Плотников.

— Это другие! — сипело существо. — Это которые подбирают, с тремя тухляками, ну!

Предостережение было реальное. Плохи же дела у Аренды в этом сегменте. Три Посредника, на городском жаргоне «тухляки», «трупаки», «переменки», и еще штук двадцать бесценных терминов, означают, что любой сапиенс, чуть более подверженный действию фактора М, немедля инициируется. Такой рейд означает серьезные потери и острую необходимость пополнить кадры… Ах, глянуть бы сейчас в статистику по региону… Но и так помнится, что тут очень интересная динамика, растут, растут утраты…

Андрей Михайлович сунул в куст стосомовую бумажку и повернулся, чтобы рвануть в сторону Тоголок Молдо, но…

Но было поздно. Сзади, за спинами бомжей, которых он миновал, стояли трое улыбающихся Посредников. И впереди, появившись из-за угла, приближались еще трое…

Во многия мудрости многие печали. Плотников хорошо знал, что он уже в зоне плотного захвата сегмента и что любое мышечное усилие, необходимое, скажем, чтобы перескочить живую изгородь, пробежать по газону, пересечь улицу и скрыться ну хотя бы в том дворе, мгновенно поднимет напряженность Ф-поля. Инициация вместо полуминуты произойдет за несколько секунд. Шансов нет. Приплыли.

Что ж, сказал он себе, и обезьяна падает с дерева. Столько лет ему везло. Из тех, с кем он начинал всерьез изучать это бедствие, уцелела едва одна седьмая. Жаль.

Усмехнувшись, он повернулся к бродягам.

Старик стоял молча и гордо, прижав Библию к животу. Бледно-голубые глаза его горели. Он не нуждался в подпорках. Такой сам кого хочешь подопрет. Старая школа.

Бомжа колотила лихорадка, он без конца озирался, по лицу катились грязные слезы. Губы что-то бормотали.

Андрей Михайлович шагнул к нему и крепко обнял за плечи. Запах был сильнее, чем он мог бы вынести в нормальное время, но нормального времени больше не существовало.

Тухляки уже подняли и сомкнули ладони, вот сейчас они откинут головы и чуть присядут, потом резко выпрямятся и…

— Сейчас, — сказал Плотников бомжу. — Это больно, но быстро.

Он хотел сказать еще что-то, но тут бомж рванулся так, что Плотников отлетел на два шага, а Посредники задержали какое-то движение. Мельком увидел, что на пальцах у среднего старая наколка, три синие буквы «БОБ». Сзади татуированный негр, спереди наколотый хулиган, то есть бывший хулиган… Мать честная, никаких условий для культурной смерти!..

Но бомжу, похоже, было уже все по колено. Хряснув засаленной шляпой по асфальту так, что пыль взлетела выше голов, он завопил:

— Э-э-э-эх-х-х!.. Авгусыч! Задавись, моя душенька!..

Стреляя пуговицами, рванул пиджак на груди, разлоскутил и рубаху, а потом немыслимым, выворачивающим уши, слышным на полгорода, а ночью и на весь город голосом завел:

— О-ой! Ма-а-а-а-ро-о-оз — ма-а-аоро-о-о-оз!.. Не ма-аро-оз-з-з-зь меня!..

И вдруг Плотников ощутил дикое, безобразное и счастливое желание сделать то же самое. Гортань, не певшая уже сто лет, собрала в себя все, что было потеряно за это время, и ударил чугунный, темный, сотрясающий и крошащий все ближние окна бас:

— А!.. Н-н-н-не-э-э ма-а-ар-р-р-р-розь ме-э-н-н-ня! Эх! Ма-а-а-ево-о-о-о ка-а-а-аня!..

Старик, стоявший у дерева Себастьяном, облегчающим лучникам прицел, вдруг швырнул все, что у него было в руках, одним движением содрал с себя пальтуган и, мотнув пророческой головой, резанул колокольным тенором:

— Д-д-ды у! Мен-н-н-н-ня! Же-э-эн-н-на!.. Д-д-ды р-р-ра-а-аскраса-а-авиц-ц-ца! А жде-о-о-от-т-т мен-н-н-ня да-а-а-а-а-ам-м-мой!..

Из куста винтовым, вкручивающимся под черепной свод фальцетом засвистело:

— Ж-ж-ж-жди-и-и-и-ие-ет пича-а-али-и-и-и-и-и-и-и-и-ится!..

Хор гремел, переливался, дробил сознание, уходил трелью под облака, и они закручивались в те фигуры, какие никогда еще не вставали на этом небе.

Посредники торчали скульптурами из накрахмаленных тряпок. Бессмысленные улыбки на некогда разных лицах застыли, будто кардиограммы остановленного сердца.

Но один, тот, с наколкой, вдруг медленно, толчками опустил выставленные ладони. Глаза его вместо пустой уверенной усмешки налились страданием. Губы задергались. С усилием, словно подтягиваясь на режущей пальцы веревке, он прошелестел:

— Ийя… в-в-верус-с-с… да-а-амой-й-й… — Прислушался к себе и не поверил. Громче и уверенней подкатил, трях-нув бритой головой: — Н-на-а-а-а… за… ЗА-А-А-АКАТЕ-Э-Э-Э ДНЯ!!! А-а-а-а-абниму же-ену-у-у-у-у!!! Наэпою-у-у-у-у-у-у-у-у-у ка-а-а-ан-н-ня!..

Теперь пять голосов стали одним. Никогда, нигде, ни почему, ни один земной хор не сливался в то, чем пели они. Оно зазвучало уже совсем рядом с тем, что оживляло камни, очеловечивало зверей и отводило Смерть.

Пятерка грешных ангелов пыталась докричаться до своего бога.

Там, куда не досягает ни один взгляд, не долетает ни один звук, невообразимо огромная ладонь поплыла наконец ко вселенски чуткому уху, чтобы вслушаться. Это будет быстро — пара миллиардов лет, не больше.


СЕРГЕЙ ЛЕГЕЗА
МЕТЕЛЬ НАМ ПЕЛА ПЕСЕНКУ…

Здесь, наверное.

Кабинет — пять на три. Мебелишка потрепанная, со светлой покоробившейся полировкой. На столе, под плексигласом, — календарь, какие-то бумажки. Невнятный плакат на стене: кошечки-собачки.

Девица — тут же. Невзрачненькая, с мышиным хвостиком волос.

— А бланки где у вас?

— Да какие там бланки…

И в слезы.

И в дверь.

И только каблучки зацокали, удаляясь.

Волька озадачился. Экое, право, начало.

Прошелся вдоль стен. Старый вытертый паркет поскрипывал и щелкал. От окна поддувало: линялые шторы выгибались пузырем.

Заведение культуры, н-да…

— Что, устраиваться?

Волька едва не подпрыгнул от неожиданности, Оглянулся через плечо.

Там, у входа, опершись плечом о косяк и сунув руки в карманы, стоял невысокий, крепко сбитый, с намечающейся плешью. Пышные усы спускались к подбородку.

— Да я, вот…

— Угу, — кивнул этот, у двери, понимающе. — А Нинка где? Опять убежала? Вот свиристелка… Спишут ведь вчистую. — Выпрямился, поскреб подбородок. — Бланк небось тебе нужен? — спросил.

Волька кивнул.

Мужик шагнул к столу, потянул ящик. Склонился, перебирая бумаги и бормоча неразборчиво.

— Ага, — сказал наконец. — Вот, стало быть, — протянул Вольке бланк. — На имя Панкратия Исидоровича Черного пиши. И главное, срок укажи: с завтрашнего числа и по седьмое. Чтобы потом претензий не было, — добавил. — В сто вторую занесешь, — сказал еще напоследок.

Кашлянул глухо и вышел.

Волька присел за стол, склонясь над бланком.

Где-то вдалеке играла бравурная музыка, говорили что-то неясное. «И славные рыцари…» — донеслось только.

Веселятся, подумал Волька. Пляшут и поют. Славные рыцари, поди ты.

Он вздохнул и потянулся за авторучкой — та торчала в стаканчике здесь же, на столе. Разгладил бланк.

В верхней части — логотип: лев на задних лапах с улыбающейся маской на морде. Ишь ты. Впрочем, кому какое дело? И страньше бывало.

«Директору ЗАО «Терпсихора» Черному П.И…»

— начал он.

Вдали зазвенело железо, потом кто-то взревел: надсадно и яростно.

Волька прислушался, но рев не повторился, звон тоже стих. С минуту ничего не происходило, но вот — сдвоенные шаги в коридоре, дребезжание железа, легкий скрежет. Затем дверь распахнулась.

Двое. Один: в темно-зеленых бриджах, черно-зеленой куртке с красными вставками по рукавам, пояс с кольцами белого металла. У пояса — короткий кинжал в простых черных ножнах. Пепельные волосы спадают на уши, в правой мочке — крупная медная серьга с гранатом. Замшевые сапожки. Второй — в кольчуге, металлические вставки через грудь, волосы под бармицей, полосы сажи на щеках. Тяжеленные с виду сапоги с металлической окантовкой. Несут кого-то: с натугой, по-над самым полом. Третьего. В латах. Волочится рука: покоробившийся обгорелый металл перчатки скребет по паркету.

— Давай, заноси. Осторожней, осторожней.

Опустили под стену (латы щелкнули коротко). Тот, что в кольчуге, привалился рядом. Стянул сетку бармицы с головы: волосы слиплись, топорщатся в стороны. Справа, по груди, через металлические бляхи — глубокая вмятина.

— Леха, — прохрипел второму, с серьгой. — Гони за доктором, Леха. Где-то он возле Сидора терся. Давай.

Леха кивнул, рванул к двери. Дробно затопотал по коридору.

Волька смотрел на все это растерянно.

Этот же, сидящий, отстегнул от пояса флягу, запрокинул голову, ерзая кадыком. Закашлялся.

— Твою мать, — выдохнул.

Лежащий под стеной застонал и слабо шевельнулся.

— Тихо, Семен, тихо, — сидящий приподнялся, придержал лежащего за плечо. — Сейчас Леха доктора приведет, — облизнул губы. — А таки мы его сделали, Семен. — Посмотрел на Вольку через плечо. — Новенький? — спросил. — Новенький, — пробормотал, не дожидаясь ответа. — Наблюдай, новенький, как у нас здесь. Весело… — сплюнул в угол.

Волька лишь сглотнул. Сказать, что все это было неожиданным… Куда ж, однако, мы попали? ЗАО «Терпсихора», значит…

А в дверях нарисовался уже Леха. С ним — старенький врач: бородка клинышком, пенсне даже на переносице. Добрый доктор Айболит, судя по всему. И два оглоеда — в белом и с закатанными рукавами. Группа прикрытия, стало быть.

Айболит присел, провел ладонью над грудью лежащего, поглядел на второго.

— Что, — проговорил, — опять попались? Говорили же вам… Берите-ка, ребятки, — уже оглоедам. Те нагнулись слаженно, подхватили Семена под руки и за ноги, понесли.

Айболит с Лехой помогли встать второму. Тот шагал тяжело, приволакивая ногу. Обернулся от дверей, помахал Вольке.

— Давай, новенький. Встретимся…

Некоторое время Волька сидел, словно пришибленный. Вот, значит, как. А главное — им же говорили. Это что ж получается — не впервые, что ли? Просто обалдеть.

Так стоит ли?

Он снова поглядел на бланк.

А впрочем…

«Заявление…»

Едва успел начать писать и — поднял голову. Похоже, по коридору опять кто-то шел. Равномерно стучала деревяшка. Тым-тым-тым… Палка? Костыль? Детские санки?

Скрипнула дверь.

— Табачку не найдется?

На пороге стоял… Пират? Да, наверное. Распахнутый, не первой свежести камзол. Треуголка. Седая косичка парика. Деревянная нога и черная повязка на одном глазу. В руке — трубка с прямым чубуком.

Волька похлопал по карманам, достал пачку.

Одноногий ловко выщелкнул пару сигарет, распотрошил их над листом бумаги, орудуя узким, синеватой стали ножом, ссыпал табак в трубку. Примял большим пальцем, чиркнул спичкой. Выдохнул серое кольцо в потолок.

— Красота, — протянул. — Отвыкаешь ведь, — сказал, глядя на Волькину курточку. — Пятнадцать, мать его, человек на сундук мертвеца… А чтобы стопочку кто налил — так скорее удавятся.

Вокруг левой глазницы у него виделось из-под повязки — блеклое, но явственное — красно-синее месиво шрамов.

— Здоровский грим у вас, — кивнул Волька.

Пират затянулся опять.

— Грим… — бормотал. — Выйдешь вон работать — узнаешь, какой грим. — Притопнул деревяшкой. — Час который? — спросил.

— Три почти, — глянул Волька на часы, а одноноги: поскреб подбородок.

— Пора, — сказал. — Встретимся небось, салажонок, сказал через плечо и затянул хрипло: — Когда воротимся мы в Портленд, клянусь, я сам взойду на плаху…

Вновь стукнула дверь

«Вот только в Портленд воротиться — не дай нам, боже, никогда…» — донеслось. Потом хлопнула еще дверь — дальше по коридору, и голос стих.

Волька потер ладони. Все страныие и страныпе. Но — интересней и интересней. Чем же закончится-то?

«Прошу принять меня на работу… С условиями труда…» Дата. Подпись.

Куда теперь? В сто вторую, что ли?

А где у нас сто вторая? Возле сто первой, надо полагать.

Волька выглянул в коридор: лампы горели через одну, пыльные тени толпились по углам. Вытертый линолеум, плохо крашенные плинтусы.

Похоже, в ту сторону, налево.

За спиной коридор изгибался вправо: где-то там были подмостки.

Около сто второй, вплотную к стене, стоял стул: старенький, с деревянным жестким сиденьем. Что-то в его пропорциях было не так, но с расстояния оставалось непонятным — что. И лишь подойдя вплотную, Волька понял, в чем дело: ножки у стула были урезаны почти вполовину. Для наших маленьких друзей, видимо. Колобок там или Чебурашка какой.

Дурдом форменный.

Из-за двери доносились голоса. Волька прислушался.

— А ты куда смотрел, Егор? — раздраженно спрашивал знакомый уже голос усатого мужика. — Тебя я о чем просил?

— Да, Викторыч, не углядишь ведь! Ты ж знаешь, как оно бывает. Как инстинкт все равно что: хоп — и готово…

— Я тебе дам ли готово»… Это с драконом такие номера проходят: зрители в восторге, а обормоты на роль всегда найдутся. Нервы, опять же, пощекотать. А здесь что прикажешь делать? Опять объявление давать будем? Третий раз за неделю…

— Так ведь и в сценарии сказано: «…и проглатывает», — заметил осторожно третий голос. — Мы ведь строго придерживаемся…

— Ты-то хоть помолчи, Варвара-краса… Не тебе ж теперь перед Исидоровичем отдуваться. Намылят вот мне холку — на вас ведь отыграюсь, так и знайте!

Волька осторожно постучал. Потянул за ручку.

Усатый («Зам. директора по кадрам Ормусов Г.В.» — вспомнилась Вольке табличка возле двери) нависал над двумя, что сидели тут же, у стола. Один был большой, на полкабинета, в коричневом меховом трико и в гриме: по щекам и подбородку бежала бурая шерсть, лишь глаза высверкивали. Вторая — в безрукавке, мехом наружу, хвост свисает со стула, рыжие волосы растрепаны и лишь кое-как собраны в пучок на затылке. Оба — потупившиеся. Распекают их, похоже.

— Можно? — шагнул вперед Волька, чувствуя себя довольно неловко.

Усатый глядел искоса.

— А-а, новенький… Написал? — протянул руку.

Волька отдал заявление. Кадровик проглядел: быстро, наискось.

— Годится, — сказал. Протянул тонкую картонную папку. — На вот. Сценарий. Просмотри до завтра. Ничего сложного — с ходу играть можно.

Волька кивнул, а усатый помахал рукой.

— Завтра — в восемь утра: познакомлю с остальными. Все, извини.

И опять повернулся к этим двоим.

Волька тихонько прикрыл за собой дверь.

— В общем, — донеслось, — чтобы в последний раз. Повторится — вышибу сразу. К ветеринарам пойдете, на опыты.

Волька хмыкнул и неспешно пошел к выходу, заглядывая на ходу в папку. Было там с десяток страниц, текст незамысловатый. «Это — чтобы тебя лучше слышать…» и все такое прочее. На последней странице зацепился глазами: «Охотники разрубают Серому Волку живот, и оттуда выходят невредимые бабушка и Красная Шапочка». Добрая детская сказка со счастливым концом.

На крыльце он постоял, прикуривая сигарету, кинул спичку в снег. Елка у входа била наряжена, лукаво перемигивались лампочки.

Проехала машина. «Говорят, под Новый год, что ни пожелается…» — тянулась вслед песенка.

Волька выдохнул дым и пошел ловить маршрутку.

* * *

Директору ЗАО «Терпсихора»

Черному Панкратию Сидоровичу от Агенцова Владимира Павловича

ЗАЯВЛЕНИЕ

Прошу принять меня на работу на должность «Серый ВОЛК» для проведения новогодних шоу на срок с 30 декабря… года по 7 января… года. С условиями работы ознакомлен и согласен.

Инструктаж по технике безопасности на рабочем месте прошел.

29 декабря… года. Агенцов В.П.


ВАСИЛИЙ МИДЯНИН
ИЗ КАНАЛИЗАЦИИ

С самого начала это была насквозь гнилая мысль — вылить в канализацию полбочки имитатора боевого отравляющего вещества. Однако, видит бог, идея принадлежала не мне. Если же разобраться как следует, то на самом деле виноват во всем наш ротный старшина, и как раз его-то и нужно брать за жабры по поводу всего произошедшего. Подваливает сегодня этот самый старшина Педалин к солдатской курилке, где пацаны после обеда потихоньку в себя приходят, и отработанным жестом вытаскивает из толпы двух традиционных козлов отпущения — Добрицу и Мидянина. Отводит он, значит, нас в сторонку и начинает привычно на мозги капать. Вы, говорит, гоблины, говорит, и жует свою поганую «Ватру». Бандерлоги. Вы мой дурной характер знаете, ага? Так точно, товарищ старший прапорщик, говорим мы с Добрицей. Очень знаем. Тогда, опять говорит Педаль, бедуины вы мои ненаглядные, в свете данного тезиса нарезаю очередную боевую задачу. Слушайте меня ушами. Мне срочно нужна емкость под сыпучие материалы, ага? Железная бочка — подойдет. Или что-нибудь около того. Где вы ее возьмете, суслики, — это для меня малогребучий фактор, но если через полчаса емкость не будет передислоцирована в район кочегарки, я сурьезно рассерчаю. Ферштейн? Так точно, отвечаем, товарищ старший прапорщик. Ферштейн. Ага, говорит Педаль. И учтите, замечает он напоследок, бочка наверняка будет чистая и ни в коем случае не дырявая, а не то я, растудыть, обратно рассерчаю — и тогда вешайтесь, лсулики. Я дурак, вы меня знаете: когда выведете меня из положения равновесия, с дерьмом вас всех съем, ага.

Знаем, твою мать, знаем! «Съем с дерьмом» — это воскресный пятнадцатикилометровый марш-бросок для всего взвода при полной боевой выкладке, с автоматами, подсумками, противогазами, саперными лопатками и вещмешками, набитыми сырым песком. Если кто не пробовал, рекомендую — через десять минут после старта жалеешь, что вообще на свет появился. А то еще устроит Педаль взводу по доброте душевной неделю строгой уставщины — вот это уже совсем будет полная, окончательная и бесповоротная трагедия. В любом случае, когда старшина серчает, не бывает ни хрена хорошего. Поэтому мы с Добрицей без долгих разговоров тушим свои «беломорины» и покидаем курилку, уныло рассуждая на ходу, где же нам взять вышеупомянутую емкость под сыпучие материалы, будь они трижды неладны. То, что мы ее где-нибудь возьмем в течение получаса, не подлежит ни малейшему сомнению, иначе после марш-броска мы покойники — Педаль не забудет проинформировать дембелей, кому они обязаны своим кровавым потом.

Однако разрази меня генерал-майор Грибанов, если я имею хотя бы одну подходящую идею на этот счет. Можно, конечно, отогнуть на заборе возле кочегарки колючую проволоку, вылезти на гражданку и пробраться в офицерский городок, где дом пятиэтажный строят, там много разных технических бидонов валяется и бочек из-под краски. Только вряд ли они подойдут — строители в них обычно гудрон растапливают для заливки перекрытий, и этот гудрон внутри застывает. Потом есть еще железная бочка на заднем дворе столовой, туда наряд по кухне всякую парашу сливает для свиней из подсобного хозяйства. Тоже не лучший вариант. Еще одна бочка с водой возле курилки по пояс в землю вкопана, вроде как пожарный водоем. Ну, здесь даже и говорить не о чем. Ее оттуда трактором не выдернешь. Пара бочек приспособлена на стадионе под летний душ, но туда соваться не стоит, там вечно бродят свирепые дембеля, физорги хреновы — либо Ара Бешеный, либо урод Слава с шестой роты, либо тот и другой вместе. Если застукают, душу вынут с гарантией на всю оставшуюся жизнь. Вот, собственно, и все. У кого еще есть варианты?..

У Добрицы есть. Он терпеливо ждет, пока я выложу ему свои соображения, и выдвигает собственную версию:

— Как насчет химгородка?

Гм. Что касается химгородка, то он у нас расположен в самом глухом углу части, между казармой роты химической защиты и оружейными складами, куда даже столовский кот редко забирается, а нормальные люди вообще никогда не заглядывают. Второпях оборудованный на месте бывшей мусорки к приезду какой-то проверяющей комиссии из Москвы, показушный этот городок довольно успешно ветшает и разваливается второе лето подряд. Так вот, там, между фанерными щитами с покоробленной наглядной агитацией по защите от оружия массового поражения, установлена была однажды брезентовая туристическая палатка для проверки состояния солдатских противогазов. Выглядит эта процедура примерно так: надеваем мы раз в две недели всем личным составом свои противогазы и поочередно заходим в брезентовую душегубку, а прапорщик-химик затыкает все щели и начинает разливать по полу имитатор отравляющего вещества — хлорпикрин называется. Этот самый имитатор мгновенно испаряется и создает внутри такую атмосферу, что глаза на лоб вылезают. Одним словом, стоишь, дышишь. Если повезло, и в твоем резиновом хоботе нету трещин, и в очках оба стекла целые, минут пять живым протянешь. А химик, паскуда в новеньком противогазе, пакость свою нервно-паралитическую из бадьи знай себе расплескивает да еще прикалывается: то прыгать заставит, то отжиматься, то приседать на одной ноге. Протестовать никак нельзя — это называется «тренаж в условиях, приближенных к боевым», уставом положено. А то еще подаст, тварь, команду «большой разрыв шлем-маски». Это значит, нужно затаить дыхание, зажмурить глаза, коробку противогазную на ощупь открутить, шлем-маску снять и дышать ртом через дырочку в коробке. Способ еще тот, скажу я вам. Гарантирует стопроцентное попадание на небеса. В общем, кто сразу из адской палатки не выскакивает как ошпаренный, тот делает это чуть позже — задыхаясь, кашляя, в соплях, со струящимися ручьем слезами, глазами навыкате и желтой пеной на губах. Химику только того и надо, гниде. Мы-то в течение нескольких минут отходим, конечно, летальных исходов пока не случалось, но все равно удовольствие каждый раз ниже среднего.

Ну так вот. Как я уже сказал, стояла обычно в палатке этакая пластиковая бадья, герметично закрывающаяся посудина из-под хлорпикрина, размерами чуть поуже и раза в полтора пониже стандартной железной бочки. Именно о ней Добрица и вспомнил. По инструкции стоять там эта посудина не имеет никакого права, но такая уж у нас развеселая страна. Частенько бывает: поручит прапорщик своему помощнику, ефрейтору Мише Тыквину, закупорить бочку с остатками ОВ-имитатора и отнести ее на склад, а тот пойдет в клуб смотреть кино или подастся в город к бабам и про все на свете позабудет. В результате торчит злосчастный химикат в палатке неделю и больше, разлагается потихоньку на составляющие, дембеля его таскают консервными банками ради прикола — то в туалете разольют, полдня никто зайти не может, то в бане, то в столовой, с аналогичными результатами. Потом уже спохватится ефрейтор Миша Тыквин за пару дней до очередной проверки, сольет выдохшийся хлорпикрин в какую-нибудь канаву, землей притопчет, тару на складе тряпьем закидает, и все довольны. А прапорщику до лампочки, он уже списал в отчетности эту бочку как полностью использованную по назначению — благо фонды не контролируются никем, кроме капитана химзащиты, с которым вышеупомянутый прапорщик выпивает каждую субботу три бутылки водки. Ловкость рук, понимаешь, и никакого мошенства. Стоит ли вообще удивляться, если у нас из опечатанных боксов танки бесследно исчезают, а годы спустя все в полных непонятках руками разводят: куда ж техника-то подевалась и куда наряд по парку смотрел?.. А вот туда и смотрел.

Итак, отправились мы с корешком моим покойным в химгородок. Вообще-то эта отравленная территория обнесена сеточным ограждением со спиралью Бруно поверху, и ворота запираются на замок, но дырок в заборе видимо-невидимо: лазают всякие, кому невмоготу до туалета добежать… Отворачиваем у палатки полог — посудина на месте. Первая хорошая новость за сегодняшний день. Добрица откинул крышку, и мы отшатнулись, зажимая рты ладонями: в бочке оказалось на треть мутной гадости с едким хлорным запахом. Этакий дембельский привет от ефрейтора Миши Тыквина. По глазам резануло, словно бритвой, и я торопливо крышку захлопнул. Тут взяло меня сомнение: все-таки ядовитые вещества, мать их через колено. Отравится, не дай бог, Педаль ненароком, туда ему и дорога, а ведь на нас спишут. Наплевать, говорит Добрица. Чего он в ней, капусту солить будет? Наверняка козлу под известь скрыня понадобилась или под цемент ворованный, до дому довезти, а там он ее и выкинет к чертовой бабушке. Выкинет, уныло соглашаюсь я. Я соглашаюсь, потому что ничего другого в ближайшие пятнадцать минут мы все равно не найдем, а получать по башке после пятнадцатикилометрового марш-броска мне совсем не хочется.

Получать по башке мне не хочется особенно потому, что нельзя мне этого. Я и так стукнутый. С мопеда фигакнулся аккурат за год до армии. Сотрясение и гематома мозга, многочисленные поражения мозговой ткани, то-се. Как фигакнулся, так весь год в ушах шум стоял непрекращающийся, в глазах жирные черные мухи плясали, везде запах тухлых яиц чудился. Комиссовать должны были вчистую. А я, когда залечили мне более или менее башку, поперся сдуру на медкомиссию в военкомат за белым билетом, а там недобор массовый. Нормально, говорят, ограниченно годен. Постарайся только больше по башке не получать. И заломили руки за спину.

Значит, бочку мы с Добрицей все-таки решили забрать. Выливать из нее ничего не стали, потому что пригорок, и потечет все на асфальт: сейчас химики пойдут с обеда, Миша Тыквин по запаху мигом сообразит, что его посудине приделали ноги, и тогда мы с Добрицей опять-таки зря на свет народились. Очень у него, товарища ефрейтора, кулак убедительный. В итоге волочем мы тяжеленную емкость по вымершему в связи с выходным днем военному городку, из бочки через неплотно прикрытую крышку вонь просачивается страшная, глаза режет, руки напрочь отваливаются, пот по спине ручьем, а до кочегарки еще километров триста: миновать оружейные склады, завернуть за угол и потом еще много по прямой. Опять же солнышко тут, на юге, злое, особенно в обеденное время.

Добрица взмолился: Васек, говорит, не могу больше, давай отсудова выльем все к чертовой бабушке! Я ему отвечаю: куда выльем-то? На тротуар прямо? А вон, говорит Добрица, и тычет пальцем в приоткрытый канализационный люк возле склада.

Блестящая идея, земляк. Пять баллов. Помнится, у нас на родине в позапрошлом годе таким же образом какая-то секретная воинская часть речку угробила: вылили в водосток цистерну жидких отходов, и вся рыба ниже порогов кверху брюхом всплыла. А впрочем, если пошевелить мозгами, здесь канализация должна выходить прямо в пустыню, потому что на двадцать километров в округе ручья паршивого не встретишь. Воду для столовой нам дежурная машина привозит. Вся местная пустынная пакость в наших канализационных трубах от солнца прячется, как в оазисе, — всякие навозные жуки со жвалами, крупные пауки вроде тарантулов и черви дождевые, толстые и длинные, как в Австралии, я про таких в «Клубе путешественников» смотрел. Чуть послеполуденная жара спадет, выползают изо всех щелей: растянется червяк метра на полтора, тащится по асфальту, слизью бордюры пачкает… Мерзость проклятая, чистая аскарида. Чистый капитан Сутягин. Пауки в туалете до последнего времени прямо из очка вылазили, дневальные их каждый день гоняли вениками по всей казарме. Сидишь порой со спущенными штанами и молишь небеса, чтобы никто тебе в задницу не вцепился. Начальству, конечно, глубоко наплевать, оно в наш туалет редко заходит, у них свой при штабе — с унитазами и мягкой бумагой. Дневальные по-всякому пытались насекомых отвадить: и антифриз в очко лили, и масло машинное, и солярку, и дустом сыпали, но все без толку. Травануть подземный зоопарк боевыми отравляющими веществами пока никому в голову не приходило, и я вдруг подумал, что это остроумно и может принести пользу.

Пока я размышлял, Добрица ныл не переставая — выльем да выльем. Ну, говорю, хрен с тобой, золотая рыбка, давай выльем! Подождали мы, пока часовой за оружейные склады зайдет, подтащили бочку к люку и вывернули ее туда всю. Хорошо хлорпикрин по сухим трубам пошел, с нежным плеском. От неожиданности из люка пара жуков говенных выскочила, мы их сапогами по асфальту размазали.

Дальше легче пошло. Пустой бочонок мы мигом доставили в назначенное место, обтерли его изнутри старыми газетами. Вскоре и Педаль явился. Нам с Добрицей пришлось оказать ему еще одну услугу: перетащить бадью через забор и погрузить в педальский «Москвич». Емкость старшине не очень понравилась, он рассчитывал на большую железную бочку, поэтому, хотя буря в принципе прошла стороной, Педаль насупился. По-видимому, он уже успел где-то принять на грудь грамм триста, что привело его в тревожно-угрюмое состояние. Гоблины, сказал Педаль. Бандерлоги. На сегодня отмазались, но в понедельник неукоснительно продолжим. Согласно действующим расценкам. И еще раз войду в туалет и с изумлением обнаружу, что вы там курите сигаретами, пеняйте сами себя. Я дурак, вы мой азимут знаете. А где ж курить-то тогда, говорим мы с Добрицей. На улице, в специально отведенных и оборудованных для этого местах, терпеливо поясняет Педаль. Курить в туалете — нет такой буквы в этом слове, добавляет он. Это с пятого этажа-то не набегаешься, справедливо замечаю я. Тогда Педаль без дальнейшего разговора — дыдых мне леща по затылку! Я думал, у меня мозги через нос выпрыгнут. Еще вопросы, боец? Нет вопросов. Благодарю за службу.

Выпустив пар, прапорщи