Хьюи Перси Ньютон - Революционное самоубийство

Революционное самоубийство 887K, 383 с. (пер. Давыдова)   (скачать) - Хьюи Перси Ньютон

Хьюи П. Ньютон
при участии Дж. Германа Блейка
Революционное самоубийство

Посвящается моей матери и моему отцу, которые придали мне силу и отучили бояться смерти, а значит, и жизни.

Спасибо этим людям

Огромной поддержкой, которую оказывали мне и в добрые, и в плохие времена и которая помогла мне завершить написание этой книги, я обязан своему брату Мелвину Ньютону, своей секретарше Гвен В. Фонтейн, своим хорошим друзьям и товарищам Дональду Фриду, Берту Шнайдеру и Дэвиду Хоровицу, а также своим редакторам Эдвину Барберу и Этель Каннингэм.

Есть еще много других людей, отдавших немало времени и сил для того, чтобы эта книга увидела свет. Не один друг Германа Блейка сопровождал его в поездках в Калифорнийскую мужскую колонию в Сан-Луисе Обиспо, когда эта книга только начала создаваться. В те выматывающие дни они помогали вести машину, и это позволило нам отдать всю свою энергию на написание книги. Я благодарен каждому из этих людей, хотя и не могу перечислить всех их поименно.

Также мне хотелось бы выразить свою признательность Диане Мартин и Сабре Слотер за вклад, сделанный ими в эту книгу, — они провели несколько самых ранних изысканий; я признателен Кэти Харрис, Делоис Барби, Барбаре Ли, Линде Кохи, Кэтрин Холл и Джоан Стеррикер за перепечатку черновых записей и рукописи. Тщательная корректура книги на разных этапах ее готовности была выполнена Донной Хили, миссис Бесси Блейк и ее дочерьми Одри, Лайлес и Ванессой. Хуанита Джексон постоянно поддерживала и подбадривала меня, а также кормила самым лучшим супом из стручков бамии, который я когда-нибудь пробовал. Наконец, ценные советы и поощрение на раннем этапе работы над книгой я получил от Алекса Хейли. Каждый из перечисленных людей внес важный вклад в создание этой книги.

Вечная память Малышу Бобби

Малыш Бобби олицетворял собой начало — он был самым первым членом партии «Черная пантера». Он отдал партии не только свои сбережения, он отдал ей самого себя. Он отдал себя служению своему народу и ничего не попросил взамен. Он не заикался ни об охране, ни о высокой должности, но он требовал тех вещей, которые положены всем людям по рождению, — достоинства и свободы. Он требовал этого для себя и для своего народа.

Словно яркий луч света, озаривший небо, Малыш Бобби вошел в нашу жизнь и показал нам красоту нашего народа. Он был живым примером безграничной любви к своему народу и к свободе. Он ушел от нас, но показанный им пример станет путеводной звездой, которая осветит наш путь и поведет нас к борьбе за жизнь, достоинство и свободу.

Мы отдаем честь Малышу Бобби и его семье, выражая бесконечную благодарность за то, что они дали нам. Бобби стал началом нашей партии. Давайте сделаем так, чтобы то, о чем он думал, то, чего он желал своему народу, стало образом жизни.

Навеки ваш, Хьюи П. Ньютон,

Министр обороны партии «Черная пантера».

Апрель 1968 года.

Не имея семьи,
Я стал наследником всего человечества.
Не имея имущества,
Я овладел всем.
Отказавшись от любви одной,
Я получил любовь всех.
Отдав свою жизнь революции,
Я обрел вечную жизнь.
Революционное самоубийство.
Хьюи П. Ньютон
Манифест

Да создастся новая земля. Пусть появится на свет новое мироздание. Пусть кровавая надпись в небесах возвестит о наступлении мира. Дайте возможность второму поколению, преисполненному бесстрашия, проявить силу, пусть на свете станет больше людей, влюбленных в свободу. Пусть красота, способная исцелять, и сила, которой проникнуты последние объятия, пульсируют в наших душах, в нашей плоти и крови. Давайте сочинять песни для маршей, пусть будет не слышно заунывных панихид. Пусть теперь заявит о себе новое племя людей и пусть оно станет править.

Маргарет Уолкер. Моему народу


Революционное самоубийство: Путь к освобождению

По окончании первого судебного процесса по делу о смерти полицейского Джона Фрея меня приговорили к тюремному заключению. Отбывая наказание в Калифорнийской мужской колонии в Сан-Луисе Обиспо, почти все двадцать два месяца я провел в одиночном заключении. Моя камера была размером четыре на шесть футов,[1] и, запертый в ней, я был лишен права на получение печатных материалов, за исключением книг и документов, имевших непосредственное отношение к моему судебному делу. Несмотря на строжайшее соблюдение этого запрета, заключенные из соседних камер, подкараулив момент, когда охранники не могли этого видеть, иногда подсовывали мне под дверь разные журналы. Так мне в руки попал выпуск журнала «Эбони»[2] за май 1970 года. В журнале была помещена статья, написанная Лейси Банко. В статье обобщались итоги исследования доктора Герберта Гендина. Он провел сравнительное изучение случаев самоубийств среди чернокожего населения крупных американских городов. Доктору Гендину удалось обнаружить, что уровень самоубийств среди негров в возрасте от 19 до 35 лет увеличился вдвое за последние десять-пятнадцать лет, превысив показатели по количеству суицидов среди белого населения того же возраста. Статья произвела на меня огромное впечатление, которое не ослабевает до сих пор. Долго и напряженно я размышлял о том, что вытекает из данных, полученных доктором Гендиным.

Эта статья напомнила мне о классическом труде Дюркгейма под названием «Самоубийство», которую мне довелось читать в ту пору, когда я изучал социологию в городском колледже Окленда. По мнению Дюркгейма, все типы самоубийств связаны с социальными условиями. Он утверждает, что главной причиной, толкающей человека на самоубийство, является не характер личности, а социальная среда, окружающая эту личность. Другими словами, получается, что самоубийство провоцируют, главным образом, внешние, а не внутренние факторы. Поскольку я так или иначе думал об условиях, в которых живут чернокожие, а также об исследовании, проведенном доктором Гендиным, я стал развивать анализ Дюркгейма и использовать его наработки для осмысления опыта проживания негров в Соединенных Штатах. Со временем на этой основе появилась концепция «революционного самоубийства».

Чтобы понять сущность революционного самоубийства, для начала необходимо сформировать представление о реакционном самоубийстве, ибо эти явления разительно отличаются друг от друга. Доктор Гендин описывает именно реакционный вариант самоубийства. В этом случае суицид является ответной реакцией человека, не выдерживающего давления обстоятельств, обрекающих его на полную беспомощность. В исследовании доктора Гендина молодые негры оказывались лишены чувства собственного достоинства, окончательно сломлены гнетом подавляющих обстоятельств и отрицали свое право на жизнь в качестве людей, которым знакома гордость и свобода.

В романе Достоевского «Преступление и наказание» можно найти подходящую аналогию. Один из героев, Мармеладов, человек на редкость бедный, как-то стал доказывать, что бедность не порок. По его словам, в бедности человек может обрести врожденное благородство души, чего невозможно достичь, будучи совсем нищим. Если бедняка можно прогнать палкой, то на нищего замахнутся уже метлой. Почему так происходит? Обнищавший до предела человек полностью раздавлен, унижен, он теряет чувство собственного достоинства. Утратив ощущение достоинства, скованный страхом и отчаянием, человек решается на самоубийство. Так в общих чертах выглядит картина реакционного самоубийства.

Духовная гибель, ставшая итогом для миллионов американских негров, связана с реакционным самоубийством, хотя является опытом более мучительным и ведет к более сильной деградации. В наше дни примеры такой смерти, поражающей чернокожее население, встречаются повсеместно. В этом случае жертвы перестают оказывать сопротивление различным формам угнетения, выпивающим их кровь. За долгое время привычным стал вопрос: какой толк бороться? Если личность восстает против такой мощной системы, как Соединенные Штаты, она не выживет в столь неравноправном поединке. Рассуждая таким образом, многие чернокожие доходили до последней черты, умирая, скорее, духом, чем телом. Их затягивало в трясину беспросветного отчаяния. И все же в сердце каждого негра теплится надежда на то, что в будущем жизнь как-нибудь изменится.

Я не склонен думать, что жизнь изменится к лучшему без решительного нападения на Истеблишмент,[3] которые продолжают нещадно эксплуатировать «голодных и рабов». Это убеждение представляет собой ядро теории революционного самоубийства. Отсюда следует, что лучше противостоять тем силам, которые заставляют меня наложить на себя руки, чем покорно подчиняться их напору. И хотя я рискую недоучесть непредсказуемость смерти, все же скажу, что существует, по меньшей мере, возможность, если не целая вероятность, изменения невыносимых условий. Указанная возможность имеет важнейшее значение, поскольку большая часть человеческого опыта основывается исключительно на надеждах, а не на реальном понимании и оценке шансов. И в самом деле, ведь мы все — и здесь черные и белые ничем не отличаются друг от друга — больны, одинаково больны, причем смертельно. Однако возникает вопрос: прежде чем мы умрем, как нам следует жить? Я отвечаю, что мы должны жить, не теряя надежды и достоинства; если же результатом станет безвременная кончина, у этой смерти будет такой смысл, какого никогда не может быть у реакционного самоубийства. В данном случае смерть станет платой за возможность самоуважения.

Если я и мои соратники развиваем теорию революционного самоубийства, то это не означает, что мы испытываем непреодолимое желание умереть; наша идея нацелена на достижение прямо противоположной цели. Наше стремление жить, видя свет надежды и черпая уверенность в человеческом достоинстве, настолько сильно, что жизни без этих вещей мы просто не представляем. Когда реакционные силы пытаются разрушить нас, нам необходимо выступить против них, даже если существует риск погибнуть. На нас должны замахнуться палкой.

Че Гевара[4] как-то заметил, что для любого революционера смерть есть самая настоящая реальность, будущая же победа превращается в голубую мечту. Жизнь человека, посвятившего себя революции, слишком опасна, поэтому его выживание становится беспрецедентным чудом. Бакунин,[5] выступавший от лица самой воинствующей группы социалистов из Первого Интернационала, в своей работе «Катехизис революционера», высказал похожую мысль. По мнению Бакунина, первый урок, который начинающий революционер должен крепко-накрепко усвоить, состоит в том, чтобы прочувствовать собственную обреченность. Пока человек не поймет этого, он не сможет со всей глубиной осознать главный смысл своей жизни.

Когда Фидель Кастро и его небольшой отряд находились в Мексике, занимаясь подготовкой кубинской революции, большинство из соратников Кастро почти не имело представлений о правиле, выведенном Бакуниным. За несколько часов до отплытия на родной остров,[6] Фидель, переходя от человека к человеку, спросил каждого о том, кого из близких нужно будет уведомить о его смерти, если он погибнет в бою. Лишь после этого бойцы действительно ощутили смертельную серьезность революции. Их борьба перестала быть одной романтикой. Революционная борьба захватывала воображение и страшно воодушевляла; однако, когда вставал простой и вместе с тем неотступный вопрос о смерти, все впадали в молчание.

Многие деятели нашей страны, претендующие на звание революционеров, независимо от цвета кожи не готовы принять такую суровую реальность. «Черные пантеры» не сборище смертников; мы также не пытаемся замаскировать под романтической оболочкой последствия революции, которые мы можем увидеть при жизни. Прочие так называемые революционеры цепляются за обманчивую иллюзию, убеждающую их в том, что они могут совершить свою революцию и преспокойненько дожить до глубокой старости. Но такого не может быть в принципе.

Не думаю, что мне удастся дожить до завершения нашей революции, и, возможно, наиболее серьезные члены нашей организации разделяют мой реализм. Поэтому выражение «революция в пределах нашей жизни» означает для меня нечто иное, чем для других людей, привыкших использовать те же слова. Я считаю, что революция будет развиваться на моих глазах, однако я не ожидаю того, что успею насладиться ее плодами. В противном случае появится неразрешимое противоречие. Все равно реальность окажется более жестокой и неумолимой.

У меня нет ни малейшего сомнения в том, что революция победит. Прогрессивное человечество будет праздновать победу, захватит власть, поставит под свой контроль средства производства, навсегда избавится от расизма, капитализма, реакционного стремления жить одной большой коммуной — реакционного самоубийства. Люди отвоюют для себя новый мир. С другой стороны, стоит мне задуматься о судьбах конкретных участников революции, я ловлю себя на мысли о том, что не могу с уверенностью говорить об их спасении. Тем, кто делает революцию, необходимо принять этот факт как данность, особенно чернокожим революционерам в Америке: свойственные колониальному обществу порочные порядки подвергают их жизнь постоянной опасности. Рассматривая возможные сценарии, по которым мы должны строить свою жизнь, мы без труда можем согласиться с идеей революционного самоубийства. Здесь мы расходимся с белыми радикалами. Они-то не сталкивались с геноцидом.

Проблемой еще более серьезной и требующей немедленного решения, является сохранение мира в целом. Если мир не изменится, всем людям, живущим на Земле, своей алчностью, жестокостью и желанием эксплуатировать будет угрожать такой могущественный организм, как Американская империя. Соединенные Штаты ставят под угрозу собственное дальнейшее существование и судьбу всего человечество. Если бы американцы только знали, какие бедствия и катастрофы ждут мир в будущем, они завтра же кардинально изменили свое общество, хотя бы ради самосохранения. Партия «Черная пантера» — это авангард революции, призванной избавить нашу страну от непосильного и разрушающего бремени собственной вины. Наша цель заключается в достижении подлинного равенства и создании условий для творческой деятельности.

Находятся такие люди, которые оценивают нашу борьбу как выражение суицидальной тенденции среди чернокожих. Ученые и академики, в частности, быстро поспешили выступить с подобным утверждением. Им не удается почувствовать разницу. Прыжок с моста вниз головой — это далеко не то же самое, когда человек решает бороться за уничтожение подавляющей силы, исходящей от целой армии. Если исследователи называют наши действия суицидальными, им следует быть логичными до конца и описывать все революционные движения, случившиеся в истории человечества, в таком же ключе. Следовательно, самоубийцами можно назвать и американских колонистов, и участников Французской революции конца XVIII столетия, и русских в 1917 г., и варшавских евреев,[7] и кубинцев, Фронт национального освобождения, жителей Северного Вьетнама, т. е. всех людей, когда-либо сражавшихся против безжалостной и могущественной силы. Опять же, если сделать «Черных пантер» символом суицидального порыва негров, то мы придем к выводу о суицидальной сущности всего третьего мира, ибо третий мир изо всех сил старается сопротивляться правящему классу Соединенных Штатов и, в конечном счете, одержать над ним верх. В том случае, если заинтересованные исследователи намереваются продолжать свой анализ дальше, они должны договориться с четырьмя пятыми населения планеты, которые горят желанием навсегда выйти из-под власти империи. С этой точки зрения, из третьего мира, похожего на самоубийцу, можно было бы сделать убийцу, несмотря на то, что убийство есть незаконная форма жизни, а также на то, что третий мир действует исключительно в оборонительных целях. Не перевернута ли монета обратной стороной? Не похоже ли правительство США на самоубийцу? Я полагаю, что так и есть на самом деле.

С учетом всех вышеуказанных дополнений, понятие «революционное самоубийство» перестает быть упрощенным, каким оно могло показаться вначале. В процессе выработки этого термина, я взял два знакомых всем слова и соединил их, чтобы в итоге получить словосочетание с доселе неизвестным смыслом, эдакий неологизм, где слово «революционное» наполняет слово «самоубийство» новым содержанием. Таким образом возникает идея, в которой скрыто множество различных измерений и значений и которая применима к осмыслению сегодняшней новой и сложной ситуации.

Мое тюремное заключение является хорошим примером осуществления революционного самоубийства на практике, потому что тюрьму можно рассматривать в качестве уменьшенной копии внешнего мира. С самого начала я стал оказывать открытое неповиновение тюремным властям, отказываясь сотрудничать с ними. В результате меня посадили под замок, причем в одиночную камеру. Шли месяцы, а я оставался непоколебим. Администрация тюрьмы решила оценивать мое поведение как попытку самоубийства. Мне твердили, что рано или поздно я сломаюсь от напряжения. Но я не сломался и тем более не отступил от своих взглядов. Я стал сильным.

Если бы я подчинился тюремной эксплуатации и начал выполнять волю тюремных распорядителей, такое соглашательство привело бы к гибели моего духа и обрекло бы меня на жалкое существование. Сотрудничать с тюремными властями для меня означало бы реакционное самоубийство. Одиночное заключение может оказывать деструктивное воздействие и на психику, и на разум человека, но я сознавал этот риск. Я должен быть испытывать страдание определенным образом. Я мучился, и мое сопротивление говорило моим противникам, что я отвергаю все ценности, отстаиваемые ими. И хотя избранная мной тактика могла причинить вред моему собственному здоровью, даже убить меня, я рассматривал свои действия как способ всколыхнуть сознание других заключенных, как вклад в совершающуюся революцию. Лишь сопротивление способно разрушить разнообразные формы давления, которые толкают людей на реакционное самоубийство.

В концепции революционного самоубийства нет ни пораженческих, ни фаталистических настроений. Напротив, в ней заложено осознание реальности в сочетании с возможностью надежды: реальности, потому что революционер всегда должен быть готов столкнуться со смертью, и надежды, потому что она олицетворяет твердое намерение добиться перемен. Но еще важнее то, что наша идея требует от революционера воспринимать свою смерть и свою жизнь как единое целое. Председатель китайской компартии Мао Цзэдун говорит, что смерть неизбежно приходит ко всем нам, вместе с тем ее значение может быть разным, поэтому смерть за реакционную систему легче птичьего перышка, зато смерть во имя революции тяжелее, чем гора Тэ.


Часть первая

За долгие годы, что я учился в Окленде, я не встретил ни одного учителя, который преподал бы мне урок, относящийся к моей собственной жизни или к моему личному опыту.


1. Начало

Многих неприкаянных, вроде нас, вытесняли и преследовали, доводили до поражения, словно персонажей из древнегреческих трагедий; но, должно быть, удача не покидала нас, ведь как-то нам удалось выжить…

Ричард Райт, предисловие к книге «Черная столица»

Жизнь человека не всегда начинается в момент рождения. Все началось еще до того, как я появился на свет, потому что мой путь берет начало в жизни моих родителей и даже еще раньше — в истории всех чернокожих людей. Это все — один неразрывный момент.

Я мало что знаю о своих дедушках и бабушках и прочих предках. Расизм уничтожил историю нашей семьи. Мой дед по отцовской линии был белым насильником.

Мои родители были уроженцами Нижнего Юга: отец родился в Алабаме, мать — в Луизиане.[8] В середине тридцатых годов их семьи переехали в Арканзас, где мои родители познакомились и поженились. Они были очень молоды, почти подростки, поэтому люди поговаривали, что им рано жениться. Но мой отец, Уолтер Ньютон, владеет большим даром убеждения. Раз он решил, что Армелия Джонсон должна стать его женой, то она вряд ли могла оказать серьезное сопротивление его напору. Отец всегда знал, как понравиться и быть очаровательным; до сих пор я обожаю следить за тем, как в его глазах загораются особые огоньки, означающие, что он собирается включить все свое волшебное обаяние. Церемония бракосочетания прошла в Паркдале, шт. Арканзас. Здесь они жили около семи лет, а потом перебрались в Луизиану в поисках более перспективной работы.

В тридцатых-сороковых годах отец не был похож на обычного чернокожего выходца с Юга. Его отличала прочная вера в семейный очаг, так что он никогда не позволял матери подрабатывать вне дома, хотя денег, конечно, не хватало, ведь в семье было семеро детей, приходилось постоянно экономить, чтобы продержаться. Уолтер Ньютон имеет полное право гордиться своей ролью защитника семьи. Вплоть до сегодняшнего дня моя мать не была вынуждена идти куда-то, чтобы заработать деньги.

Отец истово верил в труд. Кем только он не работал. Трудился он без устали, обычно был занят сразу на нескольких работах, чтобы обеспечить семью. Пока мы жили в Луизиане, он успел поработать в карьере на добыче гравия, на установке для получения газовой смеси, на мельнице, где перемалывали сахарный тростник и на лесопилке. В итоге он нанялся тормозным кондуктором в Объединенную лесопильную компанию. С нашим переездом в Окленд ничего не изменилось — отец продолжал работать не покладая рук. С детства мне запомнилась эта картина, когда с утра отец уходил на одну работу, потом забегал ненадолго домой, после чего шел на другую работу. Несмотря на то, что отец без конца пропадал на работе, он всегда выкраивал время для общения с семьей. Мы все очень радовались, когда отец был дома.

Помимо прочего, мой отец был еще и священником. Он служил пастором в Бетельской баптисткой церкви в Монро, шт. Луизиана, а затем стал помогать проводить службы в нескольких церквях в Окленде. Он читал проповеди с неподдельным чувством, но только немного необычно. Преподобный Ньютон планировал свои проповеди заранее и объявлял тему, которой будет посвящена следующая проповедь, за неделю. Однако, похоже, ему никогда не удавалось прочитать проповедь на намеченную загодя тему. В конце концов, он приспособился к особенностям собственной натуры и просто входил на кафедру, полностью отдаваясь вдохновению. Будучи ребенком, я прямо раздувался от гордости, когда смотрел на отца, с высоты кафедры проводившего церковную службу и своими словами заставлявшего трепетать сердца прихожан. Все мы разделяли достоинство и уважение, которые исходили от него. Уолтер Ньютон — человек не слишком высокого роста, но стоило ему встать за кафедру в церкви, он превращался в самого огромного в мире великана для меня.

Моя мать любит повторять, что она вышла замуж совсем юной и повзрослела до конца уже вместе со своими детьми. И это действительно так. Разница между самым старшим ребенком в нашей семье и матерью — всего лишь семнадцать лет. Когда мои старшие братья и сестры еще только подрастали, а тогда семья жила в Луизиане, мать была для них лучшим товарищем во всех играх. Она играла в мяч, в палочки, в прятки. Иногда к играм присоединялся отец, он тоже принимался катать покрышки и выбивать шарики, причем всегда строго следил за соблюдением правил. Царившее в семье веселье и взаимное участие во всех делах сплачивало нас. Мои родители — это больше, чем люди, которых обычно называют родителями; в их лице мы, дети, приобрели настоящих друзей.

Присущее моей матери чувство юмора заразительно действовало на всех нас. Ее юмор проникал повсюду, он формировал особое отношение к жизни, которое воспитывало в нас чуткость, симпатию, веселое настроение и взаимопонимание. Она помогала нам находить светлые стороны в самых сложных ситуациях. Ощущение легкости и гармонии, которые я воскрешал в памяти, помогали мне переживать трудные времена. Зачастую, когда все ожидали, что под гнетом тяжелых обстоятельств я впаду в депрессию, а особенно это касалось чрезвычайных условий тюремного заключения, они видели, что я иначе смотрю на вещи. Не то чтобы страдания доставляли мне счастье, просто я не хотел, чтобы они сломали меня.

Я родился 17 февраля 1942 года в городе Монро, шт. Луизиана, и стал последним ребенком в семье. Подобно всем остальным чернокожим детям Юга, появлявшимся тогда на свет, я родился дома. Мне говорят, что мать была совершенно больна, пока вынашивала меня, зато сама мать вспоминает лишь то, что я был крупным и красивым малышом. Мои братья и сестры, должно быть, с этим соглашались, поскольку не упускали случая поддразнить меня, пока я был маленьким. Они говорили, что я слишком симпатичен, чтобы быть мальчиком, с таким лицом мне надо было родиться девочкой. Миловидная внешность долго преследовала меня. Эта была одна из причин, по которой я часто дрался в школе. Я выглядел младше, чем был на самом деле, и мягким, что заставляло моих одноклассников устраивать мне постоянные испытания. Я должен был показать им. Когда в 1968 году я уходил в тюрьму, мое лицо все еще сохраняло детскую невинность. С тех пор я редко брился.

Мои родители назвали меня в честь бывшего губернатора Луизианы Хьюи Пирса Лонга, убитого за семь лет до моего рождения.[9] Несмотря на то, что он не мог участвовать в голосовании, отец испытывал острый интерес к политике и тщательно следил за политическими кампаниями. Губернатор Лонг произвел на моего отца неизгладимое впечатление тем, что говорил одно, а исподволь делал другое, из-за чего развитие штата шло совсем в другом направлении, чем декларировалось. Отец рассказывает, что как-то раз оказался прямо перед губернатором, «в рот ему смотрел». Тогда губернатор выступал с речью о содержании чернокожих больных в лечебных заведениях. По его словам выходило, что за «выжившими из ума и полуголыми» неграми должны ухаживать белые медсестры. Конечно, для белых южан это было неприемлемо, так что для работы в больницах Луизианы были наняты чернокожие медсестры. Это был один из главных прорывов в области обеспечения рабочими местами негров, получивших специальное образование. Хьюи Лонг использовал подобную тактику, чтобы пробивать выгодные социальные программы для чернокожих, например, раздачу бесплатных книг в школах, бесплатных товаров для бедняков, строительство общественных дорог и мостов, которое обеспечило бы негров рабочими местами. Пока белые в большинстве своем были ослеплены внешней философией Лонга, якобы проповедовавшей расизм, многие негры обнаруживали, что их жизнь существенным образом улучшилась во время губернаторства того же Лонга. Мой отец был уверен в том, что Хьюи П. Лонг был великим человеком, и захотел назвать сына в честь этого деятеля.

В наше семье был заведен такой порядок, когда каждый старший ребенок нес ответственность за младшего, т. е. присматривал за ним во время игр, кормил его, забирал из школы. Когда заботу о новорожденном поручали брату или сестре постарше, это называлось «отдать» ребенка. У старших детей была своеобразная привилегия — впервые выводить малыша на улицу. Меня «отдали» моему брату Уолтеру-младшему. Спустя несколько дней после моего рождения он вынес меня наружу, пристроил на лошадь и повел скакуна вокруг дома, в то время как все остальные домочадцы следовали за нами. Нет никаких сомнений в том, что данный ритуал относится к числу дошедших до нас «африканизмов», которые уходят своими корнями во времена древнего общинного матриархата. Сам я не помню ни этого эпизода, ни каких-либо других из нашей жизни в Луизиане. Все, что я знаю об этом периоде, я почерпнул из рассказов своих родных. В 1945 году мы отправились в Окленд вслед за отцом. Отец поехал на Запад, чтобы найти работу в промышленности, обслуживавшей нужды фронта. В ту пору мне было три года.

Во время Второй мировой войны резко возрос миграционный поток с Юга. Покидая насиженные места, малоимущие люди надеялись устроиться получше в крупных городах Севера и Запада. Они шли вперед в поисках свободы и оставляли за своей спиной столетия жестокости и угнетения, которыми пропитан весь Юг. Тщетность этих поисков давно стала очевидной, все ушло в историю. Негритянские общины в Бедфорд-Стайвесанте, Ньюарке, Браунсвилле, Уоттсе, Детройте и во многих других городах усвоили так же хорошо, как Завет, что расизм на Юге мало чем отличается от расизма на Севере.

Окленд оказался обычным американским городом. Торговая палата гордится городским портом, где круглые сутки кипит работа, городскими музеями, профессиональной бейсбольной и футбольной командами, потрясающим спортивным комплексом. Политики, рассуждающие об эффективном городском управлении и продуманных социальных программах для малообеспеченных жителей. Бедные знают город лучше, и они расскажут вам совсем другую историю.

Уровень занятости в Окленде тогда был одним из самых высоких по стране. Для чернокожих рабочих этот уровень был еще выше. Так было не всегда. Интенсивное промышленное развитие началось после Первой мировой войны, а потом — во время Второй мировой войны, когда посланные на Юг правительством специальные вербовщики уговорили несколько тысяч негров поработать в Окленде на местных вервях и прочих предприятиях, где производилась продукция для военных нужд. Они приехали и… остались после того, как закончилась война, хотя работы оставалось мало и они были никому не нужны. Поскольку сейчас в Окленде по-прежнему не хватает рабочих мест, по количеству семей, живущих на пособия по безработице, Окленд занимает второе место в Калифорнии, несмотря на то, что по величине это пятый город в штате. Местное полицейское управление славилось жестокостью и ненавистью по отношению к чернокожим. Двадцать пять лет назад преступность в полицейской среде разрослась настолько, что законодательные органы штата Калифорния провели расследование и выявили необычайно разветвленную сеть коррупции. В итоге шефа полиции заставили уйти в отставку, одного полицейского судили и отправили в тюрьму. С тех пор Оклендская «система» ничуть не изменилась. Жестокость полицейских беспредельна, коррупция процветает. Ни один из жителей города, конечно, этого не подтвердит, особенно те, кто относится к государственным служащим и привилегированному — белому — среднему классу. Однако никто из них понятия не имеет, что такое настоящий Окленд.

На севере Окленда находится район Беркли с центром в Калифорнийском университете; университетская жизнь разнообразна — здесь можно встретить как либерально настроенных людей, так и радикалов. На юге города расположен порт и площадь Джека Лондона, здесь же — ряд дешевых мотелей, магазинчиков и ресторанчиков, где кормят так себе. Если двигаться в западном направлении, то, преодолев восемь миль по мосту Сан-Франциско-Окленд, можно попасть в главный город Калифорнии — Сан-Франциско. Наконец, в восточной части Окленда находятся спальные районы. Там живут исключительно белые, и называется эта местность Сан-Леандро.

Географически Окленд делится на две части, очень не похожие друг на друга, — «равнины» и «холмы». На холмах и в благоприятном районе, известном под названием Пьемонт, живет верхушка среднего класса и представители высших слоев общества, т. е. боссы Окленда, среди которых и бывший сенатор Уильям Ноулэнд. Ему принадлежит ультраконсервативная газета «Трибьюн», единственный печатный орган Окленда. А в соседях у бывшего сенатора числятся мэр города, окружной прокурор и другие белые богачи. Они живут в больших, просторных домах, скрытых за листвой деревьев и обнесенных высокими заборами.

Равнины — это совсем другой Окленд. Уровень доходов здесь меньше, чем нужно для жизни. На долю таких семей приходится примерно половина населения Окленда, что составляет почти 450.000 человек. Они ютятся либо в захудалом, перенаселенном Западном Окленде, либо полуразвалившемся Восточном Окленде. Двери одной квартирки утыкаются здесь в двери другой. Старые, давно не ремонтированные помещения разделены на множество каморок. Здесь большинство негров, чикано (американцы мексиканского происхождения или мексиканцы, проживающие в США) и китайцев борются за выживание. Общий вид Восточного и Западного Окленда нагоняет тоску. Эта местность напоминает разрушающийся город-призрак, но в этом городе живут люди, в том числе и больше 200.000 негров, т. е. немного меньше половины городского населения. Вид Оклендских равнин угнетает своей мрачной серой монотонностью. Разбавляют ее лишь несколько больших и впечатляющих зданий в деловом центре. В их число входят здание Аламедского окружного суда (что очень существенно, между прочим), в котором есть и тюрьма, а также Главное полицейское управление Окленда — десятиэтажное здание обтекаемой формы. Для сооружения этой крепости средств не пожалели. Окленд и есть город-призрак в том смысле, в котором городами-призраками являются и многие другие американские города. Средний класс, в котором одни белые, убегает на холмы, откуда с очевидным равнодушием взирает на ужасное состояние городских бедняков.

Подобно другим бесчисленным семьям чернокожих, в сороковых и пятидесятых годах мы пали жертвой этого равнодушия и коррупции, когда переехали в Окленд. В то время найти приличный дом для многодетной семьи было так же сложно, как сейчас. Пока я был маленьким, мы сменили много жилья в поисках дома, который подошел бы нам. Первое жилье из тех, что я помню самостоятельно, находилось на углу Пятой и Браш-стрит в довольно неприглядной части города. Это было подвальное помещение, состоявшее из двух спальных комнат. Здесь было слишком мало места, чтобы наша большая семья разместилась хотя бы с минимальным комфортом. Пол в нашей квартире, кажется, был земляной или цементный, я плохо помню, в любом случае, в домах «обычных» людей такого пола не бывает. Родители спали в одной комнате, я и мои братья с сестрами — в другой. Позже, когда мы перебрались в двухкомнатную квартиру на Кастро и Восемнадцатой-стрит, нас уже поубавилось. Миртл и Леола вышли замуж, Уолтера забрали в армию. В доме на Кастро-стрит я спал на кухне. Воспоминания о проведенных на кухне ночах до сих пор часто возвращаются ко мне. Стоит мне задуматься о людях, живущих в тесных, переполненных квартирах, я всегда вспоминаю ребенка, который спит на кухне и страшно переживает из-за этого, ведь всем прекрасно известно, что кухня — это кухня, и она не должна служить спальней. Но это все, что мы тогда имели. Острое чувство несправедливости, которое я ощущал каждую ночь, с неохотой плетясь на раскладушку в закутке у холодильника, продолжает сжигать меня.

На самом деле, наша семья еле-еле сводила концы с концами, но я понятия не имел о том, что это значит. Мое детство было наполнено счастьем. Хотя мы испытывали дискриминацию и нас причислили к бедной общине, уровень жизни которой был ниже нормы, я никогда не чувствовал себя чем-то обделенным, пока бегал в коротеньких штанишках. У меня была сильная, дружная семья и много друзей для веселых игр, включая моего брата Мелвина (между нами четыре года разницы). Больше мне ничего и не требовалось. Мы просто жили и играли, наслаждаясь всем насколько возможно, особенно радуясь великолепной калифорнийской погоде: она милостива к бедным.

В отличие от других детей из нуждавшихся семей мы никогда не ходили голодными, хотя все, что мы ели, было пищей настоящих бедняков. Обычной едой для нас было кушанье под названием каш (cush). Оно готовилось из вчерашнего кукурузного хлеба, смешанного с прочими остатками — подливкой и луком. Сюда добавляли много приправ и жарили на сковородке. Иногда мы ели каш два раза в день, потому что больше ничего не было. Каш стал моим любимым блюдом, и я с нетерпением ждал, когда его приготовят. Теперь я понимаю, что такая еда была мало питательной, да и что там говорить — откровенно вредной для желудка, если есть изо дня в день. Это был просто хлеб, кукурузный хлеб.

Жизнь для меня стала еще прекрасней, когда я подрос. Мне исполнилось лет шесть-семь, и я уже мог играть на улице с Мелвином. Наши игры были наполнены радостью и бурным весельем, свойственным невинным детям, но даже они отражали финансовое положение нашей семьи. Купленная в магазине игрушка была для нас большой редкостью. Мы фантазировали и использовали то, что находилось под рукой. Но под рукой часто оказывались крысы. Мы их ненавидели, потому что наши дома кишмя кишели этими злобными грызунами. Однажды крыса чуть не откусила палец на ноге у моего племянника. С одной стороны, ненависть, с другой — желание поиграть, толкало нас на ловлю крыс. Пойманных вредителей мы бросали в большую жестяную банку, заливали минеральным маслом и поджигали. Из банки вырывалось пламя, а мы смотрели, как крысы метались внутри, тщетно пытаясь выбраться. Их хвосты торчали, прямо как серые дымящиеся зубочистки. Обычно животные подыхали от дыма и лишь потом сгорали.

К кошкам мы тоже не питали особой любви. Все потому, что нам рассказывали, будто кошки убивают маленьких детей, высасывая у них дыхание. Кроме того, мы часто проверяли сказку о кошке, всегда приземляющейся на свои лапы. Мы ловили кошек и сталкивали их с верхних ступенек лестницы. И они действительно чаще всего приземлялись на лапы.

Земля была одним из любимых материалов для наших игр. Обычно мы использовали ее, когда играли в строителей. Строительной площадкой нам служила крыша дома. Мы забирались туда и быстренько поднимали по веревке наполненные землей корзины. А потом мы сбрасывали землю по другую сторону дома. Вблизи нашего жилья не было плавательных бассейнов. Зато когда мы подросли, мы стали бегать к бухте вместе с другими ребятишками из окрестных домов и там ныряли с пирса в грязную воду. Земля, крысы, кошки — такие развлечения были у детей из малообеспеченных семей. Эти игры так же стары и жестоки, как экономическая реальность нашего мира.

Родители настаивали на том, чтобы мы учились ладить друг с другом. Если начинался спор, отец никогда не занимал чью-либо сторону. Он всегда был беспристрастным судьей, выслушивал обе стороны и обязательно доходил до сути дела, прежде чем вынести окончательное решение. В любых ситуациях отец оставался справедливым и внимательным, и когда у нас начались проблемы в школе, он не ленился ходить к учителям или директору, чтобы узнать, что случилось. Когда правда была на нашей стороне, он отстаивал нас, как мог, но никогда не покрывал, если мы совершали проступок.

Родители не учили нас драться, хотя отец всегда повторял, что нужно уметь за себя постоять, если тебя обижают. Он советовал нам не начинать драку, но в случае неизбежности силового выяснения отношений держаться до конца.

Вот так мы и росли — в сплоченной семье, с гордым, сильным отцом-защитником и любящей, жизнерадостной матерью. Не удивительно, что у нас, у детей, сформировалось определенное ощущение, когда кажется, что все наши потребности, начиная с религии и заканчивая дружбой и развлечениями, могут быть удовлетворены в семейном кругу. Мы не чувствовали необходимости в «посторонних» друзьях, мы и без того были лучшими друзьями друг другу.[10]

Детство пролетело незаметно. Мы мечтали о том, о чем мечтают остальные американские дети. Будучи наивными и чистыми созданиями, мы мечтали стать докторами, адвокатами, пилотами, боксерами и строителями. Откуда нам было знать тогда, что мы никуда не идем? В нашем опыте еще не было ничего такого, что показало бы нам — американская мечта не для вас. Да, у нас были большие виды на будущее. А потом пришла пора идти в первый раз в первый класс.


2. Проигрыш

Столкновение культур в школьном классе — это, по сути дела, проявление классовой борьбы, социально-экономическая и расовая война. Полем сражения становятся наши школы, где учителя, стремящиеся влиться в стройные ряды «среднего класса», вооруженные мощным арсеналом полуправд, предрассудков, рациональных объяснений, наступают на безнадежно отстающих детей из семей рабочих. Силы явно не равны, особенно из-за того, что это столкновение, подобно большинству сражений, происходит под маской добродетели.

Кеннет Кларк. Темное гетто

Пока я был ребенком, мы часто переезжали с места на места в поисках подходящего жилья, так что я успел посидеть за партой почти во всех средних школах Окленда и на собственном опыте узнал, что такое система образования, которую предлагает этот город беднякам.

В то время я еще не осознавал до конца масштабы и серьезность бытовавших в школе нападок на чернокожих детей. Я лишь понимал, что постоянно чувствовал себя неуютно и пристыжено из-за цвета своей кожи. Я никак не мог отвязаться от этих переживаний, они не давали мне покоя. Преследовавшие меня негативные эмоции рождались из распространенного в системе представления о том, что белые дети — «умницы», зато черные — сплошные «тупицы». Открыто об этом не говорили, но всегда давали понять. Любое положительное явление, которое можно было обозначить словом «хорошо», неизбежно ассоциировалось с белым цветом, даже в сказках, что нам давали читать в младших классах. «Негритенок Самбо»,[11] «Красная шапочка», «Белоснежка и семь гномов» словно говорили нам, кто мы есть.

Я помню свои ощущения от книги про малыша Самбо. Прежде всего, Самбо был трусом. Когда на него напали тигры, он, не раздумывая, выбросил подаренные отцом вещи: сначала зонтик, затем прекрасные обшитые войлоком туфли темно-красного цвета, в общем, избавился от всего, чего мог. И вообще все, что он хотел от жизни, — это без конца есть блинчики. Он и близко не напоминал отважного белокожего рыцаря, спасшего от вечного сна Спящую красавицу. Бесстрашный герой являл собой безупречность, тогда как в Самбо воплощались унижение и обжорство. Снова и снова нам читали историю о приключениях негритенка Самбо. Нам не хотелось смеяться, но, в конце концов, мы раздвигали губы в улыбке, чтобы скрыть охватывавший нас стыд. Мы воспринимали Самбо как символ всего того, что было связано с черным цветом кожи.

Пока я терзался от чтения историй про Самбо и Смоляное чучелко из рассказов о Братце Кролике[12] в младших классах, во мне стал накапливаться тяжкий груз невежества и комплекса неполноценности. В этом была виновата система. Я замечал, что все больше хотел отождествлять себя с белыми героями из букварей и из фильмов и временами весь съеживался при одном упоминании о чернокожих. Между мной и учителями пролегла целая пропасть враждебности. Большей частью эта враждебность подавлялась, но мы, дети негров, по отношению к белым продолжали чувствовать что-то похожее на странную смесь ненависти и восхищения.

Мы просто не чувствовали себя способными выучить то же самое, что учили белые дети. С самого начала все, включая нас, оценивали способности умненького и сообразительного чернокожего школьника исключительно по сравнению с белыми одноклассниками, хотя чернокожие дети могли читать или считать так же хорошо, как и белые. Белые были «мерой всех вещей», примером, на который следовало равняться, даже если речь шла о физической привлекательности. Густые африканские волосы — это плохо, зато прямые волосы — это замечательно; светлое было лучше, чем темное. Наше самовосприятие за нас формировали учебники и учителя. Мало того, что мы принимали себя за людей второго сорта, вдобавок ко всему мы считали эту второсортность неизбежной и неисправимой.

В третьем или четвертом классе, когда мы приступили к обычной математике, я наловчился обходить учителей. Средство было найдено проще пареной репы: я заставлял белых одноклассников решать за меня задачки и диктовать мне решение. Ощущение нашей неспособности выучить этот материал было общим местом для чернокожих школьников во всех бесплатных средних школах, где мне пришлось учиться. Как и следовало ожидать, острое чувство отчаяния и бесплодности попыток приблизиться к уровню знаний белых детей, заставляло нас бунтовать. Мы знали один способ, который помогал хотя бы как-то существовать в удушающей и подавляющей атмосфере, безжалостно разрушавшей нашу веру в себя. Этим способом и был протест.

Из всех неприятных случаев, которые я пережил, учась в начальной школе, мне особенно запомнились два эпизода. С самого начала у меня возникли проблемы с соблюдением дисциплины, точнее говоря, масса проблем, хотя довольно часто не я был тому виной. Например, когда я учился в пятом классе в Лафайетской начальной школе (тогда мне было одиннадцать лет), в учительницы мне попалась пожилая белая женщина. Я позабыл ее имя, но никак не её суровое лицо, с которого не сходило неодобрение. Однажды ей показалось, что я недостаточно внимателен к уроку. Она вызвала меня к доске и подчеркнуто сказала всему классу, что причиной моего плохого поведения является тупость. Она вознамерилась продемонстрировать, насколько глуп я был. Вручив мне мел, она велела написать на доске слово «бизнес». Я знал, как пишется это слово, я писал его сто раз, к тому же я был уверен в том, что с головой у меня все в порядке. Но пока я шел к доске, пока поднимал руку, в которой был зажат мел, я успел застыть от страха и в итоге не справился даже с первой буквой. В глубине души я сознавал ее неправоту, но как я мог доказать ей, что она не права?! Я разрешил ситуацию, покинув класс без единого слова.

Это повторялось со мной вновь и вновь, и каждый следующий случай ухудшал дело. Когда меня просили прочесть что-нибудь вслух или произнести по буквам слово, внутри у меня все холодело, голова становилась совершенно пустой. Думаю, что все считали меня непроходимо тупым, но я-то знал, что в моей голове просто был повешен замок, ключ от которого я потерял. Даже сейчас, когда мне приходится читать текст перед группой людей, я могу запнуться.

Второй случай, так хорошо отпечатавшийся у меня в памяти, тоже произошел в Лафайетской школе. В этой школе был заведен такой порядок: после перемены ученик должен был обязательно вытряхнуть песок из обуви и только потом занять свое место за партой. Как-то раз я сидел на полу, вытряхивая обувь. Песка набилось довольно много, и мне потребовалось время, чтобы избавиться от него. По мнению учительницы, подошедшей ко мне сзади, я слишком долго возился. Она ударила меня по уху книгой, обвинив в намеренной задержке всего класса. Абсолютно не подумав, я кинул в нее ботинком. Она отпрянула от меня и поспешила к двери, а мой второй ботинок пролетел у нее перед самым носом.

Разумеется, после такой выходки меня отправили к директору, зато меня зауважали одноклассники. Они поддержали мой протест против несправедливости, совершенной тем, кто имел над нами власть. В кругу детей из рабочих и неимущих семей авторитет завоевывался именно при помощи успешного сопротивления представителям власти. Ты добивался признания в своем кругу, тебя принимали за своего, только если ты был физически сильным, а твое поведение — вызывающим. И то, и другое приводило к расовому и социальному конфликту между учителями и администрацией школы с одной стороны и учащимися — с другой.

Единственным учителем, с которым у меня никогда не было трений, была миссис Макларен. Она преподавала мне, когда я учился в шестом классе в начальной школе Санта-Фе. Еще раньше она учила моего брата Мелвина. Поскольку мой братец был образцовым учеником, миссис Макларен питала большие надежды на мой счет. В свою очередь я чувствовал ответственность за репутацию Мелвина. Миссис Макларен никогда не повышала голос на своих учеников. Она излучала спокойствие, всегда была уравновешенной и мирной, независимо оттого, что могло случиться. Никто не питал ни малейшего желания начать кампанию против нее. Миссис Макларен была исключением из правил.

Впрочем, к тому моменту, хотя я был всего-навсего в шестом классе, я успел заработать репутацию очень трудного подростка, так что уже не было необходимости начинать воевать с преподавателями. Они ожидали от меня чего угодно и часто провоцировали неприятности, полагая, что я все равно что-нибудь выкину, несмотря на то, что успеваемость у меня была нормальная.

Я пережил не одно чистосердечное раскаяние и не одно падение. Стоило мне утихомириться на какое-то время, как начинались родительские нравоучения, после чего примерно неделю я занимался усердным самоанализом и принимал решение сотрудничать с преподавателями и приложить все усилия к учебе. Мать с отцом доказывали мне, что, поскольку у преподавателей есть нечто, в чем я еще только нуждался, я не мог входить в класс как равный. Я возвращался в школу, исполненный твердости и хороших намерений. Но учителя опять устраивали мне провокационные ловушки, полагая, что я буду продолжать бороться с ними. И это повторялось каждый раз. Резкие слова, борьба, исключение из школы — и еще один семестр коту под хвост. Мне часто казалось, что они просто хотели выгнать меня из класса, раз и навсегда.

За долгие годы, что я учился в Окленде, я не встретил ни одного учителя, который преподал бы мне урок, относящийся к моей собственной жизни или к моему личному опыту. Ни один преподаватель не пробудил во мне желание узнать что-то новое, прояснить какой-либо вопрос или изучить целые миры, которые могли открыть передо мной литература, наука и история. Все, что делали мои учителя, — это пытались лишить меня чувства собственной уникальности и ценности, и в итоге они чуть было не убили мой порыв к знаниям.


3. Взросление

Тот, кто захочет стать свободным, должен нанести первый удар.

Фредерик Дуглас. Моя жизнь в рабстве и на свободе[13]

Моя учеба проходила вне школьных стен. Я никогда не учился по учебникам — меня учила семья, друзья и улица. Уже потом я полюбил книги и стал много читать, но это не имело никакого отношения к школе. Я начал получать знания нестандартным способом задолго до того, как переступил порог школы.

Один из самых первых уроков, который должен хорошо усвоить первый ребенок, — это приемы хорошей драки. Отец учил нас всегда играть по правилам. Когда я только пошел в школу, то пытался следовать его совету, однако принцип справедливости, столь дорогой отцу, преобладал далеко не везде. Некоторые игры заканчивались дракой, а тогда мне еще было не по душе драться. Первый год в подготовительном классе дался мне тяжело. У меня выработалась привычка симулировать приступы тошноты, чтобы оставаться дома и таким образом избегать встречи с местными забияками. Если этот фокус не удавался, то я «терял» одежду и очень долго собирался. Мать видела насквозь все мои ухищрения. Узнав о причине, по которой я выдумывал разнообразные предлоги для непосещения детсада, она попросила моего брата Уолтера-младшего (по прозвищу Сонни Мэн) забирать меня и приводить домой. В конце концов, я стал защищаться, когда кто-то, испытывавший желание распустить кулаки, нападал на меня. Проблема оказалась решена: Уолтер просто научил меня драться и драться неплохо.

В то время, а на дворе стоял примерно 1950 год, мальчишки думали, что Джо Луис был святым. Он, Джерси Джо, Кид Галиван и Шугар Рэй.[14] были нашими кумирами. Я хотел стать настоящим уличным бойцом, тем более, что для выполнения моего желания имелись все основания: у меня были самые быстрые руки в квартале. Знакомые ребята придумывали себе звучные прозвища — Винчестер, Герцог, Граф, но мне хватало собственного имени. Я колотил всех мальчишек в квартале, но вовсе не для того, чтобы завоевать репутацию непобедимого драчуна. Мне нужно было сохранить свое достоинство и обеспечить себе элементарное выживание. Полоса бесконечных драк началась в «промежуточной» школе. Из-за буквы в полном имени[15] меня обзывали «мочой». Стоило кому-нибудь произнести в мой адрес дразнящую фразу «Хьюи «Пи» собирается сделать пи-пи», я тотчас лез в драку и молотил своих обидчиков, пока хватало сил. В какой-то момент все зашло так далеко, что я хотел бросить «промежуточную» школу, чтобы упростить себе жизнь, но мать ни за что не допустила бы этого.

Улица служила нам рингом, здесь мы устраивали небольшие боксерские поединки. Вместо перчаток мы обматывали руки полотенцами и начинали бой из пяти раундов. Нашими зрителями были местные пьяницы. Они бросали нам пятицентовые монеты и криками подзадоривали нас, маленьких боксеров. Они обожали кровавые зрелища, и мы удовлетворяли их страсть. Мы выходили на «ринг», дубасили друг друга без всякой жалости, кровью пачкали одежду, яростно кричали в пылу схватки — в общем, бились не на жизнь, а на смерть. Исполнявшие роль зрителей алкоголики прозвали меня «призером». Я свято верил в то, что после окончания боя победитель получает приз. Поэтому иногда «друзья бутылки» приносили мне коробочку крекеров «Джек» ценой в десять центов. Я стал думать, что все возможные призы на свете — это крекеры, ибо дешевое печенье было единственной знакомой мне наградой. Впрочем, мы с трудом могли есть, поскольку покидали ринг с разбитыми в кровь губами. У меня даже не было мысли зарабатывать деньги на боксе.

Впоследствии я вместе с Уолтером тренировался в спортивном центре на Кэмпбелл-стрит и участвовал в нескольких боях в «Клубе для мальчиков». Мой старший брат Ли Эдвард уже ушел из дома, когда я начал подрастать, но он часто заходил к нам, чтобы повидаться. Он тоже открыл мне немало секретов хорошего боя. Ли Эдвард завоевал в общине репутацию человека, не проигравшего ни одной схватки. Любой мальчишка в то время испытывал бы точно такую же гордость, какую испытывал я, имей он брата, про которого известно, что он постоит за себя во всех ситуациях. Несмотря на то, что Ли Эдвард был «своим» и прошел суровые испытания, он никогда никому не уступал. Именно старший брат больше, чем кто-либо в жизни, учил меня не опускать руки при самом неблагоприятном раскладе, смотреть сопернику прямо в глаза и атаковать без передышки. Даже если тебя сильно ударили и отбросили назад три-четыре раза, говорил мне брат, в конце драки ты можешь одержать верх. И он был прав.

Драка всегда занимала большое место в моей жизни, как они занимает в жизни большинства обездоленных. Некоторым людям это сложно понять. Мне было слишком мало лет тогда, чтобы я мог понять, что мы, из-за малейшего предлога бросавшиеся в драку пацаны, пытались кулаками утвердить свое мужское лицо и достоинство и использовали грубую силу в ответ на социальное давление. Для гордых, не потерявших чувство собственного достоинства людей физическая расправа была единственным средством, с помощью которого можно было устоять против скотского обращения с нами. Когда дерешься, узнаешь о себе много нового.

Драка — это не просто способ выживания, но и элемент дружбы. Пока я рос, участие в уличных столкновениях было существенным моментом товарищеского братства нашего квартала. Драки были разными: можно было подраться и с друзьями, а можно и с чужаком, но в последнем случае все местные мальчишки объединялись. Если по соседству объявлялся неплохой уличный боец, весть об этом разносилась по всей округе. Именно так я впервые услышал о Дэвиде Хиллиарде, который потом вступил в ряды «Черных пантер». Дэвид не относился к категории завзятых драчунов: он никогда не искал неприятностей сам, но, когда на него нападали, он демонстрировал недюжинную смелость. В наших краях он был известен как бесстрашный противник, не имеющий привычки сдаваться. Это одно из тех качеств, которое меня восхищает в нем больше всего; сформировавшийся еще тогда, восемнадцать лет назад, внутренний стержень Дэвида остается таким же крепким.

Мне было тринадцать лет, наступило лето, я только что окончил начальную школу и в это время познакомился с Дэвидом. Мы как раз переселились в Северный Окленд, где, наконец, смогли приобрести дом. Семья Дэвида недавно переехала в Окленд из Алабамы, они жили в соседнем квартале. Вскоре я и Дэвид близко сошлись. Мой новый друг очень понравился моим родителям, и его стали принимать, как родного. Порой мы интересовались, а не состоим ли мы случаем в родственных отношениях, ведь моя бабушка по отцовской линии носила фамилию Хиллиард и была родом из Алабамы.

Дэвид стал моим верным товарищем. В подростковом возрасте мы были не разлей вода. Он разделял со мной все обычные занятия тинэйджеров. Иногда мы проводили вместе целые дни напролет, слушая музыку и ведя настоящие мужские разговоры. Музыкальные команды пользовались большой популярностью в те годы. У меня не было голоса, да и сейчас я не пою, а вот у Дэвида получается хорошо. Вместе со своими друзьями он сколотил группу. В течение целого лета они репетировали каждый день, надеясь прославиться. У нас с Дэвидом было еще одно общее увлечение — противоположный пол. Парочка симпатичных девчонок жила как раз рядом с Дэвидом, так что дом Хиллиардов стал любимым местом наших сборищ.

Осенью мы оба поступили в среднюю школу Вудро Вильсона. В числе наших общих друзей была привлекательная девочка. Звали ее Патрисия Паркс, некоторое время я с ней общался. Но дело в том, что, как я сейчас думаю, я просто пугал ее до смерти. Стоило Патрисии завидеть меня, как она исчезала. Зато когда я познакомил ее с Дэвидом, они моментально поладили друг с другом, а потом поженились. Патрисия больше не испытывает ужас при виде меня.

Без Дэвида мое образование было бы неполным, он очень много дал мне и продолжает оказывать на меня влияние. Наша дружба настолько прочна, что это невозможно выразить словами. Мы дружим вот уже восемнадцать лет, мы не раз дрались вместе, отбиваясь от врагов, но мы ни разу не ссорились, между нами никогда не было серьезных разногласий. Мы во многом отличаемся друг от друга, однако каждый из нас уважительно относится к особенностям другого.

В средней школе я нашел еще одного надежного друга — Джеймса Кроуфорда. Он был на пару лет старше меня, но в учебе отставал. Обычно мы с Джеймсом без конца мутузили друг друга, сегодня ссорились, а на завтра сходились вновь. Он мог как следует вздуть большинство парней в школе, включая меня. Когда бы ни случалась драка, я неизбежно оказывался битым. Но я всегда возвращался, причем в руке у меня было что-нибудь очень убедительное — бейсбольная бита или кусок резинового шланга с металлической начинкой. Джеймс поневоле должен был проникнуться ко мне уважением, потому что я приходил к нему даже после того, как он клал меня на лопатки. Мы перестали драться в 1953 году. Тогда мы сколотили банду и придумали для нее название — Братство. Со временем состав нашей группы более или менее определился: человек тридцать-сорок образовывали постоянное ядро, это были чернокожие подростки из седьмого и восьмого классов. Банда девятиклассников числилась в наших союзниках. Роль лидеров досталась нам с Кроуфордом. Создание Братства (а наша банда была одной из немногих в Северном Окленде) стало непосредственным ответом на «белую» агрессию в школе. В то время в школе Вильсона черных подростков было раз два и обчелся, поэтому все чернокожие считали себя кровными братьями. Мы и называли друг друга родными братьями или кузенами. Мы объединились, чтобы дать достойный отпор учащимся-расистам, преподавателям и администрации школы. Белые учителя и школьники спокойно обзывали нас «ниггерами», и напряжение в отношениях между белыми и черными было видно невооруженным взглядом.

На игровой площадке чернокожие ученики тоже держались вместе. Мы играли во «взрослые» прятки, царя горы, рингелево (командная игра в прятки). Как бы то ни было, игры, в которые мы чаще всего играли, по-прежнему отражали наше неблестящее материальное положение. Часами наша компания резалась в кости или подбрасывала монетку. Поскольку ни у одного из нас не хватало денег на обед или даже на пакет молока, ставкой в игре служила еда. Нам также нравилась забава, которую иногда называют «перекрыть» или «дюжина». Это словесный поединок. Цель игры состоит в том, чтобы как можно больнее задеть противника, оскорбив его описанием сексуальных сцен с его матерью. Такое развлечение — обычное дело для негритянской общины. После этой игры я нередко ввязывался в драку, так как у меня не очень получалось обставлять соперников. По утрам, перед занятиями, мы с Дэвидом частенько обсуждали, как бы нам переиграть Кроуфорда. Но все наши планы в очередной раз шли прахом, потому что в школе Кроуфорд почти всегда обыгрывал нас. Обычный стишок, сочиненный Кроуфордом, мог звучать примерно следующим образом: «Мотоцикл, мотоцикл, едет быстро — не догонишь; киска у твоей мамаши похожа на задницу бульдога» («Motorcycle, motorcycle, going so fast; your mother's got a pussy like a bulldog's ass»). На самом деле, это были просто слова, и, не воспринимая их всерьез, мы оставались отличными друзьями и «надежными партнерами».

Годы обучения в средней школе как две капли воды походили на те, что я провел в начальных классах. Преподаватели старались смутить и унизить меня, а я отвечал на их провокации вызывающим поведением, чтобы сохранить самоуважение. В ту пору мне было еще невдомек, что в основе моего открытого сопротивления лежала непокорная, яростная гордость. Мои выходки приводили к неизменному результату: меня хронически исключали из школы. Часами меня увещевали то родители, то директор школы, то советник. Поддавшись на их уговоры, я в очередной раз заставлял себя подчиниться и давал обещание нормально вести себя в школе. Но стоило мне вернуться в класс, как провокации в мой адрес возобновлялись, и я не выдерживал. Опять меня вызывали к директору, и я вновь отправлялся на улицу. Происходившее со мной напоминало вращение двери-вертушки: каждую неделю повторялось то же самое, что случалось неделей раньше.

Среди всех занятий в школе я нашел для себя урок-исключение. Он проходил для меня практически безболезненно. На этом уроке нас учили готовить. Секреты кулинарного мастерства нам преподавала мисс Кук — единственная чернокожая учительница, которую я встретил за все школьные годы чудесные. Ее уроки я посещал с определенной целью. Большинство белых ребят могло позволить себе пообедать в школе. У моих же родителей не было денег, чтобы давать мне с собой в школу. Гордость не позволяла мне приносить коричневый бумажный пакет с обедом. Я не хотел давать повод друзьям посмеяться надо мной. Так что я не отлынивал от уроков мисс Кук и наедался там. Вот так я обеспечивал себе обед: либо ел прямо на уроке, либо выигрывал, либо воровал у белых школьников.

Мы учились с Кроуфордом в одном классе, и нас всегда выгоняли с урока вдвоем. Мне хорошо запомнилась одна из учительниц в школе Вудро Вильсона. Ее звали миссис Гросс. Мы занимались у нее по три раза в день. Занятия были ежедневными, их посещали отстающие, поэтому их прозвали «класс для тупиц». На этих уроках за партами сидели лишь чернокожие ученики. Приходя на урок к миссис Гросс, мы начинали играть на спор, тыкать друг друга, в общем, устраивали в классе настоящий ад. Кроуфорд любил стрелять в меня из самодельной рогатки, натянув между пальцами резиновую ленту. Я не оставался в долгу и шлепал Кроуфорда по голове, а уж после этого до драки было совсем недалеко. Миссис Гросс теряла терпение и выставляла нас за дверь. Бывало, что она отправляла нас в кабинет к директору, иногда велела просто стоять в коридоре. В классе миссис Гросс существовало такое правило. Если она выгоняла тебя хотя бы с одного занятия, то к следующим в этот день ты уже не допускался. Спровоцировать учительницу на то, чтобы она выгнала тебя с урока, означало добиться своеобразного освобождения, выйти на свободу из «класса для дураков».

Особенно неприятно было посещать занятия у миссис Гросс во время зачетов по чтению. Мы терпеть не могли чтение. Нам вообще не было дела до того, что там говорила миссис Гросс. Когда приходила пора читать вслух, мы всей душой рвались прочь из класса. Мы не умели читать и не хотели, чтобы остальные узнали об этом. Самое смешное было то, что почти у всех в нашем классе были серьезные проблемы с чтением. И все же никто не желал признаваться в этом.

В то время, да и еще раньше, мне казалось, что научиться читать — это все равно, что стать взрослым. Иначе говоря, я думал, что, когда вырасту, то автоматически обрету способность читать. Чтение я воспринимал как навык, который люди приобретают естественным путем в процессе взросления. В любом случае, откуда было взяться желанию научиться читать, если читать нам давали какие-то расистские истории? Отказ от обучения чтению превращался в протест, он позволял сохранить то чувство собственного достоинства, которое я по мере своих сил сохранял в условиях системы расового угнетения.

Поэтому, как только подходила наша с Кроуфордом очередь читать, мы намеренно вели себя так, чтобы нас выгнали вон. Обычно мы добивались своего. Получив желанную свободу, мы потихоньку ускользали из школы. После чего мы могли украсть бутылочку вина или доехать на велосипеде до наших друзей, остаться у них, пока шли уроки, и проиграть все это время в карты. После окончания уроков мы частенько бегали в кино с другими ребятами или отправлялись домой к Дэвиду. Там мы слушали пластинки и танцевали с девочками.

Примерно так прошли мои школьные годы. С внешней стороны мой портрет тех лет выглядел довольно мрачно. Однако нужно учесть, что мое отрочество немногим отличалось от жизни многих темнокожих подростков. Мы шли в школу, и нас оттуда с треском выгоняли. Мелкие нарушения становились нашим главным занятием. Это не значит, что мы были склонны к преступлениям, но верно то, что в нас кипела злость. Мы не считала, что поступаем плохо, воруя бутылку вина или разбивая парковочные счетчики. Мы хотели отплатить людям, заставлявшим нас чувствовать себя ничтожеством, причем как раз в тот момент, когда нам было необходимо ощущать собственную значимость и иметь надежду на будущее. Мы набрасывались с кулаками на тех, кто безжалостно растаптывал наши мечты.

У Джеймса Кроуфорда были такие мечты. Он хотел стать великим певцом. Бывало, мы с Мелвином садились подле Джеймса и часами наслаждались его прекрасным тенором. Кроме того, у Джеймса хорошо получалось готовить, и он мечтал открыть собственный ресторан. Джеймс Кроуфорд был наделен талантом, но образовательная система и психологические травмы не позволили ему развить свои дарования. Он не познал прелести чтения и до сих пор не умеет читать. Джеймс постоянно боялся, что у него что-то не получится, и этот страх лишь усилился по вине его педагогов, хотя они должны были помочь ему преодолеть себя. Мечты Джеймса растаяли, как дым. С каждым годом его страх рос все больше и больше, его силы истощались, и в конечном итоге его исключили из школы как «нежелательного» ученика. Постепенно он спился и стал попадать в больницы для душевнобольных. На его лице полно шрамов — это постарались полицейские. Вот такая история случилась с моим другом Джеймсом Кроуфордом. Еще одна мечта разлетелась в пух и прах.


4. Перемены

Героем моих детских лет был отец… в его натуре не было ни малейшего намека на подобострастие. Еще в юности он решительно отказался быть рабом, а, став мужчиной, он начал презирать роль дяди Тома. Отец служил нам примером, и мы никогда не сомневались в том, что негр во всех отношениях равен белому человеку. И мы не жалели сил, чтобы это доказать.

Поль Робсон. На том стою[16]

Надежда была редким гостем в негритянской общине. Выросший в Гарлеме Клод Браун в своей книге «Мальчик на земле обетованной» пишет как раз об этом. Вернувшись в Гарлем после четырехлетнего отсутствия, он потратил массу времени на то, чтобы отыскать своих друзей детства. «Казалось, что большинство ребят, с которым мы вместе росли, так и не перешли в категорию взрослых, — вспоминает Клод Браун. — Почти все успели отправиться либо на тот свет, либо за решетку». Многие молодые негры нашего поколения могут сказать то же самое. Наркотики, угнетение, отчаяние собирали свою жертву. Выживание в таких условиях — дело непростое и уже тем более его нельзя считать само собой разумеющимся.

Вспоминая свое отрочество, я понимаю, насколько мне повезло. Сильное и позитивное внешнее влияние, присутствовавшее в моей жизни, спасло меня от непоправимой безнадежности, от которой пострадало так много моих собратьев. Во-первых, я мог равняться на отца. Он передал мне непоколебимое чувство гордости и самоуважения. Во-вторых, мой брат Мелвин пробудил во мне желание учиться, и, наконец, я начал читать, опять же благодаря Мелвину. То, что я открыл для себя в книгах, позволило мне начать размышлять, задавать вопросы, искать и, в конечном итоге, изменить свою жизнь. Определенное влияние оказали на меня и другие факторы, которых набралось немало. Моя мать и остальные члены семье, опыт, полученный мной на улице, друзья и даже религия — все наложило на меня какой-то свой неповторимый отпечаток. Но именно первые три источника влияния и, прежде всего, влияние отца, помогли мне встать на путь развития и личных перемен.

Когда я говорю, что мой отец был необычным человеком, я имею в виду присущие ему достоинство и гордость, столь нехарактерные для чернокожих выходцев с Юга. Хотя другие негры, проживавшие в южных штатах, обладали похожей внутренней силой, они никогда не позволяли себе демонстрировать ее белым. Показать силу духа означало начать управлять своей жизнью самостоятельно. Отец никогда не скрывал свою духовную силу от кого бы то ни было.

Так сложилось, что чернокожие южанки должны были с особой тщательностью заботиться о воспитании именно сыновей. Из поколения в поколение матери в негритянских семьях на Юге пытались обуздать природную агрессивность в своих мальчуганах, чтобы уберечь вспыльчивых детей от скорой расправы, если не от верной смерти, которую можно было ожидать от белых. Мой отец избежал подобного воспитания. Даже если его пытались воспитывать в традиционной — сдерживающей — манере, он решил это игнорировать. Каким-то образом ему удалось вырасти, сохранив нетронутыми всю врожденную гордость и чувство собственного достоинства. Будучи уже взрослым, он ни разу не позволил белому человеку унизить его самого или члена его семьи. Он не позволял своей жене работать, хотя белые жители в Монро, шт. Луизиана считали, что она должна гнуть спину на их кухнях и давали отцу недвусмысленно это понять. У отца не было привычки идти на уступки, он всегда брал на себя роль сильного защитника, и он никогда не колебался, если нужно было поговорить с белым человеком. Пока мы, его дети, были маленькими, он развлекал нас, рассказывая о своих встречах с белыми. Последние несколько лет он чувствует себя неважно, но даже сейчас, стоит ему начать вспоминать эти истории, как прежняя сила вновь говорит в нем. Мы не сознавали таких вещей в детстве, но дело в том, что рассказы отца не были простым развлечением, на их примере он учил нас, как быть настоящим человеком.

Однажды, когда мы жили еще в Луизиане, отец поспорил с молодым белым, у которого он работал. Разногласия возникли как раз по поводу работы. Работодатель отца порядком разозлился, увидев, что отец уперся и стоит на своем. Он сказал отцу, что обычно, если цветной начинает выступать, он берет в руки кнут. После такого заявления отец не растерялся, ответив со всей возможной твердостью, что никому не позволит бить себя кнутом за тем только исключением, если кнут будет в руках более достойного человека, чем он сам. Потом отец выразил сомнение насчет того, что его работодатель относится к числу более достойных. Эти рассуждения поразили противника отца необыкновенно. Обескураженный, он отступил, но при этом назвал отца сумасшедшим. О случившемся инциденте вскоре узнал весь город. Мой отец стал известен как «безумец» только потому, что он не поддался на угрозы белого человека. Довольно странно, но репутация «ненормального» сослужила отцу неплохую службу: у белых поубавилось охоты трогать его. Именно так чаще всего и поступает угнетатель. До него не доходит простая вещь, что все люди хотят быть свободными. Поэтому, столкнувшись с сопротивлением, угнетатель отмахивается от этого факта и называет попытавшегося сопротивляться человека «сумасшедшим» или «ненормальным». Отца обозвали «больным» за то, что он не позволил белому назвать себя «ниггером», отказался быть послушным дядей Томом и спокойно терпеть белых, не оставляющих в покое его семью. Для белых мой отец был «ненормальным», а в наших глазах — настоящим героем.

Даже оружие в руках белого не могло остановить отца. Как-то вечером, возвращаясь с работы, отец ехал на машине с друзьями. По какой-то причине они остановились прямо перед домом, где жили белые, и начали разговаривать и смеяться. Они не заметили женщину, стоявшую на веранде этого дома. Вскоре из дома вышел мужчина с топором в руках. Он стал кричать на моего отца и его приятелей, обвиняя их в то, что они якобы потешались над его сестрой. Водитель запаниковал и нажал на газ. Когда машина доехала до угла улицы, отец заставил водителя остановиться. Он выбрался из машины и вернулся к тому дому один. Навстречу отцу уже шел белый мужчина, вооруженный топором. Отец спросил разъяренного человека, зачем он прихватил этот самый топор и что он собирался делать. Белый сразу же спустил дело на тормозах, ответив что-то вроде «вы же знаете этих южных женщин», и добавил, что должен был устроить это показательное шоу в угоду своей сестре. Отец понимал, что согласно этикету южан со стороны белого это было самое настоящее извинение, поскольку кодекс поведения действительно мог потребовать от мужчины схватиться в этой ситуации за топор. Поэтому отец принял это объяснение, но не раньше, чем дал понять белому недопустимость угроз в свой адрес.

Не было случая, чтобы отец колебался, стоит ли ему высказывать свое мнение о ком-либо напрямую, в лицо человеку. Однажды отцу показалось, что какой-то белый его обманул. Отец оповестил об этом случае весь город. Узнав о слухах, выставлявших его в плохом свете, этот человек подъехал к нашему дому, чтобы выяснить отношения с отцом. В машине, в бардачке, лежал пистолет. Отцу было известно об оружии, тем не менее, он, безоружный, вышел побеседовать с «гостем». Отец обошел машину и сел на подножку рядом с белым так, чтобы тот не сумел достать пистолет. Потом отец сказал все, что он думал об этом человеке, и напоследок заявил: «Если ты хоть немного зацепишь меня, твоим сородичам придется изрядно побегать за мной, потому что твое тело будет лежать прямо здесь, на дороге, медленно остывая». Белый ретировался, и отец больше никогда не слышал о нем.

Временами некоторые белые приглашали отца пойти с ними на охоту. И по сей день я не понимаю, почему они делали это. У них у всех были дробовики. Зная, что мой отец был священником, они старались втянуть его в дискуссию на тему Священного писания и происхождения человека. Если Адам и Ева совершенно точно были белыми, спрашивали отца, то откуда взялись негры? По словам отцовских собеседников выходило, что негры произошли от Адама и гориллы. Отец парировал, отвечая: «Каким же грубым и низменным существом должен быть белый человек, если он опустился до того, чтобы заниматься сексом с обезьяной?» После такой постановки вопроса обстановка накалялась до предела, но ничего серьезного не происходило.

Ни одного члена семьи отец не оставлял без своей защиты. В пятнадцать лет самый старший из моих братьев, Ли Эдвард, пошел с отцом работать на мельницу, где перемалывали сахарный тростник. Процесс обработки начинался с забрасывания тростника в дробильную установку, работавшую на бензине. Дробилку никогда не останавливали, так что приходилось безостановочно наполнять ее тростником, иначе она могла перегореть. Ли Эдвард должен был подбрасывать в дробилку тростник. Мощность мотора немного убавили, чтобы подросток успевал, но после четырех часов напряженного труда он так устал, что не смог бросать тростник с необходимой скоростью, и оставшийся в дробилке тростник выгорел. Увидев, что работа остановилась, владелец мельницы начал бранить Ли Эдварда. Он мог много чего плохого наговорить, но отец был тут как тут. Владелец был белый мужчина ростом выше шести футов и весом фунтов двести — отец как раз доходил ему до пояса. Отец выключил мотор и сказал хозяину, что сам будет подбрасывать тростник, после чего велел Ли Эдварду отправляться домой. Он хотел, чтобы мы по его примеру стали хорошими работягами, однако он не меньше желал, чтобы мы выросли, сохранив свою гордость.

Вновь и вновь я слушал эти и подобные им истории, пока опыт отца не стал моим собственным. Любой человек, будь то черный или белый, кто пытался беспокоить нас, имел дело с отцом. И отца совсем не волновало то, что белый Юг не терпел такого поведения со стороны чернокожих. Отец стоял на своем вплоть до последнего дня нашего пребывания в Луизиане, т. е. до того, как мы перебрались в Калифорнию. Он больше не вернулся на Юг.

Тот факт, что отец выходил сухим из всех столкновений с белыми, пожалуй, имеет более глубокое объяснение, чем кажется на первый взгляд. В конце концов, отец сам был наполовину белым, и кровь белого человека текла в жилах его близких — его отца, двоюродных братьев, тетей и дядей. Жившие по соседству белые спокойно могли пустить кровь неграм, но они опасались быть уличенными в убийстве другого «белого». Статистика подтверждает эту гипотезу. История линчевания на Юге показывает, что негры-полукровки имели гораздо больше шансов выжить в условиях расового угнетения, чем их чистокровные собратья.

В любом случае, гордость моего отца означала постоянную угрозу смерти. И все же этот дамоклов меч не уничтожил в отце желания во что бы то ни стало оставаться человеком, желание быть свободным. Теперь я могу понять, что, сохраняя человеческое достоинство, он сохранял и свободу, а, кроме того, получал возможность передать ощущение свободы своим детям. Как бы ни старалось общество украсть у нас чувство собственного достоинства, мы выживали благодаря тому, что получали от отца. Это был самый драгоценный дар из всех возможных. Все остальное берет начало именно отсюда.

Несокрушимое осознание ценности собственной личности сближало нас и побуждало чувствовать ответственность друг за друга. Поскольку я был младшим в семье, все мои братья и сестры оказали на меня серьезное влияние и в особенности три моих брата. Из них больше всего я обязан Мелвину: он убедительнее остальных показал мне возможности интеллектуального роста и особый путь самореализации.

Мелвин всего лишь на четыре года старше меня, поэтому, пока мы учились, он постоянно составлял мне компанию в играх. Мелвин собирался стать врачом, а я мечтал о том, как выучусь на дантиста, чтобы мы смогли на пару открыть больницу в нашей общине. Постепенно это желание исчезло. Наверное, это случилось еще в школе. Вообще мои амбиции школьных лет довольно рано растаяли. Хотя Мелвин и не поступил в медицинскую школу, он всегда был прилежным учеником. Сейчас он читает лекции по социологии в Мерритском колледже в Окленде.

Я всегда восхищался живостью ума, присущей Мелвину. Именно брат помог мне справиться с трудностями, которые я испытывал с чтением. Когда он поступил в колледж, я стал увязываться за ним и слушать, как он обсуждает книги и занятия со своими друзьями. Мне кажется, что впоследствии впечатления от всего услышанного побудили меня подать документы в колледж, хотя, в общем-то, в школе я ни чему не выучился. Кроме того, Мелвин учил меня понимать поэзию. Он ставил мне записи стихов или читал их сам. Он занимался литературой, и я подозреваю, что, декламируя мне стихи, он просто заучивал их. Мы часто обсуждали с ним смысл стихов. Иногда Мелвин объяснял мне его, но стоило мне обнаружить, что я вполне способен понимать поэзию без посторонней помощи, как я сам начал помогать Мелвину доходить до сути стихотворений.

Я без особого труда запоминал стихи, и к моменту поступления в среднюю школу в моей памяти хранилось немало стихов, которые я когда-либо слышал. Мелвин посещал класс литературы в городском колледже, так что с его слов я выучил стихотворения «Колокола» и «Ворон» Эдгара По, «Любовную песнь Дж. Альфреда Пруфрока» Томаса Элиота, «Озимандию» и «Адонаиса» Шелли. Мне также нравился Шекспир, особенно я любил проникнутый отчаянием монолог в «Макбете», начиная со слов «Завтра, и завтра опять / Так мелко пресмыкается изо дня в день…». Шекспир писал об условиях существования человека. Он имел в виду и меня, ибо временами я был вынужден изо дня в день беспомощно пресмыкаться. Зачастую я напоминал себе актера, с волнением и одновременно с важным видом играющего свою роль в течение недолгого часа, отведенного ему на сцене. Вскоре, подобно быстро сгорающей свече, моя жизнь подошла бы к концу. Однако я учил урок, смысл которого был противоположен отчаянию Макбет. Если жизнь постоянно наполнена шумом и яростью, она может быть больше, чем пустая, выдуманная история.

«Адонаис» также оставил неизгладимый отпечаток в моей душе. В этом стихотворении рассказывается о человеке, друг которого погибает или его убивают. Одно из достоинств стихотворения кроется в том смысле, который в него заложен. А главная идея — показать, что с течением времени чувства поэта изменяются и он начинает смотреть на вещи по-иному, чем прежде. Поэт делится своими переживаниями, прослеживает, как постепенно меняется его отношение к умершему другу. Под конец школы у меня стал накапливаться похожий опыт, потому что мои друзья стали поступать на службу или обзаводились семьями, или пытались влиться в ту самую систему, которая в школе постоянно заставляла их чувствовать себя униженными. Со временем я начал ощущать безнадежность того пути, который выбирали мои друзья. Женитьба, семья и долг — в каком-то смысле, это не что иное, как еще одна форма рабства.

Стихотворение «Озимандия» Шелли поразило меня, потому что в нем я обнаружил разные смысловые пласты. По-моему, это довольно насыщенное и сложное стихотворение:

Я встретил путника; он шел из стран далеких
И мне сказал: вдали, где вечность сторожит
Пустыни тишину, среди песков глубоких
Обломок статуи распавшийся лежит.
Из полустертых черт сквозит надменный пламень —
Желанье заставлять весь мир себе служить;
Ваятель опытный вложил в бездушный камень
Те страсти, что могли столетья пережить.
И сохранил слова обломок изваянья:
«Я — Озимандия, я — мощный царь царей!
Взгляните на мои великие деянья,
Владыки всех времен, всех стран и всех морей!»
Кругом нет ничего… Глубокое молчанье…
Пустыня мертвая… И небеса над ней…[17]

Это стихотворение можно истолковать следующим образом. Жизнь человека похожа на миф о Сизифе. Каждый раз, вкатывая камень на вершину горы, ты видишь, как он катится вниз прямо на тебя. Люди создают монументальные творения, но все они, в конечном итоге, разрушаются. Царь, о котором говорится в стихотворении, наивно полагал, что его статуя простоит на земле до скончания веков, но он не учел, что даже прочный камень не в состоянии сопротивляться времени. Огромная статуя царя развалилась, ее подточило время, и этот исход был неизбежен. С другой стороны, можно предположить, что этот правитель оказался настолько мудрым, что задался целью показать людям конечность всего человеческого. Царь захотел, чтобы люди отвлеклись от своих деяний и огляделись по сторонам, чтобы они ощутили отчаяние, поняв, что они тоже дойдут до последней черты, когда все вокруг сравняется с землей.

Часто бывает так, что в какой-то определенный период жизни ты просто не можешь понять, что с тобой происходит, поскольку перемены происходят незаметно. Так случилось и со мной, когда я был подростком. Мое восхищение Мелвином переросло в любовь к поэзии, а потом отсюда вырос мой интерес к литературе и философии. Пока мы с братом разбирали стихи, мы сталкивались с миром идей. Несмотря на то, что я еще не умел читать, я знакомился с абстрактными понятиями и их анализом. Я начал вырабатывать в себе критический взгляд на вещи, что позже позволило мне глубоко анализировать собственный жизненный опыт. Отсюда появилось желание научиться читать, а книги, которые я, в конце концов, открыл для себя, изменили мою жизнь до неузнаваемости.


5. Выбор

Эта история о ребенке, которым и ты был когда-то. Этот ребенок верил. Он был рожден с верой, но, пока он рос, все вокруг него, начиная с родителей, сестер и учителей, и заканчивая каждым встречным и поперечным, говорили, что предмет его веры на самом деле был не таким, как ему представлялось. Конечно же, они все утверждали, что веруют в Бога и Иисуса Христа Всемогущего, молятся и взывают к Ним. Но это случалось лишь на пару часов в церкви, которую они посещали раз в неделю. В итоге сознание ребенка непостижимым образом раздвоилось, причем одна половина была такой же искренней, как вторая. Потом в ребенке появился кто-то третий — он мог отстраниться и наблюдать за первыми двумя. Причина крылась в том, что ребенок стал подозревать, что люди, которые по-настоящему не верят, возможно, правы, считая, что не существует того, во что можно верить. Однако, если ребенок соглашался с этим и отказывался от прекрасных, честны, добрых вещей, он терял все, что мог получить, если бы никогда не утратил веру в свою веру.

Чарльз Мингус. Ниже побежденного

Пока я учился в средней школе, часто того не сознавая, я делал важный для себя выбор, причем так случалось несколько раз. Внешнее влияние, испытанное нами в пору отрочества, настолько очевидно, что его невозможно отрицать. Вместе с тем мы можем бессознательно отвергать какое-либо воздействие по мере того, как становимся старше. В любом случае, всегда трудно сказать, как повернется жизнь. Пока я ходил в школу и попадал в неприятные ситуации, пока дрался на улицах своего квартала, слушал стихи и беседовал с Мелвином, на меня действовали другие, очень мощные силы. Нередко они были противоположными по своей сути и заставляли меня метаться то туда, то сюда. Потом я приходил в окончательное замешательство и испытывал внутренний конфликт. Так происходило до тех пор, пока я не научился различать эти силы и понимать их значение.

Среди вещей, оказавших на мою жизнь самое продолжительное влияние, была религия. Мои родители оба отличаются сильной набожностью. Когда мы с Мелвином были маленькими, отец часто читал нам отрывки из Священного писания. У меня была своя любимая ветхозаветная легенда о Самсоне, за которой почти сразу шла легенда о Давиде и Голиафе. Должно быть, я слышал эти легенды тысячу раз. Я восторгался колоссальной физической силой Самсона, а также его мудростью и умением разгадывать хитроумные загадки. Думая о таких качествах, как сила и мудрость, я до сих пор связываю образ библейского героя с моим отцом. Мне нравилась и легенда о Давиде и Голиафе, ведь, несмотря на все внешнее превосходство Голиафа, Давид ухитрился использовать верную стратегию и в результате одержал победу. Уже тогда, в детстве, мне казалось, что легенда о Давиде предназначена для меня и моего народа.

Пока мы, дети, только подрастали, нас водили в церковь ежедневно, по крайней мере, так мне запомнилось. В то время Антиохийская баптистская церковь располагала лишь маленьким помещением, где собирались верующие. Я вступил в Объединение молодых баптистов, Ассоциацию молодых дьяконов, пел в младшем хоре, а еще посещал воскресную школу и церковные службы. Мой отец долгое время был младшим пастором. Особенное удовольствие он находил в чтении проповеди о блудном сыне. Во время проповеди он обходил кафедру, то и дело размахивая руками и отбивая ритм. Его рассказы об огне и сере, о грешниках и тех, кто не раскаялся, сгоравших в геенне огненной, внушали мне неподдельный ужас. Отец был настоящим «сжигателем грешников».

Так или иначе, но в церковную жизнь была вовлечена вся наша семья: кто-то служил там непосредственно, кто-то пел в хоре, кто-то встречал прихожан, показывал им места или выполнял другие обязанности. Я с огромным рвением выполнял обязанности младшего дьякона. Каждое третье воскресенье месяца постоянные дьяконы разрешали нам садиться вместо них на стулья, стоявшие внизу у кафедры. Мы занимали их места и принимали участие в проведении службы, например, собирали пожертвования, начинали молитву, в общем, делали почти все. Нам только не давали читать сами проповеди. Я тщательно выполнял все, что полагалось мне по сану. Я даже читал список больных, за выздоровление которых надо было молиться, и специальные послания, хотя у меня были проблемы с чтением. Впрочем, никто другой из младших дьяконов не делал это лучше меня: мы все страдали от неграмотности.

Но наша слабость в чтении компенсировалась в других сферах. Лично я обожал играть в церковных сценках, ведь к тому времени я уже приобрел некоторые навыки ораторского искусства, декламируя стихи, когда Мелвин приобщал меня к миру поэзии. Мне не составляло труда запомнить свою роль после того, как я прослушивал ее один или два раза. Моя активная деятельность в церкви привела меня к музыке. Все, что бы я ни делал, приводило родителей в сущий восторг, поэтому они решили, что я должен учиться играть на пианино, причем, главным образом, с той целью, чтобы принимать еще большее участи в церковной службе. Я учился игре на пианино в течение семи лет, моими преподавателями были прекрасные теоретики музыки и пианисты, игравшие классическую музыку.

Оглядываясь назад, я понимаю, что находился в одной лодке со своими друзьями: на земле нам был уготован ад, зато, находясь в церкви, мы старались попасть на небеса. Участие в церковных делах и в проведении церковной службы дарили нам ни с чем не сравнимое ощущение собственной значимости.

На кафедре нашего пастора, преподобного Томаса, с незапамятных времен была надпись «МОЛИТВА ИЗМЕНЯЕТ МИР». Прихожан поощряли рассматривать молитву как единственный путь к спасению. Если на человека наваливались проблемы — болезнь, несчастный случай, денежные затруднения, ответом на них была молитва. Все пришедшие в церковь молились вместе с тобой, объединяясь в одно целое, чтобы облегчить душевное напряжение и достичь состояния катарсиса. Никакой другой социальный институт в общине не мог обеспечить такую эмоциональную отдушину, которую давала людям церковь. В ту пору церковь была едва ли не единственным прочным основанием бытия чернокожих. И пока некоторые сомневались в том, что церковь может помочь людям, она действительно вносила в наши жизни элемент постоянства. Церковь всегда была с нами, дарила утешение и надежду.

Для меня церковь становилась источником особого вдохновения. Это вдохновение помогало мне преодолевать страх и унижение, которые мучили меня в школе. И хотя я не хотел провести в церкви всю свою жизнь, хорошая проповедь и громкие песнопения доставляли мне подлинное наслаждение. Мне даже удавалось почувствовать ощущение благочестия, защищенности и освобождения. Это было странное чувство, и его трудно описать, но одно можно сказать точно: в церкви я испытывал невероятное эмоциональное облегчение. Хотя я сам никогда не кричал, эмоции остальных действовали на меня заразительно и быстро передавались. Бушующие чувства одного подхлестывали чувства другого, и мы вместе впадали в экстаз, искренне веря в то, что наши проблемы обязательно будут решены, пусть мы и не знали как. Этот религиозный опыт прекрасно описан в книге Джеймса Болдуина «В следующий раз».[18] Автор как раз останавливается на состоянии сильного эмоционального возбуждения и экстаза, которое могут испытывать прихожане во время службы. «Не существует музыки, — пишет Дж. Болдуин, — подобной той, что звучит в церкви, больше нигде не увидишь такого драматического представления из круговерти возрадовавшихся святых, стенающих грешников, громко звенящих бубнов, нигде не услышишь, как это многоголосье сходится в один-единственный крик, возносящий хвалу Господу… Мы разделили нашу боль и нашу радость — они отдали свою радость и боль мне, а я передал свои чувства им». Испытав это чувство однажды, вы больше не утратите его. Было время, я подумывал сделаться священником. Однако я отказался от этой идеи, когда начал изучать в колледже философию. Я стал задаваться вопросом о сущности религии и о существовании Бога. Пытаясь обрести Бога и понять Его как философскую категорию Бытия, я начал искать для себя не только христианское определение Бога, но и попытался выявить сами основания моих религиозных чувств. И я увидел, что их фундаментом служила лишь вера, не подвергавшаяся никаким сомнениям.

В конечном итоге, я всегда приходил к необходимости тщательно анализировать каждую идею и желание во что-то верить, которые охватывали меня. Поэтому с религией я зашел в какой-то тупик. Тем не менее, религия продолжала оказывать на меня влияние, и это проявлялось по-разному. К примеру, я по сей день очень редко богохульствую. Новые знакомые часто интересуются причинами такой сдержанности. Я могу лишь сказать, что в нашем доме никогда не богохульствовали. Если бы мать услышала от меня бранные слова, она наказала бы меня. Мои родители всегда жили как истинные христиане, их праведность давала о себе знать даже в том, как они говорили.

Возвращаясь к церковным службам, я ловлю себя на следующей мысли. Мне кажется, что косвенное влияние религии было еще более значимым, чем непосредственные ощущения, которые я переживал в церкви. Здесь дело не в сугубо индивидуальном восприятии веры, а в осознании того, чем религиозное действо может или должно быть. Во время каждой молитвы в церкви происходило нечто замечательное. Когда прихожане молились друг за друга, возникало ощущение единства. Каждый человек душой проникал в неприятности другого и пытался помочь их устранить. Хотя чувство единения было полностью обращено к Богу и не выходило за пределы церкви, оно предполагало, что общая цель может оказывать на людей мощнейшее и действенное влияние. Люди действительно чувствуют прочную связь между собой. В церкви создавался своеобразный микрокосм, который на самом деле должен был складываться за стенами церкви, т. е. в общине. Тогда в моем сознании лишь промелькнуло понимание того, что это значит — иметь объединяющую цель, которая сплачивает всю общину и пробуждает в людях силы для того, чтобы изменить все к лучшему. Я уверен, что объединяющая способность церкви была одной из причин, по которой религия меня притягивала. За счет этой же причины можно объяснить, почему вера так много давала мне тогда.

В то же время я рос с мыслью о том, что существует абсолютно другой образ жизни, не имеющий отношения к религии. Почему так много людей обретают душевный комфорт и находят утешение именно в церкви? В частности, благодаря тому, что церковь дает им возможность хотя бы на короткий срок сбросить бремя повседневности, скрыться от всех забот. Однако была иная жизнь. Казалось, что в ней душевное облегчение, достигаемое в церкви, вовсе не считалось необходимостью. Из того, что я мог видеть, выходило, что эта «другая» жизнь тоже свободна от неприятностей и проблем, которые окружают типичных представителей рабочего класса.

В нашей общине некоторые люди добивались особого положения. Они сидели за рулем здоровенных машин, носили красивую одежду и вообще имели много чего из тех самых заветных вещей, которые по идее должна предлагать жизнь. Создавалось такое впечатление, что эти люди без особых усилий получали то, чего остальные добивались лишь тяжким трудом. Кроме того, они еще и получали удовольствие в процессе работы. Их не заставляли идти на компромисс, т. е. копировать белых мальчиков и посещать школу. Они добивались успеха, несмотря на унижения, неизбежные в рамках образовательной системы. На самом деле, они достигали успеха нередко за счет тех самых людей, создающих нам неприятности. Они оказывали сопротивление любым формам власти и ни за что не мирились с Истэблишментом. Поступая таким образом, они стали «большими» людьми в непривилегированном обществе.

Таков был мир, где жил мой второй по старшинству брат Уолтер-младший, которого в нашей семье звали не иначе как Сонни-мэн. Пока я был малышом, он часто заботился обо мне, а я смотрел на него с обожанием. К тому моменту, когда я подрос и пополнил ряды тинэйджеров, Сонни-мэн стал пробивным человеком и завоевал репутацию сердцееда. (Кстати, он до сих пор ходит в холостяках). Быть пробивным значило уметь выжить. Братья из нашего квартала его уважали и называли хипстером,[19] и это еще в то время. Если меня спрашивали о том, кем я хотел стать, когда вырасту, я отвечал, что хочу быть похожим на Сонни-мэна. По-моему, в нем было гораздо больше свободы, чем в каждом из нас. По сравнению с борьбой моего отца путь, выбранный Сонни-мэном, куда больше предлагал моему голодному взору.

Самое неизгладимое детское воспоминание связано у меня со счетами. Я запомнил на всю жизнь, как отец постоянно их разбирал. Наша семья была хронически должна, и мы предпринимали непрерывные попытки выбраться из долгов раз и навсегда. С ранних лет слово «счета» значило для меня, что я не мог получить ни одну из тех не являющихся необходимыми вещей, о которых мечтал. Моя ненависть к этому слову доходила до того, что, услышав его, я внутри съеживался, точно так же, когда при мне читали истории про малыша Самбо или про Смоляное чучелко. Из всех слов, что можно было услышать на улице, для меня не было слова ругательней, чем слово «счета». Каждый раз, когда это слово упоминалось в моем присутствии, оно словно убивало меня, потому что я собственными глазами видел, как отец вел бесконечную борьбу со счетами и мучился в агонии, пытаясь примириться с этим словом. Подобная ситуация знакома большинству семей в негритянской общине. В одном из писем к своему отцу Джордж Джексон написал как будто про меня: «Как ты думаешь, что я чувствовал при виде тебя, возвращающегося домой с каждым днем все подавленней? Как по-твоему, что было у меня на душе, когда я смотрел на тебя и замечал, что ты мрачнее тучи, когда я понимал, что ты смотришь вокруг и видишь, что все твои огромные усилия пошли прахом — прахом?» Мне ли не знать, о чем тут идет речь.

Отец всегда оплачивал счета вовремя. Он мог жаловаться на них, особенно проклиная высокие проценты, но он платил. Когда я подрос, то иногда просматривал приходившие на имя отца счета, и я убеждался, что в большинстве случаев львиная доля денег уходила оплату набежавших процентов. Таким образом, покупая что-нибудь вроде холодильника, мы платили за него вдвое больше изначальной цены. Случалось так, что счета превышали платежеспособность отца.

Отец никогда не отправлял свои платежи по почте. Мелвин и я относили деньги прямо в магазин, потому что отец хотел, чтобы на квитанциях ставили печать. Он подозревал, отправь он деньги по почте, то в расчетах с ним могут сделать ошибку, не пришлют квитанцию и сдерут с него больше, чем надо. В прошлом такие случаи уже бывали. Так что каждые две недели или раз в месяц — в зависимости от магазинов, с которыми нужно было расплачиваться, — отец составлял для нас список магазинов и для оплаты счетов каждого из них клал деньги в отдельный конверт вместе с квитанциями об оплате. После нашего возвращения он с поразительной дотошностью проверял квитанции. В течение многих лет мы с Мелвином обходили магазины Окленда, оплачивая счета отца. Я продолжал заниматься этим и в 1967 году, когда меня арестовали.

Осознав разорительное значение счетов для нашей семьи, я захотел освободиться от них. Впрочем, дело было не только в счетах. Мы не могли выбраться из нищеты, и мой разум был не в состоянии понять, почему так выходит: мой отец вкалывает изо всех сил, а в итоге имеет одни гроши. Он был мастером на все руки — плотником, каменщиком, паяльщиком. Не было такой профессии, в которой отец себя не попробовал. Он работал на двух и даже иногда на трех работах, и все равно мы продолжали бедствовать. Закончив одну из своих разнообразных работ, отец спешил вернуться к семье и делал что-нибудь для дома или возился в саду, а потом уходил на другую работу. Мы просто не могли понять, как он работал в таком режиме, обходясь без выходных, и при этом никогда не жаловался на свою долю. Я считаю, что многолетний выматывающий труд в какой-то мере подорвал его здоровье, последствия чего сказываются сейчас. Он очень сильный человек и никогда не хворал вплоть до последних нескольких лет.

Становясь старше и получая возможность видеть, насколько лучше живут другие люди, я начал понимать, что все наши проблемы в первую очередь проистекали из большого количества народа в нашей семье. В течение долгих лет все мы, девять человек, ютились в трех-четырех комнатах, где не оставалось укромного уголка для того, чтобы уединиться. Пока мне не исполнилось лет одиннадцать или двенадцать, я был вынужден спать с Мелвином на кухне, а иногда, еще до этого, спал на кровати вместе с сестрами. Мне и в голову не приходило, что у меня могла быть собственная комната. К счастью, мы были очень привязаны друг к другу и не лишены чувства юмора, но все равно нам приходилось туго. Сейчас я понимаю, что в ту пору в моей голове начала оформляться идея, объяснявшая причины наших трудностей. Тогда мне казалось, что мы сами виноваты в наших бедах. Представление о семье у меня связывались исключительно с надоедливыми счетами, которые были настоящей ловушкой для человека. В детстве я твердо решил, что, когда стану взрослым, у меня никогда не будет счетов. Я не мог знать тогда, что мое желание не иметь счетов также означало не жениться и не заводить семью.

Мой страх перед долгами, которые могли начать преследовать лично меня, заставил меня пойти по дороге, уже опробованной Сонни-мэном. Поняв, что в квартале мой брат пользуется огромным уважением, я стал больше времени проводить определенным образом — сначала участвуя в мелких бандах, организованных в школе, а также на вечеринках. Позже я перебрался в бильярдные и бары. Довольно долго я находил удовольствие в подобной жизни, пока до меня не дошло, что на самом деле она не была такой, какой казалась. Это открытие я сделал позже.

Хотя я старался во всем подражать Сонни-мэну, я продолжать восхищаться и Мелвином и его успехами в учебе. Сонни-мэн и Мелвин предлагали мне разные пути, но я пока не знал, какой из них лучше. Я встречал негров, выбравших путь образования. Этот путь привел их в никуда. Многие из них возвращались в квартал, презрительно отзываясь о потраченных на учебу годах и проклиная белого человека, не позволившего им развернуться. Другие предпочитали устраивать свою жизнь в квартале, но, как правило, плохо кончали, превращаясь в сломленных людей, попадая за решетку или лишаясь жизни. Четкого примера, который можно было бы взять за ориентир, не существовало. Трудно было решить, что же делать.

С такой дилеммой сталкиваются почти все чернокожие подростки. Они как раз ведут борьбу за самоидентификацию, но они пытаются обрести себя в обществе, отрицающем их основные права. Находясь в самом впечатлительном и ранимом возрасте, чернокожий тинэйджер оглядывается по сторонам и собственными глазами видит противоречие между ценностями, которые пропагандирует общество, и реальностью, т. е. тем, как все обстоит на самом деле. «Сонни-мэны» из нашей общины отрицали власть и «нарушали закон». Похоже, они наслаждались хорошей жизнью и имели все, что хотели, в материальном смысле. С другой стороны, те, кто трудился изо дня в день, стремился к лучшему, страдал, почти всегда оказывались жертвами страсти к наживе (за их счет) и равнодушия, в общем, полными неудачниками. Такое извращение традиционных ценностей давило на негритянскую общину со страшной силой. Причины носили внешний характер и были обусловлены самой системой, напролом идущей к своим целям, даже если позади оставались искалеченные человеческие жизни.

Такая обстановка абсолютно дезориентирует подростка, пытающегося понять и определить собственную личность. Как любой ребенок в переходном возрасте, он хочет найти образец, по которому он смог бы строить себя. Подросток в конец запутывается, обнаруживая явное несоответствие между тем, чему его учат, и тем, что он видит вокруг. Большинство подростков из негритянских общин не ожидают никакой справедливости от школьной администрации или полиции. Тягостная реальность их жизни с самого детства свидетельствует, что несправедливость, с которой они сталкиваются, не ограничивается лишь несколькими учреждениями. Следствия расовой дискриминации испытывает на себе почти каждый окружающий. Жестокая система вмешивается во все, чем подростки живут; ее правилами пропитан воздух, которым они дышат.

Пытаясь приспособиться к суровым условиям жизни, подросток ищет для себя своеобразную защиту, чтобы хотя бы как-то выжить. Ему нужен способ справиться с противоречиями, сваливающимися на его голову. Обычно адаптация принимает форму сопротивления любой власти. Многие подростки уверены в том, что это единственное доступное им оружие. Чаще всего их бунтарский порыв направлен на внешний по отношению к семье и дому объект. Вместе с тем, если подросток не ощущает поддержки от своих родных и близких, его отношения с семьей могут ухудшиться вплоть до разрыва. Из-за сильного и безжалостного давления извне разрушаются даже самые прочные семьи.

В некоторой степени так случилось и со мной, когда я ходил в среднюю школу. Я не был злостным бунтарем, и мое «неудовлетворительное» поведение не приводило к серьезным проблемам, хотя и провоцировало разногласия с родителями. Я вспоминаю себя тех лет и понимаю, что мои выходки были отражением беспомощного смятения и ощущения внутренней расщепленности, которые я тогда испытывал. Все это являлось частью моих попыток обрести себя. Кроме того, это стало началом моей независимости.

Каждый из нас выполнял определенные обязанности по дому. Обычно мне полагалось выносить мусор и после ухода сестер мыть посуду и чистить кухонную плиту. Еще я был обязан время от времени подрезать живую изгородь вокруг дома. Отец следил за порядком на улице, а мать хозяйничала в доме. Я терпеть не мог домашние обязанности и при любом случае старался от них увильнуть, уезжая куда-нибудь на велосипеде и оставляя все на Мелвина. Меня часто не бывало дома до позднего вечера. Я поздно возвращался, хотя знал, что родители накажут меня. Иногда я придумывал занятные истории для оправдания моего долгого отсутствия, но ничто не могло спасти меня от наказания. Я предпочитал, чтобы меня порола мать: ее удары были более щадящими. Однако чаще всего наказывал меня отец. Еще я пробовал развозить газеты, но очень скоро был вынужден оставить это занятие, когда выяснилось, что я потратил собранные с людей деньги и уже не мог доставить им газеты.

Большей частью мое сопротивление рождалось из необходимости самоутвердиться. Я хотел чувствовать себя самостоятельной личностью, независимой от родителей. Я стал ощущать желание принимать собственные решения. Нередко стремление к независимости обретало форму отказа от выполнения обязанностей. В других случаях оно носило более конструктивный характер.

Насколько себя помню, я не мог спокойно смотреть на человека, у которого не того, в чем он сильно нуждается. Возможно, такое отношение к окружающим сформировалось у меня под влиянием отца и тех идей, которые он развивал с церковной кафедры. Однажды, когда мне было лет пятнадцать, я повстречал голодного парнишку. У него дома не было ни крошки. Я как раз задержался и возвращался очень поздно, когда наткнулся на мальчика. Я взял его с собой. Обыскивая шкафы на кухне в поисках съестного, я разбудил родителей. Я объяснил им, что семье этого мальчика нечего есть и что мы могли бы помочь, отдав им часть наших запасов. Родители не стали возражать, хотя и рассердились из-за моего очередного ночного гуляния. Был еще случай. Мелвин поступил в колледж Сан-Хосе, субсидировавшийся штатом. Ему нужна была машина, чтобы ездить туда, а денег у него не хватало. У меня были кое-какие сбережения, немного — долларов триста, и все эти деньги я отдал брату. Родители поддразнивали меня, говоря, что я остался ни с чем, но в глубине души они гордились моим поступком, в очередной раз доказавшим сплоченность нашей семьи.

Впрочем, иногда я помогал своим братьям и сестрам, не получая одобрения родителей. Если моя сестра Миртл задерживалась на вечеринке или где-нибудь еще, она всегда звонила и просила меня приехать забрать ее. Дождавшись, когда родители заснут, я незаметно брал у них ключи от машины. Я воровал ключи при каждой просьбе Миртл, и каждый раз мне доставалось за это от родителей, потому что я был еще недостаточно взрослым, чтобы садиться за руль.

Родители довольно часто лупили меня в детстве. Когда я подрос, они стали наказывать меня по-другому, но я знал, что они так поступали, поскольку заботились обо мне и хотели, чтобы у меня выработалось чувство ответственности. Кроме того, мне кажется, что они восхищались моей независимостью, хотя порой мое поведение изрядно досаждало им. Должно быть, они сознавали, что в моем развитии наступил непростой этап. Большинство родителей в негритянских семьях прекрасно понимают, что их дети испытывают на себе противоречивое и сбивающее с толку влияние социума. Поэтому родители очень волнуются, вдруг их чадо совершит противозаконный поступок или нарвется на неприятности в школе. Они слишком хорошо знают, как работает система. Дисциплина в нашем доме была основана на любви, и эта дисциплина принесла свои плоды: пришло время, когда она мне очень пригодилась.


6. Средняя школа

Мы любим свою страну и любим с огромной нежностью, но она не любит нас, а презирает.

Мартин Делани, 1852 год

Все время, пока я учился в школе, я конфликтовал с учителями. Постепенно наши стычки усилились, что, в конечном счете, привело к моему временному уходу из образовательной системы Окленда. Десятый класс я проучился в Оклендской технической школе. Она находилась на Бродвее и Сорок первой-стрит. Как-то раз преподаватель отправил меня к директору за какой-то мелкий проступок, совершенный мной накануне. Директор и учитель сошлись на том, что позволят мне вернуться в класс при условии, если я буду молчать до конца семестра. К тому моменту я уже решил, что уйду из школы окончательно, но все равно, присутствуя на уроках, старался быть нем, как рыба, и не нарушать ни одного правила, например, не жевать жвачку или не щелкать семечки. Однажды я все-таки забыл наш уговор и поднял руку, чтобы задать вопрос. Учитель просто взорвался. «Опусти руку, — приказал он. — Я не желаю больше ничего слышать от тебя в этом семестре!» Я поднялся и сказал в ответ, что невозможно чему-нибудь научиться, если тебе запрещают задавать вопросы. Затем я вышел из класса.

Уход из школы означал, что я не смогу перейти в одиннадцатый класс и окончить школу. Поэтому вместе со своей старшей сестрой Миртл я поехал в Беркли и перевелся в тамошнюю школу.

Хотя в районе Ист Бэй Окленд был известен как город с повышенной криминальной обстановкой, но мои проблемы с полицией начались как раз не в Окленде, а после того, как я перевелся в среднюю школу в Беркли. Как-то раз воскресным днем я, не спеша, отправился в гости к своей девушке и по дороге встретил других четверых или пятерых знакомых девчонок. Они предложили мне пойти с ними на вечеринку. Вообще-то я отказался, но продолжил идти в их компании, потому что нам было по пути. Довольно скоро нас нагнала машина, в которой сидел парень по имени Мервин Картер (он уже на том свете) и кто-то еще. Они высыпали из машины и затеяли перебранку, обвиняя меня в том, что я ухаживаю за их девчонками. Я узнал Мерва Картера; на самом деле, я уже как-то слонялся с ним и парой его друзей вокруг школы. Как и все остальные, они были связаны с криминалом и совершенно не переносили, когда чужак проводил время с их подружками. Я напомнил Картеру, что мы вроде бы знакомы и что у меня и в мыслях не было приставать к девушкам и вообще я шел своей дорогой, когда их повстречал. Еще я добавил, что в любом случае мы с ним общались в школе. Картер ответил, что дружба дружбой, но только на территории школы, а не за ее пределами. Я не совсем понял, почему он так сказал. Может, он действительно так считал, а, может, красовался перед своими приятелями.

Пока мы с Картером разговаривали, он и его спутники обступили меня полукругом. Я понимал, что они вот-вот набросятся на меня, поэтому я дал Мерву в зубы, а потом они все стали меня колотить. Они дрались довольно плохо, и я все не падал и не падал. Девчонки вовсю визжали и кричали мне «беги!», но я оставался на месте. Не имело значения, сколько парней было с Мервом, я не собирался отступать. Пока это было в моих силах, я собирался смотреть им прямо в лицо и продолжать драться.

Кто-то вызвал полицию, но, когда полицейские прибыли к месту драки, Картер и его дружки успели смыться. Я стоял посреди улицы в одиночестве, у меня текла кровь. Кроме того, я недосчитался нескольких зубов. Хотя полицейские допытывались, кто же меня так отделал, я ничего им не сказал. Я вовсе не хотел стать доносчиком. Наша драка была нашей проблемой, и внешняя расистская власть не имела к нашим делам, делам братьев, никакого отношения. Я всегда считал, что «стучать» на кого-нибудь учителю, директору или полицейскому неправильно. Эти люди представляли собой другой мир, другую расовую группу. Быть белым человеком значило обладать силой и властью, и если чернокожий передавал им, белым, какую-либо информацию, то он совершал предательство. Так что я не стал доносить на Картера, и его компания избежала попадания в полицейский участок. Но им не удалось уйти от меня.

На следующий день я пришел в школу с молотком и старым пистолетом. Я украл его у отца. Пистолет был сломан, у него не доставало бойка, но я и не собирался стрелять. На «большой» перемене я выманил Мерва еще шестерых его приятелей в центр города. Загнав их в ловушку, я замахнулся на Мерва молотком. Я ударил его несколько раз. Я хотел причинить ему боль, но Мерв уклонился почти от всех моих ударов, так что мне не удалось серьезно поранить его. На какое-то время у меня совсем вылетело из головы, что у меня есть с собой пистолет. Когда друзья Мерва кинулись собирать с земли камни и палки, я вспомнил про оружие и вытащил его, что отпугнуть противника. Только так я мог защитить себя, ведь в Беркли у меня не было друзей, которые пришли бы мне на помощь. Я не мог отпустить Мерва и его дружков просто так после того, что они со мной сделали тогда, на улице, да еще незаслуженно обвинили в ухаживании за их девочками. Опять кто-то из прохожих вызвал полицию. Услышав вой полицейских сирен, я помчался вперед, хотел скрыться, но меня арестовали. Мне было всего-навсего четырнадцать лет, поэтому меня отправили в арестный дом для несовершеннолетних правонарушителей. Там меня продержали месяц, пока проверяли биографию моей семьи. Потом меня отпустили под надзор родителей.

Так я впервые оказался замешан в «криминальном» деле, хотя и до этого я мог спокойно поживиться плодами из чужого сада, разбить парковочный счетчик и выйти с набитыми карманами из соседского магазина, не заплатив. Впрочем, я никогда не оценивал свои действия как воровство или нечто противозаконное. Если я брал что-то просто так, то не считал, что беру какую-то вещь, которая нам не принадлежит. Мне казалось, это все действительно наше. Такое «воровство» было своеобразным возмездием.

Когда меня выпустили из арестного дома, школа в Беркли отказалась принять меня во второй раз по причине того, что мои родители проживали в Окленде. Пришлось возвращаться в Оклендскую техническую школу. Мои тамошние друзья и вообще все, кто меня знал, гордились тем, что я натворил в Беркли. Я действовал под давлением обстоятельств. Если бы я не отомстил за себя, то меня уважали бы куда меньше.

Дела в школе пошли на лад — хотя бы какое-то разнообразие. Разногласия с учителями мне стало улаживать немного проще, потому что я был удовлетворен своей жизнью за пределами школы. Приобретенная мной репутация драчуна отгоняла от меня волков. Кроме того, вслед за Сонни-мэном меня знали как хипстера, и мне это нравилось. Кое-кто звал меня «ненормальным», но чаще всего за глаза, поскольку обычно так называли моего отца. Лично у меня слово «больной» ассоциировалось с положительным образом.

Моя первая машина немало добавила к репутации «сумасшедшего». Отец отдал мне легковую машину, на кузове которой остались многочисленные следы после первой покраски. Мелвин прозвал автомобиль «серым тараканом». Мы набивались в машину до отказа и ехали кататься, искать девушек или зачем-нибудь еще. Друзья не очень-то любили мою манеру вождения. Из-за этого возникали споры и начинались драки. Но выбора у них не было, так как машин, на которых они могли прокатиться с ветерком, было раз два и обчелся. Порой я разгонялся по полной программе, мчался вдоль всего квартала и, доехав до поворота, со всей силы жал на тормоза. Парни с громкими криками вываливались из машины. Иногда драка разгоралась после этой моей «шутки». Если мы проезжали через железнодорожные пути и перед нами опускался шлагбаум, я объезжал его и ехал прямо через рельсы. Иногда у меня глох двигатель, и сразу после того, как рельсы оказывались позади, опять все пассажиры вылетали из машины, начиналась ругань и выяснение отношений на кулаках. После драки наша дружба становилась еще крепче, чем прежде. Друзья уважали меня, хотя и считали придурком. Я думал, что могу переиграть кого угодно и что угодно, и я никогда не упускал возможность лишний раз это проверить. Так как я всегда выходил победителем, вскоре я окончательно уверился в том, что способен обойти кого-нибудь непобедимого и могущественного, так же, как Давид победил Голиафа. Дошло до того, что, возгордившись, я вздумал, что смогу перехитрить саму смерть.

Я никогда не испытывал страха перед смертью. Мысль о том, что смерти можно избежать, пришла ко мне после просмотра фильма «Черный Орфей».[20] Я обожаю этот фильм и много раз его пересматривал, хотя всегда считал, то будь я на месте главного героя, конец фильма был бы другим. Орфей играл со смертью и погиб, а я множество раз попадал в конфликтную ситуацию, ходил по краю, но из всех переделок выходил живым и невредимым. Поскольку никакая пуля меня не брала, наверное, мне пришло в голову, что меня вообще нельзя убить. Орфей тоже пытался обмануть смерть, хотя история человечества доказывает, что смерть всегда берет верх. Тем не менее, единственное, что оставалось Орфею, если он хотел сохранить свое достоинство, — быть неустрашимым и постараться переиграть своего угнетателя. Человеческое существование таково, что, хотя все мы осуждены на смерть, которая может нагрянуть в любой момент, мы отчаянно пытаемся убежать от нее. Если нам не удается скрыться, то мы начинаем отделываться от смерти, действуя таким образом, чтобы дискредитировать смерть и уничтожить наш страх перед ней. Вот в чем заключается наша победа.

В фильме «Черный Орфей» скрыта еще одна глубокая истина — обмануть смерть можно с помощью наследства, которое одно поколение передает следующему. В конце фильма идет сцена, когда показывают маленькую девочку. Она танцует под гитару, принадлежавшую Орфею, а на гитаре играет мальчишка. Хотя Орфей и его любимая женщина погибли, танец девочки символизирует победу над смертью. Новое поколение выживает, и солнце продолжает появляться на небосклоне каждое утро. Мир не гибнет из-за того, что смерть разрушила прекрасную и важную его часть. Орфей передал свою гитару мальчику. Благодаря этому жизнь продолжается и заставляет солнце появляться на небосклоне вновь и вновь.

Долгое время я свято верил в то, что смерть обойдет меня стороной. Я по-прежнему не боюсь завершения жизненного пути, но больше мне не кажется, что меня нельзя убить. Жизнь научила меня тому, что она вездесущая возможность. Слишком много моих товарищей ушло из жизни за последние несколько лет, чтобы я мог считать, будто мой последний день никогда не наступит. И все-таки я говорю своим товарищам, что они могут умереть лишь один раз, поэтому не стоит переживать смерть многократно, постоянно думая о ней.

Примерно в это время некоторые люди стали замечать во мне мистические способности. Я начал гипнотизировать самых разных друзей и знакомых. Чаще всего сеансы гипноза проходили на вечеринках или иногда на встречах с братьями из квартала, когда мы собирались провести время в чисто мужской компании. Технику гипноза я узнал от Мелвина, а он в свою очередь — от Соломона Хилла, приятеля из Оклендского городского колледжа. Впоследствии я стал изучать тонкости гипнотического транса самостоятельно и довольно преуспел в этом. Научиться гипнозу нетрудно, но дело это довольно опасное, ибо изучение одной техники не дает всех тех знаний, которые необходимы для работы с человеческим сознанием. Ты можешь запросто причинить вред человеку.

По моим приблизительным подсчетам, в разное время я погрузил в гипноз больше двухсот человек. Пока они были под гипнозом, я давал им всякие установки: есть траву, лаять, как собака, или ползать по полу, словно беспомощный ребенок. Иногда я втыкал в тело человека иглы и булавки. Однажды я прибегнул к самогипнозу. Когда Мелвин прикоснулся к моей руке зажженной сигаретой, я не дернулся и вообще не почувствовал боли, хотя ожог был серьезный. Этот случай на многих людей произвел впечатление, зато очень расстроил Мелвина. Я никогда не использовал гипноз во вред, это умение мне было нужно для того, чтобы завоевать определенную репутацию в общине. Когда я добился, чего хотел, и моя репутация выросла, я остановился, потому что гипноз перестал быть мне интересен.

Если я не гипнотизировал кого-нибудь, не гонял по кварталу на «сером квартале» или не пил вино в компании с братьями, значит, я читал стихи среди толпы гостей на вечеринке. Проблема заключалась в том, что я не умел танцевать. Стоило зазвучать музыке, я ощущал неловкость и стеснение. Если я не уходил сразу после начала танцев, я завязывал дискуссию или брался читать стихи. К моменту поступления в среднюю школу я без особого труда запоминал стихи, которые при мне декламировали вслух. Многие стихи я узнал от Мелвина. Любимыми стихами Мелвина были «Рубаи» Омара Хайяма. Когда я начинал читать на вечеринках стихи или втягивал людей в серьезный разговор, все присутствующие переставали танцевать и собирались вокруг меня, и так было всегда. Некоторые просили меня прочесть то, что я помнил наизусть. При этом хозяин или хозяйка вечера обычно были вне себя от злости, когда гости переставали лихо отплясывать. Частенько меня просили сесть на место и умолкнуть или просто убраться вон. Как правило, эта просьба предвещала драку.

Неведомым образом я ухитрился продержаться в Оклендской технической школе до конца и окончить ее, несмотря на постоянное вызывающее поведение по отношению к учителям и администрации. В течение многих лет они пытались подчинить меня, но в глубине души я знал, что был хорошим человеком. Кроме того, я понимал, что единственный способ сохранить чувство собственного достоинства — сопротивляться и не поддаваться тем, кто не давал мне ощущать себя достойной личностью.

Я поддерживал все, против чего они выступали. Тогда я впервые поддержал Фиделя Кастро и кубинскую революцию. Еще раньше, если мне приходилось слышать, как преподаватели критиковали Поля Робсона, я защищал его и не переставал верить в него, хотя очень мало знал о его жизни. Если они оскорбительно отзывались о Кастро и революции, которую совершил кубинский народ, я был уверен в обратном. Я превратился в преданного защитника кубинской революции.

Диплом об окончании школы был просто фарсом. Школа плохо подготовила меня и моих друзей к тому, чтобы быть полноценным членом общества, разве что на самом дне. И это притом, что сама система удостоверила наше образование, выдав нам дипломы. Возможно, администрация школы и наши учителя знали, что делали, когда готовили нас к роли отбросов общества, обрекая нас на долгие часы изнурительного труда за нищенскую плату. Они никогда не осознавали, какой хороший урок они преподали мне в действительности, показав мне необходимость сопротивления и научив достоинству, заключенному в неповиновении. Я уже делал первые шаги по пути, который превратит меня в революционера.


Часть вторая

Я начал подвергать сомнению то, во что всегда безоговорочно верил.


7. Чтение

Прямо там, в тюрьме, меня осенило, что чтение навсегда изменило ход моей жизни. Теперь я вижу — умение читать пробудило во мне подспудное желание быть умственно живым… С каждой прочитанной книгой мое домашнее образование делало меня еще более чувствительней к глухоте, немоте и слепоте, которые поразили черную расу в Америке.

Автобиография Малькольма Икса[21]

В последний класс средней школы я перешел, будучи практически безграмотным. Мелвин учился в колледже и преуспевал в учебе. Я чувствовал, что тоже так могу, но, когда я заикнулся об этом в разговоре с советником, он сделал ошибку, сказав мне, что для колледжа я не гожусь. Я решил во что бы то ни стало доказать всем им, что они сильно заблуждались на мой счет. Для начала мне нужно было как следует овладеть чтением. Мало того, что администрация школы заявила мне, что я не подходил для колледжа из-за моего поведения; мне было также сказано, что я не достаточно умен, чтобы справиться с учебной программой колледжа. По результатам теста Стэнфорда-Бинета, мой IQ равнялся 74. Им показалось, что они правы, отговаривая меня от дальнейшей учебы. Но я-то знал, что в моих силах сделать все, что я захочу. Именно так я укреплял чувство собственного достоинства. Мне хотелось поступить в колледж. Мое крайнее несогласие с мнением администрации школы, а также мое восхищение Мелвином побудили меня научиться читать.

Я понимал, что должен хорошо уметь читать, чтобы использовать это умение в колледже. Вдобавок я учитывал трудности, связанные с поиском человека, который бы взялся обучить меня чтению, ведь я стеснялся признаваться в неумении читать. Я решил учиться самостоятельно. Помочь мне должны были стихи, которые я запоминал, чтобы потом декламировать вслух. Я знал множество стихов, но еще не мог читать их в книгах. Воспользовавшись сборниками стихов, принадлежавших Мелвину, я стал изучать знакомые мне стихи, связывая звуки со словами на странице.

Потом я подобрал «Республику» Платона, принадлежавшую Мелвину, купил словарь и начал учиться читать неизвестные строчки. Казалось, выбор «Республики» был вполне логичен; я хотел участвовать в интеллектуальных беседах, которые вели Мелвин с друзьями. Обучение было длительным и болезненным, но упорство не покидало меня. Ли Эдвард научил меня смотреть противнику прямо в глаза продолжать атаковать. Мне сказали, что колледж не для меня, так что я доказывал им, что они не правы.

Каждый день я проводил по несколько часов дома над платоновским трактатом, проговаривая знакомые слова. Если встречалось новое слово, я искал его в словаре, заучивал его звучание, если это у меня получалось, а потом запоминал значение слова. Имена собственные и греческие слова давались мне с большим трудом, вскоре я стал пропускать их. Я работал с этой книгой по восемь-девять часов изо дня в день, осиливая страницу за страницей, слово за словом. Мне не нужна была ничья помощь, я не хотел помощи. Смущение охватывало меня при мысли о том, что я не умею читать. Моя мать обожала чтение и проглатывала книгу за книгой. Вот таким я был — взрослым, который не мог читать в отличие от отца, матери и Мелвина. Я чувствовал невероятное унижение, поэтому уединялся в своей комнате, где никто не видел, чем я занимался, погрузившись в мир печатного слова, открывая словарь на каждой строчке, старательно запоминая звучание и смысл незнакомых слов.

Один или пару раз я попросил Мелвина произнести для меня какое-то слово или объяснить его значение. Он был поражен тем, что я не узнал слово и, как мне кажется, в первую очередь он почувствовал отвращение. Мне было очень больно. Но его отвращение не могло сравниться с моим собственным. Мелвин сказал, что неумение читать — очень плохая штука, однако я знал это и без него. Неодобрение Мелвина внесло дополнительные затруднения в процесс моего обучения чтению. Раньше чувство стыда удерживало меня от поиска возможной помощи, теперь сама просьбы помочь стала невозможной. Ничего другого не оставалось, как научиться читать самостоятельно.

По-моему, на свете нет ничего больнее, чем чувство стыда, переполняющее тебя и причиняющее невыносимые страдания. Возможно, эта боль возникла не по твоей вине, но от этого она не ослабевает. Переживания становятся еще сильнее, когда ты понимаешь, что они не имеют ничего общего с физической болью, т. е. болью, которая неизбежно проходит. Облегчать страдания ты должен при помощи силы воли, самодисциплины и твердой решимости довести дело до конца. Много раз мне порядком доставалось в драках, но боль от полученных ссадин и ушибов не шла ни в какое сравнение с той болью, которую мне причиняло осознание своего неумения понять смысл напечатанного слова. Физическая боль со временем утихала, а вот сжигавший меня стыд не исчезал.

Не знаю точно, сколько времени у меня ушло на то, чтобы осилить Платона в первый раз. Пожалуй, месяцев семь. Когда я, наконец, прочел «Республику» полностью, я тут же начал снова. Я не пытался вникнуть в суть платоновских идей или понятий, просто учился распознавать слова. Я проработал книгу восемь или девять раз, прежде чем ощутил, что усвоил материал. Позже я проходил «Республику» в колледже. К тому моменту я был готов к изучению этого трактата.

Когда я начал читать, для меня открылся целый мир, которого я не знал раньше. Пока я читал не очень хорошо, но с каждой новой книгой чтение давалось мне все легче и легче. Потом я был не прочь провести за книжкой несколько часов, потому что для меня чтение стало, скорее, удовольствием, чем работой. Достигнув этого ощущения, я стал собирать книги и поглощать их одну за другой. Я интенсивно читал весь выпускной год в школе и еще захватил лето после него. Как раз в тот момент, когда благодаря книге я узнал, каков будет мой дальнейший путь, я окончил среднюю школу.


8. Продвижение

Всю свою жизнь я что-то искал, и где бы я ни оказывался, кто-нибудь пытался рассказать мне, что же это такое — то, что я искал. Я прислушивался к ответам, хотя они часто противоречили друг другу, и в них самих скрывалось противоречие. Я был наивен. Я находился в поисках самого себя и задавал всем, за исключением себя, вопросы, ответить на которые мог лишь я сам. Мои ожидания менялись, а порой возвращались обратно, причиняя мне боль. Прошло немало времени, прежде чем я постиг ту мысль, с которой, похоже, любой другой человек появляется на свет: я — это я и никто другой.

Ральф Эллисон. Человек-невидимка

За два года до окончания школы в моей внутренней жизни произошло нечто странное — в ней воцарились путаница и форменная неразбериха. Так продолжалось до тех пор, пока мы с Бобби не создали партию «Черная пантера». На протяжении четырех лет я переживал крайне болезненное состояние. Оно охватывает тебя, когда ты отходишь от своих прежних убеждений и прочих несомненных для тебя вещей, при этом у тебя нет ничего, что могло бы занять их место. Эти мучения начались еще раньше; причиной душевных страданий явились различные противоречивые моменты моей жизни. По мере того, как я физически взрослел, проблемы стали казаться еще неразрешимее, внутреннее напряжение росло. Неприкаянность и растерянность охватили меня. Я начал критически рассматривать все, что имело отношение к моей жизни. Казалось, я не мог обрести спасительной надежности ни в чем из того, что я делал или надеялся делать в будущем.

Я тщательно анализировал свою религиозную деятельность и попытки прийти к Богу. Я задумывался над тем, стоит ли школа таких усилий. Больше всего я обращал внимания на происходящее в моей семье и в общине. Не только мой отец воевал со счетами — точно так же счета угнетали родителей многих моих друзей. Всю свою жизнь отец надрывался на работе только за тем, чтобы еще сильнее увязнуть в долгах. Получается, что, независимо от всех его стараний и жертв на благо семьи, отцу приходилось работать все больше и больше. Положение наших дел никогда не улучшалось. Я стал задаваться вопросом, почему такое происходит с нами и со всеми окружающими. Почему отец никак не мог выбраться из долгов? Если тяжелый труд влечет за собой преуспевание, то почему мы не наблюдали действия этого правила в общине? Безусловно, людей из нашей общины нельзя было назвать бездельниками. Мы, бедняки, никогда не достигали такого состояния, когда появляется время заняться тем, что тебе по душе. У нас не было ни неспешного досуга, ни материальных благ. Я хотел не только узнать причины, вследствие которых все так происходило, но и избежать подобной участи.

Пока я мучительно пытался объяснить себе, почему моя семья находилась в таком удручающем положении, пока размышлял о религии, меня посетила мысль об уходе в монастырь. Не то что бы я испытывал сильные религиозные чувства, просто я нуждался в строгом уединении. Мне также было необходимо время, чтобы в мире и спокойствии искать ответы на возникшие вопросы. Я чувствовал потребность найти место, где бы я смог подумать обо всем, не испытывая на себе постороннего влияния. Благодаря изоляции я бы укрылся от тех неприятностей, которые буквально душили отца и всю мою семью. Но все-таки я не воспринимал идею о монастыре всерьез и вскоре совсем от нее отказался. Я стал думать о том, что подход Мелвина к жизни, главную роль в котором играли книги, был еще одним способом поиска ответов. Такая жизнь требовала отхода от общины, и это мне импонировало.

С другой стороны, у меня был еще один пример для подражания — Сонни-мэн. Долгое время я верил в то, что он имел свободу, которую я искал. У него было полно разных вещей, о счетах он благополучно забыл, ему было наплевать на власти и это сходило ему с рук. Несмотря на это, я приходил к выводу о том, что мой старший брат не столько оказывал властям неповиновение, сколько шел с ними на компромисс. Все хипстеры, имевшие в изобилии машины, одежду и деньги, отвергали семейные узы, а я, напротив, высоко их ценил. Они достигли определенного уровня свободы, но слишком дорогой ценой. Для меня их достижение было не свободой, а просто иной формой подчинения угнетателю. Даже если допустить, что Сонни-мэн ускользнул от контроля системы, его жизнь не давала ответов на мои вопросы. Образ жизни брата не помогал мне понять, почему большинство негров никогда не достигает свободы, которую, казалось, обрел он. Наконец, я решил, что Сонни-мэн и его друзья не обладали силой, для того чтобы направлять свою судьбу. Они использовали чужую силу — силу угнетателя, и свобода не давалась им до тех пор, пока они не отказывались от какой-то частицы самих себя.

Приобретенная в детстве религиозная вера тоже доставляла мне беспокойство. Одолев несколько книг о Сократе, отдельные работы Аристотеля, Юма и Декарта, я начал критически смотреть на вещи, не вызывавшие у меня сомнений прежде. Из философских сочинений, которые изучал Мелвин, я узнавал различные идеи, и они перетекали из книг прямо в мое измученное путаницей сознание. Все время я ощущал себя проклятым человеком. Смотреть на веру с критических позиций было проявлением богохульства, ересью, и это шло вразрез с каждым моральным принципом, которые привили мне дома. Я отождествлял себя с героем романа Джеймса Джойса «Портрет художника в юности» Стефеном Дедалусом, потому что его переживания были очень схожи с моими. Когда он впервые попытался критически осмыслить католическую веру, то ощутил огромное чувство вины, посчитав, что теперь он будет гореть в геенне огненной за свои преступные сомнения. В некотором смысле именно это со мной и происходило.

Изживание религиозной веры — довольно тяжелый для описания процесс: в него оказывается втянуто много вещей, которые либо подавляются еще раньше, либо остаются непонятыми. Когда ты подавляешь в себе веру, то одновременно высвобождаешь страхи, не имеющие отношения к религии. Отныне религия перестает обеспечивать тебе защиту, и ты должен справляться со своими страхами самостоятельно. Со всех сторон тебя обступает внешний — реальный — мир, а ты уже лишен привычных способов обретения душевного спокойствия, например, простой молитвы. В конце концов, ты остаешься один на один с волнующими тебя вопросами. Из-за этого в твоей душе обязательно поселится тревога. Ничего теперь нет, ты свободен и — напуган до смерти.

В каком-то смысле, переживаемые мной душевная сумятица и внутренний конфликт привели меня к своеобразному помешательству. Выхода из этого сумасшедшего дома не было. Я не мог последовать ни одному примеру из тех, что привлекали меня как способы получения ответов на мои вопросы. Образ жизни Сонни-мэна был очень притягателен, но не давал столь желанных ответов. Мелвин являл собой другой образец для подражания, однако я бы ни за что не окончил школу с блеском, равняясь на него. Я окончательно растерялся. У Сонни-мэна была лишь иллюзорная свобода, у Мелвина был другой подход, но я не умел читать. Никто не мог дать ответа ни на один из моих вопросов. Иногда я шел одним путем, в следующий раз сворачивал на другой.

Я никогда не делился своими переживаниями с родителями. Я настолько восхищался отцом, делавшим так много для всех нас, питал к нему такое огромное уважение, что не мог открыто оспаривать правоту его жизненных принципов. Он бы не понял, что со мной происходило. Я был полон благодарности, я бесконечно ценил все, что он делал, я любил его и восторгался им, но у меня было не счесть вопросов, на которые нелегко было найти ответы.

Учеба в школе подходила к концу. Мои сомнения и беспокойство достигли апогея. Я продолжал терзаться и после поступления в Оклендский городской колледж осенью 1959 года. Внутренняя неуспокоенность отразилась на той жизни, которую я начал вести. Мой образ жизни заставлял родителей волноваться. Должно быть, они почувствовали, что в душе у меня полный сумбур, поскольку они стали энергично возражать против некоторых моих поступков. Для района Ист Бэй наступила эпоха битников, и я отпустил бороду.[22] Для моих родителей борода являлась признаком богемной жизни, и отец стал настаивать на том, чтобы я ее сбрил. Я отказался. Если учесть, что отец привык к полному повиновению со стороны всех остальных домочадцев, то мой отказ был серьезным нарушением семейных устоев. Отец продолжал заставлять меня побриться, а я продолжал сопротивляться. Однажды вечером отец предъявил мне ультиматум — побриться прямо здесь и сейчас. Я сказал, что бриться не буду. Он ударил меня, я бросился на него и блокировал его руки мертвой хваткой, а потом отшвырнул его от себя. Отец погнал меня из дома, но я бегал гораздо быстрее, чем он. Я знал и то, что у меня хватило бы силы победить его в схватке, но я бы ни за что не пошел на это. Я просто смылся. Любовь к отцу столкнулась у меня с потребностью в независимости. Символом моего стремления к самостоятельности и стала борода. Сознавая, что я не могу вернуться домой небритым, я решил съехать. На следующий день, пока отец был на работе, я собрал свои пожитки и ушел из дома к другу Ричарду Торну. Долгое время в отцовском доме держали для меня комнату, и я возвращался домой набегами. Мои разногласия с родителями постепенно сгладились и, в конце концов, совсем исчезли. Вещи в моей комнате не трогали вплоть до 1968 года, когда я попал в тюрьму.


9. Колледж и Ассоциация афро-американцев

Чернокожий парень отличается не только красотой, он еще и плохой вдобавок. Он быстро действует, он классный, у него есть имя, а еще он может надрать задницу.

Мелвин Ван Пиблз. Умирать естественной смертью не положено

Когда в 1959 году я поступил в Оклендский городской колледж (теперь это Мерриттский колледж), это был колледж с двухгодичным неполным обучением. Находился он в Северном Окленде, на территории негритянской общины. В ту пору многие чернокожие ребята ходили в этот колледж, и я влился в толпу студентов. Для меня колледж значил больше, чем просто книги, лекции и семинары, хотя и это все имело немалое значение. Во-первых, раньше я никогда не покидал надолго знакомые места, так что продолжал бегать с чернокожими братьями из своего квартала. Все деньги, что были у меня в карманах, я добывал с помощью мелкого криминала — старая моя привычка. Вместе с тем для меня настало время заводить новых друзей и вступать в организации, которые подтолкнут меня к поиску в новых направлениях.

Ричард Торн стал одним из первых, с кем я подружился в Оклендском колледже. Ричард был очень высок. Кожа у него была ослепительно черная, и еще тогда, до наступления «черной культурной революции», он носил пышную шевелюру. Некоторых чернокожих его внешность заставляла благоговейно трепетать, другим она внушала откровенный страх. Ричард знал, как вызвать эти чувства у людей и как оказывать влияние на окружающих.

После ухода из дома я оставался у Ричарда около месяца, пока не пристроился в мужское общежитие для бедных студентов. Общежитие располагалось на задворках книжного магазина, который находился через дорогу от колледжа. Владельцы превратили огромное хранилище в подобие общежития с отдельными комнатами. Не совсем с комнатами, скорее, это были кабинки, отгороженные тонкими фанерными стенами. Такая кабинка стоила 15 $ в месяц. Я любил проводить время в общежитии, потому что большинство моих друзей из числа «жильцов» этого дома были молодыми ребятами, делавшими первые шаги в жизни. Они тоже искали, как и я. Кто-то из них ушел, чтобы стать частью системы, кого-то система продолжала мучить дальше. Я поддерживал прочную связь с Ричардом, и мы провели довольно много времени вместе у него на квартире. Обычно Ричарда окружало несколько девушек; он постоянно рассуждал о паре-тройке книг, которые он все собирался прочесть. Лично меня больше интересовали девушки.

У Ричарда Торна была своя теория об отношениях между мужчиной и женщиной. Не обремененную узами брака любовь он рассматривал как единственно возможную чистую любовь, а официально скрепленный союз был для Ричарда насмешкой над настоящими чувствами. Свободная любовь не порабощает и не принуждает человека. Ричард критиковал то, что он называл «буржуазными отношениями», а также сам институт брака вместе с требованиями, которые вступающие в брак предъявляют друг другу (в это ряду стоят обязательство заниматься сексом с единственным партнером, ревность, ограничение свободы перемещения, распределение ролей в семье по половому признаку). Ричард чутко чувствовал, что люди вовсе не подобны машинам или домам, т. е. бездушной собственности. Ни одна жена не должна принадлежать своему мужу, точно так же и муж не должен принадлежать жене, ибо любое владение основано на контроле, ограждениях, барьерах, принуждении и психологической тирании. Свободная любовь держится на совместном опыте и дружбе. Она сродни той любви, которую мы питаем по отношению к собственному телу, к большому пальцу руки или к нашей ноге. Мы любим себя, свое тело, но мы нисколько не хотим порабощать хотя бы какую-нибудь частичку самих себя.

Между мной и Ричардом случались жаркие споры. Иногда мы застревали у него дома на несколько дней, со стаканчиком вина обсуждая общую ситуацию в стране, за все проклиная белых. Когда я подуставал от этих посиделок, я возвращался назад, в свой квартал, чтобы вновь присоединиться к своим отличным уличным братьям.

В ту пору я был злым парнем. Этот парень баловался вином, распускал кулаки в квартале, взламывал дома в Беверли-Хиллз, а также посещал Оклендский городской колледж. Я отдалился от семьи и ушел из церкви, которые дарили мне так много спокойствия в прежнее время. Я искал нечто новое. Роившиеся в моей голове вопросы были настолько мучительны и назойливы, что я вел себя откровенно грубо, чтобы только избавиться от них. Я хотел найти что-нибудь с ясными очертаниями, то, с чем я мог себя идентифицировать. Всю свою сумятицу я воспринимал через призму расизма, эксплуатации и очевидных различий между имущими и неимущими. Я пытался выяснить, как не сломаться в этой жизни и не потерять самоуважение, как удержаться от дружеских объятий с угнетателем, искалечившим мою семью и общину.

В дискуссиях, возникавших в студенческом братстве «Фи Бета Сигма»,[23] к которому я ненадолго присоединился, я излил свой гнев. Мои выступления были направлены против американской модели общественного устройства и белого расизма. Мне сказали, что я выступал прямо как парень по имени Дональд Уорден. Обычно он превозносил достоинства чернокожих. Его можно было услышать в кампусе Беркли при Калифорнийском университете. Уорден возглавлял Ассоциацию афро-американцев.

Я отправился в Беркли, чтобы отыскать Уордена и послушать, что он говорит. Впрочем, первым, кого я встретил в Ассоциации, был не сам Уорден, а один из близких его единомышленников — Морис Доусон. Он сразу вызвал у меня неприязнь своим высокомерием. Я пришел, потому что я находился в процессе поиска, а он высмеял меня, ибо я сам не очень хорошо понимал, что именно я ищу. До меня никак не доходили его рассуждения об «афро-американцах». Это слово было мне незнакомо. Доусон просто унизил меня своими расспросами.

— Тебе известно, кто такой афро-кубинец?

— Да.

— А кто такой афро-бразилец?

— Тоже знаю.

— Так почему же ты не знаешь, кто такой афро-американец?!

Возможно, ответ на этот вопрос был очевиден для него, но не для меня. Но интереса к Ассоциации я не утратил даже после такого хамского обращения.

Морис преподал мне урок. Тот же самый урок я стараюсь объяснить сегодня «Черным пантерам». Я убеждаю членов нашей партии в том, что не следует оскорблять людей, которые чего-то не понимают. Пусть даже человек будет совсем далек от нашего дела и на вид покажется сущим буржуа, все равно отвечать на его вопросы необходимо вежливо. Все нужно объяснять как можно подробнее. Мне дали от ворот поворот. Я наткнулся на человека, который не захотел возиться со мной, поскольку в его глазах я мало что значил. Морис мечтал проповедовать обращенным, тем, кто уже был с ним согласен. Я же пытаюсь оказывать всем людям теплый прием, потому что именно так можно завоевать их расположение и доверие. Нельзя расположить к себе человека, проводя строгую разграничительную линию между ним и собой, чтобы он остался по ту, а ты по эту сторону. Такое поведение показывает, что ты что-то недопонял. После создания партии «Черная пантера» я чуть было не совершил подобную ошибку. Я просто не мог понять, почему люди не видели того, что я видел так отчетливо. Потом я осознал, что их понимание необходимо расширять.

Я начал посещать собрания Ассоциации. Цель этой организации состояла, главным образом, в том, чтобы развивать у чернокожих чувство гордости за их наследие, историю и вклад в культуру и в общественную жизнь. Идейным вдохновителем Ассоциации был Дональд Уорден. Он получил юридическое образование в Калифорнийском университете. Большая часть собраний была посвящена обсуждению книг, и этому я был особенно рад, потому что таким образом я все больше приобщался к чтению. Я начал читать книги о чернокожих. Каждую пятницу мы просиживали полночи, обсуждая очередную книгу. Так мы прочли «Души черного народа» В. Е. Б. Дюбуа, «Человека-невидимку» Ральфа Эллисона, «Вырываясь из рабства» Букера Т. Вашингтона и «В следующий раз» Джеймса Болдуина.[24]

Я был среди тех первых десяти, кто присоединился к Ассоциации. По субботам во второй половине дня мы шли в негритянскую общину Окленда или Сан-Франциско и устраивали выступление прямо на углу улицы, обличая расовую систему. Люди приходили нас послушать из-за скуки и желания как-то развлечься, а вовсе не потому, что речь Уордена имела непосредственное отношение к их жизни.

Я стала приводить в Ассоциацию побольше бедных, неграмотных братьев из квартала. Добрую половину Ассоциации составляли студенты колледжа. У них были замашки настоящих буржуа, тогда как мои друзья были из бедного квартала. Некоторые из них даже не умели читать, зато в них накопилась злость, и они искали способ выплеснуть свои эмоции. Уордену нравилось иметь рядом с собой чернокожих братьев из люмпенских слоев. Ему требовались люди с крепкими кулаками, которые просто следовали бы его инструкциям, не задавая никаких вопросов. Вместе с другими братьями я входил в личную охрану Уордена. Порой наши уличные выступления заканчивались мордобоем. Дело в том, что поблизости всегда бродили белые парни, искавшие неприятностей на свою голову. Тогда благодаря Уордену началось мое прозрение.

Моя семья считала, что мои отношения с Уорденом ни к чему хорошему не приведут, так что мои близкие очень расстроились, узнав о том, что я связался с Уорденом. Родные говорили мне, что Уорден был заинтересован исключительно в налаживании собственной юридической практики. Они оказались правы, но я должен был осознать это сам.

Пелена с моих глаз начала спадать, когда я понял, что Уорден не может выстоять до конца в драке. Однажды мы организовали митинг в Сан-Франциско. Какие-то белые парни закричали на нас из окна, а потом вышли из дома и устроили драку. Я ограждал Уордена руками, как мог, а когда я поднял глаза, то увидел, что он сбежал, оставив нас выпутываться собственными силами.

Решение покинуть Ассоциацию по-настоящему созрело во мне после того, как я понаблюдал за поведением Уордена в конфликтной ситуации. Казалось, с его умениями и навыками преимущество было на его стороне. Оклендская газета «Трибьюн» опубликовала статью, где говорилось о том, что в городском управлении в адрес Ассоциации афро-американцев были высказаны унизительные комментарии. Уорден написал в мэрию и попросил внести наш вопрос в повестку следующего заседания городских властей. Мы пошли с Уорденом в мэрию. Нас собралось человек двадцать, и мы были уверены в том, что Уорден их всех как следует проучит. В повестке наш вопрос стоял под восьмым пунктом, и уже подошла наша очередь, но тут мэр Джон Хулихан (позже его посадят за растрату) сказал нам, что мы не сможем выступить, потому что в мэрию пришли важные люди из Пьемонта. Пьемонт, к сведению, — это особая территория в пределах города, где проживают исключительно белые, причем верхушка общества. Хулихан посоветовал нам ждать до последнего, хотя очередь выступать перед городскими властями была наша. Мне казалось, что Уорден будет возражать против такого обращения с нами, но он лишь кивнул головой в ответ мэру. И я отметил про себя, что только что собственными глазами увидел, как Уорден поколебался.

После презентации пьемонтских предпринимателей Хулихан объявил, что закрывает заседание, поскольку времени хватило на рассмотрение лишь десяти пунктов в повестке дня. Он порекомендовал нам письменно изложить суть дела. Один из сотрудников мэрии стал настаивать на том, чтобы нас все-таки выслушали, как никак, мы обратились в мэрию по всем правилам и были включены в повестку. Дон все еще хранил молчание. Наконец, он встал, чтобы говорить. Начал он с причин, побудивших нас прийти в мэрию. Как известно, это были нелицеприятные замечания, высказанные на последнем заседании городского управления. Уорден сказал, что Ассоциации не нужны проблемы. Ассоциации лишь хочет пробудить негров от летаргического сна, вытащить их из системы пособий, заставить навести у себя порядок и подметать свои улицы. Это должен быть единый, мощный порыв под лозунгом «Помоги себе сам». Уорден добавил, что хотел, чтобы негры перестали обманом получать пособия по безработице.

Вот в этот момент я и решил, что мои родители не ошиблись насчет Уордена. А потом все представители городской власти, включая мэра, хлопали Уордена по спине. И он это проглотил. На наших собраниях, когда поблизости не было белых, Уорден действительно критиковал их в пух и прах. Однако он был мало заинтересован в судьбе чернокожих. Гораздо больше его волновало, как получить от дочери Барри Голдуотера пожертвования для крохотного магазинчика его сестры-швеи, который, как уверял сам Уорден, был чуть ли не целой фабрикой по производству одежды. Дочь Голдуотера стала почетным членом Ассоциации.[25]

Увиденное и услышанное в мэрии вызвало у меня самый настоящий приступ тошноты. По словам Уордена выходило, что негры все как один ленивы, они ненавидят самих себя и не обладают силой воли, чтобы улучшить свое положение. Он ни словом не обмолвился о причинах наших бедствий, хотя там, в мэрии, он как раз говорил с теми, кто имеет непосредственное отношение к этим причинам, заставляющим страдать чернокожее население Окленда.

Избавившись от иллюзий, я ушел из Ассоциации афро-американцев, но за это время, пока я был в ее рядах, я получил довольно много. Во-первых, я начал узнавать о прошлом нашего народа, при этом я ни за что не соглашался с отказом Уордена иметь дело с нашим настоящим. Совершенно очевидно, что он старался наладить свою юридическую практику. Недаром наши уличные выступления он обычно начинал заявлением о том, что он вообще-то не должен быть здесь, поскольку он является членом студенческого братства «Фи Бета Каппа» и юрист к тому же. Многие, кто обращался к Уордену за юридической услугой, выводили его на чистую воду. Они наивно полагали, что он возьмет с них меньше денег, потому что он один из них, однако он брал с клиентов сполна. Однажды я сам обратился к нему, и он попросил заплатить втрое больше обычного. Услуги адвоката в моем случае стоили 250 $, а Уорден хотел 750, причем еще до того, как он войдет в зал судебных заседаний.

Он предлагал общине какие-то решения, но они не работали. Я бы еще мог принять позицию Уордена, если бы он сам не понимал, что делает. Однако я уверен, он это прекрасно сознавал. По крайней мере, он четко представлял себе настроения людей. Поэтому я говорю «Черным пантерам», что мы никогда не должны поддерживать какое-либо мнение только потому, что оно пользуется популярностью в народе. Мы должны объективно проанализировать ситуацию и найти логически правильное решение, даже если оно не будет особо популярным у народа. Если мы дали правильную — диалектическую — оценку ситуации, то наша позиция рано или поздно возобладает.

Уорден рассуждал совершенно по-другому. Он ловил волну и держался на ней, даже если это шло вразрез с интересами общины. Он разглагольствовал о массовом исходе американских негров в Африку, совершенно не веря в успех этого мероприятия. Он высказывался в пользу капиталистической системы в целом и «черного» капитализма в частности. Единственным существенным недостатком капитализма, по мнению Уордена, был расизм. Он никогда не отмечал связь между капиталистической эксплуатацией и расизмом. Желая заставить белых поверить в то, что негры действительно шли за ним, Уорден превозносил силу чернокожих и их историю. Уорден использовал людей, чтобы воспользоваться их поддержкой. Он добивался поддержки и у белых, играя на их страхе перед организованными чернокожими. Уорден собирал людей, чтобы вести их за собой, как стадо овец. Именно так и произошло в мэрии.

Уорден — единственный из знакомых мне негров, который вел две еженедельные программы на радио и одну на телевидении. Средства массовой информации вкупе с угнетателями дали ему выход на широкую общественность по одной лишь причине: он уводил людей от осознания истинного их положения.

Я был не один, кто ушел из Ассоциации. Побыв там некоторое время, покинул Ассоциации и Ричард Торн, чтобы основать Лигу сексуальной свободы. Впоследствии он организовал секту под названием «Вечный Ом». Ричард сменил свое имя и стал зваться Ом. Теперь он является высшим духовным лицом этой секты (Богом), и его сан не должен подвергаться ни малейшему сомнению. В то время в Ассоциацию входил еще одни заметный парень — Рон Эверетт. Это был смышленый молодой человек, отличавшийся сильной худобой и способностью четко излагать свои мысли. Покинув Ассоциацию, он перебрался в Уоттс, в Лос-Анджелес. Там он сколотил собственную культурно-националистическую группировку «Соединенные Штаты», которая в итоге превратилась в секту. Рон называл себя Каренга, что значит «первопричина». Потом у «Черных пантер» будут жесткие столкновения с этой группировкой. Они убьют двух одних из лучших наших товарищей.[26]


10. Учение

И душа моя стала глубокой, словно реки.

Лэнгстон Хьюз. О реках говорит негр[27]

Жизнь открывалась мне. Я пробовал присоединиться к Дональду Уордену и его программе, старался поддерживать тесную связь со славными ребятами из квартала, а также ходил в Оклендский городской колледж на условии свободного посещения. У меня было огромное желание доказать своим школьным учителям, как они ошибались на мой счет. К собственному удивлению я обнаружил, что получаю удовольствие от учебного процесса. Идеи, которые я узнавал, в значительной мере стимулировали мою учебу. Поскольку в течение почти семи лет я учился классической игре на пианино, я стал изучать теорию музыки и теорию искусства, а также историю музыки и искусства.

Как только начинался новый семестр, словно тяжело бремя ложилось на мои плечи. Такое ощущение возникало у меня почти всегда перед началом учебы. Однако если в классе рассказывали что-нибудь, что захватывало мое воображение, я иногда пропускал другие занятия, набирал все книжки и материалы, которые мог найти по данной теме, и штудировал их, сидя в библиотеке или дома.

К примеру, когда мы проходили психологию, я увлекся теорией биологического бихевиоризма Джона Б. Уотсона и таким явлением, как ответная реакция организма на раздражение. Я прочел целый ряд книг, посвященных этой проблематике, познакомился с работами Б.Ф. Скиннера и Павлова, почитал об исследованиях, которые они проводили, а также об их теориях личности и развитии человека. К тому моменту, когда я пресытился книгами об ответной реакции и о прочих психологических явлениях, тема занятий сменилась и уже не представляла для меня интереса.

Другим моим любимым предметом была философия. Я до сих пор помню некоторые вопросы, обсуждавшиеся на наших занятиях по логике тридцать лет назад. Отдельные вещи, например, различие между лексическим и условным значением я использую в дискуссиях и по сей день. Даже сейчас я мне кажется затруднительным вступать в разговор об идеологии «Черных пантер», если мы с моим собеседником не договорились насчет основных понятий. Отсюда и рождаются проблемы, с которыми я сталкиваюсь во время своих выступлений в кампусах различных колледжей. Я пытаюсь втянуть аудиторию в рациональную и логичную дискуссию, однако многие студенты начинают впадать в риторику или говорить пустые фразы. Какой напрашивается вывод? Либо они не хотят учиться, либо не верят в мою способность здраво мыслить.

Меня очень поразил логический позитивизм Э. Дж. Эйера. Особое внимание я обратил на три вида утверждений, которые он выделяет: аналитическое, синтетическое и допускающее утверждение. Эти идеи помогли мне в развитии собственного мышления и идеологии. У этого философа я нашел одну интересную фразу: «То не может быть действительным, о чем нельзя составить представления, что нельзя ясно выразить и мнение о чем никто другой не способен разделить». Это высказывание запало мне в душу. Большое значение оно приобрело для меня, когда я начал пользоваться методами диалектического материализма как мировоззрением. Идеология «Черных пантер» исходит именно из этой посылки — составить представление, четко сформулировать и разделить мнение. Таков наш основной принцип. Из него вытекают остальные ключевые лозунги и понятия, например, «Вся власть народу» и понятие «свинья» по отношению к полицейским. Эти концептуальные вещи неслучайно вошли в наш образ мышления и активный словарь.

Изучая философию, я стал осознавать, что временами двигаюсь в сторону экзистенциализма. Я читал Камю, Сартра и Кьеркегора и подмечал схожесть их произведений с Книгой Экклезиаста. На самом деле, Экклезиаст и был первым экзистенциалистом:

«Всему и всем-одно: одна участь праведнику и нечестивому, доброму и [злому], чистому и нечистому, приносящему жертву и не приносящему жертвы; как добродетельному, так и грешнику; как клянущемуся, так и боящемуся клятвы.

Это-то и худо во всем, что делается под солнцем, что одна участь всем, и сердце сынов человеческих исполнено зла, и безумие в сердце их, в жизни их; а после того они [отходят] к умершим.

Кто находится между живыми, тому есть еще надежда, так как и псу живому лучше, нежели мертвому льву.

И обратился я, и видел под солнцем, что не проворным достается успешный бег, не храбрым-победа, не мудрым-хлеб, и не у разумных-богатство, и не искусным-благорасположение, но время и случай для всех их».[28]

Увлеченный экзистенциализмом, я поощрял друзей к обсуждению различных экзистенциальных проблем. Если брат испытывал голод, я обычно говорил, что быть голодным или быть дураком — это одно и то же, нет разницы между тем, холодно тебе или тепло. Все это явления одного порядка. Приятели действительно считали меня сумасшедшим. А потом я и вовсе стал жить как настоящий последователь экзистенциализма: ездил автостопом до Лос-Анджелеса и обратно, ходил на занятия грязным, без обуви и порой насквозь промокал под дождем. Мне было все равно. Так или иначе, я поддерживал свою репутацию. Все время проводил на улице, читал Экклезиаста, по крайней мере, раз в месяц. Так продолжалось до того момента, когда я попал в тюрьму, где мне вообще не давали читать.

Я все еще продолжал задаваться вопросами. Хотя учеба в колледже не помогала мне получить прямых ответов, постепенно я начал понимать сущность человека и природу вселенной. Я стал ощущать, что могу осмысливать ответы, которые соответствовали моему жизненному опыту и моим знаниям о мире. Я вновь и вновь убеждал самого себя, что там, в школе, они были не правы, считая меня неспособным. Попросив меня написать на доске слово «бизнес», учительница хотела показать всему классу, какой я был глупый. Когда меня отговаривали от поступления в колледж, это все из-за того, что они думали обо мне как о тупом ученике. Вообще-то некоторые преподаватели колледжа тоже считали меня тупым, потому что мне никогда не удавалось справиться с теми глупыми коротенькими тестами, которые они давали на занятиях. Один из преподавателей психологии сказал мне, что по результатам теста на IQ я получился «обыкновенным тупым». Преподаватель был мне глубоко симпатичен, так что его слова меня сильно задели. Потом он дал мне другой тест и сообщил, что тест «показал» наличие у меня интеллекта. И только я знал, что происходило в моей душе, только я был свидетелем того, что происходило между мной и теми книгами, что я читал дома. Я учился и учился неплохо. Я мог думать, читать и запоминать самые сложные идеи. Целых двенадцать лет они старались сломить меня, но я устоял и теперь на зло им всем шел вперед.

То, что узнал от Сонни-мэна, тоже помогло мне получить образование. Я был свободен и мог учиться по собственному усмотрению. Прокормиться я мог и в квартале. Самое главное, я не должен был ходить на работу. У себя на квартире я устраивал азартные игры, выполняя обязанности «хозяина». Я предлагал всем желающим сыграть в карты или кости, а потом забирал часть выигрыша у победителей.

Именно учеба и чтение книг в колледже способствовали моему превращению в социалиста. Переход от национализма к социализму происходил довольно медленно, хотя марксистов вокруг меня хватало. Я даже посетил несколько собраний Прогрессивной лейбористской партии, однако ничего нового там для себя не открыл, разве что услышал много болтовни и всяких догм. Они не имели никакого отношения к знакомому мне миру. Я поддерживал Кастро всеми возможными способами. Я даже принял приглашение посетить Кубу и собрал других желающих, однако на Кубе я так и не побывал. Когда я делился с кем-нибудь своими решениями проблем чернокожих или говорил о своей философии, мне отвечали: «А разве это не социализм?» Некоторые собеседники употребляли слово «социализм», чтобы осадить меня. В свою очередь, я парировал, что, если это и социализм, то социализм, должно быть, является правильным учением. В общем, я читал все больше и больше книг о социализме. С течением времени я начал обнаруживать сильное сходство своих убеждений с тем, что я почерпнул из литературы. Мое «обращение» в социалиста окончательно завершилось после того, как я одолел четыре тома работ Мао Цзэдуна. Я хотел узнать побольше о китайской революции. Моя жизнь и чтение по собственному вкусу — вот что сделало меня социалистом, и ничего больше.

Я стал убеждаться в преимуществах коллективизма и коллективистской идеологии. Я также увидел связь между расизмом и капиталистической экономикой. С другой стороны, я признавал, что при анализе общей ситуации необходимо разделять эти понятия. С точки зрения психологии, расизм мог и не исчезнуть после решения породивших его экономических проблем. Я никогда не верил в то, что уничтожение капитализма автоматически приведет к исчезновению расизма. Вместе с тем я чувствовал, что мы не сможем справиться с расизмом, не лишив его экономической основы. Осмысление этих сложных взаимосвязей требовало более творческого и независимого подхода.

Хотя я и находил удовольствие в лекциях и дискуссиях, я все-таки не отождествлял свой образ жизни со студенческим кампусом. После окончания занятий я сразу же отправлялся в город, иногда на Сакраменто-стрит в Беркли или в Западный или Восточный Окленд, чтобы выпить вина, поиграть или подраться. Ни один раз я приходил на занятия мертвецки пьяным. Опьянение мне вовсе не мешало, напротив, оно только усиливало восприятие различных идей. Однако мои преподаватели терпеть не могли, когда кто-нибудь выходил из класса во время их лекций. Это действовало им на нервы. Но как тут было не выйти в туалет, если в тебе было столько вина?

Учеба в колледже приносила мне удовольствие, главным образом, потому, что никто не заставлял меня туда ходить. Я мог пойти на занятия, а мог и остаться дома и почитать книгу. Каждый семестр я начинал в удобном для себя ритме, т. е. вместо занятий частенько ездил в Мексику или попадал за решетку, или вовсе бросал учебу. В любом случае, я много чего узнавал.

Пока я учился в колледже, я продолжал искать ответы на занимавшие меня вопросы. Ассоциация афро-американцев стала для меня огромным разочарованием. Во мне все крепло ощущение того, что Ассоциация была лишь центром обучения мусульман. Казалось, Уорден перенял немало риторических и стилистических приемов из ислама. Я начал более подробно изучать проблему ислама в негритянской общине. Я прочел книгу К. Эрика Линкольна «Черные мусульмане в Америке». Но больше всего меня увлек священник Малькольм Икс.

Впервые я услышал Малькольма Икса, когда он выступал в средней школе Мак-Климонда в Окленде. Тогда он принимал участие в конференции на тему «Сознание гетто», которую устроила и профинансировала Ассоциация. Вместе с Малькольмом был и Мухаммед Али (тогда он был ещё Кассиусом Клэем).[29] Али сказал, что принял ислам. В ту пору он еще не был чемпионом в тяжелом весе. Последовательность Малькольма, его ум, дисциплинированный и служивший общему делу, глубоко впечатлили меня. Передо мной был человек, сумевший объединить мир улиц с миром науки, человек настолько начитанный, что он мог выступать с лекциями и приводить цитаты лучше многих профессоров из колледжа. Вдобавок ко всему, Малькольм Икс был практиком. На нем была свободная одежда, какую обычно носят крутые заключенные. Ему было известно, что представляют собой уличные братья, он также знал, что нужно сделать, чтобы достучаться до них. У Малькольма была своя программа. Он считал, что нужно оказывать вооруженный ответ на нападение и, кроме того, завоевывать людей теми идеями и программами, которые имели непосредственное отношение к условиям их жизни. В то же время Малькольм изучал причины возникновения именно таких условий, а не обвинял во всем самих людей.

Я стал ходить в мечеть. Я бывал в мечетях Окленда и Сан-Франциско, хотя и нерегулярно. В числе моих знакомых было много мусульман, я частенько с ними беседовал. Я постоянно читал их газету, чтобы узнать содержание выступлений Малькольма и глубже понять его идеи. Я бы присоединился к ним, если бы не их религия. К тому времени я был сыт по горло религией и не мог заставить себя принять еще одну веру. Я чувствовал потребность в более конкретном понимании общественной системы. Ссылки на Бога или Аллаха не давали удовлетворительного ответа на вопросы, которыми я упрямо продолжал задаваться.

Что касается колледжа, то здесь Кенни Фриман вместе с Исааком Муром, Дугом и Эрни Алленами, Алексом Паппиллоном и другими ребятами выступили организаторам филиала Движения за революционные действия на Западном побережье. Они провозгласили свое движение тайным, но вместо борьбы за революционные действия они увязли в разговорах на революционную тему, подпольем в их деятельности и не пахло. Все они учились в колледже, навыки у них были насквозь буржуазными. Они много писали, изводя горы бумаги. В конце концов, эту организацию просто наводнили агенты, так что во время ареста полицейские потратили уйму времени на предъявления друг другу своих значков.

Бобби Сил пытался привлечь меня к работе в Движении, однако остальные члены организации отказались принять меня в свои дружные ряды. По их словам, я жил на оклендских холмах и был слишком «буржуазным». Но это была абсолютная ложь. Всю свою жизнь я прожил в равнинной части города. Я думаю, что на самом деле я представлял для них угрозу — только этим можно объяснить их отказ включить меня в организацию. Я мог работать головой и в то же время сойти за одного из уличных братьев. Сторонники Движения клялись бороться за свержение правительства с применением оружия. В действительности большинство из них намеревались работать в рамках системы. Фриман и остальные, в конце концов, исключили Бобби. Он был не настолько буржуазен, как они.

Движение за революционные действия создало в кампусе группу прикрытия под названием «Консультативный совет чернокожих студентов». Кенни Фриман наводнил ее своими приятелями. Я стал активным членом группы. Главная цель, которую поставила перед собой группа, — добиться включения негритянской истории в учебную программу колледжа. Мы устраивали уличные митинги и встречались с администрацией колледжа. Их доводы против нашего предложения были на редкость глупы: большинство из них привыкло считать, что у чернокожих нет своей истории, которую можно было бы преподавать. В итоге мы мало чего добились. На короткое время Движение стало для меня очень привлекательным. Я рассматривал деятельность этой организации как ответ на многие свои вопросы. Я получал удовлетворение от разговоров на тему прошлого Африки и о том, что мы могли бы дать миру (эти разговоры были одинаковы во всех группах, в которых я когда-либо состоял). Начиная с Уордена и Ассоциации афро-американцев и заканчивая Малькольмом Иксом, мусульманами и прочими группировками, действовавшими в то время в районе Залива, все были твердо убеждены в том, что неудача с введением негритянской истории в программу колледжа была непростительным скандалом. Мы все намеревались что-нибудь с этим делать.

Совету чернокожих студентов явно недоставало глубины. Мы добились своего, и в кампусе создали класс, где преподавалась негритянская история, но больше мы ничего не смогли достичь. Я ходил на вечеринки и занимался всякой общественной деятельностью, но все это не имело для меня значения и не приносило подлинного удовлетворения.


11. Братья из квартала

Что же касается будущего, молодой человек с улицы имеет довольно хорошее о нем представление… Это такое будущее, в котором все теряет свои очертания, за исключением краха всех его надежд и материализации всех его страхов. Самое разумное, на что он может надеяться, — что эти вещи не придут в его жизнь слишком рано.

Эллиот Либоу. Угол Тэлли

Все, чем мы увлекались в кампусе, не имело никакого отношения к братьям из квартала. Не было ничего, что помогло бы им лучше понять условия их собственного существования. Я видел, как многие мои друзья так или иначе выбывают из жизни, а я хотел видеть совсем другое — как с ними происходит что-нибудь приятное. Они женились, в их семьях рождались дети. Впереди их ждала нескончаемая работа и счета, т. е. все то, что сполна довелось пережить моему отцу. Жизнь взрослого чернокожего напоминала труд на городской плантации, становилась своеобразной издольщиной наших дней. Ты работал, не разгибая спины, и всегда оказывался должен землевладельцу. Братья из Окленда трудились на совесть, получали зарплату, но не вылезали из долгов. Они были должны магазинам, которые обеспечивали их необходимыми средствами существования. Консультативный совет негритянских студентов, Движение за революционные действия, мусульмане и Ассоциация афро-американцев не предлагали чернокожим братьям и сестрам ничего конкретного, не говоря уже о программе, которая помогла бы им выступить против системы. Мне доставляло нестерпимые мучения быть свидетелем того, как братья идут по улице с тупиком в конце.

Уличные братья много значили для меня. Я не мог отвернуться от той жизни, которая была и моей тоже. У братьев выработалась непримиримая враждебность по отношению ко всем источникам власти. Эта власть лишала негритянскую общину человеческого лица. В школе «систему» представлял учитель. В квартале же к системе относилось все, что не было частью общины и не имело для нее позитивного значения. Друзья из квартала продолжали оказывать сопротивление этой власти, и я ощущал, что не мог позволить колледжу переделать меня, каким привлекательным ни было образование. Братья обладали чувством гармонии и общности. Мне было необходимо ощущать эти чувства, чтобы сохранить их в самом себе и не дать уничтожить их до конца разным школам и прочим институтам власти.

В Оклендском городском колледже нашлось немало чернокожих, которые трудились изо всех сил, чтобы влиться в систему. Я не мог разделять их цели. Эти братья все еще не утратили веру в то, что им удастся добиться желаемого. Громко и долго они рассуждали об этом, делясь своими желаниями завести семью, дом, машину и т. п. Уже тогда я не стремился к перечисленным вещам. Я жаждал свободы, а разнообразная собственность означала для меня утрату свободы.

Это был сложный момент в моей жизни. Сонни-мэн принимал в свою компанию только тех братьев, кто не посещал колледж. После поступления в колледж бывшие друзья отдалялись от него. Несколько его ближайших «постоянных партнеров», с которыми он сдружился еще в школе, перестали с ним общаться. Они стали студентами колледжа, а Сонни-мэн остался в квартале. Вот теперь и я попал в колледж, но я вовсе не хотел порвать с уличными братьями, как сделали друзья Уолтера. Поэтому если я не занимался или не был в колледже, то проводил время в квартале с отличными парнями.

Думается, что одной из причин, по которой я так много дрался, был мой небольшой вес: я весил всего лишь около 130 фунтов.[30] Твой престиж заметно возрастает, если ты способен побить здоровенных парней с учетом того, что свою репутацию они заработали на победах вот над такими же легковесными противниками, подобных мне. Недомерков вроде меня, способных смотреть громилам прямо в глаза, было сыскать непросто. В моем случае имелось еще одно обстоятельство, служившее мне помехой. Все время, пока я учился в школе, мое миловидное лицо вводило людей в заблуждение, и мне давали меньше лет, чем мне было на самом деле. Моему возмущению не было предела, если со мной обращались, как с ребенком. Чтобы доказать парням, что я был такой же «плохой», как они, я бросался в драку без малейших колебаний. Стоило мне увидеть, что какой-то пижон вставал на дыбы, я давал ему в зубы, не дожидаясь, пока он ударит сам, но лишь при условии, что драки было не избежать. Я наносил удар первым, поскольку обычно столкновение было недолгим, а в девяти случаях из десяти победа доставалась тому, кто успевал ударить первым.

Сонни-мэн отлично владел кулаками, он научил меня наносить сильный удар, несмотря на мой легкий вес. Большинство парней понятия не имело о том, как правильно бить противника, так что я всегда атаковал первым и сбивал их ног или, по меньшей мере, выбивал им зуб либо оставлял их с заплывшим глазом. Наконец, за мной закрепилась репутация плохого парня, и мне уже не приходилось драться без передышки, чтобы это доказать. Впрочем, спокойной жизни не было: время от времени какой-нибудь «боров с клыками» (таким прозвищем награждали плохого крепкого парня из квартала) бросал мне вызов. После драки обычно мы становились хорошими друзьями, так как мой противник понимал, что в драке я прибегал к разным уловкам.

Порой я шел в квартал учительствовать, читал стихи, завязывал беседы на философские темы. Я говорил с братьями о тех вещах, о которых писали Юм, Пирс, Локк или Уильям Джеймс. Эти разговоры помогали мне самому лучше запоминать прочитанное и иногда находить ответы на мои собственные вопросы.

Все эти мыслители использовали один и тот же научный метод, облекая свои идеи в отдельные формулировки. Не подходившие под эти формулировки вещи они исключали. Я объяснял все это братьям, и мы говорили о существовании Бога, самоопределении и о свободе воли. Обычно я спрашивал у них:

— У тебя есть свобода воли?

— Да.

— Ты веришь в Бога?

— Да.

— Твой Бог всемогущ?

— Да.

— Он всеведущ?

— Да.

Подытоживая ответы, я выводил заключение о том, что их всемогущий Бог знает все наперед. Потом я выдавал тираду: «Если так оно и есть, как же вы можете говорить о свободе воли, когда Он знает все, что ты собираешься делать еще до того, как ты это сделал? Твои поступки предопределены. А если это не так, тогда получается, что твой Бог солгал или допустил ошибку, а ты говоришь, что твой Бог не может совершить ни того, ни другого». С подобных дилемм начинались споры, растягивавшиеся на целый день, и тут же требовалась не одна бутылка вина. Эти беседы проясняли мои мысли, хотя из-за них я мог прийти в колледж сильно нетрезвым.

Некоторые братья считали меня ученым педантом, который только и хотел, что их унизить. Из-за мнимых оскорблений порой начинались драки. Особенно хорохорились новички. Они еще не знали меня и моих отношений с братьями. Мне нравилось рассуждать о философских идеях, а уличные братья были единственными людьми, в компании которых мне хотелось проводить тогда время. Я находил удовольствие в нашем времяпрепровождении: мы стояли на углу, встречались со знакомыми людьми, наблюдали за женщинами. Мы относились к тем, кто боролся за выживание в нашем квартале.

Такие мужские разговоры случались где угодно — например, в машинах, припаркованных перед магазином, где торговали спиртными напитками, на Сакраменто-стрит неподалеку от Эшби в Беркли. Мы могли разговаривать, выйдя из помещения, где вовсю шла вечеринка, или иногда прямо там.

Я рассказал братьям миф о пещере из «Республики» Платона, и они пришли от него в восторг. Мы называли этот миф историей о пещерных узниках. Здесь Платон описывает состояние людей, заключенных в пещере. Представления о внешнем мире они получают, наблюдая за тенями, которые отражаются на стене пещеры благодаря костру, горящему у входа. Один из узников обретает свободу и узнает, каков внешний мир, т. е. объективная реальность, на самом деле. Он возвращается в пещеру, чтобы поведать остальным о том, что картины на стене — это вовсе не реальность, а лишь искаженное ее отражение. Узники называют его сумасшедшим, ему не удается переубедить своих собратьев. Освободившийся человек пытается уговорить одного из них выйти из пещеры, но тот приходит в ужас от мысли о том, что ему придется столкнуться с чем-то неизвестным, новым. Когда беднягу все-таки вытащили из пещеры, он ослеп, увидев солнце. Казалось, что Платоновская аллегория очень точно отражает наше собственное положение в обществе. Мы тоже находились в заключении, и нам тоже требовалось освободиться, чтобы усидеть разницу между правдой и ложью, в которую нас заставляли верить.

Пижоны из квартала по-прежнему думали, что я «был не в себе», а иногда просто ненормальным. «Придурком» меня называли в том числе и потому, что я всегда совершал неожиданные поступки. Это довольно полезная практика, если хочешь заставить своего противника как следует понервничать. Если до меня доходили слухи, что какие-то парни собираются напасть на меня, я отправлялся туда, где они околачивались. Я хотел и себя показать, и бросить им вызов прямо на месте. Зачастую они были слишком шокированы, чтоб ответить мне чем-то серьезным.

Философия уличной жизни проникла и в мою учебу. Братья были настроены враждебно по отношению к полиции, потому что полицейские всегда обходились с нами грубо и постоянно держали нас в запуганном состоянии. Поэтому я начал изучать полицейскую науку. Я поставил себе цель как можно больше узнать об особенностях мышления полицейских и научиться обводить их вокруг пальца. Я познакомился с принципами ведения полицейского расследования. Я также стал изучать юриспруденцию. Моя мать давно убеждала меня заняться этим, еще когда я был в школе. У меня неплохо получалось спорить, и ей казалось, что из меня вышел бы дельный адвокат. Я занимался правом сначала в городском колледже, а потом в юридической школе в Сан-Франциско. Занятия юриспруденцией нужны были мне не столько для того, чтобы стать адвокатом, а для того, чтобы научиться иметь дело с полицией. Я поступал непредсказуемо.

Однажды в 1965 году я шел в колледж по Гроув-стрит и увидел, что какой-то белый задел своей машиной машину чернокожего брата. Подъехал полицейский на мотоцикле, и водители ударились в спор, выясняя, кто прав кто виноват. Полицейский намеревался выписать штраф брату. Я был в толпе любопытных, наблюдавших за происходящим. Я подошел к белому и сказал, что правила нарушил именно он. Разозлившись на мое вмешательство, полицейский приказал мне замолчать, поскольку я был тут ни при чем. Я повернулся к нему и ответил, что я был при чем, ибо мне было хорошо известно, как он обращается с людьми в нашем квартале. Тот факт, что у него был пистолет, сказал я, не давал ему право запугивать меня. Пистолет еще ничего не значит, народ собирается взять оружие в свои руки и отобрать его у полиции. Я выложил свои аргументы прямо в лицо полицейскому в присутствии многих свидетелей. Вот так я впервые в жизни осадил полицейского.


12. Преуспевание

Что такое собственность? Собственность — это кража.

Пьер-Жозеф Прудон, 1840 год[31]

Разбойник… — это настоящий и единственный революционер.

Бакунин, 1870 год

Сначала я изучал право с целью повысить свою квалификацию взломщика. Сознавая, что меня могут поймать в любой момент и вовсе не желая, чтобы меня застали врасплох, я приобрел несколько книг по уголовном управу, кражам со взломом и прочим уголовным преступлениям и постарался выжать из этой литературы максимум нужной для себя информации. Я пытался выяснить, какие улики требуются полицейским для доказательства совершения преступления, какие действия считаются правонарушениями, какие лазейки можно отыскать в законодательстве и что можно сделать, чтобы вообще избежать обвинения. Они напридумывали целую уйму законов. Я проштудировал Уголовный кодекс штата Калифорния и книжки вроде «Показания по уголовному делу в Калифорнии» и «Уголовное право Калифорнии» Фрика и Аларсона. Я сосредоточил внимание на тех местах, где просматривались неясности. В Уголовном кодексе Калифорнии говорилось, что любой закон, не до конца понятный обычному гражданину — т. е. среднестатистическому человеку, обладающему здравым смыслом и проживающему в Калифорнии, подчиняющемуся процессуальным нормам и положениям штата и принятым в нем культурным нормам — то он не считается законом.

Впоследствии усиленное изучение действия законов помогло мне узнать, как правильно вести себя с полицией. До того, как я взял в руки книгу «Показания по уголовному делу в Калифорнии», я не имел точного представления о своих правах. К примеру, я не знал, что полицейский может подвергнуться аресту. Мое увлечение уголовным правом давало реальные результаты: каждый раз, когда меня арестовывали, меня потом отпускали, не выдвигая обвинения. Пока я не угодил в тюрьму, будучи невиновным, не было случая, чтобы мне выносили приговор; все-таки я не так много натворил. Суд обязательно вынесет тебе приговор, если это в его силах. Однако если ты знаешь закон и твои слова звучат ясно и убедительно, судьи сочтут тебя не совсем потерянным для общества: твоя манера речи укажет на то, что ты «проник» в их образ мышления.

Я занимался многие вещами, по сути своей незаконными. Иногда мы с друзьями получали от какой-нибудь компании украденные чековые бланки. Мы вписывали туда сумму в 150 или 200 $, никогда не превышая обычных размеров еженедельных платежей. В другой раз мы воровали чековые бланки сами. Бывало и так, что мы покупали пустые чеки у парней, которые украли их. Обналичивать чеки следовало как можно быстрее, до того как компании сообщали номера чеков в банки и магазины.

Мы обчищали дома на холмах Окленда и Беркли при свете дня. Иногда мы одалживали грузовичок «пикап» и загружали в него газонокосилку и садовый инвентарь. Мы подъезжали к дому, в котором, на наш взгляд, никого не было, и звонили в дверь. Если хозяев действительно не было, какое-то время мы катали газонокосилку туда-сюда, делая вид, что собираемся косить траву и подрезать живую изгородь. А потом мигом взламывали дверь и уносили из дома все, что хотели.

Нередко я в одиночку обкрадывал машины. Прогуливался себе спокойно по улице, высматривая подходящий автомобиль, взламывал его и брал вещи, лежавшие на сиденье или в бардачке. Многие люди не запирали свои машины, что значительно облегчало мою задачу.

Но больше всего мы наваривали на махинациях с кредитом и от обсчета кассиров. Мы воровали или покупали краденые кредитные карточки и, не жалея, тратили лежавшие на них деньги, покуда номера карточек не доходили до магазинов. Можно было либо продать купленное, либо пользоваться им самому.

Мы отработали очень выгодную схему с кредитом. Выглядела она следующим образом. Мы платили 20–30 $ мелкому предпринимателю, чтобы он подтвердил, будто мы работали у него лет пять. Такая рекомендация служила хорошим поручительством и помогала нам получить кредит в крупном магазине. Мы набирали товара на сумму около 150 $ и платили сначала 20 $, остальное шло в кредит. Разумеется, мы пользовались не своим именем и давали не свой адрес. На самом деле, это был адрес и телефонный номер одного из наших друзей: мы предоставляли магазину реальные данные, чтобы его служащие могли при желании их проверить и удостовериться, что все в порядке. Пару месяцев мы исправно выплачивали кредит. Затем мы увеличивали размер кредита. Если вносишь платежи регулярно, то кредит тебе расширяют без особых проблем. И вот мы делали в магазине очень большой заказ и… переставали выплачивать кредит. Если из магазина звонили по «месту работы», то там отвечали, что мы только что уволились. Если звонили по «месту жительства», то в ответ слышали, «они съехали больше месяца назад». Магазин оставался в подвешенном состоянии. В действительности владельцы магазина ничего не теряли, они в свою очередь обкрадывали общество. Невыплаченный кредит списывался, а грабеж продолжался. Мораль истории такова: ты можешь выжить благодаря мелким преступлениям и вдобавок причинить вред тому, кто обижает тебя.

Занявшись мелким криминалом, я перестал вступать в драки. Вся моя агрессия, враждебность, желание нарваться на конфликт, которые раньше я выплескивал на братьев, переместились на Истэблишмент.

Но больше всего мне удавалась афера с обсчетом кассиров. В искусстве обсчета я достиг такого уровня мастерства, что мог заработать на этом $50–60 в день. Я практиковался везде, в маленьких магазинчиках и универмагах, и даже обманывал кассиров в банке. Я приходил в магазин с пятью банкнотами по одному доллару и просил продавца обменять их. Из магазина я выходил уже с банкнотой в десять долларов. Таким образом, из пяти долларов я делал десять. Можно было и из десяти сделать двадцать. Для этого надо было только прийти в магазин с десятью однодолларовыми банкнотами.

Для начала нужно было сложить четыре банкноты вместе. Потом нужно было что-нибудь купить, леденцы или жвачку, например. Покупка оплачивалась оставшейся однодолларовой купюрой. При этом продавец обязательно открывал кассу, чтобы отсчитать сдачу. Я всегда останавливался поодаль от кассы, так что продавец был вынужден подходить ко мне со сдачей. Необходимо было добиться того, чтобы продавец открыл кассу и отошел от нее, отвлекшись от полученной ранее банкноты.

Когда продавец приносил мне сдачу, я протягивал ему пачку из четырех банкнот и говорил: «Здесь пять купюр по одному доллару. Можете дать мне одну пятидолларовую за них?» Обычно продавец давал мне банкноту в пять долларов, прежде чем осознавал, что в трубочке лежало лишь четыре однодолларовых купюры. Касса оставалась открытой, и я подводил продавца к обнаружению ошибки. Ошибка вскрывалась, и тут я давал еще однодолларовую банкноту, присоединив ее к той пятидолларовой, которую продавец дал мне чуть раньше. Я протягивал эти банкноты продавцу и с учетом четырех банкнот, лежавших в кассе, просил дать мне одну купюру в десять долларов. Продавец выполнял мою просьбу, я забирал десятидолларовую банкноту и улепетывал, пока продавец не понял, что его одурачили. В большинстве случаев продавцы ни о чем не догадывались. К тому моменту, когда до них могло дойти что к чему, они уже и не были уверены в том, что их надули. Обман раскрывался лишь в конце рабочего дня, при пересчете наличности в кассе. Они уже были не в состоянии вспомнить обо мне. Естественно, если продавец быстро соображал и чувствовал, что что-то не так, я разыгрывал искреннее смущение, извинялся за ошибку и просил обменять купюры уже без обмана. Игра с обсчетом продавцов была потрясающе безобидна и срабатывала почти всегда.

Обучивший меня этому фокусу чернокожий брат потом стал мусульманином. Но еще до того, как он принял ислам, он показал мне, как обворовывать машины, припаркованные у больниц, там, где была «скорая помощь». Люди мчались в больницу в большой спешке и бросали свои автомобили незапертыми. Ценные вещи лежали на самом виду. Я никогда не грабил машины негров — ни при каких обстоятельствах. Зато обчистить машину белого значило нанести удар по несправедливости.

Всякий раз, когда мне удавалось раздобыть достаточно денег и когда у меня было свободное время, я оставался дома и читал книги, среди которых были «Преступление и наказание» Достоевского, «Замок» и «Процесс» Кафки, «Взгляни на дом свой, ангел» Томаса Вульфа. Я перечитывал Виктора Гюго — его «Отверженных», историю о Жане Вальжане. Герой романа просидел в тюрьме тридцать лет, осужденный за кражу булки хлеба. А он всего лишь хотел накормить голодных родных. Я по-настоящему прочувствовал эту книгу, потому что сравнивал себя с Вальжаном. Я думал и о моем отце как о человеке, тоже попавшем в своего рода тюрьму, которую для него устроило общество. У него была та же цель, что и у героя «Отверженных», — обеспечить свою семью всем необходимым. После прочтения «Постороннего» и «Мифа о Сизифе» Альбера Камю моя уверенность в том, что я поступаю правильно, отнимая собственность у угнетателя, еще больше окрепла. Мои действия служили противоядием от социального самоубийства.

Я воспринимал белых как преступников, потому что они грабили весь мир. Однако это чувство было несколько сложнее, чем просто ненависть без разбора, ведь у меня никогда не возникало желание причинить вред белым беднякам, несмотря на то, что некоторые из них обзывали меня в школе «ниггером» и еще по-всякому. Я дрался с ними, но никогда не брал пакеты с их обедом или деньги. Я знал: у них не было ничего, что помогло бы им стартовать в жизни. С теми, у кого водились деньжата, я обходился совершенно по-другому. В моих глазах обладание деньгами по-прежнему равнялось белому цвету кожи. Когда я брал то, что было моим, то, что белые преступники называли своим, это давало мне ощущение подлинной свободы.

Я расхваливал друзьям свой образ жизни. Бывало, они приходили ко мне, а у меня в доме было хоть шаром покати. Я говорил им, что, хотя и голодаю, зато я полностью распоряжаюсь своим временем и могу делать с ним все, что захочу. У меня не было машины, почти все деньги уходили на оплату квартиры, на покупку еды и одежды. Отвечая на расспросы друзей насчет того, почему я не обзавожусь собственным авто, я объяснял, что не желаю иметь дело со счетами и что машина не являлась главной целью моей жизни или моей заветной мечтой. Я поставил перед собой иную цель — добиться столько свободного времени, сколько возможно. Я мог бы гнуть спину, да еще и на нескольких работах, но мне даром были не нужны признаки закрепленного за тобой социального статуса. Больше всего на свете я хотел избежать жизни прислуги, который вынужден наниматься на низкооплачиваемую работу и на которого с презрением смотрит белый хозяин.

В конце концов, меня поймали за руку (попадался, кстати, я не раз). К тому времени я изрядно поднаторел в уголовном праве и решил защищаться на суде сам. Хотя я и не был профессиональным адвокатом, я мог составить неплохую защиту. Если ты экзистенциалист, самозащита становится для тебя еще одним проявлением свободы. Когда тебя приводят в суд, учрежденный Истэблишментом, ты можешь продемонстрировать там свое неуважение по отношению к системе. Большинство обвиняемых стремятся заполучить дорогостоящего адвоката или государственного защитника. Если ты отвечаешь сам за себя, ты можешь точно говорить то, что хочешь, или, по крайней мере, не говорить того, чего не хочешь. Ты вообще можешь посмеяться над ними. Как говорится в песне «Конец тишины», которую сочинила Элейн Браун из «Черных пантер»: «Глупая судьба обошла тебя стороной, но ты смеешься над законами, которые велят тебе возносить благодарность за то, что ты имеешь». Законы выдуманы для того, чтобы защищать владельцев собственности. Законы охраняют собственников, которые должны делиться с другими людьми, но не делятся. Защищаясь самостоятельно, я демонстрировал свое презрение ко всей этой структуре.

Защищать самого себя доставляло мне несравненное удовольствие. Я никогда не оценивал самозащиту как средство добиться оправдания, хотя ускользнуть из их сети было приятно. Но даже обвинительный приговор не страшил меня, потому что у меня была возможность хотя бы посмеяться над ними и выразить им свое презрение. Они видели, что я не дрожал от страха, а потому не выкладывал деньги для адвоката (деньги никогда не стояли у меня на первом месте) и отказывался от государственного защитника.

Особенно мне нравились разбирательства по делу о нарушении правил дорожного движения. Было время, я оплачивал штрафные квитанции одну за другой. Став собственным защитником, я раз и навсегда перестал платить штрафы. В трех главных случаях, когда я защищал себя, я проиграл лишь однажды, да и то был не виновен.

Как-то раз меня обвинили в совершении кражи через мошенничество, поймав на фокусе с обменом банкнот. В обвинении значилось шестнадцать пунктов, но я выиграл дело еще на этапе предварительного слушания, потому что полиция не смогла установить corpus delicti, т. е. состав преступления. В каждом законе существует свои элементы состава преступления. Преступление считается совершенным в том случае, если все элементы состава преступления налицо. Именно это называется corpus delicti. Людям порой кажется, что этот термин обозначает физическое тело, однако на самом деле это совокупность элементов преступления. К примеру, по законам штата Калифорния, вооруженное ограбление считается совершенным, если вооруженный человек производит грабеж, угрожая оружием или применяя его. В пистолете может не быть ни единой пули, однако ограбление будет признано состоявшимся. Состав преступления соответствует закону, где говорится об угрозе оружием или применении оружия.

Итак, меня обвинили в афере с обменом банкнот, другими словами, в мошенничестве. Согласно обвинению, я проделал свой фокус в шестнадцати магазинах. Однако полиции удалось получить показания лишь нескольких продавцов, признавшихся в недостаче. От вынесения приговора меня спасло на самом деле то, что полицейские пытались добиться и не добились свидетельских показаний от девушки, работавшей кассиром в банке. Многие люди никогда не признаются в том, что их вот так лихо провели с банкнотами, из-за чего потом случилась недостача. В ходе предварительного слушания дела, которое полиция хотела раздуть до федерального уровня, меня спросили, ходил ли я в банк. Я отказался это подтвердить. Я знал, что та молодая девушка, на которую рассчитывали полицейские, не показывалась в суде. После того, как меня выпустили под залог, я наведался в банк, где она работала. Я поинтересовался у девушки, были ли у нее полицейские. Она ответила утвердительно и добавила, что они старались убедить ее в том, что я ее обманул. Она сказала, что не могла свидетельствовать против меня, зная, что я ничего такого не делал. Я попросил девушку прийти в суд, чтобы выступить в мою защиту. Она явилась в суд и объяснила судье, что полицейские настойчиво уговаривали ее дать показания, но она не согласилась.

У меня был главный аргумент для своей защиты. Я сделал упор на желание полицейских во что бы то ни стало добиться для меня обвинительного приговора. Поэтому они намеренно завели на меня уголовное дело. Я обратил внимание судьи на следующий факт: продавцы, у которых была недостача, все равно ее обнаруживали — либо пока я еще находился в магазине, либо в конце рабочего дня. Однако никто из них не уведомлял об этом полицию. Полицейские выискивали таких продавцов, спрашивали, а не случалась у них недостача, и предлагали им заработать пять или десять лишних долларов — своего рода плату за свидетельские показания. Большинство людей, подытожил я, не настолько честны, как девушка-кассир из банка.

Второй довод, который я использовал для своей защиты, заключался в следующем. Если после меня кто-либо еще обменивал банкноты до подсчета наличности в кассе, вполне возможно и, скорее всего, так и обстояло дело, что недостача случилась не по моей вине. Денег могло не хватить и по другой причине. Так я добился освобождения за недостаточностью улик.

Что касается следующего серьезного судебного дела из трех, с которыми я столкнулся, то на этот раз меня обвинили в краже книг из магазина, находившегося неподалеку от колледжа, а также в том, что я взломал машину одного из студентов и прихватил и его книги. Студент сообщил в книжный магазин о краже своих книг. Служащие магазина стали отслеживать книги, подходящие под описание, которое дал студент. Я не брал этих книг, хотя они и оказались у меня на руках. В то время я без конца играл в азартные игры. Кое-кто из задолжавших мне деньги студентов расплачивался книгами. Книги шли за деньги потому, что их можно было продать в магазин, так как они были необходимы студентам для учебы. Я понятия не имел, откуда взялись эти книги, хотя у меня и мелькнуло подозрение насчет того, что они краденые.

Я подсчитал, что скопившиеся у меня книги потянут долларов на шестьдесят. Когда возникла нужда в деньгах, я послал свою двоюродную сестру в книжный магазин, чтобы продать книги. В магазине книги у нее отобрали, заявив, что они были украдены. Ей не дали никаких денег взамен. Я отправился в магазин сам. Я сказал тамошним сотрудникам, что они не имеют права конфисковывать принадлежащие мне книги без всякого на то законного основания. Им было известно, что я учился в колледже. Они также знали, что в любое время могут вызвать полицию. Но я уперся на своем и сказал, что, если они прямо сейчас не вернут мне книги, я наберу в магазине книг на сумму, равную стоимости моих, и не подумаю расплачиваться. Книги мне отдали, и я отправился на занятия.

По-видимому, магазин сообщил о случившемся в деканат, а оттуда уже вызвали полицию. В колледж прибыла городская полиция, и меня вместе с книгами отправили сначала в полицейский участок кампуса, после чего отвели в деканат. Никто не мог арестовать меня, ведь для этого не было никаких оснований. В магазине хотели подождать, пока студент, заявивший о пропаже книг, не опознает их, вернувшись из армии. Декан сказал, что даст мне расписку, но книги останутся у него до возвращения истинного владельца. О какой расписке могла идти речь, ответил я, если это были мои книги и мою собственность нельзя было отобрать у меня без постановления суда. В противном случае, это значило бы нарушения моих прав, закрепленных в Конституции. «Итак, — добавил я, обращаясь к декану, — если вы попытаетесь конфисковать мою собственность, то я попрошу полицейских арестовать вас». Полицейские застыли в растерянности и выглядели глупейшим образом, не зная, на что решиться. Декан сказал, что тот студент будет отсутствовать еще около недели. Декан хотел забрать у меня книги. Но я взял их со стола и заявил: «Я здесь учусь, так что когда у вас появится желание побеседовать со мной, я приду к вам». С этими словами я вышел из кабинета декана. Они не могли сообразить, что же такого сделать с бедным угнетенным негром, который разбирался в их законах и имел чувство собственного достоинства.

Против меня все-таки выдвинули обвинение. В суде я вновь защищал себя сам. Дело вращалось вокруг опознания книг. Студент знал, что у него похитили книги, в магазине тоже знали, что несколько книг у них пропало. Опознание так и не состоялось, но меня обвинили в краже. Перед этим я хорошенько припрятал книги, так что ни одна душа не могла бы их отыскать. В суд я пришел, естественно, без них. Меня вызвали в суд, хотя против меня не было никаких улик. Я выиграл дело, прибегнув к самозащите. Особенно мне помогли перекрестные допросы свидетелей.

На место для свидетелей вызвали женщину, которой принадлежал книжный магазин. В канун прошлого Рождества она приглашала меня к себе домой, и после этого я виделся с ней время от времени. Она порядком разозлилась, когда я не захотел продолжать с ней отношения. Я намеревался вывести ее на чистую воду, но как только я наметил эту линию в своих вопросах, судья счел мою попытку оскорбительной и прекратил процедуру допроса свидетельницы. Однако она уже успела разразиться рыданиями. По моим вопросам и реакции свидетельницы присяжным стало ясно, что у владелицы магазина были личные причины, чтобы свидетельствовать против меня.

На свидетельском месте оказался декан, и вот тут для меня началась настоящая работа. Хотя суду не были представлены в качестве доказательства якобы украденные мною книги, декан сказал, что похожие на пропавшие книги были у меня в тот день, когда полицейские привели меня к нему в кабинет. Я задал декану вопрос: «Так если полицейские находились прямо в вашем кабинете, почему же вы не арестовали меня тогда?» Он ответил, что не был уверен в своих правах. Этого признания я и добивался. «Вы хотите сказать, — спросил я декана, — что вы учите меня, посещающего ваш колледж, правам, не зная даже ваших собственных прав? Вы преподаете мне, а сами не имеете представления об основных гражданских правах?» Затем я повернулся к присяжным и указал им на эту вопиющую странность. Судья пришел в ярость и чуть было не обвинил меня в оскорблении суда. На самом деле, я действительно выражал презрение, причем не только по отношению к суду. Вся их система эксплуатации вызывала у меня негодование. Зато я начинал понимать ее все лучше и лучше.

Я хорошо знал, о чем подумали присяжные, услышав, как декан расписался в незнании собственных прав. Я использовал его невежество в свою пользу. У людей автоматически возникла следующая мысль: «Получается, что вы, профессор колледжа, не знаете чего-то простого и основного?» Заронив эту мысль в сознание присяжных, я добился того, что они не приняли показаний декана.

Присяжным я сказал, что собираю книги и торгую ими. У меня нашлось несколько экземпляров, похожих на те, которые были внесены в обвинительный акт, — те же названия, авторы и т. д. Присяжные изъявили желание посмотреть на книги. Я сказал судье, что мог бы сходить домой за ними. Судья ответил, что невозможно было остановить заседание (а меня обвиняли в совершении судебно-наказуемого проступка), чтобы отпустить меня домой за книгами. Мой план сработал — присяжные не пришли к единому решению.

Пришло время второго слушания. На этот раз я принес книги в суд, однако не нашлось ни одного человека, способного удостоверить их принадлежность. У меня было несколько разных книжек тех же авторов и с такими же названиями, что у тех, которые считались украденными. На книги я нанес одинаковые пометки. Ни студент, заявивший об ограблении своей машины, ни декан, ни владелица книжного магазина — никто из них не мог сказать точно, были это те самые книги или нет. Они твердили, что книги были вроде бы похожи или те же самые, но особой уверенности в их голосе не слышалось.

Я обратил внимание присяжных на эти колебания. Все, что я знаю, сказал я, это лишь то, что я купил эти книги у знакомого. Я сказал присяжным, что не крал этих книг. Наоборот, я предоставил их суду, чтобы выяснить, принадлежат ли они людям, выдвинувшим против меня обвинение. И вновь присяжные не вынесли единого решения.

Меня вызвали в суд третий раз. Результат был тот же. На четвертый раз судья закрыл заседание. Снова и снова меня вызывали в суд. Дело тянулось целых девять месяцев, обремененное многочисленными отсрочками. Присяжные никак не могли прийти к единогласному решению. Я подвергался настоящему преследованию, ведь я не был вором. Кажется, они пробовали добиться успеха за счет замены прокурора. Обвинитель менялся чуть ли не на каждом слушании, все болваны-юристы из Аламедского округа сунули нос в мое дело, но они ничего не добились. Я смотрел им прямо в глаза и не отступал.

Третий серьезный случай, из которого мне пришлось долго выпутываться, произошел на вечеринке. Я отправился туда с Мелвином. Вечеринка проходила в доме человека, осуществлявшего надзор за условно осужденными. Он учился в колледже Сан-Хосе вместе с моим братом. Мелвин был немного знаком с некоторыми из гостей. Большинство из них было так или иначе связано между собой через родственные отношения или брачные узы. Мелвин и я были здесь чужаками. Как обычно, я начал беседу на разные темы. Оттого, удавалось мне завести настоящий мужской разговор или нет, напрямую зависело, насколько мне понравится очередная вечеринка. Этому способу набирать новых людей я научился в Ассоциации афро-американцев. Так я привел в Ассоциацию немало «деклассированных элементов».

Порой эти мужские разговоры заканчивались дракой. Все происходило почти так же, как десять лет назад, когда мы играли в «дюжину», хотя теперь основной темой стали идеи, а не матери. Парень, способный задать самый удачный вопрос, продемонстрировав тем самым глубокое понимание дела, а также умение задавать самые блестящие ответы, побеждал или «перекрывал» остальных. Иногда, когда кто-нибудь проигрывал или «был повержен» и хотел подраться, я доставлял ему такое удовольствие. Все повторялось в точности, как в детстве. Если случалась хорошая беседа и отличая драка, то я считал, что вечер не прошел для меня даром.

Пока мы разговаривали, к нам подошел парень, назвавшийся Оделом Ли, и вступил в нашу беседу. Я не был с ним знаком и впервые увидел его чуть раньше на этой же вечеринке, когда он танцевал. Но я ходил в колледж вместе с его женой Марго. Она тоже присутствовала среди гостей. Итак, Одел вклинился в наш разговор и сразу спросил меня: «Ты, должно быть, афро-американец?» «Я не понимаю, что ты имеешь в виду, ответил я. — Ты спрашиваешь меня, являюсь я потомком африканских негров или членом Ассоциации афро-американцев под руководством Дональда Уордена? Если ты хотел узнать о последнем, то отвечу, что к Ассоциации не принадлежу. Но если ты интересуешься моим происхождением, то я действительно афро-американец, как и ты». Он сказал что-то по-китайски, а парировал на суахили. Тогда он спросил меня: «Ну и почем ты знаешь, что я афро-американец?» «Да очень просто, — сказал я. — У меня отличное зрение, поэтому я вижу, что твои волосы так же курчавятся, как и мои, лицо у тебя черного цвета, как и у меня. Отсюда я прихожу к выводу, что ты должен быть тем же, что и я, т. е. афро-американцем».

Закончив свои рассуждения, я отвернулся и стал резать бифштекс, что лежал на моей тарелке. Я был единственным в комнате, у кого был нормальный нож для мяса. Все остальные пользовались пластмассовыми ножами и вилками, а я сходил на кухню за обычным ножом, потому что мясо было жестковато и трудно резалось тонким ножом из пластмассы. Я высказал свои точку зрения и повернулся к Оделу Ли спиной, словно заставлял его замолчать. Собеседник расценил мое движение как провокацию.

Лицо Одела от уха до самого подбородка пересекал шрам, и это было определенным признаком. В квартале тебе приходится иметь дело со множеством парней со шрамами — точь-в-точь как у Ли. Обычно шрам на лице означает, что перед тобой человек, который видел немало драк, где сверкали ножи. Не всегда так оказывалось на самом деле, но, если ты пытаешься выжить, то поневоле учишься обращать внимание на мелочи.

В общем, я повернулся к Ли спиной и начал резать мясо. Нож был у меня в правой руке. Ли схватил меня за другую и резко развернул, после чего зажатый у меня в руке нож оказался нацелен прямо на него. «Не поворачивайся ко мне спиной, когда я с тобой разговариваю», — произнес он. Я сбросил его руку. «Только попробуй распустить руки еще раз», — ответил я, вернувшись к бифштексу.

Обычно я не поворачивался спиной второй раз к человеку, похожему на «крутого быка», а у этого парня все признаки «крутости» и «быкования» были налицо. Но мне показалось, что обстановка никак не располагает к драке. В большинстве своем присутствовавшие были людьми с профессией или учились на кого-то. Парень со шрамом не очень подходил к этой компании. К тому же мы были не на улице в квартале, и мне пришло в голову, что шрам, возможно, ни о чем еще не говорит. Однако совершенно неожиданно Одел Ли повел себя, как типичный хулиган. Теперь он хотел показать всем, что еще не закончил со мной. Чернокожему буржуа тот факт, что я второй раз повернулся к нему спиной, недвусмысленно говорил, что разговор закончен. Но «крутой бык» ответил по-своему.

Он развернул меня к себе повторно, напряжение возрастало. «Ты, должно быть, не знаешь, с кем разговариваешь», — угрожающе сказал Ли, в то время как его левая рука потянулась к заднему карману брюк. Я смекнул, что мне следовало бы поторопиться. Как известно, лучшая защита — это нападение. Действуя инстинктивно, я опять направил на Одела нож. Я предупредил его, чтобы он не вздумал вытаскивать нож, и сделал взмах своим. Я нанес Ли несколько ударов, прежде чем он смог задействовать свою левую руку. Он вцепился в меня правой рукой и постарался перейти в нападение, но я оттолкнул его. Я все еще не видел, что там делала его левая рука. Вместе с тем я был готов получить удар в любой момент и намеревался отправить противника в нокаут.

Мелвин ухватился за правую руку Ли и оттащил его в угол. Там он упал, истекая кровью, но затем поднялся и стал опять приставать ко мне. Мой нож оставался наготове. Мелвин тут же вклинился между нами, и Ли, потеряв сознание, свалился к моему брату на руки. Мелвин забрал нож, и мы обернулись к остальным людям, обступившим нас. Кто-то спросил, зачем я порезал Одела. Мелвин ответил за меня: «Он порезал этого парня, потому что был должен». С этими словами мы вышли из комнаты. Мелвин хотел, чтобы я выдвинул обвинение против Одела, но я бы ни за что не пошел в полицию.

Через пару недель Одел ли сам выдвинул против меня обвинение. Не понимаю, почему он тянул так долго, возможно, несколько дней он провалялся на больничной койке. Может быть, он просто был в раздумьях и колебался. Я знаю, что он болтал о том, как бы со мной разобраться; я также слышал, что жена уговаривала его выдвинуть вместо этого обвинение. На мой взгляд, Одел Ли не относился к тем людям, которые идут в полицию по своей воле. Я воспринимал его как парня, который, скорее, станет самолично меня разыскивать, чтобы разобраться прямо на месте. Когда он передал мне, что из-под земли меня достанет, я начал носить при себе оружие. Но до перестрелки дело не дошло. Меня просто арестовали по обвинению в нападении с применением смертельного оружия. После того, как я отказался признать себя виновным, я предстал перед судом присяжных. Защищался опять сам.

Я был признан виновным по обвинению, но это лишь потому, что в жюри присяжных не хватало равных мне по расовому, социальному, культурному и т. п. статусу людей. Главный упор в защите я сделал на свою невиновность. Я настаивал на том, что был невиновен как по законам белых, так и по обычаям, принятым в негритянской общине. Я не отрицал, что ударил Одела Ли ножом, этот факт я признал. Однако согласно закону, если человек видит или ощущает неизбежную опасность грозящую обернуться тяжкими телесными повреждениями или смертью, он может воспользоваться чем угодно в целях самообороны. Если противник будет убит, то в данной ситуации убийство становится оправданным. К этому разделу Уголовного кодекса Калифорнии почти невозможно апеллировать, если ты не принадлежишь к эксплуататорскому классу. Угнетенные не имеют одного шанса воспользоваться законом о самообороне, а все потому, что выступающие в роли присяжных люди всегда думают одно и то же. По их мысли, для самообороны ты можешь использовать что-нибудь полегче. Они просто не видят или не понимают, насколько реальна опасность.

Похожие на меня присяжные адекватно оценили бы ситуацию и оправдали бы меня. Но в Аламедском округе присяжные приходят в суд из больших домов, красующихся на холмах, чтобы вершить правосудие над людьми, в которых они чувствуют угрозу их «миру». Для таких присяжных шрам на лице человека из негритянского квартала ничего не значит. Одел ли твердо стоял на том, что заработал свой шрам в автомобильной аварии. При определенных условиях это могло бы сойти за правду. Но если взять все в одном контексте — поведение Одела на вечеринке, движение его руки к карману, да еще его шрам — то мои присяжные ни за что не вынесли бы мне приговор.

Бобби Сил прекрасно иллюстрирует эту ситуацию в книге «Схватить время». Ты можешь прийти на вечеринку, нечаянно наступить кому-то на ногу и извиниться. Если твои извинения приняты, ничего плохого не случится. Если же ты услышишь что-то вроде «извинения не вернут блеск моим ботинкам», то ты понимаешь, что на самом деле тебе хотят сказать другое: «Я собираюсь отметелить тебя». Тебе остается лишь защищаться, и нанесение первого удара будет в этом случае защитой, а не нападением. Ты стараешься добиться преимущества над противником, объявившим тебе войну.

Формирование жюри присяжных из людей равного с подсудимым социального статуса связано с различиями, существующими между разными образами жизни. Если обвиняемым оказывается водитель грузовика, разве я говорю, что присяжными должны быть исключительно шоферы? Точно также жюри, в котором одни лишь белые расисты, не может судить белого расиста. Тем не менее, в такой судебной системе, где обвиняемый полностью отсекается от присяжных, скрыто внутреннее противоречие. В зависимости от принадлежности к общей культуре и определенному образу жизни одни и те же слова в Америке употребляются с различным смысловым оттенком. Все живут в одном обществе, но оказываются в разных мирах.

Меня признали виновным в совершении уголовного преступления — в нападении с применением смертельного оружия. На первых мне грозило длительное тюремное заключение. До и во время судебного разбирательства я был отпущен под залог. Так продолжалось несколько месяцев. Я являлся в суд каждый раз в положенный срок, однако после вынесения приговора судья сразу же решил не выпускать меня больше под залог, а отправить меня под надзор судебного пристава, пока будет определяться срок моего наказания. Этого мне не хотелось, и я потребовал отправить меня в тюрьму немедленно. Судья сказал, что, если он вынесет решение о сроке заключения прямо сейчас, то меня отправят в государственное исправительное учреждение. Я ответил, пусть посылают, чтобы срок начала засчитываться немедленно. Судья отказался и спросил меня, понимаю ли я, о чем говорю. «Я-то знаю, что говорю, — ответил я. — Вы признали меня виновным, хотя на самом деле я не виновен. И теперь я не имею ни малейшего желания ждать почти месяц, пока вы будете думать, а для меня время остановится». Для меня время не замирало, оно было наполнено жизнью. Если судье потребуется месяц на обдумывание решения, он отпустит меня под залог — так я предполагал. Но я ошибся. Судья отослал меня в окружную тюрьму Аламедского округа, которую мне предстояло узнать очень хорошо.

Пока я ждал окончательного приговора, моя семья наняла адвоката, чтобы тот представлял мои интересы на заключительном слушании. Судью звали Леонард Дайден. Он не жаловал адвокатов, а подсудимым оказывал еще меньше уважения. Этот судья отправил в исправительные учреждения столько народа, что часть тюрьмы Сан-Квентин прозвали «ряд Дайдена». Я был против привлечения адвоката. Я чувствовал, что адвокат делу не поможет. Несмотря на мои протесты, адвоката мне все-таки наняли. Он запросил у моей семьи 1.500 $ за то, чтобы появиться в суде один-единственный раз. Когда меня привели в суд, адвокат был уже тут как тут. Сработала «магия его белой кожи» — судья приговорил меня к шестимесячному заключению в окружной тюрьме. Хотя я обвинялся в уголовном преступлении, срок мне назначили, как за судебно-наказуемый проступок. Это послабление выйдет мне боком, уже потом, на самом серьезном судебном процессе в моей жизни. По закону, если сокращается срок наказания, то и уголовное преступление уже не считается таковым. За совершение уголовного преступления обвиняемый приговаривается, по меньшей мере, к годичному заключению в исправительном учреждении, а самое большее — к пожизненному заключению или к смертной казни. Максимальное наказание, которое можно получить за судебно-наказуемый проступок, — это один год в окружной тюрьме.


13. Любовь

…любая женщина, какой бы она ни была исключительной, мечтает услышать от мужчины, по крайней мере, обещание великолепных дней, счастливого завтра. А у меня нет будущего.

Джордж Джексон. Брат из Соледада

Отношения, складывавшиеся у меня с женщинами, можно назвать сложными или странными — это как посмотреть. На формирование моего отношения к противоположному полу оказывалось разнообразное влияние: и со стороны родителей, и со стороны христианства, и со стороны моих старших братьев. Потом свою лепту внесло чтение книг и знакомство с теориями Ричарда Торна. Противоречивость этого влияния не могла не сказаться на моих чувствах к женщинам и на моих увлечениях. Напряженные моменты в отношениях не исчезли до тех пор, пока на место проблем в личной жизни не пришли заботы о «Черных пантерах». Р

аньше, по молодости лет, я безоговорочно принимал институт брака. Становясь старше, наблюдая, как выбивается из сил отец, пытаясь обеспечить жену и семерых детей, вынужденный работать в трех местах сразу, я стал приходить к мысли о том, что буржуазная семья может пленить, поработить и попросту задушить человека. Несмотря на горячую любовь родителей и счастье, обретенное ими в совместной жизни, я ощущал, что вряд ли смогу выдержать связывающие по рукам и ногам брачные обязательства со всеми их тревогами и материальными трудностями. В малообеспеченных слоях населения общественные условия и экономические кризисы зачастую превращают брак в отягощенные проблемами отношения, которые вот-вот развалятся. Сильные чувства, связывающие мужа и жену, помогают сопротивляться внешнему давлению, но такие случаи все-таки большая редкость. Чаще всего брак приносит с собой дополнительные оковы человеку, который и без того оказался в социуме, ставшим для него тюрьмой.

Мои сомнения насчет женитьбы укрепились после знакомства с Ричардом Торном. Его теория об отсутствии собственнических отношений в любви оказалась привлекательной для меня. Идея о принадлежности одного человека другому, как это получалось в буржуазной семье, — «это моя женщина, а это мой мужчина» — была для меня неприемлема. Такие отношения слишком ограничивают, слишком связывают человека и, в конечном итоге, становятся разрушительными для самого союза. Нередко брак забирает у мужчины всю энергию, не оставляет ему свободы для развития потенциальных способностей, для проявления творчества или для того, чтобы внести вклад в другие сферы жизни. Семья — это бремя для мужчины. Такое утверждение развивает Бертран Рассел, критикуя институт семьи и брака. Я был очень впечатлен его наблюдениями, и моя убежденность в неизбежных недостатках общепринятых семейных отношений окрепла.

Чем больше я читал и думал на эту тему, тем сильнее хотел остаться холостяком. Я не жалею об этом решении, хотя оно не раз причиняло мне боль и время от времени провоцировало ссоры, делало несчастным и меня, и некоторых женщин, которых я любил.

Настало время, и я съехал из общежития для малоимущих студентов. У меня появилась своя квартира, а также — несколько привлекательных девушек, влюбленных в меня. Я отвечал им взаимностью. Какое-то время я принимал от них ласки и деньги, но лишь после того, как объяснил им, что наши отношения ни к чему серьезному, скорее всего, не приведут, поскольку я был не готов идти по давно проложенной дороге брака. Я объяснил, что им придется согласиться на определенные вещи, если они хотят быть со мной. Я никогда не принуждал их и не уговаривал. Когда я был у них в гостях, то заявил, что ни в коем случае не собираюсь их переубеждать. Кроме того, я растолковывал им принцип свободных отношений, которого я придерживался. Я свято верил в то, что, если был свободен я, то были свободны и мои возлюбленные, иначе говоря, они могли иметь отношения с другими мужчинами. Я заверил своих девушек в их полной свободе, но кое-что оговорил при этом. Точно такие же отношения девушки не должны были завязывать ни с кем другим, независимо от количества партнеров, которые были у всех нас. На мой взгляд, подобного рода отношения позволяли сохранять мне свободу. У меня могло быть три-четыре девушки, причем не было необходимости тщательно скрывать от каждой из них факт существования других.

Я жил один. Мы с моими девушками могли все вместе собираться у меня на квартире. К нам присоединялся Ричард с друзьями. Из нас получилась почти что всамделишная секта. Мы пропагандировали идеи, которыми увлекались, в Оклендском городском колледже и в Беркли еще до того, как представления о «шведской семье» завоевали популярность. Я бы даже сказал, что это стало началом Лиги сексуальной свободы, ведь, создавая ее, Торн использовал именно опыт нашей компании. Наши эксперименты казались девушкам очень необычными и романтичными. От меня с Торном они приходили в полный восторг. Основанием наших отношений служила взаимная честность и отказ от ревности. В течение какого-то времени я и Ричард имел отношения с несколькими женщинами, выясняя, справятся ли они и не потянет ли их назад, к прежним ценностям, которые мы, умудренные не по годам, находили морально устаревшими и насквозь буржуазными, а, кроме того, вредными для психики.

Хотя наши эксперименты во многом держались на новом осмыслении института семьи и брака, с другой стороны они оборачивались эксплуатацией. Я совершенно серьезно относился к нашей с Ричардом попытке проверить идеи практикой, но в то же время чувствовал, что мы откровенно пользуемся женщинами. Последние оплачивали мне жилье, готовили есть и делали для меня множество других вещей, а между тем любые деньги, попадавшие мне в руки, так у меня и оставались.

Где-то в это же время я баловался мелкими вооруженными ограблениями вместе со своими «криминальными партнерами». Мы прятались на парковках дорогих клубов для белых, поджидая посетителей, покидавших клуб. Мы забирали у них меховые накидки, бумажники, кольца и часы. Я никогда не испытывал желания практиковать это в крупных масштабах. Все, чего я добивался, — это свободного времени, которое я мог потратить на чтение книг и занятия любовью. У меня был идеал, и я его достиг: я хотел, чтобы рядом со мной было несколько женщин, и они действительно были. Теперь, по прошествии лет, это время, когда я был «свободен» делать все, что вздумается, кажется мне каким-то «божественным опытом».

Без внутреннего конфликта, впрочем, не обошлось. Пользуясь женщинами, я был вынужден подавлять в себе некоторые ценности, не оставлявшие меня в покое. Возможно, они вытекали из христианских заповедей, которые мне внушали с самого рождения. Может, все дело было в традиционной морали. Но вернее всего, причиной конфликта стало мое нежелание относиться к другому человеческому существу как к объекту. Я ощущал необходимость объяснить женщинам, в каком невыгодном положении они оказывались, соглашаясь на мои условия. Этот факт доказывает, что я нуждался в своеобразном защитном механизме против чувства вины, которое меня мучило. И все-таки женщины обеспечивали мне свободу, жертвуя своими обычными представлениями о муже и семье.

Я любил немало женщин, но мысль о женитьбе возникала у меня лишь дважды. Но даже после серьезных размышлений я не смог дойти до конца. Каждый раз, чувствуя, что женщина стала мне по-настоящему близка, я знал, что наши отношения скоро закончатся. Я мог любить очень сильно, однако мои чувства теряли значение, поскольку я был не в силах разделить жизненные цели любимой девушки, если они вели к компромиссу с обществом.

Какое-то время я пытался работать сутенером, но это занятие вносило не меньший раздор в мою душу. Стоило мне свести с парнем чернокожую девушку, т. е. мою чернокожую сестру, как помимо воли я начинал воображать всякие ужасы, ассоциировавшиеся с жизнью рабов, например, белых расистов, этих собак, насилующих чернокожих женщин. Я стал понимать, что мое сознание не может смириться с тем, чем я занимаюсь. Тогда я решил перейти на белых девушек, ведь они были из стана «врагов». После удачи с белой женщиной я продолжал испытывать внутренний дискомфорт и пришел к выводу о том, что никогда не смогу зарабатывать на жизнь сутенерством. В случае с чернокожей женщиной я испытывал стыд, так как продавал тело своей сестры. Что касается белых женщин, то тут меня сжигал не стыд, а чувство вины, потому что я становился угнетателем. У меня была «слабость» к женщинам, я просто не мог быть грубым с ними. Я всегда отождествлял себя с ними и искренне их любил. Сутенерством я занимался всего лишь девять месяцев.

И тогда я встретил Долорес. Мы были вместе пять лет, пока я не попал в тюрьму, поранив Одела Ли. Медленно и незаметно я влюблялся в нее все больше и больше, чувствуя, что такой любви со мной еще никогда не случалось. Долорес были свойственны качества, которые резко отличали ее от всех других женщин. Она была совершенно особой, неповторимой. Необыкновенно привлекательная, эта девушка афро-филиппинского происхождения являла собой пример женщины-ребенка. Он проживала жизнь со всей страстью, на какую была способна, и к тому же была свободна духом. Жизнь с Долорес была спонтанной, непредсказуемой и полной сюрпризов, потому что у нее было сознание импульсивного и непослушного ребенка. Порой, когда я был погружен в чтение или в размышления, она неслышно подкрадывалась и прыгала мне на спину. Она обожала шутливые драки и играла довольно агрессивно. Нам с Мелвином частенько приходилось отступать под градом мелких камней, которые посылала в нашу сторону Долорес, заходившаяся победным смехом и язвившая на наш счет.

Контрастная по натуре, Долорес не была лишена глубоких переживаний. Она была способна не только на детские шалости, но и на более серьезные вещи. Долорес обладала необычным даром — она тонко чувствовала язык, речь, различая малейшие нюансы в значении слов. Она сочиняла коротенькие стихи, которые мне казались просто замечательными. В ее стихах отражалось осознание недолговечности всех переживаний человека, находило выход чувство отчаяния, подстерегающее всех влюбленных. Вот одно из стихотворений, которое Долорес написала для меня:

Вместе нас двое,
Без тебя я мертва.
Лучше я перестану существовать,
Чем буду обманута
Одним из тех, благодаря кому я живу.

Наши отношения были проникнуты напряженным противоречием. Я мог жить с Долорес, но только без создания традиционной семьи. Пока мы были вместе эти пять лет, мы то и дело расходились, правда, не больше, чем на три месяца. Некая сила всегда притягивала нас обратно друг к другу. Несмотря на всю свою схожесть с ребенком, Долорес была во многих отношениях зрелой женщиной. Она умела работать без устали и горела желанием обеспечивать нас. Она действительно понимала и принимала мою проблему.

Я никак не мог обрести душевное равновесие. Во мне продолжало жить стремление вести себя так, как положено мужчине в нашем обществе. Пару раз я даже пытался следовать общепринятым канонам, но безуспешно. Однажды я нанялся на стройку. Потом два сезона отработал на консервном заводе. Но не мог я работать регулярно все время! Мысль о женитьбе на Долорес довольно часто посещала меня, но в этом случае от меня потребовалось бы смириться со всеми сопутствующими семейной жизни обстоятельствами, да еще когда тебя угнетают со всех сторон. Если два человека живут вместе и их отношения уже нельзя назвать мимолетными, то здесь необходимо обеспечивать определенную стабильность. При появлении детей они должны жертвовать своим временем, чтобы добиться надежности и стабильности. Я боялся всего этого.

Многие из моих ровесников женились с надеждой устроиться на приличную работу, которая позволила бы им содержать семью в достатке. Однако вскоре их браки лопнули по швам: семейная жизнь стоила очень дорого, а работу им удавалось найти чисто лакейскую. В итоге все свое время они тратили, надрываясь на работе, причем заработанных денег хватало лишь на самое необходимое. Их мечты разбились вдребезги, столкнувшись с жестокой реальностью. Я представил себя на их месте и не захотел подобной участи — увольте! Отвергая традиционный брак и семью, я сохранял свою «свободу», но лишался той особой близости, которую могут подарить только отношения с женщиной, а этот опыт ни в чем не уступает ощущению свободы и, может быть, даже превышает его.

Я не мог сделать окончательное предложение Долорес, и из-за этой моей неспособности, в конце концов, случилось несчастье. Проведенные вместе годы, возникшая между нами близость сделали Долорес очень зависимой от наших отношений, хотя так или иначе я пытался сохранять свободу действий. Одним из способов считать себя свободным была связь с другой женщиной. Однажды вечером я привел свою знакомую в дом к родителям, и тут неожиданно появилась Долорес. Я ушел с другой, оставив Долорес дома. Часа в два ночи я все-таки расстался с этой женщиной и вернулся к себе на квартиру. Долорес там не было. После нескольких сумасшедших звонков я, наконец, позвонил ее кузине, которая жила неподалеку. Она сказала мне, что Долорес приняла сорок таблеток снотворного. Я бросился к кузине и нашел у нее Долорес. Она лежала без сознания. Приехала «скорая помощь» и отвезла ее в больницу. Было неясно, успеют ли врачи помочь ей. Я со всех ног помчался в больницу. Долорес была жива.

Я должен был заметить нависшую над Долорес опасность. В отдельных ее стихах проскальзывал порыв к саморазрушению. В одном из них мрачные мотивы и отчаяние выражены особенно ярко:

Вылетая из моей души, голуби
Отбрасывают тени на стене.
Каннибал, живущий в моих мыслях,
Не оставляет уголка воображению.
Мне жаль, что так.

В конечном счете, опыт с Долорес укрепил мое убеждение в том, что требования, которые любящие люди выставляют друг другу, могут изуродовать и разрушить их взаимоотношения. И уже неважно, насколько сильна любовь, потому что характерные для нашего общества ценности, будто специально, оказывают дополнительное и к тому невыносимое давление на союз любящих людей. Брак и семья не свободны от противоречий, что делает эти институты нежизнеспособными.

Партия «Черная пантера» разрешила для себя эти противоречия, выработав альтернативную систему ценностей и свой уклад партийной жизни. Сплоченность группы и разделяемая всеми членами цель партии превращает нас в гармоничное и жизнеспособное образование, усилия которого направлены на уничтожение общественных условий, заставляющих людей страдать. Объединившись, мы уже не могли пойти на компромисс с системой; нас связывают близкие отношения и любовь, словно мы все — одна семья, и всех нас, несмотря на суровые обстоятельства, вдохновляет воля к жизни. Самосознание — это первый шаг к установлению контроля над ситуацией. Как группа мы чувствуем себя свободными; мы знаем, что доставляет нам беспокойство, и мы не сидим сложа руки — мы действуем.

Буржуазные ценности определяют, какими должны быть семейные отношения в Америке, задают цели, к которым стремятся вступившие в брак. Угнетаемые и испытывающие нужду люди тоже пытаются достичь этих целей, но терпят неудачу по причине самих условий, созданных буржуазией. Вот в чем заключается дилемма. Нам нужна семья, ведь каждый человек, будь то мужчина или женщина, заслуживают душевную поддержку и участие, а также ощущение единства, которые дает семья. Чернокожие делают попытку реализовать установленные доминирующей культурой цели и терпят поражение, сами не зная почему.

И как же выйти из подобной ситуации? Остаться за пределами системы и жить в одиночку? Я обнаружил, что держаться в стороне — значит быть отчужденным и несчастным. Партия стала для нас семьей, сражающейся и полной жизненных сил семьей. Мы избавились от романтических выдумок о том, что нужно жениться и жить долго и счастливо после приобретения домика за белым забором. Мы сделали свой выбор: мы живем вместе ради общего дела, и одной командой мы боремся за наше существование и наши цели. Сейчас у нас есть близость, гармония и свобода, которые мы так долго искали.


Часть третья

Мы считаем, что чернокожие не обретут свободу до тех пор, пока мы не будем способны определять свою судьбу сами.


14. Свобода

Запертый в тюрьме, окруженный со всех сторон тюремными стенами, мой разум все-таки свободен… Что если бы человек был так устроен, что потеря чего-нибудь нематериального могла вызвать у него умственное расстройство? Это свободный фактор.

Джордж Джексон. Брат из Соледада

Тюрьма — довольно странное место для поиска свободы, но именно там я впервые обрел свою свободу. Случилось это в 1964 году, в Аламедской окружной тюрьме. Эта тюрьма находится на десятом этаже окружного суда, огромного здания белого цвета. Мы прозвали его «Моби Дик».[32] Когда меня несправедливо обвинили в нападении на Одела Ли, судья Дайден отправил меня в окружную тюрьму до вынесения окончательного приговора. Через некоторое время своим примерным поведением я заслужил определенные привилегии, в том числе и право свободно перемещаться по тюрьме. Условия, в которых нас держали, были не слишком хороши. Спустя несколько недель после моего прибытия в тюрьме разразилась голодовка: заключенные отказались есть крахмальную баланду и гороховый суп почти каждый раз. Я присоединился к участникам голодовки. Когда нам принесли надоевший суп, мы выплеснули содержимое мисок через решетки, прямо на стены, протестуя против того, что нас заперли в камерах.

Среди участников акции протеста я был единственным привилегированным заключенным. Поскольку я мог передвигаться между камерами, меня обвинили в организации всей голодовки. Действительно, я передал несколько записок из одной камеры в другую, но я не был зачинщиком голодовки, да и записки мало что значили для тюремной администрации. Дело было в другом. Считается, что привилегированные заключенные должны во всем сотрудничать с Истеблишментом. Я не оправдал этих ожиданий, поэтому мне пришили ярлык подстрекателя и посадили в карцер, или «душегубку», как называют ее чернокожие заключенные.

Мне было двадцать два года. Я уже сидел в тюрьме по самым разным поводам, в большинстве случаев — за кражи со взломом и мелкое воровство. Родители были по горло сыты мною и моим поведением, так что я мог рассчитывать лишь на Сонни-мэна. Мне нужно было, чтобы он приезжал из Лос-Анджелеса или откуда-нибудь еще и вносил за меня залог. Памятуя о том, что меня «отдали» ему в детстве, он приезжал, когда мог. Правда, порой я был не в силах его отыскать. В любом случае, я был не новичком в тюрьме, попав туда в 1964 году, хотя раньше я никогда не сидел в одиночной камере.

Тюрьма была поделена на четыре части: главная линия, отдельные камеры, изоляторы и одиночки — эти самые «душегубки». Находясь в тюрьме, можно еще раз попасть в тюрьму, но оказаться в «душегубке» значило дойти до последнего предела мира. В 1964 году таких камер в Аламедской окружной тюрьме было две, каждая по четыре с половиной фута шириной, шесть футов длиной и десять футов высотой. Пол камеры был покрыт темно-красной резиновой плиткой, стены были черного цвета. Если бы охранники захотели, они могли бы включить в камере свет. Но меня постоянно держали в темноте и к тому же обнаженным. Лишение одежды было частью наказания, вот почему «душегубку» еще называли камерой для стриптиза. Иногда заключенному из соседней камеры выдавали одеяло, однако я никогда не удостаивался подобной чести. Временами соседу давали туалетную бумагу (норма была два куска), он клянчил еще, но ему отказывали, потому что и это было частью наказания. В «душегубке» не было ни койки, ни раковины, ни туалета — ничего, лишь голый пол, голые стены, прочная стальная дверь и круглое отверстие в центре пола четыре дюйма диаметром и шесть дюймов глубиной, предназначенное для естественных нужд заключенного.

Полгаллона воды,[33] налитой в картонную коробку из-под молока, выделяли мне на неделю. Дважды в день и всегда по вечерам охранники приносили маленькую чашку холодной гороховой похлебки, прямо из консервной банки. Иногда днем они приносили «фруктовую булку» — пирожок из вареных овощей, скатанных в небольшой шарик. Я впервые попал в «душегубку» и хотел есть, хотел сохранить здоровье, но очень скоро до меня дошло, что кормежка была не чем иным, как еще одним издевательством, ведь если я ел, то должен был испражняться. Ночью в камеру не проникало ни одного лучика света. Я даже не мог отыскать отверстия в полу, когда в этом возникала неотложная необходимость. Доходя до полного отчаяния, я искал отверстие на ощупь, и каждый раз моя рука ощущала накопившиеся там фекалии. Я напоминал себе слепого крота, тыкающегося носом во все стороны в поисках солнечного света. Как я ненавидел эти мгновения, когда мои пальцы нащупывали отхожую дыру! Через несколько дней углубление в полу заполнялось до отказа и его содержимое переливалось через край, так что мне приходилось лежать в собственном дерьме. Раз или два в неделю охранники приносили в камеру шланг и промывали отверстие. На некоторое время после «уборки» в камере сохранялся свежий воздух, и я мог вдохнуть полной грудью. Мне сказали, что не пройдет и пары недель, как я сломаюсь. Большинство попавших в «душегубку» не выдерживало. Проведя в такой камере два-три дня, заключенные начинали кричать и молить о том, чтобы кто-нибудь пришел и забрал их оттуда. В камеру приходил начальник и говорил страдальцу: «Мы вовсе не хотим держать тебя здесь. Выходи и веди себя, как положено, и не будь таким самонадеянным. Мы будем обходиться с тобой по справедливости. Пути здесь широкие». По правде говоря, по истечении двух-трех дней я и сам был в плохой форме. Почему я не сломался, ума не приложу. Возможно, из-за упрямства. Я не хотел умолять о пощаде. Естественно, мое сопротивление не имело тогда отношения к какой-нибудь идеологии или программе. Это придет позже. В любом случае, я не закричал и не стал унижаться. Я познавал секреты выживания.

Один из секретов я перенял у Махатмы Ганди:[34] есть нужно было по чуть-чуть, чтобы только поддержать силы, но в то же время чтобы на протяжении двух недель не возникало желания сходить в туалет. Благодаря такому ухищрению мне удавалось сохранять относительно чистый воздух в камере и не допускать переполнения отверстия. Точно так же я поступал и с водой: пил маленькими глоточками через несколько часов. Организм впитывал всю влагу, и мне уже не хотелось помочиться.

Был еще одни, более важный секрет. Ему пришлось учиться дольше. В течение дня через двухдюймовую щель под стальной дверью проникал свет. Вечером, когда садилось солнце и источники света гасли один за другим, я слышал, как закрывали камеры и как громыхали замки. Я прикрывал глаза руками, чтобы ничего не видеть. Для меня наставал час испытаний, приходило время, когда я должен был либо спасти себя, либо окончательно сломаться.

В мире, лежащем за тюремными стенами, мозг постоянно атакуют внешние раздражители. Эти обычные картинки и звуки, которым наполнена нормальная жизнь, помогают нам сохранять здравый рассудок. Находясь в одиночке, необходимо чем-то заменить привычные раздражители, создать себе свой собственный мир. Еще в раннем детстве я умел справляться со стрессом, вызывая приятные мысли. Так что довольно скоро я начал размышлять о тех моментах моей жизни, которые могли бы послужить мне утешением. Я не позволял себе думать о плохом, старался укрепить свой дух, награждая себя приятными воспоминаниями. Так я чему-то учился. Это происходило по-другому.

Вызвав в памяти очередной приятный эпизод, как я должен был поступить с ним? Избавиться от него навсегда и вспомнить что-нибудь другое или попытаться сохранить его как можно полнее, чтобы он доставлял мне удовольствие как можно дольше? Если ты не особо дисциплинирован, то с тобой происходит странная вещь. После одной приятной мысли начинают наплывать все новые и новые, и вот они мелькают, как яркие кадры кинофильма, который показывают с неестественной быстротой. Сначала мысли идут более или менее связно. Потом они набирают скорость, наслаиваются друг на друга, бегут все быстрее, быстрее и быстрее. Теперь эти мысли не приносят никакого удовольствия, они становятся ужасающими, гротескными, карикатурными и вихрем проносятся в твоей бедной голове. Стоп! Я слышал свой голос, приказавший мыслям остановиться. Но я не кричал. Я нашел в себе силы, чтобы прекратить мучительную пляску мыслей. И что же мне делать теперь?

Я начал делать кое-какие упражнения, особенно когда слышал позвякивание ключей, означавшее, что пришли охранники с гороховой похлебкой и фруктовой булкой. Я не буду кричать, я не стану извиняться, даже если они каждый день будут предлагать выпустить меня при условии, что я сдамся. Когда мимо моей камеры проходили охранники, я поднимался и начинал свою гимнастику. Охранники удалялись, и я вновь позволял себе думать о приятном. Если я не находил в себе сил стоять, я ложился на пол, на спину. У же потом я узнал, что поза, которую я принимал, выгибая спину и касаясь пола лишь плечами и ягодицами, была дзэн-буддистская. Конечно, я не имел об этом ни малейшего представления тогда, я просто выгибал спину. Стоило мыслям нахлынуть с новой силой и опять набрать устрашающую скорость, я говорил себе «стоп!» и прибегал к спасительным упражнениям.

По прошествии какого-то времени — не знаю, как долго я добивался своего — я научился управлять мыслями. Я мог запускать и останавливать потом мыслей по собственному желанию, мог замедлять и ускорять его. Эти упражнения я проделывал при полной концентрации сознания. Некоторое время я боялся потерять над собой контроль. Я не мог думать, и я не мог остановиться и не думать. Лишь впоследствии я по-настоящему научился запускать мысли с той скоростью, с которой хотел. Я называю это клипами, но на самом деле это были образы, в них воплотились самые яркие воспоминания о моей семье, подружках, хороших временах. Вскоре я наловчился лежать с выгнутой спиной часами и уже не обращал внимания на то, как течет время. Полый контроль. Я учился контролировать прием пищи, свое тело и свой разум при помощи силы воли.

Через две недели охранники вытащили меня из «душегубки» и на сутки отправили в обычную камеру. Здесь я принял душ и прошел медицинский осмотр, со мной также побеседовал психиатр. Тюремная администрация беспокоилась, как бы заключенный не сошел с ума, попав в «душегубку». Поскольку я и не думал раскаиваться в приписанном мне нарушении тюремного режима, меня запихнули обратно в карцер. Но теперь это меня не пугало. Я завоевал свою свободу.

«Душегубки» существуют по той простой причине, что администрация тюрьмы знает, что подобные условия заставят их, т. е. провинившихся, внутренне сломаться, покривить душой. Однако, решив, что им ни за что не удастся подчинить мою волю, я стал сильнее, чем они. Я понимал их лучше, чем они меня. Я больше не зависел от материальных вещей и поэтому впервые в жизни чувствовал себя действительно свободным. В прошлом я мало чем отличался от своих тюремщиков, я преследовал те же самые цели, присущие капиталистической Америке. Теперь я обрел высшую свободу.

Большинство моих знакомых не осознает тот факт, что я периодически сидел в тюрьме на протяжении последних двадцати лет. Им известно лишь о моем одиннадцатимесячном пребывании в одиночке в 1967 году, когда я ждал начала судебного процесса по делу об убийстве, а также о двадцати двух месяцах, которые я провел в колонии для уголовных преступников после вынесения приговора. Но 1967 год не был возможен без 1964. Я бы не смог выдержать заключения в одиночной камере, если бы не прошел через «душегубку». Поэтому я не могу советовать молодым, неопытным товарищам идти в тюрьму, да еще и в одиночку, потому что тюремное заключение — это способ оказывать сопротивление властям и путь, по которому приходят к свободе. Я слишком хорошо знаю, что может сделать одиночное заключение с человеком.

«Камеры для стриптиза» были запрещены в Соединенных Штатах. Я разговаривал с заключенными из калифорнийских тюрем, и они сказали мне, что такие камеры на Западном побережье больше не используют. Все это благодаря Чарльзу Гэрри, адвокату, защищавшему меня в 1968 году. Гэрри защищал еще одного члена нашей партии Уоррена Уэлса, обвиненного в нанесении огнестрельных ранений полицейскому. Высший суд штата Калифорнии решил, что это просто надругательство над человеком — подвергать его такому чудовищному испытанию. Разумеется, в тюремной системе по-прежнему действуют свои законы, и, может быть, прямо сейчас в какой-нибудь тюрьме заключенные, у которых нет адвоката, лежат в грязи на полу в «душегубке».

Я пробыл в карцере целый месяц. Когда пришел срок, меня, согласно приговору, отправили на полгода на окружную ферму в Санта-Риту, что примерно в пятидесяти милях к югу от Окленда. Это лагерь для «почетных заключенных». Здесь нет крепких стен, а заключенных не запирают под замок. Лагерь обнесен колючей проволокой, но днем можно запросто через нее перемахнуть и пойти погулять. Отбывающие наказание ухаживают за скотом, собирают урожай и выполняют другую сельскохозяйственную работу.

В этом благословенном местечке я не задержался. Спустя несколько дней после прибытия в лагерь я подрался с толстым негром-заключенным по имени Боджэк. Он работал в столовой. Про Боджэка было известно, что он старательно оказывает администрации лагеря мелкие услуги, а был «макальщиком»: стоило Боджэку отвернуться, я зачерпывал ложкой еще больше еды. Однажды Боджэк попытался мне помешать. Тогда я во всеуслышание объявил, что он служит интересам угнетателей, и с размаху ударил толстяка стальным подносом. Когда меня оттащили от Боджэка, то сразу же отправили в Грэйстоун, тюрьму строгого режима в Санта-Рите.

Здесь заключенных целыми днями держали взаперти в каменном мешке. И это было не единственная беда. Благодаря полученному в карцере опыту я смог выжить в этих условиях, хотя и был не в силах сносить такое обращение совершенно безропотно. Еда в Грэйстоуне была не лучше, чем в Аламедской окружной тюрьме, и я постоянно протестовал против отвратительной кормежки, а также требовала лучше обогревать камеру. Половину срока мы жили вообще без отопления.

В любой тюрьме найдутся беспокойные соседи. В Санта-Рите тоже был такой: он орал днями и ночами во всю мощь своих легких. Глотка у него, наверное, была луженая. Время от времени к нему в камеру приходили охранники и обливали его ведрами холодной воды. Постепенно он утихомиривался, и громкий крик сменялся хриплым кашлем, переходящим в едва различимый писк и, наконец, просто в шепот. Шумный заключенный раньше меня вышел на свободу, но его выкрики еще долго раздавались в моей голове.

В конце концов, я довел администрацию тюрьмы до белого каления своими бесконечными жалобами и протестами. Не выдержав, они отправили меня обратно в Оклендскую тюрьму, где я отсидел в одиночной камере остаток срока. К тому моменту я уже притерпелся к холоду. И поныне мне не очень нравится жара в помещении, какая бы ни была температура снаружи. Даже в этих суровых условиях обращение со мной в тюрьме очень много сказало мне о тех, кто выдумал такую форму наказания. Я отлично их знаю теперь.


15. Бобби Сил

Сил является продолжателем организаторских начинаний черной и белой молодежи на сельском Юге. Он продолжает бороться… за требования, которые выдвигали студенты в начале шестидесятых, выступая за немедленное соблюдение основных гарантий и обещаний, закрепленных в Конституции и так долго нарушаемых незаконной властью белых. В то же время он сохранил за собой право нанести удар по самой системе.

Джулиан Бонд. Время говорить, время действовать

Выйдя из тюрьмы и вернувшись в 1965 году на улицы родного квартала, я вновь сошелся с Бобби Силом. Нам было о чем поговорить, к тому же я не виделся с ним больше года.

Бобби и я, мы не во всем соглашались друг с другом. На самом деле впервые наши мнения разошлись еще тогда, когда мы только познакомились. Мы поспорили насчет «кубинского кризиса» Президент Кеннеди как раз собирался стереть человечество с лица земли, потому что советские корабли держали курс на Кубу, чтобы с помощью вооруженной силы освободить остров для кубинского народа. Прогрессивная лейбористская партия организовала митинг на территории Оклендского городского колледжа в поддержку Фиделя Кастро. Я тоже пришел на митинг, поскольку разделял взгляды организаторов. На митинге выступали с речами, среди выступавших был и Дональд Уорден. Он долго возносил хвалу Фиделю. Он выступал в обычной своей приспособленческой манере, занимаясь явной саморекламой. Уорден уже дошел до середины своей занудной речи и успел раскритиковать организацию по защите гражданских прав, бросив в публику риторический вопрос, зачем, дескать, мы тратим на них деньги, когда Бобби вызвался говорить. Он категорически не согласился с Уорденом и поддержал позицию Национальной ассоциации содействия развитию цветного населения. По мнению Бобби, надежды негров были связаны с этой ассоциацией, и именно поэтому он был за правительство и за меры, предпринятые правительством против Кубы. После митинга я объяснил Бобби, что он заблуждается, поддерживая правительство и правозащитные организации. Слишком много денег ушло на решение правовых вопросов. В законодательство внесено немало законов, разрешающих неграм разбираться со всеми их проблемами. Но выполнение этих законов не обеспечивается. Следовательно, прилагать усилия для принятия новых законов — это бессмысленное действие, уводящее от реальных задач. Этих аргументов я поднабрался в Ассоциации афро-американцев, нечто подобное слышал и от Малькольма Икса в Окленде. Малькольм не уставал говорить на эту тему. В общем, Бобби стал размышлять о том, что я ему порассказал, и потом согласился с предложенной мной точкой зрения.

Несмотря на наши разногласия, к 1965 году мы с Бобби стали очень дружны. Через некоторое время я уговорил его вступить в Ассоциацию. После моего ухода оттуда Бобби остался с Уорденом. В тот момент я все еще переживал внутренний кризис, пытался найти себя, хотя бы как-то определить свое место в обществе. Если я садился на задние ряды на собраниях Ассоциации и отказывался высказывать свое мнение по каким бы то ни было вопросам, Бобби реализовывал в Ассоциации всю свою энергию. Так продолжалось даже после моего ухода из Ассоциации.

Все-таки поначалу мы еще не так сильно сблизились. Наши отношения окончательно закрепились в 1965 году, когда я выбрался из карцера. В то время Бобби подумывал о женитьбе. В его новой квартире не было кровати. Я как раз расстался со своей подругой и не хотел больше спать на нашей старой кровати. Я продал ее Бобби, и мы повезли покупку к нему. В тот день мы начали говорить. Он рассказал мне, что тоже ушел из Ассоциации, чтобы присоединиться к Кену Фриману и его группе — Движению за революционные действия. Большинство членов этой группы училось в Оклендском колледже, но организация была из разряда подпольных и действовала за пределами кампуса. В организации Фримана имелась группа прикрытия «Консультативный совет чернокожих студентов». Деятельность Совета была открытой, в кампусе он был хорошо известен. Движение за революционные действия больше занималось умствованием, чем предпринимало конкретные шаги. Они только и делали, что рассуждали о революции, а также кое-что сочиняли. Умение хорошо писать было почти обязательным требованием для членства в этой организации, но по натуре Бобби не был сочинителем. К тому моменту, как меня выпустили из тюрьмы, Бобби крепко поспорил с членами Движения, и какое время находился у них под подозрением. Бобби злился на этот случай и рассказал мне о своем намерении порвать с Движением. Подобно мне, подобно тысячам таких, как я, Бобби что-то искал и не находил.

У нас с Бобби начался период напряженных умственных исканий. Мы пытались решить некоторые идеологические проблемы негритянского движения. Нам было необходимо понять, почему ни одна политическая организация чернокожих не добилась успеха. Единственная организация, у которой, на наш взгляд, была надежда на будущее, — это Организация за афро-американское единство. Идейным вдохновителем этой организации был Малькольм Икс. Но он погиб, не успев доработать свою программу до конца. У Малькольма был свой лозунг — «Свобода любыми необходимыми средствами». Однако для себя мы не нашли в этом ничего такого, что побудило бы нас вступить в эту организацию. Мы еще довольно смутно представляли себе, что должна означать свобода для чернокожих. В наших головах были лишь позаимствованные у политиков абстрактные понятия, а они совсем не помогали жителям нашего квартала. Вся эта пышная риторика годилась для интеллигентов и буржуазии, которые уже и так хорошо устроились.

Больше всего мы с Бобби обсуждали группы из Сан-Франциско, Окленда и Беркли. Мы знали участников этих групп и могли видеть как положительные, так и отрицательные их стороны, а также оценить сущность их организаций. И хотя мы по достоинству оценили многое из того, что делали наши братья, мы чувствовали, что негативные моменты в их деятельности перевешивали позитивные.

Мы стали проводить критический отбор идей. Неграми еще не было создано такой политической организации, которая была способна вовлечь в свою работу тех, интересы кого, как громко заявлялось, существующие организации представляли. Речь идет о бедняках из общины. Они не знали, что такое колледж. Возможно, им было трудно окончить даже среднюю школу. И все-таки это был наш народ. В нашем районе бедные и малограмотные негры составляли подавляющее большинство. Любое политическое объединение, начинавшее обсуждать проблемы негров, на самом деле имело в виду этих несчастных, стоявших на последней ступени социальной лестницы. Хотели улучшить им жизнь, поднять самоуважение, вспоминали о том, какое внимание уделяет им правительство. Все мы говорили без умолку, но наши слова не достигали тех, для кого были предназначены.

У Бобби был талант, который мог нам помочь. Он как раз начал завоевывать известность, работая в качестве актера и комика на местных студиях. Я видел его в нескольких постановках по сценарию чернокожих братьев и нашел его великолепным. Я никогда не питал особой симпатии по отношению к комедийным актерам и по собственному желанию на них обычно не смотрел. Если выступающий на сцене преподносит свой материал серьезно и использует юмор с целью подчеркнуть какие-то моменты, ему удастся меня рассмешить, и я буду смеяться вместе с остальными зрителями. Но сыплющие остротами комики оставляют меня равнодушными. И все же я признал способности Бобби и думал, что он мог бы использовать их, чтобы устанавливать контакт с людьми и убеждать их при помощи колкостей и шуток. Когда мы сидели в мужской компании, обсуждая наши разногласия с отдельными личностями или группировками, Бобби частенько изображал сумасшествие этих людей. У него отлично получались образы президента Кеннеди, Мартина Лютера Кинга, Джеймса Кэгни, Хэмфри Богарта и Честера из сериала «Дым из ствола».[35] Ему также удавалось изображать некоторых чернокожих братьев и передавать образ человека до мельчайших деталей. Я животики надрывал от смеха, и не только потому, что Бобби был очень хорош, но и потому, что он с потрясающей точностью улавливал характеры и мнения людей. Он подмечал все их недостатки, показывал, как их идеи расходились с нуждами народа и не могли удовлетворить эти нужды.

Мы собирались действовать через Консультативный совет чернокожих студентов. Хотя Совет был лишь прикрытием для Движения за революционные действия, у него было немалое преимущество: Совет не был организацией для интеллигентов, поэтому он мог оказаться привлекательным для многих чернокожих братьев из низших слоев, которые учились в городском колледже. Если братья были бы причастны к организации, придававшей им сил и повышавшей самоуважение, они могли бы превратиться в активных членов подобной организации. Очень важно было пристроить их к делу, не дать им деградировать. Совет чернокожих студентов был, в общем-то, неэффективным и временным образованием без реальной программы действий. Люди приходили на организованные Советом митинги, если случалось что-то из ряда вон выходящее. В спокойные времена находилось лишь два-три человека, пожелавших присоединиться к митингу.

Однако вскоре у «Чернокожих студентов» появилось стоящее дело — борьба за включение курса по афро-американской истории и культуры в обязательную программу колледжа. Хотя мысль о включении подобного курса в учебный план был дельной, колледж ни за что не хотел соглашаться на это и стоял на смерть. Стоило нам заикнуться о новом курсе, как на нас обрушивался поток объяснений, почему колледж не мог ввести этот курс в программу. Самое смешное, что в то же время в колледже нас то и дело поощряли чем-нибудь «заняться». Нас обводили вокруг пальца. Колледж просто-напросто тянул время.

Мы с Бобби расценивали создавшуюся ситуацию как возможность подтолкнуть Совет чернокожих студентов продвинуться на шаг вперед и принять установку на вооруженную самооборону. Мы обратились к «Чернокожим студентам», предложив организовать митинг перед колледжем в поддержку курса по афро-американской истории. Мы указали на то, что митинг предполагается особенный: члены Совета должны будут повесить на пояс пистолеты и промаршировать прямо под окнами колледжа. В некотором смысле митинг должен был выразить наше отношение к жестокостям полиции, но также устрашить администрацию колледжа, сопротивлявшуюся введению предложенного нами курса. Мы с Бобби искали способ повлиять и на колледж, и на общину, способ свести их вместе. Полиция и администрация колледжа нуждались в хорошей встряске, которую им должны были устроить негры. Мы знали, что такая акция заставить наших оппонентов понять — мы говорим дело. В то время ношение оружия в целях самообороны не было нарушением закона.

Мы объяснили все это «Чернокожим студентам», показав им, что мы не собирались совершать что-либо противозаконное. Мы всего лишь добивались того, чтобы Совет повернулся лицом к реальности, а не стоял на месте, растрачивая время на пустословие и сочинения о белом человеке. Мы хотели сподвигнуть Совет на вооруженную самооборону. При этом требовалось полное понимание того, что оборона служит средством выживания для всех чернокожих и, в частности, средством, при помощи которого мы могли бы добиться введения нашего курса в программу колледжа. Мы же видели, как черных повсеместно грабят. В колледже нас ничему толковому не учили. У нас не было курсов, посвященных нашим реальным проблемам, не было занятий, где бы нас учили выживанию. Наша программа была нацелена на то, чтобы вдохновить братьев на самооборону, прежде чем нас окончательно уничтожат — и физически, и духовно.

Призывом взяться за оружие мы надеялись привлечь сторонников. Я чувствовал, что нам удастся завоевать симпатии студентов из социальных низов, т. е. студентов, не имевших отношения к организациям колледжа, в которых слишком много умничали и не предлагали эффективной программы действий. Люди с улицы пошли бы за «Чернокожими студентами», если последние согласились бы следовать нашему плану. Если негритянская община и научилась что-то уважать в жизни, то это было оружие.

Мы недоучли, насколько трудно нам будет переубедить братьев. «Чернокожие студенты» полностью отвергли нашу программу. Эти братья были так напуганы огневой мощью полиции, что они были не способны даже помыслить об открытом ношении оружия независимо от того, разрешено это или нет. Натолкнувшись на полное непонимание, мы перестали уговаривать «Чернокожих студентов» и пошли говорить с Движением за революционные действия. Там было немного народа, всего лишь несколько парней из кампуса, чесавших языками. Мы постарались объяснить им, что, выставив напоказ оружие, уличные братья приблизятся к руководству Движения. Мы также поделились с ними нашей новой идеей — патрулировать улицы, чтобы предотвращать злоупотребления полиции, ибо полицейские были главными проводниками жестокости по отношению к общине. Дальше вооруженной самообороны и патрулирования мы не шли. Начни мы разрабатывать более развернутую программу, мы бы наверняка увязли во второстепенных вещах. Пока я хотел, чтобы приняли идею о самообороне, а когда она была бы реализована на практике, можно было бы переходить к более детальному продумыванию программы. Тогда мы еще не собирались создавать свою партию: всяких разных организаций и без того было полным-полно. Мы видели свою цель в том, чтобы сделать хотя бы одну из них приносящей пользу общему делу. Таким образом мы внесли бы свой вклад, и это казалось нам достаточным. Однако прорваться нам было нелегко. Движение за революционные действия тоже отказалось принять наш план. Они подумали, что его осуществление будет чистой воды «самоубийством» и что мы дня не проживем, если выйдем на улицу для патрулирования.

В итоге мы оказались там, где находились на протяжении всего времени, — нигде.


16. Создание партии «Черная пантера»

Как молодое деревце, пригнутое к земле, собирается с силами, чтобы резко распрямиться, так негры, которых угнетение прижало к земле вдвое сильнее, набрались сил. Их скрытая энергия выплеснется в форме гнева, черного гнева. Это будет последний, апокалиптический гнев.

Уильям Гриер, Прайс Коббс. Черный гнев

Все это время мысль о собственной партии нам с Бобби даже в голову не приходила. У нас не было никаких планов насчет создания новой организации. Программа из десяти пунктов еще ждала своего часа. В прошлом году мы стали свидетелями восстания в Уоттсе. Мы видели, как полиция напала на местную негритянскую общину, загодя спровоцировав беспорядки. Мы наблюдали за Мартином Лютером Кингом, когда он приехал в общину, чтобы успокоить людей, и мы видели, как отвергли его концепцию ненасилия. Чернокожих всю жизнь учили не сопротивляться силой, этот урок мы затвердили слишком хорошо — он вошел в нашу плоть и кровь. Но что толку от настроя на ненасилие, когда изначально предполагается, что полиция правит железной рукой? От наших глаз не укрылось, что оклендская полиция и патруль с калифорнийского хайвэя стали носить свои дробовики у всех на виду. Они нашли еще один способ вселить страх в общину. Все это не прошло мимо нас незамеченным, и мы поняли, что готовность негров взбунтоваться достигла критической — взрывоопасной — отметки. Каждый должен вписать себя в историю общины, сделать что-нибудь во имя ее будущего. Все, что мы видели вокруг себя, убеждало нас в том, что наше время пришло.

Так возникла потребность в создании партии «Черная пантера». Нам с Бобби ничего другого не оставалось, как основать организацию, которая объединила бы братьев из низших социальных слоев.

Партия рождалась в разговорах и спорах. Большая часть того, что мы обсуждали, к делу не относилась. Бобби жил неподалеку от кампуса, и гостиная в его квартире превратилась в подобие штаба. Несмотря на то, что мы еще не порвали с «Чернокожими студентами», мы посещали все меньше и меньше их собраний, а после нашего окончательного ухода стало ясно, что мы были главным подрывным элементом в Совете. Мы поднимали вопросы, которые портили людям настроение. Наши с Бобби разговоры стали приобретать большое значение. В дом к Бобби постоянно шли братья, как только у них выдавался свободный часок между занятиями. Заходили и ребята, просто слонявшиеся по кампусу. Мы пили пиво, вино и со всех сторон рассматривали политическую ситуацию в стране, наши социальные проблемы, а также делились мнениями по поводу достоинств и недостатков других группировок. Мы обсуждали успехи, достигнутые неграми в прошлом. Особенно это было важно для того, чтобы лучше разобраться в текущих событиях.

В каком-то смысле «посиделки» у Бобби дома стали для нас школой политической подготовки. В процессе наших дискуссий и сформировалась партия. Даже после официального создания партии мы продолжали встречаться в нашем офисе. К тому моменту мы уже доросли до того, чтобы не только ставить проблемы, но и предлагать возможные варианты для их решения.

Помимо прочего, мы много читали. Немало книг было написано об угнетенных народах и их борьбе за освобождение. Мы с головой уходили в эти книги, мы искали там опыт, который, возможно, помог бы нам осознать наше собственное положение. Мы проштудировали Франца Фэнона, в частности его «Несчастье Земли»,[36] четыре тома произведений Мао Цзэдуна и книгу Че Гевары «Партизанская война». Че и Мао были настоящими ветеранами народно-освободительных войн. Они выработали доказавшие свою эффективность стратегии борьбы за освобождение народа. Мы читали эти книги, потому что воспринимали их авторов как кровных родственников. Над ними стоял тот же самый угнетатель, что прямо и опосредованно контролировал и нас. Мы чувствовали необходимость ознакомиться с тем, как этим людям удалось отвоевать свободу. Мы хотели воспользоваться их опытом, чтобы отвоевать свободу себе. Вместе с тем мы вовсе не стремились под копирку заимствовать их идеи, почерпнутые нами из книг. Нам нужно было переосмыслить наши знания и продумать принципы и методы, подходящие для чернокожих братьев из квартала.

Мао, Фэнон и Че Гевара — все они ясно понимали, что угнетенные народы были лишены прав, принадлежавших им от рождения, и чувства собственного достоинства. Никакая философия или просто слова были здесь ни при чем, все решала сила оружия. Их остановили бандиты с большой дороги, заставили страдать, причинили насилие. Единственный оставшийся для них способ добыть свободу — ответить на силу силой. По сути, это форма самозащиты. Хотя такая самозащита временами очень напоминает агрессию, люди обычно не вникают в подробности, они просто отвечают на внешнее воздействие. Люди питают уважение к проявлениям силы и достоинства, которое можно увидеть на лицах тех, кто отказывается склоняться перед оружием угнетателя. Несмотря на угрозу смерти, эти люди будут бороться, ибо для них умереть, сохранив достоинство, предпочтительней, чем сносить позор и унижение. К тому же всегда остается шанс на то, что угнетатель будет повержен.

Во время войны в Алжире Фэнон выступил с заявлением, его слова глубоко запали мне в душу. Он сказал, что тогда настал «год бумеранга», который, как он считал, был третьей стадией насилия. На данной стадии насилие агрессора обращается против него самого и наносит разящий удар. Вместе с тем агрессор не осознает происходящего; он не знает ничего, кроме того, чем он занимался на первой стадии, т. е. кроме насильственных действий. Угнетенные неизменно защищаются. Угнетатель всегда выступает в роли агрессора и приходит в неподдельное изумление, когда угнетенные начинают бороться с ним тем же оружием, что он использовал против них.

Огромное влияние на становление нашей партии оказала книга Роберта Уильямса[37] «Негры с пистолетами». Уильямс активно продвигал программу вооруженной самообороны в г. Монро (Северная Каролина). Программа нашла немало сторонников в общине. Однако мне был не по душе способ, которым Уильямс добивался содействия федерального правительства. Для нас правительство было врагом, агентом правящей клики, контролирующей страну. Мы также располагали кое-какой литературой о «Дьяконах за защиту и справедливость». Эта организация действовала в Луизиане — в моем родном штате. Один из ее лидеров был как-то в районе Залива, выступал там и искал спонсоров. Нам понравилось то, что он говорил. «Дьяконы» делали дело, устраивая марши в защиту гражданских прав, но у них вошло в привычку просить у федерального правительства обеспечивать эту защиту или, по крайней мере, оказывать им содействие в защите людей, соблюдающих закон. «Дьяконы» добились даже того, что местные шерифы и полиция стали охранять участников их акций. Они пустили в ход угрозу: пообещали, что, если стоящие на страже закона силы откажутся от своих прямых обязанностей, то «Дьяконы» возьмутся за это сами. Мы также рассматривали местную полицию, Национальную гвардию и регулярную армию как одну огромную вооруженную силу, противостоящую воле народа. В пограничной ситуации люди остаются совсем беззащитны и вынуждены обороняться самостоятельно.

Кроме того, мы знакомились с работами борцов за свободу, очень много сделавших для негритянских общин в Соединенных Штатах. Бобби собрал все речи Малькольма Икса и подытожил его идеи, пользуясь материалами газет наподобие «Бойца» и «Говорит Мухаммед». Мы тщательно изучали все эти материалы. Хотя программа Малькольма по организации «Афро-американского единства» не была воплощена в жизнь, он ясно дал понять, что неграм следует вооружиться. Влияние Малькольма было всепроникающим. Мы не перестаем верить в то, что в «Черных пантерах» живет дух Малькольма. Зачастую довольно трудно внятно объяснить, чем определяется та или иная акция или программа или какое влияние она испытала в духовном смысле. Эти неуловимые вещи сложно описать, хотя они могут оказаться более значимыми, чем любое явное влияние. Поэтому все, что здесь сказано, не может передать в полном объеме огромное влияние, оказанное Малькольмом на «Черных пантер», хотя лично я убежден в том, что наша партия является продолжением дела всей его жизни. Я вовсе не утверждаю, что наша партия сделала то, что сделал бы Малькольм. Находится немало таких, кто приравнивает свои программы к программам Малькольма. Мы не претендуем на это, но дух Малькольма точно живет в нас.

Из всего этого — из книг, из работ Малькольма и впечатлений от его личности, нашего собственного анализа конкретной ситуации — и формировалась идея создания партии. Однажды, совершенно неожиданно, почти случайно, мы подобрали название для своей организации. Я читал памфлет, посвященный регистрации избирателей в Миссисипи. Там рассказывалось о населении округа Лоундес, которое взяло в руки оружие, чтобы сопротивляться насилию Истеблишмента. У них была своя эмблема — изображение черной пантеры. Несколько дней спустя, во время разговора с Бобби, я предложил сделать черную пантеру нашим символом и назвать наше политическое образование партией «Черная пантера». Пантера ведь свирепое животное. Вместе с тем она никогда не станет нападать первой, пока ее не загонят в угол. В этом случае пантера совершает бросок. Образ показался подходящим, и Бобби согласился с ним без обсуждения. Здесь мы поняли, что настала пора прекратить разговоры и начать реальные организационные действия. Хотя мы всегда стремились уйти от излишнего умствования и пустой болтовни, свойственных прочим организациям, на тот момент мы недалеко ушли от последних, оставаясь такими же пассивными. Пришло время действовать.


17. Патрулирование

Полиция может работать в гетто, лишь установив там жесткий режим угнетения. Ни один из посланцев комиссара полиции, пусть даже с самыми лучшими намерениями в мире, понятия не имеет, как живут люди, перед которыми по двое, по трое гордо расхаживают полицейские, контролируя всех и вся. Само их присутствие является оскорблением, и оно продолжало бы оставаться таковым, если полицейские только бы и делали, что целыми днями раздавали леденцы ребятишкам. Они олицетворяют собой силу мира белых, они также служат средством достижения подлинных целей этого мира, попросту говоря, они нужны для того, чтобы держать негра там, где он заперт сейчас, ради криминальной выгоды и покоя этого мира.

Джеймс Болдуин. Пятая авеню, верхняя часть города // Никто не знает, как меня зовут

Весна 1966 года. У нас все еще нет четкой программы, но мы уже созрели для того, чтобы апробировать некоторые идеи на практике. Впоследствии они захватят воображение общины. Как всегда, начали мы с уличных братьев. Мы спрашивали их, заинтересованы ли они в создании организации «Черная пантера — партия за самооборону», которая будет защищать общину от агрессии со стороны власти, в том числе и от полиции, вооруженной лучше некуда. Мы рассказывали братьям об их праве владеть оружием, большинство слушало с явным интересом. Потом мы заводили разговор о том, что люди обычно испытывают страх при виде надменных и воинственных полицейских, и о том, что мы можем конкретно сделать, чтобы не допускать подобного. Мы прохаживались по бильярдным и барам, в общем, по всем местам, где собирались чернокожие братья.

Я был готов давать братьям небольшие юридические консультации. Я изучал право в Оклендском городском колледже и в Юридической школе в Сан-Франциско, так что я был знаком с Уголовным кодексом штата Калифорния и был сведущ в законах, касавшихся оружия. Кроме того, я мог пользоваться, и это было очень важно, юридическими материалами, собранными в Центре социальной помощи Северного Окленда. Центр помогал малоимущим жителям общины. Там работал Бобби. В Центре оказывались юридические консультации, так что там было полно разных кодексов. К сожалению, большая часть законодательных сборников была по гражданскому праву, поскольку программа помощи нуждающимся не предполагала консультаций по вопросам уголовного права. Однако библиотека Центра все-таки сослужила людям добрую службу: я пользовался ее книгами, чтобы полностью растолковать существовавшую правовую ситуацию уличным братьям. Мы делали то, что было заявлено в программе социальной поддержки, но что никогда не выполнялось, — оказывали реальную помощь и давали советы беднякам, объясняя им жизненно важные вещи.

Все лето мы провели в негритянских общинах Ричмонда, Беркли, Окленда и Сан-Франциско, постоянно перемещаясь с одного места на другое. Где бы ни собирались братья, мы приходили туда и обсуждали с ними их право на ношение оружия. В общем и целом, они проявляли заинтересованность, но в то же время у них сохранялся скептический настрой по поводу идеи об оружии. Они в глаза не видели ни одного негра, спокойно расхаживающего с пистолетом на виду у всех. Очевидно, что для привлечения более или менее серьезного количества уличных братьев на свою сторону, мы должны были предпринять нечто большее, чем просто разговоры. Было необходимо реализовать нашу теорию на практике, показать братьям, что мы не боялись носить оружие и нас не страшила смерть. Убедить братьев окончательно нам удалось примером вооруженного патрулирования улиц.

Однако прежде чем взяться за патрулирование, мы с Бобби засели за писанину. Мы не могли двигаться дальше без программы, поэтому мы решили забросить все прочие дела и все-таки оформить нашу программу, даже если бы на создание чего-нибудь стоящего ушла уйма времени. Как-то раз мы с Бобби отправились в Центр социальной помощи поработать. Центр был идеальным местом для интеллектуальной работы, потому что здесь в нашем распоряжении были книги и к тому же никто не мешал. Для начала мы сложили на стол все прочитанные книги и добавили к ним еще десяток книг, о которых знали понаслышке. Мы обсудили программу Мао Цзэдуна, программу кубинской революции и все остальные известные нам программные документы, но пришли к выводу, что не можем воспользоваться ни одной из существующих программ. Наша ситуация была особенной и, соответственно, требовала уникальной программы. Хотя отношения, связывающие угнетателя и угнетенных, носят универсальный характер, формы притеснения разнятся. Вдохновившие на борьбу народы Куба и Китая идеи проистекали из истории этих народов и особенностей традиционных для них политических структур. Реализация практической части этих программ могла быть успешной только в условиях угнетения определенного типа. Нашей программе предстояло иметь дело с Америкой.

Я начал озвучивать самые важные вещи, необходимые для выживания негров и угнетенного люда в Соединенных Штатах. Бобби записывал за мной. В получившемся тексте мы выделили две части — «Чего мы хотим» и «Во что мы верим». Мы выделили два этих раздела, потому что сами идеи явно распадались на две различные категории. Требовалось объяснить, почему мы хотим добиться того-то и того-то. В то же время наши цели основывались на определенных убеждениях, и мы сочли нужным заявить о них. Там, где мы говорили о своих убеждениях, мы без экивоков написали, что объективные условия для достижения наших целей уже существуют, однако подчеркнули, что на нашем пути стоит целый ряд социальных факторов. Это должно было помочь людям понять то, что действовало против них.

На все про все у нас ушло около двадцати минут. Программа из десяти пунктов была готова. Серьезное обдумывание потребовало бы нескольких дней, и мы были настроены на долгую работу. Однако мы не прикоснулись к той горе книг, что высилась вокруг. Нас осенила мысль невероятной важности: книги могут задать лишь общее направление, все остальное зависит от нас самих. Ниже приводится программа, которую мы с Бобби сочинили.

Октябрь 1966 г.

Партия «Черная пантера»

Платформа и программа

Чего мы хотим

Во что мы верим

Мы хотим свободы. Мы хотим власти, чтобы самим определять судьбу нашей негритянской общины.

Мы считаем, что чернокожие не обретут свободы до тех пор, пока мы не будем способны определять свою судьбу.

Мы хотим обеспечения полной занятости для нашего народа.

Мы считаем, что федеральное правительство обязано и несет ответственность за это, обязано обеспечить каждому человеку работу или гарантированный доход. По нашему мнению, если белые бизнесмены Америки не обеспечат всех желающих рабочими местами, следует изъять у них средства производства и передать их общине с тем, чтобы община могла организовать своих жителей и предоставить им работу, а также обеспечить им высокий жизненный уровень.

Мы хотим положить конец грабежу, которому подвергается наша община со стороны капиталистов.

Мы убеждены в том, что расистское правительство ловко ограбило нас, и теперь мы требуем вернуть нам давнишний долг в размере сорока акров земли и двух мулов каждому. Сорок акров и мулы были обещаны нам еще сто лет назад как возмещение за рабский труд и массовые убийства негров. Мы согласны принять компенсацию в денежном эквиваленте. Эти средства будут распределены между нашими общинами. В настоящее время немцы оказывают помощь евреям в Израиле, расплачиваясь за геноцид, которому подвергался еврейский народ во время войны. Немцы лишили жизни шесть миллионов евреев. Американские расисты замешаны в истреблении свыше пятидесяти миллионов чернокожих. Нам кажется, что наши требования более чем скромны.

Мы хотим приличного жилья, удовлетворяющего нуждам человека.

Мы считаем, что белые землевладельцы будут отказывать нашей негритянской общине в хороших домах, так что жилищная площадь и земля должны перейти в кооперативную собственность, чтобы община — с помощью правительства — построила нормальное жилье для своих людей.

Мы хотим, чтобы наш народ получал такое образование, которое раскрывает истинную природу переживающего упадок (загнивающего) американского общества. Мы хотим образования, которое учит нас нашей настоящей истории и объясняет нашу роль в современном обществе.

Мы верим в образовательную систему, способную дать нашим людям знание о самих себе. Если человек не знает самого себя и своего положения в обществе и в мире, он имеет мало шансов иметь отношение к чему-либо еще.

Мы хотим, чтобы все чернокожие были освобождены от несения военной службы.

Мы не будем участвовать в военных действиях и убивать других цветных людей по всему свету, которые, подобно неграм, стали жертвой белого расистского правительства Америки. Мы будем защищать себя от всесилия и насилия расистской полиции и военных, какие бы средства для этого не потребовались.

Мы хотим положить немедленный конец ЖЕСТОКОСТЯМ ПОЛИЦИИ и УБИЙСТВАМ чернокожих.

На наш взгляд, мы в состоянии покончить с жестокостью полицейских, процветающей в нашей общине, путем создания группы самообороны для охраны общины от притеснений и жестокостей полицейских-расистов. Вторая поправка к Конституции США дает гражданину право носить оружие. Таким образом, мы считаем, что всем неграм следует вооружиться в целях самообороны.

Мы хотим, чтобы выпустили на свободу всех негров, отбывающих наказание в федеральных тюрьмах, тюрьмах штатов и окружных тюрьмах, а также в прочих местах лишения свободы.

Мы полагаем, что следует освободить всех негров из тюрем, поскольку они не получили справедливого и беспристрастного суда.

Мы хотим, чтобы все чернокожие, попадающие в суд в качестве обвиняемых, были судимы присяжными равного с ними социального статуса или присяжными, выбранными в их общинах, как сказано в Конституции.

Мы убеждены в том, что в судопроизводстве должны соблюдаться положения Конституции. Следовательно, негры должны получать справедливый суд. Согласно четырнадцатой поправке к Конституции Соединенных Штатов, человек имеет право быть судимым людьми равного с ним статуса. Это означает, что присяжные должны иметь сходное с подсудимым экономическое и социальное положение, вероисповедание, исторические корни, место жительства, природно-климатические условия проживания и расовую принадлежность. Чтобы удовлетворить данное требование, суду придется набирать присяжных из той самой негритянской общины, к которой принадлежит обвиняемый. Нас судили и продолжают судить жюри присяжных, в составе которых одни белые, не имеющие представления о «среднестатистическом здравомыслящем человеке» из негритянской общины.

Мы хотим земли, хлеба, жилья, образования, одежды, справедливости и мира. А наша главная политическая цель заключается в проведении всеамериканского плебисцита в негритянской колонии под наблюдением представителей ООН. В голосовании должны принимать участие исключительно чернокожие, чтобы действительно выяснить, какой они хотят видеть свою судьбу.

В процессе исторического развития у народа может возникнуть необходимость распустить политические банды, которые связывают граждан между собой, и перейти в состояние, сравнимое с другими могущественными силами, существующими на земле, — состояние, когда каждый ощущает себя отдельной личностью и равен другому в правах. Сами законы природы и божественная сущность наделили человека этим состоянием. В таком случае элементарное уважение к мнению человечества требует, чтобы народ объяснил причины, побудившие его к разделению.

У нас давно есть ряд очевидных истин: все люди равны от рождения; Творец наделяет их определенным неотчуждаемыми правами, среди них — право на жизнь, на свободу и на счастье. Чтобы обеспечить соблюдение этих прав, среди людей создаются правительства. Справедливая власть передается правительству с согласия тех, кем оно управляет. Если любое правительство начинает действовать разрушительно, народ имеет полное право сменить правительство или упразднить его, а затем учредить новое, причем новое правительство создается на основе таких принципов и наделяется полномочиями в такой мере, чтобы, исходя из представлений народа, оно обеспечивало ему безопасность и счастье. Однако глас благоразумия твердит, что существующее долго время правительство не следует менять из-за кратковременных и несерьезных трудностей. Поэтому, как показывает опыт, если зло, в принципе, можно выдержать, то человечество, скорее, будет страдать, чем позволит себе избавиться от форм, к которым оно привыкло. Но когда длинная цепочка злоупотреблений и присвоений, неизбежно преследующих одну и ту же цель, порождает желание уменьшить их количество в условиях абсолютизма, это право народа, это его долг — свергнуть такое правительство и обеспечить новые гарантии будущей безопасности.

Имея на руках реальную программу, мы выработали структуру нашей организации. Бобби стал председателем, я выбрал должность министра обороны.[38] Я был просто счастлив получить именно этот пост. Я и не хотел быть официальным лидером, ведь председатель должен вести партийные собрания, к тому же на его долю выпадают административные заботы. Мы также обсудили возможность создания совещательного кабинета и информационного органа партии. Нам хотелось, чтобы наш кабинет проэкзаменовал каждый из десяти пунктов программы и определил, насколько они соотносятся с жизнью общины. Помимо этого, кабинет должен был провести опрос общины и выяснить, какие доработки жители общины пожелали бы внести в программу. Нам казалось, что самым лучшим решением было бы усилить политическое крыло партии уличными братьями, а совещательный кабинет укомплектовать чернокожими из среднего класса, обладающими необходимыми знаниями и навыками. Мы находились в поиске путей жизнеспособного объединения среднего класса и уличных братьев. Я попросил Мелвина привлечь нескольких его друзей к участию в нашем кабинете. Но к тому моменту, когда наш план окончательно вызрел, все они ответили отказом, поэтому идею создания кабинета пришлось отложить.

Первым членом партии «Черная пантера», не считая Бобби и меня самого, стал Малыш Бобби Хаттон. Малыш Бобби познакомился с Бобби Силом в Центре социальной помощи Северного Окленда. Они оба там работали. Малыш Бобби сразу же загорелся, узнав о рождающейся организации. И хотя ему было всего лишь пятнадцать лет, он был ответственным и зрелым парнишкой, охваченным желанием помогать общему делу чернокожих. Малыш Бобби стал первым казначеем нашей партии. Он был младшим из семерых детей в семье. Его семья переехала в Окленд из Арканзаса, когда Бобби был в трехлетнем возрасте. Его родители были хорошими людьми и иного работали, но Бобби пережил все те лишения, все то унижение, от которых страдает так много детей в бедных негритянских общинах. Его вышвырнули из школы так же, как многих братьев. Потом он устроился на неполный рабочий день в Центр. После работы он обычно отправлялся домой к Бобби Силу, чтобы поговорить и учиться читать. Незадолго до гибели Малыш Бобби читал «Черную реконструкцию в Америке» В. Е. Б. Дю-Буа.[39]

Бобби был серьезным революционером, однако в его облике не было ничего мрачного. Когда он улыбался, окружающим хотелось улыбаться вместе с ним. Он обладал обезоруживающим обаянием — он располагал к себе людей, и те проникались к нему любовью. Он погиб, как настоящий храбрец. Он стал первым из «Черных пантер», кто принес свою жизнь в жертву ради своего народа. Мы все стараемся продолжить начатое им дело.

Мы стали реализовывать нашу программу. Больше всего мы были заинтересованы в повышении образовательного уровня и развитии революционного сознания общины. Поэтому нам нужно было привлечь внимание жителей общины и предложить им что-нибудь такое, с чем они могли отождествить себя. Исходя из этих рассуждений, главный упор мы для начала сделали на пункт седьмой об охране порядка. Пункт седьмой нашей программы гласил: «Мы хотим положить немедленный конец ЖЕСТОКОСТЯМ ПОЛИЦИИ и УБИЙСТВАМ чернокожих». Поведение полицейских — это основная проблема, с которой сталкивается каждая негритянская община. Полицейские никогда не были нашими защитниками. Вместо этого они служат орудием в руках наших угнетателей и обходятся с нами хуже некуда. Многие общины безуспешно пытались создать гражданские проверочные комиссии для наблюдения за действиями полиции. В некоторых районах были созданы гражданские патрули. Они следовали за полицейскими, наблюдая, как те выполняют свою работу на территории общины. Патрульные делали фотографии, записывали на магнитофон информацию о столкновениях и сообщали о допущенных полицейскими нарушениях властям. Однако должностные лица, ответственные за контроль над полицией, сами были полицейскими и чаще всего занимали сторону сослуживцев. Мы признали, что это просто смешно — сообщать о недопустимом поведении полицейских таким же полицейским. Мы надеялись изменить саму ситуацию, в которой происходят стычки с полицией, — следовать за полицией с оружием в руках и тем самым заставить полицейских изменить свое поведение. Община должна была заметить это и проявить интерес к партии. Таким образом, наши вооруженные патрули становились в том числе и способом пополнения рядов партии.

Поначалу патрулирование имело абсолютный успех. Растерянные и напуганные, полицейские не знали, как им следует поступать, потому что они не сталкивались с такими патрулями раньше. Полицейские были знакомы с патрулями, поднимавшими тревогу. Подобные патрули действовали в других городах. Однако никогда еще оружие не становилось неотъемлемым элементом программы по патрулированию. С оружием в руках мы уже не был подчиненными, мы были равны полицейским.

Если мы были не в патруле, то все равно останавливались, стоило нам увидеть, как полицейские допрашивают нашего брата или сестру. Вооруженные, мы прохаживались неподалеку, следя за полицейскими с «безопасного» расстояния. Важно было не давать полицейским повода утверждать, что мы мешаем выполнять им служебные обязанности. Мы спрашивали жителей общины, не нарушали ли их права полицейские. В большинстве случаев при виде нас полицейский быстро убирал свой блокнот в карман, садился в машину и улепетывал без оглядки. Остановленные полицейским граждане при нашем появлении приходили в не меньшее изумление, чем стражи порядка.

В моей машине всегда лежали сборники законов. Порой, когда мне случалось видеть полицейского, пристающего с расспросами к чернокожему гражданину, я останавливался где-нибудь поблизости и начинал читать вслух подходящие отрывки из Уголовного кодекса, чтобы было слышно всем присутствующим. Цитируя Уголовный кодекс, мы просвещали тех, кто глазел на полицейских за работой. Если полицейский арестовывал гражданина и забирал его в участок, мы ехали следом и сразу же вносили залог. Многие жители общины сначала никак не верили, что мы болеем за них всем сердцем и нам ничего от них не нужно. Раньше никто не оказывал им поддержку или содействие, когда они сталкивались с полицией. Но теперь появились мы, гордые чернокожие, вооруженные пистолетами и знанием закона. Немало граждан вступали в нашу партию, только-только выйдя из тюрьмы. Статистика убийств и насилия, совершенных полицейскими, в наших общинах резко снизилась.

Изо дня в день мы занимались патрулированием. Иногда мы садились полицейскому на хвост и преследовали его, выставив напоказ наше оружие. Если он кружил по кварталу или старался зайти к нам в тыл, мы ему не мешали, и в итоге он выбивался из сил, а мы по-прежнему маячили позади него. Так или иначе, мы отнимали у полиции порядочно времени, которое, в противном случае, было бы потрачено на притеснение негров.

По мере того, как росли наши силы, мы удвоили патрули, а затем и утроили их. Теперь наше патрулирование распространялось на всю близлежащую территорию, охватив Окленд, Ричмонд, Беркли и Сан-Франциско. Большая часть патрулей занималось обычным обходом общины. Вместе с тем у нас не было строгого графика патрулирования, чтобы полицейские не имели возможности предупредить наш выход. Они никогда не знали, где и когда мы покажемся. Это могло случиться поздно вечером или рано утром. Некоторые браться выходили на патрулирование каждый день в одно и то же время, но никогда не повторяли свой маршрут. Основная цель патрулирования заключалась в том, чтобы научить общину защищаться от полиции, и для этого мы не нуждались в четком расписании. Мы сознавали, что невозможно обеспечить полную защиту какой-либо территории. Лишь сама община могла эффективно обороняться и, в конце концов, освободить себя. Мы хотели всего лишь показать общине, как можно этого добиться. Мы распространяли наши печатные материалы и программу среди граждан, которые собирались вокруг нас, обсуждали с ними проблему защиты общины. Мы объясняли им их права в отношении оружия. Количество членов партии росло не переставая.

От «Черных пантер» всегда требовалось и до сих пор требуется осуществлять свою деятельность в рамках закона. Это требование постоянно звучало на наших семинарах по политической подготовке, а также, когда мы объясняли, как следует носить оружие и обращаться с ним. Если бы мы преступали закон, тем самым мы дали бы полицейским преимущество, и они продолжили бы устрашать нас. Нам также было известно, что община все-таки побаивалась оружия и полицейского, который это оружие носил. Поэтому мы изучали законодательство, касающееся оружия, и не выходили за пределы своих прав. Нарваться на арест из-за оружия значило повредить нашей программе, направленной на просвещение людей относительно их конституционного права на ношение оружия. Пока мы соблюдали закон, полиция ничего не могла с нами сделать, а люди видели, что вооруженная самооборона — это не что иное, как осуществление их законного, закрепленного в Конституции права. Так можно было победить их сомнения и страхи и побудить их выступить против угнетателей.

Мы не только наблюдали за полицейскими и читали Уголовный кодекс на улицах в ходе патрулирования. Неизменно шокированные встречей с группой дисциплинированных и вооруженных чернокожих, пришедших на помощь общине, полицейские реагировали на нас странным и непредсказуемым образом. От испуга некоторые из них превращались в сущих детей и начинали поносить и оскорблять нас. Мы платили им той же монетой, обзывая их свиньями. Но мы никогда не бранили их, ведь это могло повлечь за собой арест, а мы прилагали массу усилий, чтобы уберечься от ареста, да еще с оружием. Чтобы продемонстрировать трусость полицейских общине, мы использовали тактику «шок-а-буку».[40] Порой было занятно наблюдать за поведением полицейских. Оружие, при помощи которого они повергали безоружную общину в страх, делало их чрезмерно самоуверенными. Когда мы выровняли ситуацию, их скрытая трусость вышла наружу.

Вскоре полицейские начали нам мстить. Мы ожидали этого — должны же они были как-то нам ответить — и приготовились. Мы обуздали свой страх перед смертью, и это позволяло нам иметь дело с полицией при любых обстоятельствах. Полицейские стали вести учет личного транспорта «Черных пантер». Как только в их поле зрения оказывалась наша машина, они обязательно ее останавливали и осматривали в поисках возможных неисправностей. Это была детская уловка, но именно так привыкли действовать полицейские. Мы всегда следили за своими машинами и держали их в порядке, и полицейские из сил выбивались, чтобы найти хотя бы один предлог с целью остановить нас. Поскольку мы были в ладах с законом, они довольно скоро перешли к незаконным способам. Лично меня полиция останавливала и расспрашивала раз сорок или пятьдесят, причем меня не арестовывали и даже не выписывали штрафную квитанцию в большинстве случаев. Несколько раз все заканчивалось ордером на арест, и это доказывало, как далеко были готовы пойти полицейские. Однажды меня остановили и стали проверять номера и осматривать машину с целью уличить меня в нарушении Автомобильного кодекса. В течение получаса полицейский ходил вокруг да около моей машины, проверяя, в порядке ли фары, гудок, шины и прочее и прочее. Наконец, он начал дергать задний номерной знак. Оттуда выскочил болтик, и полицейский выписал мне квитанцию за поддельный номерной знак.

Некоторые стычки с полицией носили более драматический характер. Временами полицейские вытаскивали свои пистолеты из кобуры, а мы доставали свои. Так продолжалось до тех пор, пока мы не оказывались в тупике. Эти инциденты с оружием частенько случались со мной. Нередко я чувствовал, что когда-нибудь полицейские сойдут с ума и нажмут на курок. У некоторых полицейских настолько расходились нервы, что казалось, они вот-вот выпустят пули из своих пистолетов. Я предпочел бы получить пулю от смельчака, гораздо меньше склонного к панике, но мы были готовы ко всему. Иногда полицейские грозились выстрелить, полагая, что запугают меня до смерти. Но я помнил уроки, полученные во время одиночного заключения, и насквозь видел все глупые выходки полицейских. Они могли означать лишь одно — полиция нас боялась, это было яснее ясного. Каждый день мы заявляли о себе, полностью сознавая то, что мы можем не вернуться домой и больше не увидеть друг друга. Нас связывали такие узы, прочнее которых нет на свете.

Однажды, когда я садился в свою машину, припаркованную перед первым офисом «Черных пантер» на Пятьдесят восьмой-стрит в Окленде, какой-то полицейский вынул пистолет и нацелился на меня. Вокруг нас стали собираться люди, но полицейские приказали им очистить территорию. Не обращая внимания на пистолет, я вышел из машины и попросил собравшихся пройти в офис нашей партии. У людей есть право наблюдать за действиями полиции. Потом я назвал полицейского неграмотным голодранцем из Джорджии, приехавшим на Запад искать спасения от издольщины. После этого я стал ходить вокруг машины и рассказывать собравшимся гражданам о полиции и о праве каждого человека носить оружие. Я действовал чисто на удачу, но понимал, что полицейский не застрелит меня при таком скоплении народа. Он бы очень хотел убить меня безо всякого повода, я больше чем уверен, но не на глазах стольких свидетелей.

Другой полицейский позволил себе не меньше. Этой инцидент произошел в Ричмонде. Я задержался на улице, чтобы посмотреть, как полицейский на мотоцикле задает вопросы какому-то гражданину. При виде меня полицейский испытал заметное раздражение, и это было видно невооруженным взглядом. Однако я продолжал стоять на месте, находясь на разумном расстоянии от полицейского, и сжимал дробовик в руке. Закончив разбираться с гражданином, страж порядка подкатил ко мне на мотоцикле и спросил, намеревался ли я выдвинуть обвинение в проявлении жестокости со стороны полиции. Примерно десяток людей столпился вокруг нас. «Ты что, параноик? — ответил я на это. — Ты думаешь, ты что-нибудь значишь? Ты думаешь, я буду тратить свое время на то, чтобы пойти в полицейский участок и заявлять на тебя? Да ни за что. Ты просто трус, вот и все». С этими словами я забрался в свою машину. Полицейский попытался помешать мне закрыть дверь, но я захлопнул ее и сказал мотоциклисту в форме, чтобы он убрал прочь свои руки. К этому моменту наблюдавшие за происходящим люди уже вовсю смеялись. Спасаясь от унижения, полицейский уехал, кипя от злобы. Проехав пол-улицы, он развернулся и поехал назад. Он испытывал дикое желание что-то сделать, его лицо побагровело от гнева. Полицейский притормозил рядом с моей машиной, наклонил ко мне голову и произнес: «Ночью ты бы такого не сделал». В ответ я сказал: «Вы правы. Совершенно точно не сделал бы, но вы мне угрожаете сейчас, не так ли?» Он покраснел пуще прежнего, резко нажал на газ и убрался восвояси.

Полицейские со страшной силой хотели достать меня, но им приходилось делать свою грязную работу не на виду у общины. Имея дело с невооруженным гражданином, полицейские обходились с ним жестоко, причем это происходило случайно. Но если человек был готов защищать себя, то в этой ситуации полицейские мало чем отличались от преступников, предпочитая работать по ночам.

Был еще один случай. Я оплатил несколько счетов отца и завернул в наш офис. Поскольку я не хотел вредить семейным делам, я не взял с собой дробовик, оружие осталось дома. Зато у меня на поясе висел кинжал в ножнах. В офисе находились два товарища: Уоррен Такер (он был одним из командиров в партии) и еще один член нашей партии. В разгар нашей беседы в офис ворвался одиннадцатилетний мальчик и сообщил, что в доме его друга бесчинствуют полицейские. Этот дом находился всего в трех кварталах от нашего офиса, и мы поспешили к месту происшествия. У Такера на боку болтался пистолет сорок пятого калибра, но у нас оружия не было. Мы вообще не держали в офисе никакого оружия, потому что бывали там время от времени.

Когда мы прибыли в нужный дом, то обнаружили там троих полицейских. Они переворачивали кушетки и кресла, с криком требуя у маленького мальчика ответить, где он спрятал дробовик. Парнишка без устали повторял, что у него нет никакого дробовика, но полицейские продолжали искать. Я спросил у полицейского, который показался мне главным в этой компании, был ли у него ордер на обыск, на что мне ответили, что в ордере нет необходимости, так как обыск проводился «по горячим следам». Потом мне было сказано покинуть помещение. Мальчик просил меня остаться, так что я продолжил расспрашивать полицейских. Я сказал им, что они не имели права находиться в доме. Наконец, полицейский обернулся ко мне и посоветовал убраться подобру-поздорову. Я сказал, что уходить не собираюсь, а вот им не помешало бы, ведь ордера у них не было.

В середине нашего спора домой вернулся отец мальчика и первым делом попросил полицейских предъявить ордер на обыск. Когда полицейские признались в том, что ордера у них действительно нет, хозяин велел им покинуть его дом. Полицейские уже уходили, и тут один из них, задержавшись в дверях, спросил у отца мальчика: «Почему вы нас выпроваживаете? Почему не избавитесь от этих «Пантер»? Они создают проблемы». Мужчина ответил им так: «До сей поры я недолюбливал «Пантер». Я слышал о них много неприглядных вещей, но сейчас я изменил свое отношение к ним, ведь они помогли моему сыну, когда вы с ним плохо обращались».

После этого полицейские завелись еще больше. Вся их враждебность теперь была направлена на нас. Пока эти трое спустились по крыльцу и прошли в сад, к дому подъехали новые полицейские. Дом был расположен прямо через дорогу от Оклендского городского колледжа, и десяток полицейских машин привлек внимание многих прохожих — около дома собралась толпа любопытных. Выставленный из дома полицейский почувствовал прилив храбрости при виде подкрепления. Он пересек сад и подошел ко мне, бросив: «Вы всегда создаете нам проблемы». Приблизившись вплотную, он процедил сквозь зубы, чтобы никто больше не услышал: «Ты мудак». Это был обычный полицейский прием — так обзываться, я эту их стратегию знал как свои пять пальцев. Он хотел спровоцировать меня, чтобы я оскорбил его в присутствии свидетелей. Таким образом, полицейский получил бы повод для ареста. Но я был уже приучен к осторожности. Обозвав меня, полицейский ожидал немедленного взрыва, но реакция последовала вовсе не такая, какую он ожидал. Я обозвал его свиньей и склизкой змеей — в общем, сказал то, что пришло в голову, но обошелся без богохульства.

Полицейского, казалось, хватит удар. «Ты говоришь мне такие вещи, а у тебя еще и оружие есть. Ты выставляешь оружие в оскорбительной и угрожающей форме, — сказал полицейский». Затем он повернулся к Такеру, а пистолет Уоррена был по-прежнему в кобуре, и добавил, обращаясь к нему: «И ты тоже». Словно по сигналу, пятнадцать стоявших вокруг полицейских нерешительно обступили нас троих и достали наручники. При этом они не заявили, что хотят нас арестовать. Если бы они сказали это, мы с радостью согласились бы на арест в сложившихся обстоятельствах и не стали бы оказывать сопротивление. Нас потащили в машину для перевозки арестованных. Вовсю выли сирены, полицейские машины наводнили улицу. Глядя на все это, можно было подумать, что полиция захватила какого-то крупного мафиози. Нас затолкали в машину и стали обыскивать. У Такера в кармане был перочинный ножи, вроде тех, которым пользуются бойскауты. В итоге полицейские отказались от обвинения в «демонстрации оружия в оскорбительной и угрожающей форме» и обвинили Уоррена в ношении запрещенного оружия. Но, в конце концов, и это обвинение было снято.

Подобные случаи повторялись снова и снова, потому что полиция не оставляла нас в покое. А мы всего лишь сделали свой выбор — реализовали законное право на самооборону и горой стояли за общину. Несмотря на то, что мы действовали абсолютно по закону, нас арестовывали и предъявляли нам всевозможные сфабрикованные обвинения в мелких нарушениях. Полицейские искали способ запугать нас и настроить против нас общину, но их мероприятия производили противоположный эффект. К примеру, после вышеописанного столкновения наша партия пополнилась за счет студентов городского колледжа, которые наблюдали за инцидентом собственными глазами и видели, как все происходило в действительности. Прежде они были настроены весьма скептически, поскольку деятельность нашей партии пресса преподносила в черном свете. Однако увидеть — значит поверить.

Зачинщик этого инцидента свидетельствовал против меня в 1968 году, когда я проходил по делу об убийстве полицейского. Когда мой адвокат, Чарльз Гэрри, проводил перекрестный допрос свидетеля, полицейский признался в том, что испугался «Черных пантер». Он, с его шестью футами роста и 250 фунтами веса, утверждал, что я, который ростом пять футов десять с половиной дюймов и весом в 150 фунтов, «окружил» его. Все дальше отклоняясь от фактов, он заявил, что ничего мне не говорил, что, напротив, боялся открыть рот от страха. «Черные пантеры» якобы запугали его до смерти, потрясая перед его лицом своими мощными ружьями, называя его свиньей и угрожая прикончить. По его словам выходило, что он сильно опасался, как бы я не убил его своим кинжалом, хотя последний все время был в ножнах. Полицейский утверждал, что я подошел к нему вплотную, я был «прямо у его лица», и, как он выразился, я «был повсюду». Довольно говорить про показания полицейских.

Помимо патрулирования и столкновений с полицией, я занимался привлечением новых членов в партию. И я нашел немало желающих вступить в нашу партию, шатаясь по бильярдным залам и барам. Иногда я проводил там по 12–16 часов в день. Я распространял листовки с нашей программой, объясняя каждый пункт все, кто собирался меня послушать. Таким образом я вникал в дела общины и неизбежно втягивался во все, что там происходило. Этот ежедневный контакт с общиной стал важной частью наших организаторских усилий. В Северном Окленде есть бар-ресторан, известный как «Bosn's Locker». Обычно я называл это местечко своим офисом, потому что порой просиживал там двадцать часов кряду, беседуя с приходившими в бар людьми. Почти всегда со мной был дробовик, если владельцы заведения не возражали. В противном случае я оставлял оружие в машине.

В другое время я шел в городской колледж или в Оклендский центр обучения, т. е. в места, где собирались люди. Работа это была тяжелая, но не в смысле, т. е. в места, где собирались люди. Работа это была тяжелая, но не в том смысле, в каком говорят об обычной работе с ее смертельно скучной рутиной и осознанием тщетности пустого труда. Эта работа имела для меня важнейшее значение; весь смысл моей жизни заключался в ней, к тому же она сближала меня с людьми.

Работа по привлечению новичков в партию имела еще одно интересное направление: я пытался изменить многие так называемые криминальные занятия, местом для которых служила улица, стараясь придать им политический характер, хотя на это требовалось время. Я не пытался уничтожить эти явления — букмеккерство, перепродажу краденого, наркотики. Я просто старался перенаправить мелкий криминал в полезное для общины русло. Обычно у любого негра рождается чувство вины, если он эксплуатирует общину. Вместе с тем, если его ежедневная борьба за выживание будет связана с деятельностью, которая подрывает существующий порядок, он чувствует себя гораздо лучше. Приобщение к такой деятельности пробуждает в нем чувство справедливости и усиливает ощущение собственной значимости. Многие чернокожие братья, специализировавшиеся на кражах и принимавшие участие в подобных темных делишках, стали давать оружие и оказывать материальную помощь для обороны общины. В целях выживания они по-прежнему были вынуждены продавать краденое, но в то же время они передавали какую-то часть выручки нам. В этом смысле воровство становилось больше личного дела.

Постепенно «Черных пантер» признали в общине Залива. Общине требовался пример сильных людей, обладающих чувством собственного достоинства, и мы являли собой этот пример, показывая остальным, как надо защищаться. Что было еще важнее — мы жили среди них. Они могли каждый день видеть, как с нами народ становится ведущей силой.


18. Элдридж Кливер

Самостийничанье обычно неотделимо от склонности людей к выпячиванию своего «я» на первый план. Такие люди обычно неправильно подходять к вопросу об отношении между своей личностью и партией. На словах они тоже уважают партию, однако в действительности ставят себя на первый план, а партию — на второй. Ради чего лезут из кожи вон эти люди? Они добиваются славы, положения, дешевой популярности… Этих людей губит их бесчестность.

Мао Цзэдун. Маленькая красная книжечка

Однажды вечером, это было в начале 1967 года, мне позвонил Бобби Сил и попросил сходить с ним на радиостанцию в центре города. Он приехал ко мне вместе с Марвином Джэкмоном. Этот чернокожий писал пьесы и собирался стать мусульманином. Мы пытались уговорить Джэкмона вступить в нашу партию, но его вера запрещала ему иметь какое-либо отношение к оружию. Джэкмон и еще один брат-мусульманин приехали вместе с Бобби на машине адвоката Беверли Аксельрод, знаменитую в Калифорнии своим участием в правозащитных делах. Целью поездки была встреча с Элдриджем Кливером, бывшим заключенным,[41] чья известность росла как на дрожжах. Этим вечером у него как раз должны были брать интервью. Я уже слышал выступления Элдриджа, но мы никогда не общались лично, к тому же я еще не прочел «Душу во льду», книгу Элдриджа, получившую шумное одобрение критиков. Я вообще не был знаком ни с одной из его работ. Все, что мне было известно об этом человеке, — это то, что он недавно вышел из тюрьмы, отсидев порядочный срок.

Полученный Элдриджем опыт и его активное участие в движении не остались не замеченными мною, и я сильно желал встречи с ним. Не могут же все бывшие заключенные быть отрицательными типами. Пока мы ехали на радиостанцию, мы слушали приемник. По радио передавали интервью Элдриджа. Мне понравилось, что Элдридж рассказал о своей юности и работе в движении после выхода из тюрьмы. Он говорил точными фразами и демонстрировал понимание сути вещей. Казалось, он действительно ясно представлял себе нужды общины и то, что должны сделать негры, чтобы освободить самих себя. Когда мы подъехали к радиостанции, Элдридж был все еще в прямом эфире.

Сразу после интервью у нас с Элдриджем состоялся долгий разговор. Впрочем, это было мало похоже на диалог: Элдридж едва сказал ли слово. Я использовал все свое красноречие, чтобы убедить его присоединиться к партии и принять нашу программу. Я доказывал ему, что мы развиваем идеи Малькольма и воплощаем их в жизнь. Я также объяснил, что программа Малькольма была довольно расплывчата, поскольку у нее не было возможности изложить ее с предельной четкостью, а потом ему помешала смерть. После его ухода из жизни появилось много различных групп, претендующих на роль продолжателей дела Малькольма, но наша партия была единственной, взявшей в руки оружие и начавшей обучать общину самообороне. Именно это и предполагала программа Малькольма, и мы со всей серьезностью стали воплощать ее.

Элдридж молча слушал. Он заговорил лишь раз, когда кивнул головой в знак согласия. Он произнес всего два слова: «Я знаю». Но он не задал ни одного вопроса и никак не отреагировал на нашу программу. После того, как я закончил, Элдридж сказал, что он обязан вдове Малькольма, Сестре Бетти Шабаз, и что он обещал работать бок о бок с ней, чтобы воплотить мечту Малькольма. Затем Элдридж ушел.

Я был озадачен нашей первой встречей. Возможно, он ничего не понял из того, о чем я говорил, хотя он вроде бы кивал головой и показывал, что согласен. Мне казалось, что, если бы он действительно меня понял, то он обязательно задал мне несколько вопросов или высказал парочку критических замечаний. Когда человек чем-то заинтересован, он хочет узнать об этом больше. Элдридж хранил поистине сфинксово молчание. Прочитав главу из «Души во льду», где описывалась вся структура полиции от местного до международного уровня, я осознал, почему Элдридж совсем со мной не спорил той ночью: он отлично все понимал и был полностью согласен со мной.

Несколько недель спустя мы вместе с Элдриджем оказались на собрании «Бумажных пантер» в Сан-Франциско. Это была группа культурных националистов, называвших себя «Черными пантерами Северной Калифорнии». У них было что-то вроде филиала в Лос-Анджелесе. Я понятия не имею, откуда они взялись и какие у них был цели. Но Дэвид Хиллиард окрестил их «Бумажными пантерами» по той причине, что их деятельность сводилась лишь к производству печатной продукции. В отличие от Бобби и меня они выросли не в квартале. Они принадлежали к более привилегированному обществу.

Офис «Бумажных пантер» находился по соседству с офисом организации под названием «Черный дом». Основателями этой организации были Элдридж Кливер и Марвин Джэкмон. Офис представлял собой обычный дом больших размеров в Филморе. На втором этаже жили люди, а первый этаж (его превратили в комнату для собраний) использовали для политической и общественной работы. Лерой Джонс (сейчас имам Амири Барака) в течение семестра преподавал в Сан-францисском университете, и иногда по пятницам он приходил в «Черный дом» читать стихи. Появлялись здесь и другие поэты, и вообще в «Черном доме» без конца велись дискуссии и умные разговоры. Это весьма напоминало Окленд и Беркли. Насколько я мог судить, «Черный дом» эксплуатировал Элдриджа, который оплачивал аренду дома и огромные телефонные счета. Остальные не делали ничего полезного, лишь лгали на тему «как быть черным».

В начале февраля 1967 года все эти группы собрались вместе для финансирования проведения программы по случаю годовщины убийства Малькольма. Ожидалось прибытие почетной гостьи — вдовы Малькольма, Сестры Бетти Шабаз. Организаторы программы хотели обеспечить ей охрану, поскольку было опасение, что ее тоже могли попытаться убить. Бобби и я присутствовали на собрании, где обсуждался вопрос охраны. Хотя мы испытывали презрение к «Бумажным пантерам», мы все же согласились принять участие в обеспечении охраны Сестры Бетти. На собрании был и Элдридж, как всегда, хранивший полное молчание. Детали эскорта были проработаны заранее, и вот наступил день приезда почетной гостьи. Мы присоединились к остальным в Сан-Франциско, и все вместе направились в аэропорт встречать Сестру Бетти.

Еще до отъезда из Окленда я сказал товарищам по партии, что в предстоящем деле не будет места арестам. Если что-нибудь случится, мы будем сражаться до последнего человека, но не дадимся в руки полиции. Нам предстояло особое задание — охранять Сестру Бетти, и в том случае, если они были не готовы расстаться с жизнью, им не следовало отправляться на это задание.

Такое жесткое условие было поставлено мною по двум причинам. Во-первых, Сестра Бетти являлась вдовой Брата Малькольма, нашего великого вождя и мученика, а также матерью его прекрасных детей. Мы не могли позволить, чтобы с ней что-нибудь случилось, после того как Истеблишмент так вероломно лишила жизни ее мужа. Во-вторых, я слышал рассказ ее кузена, Хакима Джамала, о том, что произошло во время визита Сестры Бетти в Лос-Анджелес. Как выяснилось, полиция разогнала группу Рона Каренги, которая обеспечивала охрану Сестры Бетти. Они оставили ее одну посередине улицы. Поэтому я отдал приказ, чтобы никто не пошел на арест. Если нас арестуют, мы оставим Сестру Бетти беззащитной и, значит, не выполним нашу задачу.

Мы прибыли в аэропорт. Самолет благополучно приземлился, и мы встретили Сестру Бетти. Мы окружили ее со всех сторон и повели к машинам. Люди глазели на нас в большом удивлении. Полиция аэропорта явно нервничала и чувствовала себя несчастной: ей вряд ли понравилась наша акция. Но мы-то знали, что делали, и знали закон. Мы заботились о вдове Малькольма.

Из аэропорта мы повезли ее в редакцию журнала «Рэмпартс», это в центре Сан-Франциско. Там она должна была встретиться с Элдриджем, Кенни Фриманом, Айзеком Муром и другими людьми. Пока они беседовали, мы оставались около дверей редакции, сдерживая полицейских, которые прятались повсюду. Когда встреча закончилась, Сестра Бетти сказала нам, что ей бы не хотелось, чтобы журналисты ее фотографировали. Поэтому мы прихватили с собой журналы и держали их вокруг Сестры Бетти. Десятки репортеров поджидали нас снаружи. В толпе было человек тридцать полицейских. Мы были готовы.

За мой журнал ухватился журналист с седьмого канала Чак Бэнкс. Но я вцепился в журнал со своей стороны и не выпускал его. Я сказал парню отпустить мою собственность. В правой руке у меня был зажат дробовик, в левой — журнал. Когда журналист понял, что ему не удастся вырвать у меня журнал, он толкнул меня журналом в грудь. Тогда я отшвырнул журнал и ударил парня левой рукой, тот упал. Прежде чем врезать Бэнксу, я сказал четверым братьям вытаскивать Сестру Бетти отсюда. Я был уверен, что снаружи что-то затевается: количество полицейских в здании явно указывало на это. Мы не должны были повторить поступок Каренги. Наконец, Сестра Бетти села в машину и уехала. После этого я переключил внимание на текущую ситуацию и сказал полицейским арестовать Бэнкса за то, что он ударил меня в грудь и к тому же нанес ущерб моей собственности. Как я и ожидал, полицейские ответили, что если они кого-то арестуют, то это буду я. Именно тогда я сказал своим людям рассредоточиться по улице, окружив полицейских. В этот момент один из «Бумажных пантер» безоружный выбежал на улицу и заорал что-то вроде: «Не целься из того пистолета!» С дробовиком в руке, нацеленным в голову полицейскому, я сказал: «Если вы начнете вытаскивать оружие, здесь будет настоящая бойня». Курок у меня был взведен, дробовик снят с предохранителя и заряжен. У полицейских не было дробовиков, в их распоряжении имелись лишь револьверы. Начни они стрелять, мы уничтожили бы их на месте.

Наш разговор с полицией был коротким. В воздухе повисло смертельное спокойствие. Я предупредил полицейского, он видел мое оружие и стоял не двигаясь. Когда некоторые товарищи повернулись к полицейским спиной, готовые уйти, я посоветовал им не давать полиции возможность совершить «оправданное убийство». Подобно всем событиям такого рода, эта сцена намертво отпечаталась в моей памяти; я все еще могу восстановить каждую деталь этого напряженного и быстротечного столкновения. Потом мы все-таки пошли к нашим машинам, держа оружие на взводе, и уехали. Мы сдержали обещание, данное Сестре Бетти.

Позже мы узнали кое-что о «Бумажных пантерах». Увидев, что все может плохо кончиться, Рой Бэллард побежал в здание. Там он попросил какую-то женщину спрятать его пистолет у нее в дипломате, а сам спрятался, дрожа от страха. Он даже не уехал вместе с нами. «Бумажные пантеры» были всего-навсего еще одним прикрытием для Движения за революционные действия. Они ни на что не годились, кроме как запускать мимеограф и трепать языком. Если бы охрана Сестры Бетти была доверена им, женщина оказалась бы в затруднительном положении.

Совсем скоро, когда встреча памяти Малькольма завершилась и Сестра Бетти покинула Сан-Франциско, мы узнали, что в тот день оружие у «Бумажных пантер» было не заряжено. Он так и ходили с бесполезными пистолетами и в аэропорту, и перед редакцией «Рэмпартс». Получалось, что мы сдерживали полицию одни. У этих парней не было даже патронов. Когда я сам расспросил Бэлларда об этом, он не стал ничего отрицать. (Через несколько недель мы подъехали в Сан-Франциско, где у «Бумажных пантер» были свои дела. Мы предъявили им ультиматум: либо они сливаются с нами, либо меняют название, либо распадаются. Они отказались от всех вариантов, так что мы на них набросились. Я выбрал себе противника и ударил его в челюсть. Драка была непродолжительной и закончилась спустя несколько мгновений, когда кто-то выстрелил в воздух и начали собираться люди. После этого «Бумажные пантеры» все-таки сменили свое название.)

После столкновения с полицией у редакции «Рэмпартс» мы вернулись в «Черный дом» и отдохнули, пока не пришло время отправляться на собрание, посвященное памяти Малькольма. Собрание проходило в Общественном центре «Хантерс поинт» в одной из бедных негритянских общин Сан-Франциско. Мы больше не увидели Сестру Бетти, хотя она хотела встретиться с нами. «Бумажные пантеры» украли ее. Они заверили Сестру Бетти в том, что мы тоже будем присутствовать на собрании. Они сопровождали ее на собрание, пока мы обеспечивали безопасность. Предполагалось, что мы будем выступать, но Кенни Фриман из Движения за революционные действия, мастер всяких церемоний, не дал нам слова.

По пути из «Черного дома» на собрание Элдридж ехал в одной машине со мной. Он спросил меня насчет своего вступления в «Черные пантеры». Его просьба удивила меня. Я уже перестал надеяться на то, что он когда-нибудь к нам присоединится, поскольку он не выказывал никакого интереса к этому, а я никогда не пытался завлекать людей в нашу партию назойливыми уговорами. Главное, чтобы они услышали о программе, дальше выбор был за ними. Но Элдридж был себе на уме. Совершенно ясно, что он принял решение о вступлении в нашу партию задолго до того, как мы поехали в офис «Бумажных пантер» обсуждать организацию эскорта для сопровождения Бетти Шабаз.

Мое удивление быстро перешло в удовольствие. У Элдриджа были навыки, которых нам с Бобби недоставало и которые были необходимы для выполнения нашей программы. Элдридж был вдохновленным писателем, вдобавок прошлый опыт превратил его в сильного духом товарища, готового к суровым испытаниям, которые ждали нас впереди. Я не строил догадок насчет Элдриджа, хотя в нашей беседе проскальзывало что-то, поражавшее меня. И вообще наш диалог довольно долго оставался бессмысленным. Элдридж упорно продолжал называть меня Бобби и постоянно твердил, что «этот Ньютон здорово их вздул». Как-то раз, незадолго до памятной поездки в Сан-Франциско, меня пригласили на разговор. Встреча была назначена на аллее для гуляния в парке Прово, в Беркли. Но вместо себя я послал туда Алекса Папиллона. Непонятным образом журналист принял его за меня, хотя Алекс и сказал, что это я прислал его. Что еще больше запутало дело, так это то, что Элдридж принял Алекса за Бобби Сила. У Алекса был с собой пистолет, и каждый раз, высказывая какое-нибудь решительное утверждение, он похлопывал рукой по своему пистолету. Алекс стал известен как «пантера, похлопывающая по пистолету». Я толком не знаю, как Элдридж разузнал об этом случае. Возможно, он сам был там. Как бы то ни было, лично для него парнем с пистолетом был Ньютон. Поэтому пока мы ехали с ним в машине, он все время повторял фразу «Ньютон точно их вздул», припоминая ту фантастическую речь. Я был настолько удивлен, услышав все это, что не стал возражать, и решил посмотреть, как долго Элдридж будет налаживать с нами отношения.

На мой взгляд, желание Элдриджа присоединиться к нам вызревало постепенно, росло медленно. Это происходило и на собрании, где обсуждался вопрос охраны Бетти Шабаз, и в парке Прово, и перед редакцией «Рэмпартс». Теперь я вижу, что Элдридж и не собирался помогать чернокожим, он просто искал для себя ярко выраженный символ мужественности. В то время нас многие неадекватно воспринимали, полагая, что наша партия пыталась всего лишь обрести свое мужское лицо. На самом деле все было с точностью до наоборот: партия действовала именно так, как она действовала, потому что мы были мужчинами. Мало кто чувствовал эту разницу. Что касается Элдриджа, то на данном этапе своей жизни он пробовал раскрыть в себе мужчину. Принятая в партии униформа, пистолеты, уличные мероприятия — все это служило дополнением к образу силы. Так что Элдридж ушел из Организации за афро-американское единство и из «Бумажных пантер» и присоединился к нам в конце весны 1967 года.

Справедливости ради надо сказать, что поначалу Элдридж много чего делал для партии. Ведь он блестящий писатель, убедительный оратор, умный и талантливый человек. Мы поняли тогда, что больше всего Элдридж может помочь в издательстве газеты «Черная пантера». Мы начали выпускать ее в апреле 1967 года. Идея издавать газету принадлежала Бобби Силу. Газета сразу же начала играть важную роль, став средством сообщения всей правды о партии и об общине. Но лишь трое из нас работали над выпуском газеты. Для троих это практически невозможная задача — регулярно выпускать газету объемом, по меньшей мере, двенадцать страниц, а иногда и все двадцать. Сначала мы издавали газету раз в месяц, но вообще-то поставили себе цель выпускать ее и распространять на улицах каждые две недели или, по возможности, раз в неделю. Элдридж поработал на славу, участвуя в подготовке газеты.

Однако вскоре я заметил, что Элдриджа было днем с огнем не отыскать, когда сроки выпуска газеты поджимали. Обычно мы использовали тактику «шокэбуку», чтобы заставить его писать и редактировать материалы. Казалось, что энтузиазм в нем просыпается, когда происходило что-нибудь сенсационное, например, перестрелка, или когда его не было в городе, или когда он попадал в тюрьму. После того, как в апреле 1968 года был убит Бобби Хаттон, а Элдриджа осудили и отправили в тюрьму Вакавиль, газета стала выходить регулярно — каждую неделю. Но, выйдя из тюрьмы, Элдридж взялся за старое и не стал работать в коллективе. Элдридж всегда был какой-то замкнутый, и лучше всего у него получалось работать в одиночку, когда он реализовывал собственные планы тем или другим способом. И газета от этого страдала.

Такое независимое поведение наносило партии ущерб. Было очень важно, чтобы мы работали все вместе, целиком и полностью отдаваясь делу, особенно когда мы брались за какой-либо проект. К примеру, мне бы хотелось, чтобы Элдридж беседовал с членами партии, в особенности с новичками и с молодежью. Беседовал на те же самые темы, которые он обсуждал с иппи (политическая радикальная группа, члены Международной партии молодежи), Партией за мир и свободу, политическими организациями радикально настроенной белой молодежи, а также со студентами в кампусах. Я питал глубокое уважение к способности глубоко проникать в суть вещей и к знаниям, которые Элдридж приобрел благодаря занятиям и чтению. Но когда я попытался уговорить его сделать из группы простых людей настоящих бойцов, он отказался. Он не обучил ни одной группы, не потратил сил ни на одну программу. Его постоянно можно было видеть выступавшим по радио и на телевидении. Элдриджу было все равно перед кем выступать, лишь бы аудитория восхищалась им, была очарована. И чем сильнее слушатели и зрители выражали свой восторг, тем лучше.

Элдридж неверно оценивал белое радикальное движение. Он играл на их отчужденности и поощрял молодых белых воспринимать себя как «плохих» негров, тем самым заставляя их еще дальше отходить от своего общества. В то же время он соблазнял молодых чернокожих позиционировать себя в качестве богемы, изгнанников из «Вавилона», где преобладал средний класс (Вавилон был поэтичной, но ошибочной метафорой: Вавилоном для Элдриджа стала сверхиндустриальная Америка). В результате в наших отношениях с общиной засквозило временное отчуждение, а белые радикалы в свою очередь еще больше погрузились в кризисное состояние, связанное с поисками самоопределения. Редкостная политическая и культурная шизофрения Кливера заразила нас всех, черных и белых. Была упущена возможность сделать так, чтобы молодежь той и другой расы в конкретной форме выразила присущие ей чувство единства и любви, значение которых огромно. Эту задачу все еще необходимо решать.

Мы с Бобби все-таки относились к люмпен-пролетариату негритянской общины, поэтому мы были на ножах с богемой и белыми радикалами. Но стоило Элдриджу появиться в партии, как вскоре он потащил нас на встречу с диггерами в Сан-Франциско. Встреча была назначена на их складе в Хейт-Эшбери. Оказавшись там, мы никак не могли понять, зачем мы туда пришли. Элдридж ничего нам не объяснил. На складе царил невероятный беспорядок. С трудом пробравшись через груды мусора, мы все-таки ухитрились поговорить с некоторыми диггерами. Как выяснилось, они хотели, чтобы мы обеспечивали им охрану. К ним приставали местные байкеры. Я даже поперхнулся, когда понял, о чем идет речь. Да какое право имели эти люди просить нас обеспечивать им защиту? Я сказал им самим заняться своей охраной.

Элдридж много времени проводил в Хейт-Эшбери и на Телеграф-авеню в Беркли; хотя мы избегали дальнейших контактов с диггерами, в скором времени мы стали привлекать хиппи и иппи в партию. Многие из них сидели на наркотиках. Мы с Бобби начинали как черные националисты и испытали влияние мусульман и Малькольма Икса. Поэтому мы держались подальше от скандалов, связанных с наркотиками. В отличие от Элдриджа никто из нас не отождествлял себя ни с людьми из Хейт-Эшбери, ни с людьми с Телеграф-авеню, и тем более мы не имели отношения к наркотикам.

Я отыскал Элдриджа для партии, потому что он побывал в тюрьме. При этом я считал, что он не был таким уж плохим только из-за того, что отсидел за решеткой. Но я заблуждался, доверяя Элдриджу и веря в него. Он нанес несколько серьезных ударов по партии. И дело было не только в том, что он распахивал наши двери для хиппи. Он мог бы помочь продвинуть вперед наши программы или повысить уровень нашей газеты, или вникать в дела бедняков общины, или создавать политический механизм. Но Элдридж не стал всем этим заниматься. Он лишь впустую рассуждал о «нанесении ударов» и запускал сенсационные мероприятия. В конечном счете, Элдридж жил в мире фантазий.

Время шло, и Элдридж все больше удалялся от нас, от идеологии и целей «Черных пантер». С нами происходили грандиозные события, события, угрожавшие самому нашему существованию. После каждой такой неудачи истинная позиция Элдриджа становилась все яснее и яснее, хотя долгое время я отказывался признавать или даже замечать правду.

Братья связаны между собой революционной любовью. Эту любовь мы питаем друг к другу, эта любовь выковалась из верности и доверия. Этот элемент партии «Черная пантера» не может быть уничтожен. И все-таки, в конечном итоге, Элдридж предал эту любовь и обязательства, причем в такой форме, которая казалась мне невозможной.


19. Дензил Доуэлл

В любом черном гетто в нашей стране найдется едва ли одна семья, не столкнувшаяся лично с коррумпированной судебной системой и репрессивным тюремным аппаратом. Для чернокожего революционера искать правосудия в суде не просто невозможно. Негры вообще чаще всего оказывались жертвами буржуазного правосудия, чем получали правосудие надлежащим образом.

Анжела Дэвис. Если они придут утром[42]

Северный Ричмонд — это негритянская община, где проживает около девяти тысячи жителей. Находится к северо-западу от города Ричмонда. Община возникла во время Второй мировой войны. Тогда на этой территории обретали временное пристанище негры вроде моего отца. Они приезжали с Юга и работали на верфях. Главным работодателем в ту пору «Кайзер Индастриз». Эта компания несла ответственность за создание общины. Предполагалось, что прибывшие из южных штатов работники-негры отправятся обратно, после того как в их услугах отпадет необходимость. Но Юг мало что мог предложить, к тому же у людей были свои планы. Они остались, однако Истеблишмент нашел способы их наказать. Большая часть населения Северного Ричмонда лишена городской собственности, причем это было сделано обманным путем. Людей также оставили без помощи общественных организаций, за исключением организаций округа Контра-Коста. Во главе многих из этих организаций стоят расисты, а они не желают видеть у себя под носом черных. Из-за этого немало народа в Северном Ричмонде прозябает в нищете и терпит нужду.

С одной стороны общину окружает гигантская мусорная свалка, где обитает множество крыс. С другой стороны находится нефтеперегонные заводы компании «Стэндарт Оил» — различные отходы и вредный дым попадают отсюда прямо на территорию общины. Порой бывает трудно сделать вдох и не закашляться при этом. Промышленные потребности района, очевидно, более важны, чем человеческие нужды. В Северный Ричмонд ведут всего лишь две-три дороги, и каждая из них пересекается с железнодорожными путями. Поэтому в чрезвычайной ситуации жителям очень сложно выбраться из общины: приходится сидеть в машине и ждать, пока пройду товарные поезда. Кроме того, ограниченный въезд в общину позволяет полицейским наглухо перекрывать территорию в любое время, когда им вздумается, чем они нередко и пользуются.

Приблизительно половина населения Северного Ричмонда приходится на детей и молодежь в возрасте до девятнадцати лет. Этот факт рождает особые проблемы, связанные с образованием и проведением молодежных программ, поскольку огромная потребность возникает именно в указанных социальных функциях. Большое количество подростков выходит из средней школы такими же неграмотными, каким выпустили оттуда меня. Им предстоит стать отбросами общества. Недавно, в 1971 году, на средства местного населения было построено несколько новых детских площадок. На одной из них дети не смогли играть: повылезавшие со свалки и протекавшего поблизости ручья крысы просто затерроризировали их. Репортажи сан-францисской газеты «Кроникл» ясно очертили позицию городских властей. По мнению последних, крысы чувствовали себя в общине, как дома, потому что местные жители так хотели. Северный Ричмонд ничем не отличается от многочисленных негритянских общин Калифорнии и Соединенных Штатов в целом. Отрезанных от остального мира, погруженных в невежество, забытых всеми людей в этих общинах держат в состоянии подчинения. Особенно преуспела в этом полиция, которая обращается с общинами, будто с колониями.

Семья Дензила Доуэлла проживает в Северном Ричмонде. Здесь 1 апреля 1967 года офицерами из Управления шерифа округа Контра-Коста был убит Дензил. Ему было двадцать два. По словам полицейских, Дензила застрелили при попытке скрыться из краденой машины, когда полицейские остановили его. Поскольку его обвинили якобы в совершении уголовного преступления, его убийство посчитали «оправданным».

После гибели Дензила нас привел в его семью Марк Комфорт, яркий, сильный человек. Он давно занимался организацией чернокожих в Окленде. Доуэллы попросили нас прийти к ним, потому что они были не согласны с официальной версией смерти Дензила. Подобно большинству негритянских семей, они знали о вероломстве полиции, но также понимали, насколько мало можно что-нибудь через существующие институты. Вся семья Доуэллов причисляла себя к «Черным пантерам». Мы пришли в дом Доуэллов воскресным днем и были тронуты глубоким горем и чувством беспомощности, таким распространенным среди негров, оказавшихся в подобных обстоятельствах. Мне не раз приходилось с этим сталкиваться, и мы видели это снова и снова по мере того, как все глубже вникали в жизнь людей.

Миссис Доуэлл, красивая, привлекательная женщина из знатной семьи, рассказала нам о жизни своего сына. Она потратила бездну времени и энергии, пытаясь хотя бы как-то выжить в Северном Ричмонде. Ей нужно было поддерживать семью и растить детей и не кое-как. Она сделала все, что могла, и у нее хорошо получилось. И все-таки не в ее силах было поправить ситуацию со школами и прочими учреждениями. Они мешали ее детям достичь тех целей, которым их учили дома. Миссис Доуэлл ужасно страдала из-за смерти сына и из-за того, что власти так равнодушно и пренебрежительно отнеслись к гибели Дензила. Она знала, что ее сын был убит совершенно хладнокровно.

Мы начали собственное расследование, в то время как полицейские проводили свое. Пока они старались прикрыть свои деяния, мы добивались правды. Полицейские постоянно беспокоили миссис Доуэлл, обращались с ней крайне пренебрежительно. Они стучались в дверь, проходили в дом и все время искали доказательства, которые были бы им на руку. Однажды я оказался в доме Доуэллов в тот момент, когда к ним заявилась полиция. Как только миссис Доуэлл открыла дверь, в дом ворвался полицейский и сразу начал задавать вопросы. Я схватил свой дробовик и заслонил женщину, сказав полицейскому, чтобы он либо предъявил ордер на обыск, либо покинул дом. Он замер где-то на минуту, совершенно ошарашенный. Потом выбежал из дома, помчался к машине и уехал.

Мы ознакомились с рапортом полицейских об обстоятельствах гибели Дензила. Однако официальная версия нас не удовлетворила, и мы продолжили собственное расследование. При этом мы всегда носили оружие на виду у всех. Вместе с Доуэллами мы побывали на месте убийства, указанном в рапорте, и проверили там каждую деталь. Я изучал методы полицейской работы в колледже. Это позволило мне выявить ряд противоречий в официальных отчетах. Например, полицейские утверждали, что Дензил перепрыгнул через один забор и готовился перемахнуть через следующий, когда был застрелен. Но дело в том, что у Дензила в результате автомобильной аварии была повреждена нога, поэтому едва ли он мог быстро бегать и тем более штурмовать заборы. Предполагалось, что он пересек какую-то автомобильную свалку, где было полно мусора и разлитого машинного масла. В то же время следов масла на ботинках Дензила не обнаружили. По словам полицейских, Дензил истек кровью после ранения и умер. Но мы не нашли лужи крови на месте происшествия. Мы также знали, что брат Дензила и друзья нашли его, лежавшего одного. Выстрелив в Дензила, полицейские не сделали попытки оказать раненому медицинскую помощь или спасти ему жизнь. Все эти детали приобретали значение и вызывали беспокойство в свете того факта, что Дензил был хорошо известен полиции. Полицейские уже несколько раз угрожали, что доберутся до него. В темноте, без всяких свидетелей, они предательски исполнили свою угрозу.

То же самое случилось и с Малышом Бобби Хаттоном, с Фредом Хэмптоном, Марком Кларком в Чикаго, со студентами в Оранжбурге, во время резни в университете в г. Джэксоне на Юге. Это случалось со многими тысячами безвестных негров на протяжении всей истории нашей страны, с ними, бедными и бессильными жертвами, чьи семьи были затерроризированы до смерти или слишком слабы, чтобы громко высказаться против угнетателей. Полиция убивает нас в открытую и называет это оправданным убийством. Они всегда сочиняют какую-нибудь историю, но элементарное расследование выявляет их ложь. Вот почему мы должны разоружить полицию в наших общинах и контролировать ее действия, если мы хотим выжить.

Когда наше расследование опровергло официальную версию, мы обвинили полицию в убийстве Дензила Доуэлла и собрали общину для обсуждения наших находок. Мы провели митинг в субботу днем на углу Третьей-стрит и Чесли в Северном Ричмонде. Наши бойцы с оружием наготове расположились на всех четырех углах перекрестка. Община чувствовала себя немного робко, но испытывала гордость, видя, как чернокожие стали на защиту их интересов. К моменту нашего прибытия все уже настроились на встречу с «Черными пантерами». Местные жители задали нам ряд вопросов о нашем оружии, было ли оно заряжено и было ли его ношение законным. Мы объяснили, какую политику проводим в отношении оружия, и рассказали о праве на его ношение. Потом случилась примечательная вещь. Один за другим жители общины сходили к себе домой, взяли свои пистолеты и присоединились к нам. Даже какая-то семидесятилетняя сестра вышла к нам с дробовиком.

Узнав о предстоящем митинге, полиция вновь испугалась и пришла в растерянность. Когда мы приехали на митинг, то заметили одного полицейского, сидевшего в машине на углу. Они часто так делали: подъезжали и останавливались на углу Третьей и Чесли, сидели в машине и устрашали людей. Но стоило полицейскому увидеть, как мы, вооруженные, заняли свои места, а нас поддержала целая толпа народа, как он тут же снялся с места — только его и видели.

Первым заговорил Бобби, я продолжил выступление. Мы изложили все, что нам стало известно о деле, и указали на ошибки официального следствия. Наших слушателей очень впечатлил тот факт, что кто-то, такой же, как они, набрался смелости и вступил в противоборство с полицией, предъявив реальные доказательства. Мы призвали жителей общины вооружаться и защищать себя от собак-расистов. Мы подчеркнули, что у них на это было полное право, и пообещали научить их всему, причем не только в теории, но и на практике.

Пока мы разговаривали с общиной, по Чесли-стрит проехала еще одна полицейская община. Увидев собравшихся на митинг людей, полицейский стал двигаться по направлению к ним. Но как только он углядел наше оружие, он развернулся прямо на середине улицы и умчался прочь. Народ разразился громкими одобрительными криками.

Совсем скоро у нас состоялась новая встреча с общиной. Мы продолжили обсуждение обстоятельств убийства Дензила и тех мероприятий, которые мы могли в этой связи сделать. Мы уже представили найденные нами нестыковки в полицейском рапорте и теперь хотели поднять сознание общины на более высокий уровень. Это собрание мы проводили в помещении, чтобы подробно все обсудить. На собрании присутствовали два адвоката: белый адвокат был от программы по социальной защите, чернокожий был заинтересован в деле. Ни у одного из них не было сильной линии аргументации. Белый согласился с тем, что Дензил погиб в результате убийства, но сказал, что он мало чем мог здесь помочь. Дензил Доуэлл был мертв, а адвокат не мог позволить себе слишком далеко высунуться, ведь его работа в данном случае оплачивалась из общественных фондов.

Адвокаты посоветовали Доуэллам съездить в Мартинез, главный город округа, и поговорить с шерифом Янгером. Он отвечал за полицейское патрулирование общины. Мы нашли, что это хорошая идея, и после собрания взяли свое оружие и проводили семью Дензила к офису шерифа. Когда мы туда подъехали, полиция окружила здания и заблокировала все лифты. Нам было сказано, что мы не можем войти в здание с оружием. Однако мы знали, что это не было противозаконным действием. Мы попросили полицейских сослаться на соответствующее законодательство, запрещавшее нам входить в здание с оружием. Они не смогли выполнить нашу просьбу. Хотя им и пришлось признать, что такого закона не существует, они не разрешили нам войти. Но мы все-таки вошли внутрь здания и стали настаивать на встрече с Янгером. Полицейские и сотрудники управления столпились в лифтах и блокировали двери, ведущие на лестницы. Тогда мы потребовали, чтобы они либо арестовали нас, либо отошли с дороги. Нам сказали, что арестовывать нас не будут, так как мы не совершили никаких нарушений. В то же время никто не собирался пускать нас дальше с оружием.

Этот случай вновь доказывает, что, если притеснитель не может воспользоваться законом, то он будет действовать незаконным образом. Противники имели явное численное преимущество, да и семья Дензила, все еще не пришедшая в себя после его трагической гибели, очень хотела поговорить с Янгером. Доуэллы попросили нас оставить оружие в машине и пойти с ними к шерифу, ошибочно полагая, что они чего-нибудь добьются разговорами. Из уважения к семье Дензила мы оставили оружие и проводили их в кабинет шерифа.

Янгер отказался подозревать полицейского, убившего Дензила. Он также не стал обсуждать политику своего управления в отношении стрельбы по подозреваемым. «Если вы хотите изменить ситуацию в ваших общинах, — продолжал шериф, — вам следует поехать в Сакраменто и обратиться с петицией в законодательный орган штата, подняв вопрос об изменении закона». Шериф также сказал, что, согласно закону, даже если Дензил Доуэлл был безоружен (а он и был не вооружен, так как оружия на месте происшествия не нашлось), существовала «достаточная причина», заставлявшая полагать, что Дензил находился в процессе совершения уголовного преступления. Поэтому полицейский имел право убить его. По мнению шерифа, какие бы доказательства мы ни собрали, закон есть закон, а если закон нам не нравился, то лишь законодательный орган штата мог нам помочь.

После этой беседы Доуэллы яснее ясного поняли, что в существующих учреждениях они не добьются правосудия в деле о гибели их любимого сына и брата. Дензил был наказан полицейским. Закон оправдывал действия «благоразумного полицейского», считавшего, что подозреваемый совершает уголовное преступление. Такова горькая реальность. Поставленные для того, чтобы нас контролировать, полицейские — вовсе не разумные люди. Они бесчеловечные сумасшедшие, которые видят в негритянской общине рассадник отклоняющегося от нормы поведения. Поэтому-то они и считают, что убивать нас по ночам, когда никто не видит, — это «оправданное» действие.

По делу о смерти Дензила Доуэлла никакого официального расследования проведено не было, несмотря на обещание, данное нам в офисе окружного прокурора в Мартинезе. По документам Дензил числится как погибший подозреваемый. Коррумпированное, недобросовестное управление полиции вкупе с равнодушным законодательством сделали из Дензила виновного. Их не волнует, что семья погибшего тяжело переживает его потерю или что имя Дензила так и осталось запятнанным. Все как всегда, ничего не изменилось к лучшему.

«Черные пантеры» сделали все, что могли, обращаясь к властям. Но перед нами открылась новая перспектива. В наших силах было пойти дальше обращения к официальным лицам в Мартинезе и обнародовать результаты нашего собственного расследования. Бобби предложил выпустить листовку и описать там митинг и все попытки «Черных пантер» помочь Доуэллам. В смело озаглавленной листовке говорилось обо всем, что было связано с убийством. Это была первая наша газета. Когда мы взяли ее в руки, нам показалось, что мы преодолели еще один барьер между «Черными пантерами» и общиной.

Прежде мы никогда не думали о выпуске газеты. Напечатанные на бумаге слова всегда казались пустыми, тщетными. Однако случай с Доуэллом навел нас на мысль о том, что неплохо было бы найти способ информировать общину о разных фактах и поощрять ее на активные действия. Нам не хватало доступа к радио, телевидению и прочим средствам массовой информации. Поэтому нам были нужны альтернативные средства связи с общественностью. Мы должны были отыскать эти средства самостоятельно, никто не сделал бы это за нас. В партии насчитывалось всего лишь пять-шесть сотрудников, занятых на целый рабочий день, но мы полагались на общину, ожидая, что она выручит нас. Многие лично знали Дензила Доуэлла и охотно взялись за дело.

Большая часть работы, связанная с выпуском нашей первой газеты, была бесплатно выполнена для нас на мимеографе в альтернативном издательстве одних хиппи. В ту пору альтернативные газеты только-только начинали выпускать. Ты приносил ребятам материал, а они печатали его на электрической трафаретной машине. Все необходимое для печати — бумагу, чернила и скрепки — мы покупали за свой счет и сами сшивали листовку. Потом мы отнесли готовые листовки в общину для распространения ее среди жителей.

Мы хотели заплатить разносчикам газет за то, чтобы они вложили нашу листовку в ричмондскую газету «Индепендент», оклендскую «Трибьюн» и выходившую в Сан-Франциско «Кроникл». Однако, узнав о том, чему была посвящена наша газета, разносчики не взяли с нас ни гроша. Они разнесли свои газеты и принялись распространять нашу. У нас было порядка трех тысяч экземпляров для начала. За каждый мы просили десять центов. Вырученные таким образом деньги пошли Доуэллам в счет расходов на похороны Дензила, а также на покрытие затрат на газету. Если кто-то не давал десяти центов, мы все равно вручали ему экземпляр газеты и просили прочесть ее. Но большинство людей платило деньги.

Кроме Северного Ричмонда, мы распространяли газету в Парчестер-вилладж, небольшом негритянском поселке в миле от Северного Ричмонда в северном направлении. Мы также побывали в нескольких негритянских кварталах Южного Ричмонда. Мы не упускали из вида ни один уголок и распространяли нашу газету повсюду. Мы взяли напрокат фургончик, чтобы возить газеты, и милю за милей он следовал за нами.

Как и в любом другом месте, в Ричмонде мы произвели необычное впечатление. Еще бы, ведь мы были одеты в черные кожаные куртки, черные береты и перчатки, а на плечах у нас висели дробовики. У Бобби всегда на поясе был пистолет сорок пятого калибра. Обычно при виде нас люди останавливались и подзывали нас к себе, интересуясь, что же мы такое распространяли. Это был отличный пример изобретенного нами способа вооруженной пропаганды. Я сказал «нашего способа», потому что в нашем случае это происходило не совсем так, как на Кубе. Впечатленный успехом партизан под командованием Кастро, кубинский народ покинул свои дома и пошел за Кастро. Отсюда следует, что для кубинского вождя партизанская война была подходящей формой пропаганды. Когда мы, вооруженные, шли по улицам Ричмонда, — это была наша пропаганда. Уважение людей к партии проявлялось не только в том, что они хотели читать материалы о Дензиле Доуэлле, но и в том, что они хотели больше узнать о нас. Эта цель стояла перед нами всегда — пробуждать интерес к общему делу и к нашей партии. Затем мы могли переходить к объяснению необходимости вооруженной самообороны. Нашу идею уже не так сложно было втолковывать, поскольку люди не понаслышке знали проблемы и искали пути их решения.

Дело Дензила Доуэлла сыграло решающую роль в развитии партии «Черная пантера». Пока мы старались разобраться в обстоятельствах гибели Дензила и открыть правду людям, мы впервые предприняли столь масштабный «выход в народ», начали выпускать свою газету, которая помогала нам освещать события с точки зрения негров и информировать о них общину. Наше телеграфное агентство, связывавшее все общины, и еженедельная газета «Черная пантера» заняли центральное место в программах по выживанию, принятых в нашей партии. Так что, в некотором смысле, гибель Дензила Доуэлла не была напрасной. Каждый новый номер газеты продолжает борьбу, начатую нами тогда. В каком-то отношении газета «Черная пантера» всегда будет оставаться посвящением Дензилу.


20. Сакраменто и «законопроект против пантер»

Что настигает их,

Заставляя чувствовать неловкость, страх?

Сегодня они кричат тебе запретные слова:

«Не делай этого»,

«Не делай того»,

«Только для белых».

Ты смеешься.

Единственное, что они не в силах запретить, -

Сильного человека… он идет,

Сильный человек становится еще сильнее.

Сильный человек…

Сильнее…

Стерлинг Э. Браун. Сильный человек

При воспоминании о первых шагах «Черных пантер» нас с Бобби охватывает ностальгия. Это было время открытий, мы горели энтузиазмом. Мы общались с полицией на равных и даже давали ей отпор, оставаясь при этом в ладах с законом. Тем самым мы конкретным примером показывали общине, что и у чернокожего есть гордость. Везде, где мы проезжали, на дороге случались пробки. Водители на встречных машинах останавливали нас, чтобы сказать, насколько они уважают нашу смелость. Идея вооруженной самообороны в качестве целенаправленной политики общины была пока внове для людей и немного их пугала. Зато эта идея заставляла их задуматься и что еще важнее — она вызывала ощущение сплоченности. Увидев реакцию чернокожих граждан на наше движение, мы почувствовали новый прилив сил. Несмотря на постоянную угрозу возмездия, наш риск стоил того и даже больше. Однако на тот момент наша деятельность охватывала небольшую территорию, мы же хотели, чтобы чернокожие всей страны узнали об оклендской истории.

В апреле 1967 года оклендская радиостанция пригласила нас принять участие в ток-шоу. В этой передаче слушатели задают по телефону вопросы и высказывают свое мнение. Сначала мы озвучили нашу программу из десяти пунктов, объяснив, почему мы сосредоточились на седьмом пункте и почему неграм необходимо вооружаться. Мы также пояснили, что мы действуем в полном соответствии с нашими конституционными правами. После этого на радиостанцию обрушился шквал телефонных звонков от слушателей — линии оказались перегружены. Некоторые слушатели выражали свое согласие, другие спорили с нашей программой. Мы только приветствовали дискуссию, потому что критические отзывы помогали нам обнаружить слабые места в программе и заострить нашу позицию.

Среди позвонивших на радио бы Дональд Малфорд, консервативно настроенный республиканец, член законодательного органа штата от Пьемонта (это один из богатых районов Окленда, где живут белые). Малфорд был настолько тесно связан с властями города, что его звонок мог означать лишь одно: атаку на «Черных пантер» он счел политически выгодной. Он сообщил, что планирует внести в законодательный орган штата законопроект, после принятия которого наше патрулирование с оружием становилось незаконным. Как сказал сам Малфорд, этот законопроект «достанет» «Черных пантер». Звонок Малфорда был закономерным ответом системы. Нам известно, как эта система работает. Если мы использовали законы в свою пользу и одновременно против их интересов, структура, реализующая власть, попросту изменит законы. Малфорд рвался в бой, так сильно ему хотелось внести эти изменения.

Несколько дней спустя в газете была опубликована статья о «законопроекте против пантер», который предложил Малфорд. Как мы и ожидали, законопроект был нацелен на конституционное право на ношение оружия, это следовало из статьи. До сих пор белые владели оружием и носили его беспрепятственно. Было известно, что у таких группировок, как «минитмены» и «рейнджеры»[43] из Ричмонда, имелись целые арсеналы, но никто не выдвигал против них законопроекты. Оклендская полиция попросила Малфорда выступить с законодательной инициативой по причине того, что некоторые «молодые чернокожие хулиганы», как они нас прозвали, разгуливали с пистолетами. Этот законопроект стал еще одним доказательством наличия в нашей стране порочного двойного стандарта в отношении негров. В действие постепенно запускался обычный образец белого расизма. Они убивали все больше и больше негров, только на этот раз работу Ку Клукс Клана выполняла полиция.

«Черные пантеры» никогда не рассматривали такие полувоенные группировки, как Ку Клукс Клан или минитменов, в качестве особо опасных объединений. Подлинная опасность исходит от высокоорганизованных сил Истеблишмента: от местной полиции, от Национальной гвардии, американской армии. Именно они и только они опустошили Уоттс и лишили жизни невинных людей. По сравнению с ними полувоенные группировки не имеют особого значения. На самом деле их едва ли можно причислять к организованным структурам. Их образуют мужчины в форме, и от них пахнет опасностью. Каждый день они приходят в наши общины и творят жестокости, прекрасно зная, что закон защитит их.

Мы с Бобби Силом обсудили предложенный Малфордом законопроект исходя из побуждений самого Малфорда. Шериф Янгер в шутку предложил Доуэлла попытать счастья в законодательном органе штата, где, может быть, рассмотрят их дело. Доуэллам всего-то хотелось, чтобы произошло нечто хорошее после всего обрушившегося на них горя. Мы знали, что в Сакраменто семье Дензила скажут не больше, чем сказал им Янгер. Возможно, законодатели посоветуют им обратиться к губернатору, а губернатор махнет рукой в сторону Вашингтона.

Вот так и работают институты государственной власти. Твоего сына убивает полиция, и никто ничего не делает. Семью жертвы посылают из одной инстанции в другую, пока она не выбивается из сил, устав от этой круговерти, и не решает все бросить. Это очень эффективный способ сломить сопротивление бедных и угнетенных, у кого нет времени на обивание порогов. Для бедняков время — деньги. Поездка в Сакраменто означает, что ты не получишь зарплату за день, а то и вовсе останешься без работы. Если эта система называется демократией, то очевидно, что это демократия буржуазная, рассчитанная на средний и высший класс. Лишь их представители могут позволить себе воспользоваться благами демократии.

Все это мы знали, но, тем не менее, не отказались от мысли поехать в Сакраменто. Все мы — и «Черные пантеры», и Доуэллы — с самого начала понимали, что бесполезно бороться за изменения в законодательстве. Раз уж нас отправили в Сакраменто, мы решили придать нашей поездке еще большее значение. Мы надеялись предупредить людей об опасных последствиях законопроекта Малфорда и рассказать им об идеях, которые стоят за этим законопроектом. Общественный протест национального масштаба помог бы Доуэллам: они бы увидели, что их трагедия послужила общему делу. Кроме того, общественный резонанс мог вдохновить на активные действия нашу общину.

Десятки журналистов и фотографов осаждали здание законодательного органа штата, охотясь за сенсацией. Нам представилась отличная возможность для выступления. Если до законодателей дойдет наше послание — это тоже хорошо. Но наша главная цель заключалась в том, чтобы доставить послание народу. К зданию законодательного органа штата отправились четверо или пятеро членов семьи Дензила, группа братьев из Восточного Окленда (их собрал Марк Комфорт) и «Черные пантеры». «Пантеры» и парни Комфорта были вооружены.

Партия согласилась, что я не должен принимать участие в поездке по двум причинам. Во-первых, в то время я был условно-досрочно освобожден и находился под надзором после обвинения по делу Одела Ли. Поэтому остальные члены партии не хотели подвергать риску мою свободу. Во-вторых, на случай возможных арестов в Сакраменто нужен был кто-нибудь, кто внес бы залог и сделал прочие необходимые вещи.

Пока «Пантеры» готовились к поездке, я написал Наказ № 1 (Executive Mandate Number One), который и должен был стать нашим посланием негритянским общинам. Вот что содержалось в этом документе:

«Черная пантера — партия за самооборону» призывает весь американский народ и в особенности чернокожих обратить самое пристальное внимание на законодательный орган штата Калифорния, в котором заседают одни расисты. В данный момент там рассматривается законопроект, цель которого — держать негров безоружными и бессильными, в то время как полицейские управления, где царят расистские настроения, усиливают террор и жестокости в отношении негров, убивают их, устраивают репрессии.

Пока американское правительство ведет расистскую войну и осуществляет геноцид во Вьетнаме, восстанавливаются и расширяются концентрационные лагеря, в которых во время Второй мировой войны содержались американцы японского происхождения.[44] Поскольку Америка с давних пор оставила самое варварское обращение для тех, у кого не белый цвет кожи, мы вынуждены заключить, что эти концентрационные лагеря готовятся для чернокожих, намеренных отвоевать свою свободу любыми средствами. Обращение негров в рабов, что началось с момента основания страны, истребление американских индейцев и заключение уцелевших в резервации, беспощадное линчевание тысяч чернокожих мужчин и женщин, сбрасывание атомных бомб на Хиросиму и Нагасаки, наконец, развернутая сейчас трусливая резня во Вьетнаме — все это доказывает, что расистская властная структура Америки проводит лишь одну политику. И составляют ее репрессии, геноцид, террор и политика «большой дубинки».

Чернокожие просили, умоляли, обращались с петициями, выступали с демонстрациями. Среди прочего они хотели добиться того, чтобы расистская властная структура Америки исправила многочисленные несправедливости, совершенные по отношению к неграм на протяжении всей истории. В ответ на эти попытки репрессии, обман и лицемерие только возрастали. Как агрессия расистского американского правительства заявляет о себе во Вьетнаме, так полицейские управления усиливают репрессии в негритянских гетто по всей Америке. Злые полицейские собаки, дубинки для быдла, усиленные патрули стали обычным явлением для негритянских общин. Мэрия пропускает мимо ушей мольбу чернокожих жителей как-нибудь утихомирить этот растущий террор.

«Черная пантера — партия за самооборону» считает, что пришла пора неграм вооружаться и ответить на полицейский террор, пока не слишком поздно. Находящийся на рассмотрении Закон Малфорда еще больше приблизит час нашей гибели. Народ, который так много и так долго страдал, живя в расистском обществе, должен положить этому конец. Мы думаем, что негритянские общины Америки должны подняться все как одна, чтобы не дать развиться этой тенденции, которая неизбежно приведет к их полному уничтожению».

Проинструктировав Бобби, напоследок я постарался внушить ему, что наша основная цель заключается в том, чтобы доставить послание людям. Если будет открыт огонь, Бобби тоже должен будет использовать оружие. Если на него будет нацелен пистолет и если, по его мнению, этот пистолет будет выхвачен в гневе, во что бы то ни стало он должен защитить себя. Но Бобби было также сказано, что стрелять или переходить в наступление следует лишь в случае непосредственной опасности. Если его попытаются арестовать, он должен был оттягивать этот момент до тех пор, пока не расскажет людям все, что надо. Донести до людей наше послание — вот что было самое главное. Прописывая все эти вещи, я сказал Бобби, что, если его пригласят войти в здание законодательного органа штата или позволят это сделать, он должен был прочитать послание там. Но если в здание заходить не положено или если будут предприняты меры, чтобы не допустить нашу группу, не надо туда прорываться. В этих обстоятельствах следовало прочесть наше обращение к народу прямо со ступеней законодательного учреждения.

Отряд «Черных пантер» выехал в Сакраменто рано поутру. Было это 2 мая. Сразу после отъезда моих товарищей я пошел в дом своих родителей. В тот день я обещал матери прокосить лужайку перед домом. Но я взял с собой переносной приемник и поставил его на крыльцо, чтобы слушать новости. Я зашел в дом и включил телевизор, попросив мать следить за эфиром. После этих приготовлений можно было взяться и за работу.

Около полудня программа по радио была прервана информационным сообщением. В нем говорилось о братьях, прибывших с оружием к зданию законодательного органа штата. Мать прокричала мне из дома, что все каналы транслируют происходящее. Я бросился к телевизору и увидел на экране Бобби. Он зачитывал наказ. Совершенно точно — наше послание передавалось и по радио, и по телевизору. Бобби прочел его два раза. Однако присутствовавшие при этом журналисты и обычные люди были настолько поражены появлением «Черных пантер» и особенно видом оружия, что, казалось, немногие услышали то важное, что было вложено в наше обращение. Все сосредоточились на оружии. Мы надеялись на то, что оружие привлечет внимание людей и после этого они вслушаются в наше послание.

Через некоторое время в эфир пошел очередной репортаж. На этот раз речь шла об аресте братьев. Бобби арестовали за ношение запрещенного оружия, хотя он всего-навсего носил сбоку пистолет и не скрывал этого. Некоторые братья обвинялись в том, что не вытащили патроны из своего оружия после того, как убрали его назад в машину. Я названивал по телефону. Наконец, мне удалось связаться с одной женщиной из нашей партии, которая была среди участников поездки в Сакраменто. Выслушав ее рассказ, я приступил к следующей стадии нашего плана — сбору денег для внесения залога. Вечером я отправился на местную радиостанцию. В эфире шло ток-шоу, в котором обсуждалось происшествие в Сакраменто. Звонившим на радио людям говорили, что я попал в число тех, кого забрали в тюрьму. Я решил, что в этом случае лучше всего дать опровержение лично. Так что я пошел на радиостанцию, как сделал бы Малькольм, и попросил выпустить меня в эфир. Немало удивленный, один из руководителей программы уставился на меня и сказал: «Ты же вроде бы в тюрьме». «Ну да, я в тюрьме, — ответил я, — но все же дайте мне доступ в эфир».

Я объяснил слушателям наш план. При этом я чувствовал, что не достигаю цели, потому что участников ток-шоу обычно больше интересует то, как прозвучит их выступление, а не сам предмет разговора, и поэтому тебе приходится в первую очередь бороться с этим. Зато мне удалось призвать слушателей к сбору денег. После арестов в Сакраменто нам требовалось $50 000, чтобы внести залог и вернуть наших бойцов к активной деятельности на улицах. В течение суток я нашел $5000. Все шло по плану.

Оглядываясь назад, я прихожу к выводу о том, что наша тактика в Сакраменто была для того времени правильной, но одновременно в каком-то смысле и ошибочной. Впервые за все недолгое время существования нашей партии вооруженная группа «Черных пантер» подверглась аресту. Это вызывало переворот в представлениях полиции. Мы не сопротивлялись аресту, потому что наша цель была выше. Но до этого случая полицейские еще не пытались разоружать нас. Обычно они наставляли на братьев свои дробовики, держали их под прицелом и надевали на них наручники и не слишком хорошо с ними обращались. Я отдал приказ открывать исключительно ответный огонь. Возможно, мне следовало приказать стрелять в любом случае. Тогда бы они поняли, что наши намерения очень и очень серьезны. Однако мы не хотели убивать, мы хотели донести наше слово до людей, дать понять народу, какую позицию занимает партия. Но после нашего выступления в Сакраменто полиция стала воспринимать «Черных пантер» как ребят, которые лишь прикрываются оружием, но не пускают его в ход. Такое отношение повлекло за собой целый ряд проблем для нас. После Сакраменто потребовалось какое-то время, чтобы напомнить полиции, с кем она имеет дело. Теперь все стало на свои места: полицейские знают, что им придется изрядно побороться, если они попытаются напасть на нас.

Тем не менее, наше выступление в Сакраменто было, конечно, успешным в том плане, что нам удалось привлечь внимание людей. Те, кто не услышал наше послание полностью, видели оружие, и это было достаточно для чернокожих. На территории Залива больше узнали о партии, и вскоре к нам присоединилось столько новобранцев, что партией уже стало трудно управлять. Нам звонили со всех уголков страны с просьбой основать там филиалы нашей партии. Мы еле-еле успевали отслеживать подобные звонки. За какие-то считанные месяцы мы превратились из небольшой группы, известной лишь в райное Залива, в организацию национального уровня. Так что мы приступили к улучшению нашей программы.


21. Новые старания

Я принял такое решение: где бы я ни оказался, я непременно буду вести себя как свободный человек, а не как раб… Я буду неизменно вежливым и спокойным в обхождении со всеми людьми, с кем я вхожу в контакт, и в то же время буду настойчиво и непрерывно отстаивать свои права человека и права брата.

Фредерик Дуглас. Моя жизнь в рабстве и на свободе

Законопроект Малфорда был принят законодательным органом штата Калифорния в июле 1967 года. За него проголосовало подавляющее большинство. Сразу после утверждения этого законопроекта, согласно которому ношение заряженного оружия стало противозаконным действием, мы прекратили вооруженное патрулирование. Исчезновение наших патрулей полиция восприняла как знак того, что мы готовы подчиниться. В результате полицейские стали преследовать нас с удвоенной силой. После нашего выступления в Сакраменто прошел всего лишь месяц, как мы оказались втянуты в новую, глупую и детскую, историю.

Как-то в июне в Ричмонде состоялась вечеринка с целью сбора средств в фонд, из которого брались деньги для внесения залогов. Сразу после нашего приезда, откуда ни возьмись, появились полицейские, правда, они остались стоять около своих машин. Это был дурной знак. Однако мы решили не обращать на них внимания и получили удовольствие от вечеринки, проведя в гостях весь вечер. Часа в два ночи вечеринка подошла к концу. Мы сошлись на том, что неплохо бы нам задержаться еще чуть-чуть во избежание лишних проблем. Мы посчитали, что полиция, возможно, уедет после того, как гости немного разойдутся. Но как выяснилось, они поджидали именно нас, «Черных пантер». Мы стали состязаться с полицией в терпении: полицейские выключили зажигание, погасили фары у своих машин и сидели в темноте; мы оставались в доме и продолжили развлекаться уже самостоятельно.

Но, в конце концов, когда на часах было пять утра, нам пришло время уезжать. Мы вышли из дома и сели в машины. Один из членов нашей партии, Джон Слоун, развернулся прямо посередине улицы и поехал в нужном ему направлении, удаляясь от полиции. Насколько я знаю, такой разворот на территории жилого района разрешен, тем не менее, полицейские стали преследовать машину Джона, остановили ее примерно в квартале от того дома, где мы были, и начали выписывать штрафную квитанцию. Мы тоже остановились на подходящем расстоянии и стали наблюдать за происходящим.

Слоун отказался подписать квитанцию. На вечеринке он выпил, и, возможно, алкоголь повлиял на его поведение. Как бы то ни было, он отказался ставить свою подпись там, где его попросили. Увидев, что уговоры полицейских на него не действуют, я подошел к его машине и сказал ему: «Подпиши квитанцию. Если здесь что-нибудь не так, мы уладим это в суде, но сейчас распишись где надо». Слоун заспорил, и вскоре к месту происшествия прибыли еще семь-восемь или больше полицейских. Среди них был молодой новичок — лет двадцати двух-двадцати трех, не больше. Он приблизился к нам, стоявшим на тротуаре, и начал медленно ходить, нарочно топая по асфальту. Когда он поравнялся со мной, я отодвинулся, позволив ему пройти. Сейчас было не время драться. Пропустив полицейского, я отвернулся и продолжил успокаивать Джона и убеждать его подписать квитанцию. Слоун наконец-то пришел в себя и уже собрался расписываться, как новичок-полицейский наступил на ногу одному из наших братьев, а тот, в свою очередь, сразу и довольно резко его оттолкнул. Полицейские только этого и ждали. Они набросились на брата и стали избивать его дубинками. Я поспешил к ним, на ходу крича, что в этом нет необходимости. Все мы были без оружия. В противном случае столкновение разрешилось бы по-другому. Но, поступив как настоящие трусы, что было обычно для полицейских, они напали на безоружного человека, и завалили его. Преимущество было на их стороне.

Увидев, с какой жестокостью полицейские избивают брата, я подошел к одному из полицейских и удержал его руку от очередного удара. Этот полицейский был рослый и крепко сбитый парень. Он быстро развернулся, схватил меня и прижал к машине с такой силой, что я не мог пошевелиться. Остальные братья бросились мне на помощь. Полицейский потянулся за пистолетом, опасаясь, что они нападут на него. Однако я остановил братьев, сказал, чтобы они ничего не делали, и позволил себя арестовать вместе с Джоном Слоуном и братом, который оттолкнул наступившего ему на ногу полицейского.

Всю дорогу, пока нас везли в полицейский участок, Слоун и второй брат что есть мочи костерили полицейского. Я старался их успокоить. Мы были в наручниках, и в дальнейшей борьбе никакого смысла не было. Но они продолжали протестовать и ругаться, и, когда мы прибыли в участок, полицейские стали их дубасить, при этом наручники с них не сняли. Поскольку я молчал, я легко отделался. Полицейские провоцировали меня, но я не поддавался. Я только продолжал убеждать братьев замолчать, но они не хотели остановиться, и поэтому их начали избивать по-настоящему. Схвативший меня здоровяк был как раз в центре всего этого безобразия. Его дубинка мелькала со всей скоростью, на которую он был только способен, и он явно получал наслаждение от своей работы. После того, как братья прекратили всякое сопротивление, этот полицейский вытер со лба пот, расправил одежду и сказал остальным следующее: «Я должен идти, потому что обещал жене и детям отвезти их в девять часов в церковь».

Когда мы начали получать просьбы о содействии в создании новых отделений партии, мы ощутили потребность не только в бесстрашных бойцах. Нам не хватало административного органа, который бы учитывал все эти обращения и мог руководить крупной организацией. У братьев из нашего квартала не было никаких буржуазных навыков, необходимых для этого. Все-таки подобные навыки нам требовались, хотя мы и отвергали буржуазные ценности. Поэтому мы искали способы решить наши административные проблемы, не прекращая работы с уличными братьями.

Я поневоле уважал Студенческий ненасильственный координационный комитет. Я считал, что там работают одни из самых дисциплинированных организаторов, которых можно было отыскать в стране. Когда мы только начали задумываться о формировании партии, Бобби и я познакомились с материалами, где говорилось о работе этого комитета в южных штатах. Комитет регистрировал людей при голосовании, занимался организацией кооперативов и т. п. Мы чувствовали, что эти товарищи неплохо справились бы с административными делами партии, потому что все они были преданы делу и были хорошо обучены. Руководителями этого комитета были выходцы из студенческих кампусов.

Наш первоначальный план состоял в том, чтобы привлечь в партию Стокли Кармайкла из Студенческого комитета и сделать его премьер-министром. Затем мы хотели переманить в наши ряды все руководство комитета, включая Х. Рэп Брауна и Джеймса Формана, предоставив им административные должности. Таким образом мы надеялись достичь слияния, а не создания коалиции. Нам казалось, что лишь путем слияния с комитетом наша партия могла получить сильное руководство, в котором нуждалась.

Движение набирало силу по всей стране, постепенно достигая пика. Во многих северных городах братья стали проявлять недовольство, злиться, ощущая на себе гнет повседневных проблем. Нью-Йорк и другие города на востоке взорвались в 1964 году, Уоттс поднялся в 1965, Кливленд — в 1966. Приближалась еще одно длинное жаркое лето — лето 1967 года. Но было необходимо, чтобы братьям показали, куда им следовало направить свою энергию. Партия больше не хотела спонтанных мятежей, потому что их исход был один и тот же: люди могли освободить свою территорию лишь на несколько дней или даже часов, но в конечном итоге военные силы главного угнетателя одерживали верх. Не имея ни достаточной силы, ни организации, люди оказывались беспомощными. Как показал окончательный анализ ситуации, беспорядки приводили только к усилению репрессий и к потерям отважных людей. Открыто бунтуя, негры истекали кровью и умирали или попадали в тюрьму по незначительным либо сфабрикованным обвинениям. Если бы получилось организовать братьев в дисциплинированные группы с масштабными общественными программами, тогда энергия, которую они выплескивали в уличных бунтах, была бы направлена на достижение необратимых и позитивных перемен.

Эта проблема требовала срочного решения. По всей стране полиция дополнительно усиливалась, она набирала все больше и больше силы. Чтобы как-то с этим справляться, мы должны были организовать собственные ресурсы и создать свой административный орган. С другой стороны, несмотря на то, что в Студенческом комитете работали нужные нам профессионалы, мы предчувствовали, что комитет ждет упадок, поскольку на Юге движение постепенно ослабевало и его центр перемещался в города на Севере и Западе. Поэтому нам казалось яснее некуда, что Студенческий комитет и «Черные пантеры» нужны друг другу, а все чернокожие нуждаются и в тех, и в других.

Делая Стокли премьер-министром, т. е. главой нашей партии, на самом деле мы передавали руководство партией Студенческому комитету. Мы даже рассматривали возможность перенесения штаба партии в Атланту, где мы подчинились бы комитету и разместились бы в его зданиях, получив доступ к копировальным аппаратам и другим материальным возможностям, в которых мы отчаянно нуждались. Исходя из нашего долгосрочного плана, мы собирались организовать общины на Севере, особенно братьев с улицы, используя талантливых администраторов из Студенческого комитета для координации мероприятий. Объединение усилий комитета на Юге и наших на Севере придало бы силам, боровшимся за освобождение негров, мощный ударный заряд.

Мы остановились на том, что выдвинули кандидатуру Стокли Кармайкла на пост премьер-министра, Х. Рэп Брауна — на пост министра юстиции и Джеймса Формана — на пост министра иностранных дел. Что касается нас самих, то здесь все было понятно: мы были согласны на те должности, которые они бы нам предоставили. Мы не гнались за высоким положением в партии. Элдридж, Бобби и я были полностью с этим согласны. Партийная организация как таковая не трогала меня. Гораздо больше меня интересовала революция и свобода чернокожих. Я также беспокоился о том, как обеспечить самый лучший руководящий состав, который помог бы осуществить эти цели. С самого начала к вопросу руководства «Черными пантерами» мы отнеслись довольно легкомысленно. Пока руководство партии работало лишь на то, чтобы придать форму и структуру нашим идеям.

Элдридж связался со Стокли и договорился о разговоре насчет слияния наших организаций. Они встретились в начале 1967 года. Тогда Элдридж и Стокли вместе съездили в командировку по заданию «Рэмпартс». Позже мы сами встречались с другими членами Студенческого комитета, Элдридж организовывал встречу. Мы связались с Рэпом Брауном и Джеймсом Форманом. Оба они, казалось, были согласны с нашим планом. Предполагалось, что они поставят в известность остальное руководство комитета относительно наших предложений. Мы подумали, что именно это и было ими сделано, когда они дали нам знать, что Студенческий комитет одобрил идею о слиянии. Однако наша схема не сработала так, как мы надеялись.

Позже мы выяснили, что Браун и Форман вели с нами пустые разговоры. По свидетельству других членов руководящего органа Студенческого комитета, вопрос о слиянии с «Черными пантерами» ни разу не ставился в официальном порядке, несмотря на все заверения Брауна и Формана. Точно так же ничего не знали о планах слияния рядовые участники комитета. Поэтому, когда мы во всеуслышание объявили о слиянии, т. е. о том, что мы передаем «Черных пантер» Студенческому комитету, некоторые члены комитета отреагировали ненормальным образом. Им показалось, что мы стараемся кооптировать их организацию в нашу партию. В результате несколько человек из комитета — Джулиус Лестер и другие — написали критические статьи в наш адрес. Нас упрекали в том, что мы не поговорили с нужными людьми, пытаясь осуществить слияние. Эта критика нас задела за живое. На самом-то деле, мы обсуждали наши планы с теми представителями комитета, которых мы знали и которые говорили от имени комитета. Мы считали, что за ними действительно стоит комитет. Но, очевидно, комитет их не поддерживал.

Как мне кажется, главной причиной наших разногласий со Студенческим комитетом стало элементарное недоверие. Если бы мы поддерживали друг друга и были честны в наших отношениях, то я больше чем уверен в том, что определенный уровень взаимного доверия был бы нами достигнут. Доверие — это важнейший компонент любых хороших взаимоотношений. В данном случае роль доверия возрастала еще больше, поскольку идея о слиянии может истолковываться и пониматься не совсем корректно и верно. Но между нами и комитетом настоящего доверия не было и в помине, потому что члены комитета искренне полагали, что мы, «Черные пантеры», только и мечтаем о том, чтобы прибрать к рукам их организацию, хотя в реальности все было с точностью наоборот — это мы собирались отдать комитету полный контроль над нашей партией. Они просто не видели, как в действительности обстоят дела. Впоследствии, когда я уже был в тюрьме, мне сообщили, комитет полностью отверг все планы насчет слияния с нами якобы потому, что я не ответил ни на одно письмо, присланное мне комитетом. Все это время я находился в одиночной камере и никаких писем от комитета не получал. Тем не менее, они считают, что ответственность за все несу именно я.

В конечном счете, все было к лучшему. Когда Студенческий комитет избрал для себя неправильное направление, он не потащил нас за собой. Какое-то время в комитете говорили о социализме, потом они снова изменили курс и стали защищать идею об отдельной нации и игнорировать классовую проблему в мировом масштабе. К тому же общаться со Стокли было бы проблематично. Мы окончательно уверились в этом после нашей первой встречи с партизанами из Африки и другими борцами за свободу. Они рассказали нам, что сначала доверяли Стокли, считая его революционером. Но когда он связался с реакционными правительствами африканских государств, он утратил их доверие. Стокли приезжал в страны Африки, просто признавал их, говорил о новом альянсе, который он готовил с Нкрумой, и выдавал себя за представителя африканских борцов за освобождение. Потом революционеры выяснили, что Нкрума на самом деле не поддерживал позицию Стокли относительно нации.

Впервые я встретился со Стокли в мае 1967 года. Тогда он приехал выступать в районе Залива. Один раз мы встретились в доме Элдриджа, в другой раз — у Беверли Аксельрод. Несколько раз мы вместе ездили в Сан-Матео на встречу с небольшими группами от местной негритянской общины. В своей последней книге Стокли написал, что во время его посещения Залива я и Бобби обратились к нему за разрешением организовать партию и назвать ее «Черная пантера». В этом утверждении нет ни капли правды. Мы с Бобби вместе выбрали название для партии, отталкиваясь от символа черной патеры, который использовала Освободительная организация округа Лоундес. Стокли помогал основывать эту организацию в Миссисипи. Мы никогда не просили у Стокли совета насчет создания нашей партии. Мы вообще организовали партию до того, как встретились с ним.

Так или иначе, мы разорвали отношения со Студенческим комитетом. Не то чтобы нам хотелось этого. Просто мы осознали, что мало чего добьемся, не имея их доверия. Потом я даже радовался разрыву, потому что взгляды Стокли так противоречивы, что ты никогда не знаешь, о чем он заведет разговор на этот раз. Когда человек последователен в своих взглядах, по крайней мере, ты понимаешь, что происходит и чего можно ожидать. Стокли же сегодня говорит одно, а завтра — совершенно другое. Он обвиняет нас в том, что мы сбиваем с толку людей, объединяясь с белыми. Но я скажу, что он запутывает людей куда больше, когда едет в Вашингтон и пытается помочь чернокожему полицейскому не вылететь с работы. А, между прочим, этот полицейский получает приказ убивать своих сородичей и защищает Истеблишмент. Стокли сказал мне, что он будет оказывать поддержку любому человеку, если тот чернокожий, и его не волнует, кто это будет. С нашей точки зрения, такая позиция является как расистской, так и самоубийственной. Если ты помогаешь негру, у которого есть пистолет и который принадлежит к вооруженным силам твоего угнетателя, значит, ты способствуешь своему собственному уничтожению.

Удайся наш план по слиянию со Студенческим комитетом, то, возможно, мы что-нибудь сделали для предотвращения беспорядков летом 1967 года. Доведенные до крайнего отчаяния, распаленные сильнейшим гневом, в июле и августе поднялись негритянские общины Ньюарка и Детройта. Сбылись наши худшие ожидания. В каждом случае социальный взрыв был вызван жестоким обращением полиции с чернокожим братом или сестрой. В широком смысле слова, устраивая уличные беспорядки, молодые чернокожие особенно выплескивали чувство безысходности. Эти яростные выступления, разумеется, вызвали усиление позиции «правых» и консервативной политики по всей стране. Волнения в Уоттсе случились в 1965 году, а уже в следующем году Рональд Рейган был избран губернатором. Теперь, после того, как в 1967 году города вновь потрясла вспышка расовых беспорядков, от правящих классов, без сомнения, нужно ожидать усиления репрессивного контроля. Калифорнийская история повторится в других штатах, а затем разрастется до национальных масштабов.

Все то неспокойное лето мы искали способы предотвратить такое развитие событий. Мы не прекращали что-то организовывать, набирать новых членов в партию, работали не покладая рук над нашей газетой. С пристальным вниманием мы следили за всем происходящим на улицах в центральной части городов. Зная это, мы могли направить энергию людей в конструктивном направлении. Особенно мы добивались того, чтобы люди поняли свои конституционные права, права, которые постоянно нарушались полицией и властями. Элементарное знание этих прав без всего остального могло бы помочь избежать многих проблем, которые возникают у людей в напряженных ситуациях.

Для распространения правовых знаний в массах мы начали специальную публикацию под названием «Карманный справочник для неотложной юридической помощи». Публикация прошла в первых выпусках нашей газеты. Пользуясь различными кодексами и юридической литературой, я в простой форме вывел набор правил, которым нужно следовать в соответствующих ситуациях.

Карманный справочник для неотложной юридической помощи

Этот справочник предназначен для того, чтобы помочь чернокожим узнать о своих правах в современных условиях жизни. Мы из числа тех, кого арестовывают в первую очередь, а расистская полиция постоянно притворяется, что права в равной степени распространяются на всех людей. Вырежьте эту заметку, братья и сестры, и носите ее с собой. Пока мы вооружаемся, чтобы хорошенько позаботиться о вас, мы выпускаем этот карманный юридический справочник.

Если вас остановила и/или арестовала полиция, вы можете хранить молчание; вы не обязаны отвечать на вопросы относительно правонарушений, в которых вас обвиняют; назвать свое имя и адрес вам следует лишь в том случае, если вас об этом попросили (хотя нигде не сказано, что вы совершенно точно обязаны это сделать). Но все же назовите свое имя и адрес и все время помните о пятой поправке.

Если на полицейском не окажется формы, попросите его предъявить значок. У него нет над вами никакой власти до тех пор, пока он не представится вам по всем правилам. Остерегайтесь людей, выдающих себя за полицейских. Всегда запоминайте номер значка и имя полицейского.

Полиция не имеет права обыскивать вашу машину или ваше жилище, если у них нет ордера на обыск, причины на обыск или вашего согласия. Они могут провести поверхностный осмотр для поиска улик вообще или для поиска улик для раскрытия преступления, к которому вы не имеете отношения (Следовательно, если полицейский останавливает вас за нарушение правил дорожного движения, это не дает ему права обыскивать ваш автомобиль.) Вы можете не соглашаться на обыск. В этом случае вы должны заявить о вашем несогласии ясно и четко, желательно при свидетелях. Если вы не согласны, полиции придется постараться в суде, объясняя причину вашего задержания. Впоследствии решение об аресте может быть пересмотрено.

Лучше не оказывать сопротивления при аресте, будь то силой или, наоборот, сделавшись совершенно обессиленным, даже если вы не виновны. Сопротивление при аресте — это отдельное правонарушение, в котором вас могут обвинить даже в том случае, если таким образом вы пытались избавиться от первоначального обвинения. Не оказывайте сопротивления при аресте ни при каких обстоятельствах.

Если вас остановили и/или арестовали полицейские, они могут обыскать вас, похлопав поверх одежды. Вас могут лишить принадлежащих вам вещей. Не носите с собой ничего такого, где бы значилось имя вашего работодателя или друзей.

Не вступайте в «дружескую» беседу с полицейскими по пути в участок или по прибытии туда. Если уж вас арестовали, то вряд ли вы можете сообщить полицейским какие-либо сведения, которые заставят их отпустить вас на волю.

Оказавшись за решеткой, вы получаете право сделать, по крайней мере, два телефонных звонка: один звонок — родственнику, другу или адвокату, второй — поручителю. Если можете, звоните в партию «Черных пантер» по телефону 845-0103 (845-0104). При возможности наша партия внесет за вас залог.

Вам должны немедленно позволить нанять адвоката и разрешить встречу с ним.

Вы не должны делать никакого заявления в полиции, вы также не должны подписывать никаких бумаг, которые вам могут дать, так что вам вообще ничего не следует подписывать в полиции. Воспользуйтесь пятой и четырнадцатой поправками. Никто не может заставить вас свидетельствовать против себя.

В большинстве случаев вам должны разрешить внести залог, однако вы должны быть способны заплатить необходимую сумму поручителю. Если вы не можете заплатить, то вы можете попросить судью отпустить вас из тюрьмы без залога или снизить размер залога. Но судья не обязан пойти вам навстречу.

Полиция обязана передать вас суду или освободить в течение 48 часов после вашего ареста (если этот срок истекает во время выходного или праздничного дня, то вы должны предстать перед судом в первый же день, когда суд приступит к работе).

Если у вас не денег на адвоката, немедленно попросите полицейских предоставить вам бесплатного адвоката.

Если у вас есть возможность нанять частного адвоката, но вы не знаете, к кому вы могли бы обратиться, позвоните в Национальную гильдию адвокатов или в Ассоциацию адвокатов Аламедского округа (или в Ассоциацию адвокатов вашего округа) и попросите назвать вам имя адвоката, специализирующегося на уголовном праве.

Газета несла подготовленную нами информацию прямо по назначению — в дома людей. Поэтому наша газета служила нам источником огромного удовлетворения и удовольствия. Все происходящие события газета освещала с точки зрения общины. К примеру, в нашей газете люди прочли объяснение настоящих причин, побудивших нас отправиться в Сакраменто, и правдивый рассказ о том, что там случилось. Мы сообщали о событиях и митингах, которые случались на всей территории Залива. Пока у нас не появилась собственная газета, наша партия постоянно страдала от клеветнических статей, которые писала о нас пресса, состоящая на службе Истеблишмента. Эта пресса заинтересована лишь в горячих сенсациях, благодаря которым продается больше газет. Но стоило нам начать давать собственную интерпретацию событий, как чернокожие братья осознали, насколько средства массовой информации извращают факты. Братья с удовольствием знакомились с нашей точкой зрения, и газета хорошо расходилась. Газета приносила нам постоянный доход, что в немалой степени позволяло нам продолжать реализацию наших программ.

Я был доволен тем, как прошел для нас 1967 год. Наша газета доходила до людей; позиция, занятая нами в Сакраменто, получила колоссальную поддержку; во многих городах возникали отделения нашей партии; мы искали новые способы, при помощи которых удалось бы пробудить сознание чернокожих. Все шло как по маслу.

Единственное, что печалило меня, — это то, что Бобби Сил попал в тюрьму на полгода после столкновения с полицией в Сакраменто. Мы заключили сделку с местными судами: Бобби получал шесть месяцев за судебно-наказуемый проступок, но за это со всех остальных участников инцидента снимались обвинения. Шесть месяцев — не такой уж долгий срок в контексте нашей борьбы, но Бобби был талантливым организатором, человеком, благодаря которому все вертится. Партии его не хватало. И все же мы позволили себе горевать, когда Бобби забрали у нас. Это была небольшая цена в борьбе за освобождение народа. Кроме того, охота на меня, а потом на Элдриджа оставалась лишь вопросом времени. Бобби ушел от нас в тюрьму в августе 1967 года. После этого только в июне 1971 года мы вместе с ним вышли на улицы Окленда.


Часть четвертая

Чернокожие женщины и мужчины, отказывающиеся жить в условиях угнетения, представляют собой опасность для общества белых людей, поскольку они превращаются в символ надежды для их братьев и сестер, вдохновляя последних на то, чтобы следовать их примеру.


22. Пробуждение сознания

Nommo: на языке суахили значит «власть слова»

Мобилизация народных масс, когда она осуществляется в рамках войны за освобождение, порождает в сознании каждого человека идею общего дела, судьбы нации и коллективной истории. Присутствие этого «цемента», замешанного на крови и гневе, помогает и на второй стадии, т. е. стадии формирования нации.

Франц Фэнон. Несчастье Земли

«Черные пантеры» всегда предпочитали действие пустой болтовне. В то же время нельзя сказать, что язык, сила слова в философском смысле недооценивается в нашей идеологии. Мы признаем значение слова в борьбе за освобождение, причем слова, звучащего не только в средствах массовой информации и в беседах с жителями квартала. Существует еще одна важнейшая задача, при решении которой необходимо искать подходящие слова, — это пробуждение сознания людей. Слова служат еще одним способом определения явлений, а определение любого явления — это первый шаг к установлению контроля над данным явлением или шаг в другую сторону, где ты сам попадаешь под контроль явления.

Когда я читал «Волю к власти» Ницше, его философские прозрения помогли мне узнать много нового. Я не хочу сказать, что поддерживаю все идеи Ницше. Просто отмечаю, что многие из его идей повлияли на мое мышление. Этот философ писал о вещах, которые имеют основополагающее значение для всех людей, в частности о смысле власти. Поэтому некоторые его представления уместно приложить к образу жизни, который приходится вести неграм, живущим в Америке. Эти идеи Ницше оказали огромное влияние на формирование философских взглядов «Черных пантер».

Ницше считал, что воля к власти стоит выше добра и зла. Другими словами, добро и зло служат своего рода ярлыками для определения явлений, т. е. все явления получают ценностную оценку. За ценностной оценкой стоит воля к власти. Она-то и заставляет человека рассматривать то или иное явление как доброе или злое. На самом деле наше понимание контролирует воля к власти, а не врожденные добрые или злые качества.

Человек пытается определить явления таким образом, чтобы они отражали интересы его класса или какой-либо группы, к которой он принадлежит. Он дает явлениям названия или ценностную оценку в зависимости от своих представлений о том, что ему выгодно. Если явление может принести человеку пользу, то оно будет отнесено к числу добрых в общем смысле, в противном случае оно становится злом. Ницше показывает, как такую логику использовал господствующий класс в Германии. К примеру, немецкое слово «gut», которое переводится как «божественный» или «хороший», использовалось по отношению к самому господствующему классу; знать, дворяне, определялись словом «gut». С другой стороны, слово «villein» употреблялось по отношению к беднякам и крепостным крестьянам, жившим по ту сторону высоких ворот феодальных замков. И это слово обозначало противоположную характеристику. Как говорилось, бедняки жили в «village» (деревня), а это слово имеет одинаковый корень (от лат. villa) со словом «villain» (злодей, негодяй и одновременно — крепостной). Итак, пользуясь своей властью, господствующий класс определил себя как «божественного», а простой народ назвал «злодеями», или своими врагами. Не приходится говорить о том, что, усвоив такие идеи, бедняки и простой народ почувствовали себя низшими, подчиненными существами, ощутили чувство вины и стыда, а феодалы утвердили свое превосходство без всяких доказательств. Так язык оформил мысль.

Похожую картину мы можем наблюдать и в Соединенных Штатах. За какое-то время прилагательное «черный» стало в американском языке очень эффективным словом, причем уничижительным в каждом своем значении. Нас заставили чувствовать себя пристыженными и виноватыми из-за наших биологических признаков, в то время как благодаря белому цвету кожи наши угнетатели ощущали себя аристократами и ставили себя выше нас. Однако за последние несколько лет (и на это ушло всего лишь несколько лет) повышение уровня самосознания в негритянских общинах привело нас к тому, чтобы по-новому определить самих себя. Те, кто раньше сгорал от стыда, если слышал, как его называли черным, теперь с удовольствием принимает это определение, а наша биологическая характеристика теперь вызывает у нас гордость. Сегодня мы сами называем себя черными и носим естественные для наших волос прически, потому что мы наполнили новым смыслом слово «черный». Вот он, пример того, как работает теория Ницше, который говорил, что за добром и злом стоит воля к власти.

Когда партия «Черных пантер» делала первые шаги, мы пытались найти способы поставить теорию Ницше на службу интересам чернокожих. Можно было использовать нужные слова не только для того, чтобы укрепить гордость негров за самих себя, но и для того, чтобы посеять сомнения у белых и даже заставить их отказаться от представлений, которые они всегда принимали автоматически, не задумываясь. Прежде всего, нам было необходимо найти замену слову «полицейский». Нам требовалось хорошее наглядное слово, которое бы приняла и стала использовать община. Это слово должно было не только поднять самосознание чернокожих на новый уровень, но и помочь нам контролировать полицию, заставив полицейских воспринимать себя в другом ключе.

Мы занялись подбором эквивалента слову «полицейский». Поначалу я предположил, что подойдет обратное прочтение слова «god» (Бог) — «dog» (собака), но слово «собака» что-то не пошло. Мы пробовали слова «зверюга», «скотина» и «животное», но ни одно из них не передавало суть того, что мы хотели сказать о полицейских. Однажды, когда мы работали над газетой, Элдридж показал нам открытку от Беверли Аксельрод. На внешней стороне открытки был написан призыв «Поддержи свою местную полицию». Над этой фразой поместили шерифскую звезду, а в центре звезды была изображена оскалившаяся и пускающая слюни свинья. Это было то, что нужно. На своих карикатурах мы начали рисовать полицейских в виде свиней и время от времени употребляли само слово. Слово «свинья» стало нашей удачей и вошло в обиход.

Это было формой психологической войны: с одной стороны, мы пробуждали самосознание людей, а с другой — добивались того, что наше новое сознание начинало действовать на правящие круги. Если бы удалось поймать белых и полицию в ловушку при помощи нового сознания, то вскоре они бы покинули своих и присоединились к нам, чтобы избавиться от чувства вины и стыда.

Ницше указал, что такого рода тактика была использована первыми христианами против римлян. Поначалу христиане были слабы, но они знали, как заставить философию слабой группы работать на них. Вводя в оборот фразы типа «кроткие унаследуют землю», христиане внедряли в сознание римлян новую идею, которая заставляла тех сомневаться и впоследствии принимать новую веру. Стоило христианам однажды заявить, что кроткие унаследуют землю и привлекут на свою сторону остальных, как власть имущие стали терять свою силу. И христианам была суждена победа. Людям нравится быть на стороне победителей. Мы видим, как в нашей стране тот же принцип действует в студенческих кампусах. Сейчас многие представители белой молодежи отождествляют себя с неграми; их новая самоидентификация проявляется в одежде, речи и образе жизни.

Таким образом, хотя мы и пришли к слову «свинья» довольно случайно, все-таки наш выбор сам по себе был просчитан. Это слово отлично нам подходило по нескольким причинам. Прежде всего, все синонимы к слову «свинья» («swine», «hog», «sow») несут в себе неприятный оттенок. Возможно, объяснение данному факту имеет религиозные корни, поскольку у семитов свинья считается грязным животным. В английском языке слово «свинья» вошло во многие сочетания. Мы говорим, что кто-то ест, как свинья, можем назвать кого-то грязной свиньей и т. п. В своем романе «Портрет художника в юности» Джеймс Джойс использует слово «свинья» для создания образа Ирландии как чего-то разрушающего, пожирающего. Джойс называет Ирландию «старой свиньей, съедающей своих поросят». Как видим, слово «свинья» обычно ассоциируется с гротескными качествами.

Посмотрите на свинью. Это же уродливое и противное животное. Свинья обожает копаться в грязи, она производит ужасный шум и не питает желания идти на контакт с человеком, как это делают другие животные. Если продолжить, то любой житель в негритянской общине неплохо представляет себе свинью, потому что большинство из нас имеет сельское происхождение, другими словами, у нас была возможность наблюдать за поведением свиней. Что касается полицейских, то многие из них тоже приехали с Юга и свинья им не в диковинку. Они точно знают, что подразумевается под словом «свинья». Если полицейского обзывают свиньей, то хотят этим сказать, что он жестокий, грубый и неряшливый.

В пользу слова «свинья» говорит еще один факт: с расовой точки зрения, оно имеет нейтральный характер. Белая молодежь из кампусов начала понимать, что такое полиция на самом деле, когда полицейские открыто разбивали им головы во время демонстраций протеста против призыва в армию и войны во Вьетнаме. После этого слово «свинья» стало еще более употребительным; оно сплачивает жертв перед лицом угнетателей. И хотя белые ребята не настолько страдают, как мы, тем не менее, они стали нашими союзниками в борьбе с полицией. В этом случае правящие круги теряют способность восстановить одних жертв против других, как делали это расисты в южных штатах, настраивая белых бедняков против негров.

Но самая большая наша победа заключалась в том эффекте, который слово «свинья» произвело на полицейских. Им очень не понравилось, когда их стали обзывать свиньями, они и сейчас этого не переносят. Как только за ними закрепилось новое «прозвище», полицейские провели кампанию в свою защиту с использованием лозунгов наподобие «Свиньи прекрасны», да еще нацепляли на себя значки в виде свинок. Но эти усилия пошли прахом. Мы хотим сказать, что, если полицейские не хотят быть свиньями, то они должны прекратить жестоко обходиться со всеми несчастными в мире. Никакие лозунги не изменят мнения людей. Здесь может помочь лишь изменение в поведении.

Была еще одна фраза, способствовавшая пробуждению самосознания чернокожих, — «Вся власть народу». Этот призыв затрагивает несколько областей, и политику, и экономику, и метафизику. Мы пришли к нему примерно в то же время, когда внедряли в массы слово «свинья» как эквивалент слову «полицейский». Наш лозунг «Вся власть народу» тоже получил широкое признание. Когда мы задумывали его, через него я пытался задать некие четкие философские цели для общины, которых многие просто не поняли. Полиция и пресса хотели создать у людей мнение, что наша партия была всего-навсего группой «молодых бандитов», расхаживавших по улицам с пистолетами, чтобы запугивать окружающих. Но у нас с Бобби всегда было ясное понимание того, чего мы хотим добиться. Мы намеревались представить общине широкий и разнообразный набор необходимых программ, и мы начали действовать таким образом, чтобы сразу получить поддержку общины. В то же время мы осознавали необходимость идти вперед. Налаживая публикацию газеты, мы как раз работали на долгосрочные цели. В свою очередь наши далеко идущие планы подразумевали организацию общины вокруг программ, в которые люди должны были очень сильно поверить. Мы надеялись на то, что наши программы приобретут такую значимость для общины, что люди действительно возьмутся за оружие, чтобы защищаться от любых действий угнетателя.

Все эти программы преследовали одну цель — установление полного контроля над всеми социально-политическими институтами, существовавшими в общине. Каждая этническая группа имеет свои особенные нужды и интересы, которые она представляет и понимает лучше, чем кто-либо другой. Каждая группа лучше всего судит о том, как ее собственные институты должны влиять на жизнь членов этой группы. В американской истории есть примеры того, как этнические группы, скажем, ирландцы и итальянцы, создавали организации и институты в своих общинах. Получив в распоряжение средства политического контроля, они стали обладать реальной властью для решения своих проблем. Правда, в нашем случае есть еще одна вещь, которую необходимо сделать. Контроль над нашими институтами как таковой не решит наши проблемы автоматически. Во-первых, в общине трудно создать такое количество рабочих мест, при котором бы обеспечивалась полная занятость для чернокожих. Самым важным моментом в установлении контроля над институтами в нашей общине станет организация жителей в кооперативы, и с их помощью будет положен конец всем формам эксплуатации. Вся прибыль, или прибавочный продукт, полученная от таких кооперативов, будет возвращаться общине. За счет этих излишков будут расширяться возможности на всех уровнях, а жизнь — обогащаться. Кроме того, у нас имеется конечная цель. Она состоит в том, чтобы наладить сотрудничество между различными этническими общинами, добиться того, чтобы они помогали друг другу, а не соперничали. В этом смысле все общины будут связаны общей целью. Их также будут связывать основные социальные, экономические и политические институты, действующие в стране.

Таковы наши планы на будущее. Хотя мы еще далеки от того, чтобы воплотить их в жизнь, все-таки важно, чтобы люди понимали, чего мы хотим для них добиться, и представляли свои естественные права. Таким образом, выдвинутый нами лозунг «Вся власть народу» суммирует то, что мы хотим сделать для чернокожих, равно как нашу глубочайшую любовь и преданность по отношению к ним. Вся власть исходит от народа, и, в конечном счете, она должна возвращаться к нему. Все остальное будет кражей.

Наша непоколебимая вера в свой народ основывается на наших предположениях касательно того, что ему нужно и чего он заслуживает. На первом месте здесь стоит честность. Когда стало очевидно, что «Черные пантеры» набирают силу, нашлись люди, которые стали убеждать нас либо скорректировать нашу позицию для получения мелких выгод, либо полностью перейти на политику «черной линии», основанную исключительно на расовом подходе, нежели чем экономической или социальной стратегии. Эти люди вели разговор о «черной игре», в которую они на самом деле не верили. Зато они подметили веру людей в нее и учли, что «черная линия» могла бы помочь мобилизовать народ. Мы отказались от таких предложений. С нашей точки зрения, обманывать людей — это неправильно и к тому же это напрасная трата сил, ведь, в конце концов, мы должны будем держать ответ перед ними.

В метафизическом смысле наш лозунг «Вся власть народу» основывается на представлениях о человеке как о Боге. У меня нет другого Бога, кроме человека, и я твердо верю в то, что человек является величайшим и главным сосудом добра на земле. Если ты обязался быть искренним и честным со всеми, значит, ты дал это обещание перед Богом, а если каждый человек богоподобен, следовательно, ты должен быть искренен именно с ним. Если ты веришь в то, что человек — наивысшее существо на планете, то ты будешь действовать исходя из своей веры. Твоя позиция и поведение по отношению к человеку — это своего рода религия, причем религия, требующая огромной ответственности.

Я увлекаюсь изучением иудейско-христианской идеи Бога, и это имеет для меня большое значение, поскольку, если смотреть с исторической точки зрения, эта идея оказала чрезвычайное влияние на жизнь негров в Америке. Принятие ими веры в иудейско-христианского Бога означало подчинение и привело к формированию устойчивого представления о том, что в загробном мире они получат награду за все страдания, которые выпали в их реальной жизни. Христианство ведь начиналось как религия отверженных и угнетенных. Если первым христианам удалось подорвать власть их правителей и доверие к ним, а также выбраться из рабского состояния, то с чернокожими все обстояло с точностью до наоборот. Когда они были уже рабами, им было навязано еще и христианство, в связи с чем на их плечи легло дополнительное бремя, эдакая тирания будущего — надежда на счастливую жизнь на небесах и страх перед адом. Христианство только усилило у них ощущение безнадежности. Идея спасения и счастья отодвинулась на дальний план, точнее, стала связываться исключительно с миром иным, где Бог вознаградит негров за все перенесенные ими на земле мучения. Правосудие свершится позже, на земле обетованной.

Лозунг «Вся власть народу» был призван изменить такое отношение к жизни, убедить чернокожих в том, что вознаграждение они должны получать в настоящем, что им вполне по силам создать землю обетованную здесь и сейчас. «Черные пантеры» никогда не собирались совсем отваживать негров от религии. Мы всего лишь хотим подтолкнуть их к изменению самосознания и к тому, чтобы они поменьше ориентировались на представление о Боге, принятое у белых людей. Это Бог угнетенных, слабых и не заслуживающих чего-то. Мы хотим, чтобы наши братья воспринимали себя в качестве призванных, избранных и достойнейших.

Еще до того, как мы сформулировали лозунг «Вся власть народу», я долго размышлял об идее Бога. Меня не устраивала библейская версия; в Священном писании встречается слишком много противоречий и иррациональных моментов. Либо ты принимаешь все это и веришь, либо не соглашаешься и не веришь. Я не мог верить. Я пришел к собственному пониманию Бога другим путем — через философию, логику и семантику. По-моему, понятие Бога связано со множеством различных идей, и само существование этого понятия зависит от человека. Если Бог не существует до тех пор, пока не появится человек, то, должно быть, человек послан на землю, чтобы создать Бога. Отсюда логически вытекает, что человек создал Бога, а если считать, что создатель величественней своего творения, то мы должны признать, что человек — это высшее благо.

Я понимаю причины, по которым человек чувствует необходимость создать Бога. Особенно эти причины очевидны на начальном этапе исторического развития человеческого общества, ведь в ту пору окружающий мир воспринимался отнюдь не с научной точки зрения. Явления, которые мог наблюдать человек, иногда ошеломляли и потрясали его до глубины души, при этом он был еще не способен найти объяснения для них. Поэтому он создал у себя в сознании нечто, что было «могущественней» непонятных ему явлений, и это нечто несло ответственность за все загадки природы. Но я думаю, что если человек слишком сильно уповает на Бога, созданного им самим и помещенного на небеса, то на самом деле он ограничивает себя и свой собственный потенциал. Чем больше он приписывает Богу, тем сильнее он ощущает свое подчиненное состояние, тем меньше ответственности берет за свою судьбу. Человек говорит, обращаясь к Богу: «Я слаб, но Ты можешь все». И после этого человек принимает вещи так, как они есть, и он доволен тем, что оставил управление миром сверхъестественной силе, могущественней его. Такая позиция несет в себе какой-то фатализм, враждебный всякому росту и переменам. С другой стороны, чем сильнее становится человек, тем слабее его Бог.

Все вышесказанное совсем не означает, что я совершенно не принимаю многие прекрасные и восхитительные вещи, связанные с религией. Когда я говорю о некоторых аспектах общественного устройства с чернокожими, использование религиозной лексики для меня естественно, и реакция слушателей очень искренна. Я также часто читаю Библию и не только из-за ее поэтичности, но и потому, что нахожу там много мудрости и прозрений. И все-таки мне кажется, что большая часть Священного писания приходится на безумные вещи. Я не могу согласиться, например, с понятием божественного закона и ответственности перед «Богом». Я считаю, что, если люди в принципе ответственные существа, то они должны быть ответственны друг перед другом. Поэтому, когда мы говорим «Вся власть народу», мы хотим передать свое глубокое уважение и любовь по отношению к людям, а также идею того, что люди заслуживают всей правды и честного к себе отношения. Суд истории — это суд людей. В этой идее заключается мотивация самого нашего существования и контроль над ним.


23. Кризис — 28 октября 1967 года

С животной мощью наносит нам удар

Невиданная сила и заставляет цепенеть;

Долгое, тщетное ожидание в ночи -

Лишь бы услышать голос в защиту справедливости.

Джеймс Уэлдон Джонсон. Пятьдесят лет

В 1964 году меня обвинили в нападении на Одела Ли. Суд приговорил меня к трем годам условного освобождения на поруки. При этом первые шесть месяцев срока я должен был отсидеть в окружной тюрьме. После освобождения из тюрьмы я регулярно сообщал о себе тому человеку, который осуществлял за мной надзор. Так продолжалось все время, пока мы создавали партию и начали работу в общине. За мной наблюдал отличный человек, он был интереснее, чем обычные люди, умный и справедливый, и мы с ним ладили. Тем не менее, я вздохнул с облегчением, когда в начале октября 1967 года он объявил мне, что надзор за мной заканчивается 27 октября, после чего начинается срок условно-досрочного освобождения. По одному из требований условно-досрочного освобождения мне было запрещено посещать некоторые районы Беркли. В любом случае, мне уже было не надо ни перед кем отчитываться. Так что 27 октября должно было стать особенным днем, в связи с чем я договорился со своей подружкой Ла-Верне Уильямс отпраздновать это знаменательное событие.

На 27 октября у меня было назначено выступление на форуме «Будущее движения за освобождение негров». Форум финансировался Союзом чернокожих студентов из Сан-францисского колледжа. Просьбы выступить на форуме приходили к нам уже с конца лета. Выступление в Сакраменто принесло нам большую известность, благодаря чему несколько инициативных групп из разных колледжей просили нас подробнее рассказать о нашем подходе к проблемам чернокожих. Им было бы также интересно услышать объяснение причин, по которым мы выступали против спонтанных возмущений в негритянских общинах, и узнать наше отношение к недавним беспорядкам в Ньюарке и Детройте. Бобби сидел в тюрьме, и выступать приходилось мне. Я старался удовлетворить как можно больше присланных заявок, несмотря на то, что у меня не очень хорошо получается выступать перед большой аудиторией, к тому же я делаю это без особого удовольствия. Больше всего меня интересуют умозрительные и теоретические идеи, но в них недостает огня, чтобы держать внимание аудитории. И все-таки я поехал в Сан-Франциско, потому что очень хотел расширить наши контакты с чернокожими студентами Сан-францисского колледжа. В тот день вместе со мной выступал доктор Хэрри Эдвардс, профессор из колледжа Сан-Хосе. Он был организатором бойкота чернокожих спортсменов на Олимпийских играх.

Этот форум был особенно многообещающим, поскольку предоставлял возможность для активной дискуссии с людьми, которые не соглашались с моими идеями. (Это был 1967 год. Недавно закончилось убийственное лето, одно из самых долгих и жарких за всю американскую историю. Студенческое сознание находилось на небывало высоком уровне.) Я говорил о необходимости для негров добиться контроля над социально-политическими институтами в их общинах с конечной перспективой превращения их в кооперативы. Я также упомянул о каждодневной работе с другими этническими группами, для того чтобы совместными усилиями изменить систему. После завершения моего выступления началось обсуждение. Почти все вопросы и критические замечания студентов были направлены на готовность «Черных пантер» сотрудничать с белыми. Наша партия настаивала на том, что это сотрудничество вполне возможно, пока мы контролируем все программы. Но студенты ни за что не соглашались работать вместе с группами белых, да и вообще с любыми другими этническими группами. Такая точка зрения была мне понятна, но в ней отражалась неспособность чернокожих студентов увидеть предел наших сил. Нам были нужны союзники, и мы считали, что ради союза с белой молодежью — студентами и рабочими — стоило рискнуть.

Я указал на то, что многие молодые белые ребята внезапно открыли для себя окружавшую их фальшь и лицемерие. Их отцы, их предки писали и громко говорили о братстве и демократии, хотя в действительности в Америке царили страсть к наживе, империализм и расизм. Пока они рассуждали о правах человека и равенстве этих прав для всех людей, пока превозносили «свободное предпринимательство», «систему прибыли», «индивидуализм» и «здоровую конкуренцию», на самом деле они грабили весь мир и поработили негров в Америке. У белой молодежи словно пелена с глаз упала, и теперь они пытаются добиться перемен через традиционную работу с электоратом. Но реальность, как правило, не прислушивается к идеалистическим идеям. Эти белые юноши и девушки вдруг узнали то, что негры знают от рождения, — что военно-промышленный комплекс практически непобедим и именно на его основе было создано полицейское государство, которое лишает идеализм возможности что-нибудь изменить. Осознание этого факта вызвало у них глубокое разочарование в собственных родителях и подорвало доверие к властным структурам Америки. Разочаровавшись, они стали идентифицировать себя с угнетенными людьми всего мира.

Когда «Черные пантеры» заметили эту тенденцию, мы поняли, что недовольство белой молодежи можно использовать для нашего дела. Через несколько лет молодежь будет составлять почти половину населения в Америке. Если мы наладил прочный и значимый союз с белой молодежью, она поддержит наши цели и нашу работу против Истэблишмента.

Везде, где я выступал в 1967 году, чернокожие студенты здорово критиковали меня за такую позицию. Вместе с тем немногие были способны высказать объективные аргументы в пользу их критики. Их реакция была, скорее, эмоциональная: все белые считались злом во плоти, и с ними не хотели иметь никаких дел. Я был согласен с тем, что некоторые белые действительно способны быть настоящими дьяволами, но я также отвечал, что мы не можем относиться так ко всему человечеству. Для нас гораздо важнее было использовать ситуацию в свою пользу. На эти вопросы нельзя дать ответ сразу, в один день, и даже за десять лет вряд ли удастся. Так что снова и снова мы со студентами спорили часами и так ни к чему не приходили. То, что мы говорили друг другу, пролетало мимо наших ушей. Между нами плотной стеной стоял расизм. Под гнетом расизма прошла вся жизнь этих студентов. И рациональный анализ пал жертвой. Когда я уезжал из Сан-Франциско после встречи со студентами колледжа, я размышлял о том, что многие из студентов, которые, как от них ожидалось, учились анализировать явления и проникать в их суть, на самом деле попались в ту же ловушку, что пленники из платоновского мифа о пещере. Хотя они уже учились в колледже, их до сих пор держала в плену эксплуатация и расизм, которым негры подвергались в течение столетий. Образование в колледже было далеко от того, чтобы подготовить их к встрече с реальностью, в колледже их разум по-прежнему оставался закован в цепи. В тот день я с особенной остротой ощутил, что партия должна будет взяться за дополнительную разработку пункта пятого в нашей программе, чтобы поставить себе целью обеспечить настоящее образование для нашего народа.

Я вернулся домой примерно в полседьмого вечера, и меня уже ждал отличный обед с моей семьей — кукурузный хлеб и овощи с горчицей. Ужин подарил всем ощущение счастья. Мы обсуждали студентов, занятую ими позицию и трудности, с которыми придется столкнуться, чтобы достучаться до них. Это был наш последний семейный обед на последующие тридцать пять месяцев. Но у меня не было никаких предчувствий на этот счет, и я спокойно ушел из дома и пешком отправился к Ла-Верне. Друзья, ездившие со мной в Сан-Франциско, забрали машину после того, как подбросили меня домой. Пока я шел к своей девушке, я думал о том, как мы проведем вечер, а также о том, что я теперь могу делать с учетом того, что я не должен больше никому и ни в чем отчитываться. Меня ждало разочарование: придя домой к девушке, я обнаружил, что она приболела и потому ей не хотелось пойти со мной куда-нибудь. Хотя я хотел остаться с ней, она настояла на том, чтобы я взял ее машину и поехал отпраздновать важный для меня день. Она знала, насколько важно для меня окончание срока надзора. Уже был поздний вечер, где-то около десяти, так что я решил посетить несколько своих любимых местечек.

В тот вечер все было как обычно. Сначала я поехал в «Bosn's Locker», бар, где я начал собирать людей для партии. Большинство посетителей этого бара были моими друзьями или знакомыми, и я посидел с ними, поговорил, обсудил мою долгожданную свободу от надзора и отпраздновал ее поистине раскрепощающим напитком «Свободная Куба» из рома и «кока-колы». Покинув бар, я направился в ближайшую церковь, где полным ходом шло собрание. Каждый вторник, по вечерам, в этой церкви проводились занятия по истории афро-американцев, а по вечерам в пятницу здесь проходило собрание с танцами и пуншем. Собрание пользовалось большим успехом и собирало много народа. У меня было еще одно место, куда я собирался пойти, — вечеринка, которую устроили мои друзья на Сан-Пабло стрит в Окленде. Около двух часов ночи, когда собрание в церкви подходило к концу, я собрался на вечеринку в компании с Джином Мак-Кинни. Это мой друг, которого я знаю со времен средней школы. Уже наступило 28 октября, я официально стал свободным человеком, и ощущение свободы наполняло меня восторгом. Хотя все угощение на вечеринке у моих друзей давно было съедено, когда мы туда, наконец, добрались, это меня совсем не волновало. Мне было приятно просто пообщаться с народом и поговорить о «Черных пантерах», ответить на вопросы собеседников. На вечеринке мы оставались до самого конца, т. е. до четырех часов утра.

От друзей мы с Джином поехали на Седьмую-стрит. Это место в Западном Окленде служит своеобразным центром активности. Здесь находятся бары и рестораны с негритянской кухней, есть также несколько ночных клубов, и не проходит и часа без того, чтобы ты не увидел на этой улице чего-нибудь интересного. В некоторых ресторанах готовят барбекю, а это кое о чем, да говорит. Мы с Джином умирали от голода, так что Седьмая-стрит была для нас подходящим местом, где можно было отыскать славную негритянскую еду.

Поворачивая на Седьмую-стрит и высматривая место для парковки, я заметил красную мигалку полицейской машины в зеркале заднего вида. Я не знал, что мне на хвост села полиция, и в первый момент подумал, ну вот, приехали, опять меня беспокоят. Впрочем, меня столько раз уже останавливали полицейские, что я был готов к этому. У полиции имелся список номерных знаков машин, которыми часто пользовались «Черные пантеры», поэтому мы понимали, что нас могут остановить в любое время. Мой кодекс всегда лежал у меня между сиденьями, и я знал, начни я читать закон «исполнителю закона», т. е. патрульному, он будет вынужден отпустить меня. Я только не мог понять причину, по которой меня остановили на этот раз, потому что я соблюдал все правила дорожного движения.

Я загнал машину на обочину тротуара. Полицейский остановился позади меня и не выходил из машины еще примерно минуту. Наконец, он соизволил выйти и подошел к окошку моего автомобиля. Посмотрев на меня долгим взглядом, патрульный просунулся в окно. Его голова была в дюймах шести от моего лица. С ядовитым сарказмом в голосе он сказал мне: «Так, так, так, и кто же у нас здесь такой? Великий, великий Хьюи П. Ньютон». Я не ответил, а просто посмотрел полицейскому прямо в глаза. Он вел себя, словно удачливый рыбак, который вытащил такой улов, что ему никогда и не снилось. Потом он попросил меня предъявить водительские права. Я передал ему права. Тогда он спросил, кому принадлежит машина. Я сказал ему, что владелицей машины является мисс Ла-Верн Уильямс, и показал ему регистрацию. Сверив этот документ с водительскими правами, полицейский вернул мне права и пошел к своей машине, взяв с собой регистрацию. Я сидел и ждал, пока он закончит с проверкой, а в это время подъехала вторая полицейская машина и остановилась рядом с первой. В этом не было ничего необычного, и я не придал появлению второго полицейского никакого значения. Он подошел к машине первого, и они о чем-то быстро поговорили. После этого второй полицейский приблизился к окну моей машины и обратился ко мне с вопросом: «Мистер Уильямс, есть ли у вас еще какие-нибудь документы, удостоверяющие вашу личность?» «Что вы имеете в виду под «мистером Уильямсом», — спросил я патрульного. — Я уже показывал мое водительское удостоверение первому полицейскому». Он взглянул на меня, кивнул головой и сказал: «Да, я знаю, кто ты такой». Я знал, что оба полицейских узнали меня, потому что моя фотография и мое имя были знакомы каждому полицейскому в Окленде, как и фотография и имя Бобби, а также большинства других членов нашей партии.

Тем временем первый офицер вернулся к моей машине, открыл дверь и приказал мне выйти, а второй подошел к пассажирской стороне и то же самое сказал сделать Джину Мак-Кинни. Потом он привел Джина к дороге. Между тем я подобрал свой кодекс и стал вылезать из машины. Я думал, это был сборник законов о доказательствах в уголовном деле, в котором содержались законы, касающиеся достаточного основания для ареста, а также законы, на основании которых проводится обыск и задержание. Я собирался зачитать оттуда пару законов в случае необходимости, как я делал уже много раз. Однако как выяснилось, я по ошибке захватил с собой кодекс по уголовному праву, — эти книги оказались так похожи.

Я вышел из машины, в правой руке у меня была книга, и спросил полицейского, нахожусь ли я под арестом. В ответ я услышал: «Нет, ты не арестован, просто обопрись на машину». Я оперся на крышу машины (это был «Фольксваген»), обе руки положив на кодекс, давая полицейскому возможность обыскать меня. Он производил обыск намеренно унизительным образом: вытащил из брюк низ рубашки, провел рукой по всему моему телу, а потом он стал похлопывать по моим ногам и при этом положил руки на область моих гениталий. Он делал свое дело очень тщательно и одновременно вызывал жуткое отвращение. Все это время мы, четверо, стояли на улице, второй офицер находился рядом с Мак-Кинни. Мне было не видно, что они там делали.

Наконец, полицейский, обыскивавший меня, велел мне пройти к его машине, поскольку он хотел побеседовать со мной. Он взялся за мою левую руку своей правой и пошел или, точнее, потащил меня к своей машине. Но, поравнявшись с его машиной, мы не задержались, а пошли дальше — к машине второго полицейского, к задней двери. Тут полицейский заставил меня резко остановиться. Воспользовавшись моментом, я открыл свою книгу и сказал: «У вас нет достаточной причины для моего ареста». Полицейский стоял слева от меня, чуть-чуть позади. Пока я открывал кодекс, он прорычал: «Можешь взять эту книгу и запихать ее себе в задницу, ниггер». С этими словами полицейский сделал шаг, оказался передо мной и двинул своей левой прямо мне в лицо. Удар смазался и был, скорее, похож на крепкий тычок. Этот удар на мгновение ошеломил меня, и я отступил назад, отойдя от полицейского фута на четыре, на пять, да еще упал на одно колено, все еще сжимая книгу в руке. Когда я начал подниматься, то увидел, как полицейский вытащил свой служебный пистолет, нацелился на меня и выстрелил. Казалось, мой желудок взорвался изнутри, словно кто-то залил мне в рот целый горшок кипящего супа. И мир подернулся туманной дымкой.

Быстрой очередью раздалось еще несколько выстрелов, но я понятия не имел, с какой стороны летели пули. Мне казалось, что они летят отовсюду. Я смутно помню, как опустился на землю, опираясь на руки и колени. Я перестал понимать, что происходит, у меня все шло кругом перед глазами. У меня было такое ощущение, что меня куда-то везут или толкают. Что было после этого, я не помню.


24. Последствия

Ты думаешь, о чернокожий брат,

Что жизнь вот так прекрасна

И выжить даст тебе любой ценой?

Или, быть может, что само существование

Сравнится с твоей великой жертвой?

А, может так случиться, что ты испытываешь страх

Перед могилой — такой страх,

Что можешь жить и умереть рабом?

О Брат! Уж лучше так сказать -

Когда уйдешь ты, и слезы горькие пролиты будут,

Пусть на твой могильный камень

Креститься будут внуки.

Люди умирают, чтобы

После них жизнь продолжалась -

Так посмотри же всем врагам в лицо!

И если нужно, отдай ты жизнь свою

За что-то, прежде чем напрасно ты умрешь.

Рэй Гарфилд Дэндридж. Время умирать

После ранения я то приходил в себя, то опять проваливался в небытие, и так продолжалось довольно долго. Какие-то вещи я помню, а какие-то прошли мимо меня. Это был ужасный момент для меня: в голове пульсировала кровь, боль накатывала волнами, и все окружающее расплывалось. Я потерял всякое ощущение времени. Следующий эпизод, который я помню после падения, — как меня привезли в Кайзеровскую больницу. От места происшествия до этой больницы ехать где-то пять миль. Понятия не имею, как я туда добрался. Помню площадку перед входом в больницу, по высоте она доходила мне до пояса. Кажется, никаких ступенек там не было, и я еще подумал, как бы мне забраться на нее. Несмотря на то, что я не мог разогнуться от нестерпимой, мучительной боли, я умудрился перекатиться на площадку. Затем я встал и, пошатываясь, вошел в больницу, где попросил позвать врача. Я не помню, с кем я разговаривал, но кто бы это ни был, он отказался послать за врачом и упомянул полицию. Казалось, время тянулось бесконечно, я все больше слабел. Наконец, кто-то помог мне зайти в комнату и уложил меня на кушетку, пришел ко мне и долгожданный врач.

Не успел врач приступить к осмотру моей раны, в комнату ворвалась полиция. Несмотря на то, что я страдал от боли и был абсолютно беспомощен, полицейские заломили мне руки за голову и приковали меня наручниками к кушетке. Эти движения растревожили мою рану, и я просто забился в агонии. Но полицейские на этом не остановились. Он стали колотить по наручникам, которые и без того уже врезались в мою плоть (после этого я еще больше года страдал защемлением нерва в тех местах, где сталь впечаталась в мои запястья). В скором времени боль в растянутых руках стала нестерпимей, чем от ранения. Я не мог ее вынести, это было выше моих сил, и я закричал, умоляя врача, который видел все происходящее со мной, попросить полицейских ослабить наручники. Врач сказал мне заткнуться.[45] В комнате была еще чернокожая медсестра. Увидев, что со мной делают, она очень расстроилась, но ничем не могла мне помочь. Полицейские окружили меня со всех сторон, били меня по лицу и по голове и называли мне имена. По их словам выходило, что я убил одного полицейского — Джона Фрея — и ранил другого — Герберта Хинса, и теперь моя жизнь не стоит ни гроша. Они клятвенно пообещали, что за такие деяния я умру. «Если ты не сдохнешь в газовой камере, — сказали они, — то отправишься за решетку, а уж там мы тебя достанем. Если же ты выберешься из тюрьмы, мы убьем тебя на улице». Кто-то из полицейских плюнул в меня, и я плюнул в ответ, стараясь избавиться от скопившихся у меня в горле крови и слизи. Каждый раз, когда полицейские приближались ко мне, я плевался кровью им в лицо и на униформу. В конце концов, доктор закрыл мне рот полотенцем, и полицейские продолжили свою атаку. Я все еще кричал от боли, когда окончательно потерял сознание.

Я пришел в себя в Хайленд-Аламедской окружной больнице в Восточном Окленде. Меня перевезли сюда, потому что Кайзеровская больница не должна была меня обслуживать. Я увидел, что моя рана обработана, а сам я лежал в постели с катетером в половом члене и трубками в носу и брюшной полости. Стоявшие около постели медицинские аппараты откачивали по трубкам избыточную жидкость и слизь. Полицейские разбудили меня. Стоило мне заснуть, они снова и снова заставляли меня очнуться.

Меня так накачали лекарствами за первые несколько дней, что я с трудом вспоминаю, что вообще происходило со мной. Когда я пришел в чувство в первый раз, кажется, я задумался о своем состоянии и о его безнадежности. Я боялся не смерти как таковой, а бессмысленного ухода из жизни. Я хотел, чтобы моя смерть стала таким событием, которое всколыхнуло бы людей, стало основой для дальнейшего сплочения общины для освободительной борьбы. Помню, как в палате играло радио и диктор объявил песню, заказанную для министра обороны. Но я не уверен, что слышал это на самом деле. Возможно, все это происходило лишь в моем воображении. В этот момент в палату вошла медсестра и, заметив, что я проснулся, спросила, хотелось бы мне услышать песню, заказанную для меня. Тогда я понял, что со мной не все так плохо и безнадежно и, как бы там ни было, люди узнали об инциденте и поддерживают меня. Эта мысль очень порадовала меня, несмотря на то, что я находился в руках моих угнетателей. Я знал, что Истэблишмент приложит все свои силы, чтобы уничтожить меня, но песня, этот маленький знак, поданный мне общиной, помог мне начать разговор с полицией.

Я не мог постоянно находиться в сознании и периодически опять проваливался в сон. Вскоре я обнаружил на своих ногах настоящие кандалы: лодыжки были связаны между собой цепью и обе были прикреплены к кровати. Довольно странно просыпаться и видеть, что твои ноги закованы в цепи. Поначалу я подумал, что это, наверное, мне приснилось в кошмарном сне, но потом я вспомнил и офицера на улице, достающего пистолет, и сцену в Кайзеровской больнице, и понял, что это не сон. Меня действительно приковали, а рядом стояли полицейские и сторожили меня. Они намеревались убить меня, они давно жаждали пустить мне кровь, что и пытался сделать ранивший меня полицейский. В таких условиях тот факт, что я выжил, кажется настоящим чудом.

Довольно скоро я получил письмо, написанное врачом по фамилии Агилар с ученой степенью доктора. Письмо было напечатано в нашей газете «Черная пантера». Там я прочел следующее:

«На своей медицинской практике я не припомню такого случая, когда пациента с сильным ранением в брюшную полость, страдающего от жестокой боли и кровоизлияния, «лечат», приковывая к кушетке для осмотров таким образом, что спина у него оказывается выгнутой, а живот напрягается. И все-таки именно такая фотография, отразившая процесс осмотра пациента на «скорой», появилась на первой странице местной газеты в прошлый выходной. На переднем плане с нарочито серьезным видом стоит полицейский, такой здоровый, что кажется карикатурным. Может быть, это он сказал проводившему осмотр врачу, что с пациентом следует обходиться таким необычным образом?

Как ни странно, но эта фотография, возможно, почти не нарушила обычный и приятный выходной, которым наслаждались мои соседи. Не слишком возмутила она и моих коллег — они обратили на нее лишь минутное внимание. Что касается меня, эта фотография намертво отпечаталась в моем мозгу. Я считаю этот снимок важнейшим свидетельством современной истории, он знаменует собой конец и начало. Я поняла, что лично для меня хватить слушать, читать и размышлять. Пришла пора говорить, действовать и давать отпор.

Я прочла несколько эссе, автором которых является пациент, т. е. Хьюи П. Ньютон. Я слышала, как он со всей страстью и старанием пытался донести свои идеи и надежды до того множества людей, которые обращались к нему с вопросами. Час за часом он продолжал говорить с теми, кто поддерживал его, и с тем, кто питал к нему недоверие, и делал это в одинаковой манере, без всякой злобы. Я слушала, как он пересказывает идеи из книг д-ра Фэнона, передавая их всего лишь несколькими потрясающе последовательными предложениями. Услышав его выступление, я была потрясена до глубины души. Как этот молодой человек двадцати пяти лет может прекрасным научным языком изложить тенденции развития современного общества в историческом, социально-экономическом и политическом разрезе? Как это у него получается, если я в свои сорок пять лет, из которых семнадцать лет я проучилась в колледже и потом продолжила образование после получения докторской степени, если я прихожу к выводу о том, что знаю ничтожно мало о ценности человеческой личности и должна начать все сначала.

Начать сначала я решила, когда несколько недель назад увидела пациента, говорившего с группой людей на улице, многие из которых подходили просто так и, послушав немного, шли своей дорогой. Один такой молодой человек позвонил вечером и сказал, что он попал в тюрьму. Полиция задержала его, потому что полицейским показалось, будто он совершил какое-то незначительное нарушение Автомобильного кодекса. Как выяснилось, они ошиблись, поскольку быстро установили, что никакого нарушения не было. Недовольные, полицейские устроили длиннющее расследование и, в конце концов, установили, что год назад молодой человек неудовлетворительно ответил на обвинение в том, что он водит машину с недействительными водительскими правами. Из-за этого он оказался за решеткой. Залог назначен в сумму 550 $. На заполнение заявки, уплату надлежащих денежных взносов и встречу с нужными людьми ушло три часа, и только после этого бедный чернокожий парнишка выбрался из тюремной камеры.

Через пару дней после этого случая мы с подругой ехали по шоссе. Так ее останавливали четыре раза за нарушение Автомобильного кодекса, включая отсутствие разрешения на трейлер, который был прицеплен к нашей машине. С нами ничего не случилось, хотя через несколько миль нас опять остановила полиция, на этот раз за нарушение правил дорожного движения. Несмотря на это, мы преспокойно вернулись домой к обеду, мы, две белых леди, проживающие в комфортабельном «белом» районе. Потом моя подруга сказала мне, что залог за все эти нарушения составил всего-навсего 15 $! Так что, пожалуйста, дорогие мои белые братья и сестры, не тратьте мое время, доказывая мне, что все американцы одинаково получают по закону. Я вам не поверю.

Я приношу вам извинения, мистер Ньютон, за дополнительные страдания, которые вам пришлось перенести, пока ваши раны осматривал врач. Я извиняюсь за все ужасы гетто и нечеловеческие условия, в которых из-за безнравственной политической и социальной системы… в подобных вам людей будут неизбежно стрелять на улицах нашего города.

Мэри Джейн Агилар, доктор медицины».

Все время, пока я находился в больнице, полицейские изо всех сил старались измучить меня до смерти. Стоило мне отключиться, как они толкали кровать или трясли меня. Один из них держал перед моим лицом дробовик с отпиленным стволом, предупреждая, что дробовик может выстрелить случайно. Другой махал передо мной бритвой и грозился перерезать трубки, чтобы оставить меня задыхаться. Еще один предсказывал, что я совершу самоубийство, нечаянно выдернув трубки из носа. Иногда они даже двигали трубки. Полицейские говорили мне, что я «сгорю в аду». Они без конца повторяли свою угрозу насчет того, что я умру в маленькой газовой камере с зелеными стенами в Сан-Квентине. Если уж я спасусь от камеры, они пообещали все равно достать меня и лишить жизни. Они даже бились об заклад, споря о том, светит ли мне газовая камера или тюряга. Они то и дело говорили что-нибудь вроде: «Ниггер скоро сдохнет. Он конченый человек. Он скоро отдаст концы в газовой камере».

Я не отвечал на это, но жаловался медсестрам на жестокое обращение. Начальница над младшим персоналом больницы заглянула ко мне, извиняюще улыбнулась полицейским и спросила, тревожат ли они меня. О, конечно же, нет, ответили они, улыбаясь женщине в ответ. Когда она вышла из палаты, оскобления посыпались на меня с новой силой. Полицейские даже не давали чернокожим медсестрам ухаживать за мной. Белые медсестры приходили и уходили по желанию, но стоило чернокожей медсестре начать мерить мне давление, как полицейский схватил ее, и она с ужасом выбежала из палаты. Тут вернулась начальница. «Ну вот, теперь вы знаете, что эта медсестра здесь работает, — сказала она. — Вам не следует так с ней обращаться». Жестокие игры продолжались до тех пор, пока моя семья, хотя она с большим трудом могла себе это позволить, не наняла для меня частных сиделок, которые находились рядом со мной все время. После этого мое положение улучшилось, поскольку сиделки наблюдали за полицейскими и добивались того, чтобы те меня не трогали.

Как только моя семья узнала о том, что со мной случилось, мои родные и близкие стали делать все возможное, чтобы помочь мне. Они сразу же поспешили в Кайзеровскую больницу и оставались поблизости, пока мне зашивали рану. Потом они наняли сиделок, чтобы защитить меня от жестокостей полицейских в Хайлендской больнице. Мой брат Мелвин, сестра Леола вместе с Элдриджем Кливером и другими «Черными пантерами» начали готовить мою защиту в суде. Они хорошо понимали, насколько трудно мне будет защищаться, ведь полиция твердо вознамерилась добиться обвинительного приговора для меня и уничтожить нашу партию. Полиции представился превосходная возможность для этого. Бобби сидел в тюрьме, а у полиции было на руках простое судебное дело, исход которого, по их мнению, был предрешен.

Старания моих родных по обеспечению самой лучшей защиты в суде довольно скоро дали ободряющие результаты. Как-то после полудня (я лежал в Хайлендской больнице уже несколько дней) я услышал шум, доносившийся из-за двери моей палаты. Судя по всему, полицейские кого-то не хотели пускать ко мне, кажется, женщину, и она ругалась на чем свет стоит. Это была Беверли Аксельрод, юрист, которая так много сделала, чтобы вызволить из тюрьмы Элдриджа Кливера. С ней пришел чернокожий адвокат. Я был еще очень слаб, поэтому в тот день Беверли не стала со мной долго разговаривать. Она лишь заверила меня в том, что делается все возможное, чтобы достать для меня лучшего адвоката. Беверли чувствовала, что для нее мое дело окажется слишком тяжелым, но я видел в ней человека, который будет защищать меня до последнего, чего бы это ни стоило.

Беверли не предала моего доверия ни разу. Чаще всего я не думал о ней как о белой женщине. По своим политическим взглядам Беверли принадлежала к «левым», но что более важно, она была великодушным и открытым человеком, способным на личностный рост и изменения. Я знаю ее уже много лет. В прошлом я нередко подмечал, что в процессе беседы Беверли могла бессознательно говорить с оттенком расизма. Когда ей указывали на это, она всегда тщательно проверяла свою позицию и разбиралась с ней таким образом, что от этого менялась ее жизнь. Именно ее способность к изменениям убедила меня в искренности Беверли и в том, что ей можно доверять. Поэтому, когда она заговорила об адвокате Чарльзе Гэрри, я знал, что могу доверять ее мнению о нем. С Чарльзом Гэрри Беверли познакомилась в начале 1950-х, тогда она наблюдала за условно-досрочно освобожденными. Беверли стала его протеже. Адвокат начал давать ей дела для защиты и помог ей наладить собственную юридическую практику.

Беверли сообщила мне, что Чарльз Гэрри уже давно защищает и политически угнетенных, и социально угнетенных, и пострадавших от расизма. Стремление к социальной справедливости он унаследовал от отца. Отец Чарльза Гэрри бежал из Армении после резни 1896 года и обосновался в городке Бриджпорте, штат Массачусетс. Здесь он примкнул к зарождавшемуся рабочему движению. Под его руководством даже прошла забастовка на фабрике, где рабочим платили низкую заработную плату. В 1915 году семья Чарльза переехала в Сан-Франциско, и там Чарльз поступил в юридическую школу. После окончания школы его специализацией стало трудовое законодательство. В начале своей карьеры, когда профсоюзы еще не пользовались тем уважением, которое они приобретут позже, Чарльз Гэрри представлял интересы шестнадцати профсоюзных объединений. Год от года он стал все больше заниматься политическими делами, защищая инакомыслящих и активистов. Гэрри брался за непопулярные, но важные случаи. Он стал сильно ощущать обязательства по отношению к тем, кто был обделен правами или чьи права были недостаточно защищены. Поскольку на инакомыслящих, уголовных преступников и первых организаторов профсоюзного движения смотрели как на общественных изгоев, Гэрри утверждал, что именно эти люди большее всего нуждаются в справедливом правосудии и должны получать самых талантливых защитников. Гэрри приобрел репутацию блестящего адвоката, выступающего в суде первой инстанции. Он был известен своим поразительным даром вести перекрестные допросы свидетелей, кроме того, он, как никто, понимал важность роли присяжных на процессах по политическим делам. Чарльз Гэрри считал, что на судебных слушаниях по политическим делам адвокат должен пытаться сам выбирать присяжных, чтобы жюри больше всего было озабочено не формальным соблюдением закона и порядка, а руководствовалось главным принципом закона — моральным.

Во время Второй мировой войны Гэрри настоял на том, чтобы его отправили на фронт пехотинцем несмотря на то, что он был очевидным кандидатом на должность в Корпус судей-адвокатов. Он сделал свой выбор, потому что не терпел фашизм и хотел непосредственно помочь его уничтожению. Невооруженным глазом видно, что Чарльз Гэрри был исключительным человеком.

В тот же день, когда меня навестила Беверли, ко мне пытался пройти Джон Джордж, чернокожий адвокат, который прежде помогал мне несколько раз. Полиция не пустила его в мою палату. Это довольно типично для расизма, свойственного полицейским: белый адвокат может потребовать встречи со мной и получить на это разрешение, а вот чернокожего прогоняют прочь. Взгляды или образование роли не играли, все решал цвет кожи. Однако в скором времени Джон ухитрился прорваться ко мне и как раз привел с собой Беверли. Он тоже, вслед за Беверли, чувствовал, что взрывоопасное дело наподобие моего требует более опытного адвоката, чем он сам, адвоката с большим количеством помощников и возможностями проведения собственного расследования.

В промежутках между посещениями полицейские громко обсуждали Беверли и Джона. Они ненавидели Беверли Аксельрод с бешеной силой за то, что она вытащила из тюрьмы Элдриджа. По-моему, тот факт, что она была белой, в глазах полицейских добавлял ей вины. Он злобно высмеивали ее и издевались над Джоном Джорджем, потешаясь над его характерной для всех негров внешностью. И все это время я лежал, прикованный к кровати, напичканный лекарствами, страдающий от боли, а полицейские расхаживали передо мной с важным видом и потрясали своими пистолетами. Они дожидались, пока посетители уйдут из палаты, и принимались угрожать мне убийством.

Ко мне приходили разные люди. Я плохо помню свою первую неделю в больнице, но знаю точно, что мои близкие навещали меня регулярно, и я вспоминаю, как время от времени видел в палате моих братьев и сестер. Моя мать ужасно переживала по поводу всего происходящего и не могла прийти в больницу. Для всех остальных посетителей, которые не являлись моими родственниками или адвокатами, было почти невозможно проникнуть ко мне в палату. Все же был один такой случай, когда, проснувшись, я узрел в палате совершенно незнакомого мне человека. Этот чернокожий не был ни моим адвокатом, ни родственником. Возможно, он был полицейским агентом, которому надлежало соблазнить меня сделать заявление себе во вред. Но он начал выполнять свое задание так неуклюже, что все стало сразу ясно, и он ничего не добился. Я-то знал, что его бы не пропустили в палату без особой цели, так что позволил ему говорить.

Наконец, ко мне пришел сам Чарльз Гэрри. Пока Беверли не упомянула его имя, я ничего не слышал о нем, но уважение и доверие, которые я питал по отношению к Беверли, автоматически перенеслись и на известного адвоката. С юридической точки зрения, партия и моя семья решили целиком и полностью доверить мое дело Чарльзу Гэрри. Я еще не совсем пришел в сознание, и Гэрри с пониманием отнесся к моим физическим страданиям. В тот первый раз мы не стали обсуждать стратегию защиты. Гэрри просто сказал, что он на моей стороне и с гордостью будет представлять мое дело в суде. Я сделал ему ответный комплимент.

Пока я лежал в постели, выздоравливая от полученных ран, я пытался со всех сторон оценить положение, в котором оказался, обдумать, что можно сейчас сделать, чтобы это положение поправить, и важность этих действий. Без сомнения, у меня были большие проблемы. Я находился под полным контролем своих угнетателей, и меня обвиняли в серьезном уголовном преступлении, за которое можно было получить смертный приговор. На самом деле, я думал, что мне придется умереть. Пока не начались слушания по делу, я действительно не надеялся на спасение. И все-таки смертная казнь в газовой камере не обязательно означала поражение. Она могла бы стать еще одним шагом на пути к повышению уровня сознательности общины. Я не пытался играть в героя, но на протяжении долгого времени готовил себя к смерти.

После создания партии я думал, что не проживу и года. Мне казалось, нас взорвут прямо на улице. Но я надеялся на то, что у меня будет хотя бы год на укрепление партии, и все время сверх этого года воспринимал как награду. Когда я лежал в Хайлендской больнице, я уже жил этим «позаимствованным» временем. За прошедший год много было сделано из того, о чем мы с Бобби мечтали, составляя наши «Десять пунктов» в Центре социального обслуживания Северного Окленда. Несмотря на мое нынешнее положение и даже перспективу гибели, я не чувствовал себя удрученным или несчастным. У меня еще оставалось время выступить с несколькими политическими заявлениями и сделать мой суровый опыт частью коллективного сознания чернокожих.

Вот эта, последняя, вещь была очень важна. Уже больше трехсот пятидесяти лет в нашей стране негры гибли как храбрые и достойные люди за дело, в которое они верили. Эта сторона нашей истории всегда была хорошо знакома нашему народу, однако многие воспринимали это историческое знание как-то смутно. Мы знали имена нескольких наших мучеников и национальных героев, но зачастую мы не были знакомы с обстоятельствами или точными подробностями их жизни. Белая Америка относилась к нашей истории так, что она замалчивалась в школах и в книгах по истории Соединенных Штатов. Смелость и отвага сотен наших предков, принимавших участие в восстаниях против рабства, так и осталась затерянной во времени. Это рабовладельцы-плантаторы постарались: они сделали все возможное, чтобы помешать любым записям о восстаниях рабов. Миллионы чернокожих школьников так никогда и не узнали о двух великих героях XIX столетия — Денмарке Веси и Нэте Тернере по прозвищу Пророк, которые погибли за свободу своего народа.[46]

У белых людей была веская причина на то, чтобы уничтожить нашу историю. Чернокожие мужчины и женщины, отказывающиеся жить в условиях угнетения, представляют собой опасность белому обществу, ведь они становятся символами надежды для своих братьев и сестер, вдохновляя их следовать героическому примеру. В наше время таким величайшим примером является Малькольм Икс. Его жизнь и его достижения воспламенили поколение чернокожей молодежи. Он помог нам сделать огромный шаг вперед, подарил нам новое самовосприятие и ощущение нашей судьбы. Насколько большое значение имела его жизнь, настолько значимой стала и его гибель. Смерть Малькольма зажгла в нас новый боевой дух. Этот дух зародился в объединенном сознании чернокожих, в охваченном гневом сознании. Нас объединило сознание того, что дело, начатое Малькольмом, осталось незавершенным.

В свете вышесказанного, я мог немного посмотреть на себя со стороны и поразмышлять на тему собственной смерти. Партия «Черная пантера» была создана в духе Малькольма; мы боролись за те цели, которые он поставил перед собой. Если бы негры увидели, что «Черных пантер» убивает не только полиция, но и судебная система, они почувствовали бы, что круг замкнулся, и сделали бы следующий шаг вперед. В этом смысле моя смерть не была бы бессмысленной.

После двухнедельного пребывания в Хайленд-Аламедской больнице мое состояние улучшилось, и меня переправили в санитарную часть блока для смертников в Сан-Квентине. По официальной версии, я находился здесь для собственной же безопасности. Когда «скорая помощь», на которой меня транспортировали в тюрьму, подъезжала к Квентину, полицейские сказали мне хорошенько посмотреть на тюремные стены, потому что мне предстоит пробыть там очень и очень долго. Пока меня везли на каталке по коридорам Сан-Квентина по направлению к блоку смертников, один за другим охранники кричали мне «покойник, покойник, покойник». Заключенным не разрешается говорить с человеком, помещенным в блок смертников.

Больничные тюремные камеры в Квентине находятся по соседству с камерами, где содержатся психически больные заключенные. Если моя запиралась на целых три замка, то большая часть их камер была вообще открыта, потому что эти заключенные становятся беспокойными в маленьком пространстве. В коридоре для них стояли тренажеры, карточные столы со стульями, несколько игр, чтобы они могли себя занять.

Среди этих душевнобольных был один мексиканец, кажется, его звали Робилар. Мы с ним поладили, так как он думал, что мусульманин, а я его не разубеждал. Каждый день он стоял около моей камеры, играл на гитаре, пел мне и говорил: «Не беспокойся, все будет хорошо».

Всю жизнь Робилар то и дело попадал в тюрьму. На этот раз парень убил своего сокамерника. Как и я, на суде он защищался самостоятельно и проиграл дело. Однако смертный приговор был отменен, когда Робилар был объявлен неспособным вести самозащиту. После этого его заперли в психушке в Квентинской тюрьме. Он пытался резать себе вены, так что его камеру перестали закрывать и позволили ему свободно перемещаться по тюрьме. Робилару нравилось смотреть, как перевязывают мою рану. Когда приходили врачи и снимали мне повязку, чтобы наложить новую, Робилар ходил вокруг моей кровати и заглядывал под руку врачам, прищелкивая языком от возбуждения.

На третий день моего пребывания в Квентине в соседнюю камеру поместили новенького — белого. Мы так и не узнали его имени, но нам было известно, что его должны освободить через полгода. Весь тот день, когда привели нового заключенного, Робилар пел мне, а вечером он прокрался в камеру к новичку, перерезал ему горло и пробил череп спортивной гирей. Потом он вернулся в свою камеру и стал петь одну и ту же песню:

Печалься же, Том Дули,
Печалься и плачь;
Печалься же, Том Дули,
Бедняга, ты должен умереть.

Он все еще пел, когда я заснул. Было это около десяти вечера. Хотя убийство случилось в соседней с моей камерой, я и понятия об этом не имел, да и никто не догадался, пока на следующее утро охранники не нашли новичка бездыханным. Робилара окончательно объявили неизлечимо больным. Он совершил седьмое убийство, четвертое в тюрьме. Три предыдущих раза он убивал своих сокамерников.

Полежав две недели в Сан-Квентине, я почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы встать с больничной койки. Мне хотели помочь, но я пошел сам. Из Квентина меня переправили в Аламедскую окружную тюрьму в центре Окленда, где мне уже приходилось бывать раньше. На этот раз я должен был просидеть там одиннадцать месяцев — до и во время слушания по моему делу.


25. Стратегия

Лицемерие американского фашизма заставляет его прикрывать атаку на политических преступников юридической фикцией из правовых норм об ответственности за преступный сговор и в высшей степени изощренными ложными обвинениями. Массы должны научиться понимать настоящую функцию тюрем. Как они могут существовать в таких количествах? Каков на самом деле основной экономический мотив преступления и на какие типы в действительности официально делятся преступники или жертвы? Люди должны узнать, что, когда кто-нибудь «оскорбляет» тоталитарное государство, то он совершенно точно не совершает преступления против тех, кто живет в этом государстве. Он нападает на привилегии, которыми пользуются немногие привилегированные.

Джордж Джексон. Кровь в моих глазах

13 ноября 1967 году большое жюри Аламедского округа выдвинуло против меня обвинения. Меня обвиняли в совершении трех преступлений: убийстве патрульного Джона Фрея, нападении на патрульного Герберта Хинса с угрозой применения смертельного оружия и в похищении чернокожего по имени Дел Росс, находившегося поблизости от места преступления. Я заставил его отвезти меня на машине в Кайзеровскую больницу. Кажется, именно так я и попал в больницу. Согласно показаниям Дела Росса перед большим жюри, я и еще один человек забрались в его машину, наставили на него пистолет и сказали ему ехать в больницу. Но, как сказал Росс, не доехав до больницы, мы выпрыгнули из машины и растворились в ночи.

Среди представленных большому жюри вещественных доказательств были: пуля, извлеченная из спины патрульного Фрея; пуля, извлеченная из колена патрульного Хинса; револьвер Хинса; две девятимиллиметровые гильзы, найденные на улице; два спичечных коробка с марихуаной, обнаруженные под сиденьем машины, за рулем которой я ехал; разные фотографии, сделанные на месте происшествия; ксерокопия записи об оказании мне первой помощи в Кайзеровской больнице. Пистолет патрульного Хинса оказался единственным оружием, найденным на месте преступления. Девятимиллиметровые гильзы были не от него, что было слабым доказательством. Большое жюри заслушало показания Хинса, Дела Росса, прибывших к месту перестрелки полицейских, медсестры, которая принимала меня в Кайзеровской больнице, а также экспертов, проводивших баллистическую экспертизу. Было установлено, что утром 28 октября было сделано семь выстрелов. Патрульный Хинс получил три ранения, в патрульного Фрея попали дважды — пули угодили ему в бедро и в спину. Совершенно расплющенная пуля, которая, возможно срикошетила от какой-то другой поверхности, была найдена в двери «Фольксвагена», принадлежащего Ла-Верне.

Показания по делу большое жюри стало заслушивать после того, как меня перевели из Сан-Квентина в окружную тюрьму в Окленде. Несмотря на полученное всего лишь несколько недель назад тяжелое ранение, я быстро шел на поправку и окреп настолько, что мог приступить к планированию политической стратегии на суде. Я не хотел вникать в юридические тонкости, меня занимала исключительно политическая стратегия. Решение номер один, принятое партией, гласило, что все адвокаты остаются в стороне от политических вопросов, касающихся моего дела. Разумеется, мне необходимо было знать всю юридическую подоплеку, но я не собирался задавать много вопросов на этот счет. Юридические тонкости определенно стояли для меня на втором месте. Самым важным было идеологическое и политическое звучание судебного процесса.

Под термином «политическая стратегия» я подразумеваю следующее: я хотел использовать суд как средство политической дискуссии, чтобы доказать, что необходимость борьбы за мою жизнь логически и неизбежно вытекала из всех наших усилий, направленных на борьбу с угнетателем. Разнообразная деятельность и программы «Черных пантер», наблюдение за полицией и сопротивление жестокому обращению полицейских не на шутку встревожили властные структуры, после чего власть стала копить силы, чтобы навеки задушить нашу революцию. Общественное внимание мне было обеспечено. Так почему было не использовать зал судебных заседаний и средства массовой информации с целью преподать еще один урок чернокожему народу? Для нас ключевым моментом в деле была жестокость полицейских, но мы надеялись пойти дальше, чем просто подчеркнуть это. Мы также хотели обратить внимание и на другие проявления жестокости, от которых страдали бедняки, — на безработицу, плохие жилищные условия, подчиненное образование, недостаток объектов общественного пользования (средств связи, городского транспорта, коммунальных услуг и т. п.), несправедливый призыв на военную службу. Эти явления стояли рядом с жестоким обращением полиции. Если мы смогли организовать людей на борьбу с последним, что мы были просто вынуждены сделать, возможно, нам удалось бы сподвигнуть их и на борьбу с другими формами угнетения. На самом деле, гораздо чаще система уничтожает нас своим пренебрежением, чем при помощи полицейского пистолета. Огнестрельное оружие — это только coup de grace, завершающий смертельный удар так сказать, всего лишь исполнитель. Ликвидировать условия, которые делают возможным этот coup de grace, — вот в чем состояла наша цель. Тогда следствие этих условий — оружие и убийство — исчезли бы сами. Поэтому предстоящий судебный процесс заботил партию «Черная пантера» не столько с точки зрения спасения моей бедной жизни, но сколько как возможность организовать людей и оказать содействие их борьбе.

Да, наша цель заключалась отнюдь не в спасении моей жизни, поскольку я уже смирился с тем, что мне казалось неизбежным, — с мыслью о том, что они меня непременно убьют. Все, чем мы занимались в последующие одиннадцать месяцев, исходило из предположения о моей гибели. Моя жизнь в любом случае должна была когда-нибудь подойти к концу, но народ должен был идти вперед, в нем была скрыта возможность бессмертия. Диалектика говорит нам, что все люди страстно хотят быть бессмертными и это желание есть одно из противоречий между человеком и природой. Человек пытается отсрочить смерть, обратив время вспять, поставив его под контроль, что является одной из форм проявления воли к власти.

Я видел, как момент моей собственной смерти становится все ближе и ближе. И как я только мог спокойно к нему готовиться! Человек никогда не может знать наверняка, как он поведет себя непосредственно в этот момент. Я осознавал, что самой ценной для любого человека вещью является его жизнь, и не был уверен в том, как я буду с ней расставаться, особенно с учетом угрожающей перспективы газовой камере. Прежде я уже сталкивался со смертью, но совершенно в других обстоятельствах. В каждом случае смерть была непредсказуемой и внезапной, к тому же существовала возможность ее перехитрить. Но когда тебя собирается убить государство, то у тебя не остается никаких шансов, неизбежность смерти становится абсолютной. Чтобы принять наказание, подготовленное для тебя государством, требуется особая смелость, иначе говоря, способность вести себя со всей возможной учтивостью и достоинством в ситуации, унизительней которой быть не может. Такова конечная форма истины.

Прежде всего, Чарльз Гэрри решил до начала судебного разбирательства подать несколько ходатайств в суд штата и в федеральный суд, поставив в них под сомнение юридическую силу самого большого жюри. Это нужно было для того, чтобы доказать, что вынесенное мне обвинение было как незаконным, так и незаслуженным. Гэрри не только представил аргументы против способа составления большого жюри, при котором редко удается представить весь срез общества, но и показал, что сама такая система не согласуется с Конституцией. Вынесенное большим жюри обвинение, как доказывал Гэрри, угрожает самому праву человека на справедливое правосудие. На заседаниях большого жюри, которые всегда проводятся за закрытыми дверями, не присутствуют ни обвиняемый, ни его защитник. Улики против обвиняемого членам жюри представляет окружной прокурор, при этом проведение перекрестного допроса свидетелей не позволяется, и ни одно доказательство не может быть представлено обвиняемым. Показания свидетелей, данные перед большим жюри, не доходят до суда, но стенограмма заседаний большого жюри может быть опубликована в прессе. Впрочем, это мало способствует появлению объективного отношения к обвиняемому в обществе. Влияние этих стенограмм на общественное мнение может быть очень сильным, особенно если принять во внимание тот факт, что все улики и свидетельские показания представлены там с точки зрения окружного прокурора, а уж он делает все возможное, чтобы доказать вину подсудимого. Поэтому едва ли можно назвать справедливой ту ситуацию, в которой жюри присяжных для судебного процесса набирается из граждан, слышавших или читавших о доказательствах, на основании которых было выдвинуто обвинение. Как ни крути, а вынесенное большим жюри обвинение означает лишь то, что жюри нашло предъявленные ему доказательства вины подсудимого достаточными для того, чтобы привлечь подсудимого к суду.

Гэрри также доказывал, что, попросив большое жюри собраться для обсуждения моего дела, прокурор совершил необычный и необъективный шаг. Статистика Аламедского округа показывает, что большим жюри было рассмотрено всего лишь три процента всех судебных дел. Остальные дела начинались процедурой «изложения фактических обстоятельств дела». Во время этой процедуры обе стороны выступали перед судьей, и судья был единственным человеком, который принимал решение о передаче дела в суд. При изложении фактических обстоятельств дела свидетелей можно подвергать перекрестному допросу, что не разрешается делать на заседаниях большого жюри. Очевидно, что в моем случае прокурор намеренно хотел, чтобы свидетельские показания были представлены именно большому жюри. Таким образом он намеревался повлиять на общественное мнение, настроив его против меня.

Помимо прочего, Гэрри подверг критике всю процедуру избрания членов большого жюри. В Калифорнии каждый из двадцати судей Высшего суда рекомендует трех человек в большое жюри. Предполагается, что судьи лично знают своих кандидатов. Совершенно ясно, что немногие судьи Аламедского округа знакомы с 200.000 и больше негров, проживающих в этом округе. На самом деле получилось так, что единственный чернокожий, который был в составе большого жюри, заслушавшего мое дело, отсутствовал в тот день, когда жюри были представлены свидетельские показания. Обычно судьи склоняются к тому, чтобы выбирать в жюри белых представителей высших слоев и среднего класса, т. е. бизнесменов, консервативно настроенных домохозяек, брокеров, банкиров, армейских офицеров в отставке и т. п. По большей части это люди средних лет, не имеющие ни малейшего представления о жизни чернокожих бедняков. Добавим, что большинство из них в душе питают враждебное отношение к неграм. И после этого скажите, пожалуйста, разве они способны хотя бы чуть-чуть понять события или причины, по которым такой обвиняемый предстал перед ними?

Гэрри сделал любопытный вывод, обратив внимание на то, сколько времени потратило большое жюри на рассмотрение моего дела. Он изучил официальные стенограммы заседания жюри и доказал, что, возможно, большое жюри вообще не рассматривало или не обсуждало ни одну из представленных ему улик. Гэрри провел тщательный поминутный анализ последнего заседания жюри. Результаты оказались просто удивительны. Из официальной стенограммы заседания, где отмечалось, что и когда делало жюри в тот день, вытекало, что члены жюри не могли как следует обсудить мое дело. После того, как им были представлены все улики, члены большого жюри проследовали в комнату, где они должны были все обдумать, и закрыли за собой дверь. Они вышли оттуда почти сразу. Поскольку прямых доказательств моей вины не существовало (ни один человек не мог подтвердить, что у меня был пистолет или что я из него стрелял), жюри не стало тратить время на обсуждение, увидев, что случай просто неправдоподобный. Уличив жюри в равнодушии и мошенничестве, Гэрри усилил свои позиции по обвинению членов жюри в нечувствительности к проблемам бедных и угнетенных.

После подачи в соответствующие инстанции документов, в которых ставилась под сомнение конституционность системы большого жюри, Гэрри обратился к несправедливым элементам судебной системы как таковой. Вместе со своими помощниками адвокат проанализировал процедуру выбора присяжных. В Аламедском округе, как почти везде по стране, присяжные избираются по окружным регистрационным спискам избирателей. Как и везде, количество зарегистрированных в этих списках избирателей от негритянских общин гораздо меньше, чем от белого населения. Кроме того, если чернокожих и выбирают в жюри присяжных, то многие из них отказываются по совершенно законным причинам, в том числе и из-за финансовых сложностей и неудобств. В связи с этим лишь немногие представители различных меньшинств решают судьбу тех, кто похож на них. И вновь Гэрри поднял вопрос о том, доступно ли негру в Америке настоящее правосудие.

Начиная с ноября и до июля следующего года, когда проходили судебные слушания по моему делу, Гэрри был по горло занят подачей всех нужных документов в суды штата Калифорния. Девять месяцев, которые прошли с момента вынесения обвинения до начала суда, — это необычно долгий срок. Задержка с судом была не только неизбежна из-за требующих времени предварительных разбирательств. Эта задержка была еще и желательна. Благодаря средствам массовой информации — телевидению и истерическим газетным статьям — я приобрел настоящую известность. Смерть полицейского всегда заставляет довольно значительную часть населения требовать отмщения. Многие люди поверили в то, что я был виновен. К тому же полиция Окленда пришла в состояние неописуемой ярости. 17 октября, за две недели до того, как был застрелен Фрей, полицейские в очередной раз продемонстрировали свою жестокость на митинге протеста, который собрал 4.000 демонстрантов. В тот день они разгоняли митингующих с такой злостью, что вся пресса, даже газета «Трибьюн» Уильяма Ноуленда, была единодушна в критике поведения полицейских. Тот день стал известен под названием «кровавый вторник». В результате полицейские заняли оборонительную позицию, затревожились и стали ломать голову, как бы им оправдаться в глазах общественного мнения. С этой целью им было необходимо представить демонстрации как угрозу обществу, особенно если среди участников протеста были «Черные пантеры». Наступление полицейских на братьев усилилось, что не обошло стороной и наших: прямо на улице был арестован Дэвид Хиллиард за распространение листовок, в которых сообщалась информация по моему делу. Насколько мне известно, раздача листовок никогда не являлась противозаконным действием. В любом случае, Гэрри хотел, чтобы эмоции общественности пошли на убыль. Он считал, что более спокойное отношение улучшит мои шансы на более справедливое судебное разбирательство.

Пока полиция с завидным усердием не давала спокойной жизни «Черным пантерам», другие жители Окленда и его окрестностей объединялись, чтобы помочь мне. Партия решила, что широкая поддержка будет необходима для поиска союзников и сбора денежных средств на мою защиту. Так что в декабре наша партия объявила о коалиции с партией «Мира и свободы». Эта организация, в основном, состояла из белой молодежи, протестовавшей против войны во Вьетнаме и чувствовавшей, что двухпартийная политическая система больше не работает. Эти молодые люди увидели необходимость в третьей партии, которая бы сумела выдвинуть сильных лидеров с антивоенной программой на выборах 1968 года, а также бороться с пороками нашего общества. В конце концов, когда партия «Мира и свободы» стала легальной в большинстве штатов, она выдвинула Элдриджа кандидатом в президенты и Джерри Рубина[47] — кандидатом в вице-президенты. Но самое главное, что союз между «Черными пантерами» и партией «Мира и свободы» был призван показать, — это то, что за мое пребывание в тюрьме и ошибочное обвинение в убийстве патрульного Фрея были ответственны расизм и полицейский гнет. Лозунг «Свободу Хьюи!» стал плодом нового союза. Он превратился в объединяющий призыв для всех людей, веривших в мою невиновность.

Между тем, все чернокожие жители Америке не остались равнодушны к тому, что я попал за решетку. «Черные пантеры» набирали новых членов в каждом крупном городе и даже кое-где в сельской местности. Случалось так, что люди просто собирались вместе, называли свою группу «Черными пантерами» и даже не пытались связаться с нашим центральным штабом. Иногда группы брали за основу нашу программу из десяти пунктов и придумывали себе другое название. Способ создания группы был не так уж важен, поскольку, в любом случае, община повышала свою образованность, ее сознания поднималось на новый уровень развития.

Мы также сумели вызвать международный резонанс. Вскоре группы из других стран стали обращаться к нам с просьбой прислать наших лекторов. В то время мы по-прежнему считали себя революционными националистами, другими словами, чернокожими националистами в Соединенных Штатах, занявшими революционную позицию. Мы еще не разработали свою международную политику. Однако некоторые члены нашей партии уже выступали за пределами Штатов и объясняли нашу политическую платформу, а также сущность американского варианта угнетения. В том числе представители нашей партии посетили и Японию. Группа революционно настроенных японских студентов «Дзенгакурен» пригласила «Черных пантер» выступить на нескольких конференциях, организованных «левой» молодежью. Для поездки в Японию мы выбрали Кэтлин Кливер (недавно она стала женой Элдриджа) и Эрла Энтони из нашей партии. Эрл был бакалавром из Лос-Анджелеса. Несмотря на проблемы, которое Лос-анжелесское отделение партии с ним имело, Эрл считался компетентным, четко выражающим свои мысли человеком, и поэтому подходил на роль оратора. На Гавайях Кэтлин и Эрл задержались, у них возникли проблемы с получением виз в японском консульстве. Кэтлин решила вернуться, и Эрл отправился дальше в одиночку.

Однако в Японии все пошло не так, как планировалось. Вместо того, чтобы изложить позицию партии, Энтони познакомил японцев со своим личным мнением об отношениях черных и белых и рассказал им о том, как черный мир будет бороться с белым и как белому миру придет конец. Его речь была довольно проста и была полностью созвучна позиции Стокли Кармайкла. Энтони не высказал заинтересованности проблемами классовых взаимоотношений и даже не пытался описать их применительно к Америке. Для него вся проблема заключалась в расизме, что не могло не привести к сепаратизму.

Я прослушал запись нескольких японских конференций, которую принес мне друг, и очень рассердился. Японские студенты разгромили Энтони направо и налево. Они задавали ему хорошие вопросы — вопросы, в которых противоречия рассматривались с точки зрения диалектики, тогда как Энтони привык к вещам абсолютным. Он зациклился на том, что белые угнетают черных. Разумеется, расизм не в последнюю очередь виноват в наших проблемах, но он вписан в более широкий контекст. По иронии судьбы, именно японские студенты выразили подлинную позицию нашей партии, указав другие, кроме расизма, причины и обстоятельства, осложняющие отношения черных и белых в Америке. Энтони не оправдал возложенных на него надежд, увлекся индивидуализмом и тем самым сузил возможности международного сотрудничества. Не удивительно, что японские студенты разочаровались в нашей партии. И по сей день я не знаю, была ли Кэтлин Кливер как-то причастна к провалу Энтони в Японии. Кэтлин действительно любила партию, но я сомневаюсь, что она или Элдридж когда-либо принимали нашу идеологию полностью.

Так или иначе, прослушав записи, мы почувствовали отвращение. Центральный комитет осудил Энтони и освободил от всех обязанностей, имеющих отношение к щепетильным вопросам. Энтони вернулся в Лос-Анджелес и какое-то время продолжал сотрудничать с партией, но потом ушел от нас и написал о нашей партии поверхностную книгу оппортунистического содержания. За этого его исключили. Да, нам были нужны писатели, которые помогли бы нашему делу, но мы не нуждались эгоисты.

Подобного рода инциденты действуют угнетающе, если ты не можешь разобраться с ними лично. Впрочем, возможно, это было и к лучшему, что тогда я сидел в тюрьме, ведь я пал жертвой полицейского заговора. В этом смысле, мое пребывание в тюрьме служило внешнему миру постоянным напоминанием о возмутительных поступках полиции. Каждый день, что они держали меня за решеткой, я все больше и больше превращался в символ жестокого обращения полиции с бедняками и неграми, а также служил живым укором обществу, упрекая его в равнодушии к несправедливым моментам судебной системы. Лозунг «Свободу Хьюи!» набрал большую силу, и эти слова уже касались не только лично меня, а стали призывом к освобождению всех негров.

Однако те одиннадцать месяцев, которые я провел в Аламедской тюрьме в ожидании суда, дались мне нелегко. Тюремный режим просто убивал меня, кормежка была ужасной, а охранники — продажными. Большую часть своего срока я провел в одиночной камере в наказание за то, что протестовал против плохого обращения с заключенными. Моя камера была шириной в четыре с половиной фута и длиной в шесть футов. В ней не было окна, никакого окошка не было даже в двери (в конце концов, они прорезали маленькое отверстие в двери и забрали его толстой проволокой). В камере было так душно и жарко, что зачастую я снимал с себя всю одежду, чтобы почувствовать хоть какое-то облегчение. Даже дышать там было трудно, потому что вентиляция в камере отсутствовала начисто. В моем распоряжении была койка, раковина и унитаз — больше ничего. Я покидал камеру всего лишь три раза в неделю — по понедельникам, средам и пятницам, когда меня навещали родные или когда я виделся с моими адвокатами. Даже свидания не приносили мне удовольствия. Они проходили в крошечных кабинках, в которых заключенные и посетители разделяла стальная стена. Говорить ты должен был в круглое экранированное отверстие и прикладывать свое ухо к другому отверстию в стене, если хотел услышать ответ. Обычно из-за этого общение выходило натянутым. К счастью, через своих адвокатов я мог посылать письма и кассеты друзьям и партии. (Послания на кассеты я наговаривал в комнате для свиданий с адвокатами.) Меня постоянно держали в курсе событий, и у меня никогда не возникало желания все бросить, главным образом, потому что я чувствовал огромную поддержку не только своих собратьев, но и Чарльза Гэрри, а также других адвокатов, которые работали вместе с ним над моим делом. Это были Александр Хоффман, специалист по защите гражданских прав в районе Залива; Фэй Стендер, который впоследствии участвовала в деле Джорджа Джексона в Соледаде; Джон Эскобедо, тоже адвокат, мексиканец; Карлтон Иннис, чернокожий адвокат. Позже к этой группе присоединился адвокат Эдвард Китинг, основатель журнала «Рэмпартс».

Оставшиеся на свободе братья проделали огромную работу в пользу моей защиты. Они ездили по негритянским общинам Залива и собирали деньги; посещали кампусы в колледжах и говорили со студентами; выступали, проводили разные форумы и митинги. После выхода из тюрьмы в декабре Бобби Сил посвятил все свое время организации моей защиты (его освободили досрочно). Полиция так и не оставила его в покое. Однажды, дело было в феврале, они ворвались в его квартиру и арестовали за хранение оружия, которое полицейские ему подбросили. Это была настолько очевидная фальсификация, что судья отпустил Бобби. 17 февраля, в день моего рождения, и на следующий день было проведено два крупных митинга, один в Окленде, другой в Лос-Анджелесе. На них выступили многие лидеры революционного движения негров в Соединенных Штатах, включая Эйч Рэп Брауна, который впоследствии стал председателем Студенческого координационного комитета, и Джеймса Формана, будущего главу офиса комитета в Нью-Йорке.

Среди выступавших был и Стокли Кармайкл, он даже пришел в тюрьму повидать меня. Он только что вернулся из мирового турне с заездом в Африку, Вьетнам и на Кубу, и было заметно, что многие его идеи претерпели изменения, причем за короткое время.

Наше свидание продолжалось достаточно долго для того, чтобы мы успели поссориться. Стокли начал высказываться насчет мероприятий, которые помогли бы вытащить меня из тюрьмы. По его мнению, единственным средством здесь было вооруженное восстание и расовая война как его кульминация. Я не согласился с ним. Я действительно признавал, что расизм пропитывает все наши проблемы, но считал, что их следует рассматривать все-таки в контексте классовой эксплуатации и капиталистической системы. С учетом происходящих в стране событий, продолжал я, мы будем должны найти побольше союзников и сотрудничать с любыми людьми, борющимися с нашим общим угнетателем. Стокли не одобрил союза «Черных пантер» с партией «Мира и свободы» и сказал, что нам не следовало бы связываться с белыми радикалами или позволять им приходить на наши собрания или участвовать в наших митингах. Стокли предупредил меня, что белые разрушат наше движение, отдалят от нас чернокожих братьев и снизят эффективность нашей деятельности в общине. (Как выяснится позже, Стокли был прав, прогнозируя то, что случится с партией, но он ошибся по существу. В результате коалиций с другими политическими группировками «Черные пантеры» оказались вовлечены в движение за свободу слова, психоделические фантазии и пропаганду наркотиков, которые мы резко критиковали и продолжаем критиковать. Все это не относилось к нашей работе, которая касалась более глубоких и фундаментальных проблем, по сути дела — выживания.) А когда все это случится, закончил предупреждение Стокли, белые попытаются отнять у нас лидерство.

Я не поверил всем этим утомительным разговорам. Я сказал Стокли, что расизм же не запер нас наглухо и все его, Стокли, предсказания не обязательно сбудутся. Я почувствовал, что Стокли боялся самого себя и собственной слабости. На его анализ с точки зрения расизма я ответил анализом с точки зрения классовой теории. Из моих рассуждений вытекало, что мы могли сотрудничать и иметь дружественные отношения с другими группами в нашей общей борьбе с нашим общим угнетателем без того, чтобы эти группы взяли над нами верх. Однако вышло так, что за тридцать пять месяцев моего пребывания в тюрьме наши лидирующие позиции действительно пошатнулись и между «Черными пантерами» и белыми радикалами возникли серьезные трения. И только лишь после моего возвращения мы смогли начать восстанавливать утраченные позиции.

Одно из самых печальных переживаний, которое я испытал, пока сидел в тюрьме и ждал суда, было связано с убийством Малыша Бобби Хаттона 6 апреля 1968 года. Эта новость была передана по тюремному радио. Я был потрясен, но удивления не испытал. Полиция утверждала, что Малыш Бобби был застрелен при попытке бегства, но мы-то знали, что это была ложь, в стиле той, что обычно выдавали шерифы на Юге. Остальные негры тоже не купились на этот обман. Община ужасно расстроилась и была охвачена гневом. Малыш Бобби был подло убит лишь два дня спустя после убийства Мартина Лютера Кинга, и люди еще не отошли после такого удара. После убийства Кинга начальник полиции Гейн отменил все увольнительные в своем ведомстве и удвоил количество полицейских в нашей общине, что только усилило гнев и отчаяние общины. Убийство Бобби привело к возрастанию напряжения в Окленде, и появились опасения того, что негритянская община может взбунтоваться. Утром 7 апреля Чарльз Гэрри и Бобби Сил пришли ко мне в тюрьму. После перестрелки был арестован Элдридж, и Гэрри собирался его защищать. Из тюрьмы они собирались пойти на пресс-конференцию в полицейском участке и хотели получить от меня послание народу. Я отдал им кассету с записью своей речи. Я призывал людей не подниматься на спонтанное восстание. Это не привело бы ни к чему, лишь дало бы полиции еще одну возможность продолжить резню. Люди должны были вооружаться с целью самозащиты, на случай, если полицейские применили бы по отношению к ним жесткие методы. Но им не следовало превращать себя в беззащитные мишени и идти на верную смерть. Чарльз Гэрри дал прослушать мою запись присутствовавшим на пресс-конференции, а также сделал заявление для журналистов о намеренном убийстве Малыша Бобби, совершенном полицией. Конечно, при этом начальник полиции Гейн просто взорвался от негодования и обвинил Гэрри по радио и телевидению в том, что адвокат позволяет себе выступать с несдержанными и ложными утверждениями. Однако недавно бывший сотрудник Департамента полиции Окленда, один чернокожий, в частной беседе с нами подтвердил, что Малыш Бобби был откровенно убит. Он сам был этому свидетелем. Гибель Бобби разрывала мне душу. После этого я еще больше укрепился в намерении использовать предстоящий судебный процесс как средство организации людей против этих безжалостных убийц.

Между тем, Чарльз Гэрри упорно продолжал подавать документы, в которых подвергалась сомнению конституционность процедуры выбора присяжных. На самом деле, он занимался этим вплоть до начала суда по моему делу. Его расследования имели весьма значительные последствия для всей судебной системы в целом, и результаты усилий Гэрри сейчас можно увидеть в любом уголке нашей страны. В большей степени это именно заслуга Гэрри, что в судах Соединенных Штатов стали обращать внимание на право обвиняемого быть судимым присяжными с таким же цветом кожи, социальным статусом, образованием и т. д. и т. п. Однако летом 1968 года Гэрри еще только отвоевывал это право, а дата моего суда тем временем неуклонно приближалась.


Часть пятая

Давайте превзойдем самих себя; революционер всегда стремится превзойти себя, в противном случае, он и не революционер вовсе. Поэтому мы всегда делаем то, что от себя требуем, или больше того, на что, как нам кажется, мы способны.


26. Процесс

Еще до начала суда над Хьюи в середине июля мы знали, что власть предержащие горя6 т страстным желанием его повесить. Мы хорошо представляли себе, насколько велико вероломство Уильяма Ноуленда (издателя оклендской газеты «Трибьюн»), мэра, местных политиков, окружного прокурора и полицейских. Мы понимали, что они сделают все возможное, чтобы добиться обвинительного приговора и послать Хьюи в газовую камеру.

Мы без конца спрашивали Чарльза Гэрри о том, чем, по его мнению, все закончится. Он разберется с этим делом и докажет, что Хьюи был действительно невиновен и что полицейские перестреляли друг друга в попытке убить Хьюи.

Бобби Сил. Схватить время

Судебное разбирательство началось утром 15 июля 1968 года в здании Аламедского окружного суда. Чтобы выразить свою поддержку, к зданию суда пришло пять тысяч демонстрантов и около четырехсот пятидесяти «Черных пантер». Со всего города приезжали набитые битком автобусы с демонстрантами, и вновь прибывшие вливались в толпу, заполнившую улицы и тротуары вокруг здания суда. Вдоль улицы, ведущей к зданию, стояла группа «Черных пантер». Они выстроились в колонну по двое и представляли собой внушительную и сплоченную силу. У входа в здание суда находилась группа чернокожих сестер из партии, они скандировали лозунги «Свободу Хьюи!» и «Освободите нашего воина!» Перед сестрами, по обе стороны от входа, стояли два члена нашей партии и держали голубое знамя «Черных пантер» с надписью «Свободу Хьюи». Патрули «Черных пантер» с рациями окружили здание суда со всех сторон.

Здание суда очень хорошо охранялось. У каждого входа и на каждом этаже прохаживались вооруженные помощники шерифа, по всему зданию были размещены переодетые полицейские. В первый день суда около пятидесяти полицейский в шлемах стояли в вестибюле главного входа. На крыше было полным-полно копов с мощными винтовками. Они следили за улицами. Суд проходил в зале на седьмом этаже, в маленьком унылом помещении, в котором все время было очень прохладно. Охрана была настолько строгой, что зал суда тщательно проверялся перед началом каждого заседания; перед входом в зал всех, даже моих родителей, обыскивали. В распоряжении публики было всего лишь около шестидесяти мест, из них два ряда было забронировано для моих родных. Журналистам выделили мест двадцать пять. Остальные места предназначались для общественности. Желающие попасть на заседание с рассветом выстраивались в очередь перед зданием суда.

Председательствовал на суде Монро Фридман, судья из Высшего суда, семидесяти двух лет, непреклонный и лишенный чувства юмора человек. Разумеется, никто не станет признаваться в том, что он предвзято настроен. Однако судья Фридман доказал свою предвзятость во время суда бесчисленное множество раз. Понятное дело, что с самого начала я знал, что он считает меня виновным и все его симпатии на стороне обвинения. Начать с того, что он нарочито снисходительно отнесся к чернокожим свидетелям. Судья говорил с ними так, словно считал их не способными понять дело. Очевидно, что он пребывал в полнейшем неведении относительно того огромного шага вперед, который сделало в своем развитии сознание негров за последнее десятилетие. Судью выдавал даже тон, в каком он разговаривал. По мере продвижения судебного разбирательства судья Фридман все чаще отклонял протесты моего адвоката и принимал почти каждое возражение прокурора. Порой, когда судью не устраивало направление, которое вдруг принимал процесс, он смотрел в сторону стола прокурора, словно приглашая его выступить с протестом, а потом неизменно принимал этот протест. Во время процессуального толкования судья был невероятно строг. Если юридический вопрос не мог быть механически решен на основании правовых норм, судья отметал его как несущественный или, в противном случае, переадресовывал его более высокой судебной инстанции или оставлял для политического заявления на основе законодательства. Ни одно утверждение не рассматривалось, если для него не находилось объяснения в своде законов. Судья признавал, что некоторые законы действительно хороши, но с большой неохотой апеллировал к тем законам, которые были ему не по нраву. Даже на одну секунду я не мог поверить, что от такого судьи можно дождаться справедливости.

Решающим аспектом судебного процесса был вопрос о выборе присяжных. В день начала судебного разбирательства в суд пришло несколько сотен людей, из которых следовало выбрать присяжных. Мой адвокат, Чарльз Гэрри, искал определенный тип присяжного, но он столкнулся с огромной проблемой. Во-первых, в Окленде не нашлось бы ни одного человека, не читавшего или не увидевшего по телевизору предвзятых сообщений о перестрелке. Было чрезвычайно трудно отыскать кого-нибудь, у кого еще не сформировалось собственное мнение о моем деле. Во-вторых, мы, конечно, хотели видеть среди присяжных несколько чернокожих. Для нас было очень важно этого добиться, однако, когда мы прощупали почву, то поняли, что преодолеть это препятствие будет очень и очень непросто. Мы навели справки и выяснили, что помощник окружного прокурора и обвинитель на моем процессе, Лоуэлл Дженсен, разработал очень хитрую систему. По этой системе чернокожие якобы могли войти в число присяжных, но на само судебное разбирательство они никогда не попадали. По распоряжению Дженсена, тот негр, который отчислялся из кандидатов в жюри по какому-либо поводу или отводу без указания причины, впоследствии вновь попадал в число присяжных, из которых шел набор на конкретное слушание. Благодаря этой системе получалось, что негры становятся активной частью системы, несмотря на то, что было едва ли возможно ожидать появления чернокожего в кресле присяжного в зале суда. К моменту моего процесса в этой процедуре набора присяжных произошли изменения: прокуроры из ближайших округов не вывели негров из общего числа присяжных, из которых отбирались присяжные для конкретного суда. Поэтому, пока проходили слушания по моему делу, в других судах были такие жюри присяжных, количество негров в которых достигало шести человек.

Партия дала Чарльзу Гэрри указание использовать все его отводы без указания причины при отборе присяжных. По законам штата Калифорния, при рассмотрении дела о преступлении, за которое может быть назначена смертная казнь, каждая сторона — обвинитель и защитник — имеют по двадцать отводов. Другими словами, каждый из них может отклонить двадцать кандидатов в жюри присяжных, не объясняя причины отказа. Это указание мы дали Гэрри для того, чтобы таким образом дать людям понять, что с судебной системой творится что-то не то, если она отказывает обвиняемому в праве быть судимым различными представителями того социума, в котором он живет. Мы действительно использовали все отводы, чтобы акцентировать эту проблему. Обвинение использовало не все свои отводы, потому что ему не составляло труда подобрать для жюри присяжных нужных людей. (Чарльз Гэрри угадывал расистские настроения почти в каждом кандидате в жюри, с которым он беседовал.)

На составление жюри присяжных ушло довольно много времени — около двух недель. В конечном счете, было опрошено примерно 180 человек по трем спискам присяжных, прежде чем было сформировано жюри и выбрано четыре человека заместителей. Присяжные набирались из почти двух сотен человек, а среди них было всего лишь шестнадцать негров, несколько азиатов и один-два чикано.[48] Это притом, что негры составляют 38 % населения Окленда.

В окончательном варианте жюри присяжных на моем процессе состояло из одиннадцати белых и одного чернокожего. Этого единственного чернокожего присяжного звали Дэвид Харпер. Я сразу почувствовал в нем своего, хотя до суда мы друг друга в глаза не видели. В то время он был руководителем одного из отделений Американского банка, но впоследствии стал президентом какого-то негритянского банка в Детройте. Странно, что окружной прокурор не дал ему отвод. Возможно, прокурор надеялся на то, что присутствие хотя бы одного негра в жюри присяжных сыграет в его пользу при передаче дела в апелляционный суд. Кроме того, прокурор хотел заполучить в жюри эдакого безобидного негра. Догадываюсь, что он видел в Харпере «домашнего ниггера», чернокожего банковского служащего, «добившегося успеха». Возможно, обвинитель считал, что Харпер будет на его стороне, поскольку у него был определенный социальный статус и он хотел продолжать карьеру в мире белых.

Во время заседаний я изучал Харпера, пытаясь понять его. Пойдет ли он за сумасшедшей системой? Насчет присяжных всегда приходится гадать. Что касается судьи и прокурора, ты точно знаешь, что они твое враги и сделают все, чтобы уничтожить тебя. Все остальные сотрудники суда, независимо от цвета кожи, — рабы системы. Однако с присяжными дело обстоит несколько иначе. Я следил за каждым движением Харпера, хотя и не мог точно определить, что он делал. Постепенно я начал сомневаться в том, что работа в банке, пусть и хорошая работа, приносила ему удовлетворение. Я задавался вопросом, неужели Харпер, окажется настолько ослеплен подачками системы, что пойдет вместе с расистами из жюри и коррумпированной государственной машиной, только чтобы обеспечить себе будущее — или то, что, как он надеялся, станет его будущим.

Эти вопросы почти каждый день крутились в моей голове, пока слушание медленно продвигалось вперед. Временами, размышляя о Харпере, я не обращал никакого внимания на всю эту утомительные выступление свидетелей обвинения, например, экспертов по баллистической экспертизе. Еще до того, как я стал выступать перед судом сам и обращаться к присяжным, я почувствовал, что Харпер знает своих друзей лучше, чем мог предположить окружной прокурор. Когда я выступал со свидетельскими показаниями в последний раз, свою речь я адресовал Харперу. Он был моей целью. Между нами создалась невидимая связь. Она убедила меня в том, что Харпер не только понял меня, но и согласился со мной. Лишь после этого я разглядел проблеск надежды, связанный с присяжными. Эту надежду олицетворял Харпер. Вместе с тем я не очень верил в способность Харпера переубедить остальных присяжных.

Моим обвинителем был Лоуэлл Дженсен. (Впоследствии он станет прокурором Аламедского округа.) Дженсен — очень остроумный и способный человек, достойный оппонент, когда дело касается закона. Похоже, он обладает фотографической памятью, и что касается знания законов, то он действительно хороший юрист. В моем деле он хотел добиться обвинения в убийстве первой степени, и ему было не важно, что законы придется притягивать за уши, чтобы доказать мою виновность. С этой целью он игнорировал появлявшиеся основания для пересмотра дела. Дженсену было все равно, что высшая судебная инстанция потом опротестует вердикт, вынесенный на суде. Его заботил лишь обвинительный приговор. Дженсен знал, что, если он выиграет дело против меня, т. е. человека, которого ненавидел Истэблишмент, он будет вознагражден славой и богатством. Что означал пересмотр дела в высших судебных инстанциях? На это ушло бы от двух до пяти лет. За этой время Дженсен добился бы желаемого. Мое дело не значило для него ничего, кроме того, что было способом удовлетворения эгоистических стремлений.

На протяжении всего процесса между Дженсеном, судьей и мной продолжалась «игра без слов», иначе говоря, поединок, хотя большинство людей, особенно присяжные, даже не подозревало об этом. Возможно, присяжные искренне считали обвинителя и судью благородными людьми, пекущимися исключительно о правосудии. Но вместе с моими адвокатами я чувствовал постоянное присутствие каких-то подводных течений, чего-то трудно уловимого. И мы знали, что, если бы присяжные почувствовали то же самое, то они увидели бы подлинную политическую природу многого из того, что происходило в зале суда. К примеру, мы с самого начала предположили, что Дженсен изобрел расистскую процедуру выбора присяжных, когда чернокожие формально включены в списки присяжных, но вычеркиваются оттуда перед началом судебного процесса. И еще мы знали, что Дженсен вовсе не думал о правосудии, а собирался выиграть дело любой ценой, чтобы удовлетворить собственные амбиции. Вот лишь несколько причин, по которым все судебное разбирательство превращалось в своеобразную игру — довольно мрачную, если учесть, что на кону стояла моя жизнь. Тем не менее, это была игра.

В открытом заявлении к жюри присяжных Дженсен обвинил меня в намеренном убийстве офицера Джона Фрея, в нанесении огнестрельных ранений офицеру Герберту Хинсу и в похищении Дела Росса. Дженсен рассказал присяжным свою версию происшествия. Когда первый полицейский остановил меня, я предъявил ему фальшивое удостоверение личности, но, когда подошел второй офицер, я назвал свое истинное имя, после чего первый офицер, Фрей, сказал мне, что я арестован. Прокурор утверждал, что как только Фрей пошел назад по направлению к своей машине, я достал пистолет и открыл огонь. По словам Дженсена, я застрелил офицера Фрея из моего собственного пистолета, который вытащил из-за пазухи, а потом подобрал пистолет полицейского и продолжил стрелять. Меня обвиняли в том, что я выстрелил в офицера Фрея пять раз и в офицера Хинса — три раза. Считалось, что офицер Хинс попал в меня один раз. После перестрелки, подвел итоги прокурор, я скрылся с места преступления и принудил Дела Росса отвезти меня в другую часть Окленда.

Самая большая проблема, с которой столкнулось обвинение, было доказать мотивы моих предполагаемых действий. Дженсен утверждал, что у меня было три мотива для совершения преступления. Во-первых, я уже был обвинен в уголовном преступлении и находился под надзором. Я знал, что ношение запрещенного оружия станет поводом для нового обвинения, если полицейские найдут у меня пистолет. Второй мотив был связан с марихуаной, которая была обнаружена в машине, а также в кармане моих брюк. Марихуана тоже могла послужить еще одним поводом для вынесения обвинения. И, в-третьих, я предъявил полицейскому ложное удостоверение личности, что является нарушением закона. По словам прокурора выходило, что из-за всего вышесказанного я пришел в такое отчаяние, мне так не хотелось получить новое обвинение, что я убил одного полицейского, ранил второго и похитил гражданина. Как я уже говорил, мой обвинитель не останавливался ни перед чем, чтобы выиграть дело.

На самом-то деле, останавливая меня, Фрей прекрасно знал, с кем имеет дело, равно как знал меня в лицо каждый полицейский в Окленде. Он пытался наказать меня, используя городской вариант линчевания, с давних пор применявшегося на Юге. Мои адвокаты подняли сведения, касавшиеся прошлого Фрея, и обнаружили множество случаев, когда этот полицейский преследовал негров и жестоко с ними обращался, а также делал расистские заявления о чернокожих, в том числе и в присутствии самих чернокожих. К несчастью для Фрея, на этот раз его привычки сыграли с ним злую шутку. Я не знаю, что там случилось, поскольку потерял сознание, но все пошло не так, как Фрей хотел или как ожидал. Мне кажется, он думал, что если бы прикончил меня, то получил бы повышение.

Обвинение, связанное с марихуаной, было сущей фальсификацией. Прежде всего надо сказать, что ни один член партии «Черная пантера» не употребляет наркотики. Это абсолютно запрещено. Если выясняется, что кто-то нарушил этот запрет, этот человек исключается из партии. Запрещение употреблять наркотики — это одно из следствий принципа «Черных пантер» соблюдать закон в точности. И Чарльз Гэрри, и я сам были уверены в том, что найденная в машине и в моих брюках марихуана была подброшена полицией. В прошлом году полиция останавливала меня больше пятидесяти раз — и чего ради мне стоило рисковать и брать с собой марихуану? Зная, что в любой момент дня и ночи меня могут подвергнуть тщательному обыску и заодно проверить мою машину, я бы никогда не совершил столь безрассудный поступок, даже если бы я и собирался покурить марихуану, чего, в действительности, не было. Если бы коробки с марихуаной по-настоящему были у нее в машине в ту ночь, то невозможно было бы установить, откуда они взялись. Ее машиной пользовались десятки людей, многих из которых она едва знала, так как они были друзьями ее друзей. Но больше похоже на то, что полиция повела себя, как обычно, и использовала все возможности, в том числе и марихуану, чтобы упрятать меня за решетку.

Что касается обвинения в ношении оружия, то, разумеется, никакого оружия у меня не было, ведь той ночью я праздновал окончание надзора. У меня не было никаких причин брать с собой пистолет и тем более избегать ареста по этому поводу. К тому же я не считал себя опасным преступником. Изначально обвинение в уголовном преступлении было сложным и в любом случае было связано с делом Одела Ли 1964 года. По законам Калифорнии, подсудимый считается «уголовным преступником» или «лицом, совершившим судебно-наказуемый проступок» в зависимости от меры наказания. Если он отбывает срок в тюрьме штата, то он уголовный преступник, тогда как виновный в совершении судебно-наказуемого проступка обычно попадает в окружную тюрьму. Когда меня обвинили в нападении на Одела Ли с применением смертельного оружия, мне назначили три года условного освобождения под надзором с пребыванием первых шести месяцев срока в окружной тюрьме. Это значило, что я относился к числу совершивших судебно-наказуемый проступок. Однако на суде по обвинению в убийстве судья сказал, что я был осужден отбывать наказание в тюрьме штата и только потом эта мера пресечения была изменена. За то, что меня условно освободили под надзор, мне пришлось полгода отсидеть в окружной тюрьме. С формальной точки зрения, штат считал меня уголовным преступником. В конце концов, если бы я попал в уголовные преступники, то это решение можно было бы пересмотреть. Теоретически я мог подать в суд прошение о пересмотре моего статуса, но я никогда не обращался в суд с таким прошением, потому что не считал себя уголовным преступником.

Но обвинение считало меня таковым и собиралось построить все дело вокруг этого. Обвинение намеревалось не только показать, что я совершил убийство во избежание ареста. Мои обвинители хотели еще сыграть на том, что свидетельские показания уголовного преступника могут быть подвергнуты сомнению, к тому же уголовному преступнику суждена более строгая мера наказания. Несмотря на все возражения Чарльза Гэрри и приведенные им аргументы, судья постановил, что в 1964 году я был обвинен в совершении уголовного преступления, и это обвинение добавилось к трем, выдвинутым на происходящем процессе. Этот вопрос с обвинением по делу Одела Ли периодически всплывал на судебных заседаниях, потому что обвинение нуждалось в укреплении мотива. Когда я сам стал давать свидетельские показания, я, конечно, сказал присяжным, что не считаю себя уголовником. Это было просто смешно — строить обвинение на этом неверном допущении, ведь несколько десятков свидетелей могли подтвердить, что видели, как я праздновал ночь с 27 на 28 октября. Без сомнения, этот факт говорил, что у меня не было причин сопротивляться аресту и я не был уголовником.

С началом судебного разбирательства по моему делу Элдридж Кливер выпустил листовку, которая широко распространялась в негритянской общине. В листовке Элдридж обвинял полицию в том, что она, задумав убийство, нарушила территориальную неприкосновенность негритянской общины. По мнению Элдриджа, я разобрался с этим нарушением необходимым образом. Главная мысль листовки состояла в том, чтобы оправдать негров, убивающих полицейских за вторжение в общину. Эта мысль подразумевала, что я убил полицейского, даже если в действительности я не совершал убийства.

Листовка не могла быть использована против меня в суде. Тем не менее, мои родители очень расстроились из-за нее и выразили резкое несогласие с Элдриджем. Они чувствовали, что он мало заботился обо мне, а на самом деле пытался подстегнуть меня. Как можно мягче я постарался объяснить родителям, что не могу разбираться ни с Элдриджем, ни с кем бы то ни было из партии во время суда, потому что их действия не могут стать доказательством, которое можно использовать в судопроизводстве. По-моему, Элдридж был волен писать любые вещи и сплачивать общину любыми средствами, которые считал нужными. В этом я его поддерживал. Издание листовки было политическим действием. Элдридж использовал шумиху вокруг моего процесса, чтобы повысить уровень сознания общины. Я сам хотел идти вместе с партией и поддерживать ее мероприятия, проводившиеся с целью просвещения людей, мобилизации общины и перемещения противоречий на более высокий уровень. После этого разговора моя семья перестала вмешиваться в политическую деятельность партии.

Судебный процесс принес много горя и беспокойства моей семье. Мои близкие хотели спасти меня, но я чувствовал, что смерть моя близка, поэтому в то время меня волновала только община. Поскольку семья продолжала надеяться на положительный исход дела, я не мог сказать им о моих предчувствиях, однако их вера и поддержка очень меня трогали. На самом деле, единственное, что напрягало меня во время суда, — то, что мне приходилось заниматься двумя противоположными вещами: с одной стороны, пытаться успокоить и обнадежить родных, с другой — выполнять политическую работу, проведение которой, как я знал, было необходимо. Теперь понятно, что я отлично с этой работой справился, но тогда она огромным бременем лежала на моей семье и на мне самом.

Я столкнулся с еще одной проблемой — называть моим адвокатам имя Джина Мак-Кинни, моего пассажира той ночью, или нет. Полиции не удалось арестовать Джина, несмотря на усердные поиски. Больше того, они не знали даже его имени. С самого начала Джина ни в чем не подозревали, и, давая свидетельские показания перед большим жюри, Хинс сказал, что мой спутник не совершил никаких противозаконных действий. Сразу после моего ареста полиция объявила по всем радиостанциям Калифорнии о том, что она арестовала «виновного» и хотела бы побеседовать с пассажиром. При этом полицейские постоянно заверяли, что моему спутнику ничего не грозит, поскольку он не причастен к преступлению. Я подозревал, что полиция хотела использовать Джина против меня, и поэтому сначала отказался называть его имя адвокатам. Я не видел смысла в том, чтобы втягивать в это дело Джина, хотя и знал, что его показания, возможно, помогли бы мне. И лишь после того, когда адвокаты заверили меня в том, что, с юридической точки зрения, обвинение ничего не может сделать с Джином, я согласился сказать им его имя. Насколько я мог судить, суд действительно не мог причинить Джину какой-либо вред. Однако Джину так не казалось, и настроен он был скептически. Когда мои адвокаты, наконец, встретились с ним, они очень подробно объяснили ему, что ему ничего не будет за дачу показаний в пользу защиты, и, в конце концов, Джин выступил в суде, несмотря на все свои сомнения. Он продемонстрировал недюжинную смелость, потому что нельзя было исключать, что обвинение попытается пойти на какие-нибудь уловки с целью привлечь его к делу.

Обвинению потребовалось около трех недель для представления дела в суде. Со стороны обвинения было вызвано примерно двадцать свидетелей. Среди них были медсестра, принимавшая меня в Кайзеровской больнице; врач, делавший вскрытие трупа офицер Фрея; специалисты по баллистике из полицейского участка; полицейские, прибывшие к месту перестрелки, и т. д. Однако самыми главными свидетелями обвинения были патрульный Хинс, Генри Гриер, водитель автобуса, который предположительно видел перестрелку, и Дел Росс, утверждавший, что вместе с Мак-Кинни я его похитил. Первым из этих свидетелей давал показания Герберт Хинс.

Когда офицер Хинс занял место для дачи показаний, вскоре стало ясно, что он невероятно волнуется. Он стал говорить о повторяющихся снах, в которых «Черные пантеры» нападали на него. У Хинса не очень хорошо получалось ладно рассказывать, и все его старания говорить связно создавали ощущение, что он совсем сбит с толку. Стало понятно, что прокурор репетировал с Хинсом это выступление, но Хинс был так напряжен, что делал ошибки. С каждой такой ошибкой он опускал голову, словно говорил, что снова попытается следовать сценарию. У Хинса не получалось импровизировать, и он никак не мог пригладить противоречия в своих показаниях.

По словам Хинса, после того, как Фрей приказал мне выйти из машины, мы вместе с ним пошли к машине Хинса (припаркованной позади «Фольксвагена» Ла-Верны), тогда как сам Хинс оставался рядом с машиной Фрея, около передней двери, т. е. где-то на расстоянии тридцати пяти футов от нас. Когда мы с Фреем подошли к машине Хинса, обогнув ее сзади, я, как явствовало из показаний Хинса, «развернулся и открыл стрельбу», а потом мы с Фреем начали «драться» около машины. Как сказал Хинс, он был ранен в правую руку, после чего перебросил пистолет в левую. Сразу после этого, боковым зрением Хинс заметил, что ехавший со мной пассажир (Мак-Кинни) выбрался из «Фольксвагена» и стоит на обочине с поднятыми руками. Хинс направил на него свой пистолет, но, получив от человека заверения в том, что он безоружен, Хинс повернулся в нашу с Фреем сторону. К этому времени, сказал Хинс, мы с Фреем расцепились, хотя полицейский все еще продолжал висеть на мне. И, когда я повернулся к нему лицом, Хинс выстрелил мне в живот. Хинс не сказал, что видел, как пуля в меня попала, он сказал лишь, что целился мне «в центр тела». После этого Хинс помнил только две вещи: как он послал по рации сигнал «940Б» — экстренный вызов, и две фигуры, убегающие в темноту.

Когда Гэрри приступил к перекрестному допросу свидетеля Хинса, в его показаниях обнаружилось немало противоречий и вопросов, оставшихся без ответа. Хинс постоянно твердил, что он не видел пистолета в моей руке, и в то же время он говорил о том, что я развернулся и начал стрелять. Он так и не смог сказать, кто же попал ему в руку, хотя он сам утверждал, что стрелял в меня, когда я повернулся к нему лицом. Он не стал утверждать, что я стрелял в него, хотя вообще-то полицейских учат замечать такие вещи, как пистолет в руке подозреваемого. Хинс не смог толком описать одежду Мак-Кинни. Некоторые подробности в его показаниях противоречили описанию Генри Гриера, водителя автобуса.

В показаниях Хинса нашлось самое слабое место, на которое Гэрри мастерски обратил внимание присяжных. И почему, спрашивается, Хинс повернулся к Мак-Кинни спиной, поверив последнему на слово, что он не вооружен? Если принять во внимание тот факт, что оклендская полиция не доверяла всем без разбору «Черным пантерам» и ненавидела их, если учесть, что Мак-Кинни, которого Хинс не знал и который разъезжал в одной машине с министром обороны «Черных пантер», мог с большой вероятностью тоже быть членом партии «Черная пантера», становится непонятным, как мог Хинс оставить себя беззащитным, тем более, если он не понимал, откуда шли выстрелы. Как предположил Гэрри в ходе перекрестного допроса Хинса, Хинс повернулся к Мак-Кинни спиной, поскольку его больше волновало то, что будет делать Фрей. В полицейских кругах Фрей был известен как человек, испытывавший потребность в патрулировании негритянской общины. Он был хуже обычного копа, и это делало его чрезвычайно опасным.

Из показаний Хинса и инструкций, данных ему прокурором, стало ясно, что были приложены колоссальные усилия, чтобы избежать любого намека на то, что Фрей и Хинс стреляли друг в друга. Первый вопрос, который Чарльз Гэрри адресовал свидетелю на перекрестном допросе, звучал так: «Вы стреляли в офицера Фрея и убили его?» Хинс сказал, что нет. И все же несколько фактов указывали именно на это, и все попытки Хинса увильнуть от этого признания не помогали обвинению. К примеру, Хинс особенно упирал на то, что выстрелил в меня лишь после того, как, по его словам, мы с Фреем расцепились, подравшись около машины. Более веские доказательства были получены из отдела баллистической экспертизы при полицейском участке. Эксперты пришли к выводу о том, что пли, которые попали и в Фрея, и в Хинса, были выпущены из полицейских револьверов. Это были свинцовые пули без медных оболочек в отличие от двух девятимиллиметровых гильз, найденных на земле на месте перестрелки. Показания экспертов повредили обвинению, потому что Дженсен с самого начала утверждал, что я стрелял в Хинса и Фрея из своего пистолета тридцать восьмого калибра, пули которого совпадали с обнаруженными гильзами. Естественно, этот мифический пистолет нигде не нашли.

В конечном счете, показания Хинса мало что дали обвинению. На втором слушании его речь стала еще запутанней, а на третьем он вообще не мог объяснить несоответствия в своих показаниях. Потом он все-таки сломается и признает, что видел «третью силу» в перестрелке. Но даже первое выступление Хинса с показаниями было настолько расплывчатым и противоречивым, что его трудно было принять всерьез.

Поэтому показания чернокожего Генри Гриера, одного из главных свидетелей обвинения, были крайне важны. Это был единственный человек, за исключением Хинса, который утверждал, что во время перестрелки у меня был пистолет. Гриер был водителем автобуса и работал в Окленде, в компании, обеспечивающей перевозки пассажиров между Аламедой и Контра-Костой. Согласно его показанием, около 5.00 утра 28 октября 1968 года он вел автобус по Седьмой-стрит, потом остановился и в ярком свете фар увидел, как стреляли в Хинса и Фрея. За происходящим он наблюдал с расстояния примерно в десять футов или меньше. Когда Дженсен попросил свидетеля опознать стрелявшего человека, Гриер покинул место для дачи показаний, подошел к тому месту, где со своими адвокатами сидел я, и положил руку мне на плечо.

Когда Гриер давал свои первые свидетельские показания днем 7 августа 1968 года, я почувствовал, как меня захлестывает отвращение. Очевидно, что Гриера подкупили. Он пошел на это из страха перед белой властью и, возможно, потому, что окружной прокурор обещал ему какие-то подачки. После расследования у моих адвокатов тоже появилась причина подозревать, что у Гриера были проблемы с его работой или с законом, и лишь сотрудничество с окружным прокурором могло помочь ему выпутаться из затруднительного положения. Но чем дальше тянулось первое слушание, острое отвращение, которое я поначалу питал к Гриеру, стало уступать место жалости. Как-никак, Гриер был моим чернокожим братом. Будучи негром, я понимал, что беднягу принудили променять чувство принадлежности к черной расе на выживание. Я знал, что он, должно быть, отвратителен самому себе. На первом слушании я чувствовал, что Гриер не может жить в мире с сами собой. Но, когда он повторил свои показания на втором и на третьем процессе, я понял, что его полностью уничтожили как личность. Он окончательно продался и уже не мог чувствовать стыд за свои поступки. Гриер остался для меня настоящей загадкой.

Показания Гриера были чрезвычайно важны для обвинения. Это доказывается тем, что о существовании этого свидетеля Чарльз Гэрри узнал всего лишь за шесть дней до появления этого свидетеля в суде — 1 августа. В этот же день было завершено формирование жюри присяжных, и по правилам судопроизводства, обвинение должно было назвать защите имена и адреса всех своих свидетелей, которых оно собиралось вызвать в суд. Именно в тот день Гэрри впервые увидел в списке свидетелей фамилию Гриера и узнал, что это был за человек. На протяжении всех девяти месяцев подготовки к суду Дженсен тщательно следил за тем, чтобы Гриер вообще не упоминался в деле. Водитель автобуса не давал показаний перед большим жюри. Во всех полицейских рапортах, во всех официальных заявлениях, в которых рассматривалась каждая деталь происшествия, фамилия одного из самых важных «свидетелей» перестрелки замалчивалась. Дженсен продемонстрировал выдающееся мастерство в применении тактики Макиавелли. Лишь тогда, когда скрывать Гриера было больше невозможно, мой адвокат узнал о том, что этот человек будет свидетельствовать в суде.

В тот момент, когда мои адвокаты получили от обвинения список свидетелей, куда был включен Гриер, им предоставили еще одну поразительную улику — расшифровку записанного на кассету разговора между Гриером и полицейским инспектором Фрэнком Мак-Коннеллом. Беседа свидетеля и инспектора состоялась в полицейском участке спустя полтора часа после перестрелки. Полиция забрала Гриера в участок для дачи показаний почти сразу после происшествия, и тогда он описал все, что он якобы видел. Он также идентифицировал меня как стрелявшего по фотографии из полицейской картотеки, которую инспектор Мак-Коннелл показал ему.

Когда мои адвокаты познакомились с показаниями Гриера, которые он дал по свежим следам, мы поняли, почему полиция и обвинение скрывали от нас этого свидетеля. Если бы Чарльзу Гэрри удалось поговорить с Гриером пораньше, то довольно быстро адвокат убедил бы его в том, что его показания в суде не пройдут. Начать с того, что Гриер не давал «показания» полиции. Его допрос в полицейском участке был классической устной провокацией. Инспектор взял Гриера, который не только слабо представлял себе случившееся, но и во многих случаях был вообще не уверен в том, что видел, в оборот и так формулировал вопросы, что они подразумевали нужный полицейским ответ. Стоило Гриеру заколебаться или остановиться и попытаться подробнее вспомнить увиденное, как инспектор Мак-Коннелл подсказывал ему готовый ответ, предлагая свой сценарий развития событий. Гриер покорно соглашался. Некоторые моменты в показаниях Гриера были настолько губительны для обвинения, что казалось невероятным, как Дженсен мог сделать ставку на Гриера как на главного свидетеля. Должно быть, прокурор вдохновился тем, что Гриер поклялся — пистолет был у меня в руке.

Во-первых, описывая стрелявшего (позже Гриер опознает в этой личности меня), Гриер сказал, что он был не выше пяти футов ростом, или, как сказал инспектор Мак-Коннелл, «его можно было бы назвать типичным коротышкой». Мой рост — пять футов и десять с половиной дюймов. Как видно, Гриер порядком ошибся насчет моего роста. Свидетель также показал, что я был одет в черную рубашку, светлую куртку желто-коричневого цвета, плюс был чисто выбрит. Полиция забрала всю одежду, которая была на мне в ту ночь. В протоколе было зафиксировано, что я был одет в черную куртку, белую рубашку и у меня была двухнедельная щетина (что подтверждается крупноплановой фотографией, сделанной полицией в тот момент, когда я лежал на кушетке в Кайзеровской больнице). Многое из сказанного Гриером противоречило показаниям офицера Хинса.

Гриер сказал инспектору Мак-Коннеллу, что ехал на своем автобусе в западном направлении по Седьмой-стрит. По его словам, подъехав к перекрестку Седьмой-стрит и Уиллоу-авеню, как раз где шло строительство нового здания почты, он увидел две припаркованные патрульные машины, а рядом с ними двух полицейских и двух гражданских, стоявших на дороге. Гриеру показалось, что полицейские, скорее всего, выписывали гражданским штраф или проводили программную проверку. Поэтому водитель почти не задумался об этой сцене и поехал дальше, к месту, где заканчивался его маршрут. (Это утверждение противоречит показаниям Хинса, согласно которым второй пассажир [Мак-Кинни] оставался в «Фольксвагене» до тех пор, пока Хинса не ранили.) Потом, как продолжал рассказывать Гриер, он доехал до конца своего маршрута, развернулся и поехал обратно — в восточном направлении по Седьмой-стрит, при этом в автобус село три пассажира. В тот момент, когда он снова проезжал мимо патрульных машин, по его словам, Фрей и я шли по направлению к одной из машин, а офицер Хинс следовал за нами. (Хинс же сказал, что стоял позади машины Фрея, пока мы шли к другой машине, и не сопровождал нас.) Согласно показаниям Гриера, пока Фрей рядом со мной, я полез в куртку, вытащил пистолет и выстрелил в Хинса, который шел сзади. Хинс упал на землю. К этому моменту, сказал Гриер инспектору Мак-Коннеллу, он уже остановил автобус на расстоянии тридцати-сорока ярдов от нас. Потом мы начали с Фреем драться, и Гриер услышал второй выстрел. Водитель бросился к телефону в автобусе, чтобы позвонить в центральную диспетчерскую автопарка, а когда оглянулся назад, то увидел, как Фрей падает, я встаю над ним и стреляю в него, лежащего на спине, три-четыре раза. Потом, по словам Гриера, я повернулся и побежал на запад, а через несколько минут к месту перестрелки со всех сторон прибыла полиция и сбежались люди. Гриер сообщил инспектору Мак-Коннелу, что он не видел второго гражданского, когда ехал мимо нас обратно в восточном направлении. По словам Гриера, во время перестрелки «этого второго» нигде не было видно. (Хинс показал, что Мак-Кинни стоял у обочины, подняв руки вверх.)

Как только Гэрри и другие мои адвокаты ознакомились с письменной расшифровкой показаний водителя автобуса, а также получили от обвинения имя и адрес свидетеля 1 августа, они попытались связаться с Гриером. Он не появлялся на работе в течение следующих шести дней. Адвокаты снова и снова звонили ему домой, но не могли дозвониться. Каждый раз они слышали в трубке записанное сообщение, в котором говорилось, что номер не в порядке. Около дома Гриера постоянно дежурили. Но там никого не было. Невозможно было найти ни самого Гриера, ни членов его семьи. Гриер как в воздухе растворился. Ни один из адвокатов не видел Гриера в глаза до того, как этот человек вошел в зал суда 7 августа, чтобы свидетельствовать со стороны обвинения. В тот день, когда его имя было объявлено защите, Гриер был взят под охрану сотрудниками окружного прокурора. В условиях строгой секретности его поселили в отеле «Озеро Мерритт» в центре Окленда, что полностью обезопасило свидетеля от расспросов защиты. После того, как Гриер, наконец, объявился, у Чарльза Гэрри было всего лишь несколько часов, чтобы подготовить вопросы для перекрестного допроса свидетеля на основании показаний Гриера, предоставленных обвинением. Впрочем, у Гэрри было шесть дней для изучения показаний Гриера, данных им инспектору Мак-Коннеллу. И Гэрри хватило времени подготовиться для того, чтобы полностью дискредитировать показания Гриера, когда тот оказался в суде на месте для свидетелей. А все потому, что в суде, когда его допрашивал Дженсен, Гриер изменил многие моменты в своих показаниях. Невероятно, но факт.

Присяжные не были ознакомлены с письменной расшифровкой показаний Гриера, снятые с него под присягой инспектором Мак-Коннелом. Поэтому, когда 7 августа Дженсен предъявил суду Гриера в качестве свидетеля, присяжные впервые слушали рассказ Гриера о перестрелке. Прокурор провел допрос свидетеля очень ловко и сделал особенный упор на ту часть показаний, где речь шла о том, как я вытащил пистолет из-под рубашки, выстрелил в Хинса, а потом встал над Фреем и убил его, выстрелив в него три-четыре раза или больше. Когда Гриер подошел ко мне с целью подтвердить, что стрелял именно я и никто другой, присяжные, должно быть, поверили в мою вину, поскольку Гриер предстал перед ними спокойным и уверенным свидетелем.

Однако Дженсен допустил грубейшую ошибку. Он подумал, что не стоит больше беспокоиться о расхождениях в показаниях Гриера, данных им спустя полтора часа после перестрелки, и тех, которые прокурор вложил в его уста. Дженсен велел Гриеру сказать присяжным, что он находился на расстоянии меньше десяти футов от участников перестрелки, тогда как в сделанном под присягой заявлении инспектору Мак-Коннеллу Гриер сказал, что он был от нас в тридцати-сорока ярдах. В суде Гриер показал, что я полез за пистолетом под рубашку, тогда как сначала он сказал, что за пистолетом я полез в карман куртки или пальто. На суде Гриер заявил, что Фрей упал вперед, лицом к земле, а Мак-Коннелу он сказал, что Фрей упал на спину. В суде прозвучало, что фары автобуса освещали место перестрелки и Гриер мог хорошо видеть происходящее, но инспектору Гриер сказал, что затрудняется определить возраст стрелявшего, так как голова у него была опущена и Гриер «не мог хорошенько его рассмотреть». На суде, когда его допрашивал Дженсен, Гриер сказал, что я побежал по направлению к стройке, однако, когда его об это спрашивал Мак-Коннелл, Гриер ответил, что я побежал не к стройке, а к северу, по направлению к заправке.

Чарльзу Гэрри понадобилось три с половиной часа перекрестного допроса, чтобы подорвать доверие к Гриеру. В своих вопросах к свидетелю и в своем заключительном слове Гэрри показал, что между первой и второй версией показаний Гриера существует, по меньшей мере, пятнадцать противоречий. «Какое-то время, — сказал Гэрри присяжным под конец слушания, — я полагал, что мистер Гриер просто заблуждается. Я действительно так думал, причем довольно долго. Но теперь я пришел к выводу, что этот человек либо намеренно лжет, либо он психопат и на него нельзя полагаться, когда речь заходит о фактах. Что касается Хьюи Ньютона, то любой из этих вариантов для него смертелен».

Во время перекрестного допроса свидетеля Гэрри сначала указал на то, что не было абсолютно никакой необходимости брать Гриера под охрану. Несмотря на все энергичные возражения Дженсена, который то и дело вскакивал с места и называл вопросы Гэрри к свидетелю «неправомочными, не относящимися к делу и несущественными», Гэрри заставил Гриера признать, что никто из сотрудников окружного прокурора не удосужился ему объяснить причины, вследствие которых его взяли под охрану до суда. Кроме того, Гриер чувствовал себя в полной безопасности, ему никто не угрожал, и он не ощущал потребности в защите. Это было эффектное начало, поскольку присяжные получили возможность увидеть, что суд ведется безжалостным прокурором, который нарушил законное право адвокатов обвиняемого задать вопросы предполагаемому свидетелю.

Потом Гэрри продолжил мастерски развивать свою стратегию. Его целью было уличить Гриера в обмане. Гэрри заставил свидетеля повторить то же самое, что он рассказывал присяжным, когда вопросы ему задавало обвинение. Гэрри хотел, чтобы присяжные очень четко поняли, что происходит (присяжные все еще оставались в неведении насчет первых показаний Гриера инспектору Мак-Коннеллу). Когда Гриер закончил, Гэрри взялся за дело. Одно за другим он продемонстрировал расхождения в показаниях Гриера. Вот отрывок из перекрестного допроса Гриера защитой:

Гэрри: Во что был одет гражданский?

Гриер: Ну, сэр, на нем была темная куртка и светлая рубашка.

Гэрри: На самом деле, сэр, не был ли он — не был ли гражданский одет в темную рубашку и светлую желто-коричневую куртку?

Гриер: Нет, сэр.

Гэрри: Я хочу, чтобы вы подумали прежде, чем давать ответ на этот вопрос. Я собираюсь задать его повторно. Разве не верно, что человек, которого вы назвали гражданским, не был одет в темную, черную, рубашку и светлую желто-коричневую куртку?

(Молчание)…

Гэрри: Светлая желто-коричневая куртка?

Гриер: Нет, сэр. Она была темная.

Судья Фридман: Какой был ответ?

Гриер: Темная.

Судья Фридман: Что была темная?

Гриер: Верхняя одежда была темного цвета.

Гэрри: Какого роста был тот гражданский?

Гриер: Я смотрел из автобуса, сэр, под каким-то углом, так что я не могу сказать, сэр.

Гэрри: Разве тот гражданский не был ниже пяти футов ростом?

Гриер: Я не знаю, сэр.

Гэрри: Вы можете сказать, был ли гражданский крупного телосложения или худой, или еще какой-нибудь?

Гриер: Я не обратил на это внимания, Советник.

Гэрри: Мистер Гриер, вам известно, что вы находитесь под присягой?

Гриер: Да, сэр, мне известно.

Дженсен: Возражения, Ваша честь. Вопрос имеет косвенное значение.

Гэрри: Мистер Гриер, вы давали показания инспектору Мак-Коннеллу 28 октября 1967 года в 6.30 утра?

Гриер: Совершенно верно, сэр.

Гэрри: И в это время разве вы не сказали инспектору Мак-Коннеллу, что тот человек был ниже пяти футов?

Гриер: Я мог, пожалуй, сэр.

Гэрри: Так вы сказали это или нет?

Гриер: Я не помню, чтобы делал какое-то особое заявление, сэр, что касается этого факта, сэр.

На этом слушание было прервано и перенесено на следующий день. На следующее утро, это было в четверг, 8 августа, в отсутствие жюри присяжных, Гэрри выступил в суде с двумя ходатайствами, предметом которых стали нарушения закона в ходе судебного разбирательства. Первое ходатайство было связано с фактом сокрытия от защиты свидетеля. «Вчера мы впервые узнали о том, — сказал Гэрри судье Фридману, — что сразу после предъявления нам списка свидетелей обвинение упрятало этого человека [Гриера] и скрывало его неизвестно где под предлогом защиты. Его отправили в отель «Мерритт», и мы не знали об этом вплоть до появления этого свидетеля вчера в зале суда. Наше ходатайство построено на том факте, что обвинение приложило все силы, чтобы помешать защите реализовать свое право и выполнить свои обязательство и свой долг, связанные с подготовкой и представлением такого серьезного дела, каким является данный случай. Я чувствую себя так, будто я хромой, я связан по рукам и ногам. И я обращаюсь к суду за помощью».

Дженсен тут же ответил, что, если бы Гэрри хотел побеседовать с любым свидетелем обвинения, то ему следовало бы прийти в офис окружного прокурора на следующий же день после ознакомления со списком свидетелей обвинения и поговорить с этим свидетелем прямо там.

На что Гэрри ответил: «У меня есть право видеться со свидетелями тогда, когда я сам этого хочу, и на моих условиях… Я потратил не один час, для того чтобы выяснить местонахождение этого человека, а все это время он жил в режиме секретности». После чего мой адвокат перешел к представлению второго ходатайства:

«Причиной моего второго ходатайства послужила атмосфера, создавшаяся в здании суда. Я вынужден обратить внимание суда на следующее. Дело в том, что здание суда, начиная с входа, наводнено и окружено помощниками шерифа Аламедского округа и прочими полицейскими агентами, чье присутствие приводит людей в замешательство и является оскорбительным. На мой взгляд, присутствие полиции оказывает непосредственное давление и воздействие на жюри присяжных.

С учетом обстоятельств нашего дела я вынужден призвать суд обратить внимание на то, что мы не можем быть уверены в том, что мы добьемся справедливого судебного разбирательства в таких условиях, когда присяжные заходят в суд, а помощники шерифа спрашивают их имя и цель пребывания в здании суда, и все в таком духе. По той же самой причине я возобновляю ходатайство о нарушениях закона в ходе судебного разбирательства».

Судья Фридман: Ходатайство отклонено. Пригласите присяжных.

После этого присяжные вернулись на свои места, и Гэрри продолжил перекрестный допрос Генри Гриера.

Гэрри: Мистер Гриер, разве вы сначала не увидели этого полицейского и этого гражданского, как вы и сказали, стоявшими рядом друг с другом, когда ваш автобус находился, по крайней мере, на расстоянии тридцати-тридцати пяти ярдов от места событий?

Гриер: Нет, сэр.

Гэрри (зачитывает расшифровку записи показаний Гриера): «…И потом я заметил, когда подошел, увидел полицейского, идущего с каким-то парнем ко второй патрульной машине, и этот парень был невысокого роста, коротышка какой-то. Он — как раз тогда, когда я подъехал на тридцать, тридцать или сорок ярдов, я заметил, что мужчина начинает лезть в свою куртку…»

Гэрри: Вы дали такой ответ инспектору Мак-Коннеллу в то утро, не так ли, сэр?

Гриер: Да, сэр.

Гэрри: Мистер Гриер, этот человек был ниже пяти футов, не так ли? Могли бы вы ответить на этот вопрос однозначно — либо «да», либо «нет"…

Гриер: Я не знаю, Советник.

Гэрри (зачитывает отрывок из расшифровки):

«Вопрос: И какого роста, как вы думаете, он был?

Ответ: Не выше пяти футов.

Вопрос: Очень невысок?

Ответ: Очень невысок».

Гэрри: Вы так сказали тогда, разве нет?

Гриер: Да, сказал.

Гэрри: Мистер Гриер, какой вес был у этого человека?

Гриер: Я не знаю.

Гэрри: Как по-вашему?

Гриер: Я не знаю, Советник.

Гэрри (зачитывает расшифровку):

«Вопрос: Примерно сколько он весил, как вы считаете?

Ответ: Ну, 125».

Гэрри: Такой ответ вы дали на вопрос?

Гриер: Такое могло быть, Советник.

Гэрри: Был ли этот парень, этот мужчина, которого вы видели в то утро, был ли этот парень крепким или худым, или среднего телосложения, или каким он был?

Гриер: Среднего телосложения, я бы сказал.

Гэрри: На самом деле, человек, которого вы описывали, был коротышкой, не так ли?

Гриер: Да не был он таким, сэр.

Гэрри (цитирует расшифровку):

«Вопрос: Он был крупный, здоровый?

Ответ: Нет.

Вопрос: Стройный?

Ответ: Его можно было бы назвать допустим, коротышкой».

Гэрри: Разве не так вы сказали?

Гриер: Такое могло быть, Советник.

Гэрри: Именно так вы сказали, сэр?

Гриер: Возможно, и так. Я мог это сказать, да, сэр.

Гэрри: Мне нужен более точный ответ. Именно это вы сказали, сэр?

Гриер: Как я уже говорил, Советник, без всякой ошибки, я мог так сказать.

Гэрри: Это была правда, не так ли, сэр?

Гриер: Правда, сэр.

После этого, пока Дженсен просил занести в протокол свое неодобрение, Гэрри в полном объеме зачитывал присяжным расшифровку записи показаний Гриера, данных инспектору Мак-Коннеллу. В сознание присяжных не могло не закрасться какое-то подозрение насчет главного свидетеля обвинения, а, может быть, они даже почувствовали, что здесь дурно пахнет.

Самое драматическое и одно из самых существенных опровержений, касавшихся показаний Гриера, Чарльз Гэрри сделал в заключительном слове от лица защиты. Адвокат подошел к столу, на котором были разложены все вещественные доказательства по делу, и взял черную кожаную куртку, которая была на мне 28 октября. Потом он взял револьвер тридцать восьмого калибра, принадлежавший Хинсу, и направился к скамье присяжных. Гэрри остановился перед присяжными и зачитал первоначальные показания Гриера, где говорилось, что я полез в карман моей куртки или пальто и вытащил оттуда пистолет. Гэрри сказал, что пистолет, который, как утверждало обвинение, я прятал, — пистолет тридцать восьмого калибра, не мог быть значительно меньше, чем револьвер Хинса, и с этими словами адвокат положил пистолет в карман куртки. Пистолет сразу же из кармана вывалился. Гэрри положил его в другой карман, но пистолет и там не удержался. Адвокат предпринял еще несколько попыток запихивания пистолета в карман куртки, однако он неизменно вываливался оттуда, потому что карман был слишком мал для такого оружия. Гэрри вновь напомнил присяжным показания Гриера. «И если это не дьявольская ложь, — сказал Гэрри, — тогда я вообще не знаю, что такое ложь. Именно поэтому он переложил пистолет из своего пальто под рубашку. Можно ли исправить дело еще более элегантным образом? Попробуйте. Это небольшой карман, где-то три с половиной дюйма глубиной. Поэтому его показания изменились. И обвинение знало об этих изменениях и потворствовало им. Чтобы добиться обвинительного приговора».

В понедельник, утром 12 августа, для дачи свидетельских показаний со стороны обвинения в суд прибыл Дел Росс, сопровождаемый собственным адвокатом. В этот момент Дженсен отчаянно нуждался в этом свидетеле. Два основных свидетеля по делу — Хинс и Гриер — не были настолько убедительны, ка