Уильям Фредерик Энгдаль - Столетие войны. (Англо-американская нефтяная политика и Новый Мировой Порядок)

Столетие войны. (Англо-американская нефтяная политика и Новый Мировой Порядок) 1676K, 403 с.   (скачать) - Уильям Фредерик Энгдаль


Уильям Ф. Энгдаль
СТОЛЕТИЕ ВОЙНЫ
Англо-американская нефтяная политика и Новый Мировой Порядок


ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ


Я пишу это предисловие к русскому изданию моей книги «Столетие войны: англо-американская нефтяная политика и Новый Мировой Порядок» с особым тяжелым чувством и в то же время с радостью. Тяжелое чувство возникает от серьезности той ситуации в современном мире, где единственная оставшаяся ядерная супердержава, страна моего рождения, угрожает уничтожить планету в своем безумном стремлении к бесконтрольной власти. Подобно Великобритании в период между 1919 и 1945 годами нынешние США являются империей на последней стадии своего упадка.

И я рад помочь российским читателям обрести более четкое понимание того, что скрывается за зачастую запутанной военной и дипломатической политикой Вашингтона. Эта книга — результат моих тридцатилетних исследований истории, включая личные беседы со многими участниками событий и представителями англо-американского истеблишмента.

Всю американскую политику после 1940-х годов можно кратко обобщить цитатой из служебного внутреннего меморандума Госдепартамента США, написанного архитектором политики сдерживания в отношении России и СССР в годы Холодной войны Джорджем Кеннаном. В 1948 году на пороге создания НАТО он писал:

«У нас есть около 50 % мирового богатства, но только 6,3 % мирового населения… В этой ситуации мы не можем не быть объектом зависти и обиды. Нашей реальной задачей в предстоящий период является разработка модели взаимоотношений, которая позволит нам сохранить это положение диспропорции без положительного ущерба нашей национальной безопасности. Чтобы сделать это, нам придется отказаться от всякой сентиментальности и мечтательности; и наше внимание должно быть сосредоточено всюду на наших непосредственных национальных целях. Мы не должны обманывать себя, что мы сегодня можем позволить себе роскошь альтруизма и мировой благотворительности».

Джордж Кеннан, Государственный Департамент США, 1948

Сегодня Америке уже не завидуют. Провозглашенный в 1941 году Американский Век находится в стадии своего упадка. «Американская мечта», к которой я, мальчишка на американском Среднем Западе, был причастен в 1950-х, сейчас стала кошмаром для десятков миллионов американцев. Сегодня их выселяют из домов. Американская экономика рушится со скоростью, невиданной со времен Великой Депрессии. Доллар падает все ниже. А наш президент, подобно Герберту Гуверу в начале 1930-х годов, способен лишь повторять республиканскую мантру: «Экономика становится лучше; оставьте все, как есть, и все будет хорошо…».

Однако гибель Америки как мировой доминирующей экономической державы — не причина для торжества. У «бумажного тигра», как однажды сказал Мао, до сих пор ядерные зубы. Возросшая с конца 2006 года конфронтация между США и Россией требует более глубокого понимания американской политики. Понимания того, почему, по мнению американских стратегов от Генри Киссинджера и Збигнева Бжезинского до их учеников в лице Мадлен Олбрайт и Конди Райс, именно Россия является «Призом», который даже важнее Китая.

Современный анализ событий, разворачивающихся от Ирака и Афганистана до недавней волны «цветных революций» вокруг России, как правило, не включает оценку геополитического и исторического контекста этих событий. Сегодня необходимо ясное понимание истории и того, что британский географ сэр Халфорд Макиндер определил как евразийскую геополитику в своем докладе 1904 года под названием «Географическая ось истории». Макиндер заложил теоретические основы британской имперской гегемонии, а после Второй мировой войны определил и американскую глобальную проекцию власти. Он глубоко осознавал ключевую роль, которую в силу своего географического положения играет Россия — уникальная евразийская континентальная держава, наделенная изобилием всех необходимых минералов, огромными сельскохозяйственными угодьями и источниками энергии. Макиндер называл Россию «Сердцем мира».

Начавшаяся в начале 1940-х Холодная война была спровоцирована не Сталиным и не агрессивным СССР, как тому учит американская и британская история. Она тщательно подстрекалась и провоцировалась сначала Уинстоном Черчиллем и позже — Гарри Трумэном, который попал под влияние черчиллевской риторики «железного занавеса» в 1946 году в Фултоне. Постоянное состояние войны и страх перед советской угрозой рассматривались американской элитой как наилучший способ укрепления Американского Века.

Данная работа является попыткой раскрыть ключевое значение сегодняшней России всем, кто пытается осмыслить невразумительные тенденции мировой политики, но она не претендует на отражение полной картины нашего мира. Россия была и остается «Сердцем» мировых событий, но это лишь часть геополитической картины. После распада СССР перед США лежало два пути в отношениях с новой Россией.

Они могли бы осторожно, но ясно обозначить начало новой эры политического и экономического сотрудничества с раздробленным и ослабленным бывшим противником в Холодной войне. Пятнадцать лет назад дальнейшее укрепление взаимного экономического сотрудничества могло бы превратить Евразию в одну из процветающих экономических зон, но для этого в ответ на роспуск Россией Организации Варшавского договора надо было бы постепенно ликвидировать и НАТО.

Вашингтон избрал другой путь для решения своей проблемы с «Сердцем мира». В 1990 году на встрече Большой Семерки в Хьюстоне администрация Джорджа Буша-старшего настояла на передаче Международному валютному фонду всей полноты власти при проведении экономических реформ в странах бывшего Варшавского договора. Радикальная неолиберальная экономическая политика свободного рынка, совершенно неуместная в России, Польше, Болгарии, Югославии или любом другом из бывших коммунистических государств Европы, проводилась под угрозой невыдачи западных банковских кредитов и при полной поддержке МВФ, требовавшего приватизации и рыночных мер.

Эти экономические инициативы нельзя понять без знания того, что энергичная группировка американского истеблишмента — семья Бушей — появилась в годы Второй мировой войны при поддержке господствовавшей тогда семьи Рокфеллеров. Рокфеллеровский круг обладал чрезвычайным влиянием в послевоенной политике США и включил в себя семью Бушей в качестве младших партнеров в проекте Нового Мирового Порядка.

Уже тогда проект предполагал трансформацию социального уклада Америки и изменение мировоззрения обычных американцев, чтобы получить страну фанатичных и объятых страхом людей, ведомых христианскими фундаменталистами. Более пятидесяти лет Холодной войны были использованы американской элитой, чтобы ввергнуть собственное население в состояние страха перед лицом воображаемой внешней угрозы «коммунистической подрывной деятельности». Решения Вашингтона во имя «национальной безопасности» стали оправданием для войн, которые американцы не понимали и не принимали.

Эта трансформация общественных норм населения США во многом не осознается большинством европейцев, живущих вдали от США и помнящих образы иной эпохи. Внутреннее перерождение американского общества с помощью социальной инженерии в невообразимых масштабах — неотъемлемая часть Нового Мирового Порядка.

Эта книга прослеживает роль нефти как столпа англо-американской власти, начиная со второй половины XIX века. Но лейтмотивом является не нефть сама по себе, а дающий политическую власть геополитический контроль над ней.

Россия обладает уникальными геополитическими картами. Она способна найти и доставить нефть и природный газ всем своим соседям и тем самым выбивает из рук США основной геополитический козырь — контроль над нефтью в качестве оружия. В 1950-е годы, когда страны НАТО воздвигали свой «железный занавес», Сталин приказал добиться независимости России от импорта западной нефти. В результате родилась новая революционная концепция формирования нефти и углеводородов в недрах планеты. Лучшие научные умы мира провели кропотливые исследования и доказали, что нефть не является ископаемым топливом, которое в течение миллионов лет образуется из останков мертвых динозавров и водорослей; Нефть постоянно рождается в недрах Земли и выходит на поверхность там, где позволяют геологические линии разлома. Нефтяные месторождения в Сибири стали тому доказательством и опровержением западных геологических теорий.

Автору посчастливилось узнать об этом из первых рук от американского физика, который в течение 15 лет работал рядом с российскими и украинскими учеными, которые создали это чудо сибирской нефти.

Я посвящаю русское издание книги доктору Дж. Ф. Кении, члену Российской академии наук, другу России, коллеге В. А. Краюшкина и других невоспетых героев российской науки. Джек Кении является выдающимся ученым и выдающимся человеком, чья работа в Москве и на нефтяных месторождениях Сибири помогла изменить наш мир к лучшему.

Ф. Уильям Энгдаль, Висбаден, Германия, апрель 2008 года



Глава 1
ТРИ СТОЛПА БРИТАНСКОЙ ИМПЕРИИ


Империи нужна новая стратегия

Ничто не оказало такого влияния на историю прошлого века, как борьба за захват и удержание контроля над мировыми запасами нефти. Мы слишком мало знаем, каким образом вокруг этого сырьевого ресурса сформировали свое политическое и экономическое могущество деловые круги, в основном подконтрольные правительствам двух стран: Англии и позже — Соединенных Штатов.

К концу 1890-х годов Британия была во всех отношениях ведущей политической, военной и экономической силой в мире. Начиная с 1815 года Британское золото, ревностно оберегаемое Банком Англии, придавало необходимый вес фунту стерлингов как первооснове мировой кредитной системы. Прусское военное превосходство сыграло ключевую роль в победе над Наполеоном при Ватерлоо. Но именно Веллингтон и британцы присвоили себе всю славу, а вместе с ней и львиную долю мировых запасов золота, которые вскоре хлынули в Лондон. «Хорош, как стерлинг» в те времена звучало как высшая оценка надежности. Закон от 22 июня 1816 года объявил золото единственной мерой ценности в Британской империи. Все последующие 75 с лишним лет британская международная политика была озабочена лишь набиванием английских карманов — хранилищ Банка Англии — золотом из вновь открытых копей по всему миру, будь то в Австралии, Калифорнии или в Южной Африке. Естественным следствием этой сырьевой политики стала политика «стратегического отказа» конкурирующим государствам в доступе к тем же разведанным золотым месторождениям.

После 1815 года морское господство Британии было неоспоримо. Британские корабли перевозили британскую сталь, уголь и продукцию текстильной промышленности Манчестера. Десятилетиями английские мануфактуры были ведущими в мире.

Но за этим фасадом бесспорного мирового превосходства Британии скрывалась внутренняя гниль. Чем больше британские торговые дома расширяли кредитование мировой торговли, а банки лондонского Сити выводили свои капиталы для строительства железных дорог в Аргентине, Соединенных Штатах и в России, тем сильнее деградировала собственно английская экономика. В то время лишь немногие понимали, насколько беспощадна и закономерна связь между этими двумя процессами.

На определившем устройство пост-наполеоновской Европы Венском конгрессе 1814–1815 годов дипломатическими усилиями британского министра иностранных дел лорда Каслри Британская империя выторговала себе право властвовать над морями. В обмен она предложила коварные «уступки» габсбургской Австрии и остальной континентальной Европе, целью которых было сохранить раздробленную Центральную Европу слишком ослабленной, чтобы сопротивляться британской глобальной экспансии. Таким образом, сложившееся после Ватерлоо морское господство Британии (а вместе с ним и контроль над мировой морской торговлей) стало первым из трех столпов новой Британской империи. Товаропроизводители континентальной Европы, так же как и большей части остального мира, отныне были вынуждены следовать законам торговли, которые устанавливались в Лондоне страховой компанией Ллойда (морское страхование) и банковскими синдикатами. В то время как крупнейший на тот момент в мире Королевский Британский флот поддерживал безопасность на основных морских путях и обеспечивал британские торговые суда бесплатной «страховкой», судовладельцы других стран были вынуждены страховать свои суда от пиратства, катастроф и военных действий в лондонском страховом синдикате Ллойда.

Кредит и банковские векселя лондонского Сити были необходимы практически для каждой финансовой операции в мировой морской торговле. Частный Банк Англии — сам в свою очередь порождение крупнейших финансовых дельцов лондонского Сити (как назывался этот район финансистов), принадлежавших к таким семействам, как Бэринги, Хамбро и Ротшильды, — управлял крупнейшим в мире золотым запасом, рассчитывая свои действия так, чтобы при желании можно было безжалостно утопить любой конкурирующий рынок в потоке английского экспорта. Бесспорное господство Британии в международном банковском деле после 1815 года стало вторым столпом ее имперского могущества.

Третьим столпом, приобретающим к концу века все более и более решающее значение, стал британский геополитический контроль над мировыми природными ресурсами: хлопком, металлами, кофе, углем, а к концу века и над новым «черным золотом» — нефтью.


Свободная торговля и костяк Британской империи

В 1820 году британский парламент принял «Декларацию принципов», ставшую предвестником серии изменений, которые наряду с прочими причинами привели столетие спустя к Первой мировой войне и ее трагическим последствиям.

Действуя в интересах влиятельных дельцов из лондонских торговых и банковских кругов, группировавшихся вокруг Банка Англии и Александра Бэринга (торговый дом «Братья Бэринги»), парламент принял эту Декларацию в поддержку концепции «абсолютной свободной торговли», которую несколькими десятилетиями раньше развивал шотландский экономист Адам Смит.

А в 1846 году эта «Декларация принципов» была применена при аннулировании парламентом знаменитых протекционистских Хлебных законов, которые оберегали сельское хозяйство страны. Отмена Хлебных законов произошла в интересах и с подачи могущественных финансовых и торговых кругов лондонского Сити, которые полагали, что британское мировое превосходство дает им решительное преимущество, которое они должны только наращивать. При бесспорном британском доминировании в мировой торговле применение концепции Адама Смита могло только его укреплять за счет других, менее развитых государств.

Под лозунгом свободной торговли британские коммерческие банки получили огромные прибыли в турецко-индийско-китайской опиумной торговле, а британское Министерство иностранных дел способствовало их интересам на уровне правительства, требуя от Китая открыть свои порты для «свободной торговли» во время британских Опиумных войн.

В 1843 году с откровенной целью призвать к отмене Хлебных законов был основан новый пропагандистский еженедельник «Экономист», выражающий коммерческие и финансовые интересы лондонского Сити.

В мае 1846 года партия сэра Роберта Пиля (британские тори), продавили судьбоносную отмену Хлебных законов, что стало поворотной точкой к худшему не только в британской, но и в мировой истории. Это событие открыло дверь потоку дешевых продуктов сельского хозяйства, разоривших не только английское фермерство, но и сельское хозяйство других стран. Простая сентенция торговцев «Покупай дешево, продавай дорого» была вознесена на уровень государственной экономической стратегии. Потребление стало единственной целью производства.

Потеряв защиту Хлебных законов, британское сельское хозяйство и фермерство пришли в упадок. Ирландские фермеры оказались в нищете, поскольку после отмены Хлебных законов на их основном рынке сбыта резко упали цены на зерно. Массовый голод и эмиграция ирландских крестьян в конце 1840-х годов — трагический Ирландский картофельный голод 1825–1826 гг. и его последствия — стали прямым следствием британской политики «свободной торговли». Вся предыдущая ирландская политика Англии заключалась в том, чтобы препятствовать там развитию сильного самодостаточного производства и оставить Ирландию экономически зависимой и обслуживающей потребности Англии «хлебной корзиной». Сейчас же в погоне за призраком свободной торговли была уничтожена и сама эта хлебная корзина.

Сразу после 1846 года индийские крестьяне из британских колоний в Индии с их нищенскими зарплатами вступили в борьбу с британскими и ирландскими фермерами за рынок британских «потребителей». Уровень заработной платы внутри Британии начал падать одновременно с ценами на хлеб. Английские Законы о бедных и нищих гарантировали компенсацию работникам, чьи доходы были ниже прожиточного минимума, и размер этой компенсации был привязан к стоимости буханки пшеничного хлеба. То есть падение цен на хлеб привело к падению уровня жизни в Англии.

Фактически отмена протекционизма Хлебных законов давала «зеленый свет» «политике дешевой рабочей силы» по всей Британской империи. Единственные, кому это пошло на пользу (если не брать в расчет первоначальное резкое падение цен на продукты в Англии), были гигантские международные лондонские торговые дома и финансировавшие их коммерческие банки. Классовая дифференциация в британском обществе усугубилась увеличением разрыва между небольшой кучкой очень богатых и все увеличивающейся массой очень бедных, что явилось закономерным следствием «свободной торговли».[1]

Е. Пешайн Смит, американский экономист и яростный оппонент британской политики свободной торговли, в своих работах в то время суммировал воздействие господства Британской империи и ее свободной торговли на мировую экономику в 1850-е годы: «Таковы были правила, которые до сих пор устанавливает законодательство Британии. Фактически, на эту страну можно смотреть как на гигантского купца, который торгует со всем остальным миром, располагая огромным ассортиментом товаров не для пользования, а для продажи, который старается производить товары как можно дешевле, чтобы суметь продать их по цене ниже, чем у конкурентов. Торговца, который смотрит на выплату заработной платы своему собственному населению лишь как на дополнительную потерю прибылей правящих кругов».[2]

Пешайн Смит сравнивает эту британскую доктрину «государство как владелец гигантского магазина» от Адама Смита со товарищи с национальной экономической мыслью, рождающейся на континенте в 1850-х годах, особенно в рамках немецкого Таможенного Союза и других экономических начинаний Фридриха Листа.[3]

«Их политика, — замечает Е. Пешайн Смит, — будет диктоваться инстинктом производителя, а не торговца. В качестве мерила национального процветания они будут использовать производство в целом, а не уровень прибыли в торговле. Таким образом, объединенные в Таможенный Союз великие европейские нации — Франция, Россия и германские государства — практически отвергли идею, которая так долго управляла коммерческой политикой Англии. Все, что выиграла Англия от этой политики, хорошо описал один из ее умнейших и уважаемых авторов Джозеф Кей: в этом государстве "аристократия гораздо богаче и могущественнее, чем в любой другой стране мира. Бедные же гораздо более угнетены и доведены до нищеты, более многочисленны в сравнении с другими классами; они более подвержены безбожию и значительно хуже обучены, чем бедные в любой другой европейской стране, исключая только нецивилизованные Россию, Турцию, порабощенную Италию, плохо управляемую Португалию и революционную Испанию"».[4]

Так в 1851 году началась кампания по формированию господствующей английской идеологии, использующей порочные и фальшивые мальтузианские тезисы о перенаселении вместо того, чтобы признать реальность намеренно недостаточного инвестирования в новые технологии и производства. Эта политическая доктрина, которая обосновывала жестокую экономическую политику, была названа английским либерализмом. По сути, определившийся к концу XIX века английский либерализм оправдывал развитие все более могущественной имперской элиты, управляющей от имени «обычной серой массы», которой нельзя доверить самоуправление.

Но основной целью либеральной элиты в британском правительстве и в общественной жизни XIX века было служение интересам только ограниченной группы лиц и сохранение ее влияния. В последние годы XIX столетия власть сконцентрировалась в руках узкой группы банков и компаний лондонского Сити.


Британская «неформальная империя»

Все предыдущие полтора столетия манипуляции свободной торговлей были сутью британской экономической стратегии. Британский гений заключался в том, чтобы, подобно хамелеону, приспосабливать эту политику к изменяющимся международным экономическим реалиям. Но ядром политики оставалась смитовская «абсолютная свободная торговля» в качестве оружия против независимой национальной экономической политики конкурирующих государств.

К концу XIX века британская элита начала интенсивное обсуждение вопроса о том, как им сохранить свою глобальную империю. В последней четверти XIX столетия под лозунгами новой эры «антиимпериализма» Британия вступила в более изощренную и гораздо более эффективную фазу поддержки своего доминирующего положения в мире, которая впоследствии была названа «неформальной империей». Пока государство сохраняло ядро имперских владений в Индии и на Дальнем Востоке (в Тихоокеанском регионе), британский капитал в невероятных количествах хлынул в Аргентину, Бразилию и Соединенные Штаты, формируя там оковы финансовой зависимости, которые во многом оказались более эффективными, чем формальное колониальное право.

Изобретение специальных экономических взаимоотношений с «государствами-сателлитами», концепция «сфер влияния», равно как и «дипломатия сдержек и противовесов» или «баланса сил», — все это стало результатом сложного узора британской «неформальной империи», вытканного в конце позапрошлого века.

Со времен разгрома испанской Армады в 1588 году Британия пользовалась тем специфическим обстоятельством, что, в отличие от континентальной Европы, является островом. Это экономило средства на содержание большой регулярной армии для защиты своих границ и позволяло свободно сосредоточиться на морском владычестве. Бесконтрольный ввоз в Британию ценностей со всего мира также позволял королевству сохранять политическое равновесие на континенте, создавая или финансируя альянсы по всей территории Европы: от России до Испании, против любого государства, которое оказывалось на грани достижения реального могущества.

После Венского конгресса 1815 года в реорганизованной после поражения Наполеона Европе Англия довела до совершенства циничную дипломатическую стратегию, известную как «баланс сил». Королевское Министерство иностранных дел никогда не признавало, что британская дипломатия «сдержек и противовесов» всегда жестко определялась из центральной точки в Лондоне (как плечи весов могут свободно сдвигаться относительно центральной «точки баланса» или опоры, чтобы уравнять противоположные стороны). Другими словами, Англия имела возможность стравить между собой конкурирующие экономические державы к своему исключительному преимуществу.

После 1815 года эксцентричный «гений» английской внешней политики заключался в ее склонности к непостоянству в союзнических отношениях в зависимости от того, как менялся ее взгляд на расстановку сил в Европе и во всем мире. Английская дипломатия культивировала циничную доктрину, которая предписывала Англии никогда не поддерживать сентиментальных или нравственных отношений с другими государствами как с суверенными и уважаемыми партнерами, но только через призму британских «интересов». Английские союзнические стратегии строго диктовались только тем, что в любой данный период времени, по мнению Англии, могло наилучшим образом послужить ее «интересам». Переход от вражды с Францией в Африке к английскому «сердечному согласию» после падения Фашоды в 1898 году, или переход от многолетней поддержки Османской империи, чтобы заблокировать экспансию России, к тому, что сейчас известно в Британии и Индии как «Большая игра», были примерами таких резких смен союзников.

В последние десятилетия XIX века английский капитал во все больших количествах уходил в некоторые нуждающиеся в инвестициях страны, например, в Аргентину, с тем, чтобы там финансировать, строить, а затем управлять национальными железными дорогами и транспортной инфраструктурой. Это также обычно поддерживалось щедрыми концессиями со стороны местных правительств. Английский капитал шел на развитие местных пароходных линий и портов в этих странах. Так с помощью установленных лондонским Сити правил игры в торговле и кредитовании экономики Аргентины и других стран-сателлитов Англии были эффективно захвачены в экономический плен британскими торговыми и финансовыми воротилами. Эти государства-сателлиты, таким образом, обнаружили, что сфера их жизненно важных экономических интересов контролируется со стороны гораздо эффективнее, чем если бы британские войска оккупировали Буэнос-Айрес с целью обеспечить сбор налогов в пользу Британской империи.

В течение 1880-х годов по новым железным дорогам Аргентины повезли в порты грузы на экспорт (говядину и пшеницу). Экспорт удвоился, а внешние долги страны, в основном лондонским банкам, выросли до 700 %. Страна стала долговым рабом Британской империи, получив «империализм по дешевке», как метко заметил один из комментаторов.

Очевидно, Британия не собиралась способствовать развитию сильных независимых индустриальных экономик в зависимых государствах. Скорее, ее политика заключалась в том, чтобы после минимального объема инвестиций, необходимого для получения контроля, увериться в том, что никакое другое государство-конкурент не получит доступа к вожделенному сырью и другим атрибутам экономической власти.

В 1882 году британские войска оккупировали Египет, чтобы обезопасить свои морские пути в Индию. По мнению Британии, Суэцкий канал не должен был попасть в руки Франции. Оккупация настолько разрушила всю египетскую инфраструктуру, включая управление, что британские солдаты оставались постоянно в этой узловой точке спинного мозга Империи между Лондоном и Индией и после 1882 года.

Британское присутствие в Южной Африке тоже с самого начала обеспечивало безопасность южного маршрута в Индию, не позволяя другим конкурирующим державам закрепиться в регионе постоянно, что могло бы угрожать британским морским перевозкам. В 1840-е и 1850-е годы британское господство в Южной Африке не было формальным. Британия последовательно лишала Бурскую республику доступа к Индийскому океану, начиная с аннексии в 1843 году Наталя, перекрытия бурам выхода к заливу Делагоа, а затем еще вмешалась в 1869 году, чтобы заблокировать союз между Бурской республикой и Преторией. Цель была одна — обеспечить всеми возможными средствами британское превосходство в южно-африканском регионе.

Для британского империализма XIX столетия главным было удержать незыблемую монополию и британский контроль над мировой торговлей.

Британские спецслужбы в это время также развивались в необычном направлении. В отличие от Франции или других государств Британия выстраивала свою посленаполеоновскую Империю на в высшей степени изощренном и тесном союзе между банковско-финансовой верхушкой лондонского Сити, Кабинетом министров правительства, главами считавшихся стратегическими для национальных интересов ключевых индустриальных компаний и главами шпионских ведомств.

Типичным представителем этого механизма был наследник лондонского Сити сэр Чарлз Джоселин Хамбро, который был директором Банка Англии с 1928 года до самой своей смерти в 1963 году. Во Вторую мировую войну Хамбро был также исполнительным директором подразделения британской разведывательной службы Управления специальных операций в рамках Министерства экономической войны, которое проводило в военное время экономические диверсии против Германии. Также Хамбро стоял за обучением группы лидеров, из которой родились и послевоенное американское ЦРУ, и элита разведывательного сообщества, включая Уильяма Кейси, Чарльза Киндельбергера, Уолта Ростоу, Роберта Руза; позже — Гарримана, заместителя Секретаря Казначейства в администрации Кеннеди и партнера братьев Браун из верхушки Уолл-Стрита.

Кроме исполнения традиционных обязанностей, получения данных от шпионов в зарубежных столицах, главы британских спецслужб сами были частью тайной сети, подобной масонской, в которой переплетались безмерное могущество британского банковского сектора, судоходство, крупная индустрия и правительство. Вследствие своей скрытности эта сеть получала огромную власть над доверчивыми и ничего не подозревающими иностранными экономиками.

Секретом британской гегемонии в эпоху свободной торговли после 1846 года был именно этот тайный союз между частным капиталом и правительством. Британская международная политика основывалась не на налаживании добрососедских отношений с союзниками, а на холодных «интересах», которые могли диктовать перемену союзов или союзников, причем внезапно, если потребуется.


Великая депрессия 1873 года

Прямым следствием перехода Британии к стратегии свободной торговли стала глубокая экономическая депрессия в Англии в начале 1870-х годов, последовавшая сразу за финансовой паникой. Доктрина свободной торговли базировалась на предположении, что британское влияние сможет распространить ту же самую догму в качестве основы экономической политики всех своих торговых партнеров в мире. Эта однородность не была достигнута.

После лондонской банковской паники 1857 года влиятельные круги лондонского Сити, включая директоров Банка Англии, решились на новый механизм, предназначенный для предотвращения в будущем утечки золота из лондонских банков. Паника 1857 года была результатом массового отзыва зарубежных вкладов из международных золотых запасов Банка Англии. Эти требования о немедленной выплате привели к краху банковской кредитной системы в Сити и по всей стране. В ответ на кризис английские власти разработали ряд мер, которые привели к простой, но опасной перестройке практики центрального банка.

Контролируемый в то время не правительством, а финансовыми кругами Сити, Банк Англии просчитал, что, хотя торговые партнеры в любой момент могут осушить британские золотые резервы, утечка золота прекратится, стоит лишь ему централизованно поднять свои процентные ставки на более высокий уровень по отношению к ставкам конкурентов. Если ставки будут достаточно высоки, то золото потечет обратно в банки лондонского Сити из Берлина, из Нью-Йорка, из Парижа, из Москвы.

Централизованное регулирование процентной ставки стало мощным оружием, которое давало Банку Англии решающее преимущество над конкурентами. Не имело никакого значения, что ростовщически высокая процентная ставка приводила к опустошительным кризисам в британском производстве и в сельском хозяйстве. После отмены в 1846 году Хлебных законов в британской экономической политике властвовали не индустрия или сельское хозяйство, а финансы и международная торговля. Чтобы удержать господство Британии в международной банковской системе, британские банкиры были готовы принести в жертву и национальную индустрию, и инвестиции, почти так же, как это произошло в США в 1960-х годах после убийства Кеннеди.

Но последствия этой новой политики Банка Англии (регулирование процентных ставок) мстительно вернулись сторицей назад в лице Великой депрессии, которая началась в Британии в 1873 году и продолжалась до 1896-го.

Финансовый кризис английской банковской системы последовал за обвалом пирамиды зарубежного кредитования строительства железнодорожных путей в обеих Америках, Северной и Южной. Вместе с ним Британская империя вступила в затяжную депрессию, которая потом была названа Великой. Отражая возрастающую безработицу и банкротства производителей, падал незыблемый фунт стерлингов, который за период с 1873 по 1896 год в непрерывном падении потерял 50 % номинальной стоимости. Безработица стала повсеместной.

Отсутствие капиталовложений в британскую промышленность было заметно уже на Международной Выставке 1867 года, где новейшие товары производства тяжелой и даже текстильной промышленности из Германии и других стран явно затмили стагнирующий технологический уровень британских предприятий, которые еще только два десятилетия назад были мировыми лидерами. Экспорт британского чугуна и стали, угля и других товаров в этот период снизился. Это была поворотная точка в истории Британии. Она свидетельствовала, что начало «свободной торговли» тремя десятилетиями раньше (отмена Хлебных законов) обрекло английские индустриальные технологии на вырождение во имя господства финансов в делах Империи.

Период безоблачного лидерства Британии среди мировых индустриальных государств в 1890-х годах, очевидно, закончился.

Британская догма свободной торговли и ее мальтузианские рационалистические обоснования были обречены на окончательный провал. Ее аксиомы были основаны на расширяющемся поедании экономик по всему земному шару ради собственного выживания. Спустя четверть века после отмены Хлебных законов Британская империя утонула в самой наихудшей и длительной экономической депрессии в истории. После 1873 года усилия Британии распространить вирус «английской болезни» — «космополитическую экономическую модель» свободной торговли Адама Смита — стали заметно менее успешными, поскольку ведомые Германией государства континентальной Европы приступили к серии национальных экономических протекционистских мер, которые позволили им совершить самый резкий за последние 200 лет скачок промышленного роста.

Это все привело к новому раунду обсуждений внутри британской элиты по поводу сохранения Империи и господства в быстро меняющемся мире. В 1882 году в эти дебаты наряду с вопросом о сохранении британского превосходства на морях вошла и геополитика нефти.



Глава 2
СИТУАЦИЯ ВЫРИСОВЫВАЕТСЯ: ГЕРМАНИЯ
И ГЕОПОЛИТИКА «ВЕЛИКОЙ ВОЙНЫ»

Германское экономическое чудо

С 1873 года возрастающая пропасть между пребывающей в упадке экономикой Британской империи и промышленным и экономическим ростом в странах континентальной Европы, прежде всего в Германии, создавала к 1914 году все условия для начала Первой мировой войны. Роль нефти в данном конфликте уже стала центральной, хотя мало кто, кроме группы банкиров и финансистов Лондона и Нью-Йорка, понимал, насколько серьезной будет ее роль всего через несколько лет.

В последнее десятилетие XIX столетия британские банковские и политические элиты начинают выказывать первые признаки озабоченности двумя специфическими аспектами впечатляющего индустриального развития Германии. Первое — это формирование независимого, современного немецкого торгового и военного флота, ведь с 1815 года и со времен Венского конгресса английскому военному флоту не было в мире равных. Второй стратегический сигнал прозвучал по поводу амбициозного германского проекта строительства железной дороги, которая в конечном итоге должна была связать Берлин с Багдадом, бывшим тогда частью Османской империи.

В обоих случаях, как при совершенствовании военно-морского флота, так и при создании развитой железнодорожной инфраструктуры от Берлина до Персидского залива, нефть играла роль основной, хотя и не очевидной, движущей силы, как для Британии, так и Германии. Мы попытаемся понять, почему эти два направления рассматривались как фактический «казус белли» со стороны англосаксонских правящих кругов на рубеже веков.

К 1890-м годам растущие высокими темпами промышленность и сельское хозяйство Германии превзошли по скорости и качеству технологического развития британскую промышленность. На фоне США, сконцентрированных исключительно на освоении своих собственных территорий после Гражданской войны, индустриальный рост Германии все больше выглядел как прямая и самая серьезная угроза британской глобальной гегемонии.

К 1870-м годам десятилетия постепенного внедрения Германией экономических реформ Фридриха Листа, создание современной государственной системы железнодорожного транспорта и формирование таможенных защитных механизмов для развивающихся отраслей национальной промышленности стали приносить ощутимые плоды в контексте политического единства Германской империи после 1871 года.

Приблизительно до 1850-х годов в Германии преобладала имитация очевидно успешной британской экономической модели, а «экономика свободной торговли», разработанная английскими экономистами Адамом Смитом и Дэвидом Рикардо, воспринималась в университетах Германии почти как Священное писание. Но вскоре после того, как Англия вошла в 1870-х годах в затяжную депрессию, также повлиявшую на экономику Германии и Австрии, Германия обнаружила серьезные недостатки в бездумном следовании «британской модели». Чем больше Германия разворачивалась к формированию собственной экономической стратегии и отходила от принципов британской «свободной торговли» в строительстве национальной индустрии и сельского хозяйства, тем значительнее были результаты.

Одним из признаков отступления от «британской модели» с 1850 года до начала Первой мировой войны в 1913 году явилось то, что ВВП вырос в пять раз, а доход на душу населения увеличился на 250 % за тот же период. Наблюдалось неуклонное повышение уровня жизни населения, а размер реальной заработной платы в промышленности увеличился с 1871 до 1913 года вдвое.

Но сердцем германской индустриальной революции стал взрывоподобный технический прогресс. В Германии была учреждена система высших технических школ и училищ, по образу и подобию французских, для обучения и повышения квалификации ученых и инженерных кадров, и система высших коммерческих училищ, организованная при поддержке различных торговых и промышленных палат для обучения и повышения квалификации в сфере бизнеса. Кроме того, в учебных планах германских университетов большое внимание уделялось естественнонаучным дисциплинам. Началось бурное развитие немецкой науки и техники. Кроме того, была учреждена государственная система профессионально-технических училищ для повышения квалификации ремесленников. Конечным результатом этих усилий стало резкое повышение уровня технической грамотности немецкого населения после 1870 года.

Еще в 1870 году крупные британские индустриальные компании препятствовали развитию молодых немецких компаний-конкурентов. Но за следующие тридцать-сорок лет все значительно изменилось. В предшествовавшие 1914 году десятилетия уголь являлся королем мировой топливной промышленности и транспорта. В 1890 году Германия производила 88 млн. тонн угля, в то время как Британия производила вдвое больше, около 182 млн. тонн. Но к 1910 году добыча угля в Германии возросла до 219 млн. тонн в год, а Британия добывала уже ненамного больше — 264 млн. тонн.

Сталь стала ядром германского экономического роста, лишь ненамного отставали от металлургической быстро развивающиеся электрическая и химическая отрасли. С использованием новых методик в сталелитейной промышленности, а именно метода Томаса-Гильхриста для обогащения высокофосфористых руд Лотарингии, производство стали в Германии возросло на 1000 % за 20 лет с 1880 по 1900 год, оставив достижения сталелитейной промышленности Британии далеко позади. В 1890 году Британия еще обгоняла Германию по производству чугуна: 7,9 млн. тонн против 4,6 млн. тонн, произведенных в Германии. Но уже к 1910 году Германия производила на 50 % больше чугуна, чем Британия — 14,6 млн. тонн против 10 английских. В то же время стоимость производства стали в Германии упала до 0,1 от стоимости производства стали в 1860-х годах. К 1913 году Германия выплавляла почти вдвое больше чугуна, нежели британские литейные производства.[5]

Железнодорожная инфраструктура, по которой перевозился этот быстрорастущий поток промышленных товаров, стала первой движущей силой германского «экономического чуда». Хотя начало развития железных дорог под влиянием Таможенного Союза Фридриха Листа и его национального плана строительства железных дорог пришлось на 1840-50-е годы, при финансовой поддержке государства протяженность железнодорожных путей с 1870 по 1913 год увеличилась вдвое.

Вслед за развитием производства электроэнергии и ее передачи на большие расстояния под патронажем Оскара фон Миллера и других инженеров германская электрическая промышленность развилась из небольшой индустрии, в которой было задействовано около 26000 человек в 1895 году, до производителя половины всех товаров этой отрасли на международном рынке в 1913 году. Германская химическая промышленность, благодаря научным изысканиям таких талантливых ученых, как Юстус фон Либих и других, превзошла французских и британских конкурентов и стала мировым лидером в производстве анилиновых красителей, фармацевтических препаратов и минеральных удобрений.

В течение этого периода нововведения Либиха и других ученых в сфере сельскохозяйственной химии привели к росту производительности труда в сельском хозяйстве Германии. И если в первые десятилетия XIX века, которые были действительно ужасными, в Германии регистрировались вспышки голода и потери урожая (когда дешевле было ввозить зерно из России и даже из Аргентины), то в 1890-е годы Германия уже приняла протекционистские меры против импорта дешевого зерна.

Механизация сельского хозяйства привела к ощутимому прогрессу — если в 1882 году для уборки урожая использовалось 20000 машин, то к 1907 году уже около 300000. Развитие производства минеральных удобрений в Германии привело к повышению урожайности. Урожаи к началу Первой мировой войны увеличились на 80 % по сравнению с периодом до начала массового применения минеральных удобрений в 1887 году. Для сравнения, на момент начала войны Россия, имевшая пахотных земель на 1,2 млн. га больше, производила на 19 млн. тонн меньше Германии. К 1913 году Германия обеспечивала свою потребность в мясных продуктах на 95 %, несмотря на то, что потребление мяса на душу населения выросло вдвое с 1870 года, в то время как Британия в том же году удовлетворяла свои потребности в мясе только на 45 %.

Параллельно с развитием промышленности и сельского хозяйства Германия из страны, бывшей в начале 1800-х страной эмигрантов, стала к концу века страной с высоким приростом населения. С 1870 до 1914 года население Германии увеличилось на 75 % — с 40 млн. человек до 67 млн.

С 1880-х годов промышленность развивалась в симбиозе с развитием банков, таких как «Дойче Банком», и этот процесс получил название «модель Гроссбанкен», или просто «германская модель» — модель взаимоотношений (взаимное владение, когда два предприятия владеют частью друг друга) крупных банков и промышленных компаний страны.[6]

Германское «экономическое чудо» возникло в период после 1870 года. Широко разрекламированное в конце 1950-х восстановление промышленности от последствий войны и охватившей мир депрессии в значительной степени представляло собой восстановление того фундамента, который был заложен в периоде 1880 до 1914 года.


Берлинская банковская система

Разработка независимой национальной экономической политики получила дополнительный толчок к развитию, как ни забавно это звучит, после банковской паники. В 1890 году крах престижного лондонского коммерческого банка «Бэринг бразерс» вследствие огромных потерь от инвестиций и спекуляций ценными бумагами в Аргентине и связи германской банковской системы с этими спекуляциями спровоцировали банковскую панику в Берлине, и международная финансовая пирамида начала рушиться.

Берлинские, да и немецкие инвесторы в целом, в 1880-е годы были вовлечены в железнодорожные спекуляции. После краха элитного «Бэринг бразерс», инвестировавшего 75 млн. долларов США в различные аргентинские ценные бумаги, рухнули и иллюзии большинства немцев о быстром обогащении за счет финансовых спекуляций.

После финансового коллапса в Аргентине, бывшей ведущим экспортёром зерна в Европу, берлинские торговцы зерном «Риттер унд Блюменталь» безрассудно попытались скупить весь немецкий рынок зерна, рассчитывая обогатиться на последующих финансовых проблемах в Аргентине. Это только усугубило финансовую панику в Германии, поскольку их схема рухнула, обанкротив перед этим уважаемый частный банкирский дом «Хиршфельд унд Вольф», что принесло большие потери Рейнско-Вестфальскому банку и явилось причиной массового изъятия вкладчиками депозитов из немецких банков и обвала на Берлинской фондовой бирже, продолжавшегося до осени 1891 года.

В ответ на кризис канцлер сформировал комиссию по расследованию из 28 человек, занимающих высокое положение, под председательством президента Рейхсбанка доктора Ричарда Коха, для изучения причин паники и подготовки законодательных мер для ее предотвращения в дальнейшем. Комиссия Коха состояла из представителей всех слоев немецкого экономического сообщества: людей, занятых в сфере промышленности, сельского хозяйства, образования, представителей политических партий, а также банковского и финансового секторов.

Основные результаты работы комиссии были внесены в законодательство как принятый Рейхстагом Закон о биржах в июне 1896 года и июльский Закон о вкладах, который стал самым серьезным законодательным ограничением финансовых спекуляций среди промышленных стран в то время. Фьючерсные позиции по зерну были запрещены. Возможности спекуляции на фондовой бирже были серьезно ограничены, что вызвало практически полное отсутствие биржевых спекуляций, которое стало главным фактором, повлиявшим на экономическую жизнь в Германии.

Немецкий Закон о биржах 1896 года установил особую форму организации финансовой и банковской системы в Германии, отличную от английской или американской, то есть англосаксонской банковской системы. Мало того, большинство лондонских финансовых домов сократили масштабы своей работы на ограниченном немецком финансовом рынке после 1890-х, и в результате данных ограничений влияние лондонского Сити на германскую экономическую политику существенно уменьшилось. Важным является тот факт, что до настоящего времени эти фундаментальные отличия англосаксонской банковской и финансовой систем от «германской модели», применяемой в Германии, Голландии, Швейцарии и Японии, все еще видны.[7]


Необходимость в развитой железнодорожной инфраструктуре и флоте

Таким образом, пока государственная политика Англии в сфере промышленности и финансов после 1873 года поощряла замедление технического прогресса в промышленности, в Германии происходил прямо противоположный процесс. К началу нового века тенденции несоответствия между двумя странами стали очевидными для всех. Возрастающие разногласия между Германией и Англией в предвоенные годы (до 1914 года) базировались на двух специфических аспектах немецкого впечатляющего и всеобъемлющего экономического развития. Первое и главное — внушительное возвышение Германии, как государства, обладающего современным морским флотом, что, в конечном счете, угрожало доминирующему положению Британии, господствовавшей на море в течение многих десятилетий.

Поскольку Германия не контролировала свой собственный торговый флот и не имела военно-морского флота для его защиты, то она никогда и не отвечала за ведение своих иностранных дел. Англия была властителем морей и хотела им оставаться. Это было сердцем британской геополитической стратегии. В этих условиях экономическая жизнь Германии могла подвергаться манипуляциям со стороны иностранных морских флотов, что могло повредить жизненно важной международной торговле.

В 1870 году весь торговый флот Германской империи вряд ли по водоизмещению был больше 640000 тонн. Немецкий торговый флот был в это время пятым по величине в мире, после английского, американского, французского и норвежского. К 1914 году Германия уже заняла второе место в мире по количеству кораблей после Англии, и их число продолжало неуклонно расти.

Экспорт немецких товаров в 1870 году зависел от стоимости перевозок и флота других стран, прежде всего Англии. К 1914 году ситуация в корне изменилась. Уже к 1901 году 52 000 различных судов, общим водоизмещением 9000 тыс. тонн, были спущены на воду на немецких верфях и отправились в плавание под германским флагом. К 1909 году цифры выросли до 65 000 судов (общим водоизмещением 13000 тыс. тонн), плавающих под флагом Германии. В это время 70 % всего объема германской торговли зависело от морских перевозок. Контроль над данной торговлей был жизненно важен для экономической безопасности Германии. Но в лондонских финансовых и морских кругах эта идея мало кому нравилась.

Параллельное развитие немецкой сталелитейной промышленности и технологий напрямую способствовало постройке современного торгового флота. Замена парусных кораблей на пароходы и кораблей с деревянными корпусами на корабли со стальной обшивкой позволила немецкому торговому флоту развиться и повысить свою эффективность. В 1891 году германский флот состоял из трех пароходов, водоизмещением по 7 тыс. тонн. К 1914 году под германским флагом плавали пять пароходов с водоизмещением по 20 тыс. тонн, девять пароходов водоизмещением по 15–20 тыс. тонн и 66 пароходов водоизмещением от 7 до 10 тыс. тонн.

В это время немецкий морской транспорт развивался с поразительной скоростью и эффективностью. К 1914 году две крупные компании, «Хамбург-Америкэн» и «Норз Джоман Ллойд», были владельцами 40 % всего немецкого коммерческого флота. Организация, эффект масштаба и сосредоточенность на постройке более эффективных и современных кораблей стали залогом успеха и быстрого роста этой отрасли в тот период времени.

Французский обозреватель тех дней, комментируя значительные успехи германского морского транспорта, заметил: «Это концентрация, которая делает возможным быструю амортизацию капитала, и вследствие этого «отбраковка» кораблей, которые устаревают, то есть постоянное обновление морского флота. Вы не найдете в германском торговом флоте старых судов, которым по тридцать, сорок лет. То, что германские отрасли промышленности, а именно металлургия, электротехника и т. д., обеспечивают за счет стандартизации производства, германский торговый флот получает за счет частоты и регулярности морских рейсов». Он добавляет: «В случае с Германией, создание судоходных линий не являлось следствием торговли, а наоборот, предшествовало ей, и предшествуя, способствовало ее зарождению».[8]

Вслед за окончательным включением Гамбурга в Германскую империю в 1888 году, Гамбург, а позднее и Бремен-Бремерхафен, стали центрами постройки большинства современного и эффективного портового оборудования во всей Европе; перевозки по северной железной дороге Центральной Европы использовались для поставки на мировые рынки. Следуя национальной инфраструктурной политике, поощрявшей наиболее дешевые возможные транспортные коммуникации, Германия в начале XX века увеличила присутствие своих кораблей повсюду: и на традиционном рынке монополистов английского флота в Британских колониях, и в традиционно британских «сферах влияния», таких как Египет или даже обе Америки.

В 1897 году, примерно через год после того, как Рейхстаг принял законы, ограничивающие финансовые спекуляции, адмирал фон Тирпиц обнародовал первую германскую военно-морскую программу, которую Рейхстаг принял в 1898 году. За ней в 1900 году последовал второй закон, удваивающий количество военно-морских кораблей для постройки.

К 1906 году Англия начала выпуск новейших линкоров с тяжелым вооружением — дредноутов, которые были быстрее и несли больше огневой мощи, нежели существующие военные корабли. В ответ на это Германия в 1906 году приняла закон, малоизвестный широким массам, предписывающий общую замену германского военно-морского флота каждые 20 лет. К 1909 году к удивлению британцев Германия запустила свою серию «Нассау» с четырьмя кораблями, превосходящими корабли класса «Дредноут», которые вскоре были заменены английскими и немецкими кораблестроителями на современные корабли серии «сверх-дредноут». Британцы даже не могли себе представить, что Германия может создать такой современный флот на своих собственных военно-морских верфях и за такое короткое время. Рассматривая предпосылки Первой мировой войны, начавшейся в 1914 году, в своей лекции в оксфордском университете в 1951 году сэр Ллевелин Вудворд сжато выразил следующую мысль: «Германия, как и любая другая держава, была способна построить такой большой флот, который она бы только захотела. Вопрос был в целесообразности и реальности расчетов. Германский боевой флот не мог быть ничем иным, как вызовом Британии, доминирующей морской державе».[9]

Для некоторых людей в Англии становилось все более очевидным к 1910 году, что должны потребуются средства для борьбы с устрашающим экономическим возвышением Германии. Впервые, как мы сейчас понимаем, нефть выступала в качестве важного фактора в геополитическом расчете войны.



Глава 3
ВСЕМИРНАЯ БОРЬБА ЗА КОНТРОЛЬ НАД НЕФТЬЮ НАЧИНАЕТСЯ


Британский адмирал смотрит дальше масляных ламп

В 1882 году вязкая черная жидкость, которую мы теперь называем нефтью, не представляла никакого коммерческого интереса, кроме использования ее в качестве топлива для новых масляных ламп, изобретенных в 1853 году в Берлине немецким производителем ламп Штовассером. Тогда это топливо называлось «каменным маслом», поскольку сочилось через скалы на территории некоторых нефтяных месторождений, таких как Титусвилль, Пенсильвания, Баку или Галиция (сейчас часть Польши (?). В 1870 году для продвижения в США масляных ламп и содержащих нефть в качестве компонента лекарственных препаратов Джон Д. Рокфеллер основал «Стандарт Ойл Корпорэйшн». Изобретение двигателя внутреннего сгорания тогда еще не перевернуло всю мировую промышленность.

Но по крайней мере один человек увидел военно-стратегическое значение нефти с точки зрения контроля Мирового океана. Начиная с сентября 1882 года, в своих публичных выступлениях британский адмирал лорд Фишер, тогда еще всего лишь капитан Фишер, убеждал каждого согласившегося его выслушать политика в том, что Британия должна перевести свой морской флот с громоздких угольных двигателей на новое нефтяное горючее. Уже с 1870 года на русских пароходах на Каспийском море использовался мазут. Фишер и несколько других дальновидных людей высказывались за применение нового топлива. Он настаивал на том, что нефтяной двигатель позволит Британии сохранить решительное стратегическое преимущество на Мировом океане.

Фишер строил свои доказательства на качественном превосходстве нефти над углем в качестве горючего и знал, что его доводы убедительны. Линкор с дизельным двигателем на бензине не выделяет дыма вообще, в то время как дым из труб кораблей на угле виден в радиусе 10 км. Если для разгона корабля на угле требуется от 4 до 9 часов, то дизельный двигатель проделывает то же самое за 30 минут, выходя на максимальную мощность не более чем за 5 минут. На изготовление горючего из нефти, израсходованного военным кораблем, требуется работа 12 человек в течение 12 часов. Чтобы выработать то же самое количество энергии для корабля с угольным топливом, необходима работа 500 человек на протяжении 5 дней. Дизельный двигатель равной с паровым котлом мощности весит в 3 раза меньше, а вес топлива на одни сутки работы почти в 4 раза меньше, факторы немаловажные как для торгового, так и для военного флота. Запас хода кораблей на мазуте почти в 4 раза превышает тот же показатель для угольных кораблей.

Но в то время английские пэры относились к Фишеру как к эксцентричному чудаку.

Тем временем в 1885 году немецкий инженер Готлиб Даймлер разработал первый в мире бензиновый двигатель для автомобиля. Несмотря на то, что вплоть до конца XIX века автомобили считались игрушками для миллиардеров, экономический потенциал нефти начал осознаваться многими, не только адмиралом Фишером и его соратниками.


Д'Арси разгадал секрет горючих камней

К 1905 году британские разведывательные службы и британское правительство окончательно осознали стратегическое значение нового топлива. Проблема Британии состояла в том, что страна не обладала собственными разведанными месторождениями нефти. Она должна была полагаться на поставки из Америки, России или Мексики — условие, неприемлемое в мирное время и невозможное в случае большой войны.

Годом ранее, в 1904 году, капитан Фишер был назначен на пост Первого лорда морского адмиралтейства Британии — верховным главнокомандующим Британского военно-морского ведомства. Фишер незамедлительно основал «Комитет по рассмотрению и внесению предложений о том, как Британский военно-морской флот должен обеспечить себе безопасные поставки нефти».

Британское присутствие в Персии и Персидском заливе (последний все еще был частью Османской империи) было в то время достаточно ограничено. Персия формально не входила в Британскую империю. В течение нескольких лет Британия сохраняла представительства в Бушере и Бендер-Аббасе и держала британские военные корабли в Заливе как предупредительный сигнал конкурентам воздержаться от каких-либо планов в стратегических водах в непосредственной близости к самому важному английскому источнику колониального грабежа — Индии. В 1892 году лорд Керзон, затем генерал-губернатор Индии, в заметках о Персии утверждал: «Я бы расценил предоставление России любой властью концессии на порт в Персидском заливе как преднамеренное оскорбление Британии, предательское нарушение статус-кво, и как международное подстрекательство к войне».

Но в 1905 году правительство Ее Величества при посредничестве небезызвестного в Британии «шпиона-аса» Сиднея Рейли добилось передачи прав невероятной важности на то, что было огромным нетронутым месторождением нефти на Ближнем Востоке. В начале 1905 года секретная служба Ее Величества направила Рейли, урожденного Зигмунда Георгиевича Розенблюма из Одессы, с поручением выудить у эксцентричного австралийского любителя-геолога и инженера Уильяма Нокса д'Арси права на разработку минеральных ресурсов Персии.

Д'Арси, сам набожный христианин, который глубоко изучал историю, обнаружил, что обычай «столбов огня» в святых местах древнего персидского бога огня Ормузда берет свое начало из практики зороастрийских священников, поджигавших нафту — нефть, сочащуюся из скал в этих священных местах. В поисках нефти он потратил годы на изучение областей, где когда-то стояли древние персидские храмы. Он неоднократно приезжал в Лондон, чтобы обеспечить финансовую поддержку своим поискам, но заинтересованность британских банкиров становилась все меньше.

Однажды в 1890-х годах новый персидский шах Музаффар-аль-дин, приверженец идеи модернизации современного Ирана, призвал д'Арси в качестве инженера, который знал Иран как свои пять пальцев, с просьбой помочь Персии в развитии железных дорог и зачатков промышленности.

В 1901 году в обмен на значительную сумму наличными немедленно шах выдал д'Арси «фирман» (или королевскую концессию), предоставивший д'Арси «полную власть и неограниченную свободу в течение шестидесяти лет проводить разведку, бурить и качать все, что находится в глубине на земле Персии; после чего полезные ископаемые, найденные им, все без исключения будут оставаться его неотъемлемой собственностью».

Д'Арси заплатил сумму, эквивалентную 20 тыс. долларов наличными и согласился платить шаху 16 % «роялти» от продаж, независимо от того, сколько нефти было обнаружено. Таким образом, эксцентричный австралиец получил один из наиболее ценных законных документов того времени, предоставивший ему и «всем его наследникам, правопреемникам и друзьям» исключительные права использовать до 1961 года нефтяной потенциал Персии. Первое открытие нефтяного месторождения было сделано д'Арси в районе Шуштар к северу от Персидского залива.[10]

Сиднею Рейли удалось выследить д'Арси в 1905 году, когда последний перед своим возвращением обратно в свою родную Австралию был готов уже подписать через парижскую банковскою группу Ротшильдов договор о совместной добыче нефти с французами.

Умело играя на сильных религиозных чувствах д'Арси, Рейли под видом священника убедил его вместо соглашения с французами переписать свои исключительные права на персидские нефтяные ресурсы на одну из британских компаний, которая, как он утверждал, была добрым «христианским» предприятием. Это была «Англо-Персидская нефтяная компания». Шотландский финансист лорд Страткона был приглашен британским правительством в качестве одного из ключевых акционеров этой компании, а роль самого правительства в этом предприятии фактически была засекречена. Рейли, таким образом, обеспечил Британии первый крупный источник нефти.


Поездом от Берлина до Багдада

В 1889 году группа немецких промышленников и банкиров во главе с «Дойче Банком» получила концессию правительства Османской империи на строительство прямой железной дороги через Анатолию из столицы Турции Константинополя. Это соглашение было расширено десять лет спустя, когда в 1899 году османское правительство дало немецкой группе разрешение на следующий этап так называемого проекта «Железная дорога Берлин — Багдад». Второе соглашение было одним из следствий визита в Константинополь в 1898 году немецкого кайзера Вильгельма И. Немецко-турецкие отношения приобрели для обеих сторон за эти десять лет большое значение.

Начиная с 1890-х годов Германия приняла решение войти в мощный экономический союз с Турцией для развития потенциально огромных новых рынков на Востоке для экспорта немецких промышленных товаров. Железнодорожный проект Берлин-Багдад должен был стать ядром блестящей и вполне работоспособной экономической стратегии. На заднем фоне просматривались потенциальные поставки нефти, и Британия выступила против. Семена вражды, трагически взошедшие на Ближнем Востоке в 1990-е годы, являются прямыми последствиями того периода.

Уже более двух десятилетий вопрос о строительстве современной железной дороги, связавшей бы континентальную Европу с Багдадом, был главным камнем преткновения англо-немецких отношений. По оценке директора «Дойче Банка» Карла Хельфериха, который был ответственным за переговоры о Багдадском железнодорожном проекте, никакой другой вопрос не приводил к такому напряжению между Лондоном и Берлином в течение этих пятнадцати лет (до 1914 года), за исключением, возможно, вопроса об увеличивающемся германском военно-морском флоте.[11]

В 1888 году под руководством «Дойче Банка» консорциум получил концессию на строительство и эксплуатацию железной дороги, связывающей Хайдар-Паша за пределами Константинополя с Ангорой. Компания получила название «Анатолийская железнодорожная компания», ее акционерами были также австрийские и итальянские держатели, а также небольшое количество английских. Работы на железной дороге шли настолько хорошо, что эта секция пути была завершена с опережением графика, и строительство было продолжено дальше на юг, в Конью.

В 1896 году была открыта железнодорожная линия, по которой можно было доехать из Берлина в Конью, лежащую в глубине турецких территорий на Анатолийском нагорье, около 1000 км новой железной дороги в экономически отсталом районе, возникшие менее чем за 8 лет. Это было подлинным инженерно-строительным чудом. Древнее богатое междуречье Тигра и Евфрата было включено в современную транспортную инфраструктуру. До того момента вся железнодорожная инфраструктура, выстроенная на Ближнем Востоке, была английской или французской, и вся состояла из очень коротких отрезков в Сирии или в других странах, с тем чтобы связать ключевые портовые города, но ни в коем случае не открывать его огромные внутренние пространства современной индустриализации.

Эта железная дорога впервые дала Константинополю и Османской империи жизненно важную современную экономическую связь со всем своим азиатским внутренним пространством. Эта железнодорожная линия, если бы ее продлить до Багдада и дальше до Кувейта, стала бы быстрейшим и наиболее дешевым путем между Европой и всем Индийским субконтинентом, всемирной железной дорогой первого порядка.

Для Англии все дело было именно в этом. «Если [проект] «Берлин-Багдад» будет завершен, огромный блок территорий, производящий всякого рода экономические блага и неприступный для морских сил, объединится под эгидой немецкой власти», — предупредил Р. Дж. Ди. Лаффан, в то время старший британский военный советник при сербской армии.

«Россия будет отрезана этим барьером от своих западных друзей, Британии и Франции», — добавил Лаффан. «Немецкая и турецкая армии смогут легко угрожать нашим египетским интересам, а из Персидского Залива — и нашей Индийской империи. Порт Александретта и контроль над Дарданеллами вскоре обеспечат Германии огромную военно-морскую мощь в Средиземноморье».

Лаффан намекал на британскую стратегию саботажа проекта связи «Берлин-Багдад». «Взгляд на карту мира показывает, как расположилась цепочка государств между Берлином и Багдадом. Германская империя, Австро-Венгерская империя, Болгария, Турция. Лишь узкая полоса земли блокировала путь и мешала связать вместе два конца этой цепи. Эта узкая полоса — Сербия. Крохотная, но непокорная Сербия располагалась между Германией и большими портами в Константинополе и Салониках, и владела Воротами на Восток… Сербия действительно являлась первой линией обороны наших восточных владений. Если бы она была сломлена или вовлечена в систему «Берлин-Багдад», тогда наша огромная, но слабо защищенная Империя вскоре ощутила бы шок германского броска на восток».[12]

Поэтому неудивительно наблюдать значительные беспорядки и войны на Балканах в течение всего десятилетия до 1914, включая Турецкую войну, болгарские войны и постоянное брожение в регионе. Достаточно удобно, что эти конфликты и войны помогали ослабить альянс Берлин — Константинополь и, особенно, помешать завершению железнодорожной линии Берлин — Багдад, как и предлагал Лаффан. Но было бы ошибкой считать, что строительство линии Берлин — Багдад было односторонним выпадом Германии против Англии. Германия неоднократно пыталась заручиться английским сотрудничеством в этом проекте. Начиная с 1890 годов, когда было заключено соглашение с турецким правительством о завершении последнего 2500 км участка пути, который должен был довести линию до Кувейта, бесчисленное количество раз «Дойче Банк» и берлинское правительство делали попытки заручиться английской поддержкой и совместным финансированием огромного проекта.

В ноябре 1899 года после своего визита в Константинополь кайзер Германии Вильгельм II отправился на встречу с королевой Британии Викторией в Виндзорский замок, чтобы лично вмешаться в ситуацию с целью привлечения значительного британского участия в багдадском проекте. Германия хорошо знала, что Британия отстаивает свои интересы в Персидском заливе и на Суэцком канале, защищая свои выходы на Индию. Очевидно, что без позитивной английской поддержки проект столкнется с большими трудностями, не в последнюю очередь политическими и финансовыми. Стоимость конечного участка железной дороги превосходила ресурсы немецких банков, даже таких больших, как «Дойче Банк», чтобы финансировать его самостоятельно.

С другой стороны, однако, в течение последующих пятнадцати лет Англия стремилась всеми известными средствами замедлять и затруднять ход железнодорожного строительства, хотя всегда поддерживала надежду на окончательную договоренность, чтобы держать немецкую сторону в неуверенности. Эта игра продолжалась буквально до самого начала войны в августе 1914 года.

Но козырем, который Ее Королевское Величество Британии разыграла на заключительном этапе переговоров о багдадской железной дороге, были ее отношения с шейхом Кувейта. В 1901 году английские военные корабли у побережья Кувейта дали понять турецкому правительству, что отныне оно должно считать порт в Персидском Заливе, расположенный чуть ниже Шаат-аль-Араб и контролируемый племенем Аназа шейха Мубарака ас-Сабаха, «британским протекторатом».

Турция на данном этапе была слишком слаба в экономическом и военном отношении, чтобы что-то сделать, кроме слабой попытки опротестовать фактическую британскую оккупацию этой отдаленной части Османской империи. Кувейт в британских руках заблокировал успешное завершение железной дороги Берлин — Багдад, лишив ее важного окончательного доступа к водам Персидского залива и далее.

В 1907 году шейха Мубарака ас-Сабаха, безжалостного человека, который, по слухам, в 1896 году захватил власть в регионе, убив в своем дворце двух своих спящих братьев, убедили отписать в форме «аренды на неопределенный срок» земли Бандер Швайх «дорогому императорскому английскому правительству». Документ также был подписан майором Си. Джи. Ноксом, политическим агентом имперского английского правительства в Кувейте. По слухам, была еще щедрая доля английского золота и винтовок, чтобы сделать подписание более аппетитным для шейха.

В октябре 1913 года подполковник сэр Перси Кокс добился от в высшей степени обязанного шейха письма, в котором шейх согласился не предоставлять какие-либо концессии на разработку нефти «никому, кроме лиц, названных и рекомендованных правительством Британии».[13]

В 1902 году стало известно, что территория Османской империи, известная как Месопотамия (а сегодня как Ирак и Кувейт), содержит запасы нефти. Как много этих запасов, и насколько они доступны, по-прежнему вызывало спекуляции. Это открытие предопределило великую битву за глобальный экономический и военный контроль, которая продолжается до настоящего времени.

В 1912 году «Дойче Банк» в ходе финансирования багдадской железнодорожной ветки договорился о концессии с османским императором, предоставившим «Багдадской железнодорожной компании» полные права на всю нефть и полезные ископаемые в полосе отчуждения шириной 20 км параллельно по обе стороны от железной дороги. Линия достигла Мосула, который расположен в современном Ираке.

К 1912 году немецкие промышленники и правительство поняли, что нефть стала топливом их экономического будущего, не только сухопутных перевозок, но и морских. В то время сама Германия находилась в тисках крупной американской компании Рокфеллера «Стандарт Ойл». Дочка «Стандарт Ойл» «Дойче Петролеумс Феркауфгезельшафт» контролировала 91 % всех немецких закупок нефти. «Дойче Банк» держали миноритарную девятипроцентную долю «Дойче Петролеуме Феркауфгезельшафт», которая не являлась даже блокирующим пакетом.

Но геологи обнаружили нефть в той части Месопотамии, которую сегодня называют Ирак, между Мосулом и Багдадом. Спроектированное направление последней части железной дороги Берлин — Багдад должно было пройти прямо через район, в котором, как предполагалось, находятся значительные запасы нефти.

Шаги по проведению закона в берлинском Рейхстаге в 1912–1913 годах по созданию немецкой государственной компании по разработке и эксплуатации вновь обнаруженных нефтяных месторождений, независимо от американского синдиката Рокфеллера, стопорились и затягивались до начала Мировой войны в августе 1914 года, которая вообще сняла этот вопрос с повестки дня. План «Дойче банка» заключался в сухопутной транспортировке месопотамской нефти по багдадской железной дороге, вне зависимости от возможной морской блокады со стороны Британии, делая тем самым Германию независимой в обеспечении своих потребностей в нефти.


Новые дредноуты

Планы адмирала Фишера о переводе военного флота Британии на мазутные двигатели начали осуществляться только после 1909 года. Германия только что выпустила первый из своих новейших усовершенствований английской серии дредноутов. Немецкий «Фон дер Танн» мощностью в 80 тыс. лошадиных сил, который, хотя еще и на угле, был способен развивать поразительную тогда скорость в 28 узлов. Только два британских корабля могли состязаться с ним в скорости. Британский угольный флот достиг своего технологического потолка, и британское превосходство на морях оказалось под серьезной угрозой со стороны быстро развивавшегося германского экономического чуда.

К 1911 году молодой Уинстон Черчилль сменил лорда Фишера на посту первого лорда Адмиралтейства. Черчилль немедленно начал кампанию по осуществлению планов Фишера по созданию военного флота на мазуте. Используя аргументы Фишера, Черчилль указывал, что для судов тех же размеров нефть позволит развивать гораздо большую скорость, а тот же самый вес нового топлива даст решающее преимущество в дальности хода без дозаправки.

В 1912 году Соединенные Штаты производили более 63 % добываемой в мире нефти, российский Баку — 19 % и Мексика — около 5 %. Британская «Англо-Персидская геологоразведочная компания» еще не производила крупных поставок нефти, но уже тогда британская правительственная стратегия определила, что присутствие Британии в Персидском заливе важно для ее национальных интересов. Как мы уже видели, неуклонное строительство Германией железной дороги Берлин — Багдад сыграло важную роль в этом определении.

В июле 1912 года правительство премьер-министра Асквуита по настоянию Черчилля создало Королевскую комиссию по нефти и нефтяным машинам. Председателем комиссии был назначен отставной лорд Фишер.

К началу 1913 года, действуя тайно, опять же по настоянию Черчилля британское правительство приобрело основную долю в собственности «Англо-Персидской нефтяной компании» (сегодня «Бритиш Петролеум»). С этого момента нефть стала ядром британских стратегических интересов.

Если она смогла бы не только обеспечить свои собственные прямые потребности в нефти для транспортных и энергетических технологий будущего, но, возможно, что более существенно, если Англия смогла бы лишить экономических конкурентов доступа к защищенным запасам нефти в мире, тогда доминирующая роль Британии могла бы сохраниться и в последующие десятилетия. Короче говоря, если стагнирующая промышленность Англии не сможет конкурировать с германскими новыми двигателями «Даймлер», то надо контролировать сырье, на котором «Даймлер» собирается запускать свои двигатели. Таким образом, становится понятным, что эта политика британского контроля над нефтью вытекает из самого хода мировой истории.


Судьбоносный визит графа Грея в Париж

Почему Англия пошла на риск мировой войны, чтобы остановить развитие индустриальной экономики Германии в 1914 году?

Главная причина того, что Англия объявила войну в августе 1914 года, лежит в основном в «старой традиции британской политики, благодаря которой Англия поднялась до статуса великой державы, и с помощью которой она стремится оставаться великой державой», — заявил немецкий банкир Карл Хельферих в 1918 году, «Английская политика всегда направлена против политически и экономически сильнейшей континентальной державы», — подчеркнул он.

«С тех пор как Германия стала политически и экономически сильнейшей континентальной державой, Англия чувствует угрозу своему мировому экономическому положению и военно-морскому превосходству со стороны Германии больше, чем от любого другого участка земли. До этого момента русско-английские разногласия были непреодолимыми, и не достигалось никакой договоренности ни в каком вопросе». Хельферих с горечью отмечал правоту заявления Бисмарка в 1897 году, что «единственным условием, которое может привести к улучшению немецко-английских отношений, будет, если мы сдержим наше экономическое развитие, а это невозможно».

В апреле 1914 года Георг, король Англии, и его министр иностранных дел Эдвард Грей нанесли необычный визит в Париж, чтобы встретиться с президентом Франции Пуанкаре. Это был один из тех редких случаев, когда сэр Эдвард Грей покидал Британские острова. Посол России во Франции Извольский присоединился к ним, и три государства утвердили тайный военный альянс против союза Германии и Австро-Венгрии. Грей умышленно не предупредил Германию заранее о своей тайной союзнической политике, на основании которой Англия вступит в войну, которая втянула в свой водоворот каждого из тщательно сконструированной сети союзников Англии, выстроенной против Германии.[14]

Многие в британском истеблишменте определили задолго до войны 1914 года, что война была единственным подходящим способом взять европейскую ситуацию под контроль. Согласно логике «баланса сил», британские интересы диктовали переход от традиционной «проосманской и антироссийской» союзнической стратегии XIX века к «пророссийской и антигерманской» уже в конце 1890 года, когда зарождающийся союз между Францией Габриэля Аното и Россией Сергея Витте, а также с формирующейся промышленной Германией казался неминуемым.


Фашода, Витте, великие проекты и великие ошибки

Действительно, к концу 1890 года страх в ведущих кругах британского истеблишмента перед новыми немецкими экономическими свершениями был столь силен, что Британия внесла кардинальные изменения в свою многолетнюю стратегию континентальных альянсов в дерзкой попытке развернуть европейские события так, чтобы вернуть английское преимущество.

Краеугольным камнем, на котором основывался этот новый изменившийся союз, стала, как ни странно, прямая военная конфронтация в Египте, где исторически и Англия и Франция проводили свои основные интересы через «Компанию Суэцкого канала». В 1898 году у Фашоды на реке Нил французские войска под началом полковника Жана Маршана, двигавшиеся по Сахаре на восток, столкнулись с британскими войсками под командованием генерала Китченера. Возникла напряженная военная ситуация, когда каждая сторона предлагала другой покинуть позиции, пока, наконец, после консультаций с Парижем Маршан не отступил. Фашодский кризис, как стало известно, завершился фактическим англофранцузским альянсом против Германии в рамках стратегии «баланса сил», в котором французская глупость упустила базовые возможности индустриализации Африки.

Решение направить французский экспедиционный корпус Маршана в Фашоду из-за встречной конфронтации с Англией в Африке было принято министром колоний Теофилем Делькассом. Британия постепенно добилась того, что стало де-факто военной оккупацией Египта и Суэцкого канала, несмотря на французские претензии в этом районе начиная с наполеоновских времен. С 1882 году британские войска «временно» оккупировали Египет, и британские гражданские служащие обратились к своему правительству за «защитой» французских и английских интересов в «Компании Суэцкого канала». Англия украла Египет у Франции.

Делькасс действовал против важнейших интересов Франции и против четкой разработанной политики министра иностранных дел Франции Габриэля Аното. Аното, которого не было в правительстве в эти критические шесть месяцев, когда свершилась фашодская глупость, имел концепцию развития и индустриализации африканских колоний Франции. Республиканец и известный англофоб Аното предлагал концепцию экономически единой французской Африки, сосредоточенной вокруг развития озера Чад с железной дорогой, связывающей внутренние районы от Дакара в Сенегале до французской Джибути на Красном море. Эта идея носила во Франции название Транссахарского железнодорожного проекта. Он мог бы преобразовать всю Африку с запада на восток. Он также блокировал бы основную британскую стратегическую цель — контроль над всем регионом от Африки (через Египет) до Индии.

Аното тщательно проводил политику нормализации отношений между Францией и Германией, являвшуюся главной угрозой для британских махинаций с «балансом сил». В начале 1896 года немецкий министр иностранных дел обратился к французскому послу в Берлине с вопросом, будет ли Франция рассматривать совместные действия в Африке для «ограничения непомерных аппетитов Англии… Необходимо показать Англии, что она уже не сможет воспользоваться франко-германским антагонизмом, чтобы получать все, что она захочет».

Тогда во французской прессе разразился печально известный скандал — дело Дрейфуса. Его прямой целью было нарушить хрупкие усилия Аното по стабилизации отношений с Германией. Капитан французской армии по имени Дрейфус был осужден по обвинению в шпионаже в пользу немцев, Аното вмешался в начавшийся процесс в 1894 году, корректно указав на то, что дело Дрейфуса привело бы к «дипломатическому разрыву с Германией, даже к войне». Годы спустя Дрейфус был освобожден, и выяснилось, что граф Фердинанд Валсин-Эстергази, оплачиваемый банковской семьей Ротшильдов, сфабриковал доказательства против Дрейфуса. В 1898 году Аното ушел в отставку, его сменил послушный англофил Теофиль Делькасс.

После Фашоды в 1898 году Британия умело уговорила Францию с ее министром иностранных дел Делькассом отказаться от основных колониальных и экономических интересов в Египте и сосредоточиться на политике Франции против Германии. Также Британия тайно договорилась вернуться к французским претензиям на Эльзас и Лотарингию, а также пообещала британскую поддержку французских амбиций в других областях, которые не являются жизненно важными для британских планов. Несколько лет спустя, описывая эти британские дипломатические махинации вокруг Фашоды в 1909 году, Аното заметил: «Это исторический, доказанный факт, что любая колониальная экспансия Франции вызывала страх и беспокойство в Англии. В течение длительного времени Англия считала, что при ее господстве на море у нее нет соперников, чтобы принять затем во внимание державу, наделенную природой тройной береговой полосой Ла-Манша, Атлантики и Средиземного моря. А когда после 1880 Франция, следуя обстоятельствам и подстегнутая гением Жюля Ферри, приступила к преобразованию своих разбросанных колониальных областей, она встретила все то же самое сопротивление. В Египте, в Тунисе, на Мадагаскаре, в Индокитае, даже в Конго и Океании, это всегда Англия, с которой она сталкивается».

После Фашоды Антанта или «Сердечное согласие» обрело свою форму, и было окончательно официально закреплено в секретном соглашении между Францией и Англией, подписанном преемником Аното Делькассом в 1904 году. Германская экономическая угроза стала клеем, соединившим двух невероятных союзников. Комментируя затем этот печальный поворот событий, Аното отметил, что успех, с которым Британия ввела новую внешнюю политику Франции, был «изумительным изобретением английского дипломатического гения для разделения своих противников».

В течение последующих восьми лет Британия пересмотрела свою политику геополитических альянсов на другой глубокий манер и повернула к своей выгоде ход событий в России. Начиная с 1891 года Россия приступила к осуществлению грандиозной программы индустриализации с принятием жестких протекционистских тарифов, а также к осуществлению железнодорожной инфраструктурной программы. В 1892 году человек, ответственный за план железнодорожного строительства, граф Сергей Витте, стал министром финансов. Витте поддерживал тесные отношения с французом Аното, и вокруг строительства железнодорожной системы России создалась позитивная основа для французско-российских отношений.

Наиболее масштабным проектом, начатым в России в то время, было строительство железной дороги, связывающей западную Россию с Владивостоком на востоке — проект Транссибирской магистрали протяженностью 5400 миль, который трансформировал бы всю экономику России. Это был самый амбициозный в мире проект строительства железной дороги. Витте был учеником немецкой экономической модели Фридриха Листа, переведя на русский язык его труд «Национальная система политической экономии», которую сам Витте считал «решением для России».

Витте говорил о положительном воздействии железнодорожного проекта на культурно отсталые регионы страны. «Железная дорога подобна закваске, которая создает культурное брожение среди населения. Даже если она проходит через абсолютно дикое население на своем пути, она могла бы возвысить их в ближайшее время до уровня, необходимого для ее эксплуатации», — сказал он в 1890 году. Центральной частью плана Витте было развитие мирных и плодотворных отношений с Китаем, независимо от британского контроля над китайскими портами и морскими путями через сухопутные окна, которым способствовала бы сибирская железнодорожная линия.

В качестве министра финансов с 1892 года, пока он не был свергнут в ходе подозрительно своевременной русской революции 1905 года, Витте резко разворачивал Россию от ее прежней роли «хлебной корзины» для британских зерновых торговых домов к государству с современным промышленным потенциалом. Железные дороги стали самой крупной отраслью в стране и оказали воздействие на весь спектр отраслей, относящихся к сталелитейному производству и другим секторам. Кроме того, друг Витте и его ближайший соратник, ученый Дмитрий Иванович Менделеев, отец российской агрохимии, основанной на идеях немца Юстуса фон Либиха, был поставлен Витте во главе нового Управления стандарта мер и весов, где он ввел метрическую систему для дальнейшего содействия торговле с континентальной Европой.

Британия энергично выступила против экономической политики Витте и проекта Транссибирской магистрали всеми имеющимися в ее распоряжении средствами, включая попытки повлиять на реакционное российское дворянство, связанное с английской зерновой торговлей. Вскоре после запуска проекта Транссибирской железной дороги британский комментатор А. Колкхэм выразил господствующее мнение Министерства иностранных дел Британии и лондонского Сити. Касаясь нового российского железнодорожного проекта, предпринятого с помощью французского финансирования, который, в конечном итоге, свяжет Париж через Москву с Владивостоком железной дорогой, А. Колкхэм объявил: «Это направление будет не только одним из величайших торговых путей, которые когда-либо были известны миру, но и превратится в политическое оружие в руках русских, значение и мощь которого трудно переоценить. Это сделает Россию единым государством, которому больше не будет необходимости в проливах Босфор и Дарданеллы или Суэцком канале. Он даст ей экономическую независимость, которая сделает ее сильнее, чем она когда-либо была или когда-либо мечтала стать».

На протяжении десятилетий британская стратегия союзов «баланса сил» в Европе была построена на поддержке Османской турецкой империи как части того, что британские стратеги называли «Большая игра» — блокирование появления сильной и промышленно развитой России. Поддержка Турции, контролирующей жизненно важный для России выход к теплым морям через Босфор и Дарданеллы, была до этого момента важной частью британской геополитики. Но как только в конце века и в начале 1900-х годов немецкие экономические связи с Османской империей окрепли, Британия развернулась лицом к России, препятствуя росту Германии и Турции.

Она устроила целую серию войн и кризисов. Но после неудачных попыток Британии заблокировать российскую Транссибирскую магистраль во Владивосток, которую русские в основном завершили в 1903 году, Россия потерпела сокрушительное поражение в Русско-японской войне 1905 года, в которой Британия была союзником Японии. После 1905 года Витте был вынужден подать в отставку с поста Председателя Совета Министров при Николае II. Его преемник заявил, что Россия должна пойти на уступки британским властям, и привел к подписанию передачи прав на Афганистан и значительную часть Персии Британии, а также согласился значительно ограничить российские амбиции в Азии.

Таким образом, англо-французско-российская Антанта была полностью выстроена к 1907 году. Британия создала тайную сеть союзников вокруг Германии, заложив основу для ее вступления в военную конфронтацию с кайзеровским Рейхом. Следующие семь лет были заполнены подготовкой к окончательной ликвидации немецкой угрозы.[15]

После того как Британия уверилась в своей новой Антанте и стратегии окружения Германии и ее союзников, серия непрерывных кризисов и региональных войн произошла в «мягком подбрюшье» Центральной Европы — на Балканах. В так называемой первой Балканской войне в 1912 году Сербия, Болгария и Греция при тайной поддержке Англии объявили войну слабой Османской империи, в результате лишив Турцию большинства ее европейских владений. А затем началась вторая Балканская война 1913 года за раздел добычи первой, в которой Румыния помогла сокрушить Болгарию. Эта была фаза британской подготовки Великой Европейской войны.

Через три месяца после переговоров Эдварда Грея в Париже 28 июля 1914 года наследник австрийского престола эрцгерцог Франц Фердинанд был убит сербом в боснийском Сараево, что стало началом предсказуемо трагической цепи событий, которые привели к Великой войне.






Глава 4
НЕФТЬ СТАНОВИТСЯ ОРУЖИЕМ,
БЛИЖНИЙ ВОСТОК — ПОЛЕМ БИТВЫ


Обанкротившаяся Британия вступает в войну

Одним из наиболее важных секретов Первой мировой войны являлось то, что накануне августа 1914 года, на момент объявления Британией войны германскому Рейху, ее Казначейство и финансы были, в сущности, банкротами. Изучение действительных финансовых взаимоотношений основных участников войны вскрыло невероятную подоплеку тайных займов, связанных с детальными планами послевоенного передела сырьевых ресурсов и материальных ценностей всего мира, особенно территорий в Османской империи, где, предположительно, были сосредоточены значительные запасы нефти.

Согласно преобладающей точке зрения, первым выстрелом Великой войны стало убийство боснийским сербом 28 июня 1914 года наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда в боснийской столице Сараево. Через месяц лихорадочных переговоров, 28 июля, Австро-Венгрия объявила войну крошечному государству Сербия, возложив на него ответственность за убийство. Германия заверила Австрию в своей поддержке на тот случай, если Россия поддержит Сербию. На следующий день, 29 июля, Россия объявила мобилизацию, и война стала неизбежной.

В тот же день германский Кайзер послал телеграмму царю Николаю II, умоляя его отменить мобилизацию, что побудило царя немедленно отменить свой приказ. 30 июля высшие российские военные чины убедили колеблющегося царя возобновить мобилизацию. 31 июля немецкий посол в Санкт-Петербурге вручил царю ноту об объявлении Германией войны России, по воспоминаниям очевидцев, зарыдав и выбежав из комнаты. При этом, по недосмотру готовившего документ персонала, он вручил министру иностранных дел Сазонову сразу оба варианта ноты об объявлении войны — как на случай отмены мобилизации, так и на случай ее продолжения.

Германский генеральный штаб, готовясь к возможной войне одновременно на Восточном и Западном фронте, приводил в жизнь так называемый «план Шлиффена». Так как Франция и Россия имели взаимные оборонные обязательства, в Германии решили, что Франция должна быть разбита быстро, правильно посчитав, что Россия проведет мобилизацию медленнее. Третьего августа 1914 года Германия объявила войну Франции, и ее войска вошли в Бельгию (по пути на Францию).

Затем 4 августа, спустя всего восемь дней после объявления Австро-Венгрией войны крошечной Сербии, Британия объявила войну Германии. Поводом было названо предыдущее британское заявление о защите нейтралитета Бельгии. Действительные причины были бесконечно далеки от духа бескорыстного добрососедства.

Решение Британии вступить в войну против Германии на европейском континенте было, мягко говоря, незаурядным, в связи с тем, что господствующая тогда валютная система в мировой торговле и финансах (Британское казначейство и британский фунт стерлингов) была фактически банкротом. Недавно рассекреченный внутренний меморандум, написанный чиновником Британского казначейства бывшему в тот момент его главой Ллойду Джорджу, поднимает дополнительные вопросы. В январе 1914 года, за добрые полгода до казус белли в Сараево, высшему чиновнику Британского казначейства сэру Джорджу Пэйшу было поручено канцлером казначейства провести полное исследование состояния важнейших британских золотовалютных резервов.

В 1914 году золотой стандарт британского фунта был опорой всей мировой валютной системы. Фунт стерлингов в действительности был настолько распространен в международной торговле и финансах в течение более 75 лет, что сам по себе считался столь же ценным, как золото. В 1914 году британский фунт играл роль, сравнимую с ролью доллара США до 15 августа 1971 года.

Конфиденциальный меморандум сэра Джорджа показывает направление мысли представителей высших кругов лондонского Сити того времени: «Еще одним ветром, надувавшим паруса банковской реформы, была растущая коммерческая и банковская мощь Германии, и рост опасений, как бы золотовалютные резервы Лондона не подверглись атаке незадолго до или в начале большого конфликта между двумя странами». Этот конфиденциальный отчет был написан более чем за шесть месяцев до убийства наследника австрийского престола в Сараево.

Далее Пэйш высказывает свою озабоченность возросшим уровнем развития крупных германских торговых банков, последовавшим за балканским кризисом 1911–1912 годов, который заставил их значительно увеличить свои золотовалютные резервы. Сэр Джордж предупредил своего шефа Ллойда Джорджа, что в сложившихся условиях любые дальнейшие действия лондонских банков «могут серьезно воспрепятствовать нации в мобилизации капитала для ведения большой войны».[16]

22 мая 1914 года другой высший чиновник Британского казначейства Бэзил Блэкетт составил проект еще одного конфиденциального меморандума канцлеру Ллойду Джорджу. Эта докладная записка рассматривала «влияние войны на наши золотовалютные резервы». Блэкетт писал: «Конечно, невозможно точно предсказать, каков будет результат всеобщей европейской войны, в которой будут участвовать большинство континентальных держав наряду с Британией, оставив только Нью-Йорк (предполагая нейтралитет Соединенных Штатов) среди крупнейших финансовых рынков мира, с которых на театры военных действий может привлекаться золото».[17]

В свете решения Британии вступить в войну 4 августа не менее удивительным было письмо сэра Джорджа Пэйша Ллойду Джорджу, датированное двумя часами утра субботы, 1 августа 1914 года:


«Многоуважаемый канцлер,

Кредитная система, на основе которой организована коммерческая деятельность страны, полностью разрушена; представляется делом наивысшей важности безотлагательно предпринять меры для устранения этого вреда. В противном случае мы не можем надеяться финансировать большую войну; как только это произойдет, наши крупнейшие финансовые учреждения будут вынуждены заявить о банкротстве».


Центральным Банком Англии был немедленно приостановлен оборот золота и серебра в слитках, одновременно с приостановкой действия Закона о банковской лицензии 1844 года, требовавшего обязательного и безусловного золотого обеспечения. В результате этого решения в распоряжении центрального Банка Англии оказались крупные суммы в золоте, чтобы британское правительство смогло финансировать закупки продовольствия и военной техники для только что объявленной Германии войны. Британским гражданам вместо золота были предоставлены банкноты центрального Банка Англии как законное средство платежа на период военного времени. К 4 августу британский финансовый истеблишмент был готов к войне.

Но секретное оружие в виде особых взаимоотношений Казначейства Его Величества с нью-йоркским банковским синдикатом Моргана проявилось позже, как мы вскоре увидим.


Нефть в Мировой войне

Между 1914 годом, когда начались сражения, и 1918 годом, когда они закончилась, нефть определенно стала признанным ключом к успеху в кардинальном преображении военной стратегии. В эпоху воздушной войны, маневренной танковой войны и быстроходной морской войны все зависело от массовых и надежных поставок нового топлива.

Англия усилиями министра иностранных дел сэра Эдварда Грея была ввергнута в войну, ставшую самой кровавой и наиболее разрушительной в современной истории.

В соответствии с официальной статистикой, прямые или косвенные потери за время войны исчислялись от 16 до 20 млн. человек, причем большинство погибших (более 10 млн.) были гражданскими лицами. Сама Британская империя потеряла более чем 500 тыс. убитыми на полях сражений, общие же потери составили почти 2,5 млн. в длившейся четыре года «войне, которая положит конец всем войнам».

Тем не менее, крайне редко обсуждается тот факт, что задолго до 1914 года стратегические геополитические цели Англии включали в себя не только сокрушение своего величайшего промышленного конкурента Германии, но и обеспечение с помощью завоевательной войны безусловного британского контроля над ценным ресурсом, нефтью, к 1919 году доказавшим свое значение в качестве стратегического сырья для будущего экономического развития. Это было частью того, что некоторые стратеги британского истеблишмента затем назвали «Большой Игрой» — создание новой глобальной Британской империи, чья гегемония была бы неоспоримой до конца века; возглавляемый Британией Новый Мировой Порядок.

Изучение основных театров военных действий 1914–1918 годов раскрывает степень того, насколько обеспечение безопасности нефтяных поставок уже стояло в центре военного планирования. В ходе войны нефть открыла дверь новой ужасающей мобильности в современных способах ведения боевых действий. Германская военная кампания в Румынии под руководством фельдмаршала фон Макензена имела приоритетную задачу реорганизовать в единое целое Стяуа Романа, бывшее ранее английскими, датскими, французскими и румынскими предприятиями по переработке, производству и транспортировке нефтепродуктов. Румыния в ходе войны являлась единственным надежным источником снабжения Германии нефтепродуктами для всех ее военно-воздушных сил, танковых войск и подводных лодок. Британская кампания в Дарданеллах, закончившаяся катастрофическим поражением в Галлиполи, была предпринята для того, чтобы обеспечить англо-французский тыл нефтедобычей русского Баку, так как османский султан ввел эмбарго на доставку русской нефти через Дарданеллы.

К 1918 году богатые русские нефтяные залежи Баку на Каспийском море стали объектом интенсивных военно-политических акций как со стороны Германии, так и Британии, которая превентивно оккупировала их в течение решающих нескольких недель, лишив германский генеральный штаб жизненно необходимых поставок нефти в августе 1918 года. Лишение возможности занять Баку было последним решающим ударом по Германии, запросившей мира за несколько недель до этого, спустя всего несколько месяцев после того, что казалось победой Германии над силами союзников. Нефть доказала, что она находится в центре геополитики.

К концу Первой мировой войны не осталось ни одной державы, не осведомленной о стратегической важности нового топлива — нефти — для грядущей военной и экономической безопасности. К концу войны, по меньшей мере, 40 % британского военно-морского флота работало на жидком топливе. На момент начала войны, в 1914 году, французская армия имела лишь 110 грузовиков, 60 тягачей и 132 аэроплана. Четыре года спустя, в 1918 году, Франция увеличила свой парк до 70 тыс. грузовиков и 12 тыс. аэропланов, в то время как Британия, и в последние месяцы войны Америка, имели на военной службе 105 тыс. грузовиков и свыше 4 тыс. аэропланов. Во время заключительных англо-французско-американских наступательных операций на Западном фронте в этой войне потреблялось поразительное количество нефти: 12 тыс. баррелей в день.

К декабрю 1917 года французские запасы нефти были столь малы, что генерал (на тот момент) Фош требовал от премьера Клемансо срочно обратиться к президенту Вудро Вильсону. «Срыв поставок нефти приведет к немедленному параличу наших армий и может принудить нас к миру на неблагоприятных для союзников условиях, — написал Клемансо Вильсону, — безопасность союзников состоит в равновесии. Если союзники не желают проиграть войну, тогда в момент мощного германского наступления они не должны позволить Франции испытывать недостаток нефти, которая необходима в грядущих боях как воздух».

Группа Рокфеллера «Стандарт Ойл» ответила на призыв Клемансо, дав силам маршала Фоша жизненно необходимую нефть. Испытывая недостаток в румынских нефтяных поставках, лишенные доступа к нефти Баку, хоть и подписавшие русско-германский Брестский мир германские войска оказались неспособны к последнему наступлению в 1918 году, так как не хватало цистерн с моторным топливом, требовавшихся для создания достаточных резервов.

Британский министр иностранных дел лорд Керзон вполне справедливо отметил: «Союзников принес к победе поток нефти… С момента начала войны нефть и нефтепродукты стали относиться к категории основных средств, с помощью которых они (силы союзников) должны были ее вести, и с помощью которых они могли победить. Как могли бы они обеспечивать маневры флота, перебрасывать войска или производить отдельные взрывчатые вещества без нефти?». Это событие произошло 21 ноября 1918 года на торжественном обеде, посвященном победе, десять дней спустя после прекращения огня, завершившего войну. Французский сенатор Анри Беранже, руководитель французского органа военного времени «Генерального Комитета по нефти», добавил, что нефть была «кровью победы. Германия слишком похвалялась своим превосходством в железе и угле, но не придала должного значения нашему превосходству в нефти».[18]

Учитывая это проявившееся значение в войне нефти, мы должны здесь проследить ход послевоенной версальской реорганизации, уделяя особое внимание британским целям.

Создание Британией Лиги наций на Версальской мирной конференции 1919 года стало средством придания международной легитимности неприкрытому империалистическому территориальному захвату. Для финансового истеблишмента лондонского Сити потеря сотен тысяч британских жизней ради доминирования в будущем мировом экономическом развитии посредством контроля над сырьем, особенно над новым ресурсом — нефтью, было, по-видимому, сравнительно малой ценой.


Тайная восточная война

Ничто не могло продемонстрировать лучше тайные планы Британии и ее союзников в войне 1914–1918 годов против центральных держав, объединившихся вокруг Германии, Австро-Венгрии и оттоманской Турции, чем тайное соглашение, заключенное в грохоте битв в 1916 году. Его подписали Британия, Франция, позднее Италия и царская Россия. Названное в честь двух официальных лиц, англичанина и француза, готовивших проект, соглашение Сайкса-Пико в деталях раскрывает предательство Англии и ее умысел захватить командные высоты в неразработанных нефтеносных залежах Арабского (Персидского) залива после войны.

Пока частично оккупированная Германией Франция завязла в кровавой и бесплодной резне вдоль французской «линии Мажино», Британия перебросила поразительно большое число своих солдат, несколько частей общей численностью более чем 1,4 млн. человек, на восточный театр военных действий.

Английские публичные разъяснения этого экстраординарного перемещения драгоценных дефицитных людских и материальных ресурсов в восточные пределы Средиземноморья и Персидский залив заключались в том, что это должно было повысить боеспособность России против центральных держав, а также обеспечить доставку русского зерна в западную Европу, где в нем была острая необходимость.

Однако это не вполне соответствовало действительности. После 1918 года Англия продолжала держать почти миллион солдат, расквартированных по всему Ближнему Востоку. В 1919 году Персидский залив превратился в «Английское озеро». Разъяренные французы слабо протестовали, заявляя, что Британия пользуется преимуществами патовой ситуации для одержания побед над слабой Турцией, пока миллионы французских солдат истекают кровью на Западном фронте. Франция потеряла почти 1,5 млн. солдат убитыми и около 2,6 млн. тяжело ранеными.

В ноябре 1917 года вслед за захватом власти большевиками в России коммунисты Ленина обнаружили среди документов царского Министерства иностранных дел секретный документ, который они немедленно предали огласке. Это был план великих держав по полному разделу после войны всей Османской империи и распределению соответствующих частей между державами-победительницами. Детали были проработаны в феврале 1916 года и были тайно утверждены правительствами стран-участниц в мае 1916 года. Весь остальной мир ничего не знал об этой тайной дипломатии военного времени.

С британской стороны документ готовил сэр Марк Сайкс, советник по восточным делам Государственного секретаря во время войны лорда Китченера, графа Хартумского. Документ был составлен так, чтобы заручиться французским согласием на значительное перемещение британской живой силы с европейского театра военных действий на Ближний Восток. Чтобы добиться уступок со стороны французов, Сайкс был уполномочен предложить французскому участнику переговоров Жоржу Пико, бывшему генеральному консулу в Бейруте, ценные послевоенные приобретения в арабской части Османской империи.

Франция должна была получить полный контроль над тем, что было названо «Зоной А», охватывающей Великую Сирию (Сирию и Ливан), включая крупнейшие внутренние города Алеппо, Хама, Хомс и Дамаск, а также нефтеносный Мосул на северо-востоке, включая нефтяные концессии, которыми тогда владел «Дойче Банк» в «Тюркиш Петролиум Гезельшафт». Этот французский контроль лицемерно признавал номинальную арабскую «независимость» от Турции под французским «протекторатом».

По соглашению Сайкса-Пико, Британия получала контроль над «Зоной В»: регион к юго-востоку от французской зоны, от теперешней Иордании на восток до большей части Ирака и Кувейта, включая Басру и Багдад. Затем Британия прежде всего получила порты Хайфа и Акко и право построить железную дорогу от Хайфы через французскую зону до Багдада с правом использовать ее для переброски войск.

Италии были обещаны значительные участки гористого побережья Турецкой Анатолии и Додеканезы, в то время как царская Россия должна была получить районы турецкой Армении и Курдистана к юго-западу от Еревана.[19]

Исходя из этих тайных параграфов Сайкса-Пико, британцы начертили произвольные границы, которые в основном существуют до настоящего времени, включая создание Сирии и Ливана как французских «протекторатов» и Трансиорданию, Палестину (Израиль) и Ирак с Кувейтом как английские территориально-государственные образования. Персия, как мы видели, находилась под полным британским контролем с 1905 года, а Саудовская Аравия была сочтена на тот момент неважной для британских стратегических интересов. Как британцы с досадой поняли позднее, это стало одним из нескольких грубых промахов.

Из-за относительной слабости вследствие катастрофической неудачи своей Галлиполийской экспедиции 1915 года Британия была вынуждена пообещать Франции нефтяные концессии Мосула в дополнение к признанию ранее высказанных французских притязаний на Левант. Но, как мы увидим, потеря Британией нефтяных залежей Мосула была только временным тактическим отступлением в ходе ее долгосрочного проекта доминирования в мировой нефтедобыче.


Продавая одну и ту же лошадь дважды

Когда детали тайного соглашения Сайкса-Пико были преданы огласке, самым постыдным поступком Британии оказались одновременные и прямо противоположные заверения, раздаваемые Англией арабским лидерам с целью, обеспечить арабское восстание против турецкого правления в ходе войны.

Британия получила бесценную военную помощь от арабских сил под руководством Шарифа Хусейна ибн Али, хашимитского эмира Мекки и хранителя священных исламских городов Мекки и Медины. Британия заверила арабские войска, служившие под командованием полковника Т. И. Лоуренса (Лоуренса Аравийского), что наградой за их помощь в разгроме Турции станет послевоенное обеспечение Британией полного суверенитета и независимости арабов. Гарантии содержались в переписке между верховным комиссаром Англии в Египте сэром Генри Макмагоном и Шарифом Хусейном, эмиром Мекки, тогдашним самопровозглашенным лидером арабов.

Лоуренс был полностью осведомлен о британском мошенничестве в отношении арабов в тот момент. «Я отважился на обман, — признал он в своих мемуарах, несколько лет спустя, — из-за моей убежденности, что помощь арабов будет необходимой для нашей быстрой и бескровной победа на Востоке, и лучше мы выиграем и нарушим данное слово, чем проиграем… Арабское воодушевление было нашим главным средством выиграть войну на Востоке. Таким образом, я заверил их, что Англия сдержит свое слово по форме и по существу. Ободренные таким образом, они сделали все, на что были способны; но конечно, вместо того, чтобы гордиться тем, что мы делали вместе, я испытывал непрерывные угрызения совести».[20]

Потеря ста тысяч арабских жизней была частью этой «быстрой и бескровной победы». Но Британия быстро забыла свои обещания ради обеспечения собственных выгод в виде огромных нефтяных и военно-политических ресурсов арабского Среднего Востока.

Хуже того, как только обнародование соглашения Сайкса-Пико раскрыло противоречащие обязательства по отношению к Франции на Ближнем Востоке, за четыре дня до завершения войны с Германией в Европе 7 ноября 1918 года Британия и Франция огласили новую англо-французскую Декларацию. Новая декларация утверждала, что Британия и Франция боролись за «полное и окончательное освобождение народов, так долго угнетаемых турками, установление национальных правительств и администраций, получающих свою власть через инициативу и свободный выбор коренного населения».[21] Этот благородный результат не был достигнут. Как только были подписаны формальные обязательства в Версале, Британия, имея в регионе военную силу приблизительно в миллион человек, установила свое военное господство, в том числе и во французской зоне на Ближнем Востоке.

30 сентября 1919 года Франция согласилась создать на британских условиях «зоны временной военной оккупации». По этому соглашению, которое было названо «Администрацией оккупированных вражеских территорий», Британия завладевала турецкой Палестиной наравне с другими частями британской сферы влияния.

Зная неспособность французов в результате истощения в ходе европейский войны к развертыванию значительных сил в отошедших Франции районах, Британия сделала щедрое предложение — стать всеобщим высшим военным и административным гарантом. При этом генерал сэр Эдмунд Алленби, главнокомандующий Египетского экспедиционного корпуса, стал после 1918 года де-факто военным диктатором всего арабского Среднего Востока, включая и французскую сферу влияния. В декабре 1918 года в частной беседе в Лондоне британский премьер Ллойд Джордж сказал французскому премьеру Клемансо, что Британия желает согласия Франции на присоединение «к зоне британского контроля иракского Мосула и Палестины от Дана до Беер-Шебы». Взамен Франции были высказаны заверения в поддержке оставшихся притязаний на Великую Сирию вместе с обещанием половины нефтедобычи Мосула и гарантии британской поддержки в послевоенный период в Европе на тот случай, если Франция когда-либо должна будет «ответить» на германские действия на Рейне.[22]

Эта частная договоренность предопределила трагический ход дальнейших событий, как мы далее увидим.


Судьбоносное письмо Артура Бальфура лорду Ротшильду

Но послевоенные британские замыслы по перекройке политической и экономической карты Османской империи включали новый и необычный завершающий элемент. Еще более необычным было то, что большинство наиболее влиятельных сторонников создания еврейской родины в Палестине составляли главным образом «нееврейские сионисты», включая Ллойда Джорджа.[23]

2 ноября 1917 года, в самые трудные дни Мировой войны, когда способность России сражаться на благо англо-французского альянса рухнула под тяжестью экономического хаоса и вследствие захвата большевиками власти, а мощь Америки не была еще полностью задействована в Европе на стороне Британии, британский министр иностранных дел Артур Баль-фур отправил следующее письмо представителю английской федерации сионистов лорду Уолтеру Ротшильду:


«Многоуважаемый лорд Ротшильд,

С большим удовольствием выражаю Вам от имени правительства Его Величества следующую декларацию симпатии к устремлениям еврейских сионистов, которая была принята к рассмотрению и одобрена Кабинетом [министров]: "Правительство Его Величества благосклонно смотрит на основание в Палестине национального дома для еврейского народа и приложит все усилия для достижения этой цели, ясно понимая, что не будет нанесено никакого ущерба гражданским и политическим правам существующих нееврейских общин в Палестине или правам и политическому статусу, которыми евреи пользуются в любой другой стране". Я был бы признателен, если бы Вы довели эту декларацию до сведения Федерации сионистов.

Искренне Ваш,

Артур Джеймс Бальфур».[24]


Это письмо создало основу для установления после 1919 года мандата Британской Лиги наций над Палестиной, и на карте были сделаны территориальные изменения, направляемые этой рукой и повлекшие за собой глобальные последствия. Почти небрежная ссылка на «существующие нееврейские общины в Палестине» Бальфура и Кабинета, была ссылкой на более чем 85 % тогдашнего населения Палестины, которое составляли палестинские арабы. В 1917 году менее одного процента жителей Палестины имели еврейское происхождение.

Примечательно, что письмо было репликой в диалоге между двумя близкими друзьями. И Бальфур и лорд Ротшильд были членами недавно возникшей империалистической группировки в Британии, которая пыталась создать долговечную глобальную Империю, империю, основанную на более совершенных методах общественного контроля.

Также примечателен тот факт, что лорд Ротшильд говорил не как глава какой-либо международной еврейской организации, но скорее как член английской Федерации сионистов, президентом которой в то время был Хаим Вейцман. На деньги Ротшильда в основном и была создана эта организация, субсидировавшая эмиграцию в Палестину сотен евреев, покидавших с 1900 года Польшу и Россию с помощью Ассоциации еврейской колонизации, пожизненным президентом которой являлся английский лорд Ротшильд. Англия была щедра, предлагая земли вдалеке от своих берегов, но в то же самое время она была далека от того, чтобы принимать преследуемых еврейских беженцев с распростертыми объятиями на собственных берегах.

Но куда более важной, чем явное лицемерие в диалоге Бальфура-Ротшильда, была британская «Большая Игра», стоявшая за запиской Бальфура. Не следует недооценивать то, что географическое положение спонсируемого Британией нового еврейского отечества находилось в одной из самых стратегических областей вдоль главной магистрали расширившейся после 1914 года Британской империи, в чувствительном месте по пути на Индию, а также по соседству с захваченными у османской Турции арабскими нефтеносными землями. Колония меньшинства под британским протекторатом в Палестине, убеждали Бальфур и другие в Лондоне, дала бы Лондону стратегические возможности огромного значения. Это было, мягко говоря, циничной уловкой со стороны Бальфура и его круга.


Бальфур поддерживает новую концепцию Империи

Где-то примерно с начала 1890-х группа представителей английской политической элиты, главным образом из привилегированных колледжей Оксфорда и Кембриджа, составила то, что стало наиболее влиятельной политической сетевой структурой в Британии на следующие полвека и более. Группа отрицала свое существование как оформленной организации, но ее следы могут быть обнаружены вокруг учреждения нового журнала Империи «Круглый стол», основанного в 1910 году.

Группа утверждала, что для распространения успешного доминирования англосаксонской культуры в следующем столетии требуется более тонкая и более рациональная система глобальной империи.

В момент своего образования эта группа «Круглого стола», как ее иногда называют, была явно антигерманской и проимперской. В августе 1911 года за три года до объявления Англией войны Германии в своей статье в «Круглом столе» влиятельный Филипп Карр (лорд Лотиан) заявил: «В настоящее время существуют два международных этических кодекса — британский, или англосаксонский, и континентальный, или германский. Оба не могут господствовать одновременно. Если Британская империя недостаточно сильна для того, чтобы иметь действительное влияние на честное ведение дел между нациями, реакционные стандарты германской бюрократии восторжествуют, и станет лишь вопросом времени, когда сама Британская империя окажется жертвой международного вооруженного разбоя в духе Агадирского инцидента. Как только британцы не будут достаточно сильны, чтобы лишить своих трусливых соперников возможности атаковать себя с какими-нибудь шансами на успех, они будут вынуждены принять политические стандарты агрессивных милитаристских держав».[25]

Вместо дорогостоящей военной оккупации колоний Британской империи они отстаивали подход в духе «репрессивной толерантности» через создание британского Содружества наций, которое дало бы колониям иллюзию независимости и позволило бы Англии также уменьшить стоимость содержания дорогостоящих оккупационных армий, широко раскинувшихся от Индии до Египта, а теперь от Африки до Среднего Востока. Для описания этой смены курса иногда использовался термин «неформальная империя».

Эта вновь возникшая клика группировалась вокруг влиятельной лондонской «Таймс» и включала такие имена, как министр иностранных дел лорд Альберт Грей, историк и сотрудник британской тайной разведки Арнольд Тойнби, а также Герберт Дж. Уэллс, лорд Альфред Милнер из южноафриканского проекта и создатель новой научной концепции, названной геополитикой, Халфорд Дж. Макиндер из лондонской Школы экономики. Их главным мозговым центром стал Королевский институт международных отношений (Чэтем Хаус), родившийся в коридорах Версаля в 1919 году.

Идея Палестины под властью евреев, зависящей от Англии в вопросе своего выживания, Палестины, окруженной балканизированной группой раздираемых противоречиями арабских государств, была важной частью концепции новой Британской империи этой клики. Макиндер в своей речи во время версальской мирной конференции описал видение этой влиятельной группой той роли, которую британский протекторат над Палестиной мог бы сыграть в «Большой Игре», отражающей британское стремление к послевоенной глобальной империи. Империи, сформированной вокруг Лиги наций, которую Британия создавала и в которой доминировала бы.

Макиндер описывал, как именно наиболее дальновидные люди из британского истеблишмента видели свой палестинский проект в 1919 году: «Если Мировой остров (Евразия) неминуемо будет главным местонахождением человечества на земном шаре, и если Аравия как транзитный коридор из Европы в Индию и из северной в южную часть "Сердца мира" будет центром Мирового острова, тогда Иерусалимская крепость на холме займет стратегическую позицию, по существу, не отличающуюся от ее идеальной позиции в Средние века или от ее стратегической позиции между Вавилоном и Египтом».

Он отмечал, что «Суэцкий канал обеспечивает интенсивные перевозки между Индиями и Европой, находясь в радиусе удара армии, базирующейся в Палестине, и уже строится железнодорожная магистраль, которая соединит Южную и Северную части "Сердца мира" через прибрежные равнины Яффы».

Комментируя особое значение идей, стоявших за сделанным в 1917 году предложением его друга Бальфура лорду Ротшильду, Макиндер отметил: «Еврейское государственное образование в Палестине станет одним из самых важных итогов войны. Это тема, по которой мы в настоящее время можем говорить правду… Национальный дом в физическом и историческом центре мира должен побудить евреев к самоорганизации. Есть люди, которые пытаются провести различие между иудейской расой и еврейской религией, но, несомненно, общепринятая точка зрения на их полную идентичность недалека от истины».[26]

Этот грандиозный проект связывал огромные английские колониальные приобретения от золотых и алмазных копей Сесила Роудса и Объединенных золотых приисков Ротшильда в Южной Африке на север к Египту, далее на жизненно важный морской путь через Суэцкий канал и через Месопотамию, Кувейт и Персию в Индию, на восток.

Британское завоевание германской колонии в Танганьике (германская Восточная Африка) в Центральной Африке в 1916 году не было решающей битвой для принуждения Германии к мирным переговорам, но, скорее, замыканием последнего звена в жизненно важной для британского имперского контроля цепи от мыса Доброй Надежды до Каира.

Великая держава, способная управлять этим огромным богатством, могла бы управлять ценным стратегическим сырьем от золота, основы международного золотого стандарта мировой торговли, до нефти, ставшей источником энергии современной промышленной эпохи в 1919 году.

Это во всех отношениях осталось геополитической реальностью и в наши дни так же, как и было в 1919. С такими средствами управления любая нация на земле могла подпасть под власть Британской империи. До самой своей смерти в 1902 году Сесил Роудс был основным спонсором этой новой элитной группы «неформальной империи».

Англо-Бурская война (1899–1902) стала проектом этой группы, финансировавшимся и лично спровоцированным Роудсом, чтобы обеспечить надежный английский контроль над огромными природными ресурсами Трансвааля, находившимися в то время в распоряжении голландского меньшинства его населения буров. Война, в которой Уинстон Черчилль впервые громко заявил о себе, была развязана Роудсом, Альфредом Милнером и их окружением, с целью привести считавшийся богатейшим в мире золотодобывающий регион под надежный британский контроль.

В Трансваале было сделано открытие крупнейших в мире, с момента калифорнийской Золотой лихорадки 1848 года, залежей золота, и его захват был определяющим для возможности Лондона оставаться столицей мировой финансовой системы и ее золотого стандарта. Все они: лорд Милнер, Ян Смэтс и Роудс — принадлежали к новой имперской клике, подавившей независимость буров и создавшей Южноафриканский союз в рамках своей «Большой Игры».[27]

К 1920 году Британия преуспела в установлении надежного контроля над всей Южной Африкой, включая бывшую немецкую Юго-Западную Африку, а также над вновь открытыми огромными нефтяными богатствами бывшей Османской империи, посредством своего военного присутствия, взаимоисключающих обещаний и введением британского протектората над Палестиной как новым еврейским Отечеством. Но в 1920 году ее финансовое состояние было далеко от идеала. Британская империя завершила войну таким же банкротом, как и вступила в нее, если не сказать более.



Глава 5
ОБЩАЯ ЦЕЛЬ И КОНФЛИКТ ИНТЕРЕСОВ:
АНГЛО-АМЕРИКАНСКАЯ БОРЬБА ЗА НЕФТЯНУЮ ГЕГЕМОНИЮ

Морган финансирует британскую войну

Британская империя по итогам Версальской конференции 1919 года оказалась ведущей супердержавой мира по большинству явных признаков. Однако одна маленькая деталь, отодвинутая на задний план в течение активной фазы войны 1914–1918 годов, портила всю картину: эта победа была обеспечена на заемные деньги.

Измеряемые миллиардами американские сбережения, собранные и переданные домом Моргана с Уолл-Стрит, стали решающей составляющей британской победы. На момент проведения Версальской мирной конференции в 1919 года Англия была должна США невероятную сумму в 4,7 млрд. долларов, в то время как ее собственная внутренняя экономика была в глубокой послевоенной депрессии, промышленность в руинах, а инфляция цен на внутреннем рынке на 300 % превышала довоенные показатели. Британский государственный долг вырос более чем в девять раз, на 924 % до огромной по тем временам суммы в 7,4 миллиарда фунтов стерлингов с 1913 года до конца войны в 1918 году.

Если Британская империя появилась в Версале территориальным победителем, то США или по крайней мере определенные влиятельные международные банковские и промышленные круги вошли в 1920-е годы с пониманием того, что именно они, а не Британия, являются теперь самой мощной экономической силой. В течение последующих нескольких лет между британскими и американскими глобальными игроками развернулась ожесточенная и почти кровавая борьба за выяснение этого вопроса.

К началу 1920-х годов все три столпа английской имперской мощи: контроль над морскими путями, контроль над мировыми банковскими и финансовыми операциями и контроль над стратегическими сырьевыми ресурсами — оказались под угрозой со стороны вновь образованных американских «интернациональных» правящих кругов. Натаскиваемая в течение многих лет Лондоном эта когда-то англофильская американская группировка решила, что больше нет необходимости оставаться в тени. Все последующее десятилетие шла ожесточенная борьба между тождественными, но вызывающими конфликт интересов целями Британии и Соединенных Штатов. Заложенные в этом конфликте семена проросли Второй мировой войной.

Ставки были огромны. Станут ли благодаря своему экономическому статусу Соединенные Штаты доминирующей политической силой в мире? Или после Версаля они останутся полезным, но, по сути, младшим партнером в возглавляемом Британией англо-американском совместном предприятии? Иначе говоря, останется ли после Версаля Лондон столицей мировой империи, или этой столицей станет Вашингтон? В 1920 году ответ был не столь очевиден.

Хорошим показателем напряженности этого англо-американского экономического и политического противостояния служит донесение, направленное в 1921 году британским послом в Вашингтоне в лондонский офис британского МИДа. Он писал: «Главной целью школы реалистов среди американских политиков является завоевание для Америки положения ведущей мировой державы, а также положения лидера среди англоязычных наций. Для достижения этого они намереваются создать сильнейший военно-морской флот и крупнейший государственный торговый флот. Они также намереваются не допустить выплаты нашего долга посредством поставки товаров в Америку и ищут возможность обращаться с нами как с государством-вассалом, пока наш долг остается невыплаченным».[28]

С 1870-х годов США были для Британии самым важным рынком иностранных инвестиций, в том числе инвестиций в акции железнодорожных компаний, с помощью системы связей, выстроенной с избранными нью-йоркскими банкирскими домами. Соответственно, в октябре 1914 года британское Министерство обороны направило в нейтральную Америку своего специального представителя для организации закупок военных и других жизненно важных товаров для, как тогда ожидалось, достаточно короткой войны.

Через четыре месяца после вступления в Первую мировую войну, к январю 1915 года, британское правительство объявило частный нью-йоркский банк Моргана своим единственным торговым агентом для всех военных закупок в Соединенных Штатах. Морган был также назначен эксклюзивным финансовым агентом Британии для всех британских займов военного времени в частных банках США. В течение короткого времени Британия, в свою очередь, стала гарантом по всем военным закупкам и займам Франции, Италии и России, сделанным для ведения войны против немецко-австрийского альянса. На вершине этой гигантской кредитной пирамиды оказался влиятельный американский банкирский дом Морганов. Никогда еще ни один банк не играл с такими высокими и рискованными мировыми ставками.

Как мы уже говорили, Британская империя, да и сама Британия были на момент начала войны в 1914 году почти банкротами. Но британские финансовые должностные лица были уверены в поддержке США и англофильских кругов среди нью-йоркских банкиров.

Роль Моргана и нью-йоркского финансового сообщества имела первостепенную важность для военных усилий стран Антанты. Согласно эксклюзивному соглашению, закупки всех американских боеприпасов, военных материалов, а также необходимого зерна и продуктов питания для Британии, Франции и других европейских стран-союзников проводились через банк Моргана. Морган также использовал свой лондонский филиал «Морган Гренфелль и K°». Старший компаньон этого филиала Эдуард Гренфелль был управляющим центрального банка Британии Банка Англии и закадычным другом министра финансов Британии Ллойда Джорджа. Парижское представительство Моргана «Морган Харье и K°» замыкало круг главных стран Антанты.

Такая власть в руках одного единственного инвестиционного учреждения, учитывая масштабы британских военных запросов, была беспрецедентна.

Морган с его правами единственного агента по закупкам для всей группы стран Антанты фактически стал вершителем будущего промышленной и сельскохозяйственной экспортной экономики США. Морган решал, кто будет или не будет допущен к высшей степени прибыльным и весьма обширным экспортным заказам для европейской военной кампании против Германии.

Такие фирмы, как «Дюпон Кемикалз», превратились в международных гигантов в результате своих особых связей с Морганом. Оружейные компании «Ремингтон» и «Винчестер» также были приближенными «друзьями» Моргана. На Среднем Западе США разрослись компании, продающие зерно европейским клиентам Моргана. Эти отношения были вполне кровосмесительными, поскольку большинство денег, которые Морган занимал у частных компаний для британцев и французов, были деньгами из корпоративных ресурсов Дюпона и его друзей, которые предоставляли свои кредиты в обмен на гарантии заказов на огромном европейском рынке боеприпасов.

Положение этого частного банка было тем более примечательно, что Белый Дом во главе с президентом Вудро Вильсоном в то время провозглашал строгий нейтралитет. Но этот нейтралитет стал едва прикрытым надувательством, когда в последующие годы в Британию потекли жизненно важные военные поставки и кредиты на суммы в миллиарды долларов. Только как агент по закупкам Морган получал комиссию в размере 2 % от чистой цены всех отправленных товаров. Бизнес так разросся, что Морган сделал Эдварда Стеттиниуса, впоследствии министра иностранных дел США, старшим партнером дома Морганов, чтобы тот управлял военными закупками этого набирающего обороты предприятия.

Вся эта деятельность была прямым нарушением международного права, касающегося нейтральных государств, по которому воюющим сторонам было запрещено строить в нейтральных государствах свои базы снабжения. Сенатское расследование США впоследствии обвинило самого Моргана в получении сверхприбылей и в перенаправлении торговых заказов в фирмы, в которых партнеры Моргана имели долю прибыли. К 1917 году британское Министерство обороны разместило через дом Морганов торговых заказов на общую сумму более 20 млрд. долларов. И это не считая прямых займов, сделанных Британией, Францией и другими странами через Моргана и его нью-йоркский финансовый синдикат.

В 1915 году министр финансов США МакАду убедил обеспокоенного президента Вильсона, что такие частные американские займы необходимы для «поддержки американского экспорта». Потоки не ослабевали. К 1915 году американский экспорт в Британию вырос на 68 % по сравнению с 1913 годом. К моменту вступления Америки в войну на стороне Британии в 1917 году страны Антанты взяли займов на сумму 1,25 млрд. долларов через Моргана, «Ситибанк» и другие крупные инвестиционные компании Нью-Йорка. В те дни это была огромная сумма. Для успешной мобилизации частного капитала существенным также оказалось знакомство Моргана с финансовыми возможностями недавно образованного Федерального Резервного Банка Нью-Йорка, находящегося под контролем управляющего Бенджамина Стронга, бывшего банкира Моргана. Но даже в этом случае рискованное предприятие несколько раз оказывалось на грани краха.

В январе 1917 года, после того как Россия обессиленно выпала из военного конфликта, возникла реальная угроза поражения Британии и Франции. Это стало веским доводом в пользу мобилизации пропагандистских и других ресурсов Моргана и нью-йоркского финансового сообщества.

Когда стало ясно, что только вступление США в войну предотвратит катастрофу, надвигающуюся на Моргана и его европейских клиентов, они сделали это при поддержке высших эшелонов британской разведки и дружественной американской прессы. Ситуация была представлена таким образом, чтобы Америка вступила в европейскую войну на «правильной» стороне, то есть в поддержку британских интересов. И если бы план провалился, то в начале 1917 года Морган со товарищи, а также Британия испытали бы полный финансовый крах.

К счастью для Моргана и для Лондона немецкий генерал Эрих Людендорф предоставил повод для предотвращения финансового краха англо-моргановских интересов. В феврале 1917 года Германия объявила неограниченную подводную войну, пытаясь, в частности, заблокировать танкерные поставки американской нефти европейским союзникам Британии. Потопление американских кораблей стало для связанной с Морганом прессы столь нужным поводом потребовать окончания американского нейтралитета.[29]

Как только Конгресс США объявил 2 апреля 1917 года войну Германии, нью-йоркское финансовое сообщество при поддержке управляющего Нью-Йоркским Федеральным Резервным Банком Стронга запустило самую амбициозную финансовую операцию в истории.

Если бы Вудро Вильсона не убедили утвердить 23 декабря 1913 года закон о Федеральной Резервной Системе, то выделение Соединенными Штатами таких огромных ресурсов на войну в Европе оказалось бы под большим вопросом. Без этого нового закона также было бы сомнительно, что Британия начала бы в августе 1914 года свои смелые проекты против своих соперников — империй Европы. Дом Морганов и глобальные финансовые интересы лондонского Сити сыграли определяющую роль в формировании Федеральной Резервной Системы США за считанные месяцы до начала европейской войны.

В очевидном контрасте с немецким опытом, когда Рейхстаг жестко ограничил финансовые спекуляции в 1890-х годах, те интересы, которые сформировали в 1913 году закон о ФРС, представлял элитный круг дома Морганов во имя нарастающей роли Нью-Йорка в качестве международного центра капитала. Нью-йоркские банкиры начали перенимать стиль поведения британской имперской финансовой системы.

В августе 1917 года для покрытия затрат правительства США на войну ФРС запустила в продажу облигации и займы «Либерти». Облигации казначейства США, продаваемые частным лицам во время этого великого «патриотического» займа, продавались через Моргана и других ведущих нью-йоркских банкиров. Общая сумма облигаций и займов «Либерти» составила огромную величину 21 млрд. и 478 млн. долларов к 30 июня 1919 года. Никогда прежде в истории за столь короткий срок не запускались в обращение такие суммы. Комиссионные Моргана в этом бизнесе были весьма привлекательны.

В 1920 году партнер Моргана Томас У. Ламонт заметил с очевидным удовлетворением, что в результате четырех лет войны и глобальной разрухи «национальные долговые обязательства в мире возросли на 210 млрд. долларов или на 475 % за последние шесть лет, и как естественное следствие этого выросло многократно и количество правительственных облигаций, и количество вкладчиков в эти бумаги». Ламонт также добавил: «Эти результаты проявились на всех инвестиционных рынках мира, но в столь большой степени, возможно, только лишь в Соединенных Штатах».[30]

Однажды вкусив роли ведущей мировой финансовой силы, дом Морганов и близкие к нему нью-йоркские банки, казалось, были готовы на все, чтобы сохранить свою власть.

Люди Моргана, включая Томаса Ламонта, а также его закадычного друга на Уолл-Стрите Бернарда Баруха, заседали за столом закрытых переговоров в Версале, выписывая «счет» за Первую мировую. Они вместе создали специальную Комиссию по репарациям, которая должна была на постоянной основе продумывать точные суммы и способы выплат Германией военных репараций странам Антанты.

Будучи старыми добрыми банкирами-консерваторами, Морган и его друзья не могли позволить, чтобы военные займы Британии и союзников были бы просто забыты в эйфории мира, несмотря на предположения о возможности подобного великодушия со стороны А. Дж. Бальфура и других членов британского правительства. Как только США вступили в войну официально, Морган со товарищи тихо перевели свои частные займы британскому правительству в общий долг казначейству США, переложив тем самым долги Британии на плечи американских налогоплательщиков после войны. Несмотря на это клика Моргана проконтролировала, чтобы ей принадлежала главная доля в финансировании послевоенных версальских репараций. По мере того, как военный долг США перерос все известные пределы в американской истории, граница между Морганом со товарищи и правительственными кругами стала казаться все более размытой, хотя на самом деле ее и вовсе не было. Правительство США все больше служило полезным инструментом для укрепления новой власти нью-йоркских международных банкиров.


Банкиры Нью-Йорка бросают вызов лондонскому Сити

На переговорах в Версале была сформирована новая организация для англо-американской координации в стратегической сфере. На закрытой встрече, состоявшейся в промежутках между версальскими заседаниями в отеле «Мажестик» 30 мая 1919 года, Лайонел Куртис, давний член закрытого клуба Круглый Стол или «Новая Империя», включавшего в себя Бальфура, Милнера и других, предложил организовать Королевский Институт Международных Дел. Присутствовали на этой организационной встрече также Филипп Керр (лорд Лотиан), лорд Роберт Сесил и другие члены клуба «Круглый Стол». Первой номинальной миссией нового института стало бы написание «официальной» истории версальской мирной конференции. Королевский Институт получил первоначальный взнос (пожертвование) в размере 2000 фунтов стерлингов от Томаса Ламонта из системы Дж. П. Моргана. Историк Арнольд Дж. Тойнби стал первым оплачиваемым сотрудником института.

Та же самая группа в Версале решила организовать американское отделение лондонского института и назвать его Нью-Йоркский Совет по Международным Отношениям, чтобы замаскировать его тесные связи с Британией. Нью-Йоркский Совет сначала состоял почти исключительно из людей Моргана и финансировался на деньги Моргана. Высказывалась надежда, что эта связь после Версаля послужит гармоничному соединению американских интересов с английскими. Однако этого не было в течение ряда лет.[31]

В течение 1920-х годов происходили зачастую ожесточенные, почти военные конфликты по поводу условий выплаты военных долгов, соглашений по резине, соглашений по военно-морскому флоту, равноправия в отношении нового золотого стандарта и наиболее значительно в отношении контроля над нетронутыми нефтяными регионами мира, пока наконец не возникло англо-американское совместное предприятие в нынешней форме, и пока наконец не родилась гармония в проводимой политике между кругами моргановского Совета по Международным Отношениям и лондонского Королевского Института. В 1922 году юрист с Уолл-Стрита Джон Фостер Даллес (ключевой участник переговоров в Версале, который был автором печально знаменитой статьи Договора § 231 о немецкой «виновности за войну», которая возлагала всю ответственность за войну и ее последствия на Германию и ее союзников) выразил в издаваемом Советом по Международным Отношениям журнале «Международные отношения» мнение Моргана и его нью-йоркских друзей-банкиров. Вполне просто он утверждал: «Не может быть войны без потерь. Потери от войны измеряются в долгах. Долг подразумевает разные формы — внутренний, репарации, союзнический, и т. д. — и обычно представляется облигациями или векселями».

Даллес рассчитал, что Британия и другие страны-союзники оказались должны США сумму 12,5 млрд. долларов при 5 % годовых. Британии, Франции и другим странам Антанты, в свою очередь, сумму 33 млрд. долларов была должна Германия, согласно требованиям версальского договора. В то время эти цифры были за пределами воображения. В мае 1921 года решено было, наконец, остановиться на сумме 132 млрд. золотых марок. Германии был выдвинут ультиматум — согласиться на эту сумму в шестидневный срок, в противном случае производилась военная оккупация промышленной Рурской долины. Вскоре этот последний пункт вновь встал на повестку дня, и глобальная война за нефть стала, хотя еще неявным, но существенным мотивом.

Германия, основная цель и жертва версальских переговорщиков, к тому же потеряла и ценные сырьевые ресурсы, когда в Версале у нее отобрали все колонии. Ее доля 25 % в нефтяной компании «Тюркиш Петролеум Гезельшафт» была изъята и в конечном итоге передана Британией в пользу Франции.

Американский Конгресс отказался подписывать Версальский договор и прилагаемый к договору документ об организации аппарата Лиги Наций для его реализации, но ось Моргана и Нью-Йоркского Федерального Резервного Банка продолжала управлять финансовой судьбой Европы в послевоенный период. Совместное бремя немецких долгов по версальским репарациям, а также союзнические долги «победителей»: военные долги Франции, Италии, Бельгии перед Британией, а у Британии, в свою очередь, перед США — полностью определяли всю мировую финансовую и монетарную политику с 1919 года до краха на Уолл-Стрит в октябре 1929 года.

Вся пирамида международных финансовых отношений после Версаля опиралась на фундамент карательной структуры военных долгов. Морган и вошедшие в силу банки Нью-Йорка отказывались идти на уступки в вопросе о долгах.

Масштаб объединенного бремени военных долгов Европы был столь велик, что в течение 1920-х годов ежегодное обслуживание долга для мировой финансовой системы значило больше, чем весь годовой внешнеторговый оборот Соединенных Штатов. Нью-йоркское сообщество международных банкиров направляло потоки мирового капитала на обслуживание этого невероятного налогового бремени. Обслуживание долга проводилось в ущерб инвестициям, отчаянно необходимым для перестройки и модернизации разрушенной экономики послевоенной Европы.

Дж. П. Морган со товарищи в полной мере пользовались конкурентными преимуществами в разрушенной европейской экономике, где нью-йоркский кредит мог диктовать свои условия. Доходы от нового европейского кредитования для них были гораздо более высокими, чем от инвестиций в послевоенный рост и развитие экономики США. Банковские ставки США удерживались на намеренно низком уровне финансовыми кругами в Нью-Йорке, которые были сосредоточены вокруг Моргана и Нью-Йоркского Федерального Резервного Банка под председательством моргановского же человека Бенджамина Стронга. Как следствие этого американские ссуды затопили послевоенную Европу и остальной мир, всюду, где капитал зарабатывал премию за риск выше, чем в родных пенатах, а Лондон и новый управляющий Банка Англии Монтегю Норман нервно наблюдали за финансовым вторжением американцев на их традиционные рынки.

Это раннее послевоенное англо-американское соперничество в жизненно важной банковской сфере приняло угрожающие формы, когда в 1924 году США попытались включить в орбиту своего влияния захваченную во время кровавой Бурской войны всего лишь 20 лет назад кладовую золота и других сырьевых ресурсов Британской империи — Южную Африку.

В конце 1924 года правительство Южной Африки пригласило международную комиссию во главе с американским финансовым экспертом, принстонским профессором Эдвином У. Кеммерером, для выработки рекомендаций о том, должна ли Южная Африка вернуться к международному золотому стандарту вне зависимости от поведения Британии в этом вопросе. Даже в 1924 году разрушительные последствия войны по-прежнему не позволяли Британии вернуться к золотому стандарту без суровых экономических последствий, в то время в Англии по-прежнему насчитывалось полтора миллиона безработных.

Кеммерер сказал южноафриканцам, что они должны установить прямые финансовые связи с нью-йоркскими банками и обойтись без своей традиционной зависимости от Лондона. Как отлично понимали влиятельные финансисты лондонского Сити, это открывало США прямую» дорогу к экономическому поглощению того, что Англия захватила военной силой, а вслед за этим и к господству США в регионе с мировыми запасами золота, и тем самым к контролю над мировой кредитной системой. Чтобы предотвратить такое развитие событий, Лондон отреагировал быстро, но эта обида еще долго не забывалась.[32]

Британские финансисты получили свою выгоду от широко обсуждавшегося ухода Соединенных Штатов в неоизоляционизм в течение переговоров в Версале. Конгресс США не одобрил поддержку Вильсоном британской идеи с Лигой Наций, как, впрочем, и большинства черт нового мироустройства, рождающегося из безжалостного к побежденным «Карфагенского» мира в Версале. Имея за спиной Америку, Британия могла агрессивно вести себя в Европе, в Африке и на Ближнем Востоке для установления жизненно важного для нее долгосрочного господства.

Однако становилось все более очевидно, что влиятельные финансовые и нефтяные круги Америки были кем угодно, но только не изоляционистами. Британские власти должны были либо победить эту угрозу, либо эффективно присоединить ее к новому Атлантическому Союзу.


Англия стремится к нефтяному господству

Не успели высохнуть чернила под Версальским договором, как влиятельные американские нефтяные магнаты из компаний Рокфеллера «Стандарт Ойл» сообразили, что британские союзники ловко лишили их военной добычи. Заново нарезанные границы на Ближнем Востоке, также как и рынки послевоенной Европы контролировались проводящими интересы скрытно владеющего ими британского правительства компаниями «Ройял Датч Шелл» и «Англо-Персидская Нефтяная Компания».

В апреле 1920 года без участия американской делегации министры Высшего Совета союзников встретились в итальянском Сан-Ремо для выработки деталей того, кому достанется и какая именно доля нефтяных богатств бывшей Османской империи на Ближнем Востоке. Британский премьер-министр Ллойд Джордж и французский премьер Александр Миллеран оформили Соглашение Сан-Ремо, по которому Франции отходила доля 25 % нефти, добываемой британцами в Междуречье (Ирак), в то время как само Междуречье становилось британским мандатом под эгидой новой Лиги Наций и отходило под контроль Британии.

Французам отдали 25 %-ную долю немецкого «Дойче Банка» в старой компании «Тюркиш Петролеум Гезелыяафт», которую «приобрели» у немцев как часть версальской добычи. Оставшиеся 75 % огромной нефтяной концессии в Месопотамии находились непосредственно в руках правительства Британии через «Англо-Персидскую Нефтяную Компанию» и «Ройял Датч Шелл». Для проведения своих новых интересов в Междуречье французское правительство через год создало новую компанию с участием государства «Компани Франсез де Петроль» во главе с французским промышленником Эрнестом Мерсье.

Натурализованный британский гражданин сэр Генри Детердинг, возглавлявший «Ройял Датч Шелл» и бывший в этом качестве неотъемлемой частью британской секретной службы, захватил полный контроль над огромными нетронутыми нефтяными запасами в Мосуле и Междуречье, пообещав Франции вернуть ее 25 %-ную долю в соседней французской Сирии. Само по себе соглашение Сан-Ремо было работой сэра Джона Кэдмана, в то время главы Комитета по Имперской нефтяной политике, а впоследствии главы британской правительственной «Англо-Персидской нефтяной компании». Кэдман и Детердинг в частном порядке разработали условия соглашения Сан-Ремо. Неудивительно, что британская государственная нефтяная гегемония от этого сильно выиграла.

Согласно нефтяному соглашению в Сан-Ремо, Британия выделяла Франции 25 % всей нефти, добытой в Междуречье. Франция в ответ дарила щедрые права британским нефтяным компаниям провести нефтяной трубопровод через французскую Сирию до терминала на Средиземном море. Трубопровод и все, что с ним было связано, освобождалось от французских налогов. Кэдман рассчитал, что недостаточные французские нефтяные мощности обеспечат британцам фактическую монополию на нефтяные залежи всего Ближнего Востока. Соглашения Сан-Ремо включали пункт, дающий Британии право исключить любые иностранные концессии на своих территориях.

Кроме того, Сан-Ремо формализовал соглашение, в соответствии с которым Франция учитывала бы позицию Англии в своих нефтяных отношениях с Румынией, а также с большевистской Россией. Последствия этого мы далее рассмотрим подробнее. Учитывая, что экономика Франции пострадала от войны гораздо сильнее, чем британская, Сан-Ремо представляется удачным маневром Лондона, чтобы обеспечить французскую поддержку в достижении мирового нефтяного владычества с центром в нефтяных месторождениях арабского Ближнего Востока старой Османской империи.


Черчилль и Арабское Бюро

В марте 1921 года министр Его Британского Величества по делам колоний Уинстон Черчилль собрал в Каире около 40 лучших британских экспертов по Ближнему Востоку для обсуждения основных политических различий в новообретенных территориях региона. На основе этого собрания, где присутствовали все ведущие британские арабисты, включая близкого друга Черчилля Лоуренса Аравийского, сэра Перси Кокса, Гертруду Белл и других, был создан Ближневосточный департамент Британского колониального офиса, который по существу заменил Арабское бюро 1916 года. Согласно утвержденной в Каире схеме, Междуречье переименовали в Ирак и отдали Фейсалу бин Хусейну, сыну эмира Мекки хашимита Хусейна ибн Али. Британские военно-воздушные силы были на постоянной основе размещены в Ираке, а иракская администрация Фейсала по существу контролировалась чиновниками «Англо-Персидской нефтяной компании».

Когда Государственный Департамент США выразил официальный протест от имени американских компаний «Стандарт Ойл», желавших свою долю в ближневосточных концессиях, то британский министр иностранных дел лорд Керзон направил 21 апреля 1921 года сухой ответ британскому послу в Вашингтоне о том, что американским компаниям на британском Ближнем Востоке концессий не полагается,[33]

Соглашения Сан-Ремо вызвали ожесточенную борьбу между британскими и американскими деловыми кругами за контроль над мировыми запасами нефти. Она бушевала в течение 1920-х годов и сыграла решающую роль в формировании дипломатических и торговых отношений США и Британии с новым большевистским правительством в Советском Союзе в первые определяющие годы при Ленине и затем при Сталине.

Встревоженные американские нефтяные и банковские дельцы опасались, что Британия стремится к мировой монополии на нефть в ущерб интересам США. «Ройял Датч Шелл» под управлением Детердинга полностью контролировала огромные нефтяные концессии в Голландской Индии (Индонезия, Малакка), Персии, Междуречье (Ираке) и на большинстве территорий послевоенного Ближнего Востока.

Вскоре в 1920-х годах ареной ожесточенной битвы между британскими и американскими кругами стала и Латинская Америка.


Битва за контроль над Мексикой

Вскоре после открытия в 1910 году огромных залежей нефти возле прибрежного мексиканского городка Тампико в Мексиканском заливе президент США Вильсон отправил в Мексику американские войска. Реальным объектом операции был не мексиканский режим как таковой, а британские интересы, стоящие за ним. В 1912 году, используя в качестве предлога незначительный инцидент с задержанием в порту Тампико американских морских пехотинцев, президент Вильсон приказал военно-морскому флоту США захватить Веракрус. Морская пехота США высадилась под огнем противника на побережье и захватила здание мексиканской таможни. В перестрелке погибло 20 американцев и 200 мексиканцев.

Задачей операции было свержение режима генерала Викториано Уэрта, который пришел к власти и удерживал ее при финансовой поддержке нефтяной компании «Мексиканский Орел». Президент «Мексиканского Орла» Уитман Пирсон, впоследствии лорд Каудрэй, был английским нефтяным магнатом, который был завербован британской разведкой и тесно сотрудничал с Детердингом и «Шелл» с целью прибрать нефтяной потенциал Мексики в британские руки. К моменту объявленного Вильсоном вторжения «Мексиканский Орел» уже владел концессиями на половину всей мексиканской нефти.

На фоне ясно понимаемой перспективы грядущей войны с Германией Британия решила тактично отмежеваться от режима Уэрта, и президент Вильсон немедленно признал законным правительство генерала Венустиано Карранса. «Стандарт Ойл» Рокфеллера обеспечил Каррансу оружием и деньгами, включая 100 тыс. долларов наличными и большие топливные кредиты. Так Американская нефть забрала Мексику у Британской нефти. Нефтяным скважинам в Тампико в то время завидовал весь мир, только из одной скважины в Серро Асуль выкачивалось 200 тыс. баррелей нефти в день. Это было рекордное количество.

Когда позже в 1916 году Карранса вздумал вместо интересов американских нефтяных компаний защищать национальные экономические интересы Мексики, он стал объектом интенсивной кампании, в которой «Стандарт Ойл» финансово поддерживала бандита с большой дороги Панчо Вилья.

Незадолго перед вступлением США в европейскую войну генерал Першинг был направлен с войсками в Мексику с краткосрочным и прерванным заданием найти и наказать Панчо Вилья, чей отряд 9 марта 1916 года атаковал и разграбил городок Коламбус в США, но Вилья ускользнул от Першинга. В преддверии неизбежного вступления США в Первую мировую войну на стороне Англии обе страны решили сообща бойкотировать Мексику Каррансы. К счастью для Мексики, тяжелые испытания войны предоставили стране определенную передышку от англо-американского вмешательства, и Карранса оставался президентом до 1920 года, когда после Версальской конференции он был убит.

Но среди политического наследия Каррансы осталась утвержденная в 1917 году первая национальная Конституция Мексики, в которой был специальный параграф § 27, наделяющий нацию «прямым владением всеми минералами, нефтью и всеми углеводородами — в твердом, жидком или газообразном виде…». Единственным условием, при котором немексиканские граждане могли получить концессии на разработку нефти, было согласие на полное главенство мексиканского законодательства в их бизнесе без вмешательства иностранных правительств. Тем не менее, британские и американские нефтяные круги все эти годы продолжали яростную подковерную борьбу за мексиканскую нефть, вплоть до конца 1930-х годов, когда решительная национализация всех иностранных нефтяных владений правительством Карденаса привела к сорокалетнему бойкоту Мексики нефтяными гигантами Британии и США.


Секрет британского нефтяного господства

С момента открытия крупных нефтяных месторождений в 1910 году и до середины 1920-х британская компания «Мексиканский Орел» под председательством Уитмена Пирсона смогла обеспечить свое значительное присутствие в мексиканской нефтедобыче, представляя себя как противоположность требовательным американским компаниям Рокфеллера.

Пирсон работал на британскую разведку, как и все другие крупные британские нефтяные группы. В 1926 году он продал свою долю в «Мексиканском орле» группе «Ройял Датч Шелл» Детердинга. Пирсон стал лордом Каудрэй, и его состояние, сделанное на мексиканской нефти, было переведено в охранительный траст, впоследствии известный как «Пирсон Групп», являвшийся одной из наиболее влиятельных корпоративных групп Британии. Траст владел издательствами лондонских журналов «Экономист» и «Файнэншел Таймс» и значительной долей влиятельного лондонско-нью-йоркско-парижского коммерческого банка «Братья Лазар».

Во всемирной охоте за крупными нефтяными резервами политика британского Министерства иностранных дел, британской разведки и британских нефтяных компаний была перемешана неявным и исключительно эффективным способом. Такого не было ни в одной другой стране в мире, может быть, за исключением большевистской России того времени.[34]

К началу 1920-х годов британское правительство контролировало огромный арсенал на первый взгляд частных компаний, которые на самом деле обслуживали прямые интересы правительства Ее Величества для достижения лидирующих позиций и безусловного доминирования во всех регионах, в которых предположительно могут находиться значительные запасы нефти. Четыре компании были здесь главными участниками, все они были составной частью деятельности британской разведывательной службы.

Несмотря на прилагательное «голландский» в своем имени, «Ройял Датч Шелл» неявно контролировалась лицами, близкими к британскому правительству. Голландец Детердинг впервые оценил значение нефти, будучи служащим на Суматре в Голландской Ост-Индии. Он стал президентом небольшой голландской компании, производившей ламповое масло из индонезийской нефти, — «Ройял Датч Шелл Компани».

В 1897 году Детердинг осознал исключительную важность самому контролировать огромные возможности морских перевозок в своей торговле и заключил стратегический союз с транспортной компанией. Он провел слияние своей компании «Ройял Датч Шелл» с лондонской компанией «Шелл Транспорт и Трейдинг», принадлежавшей проницательному английскому корабельному магнату Маркусу Самуэлю, лорду Бирстеду, человеку, который построил первый в мире нефтяной танкер. Союз между «Ройял Датч» Детердинга и «Шелл Транспорт и Трейдинг» Самуэля создал то, что (не в последнюю очередь при скрытой поддержке британского правительства) превратилось в наиболее мощную мировую корпорацию. Вскоре они даже составили конкуренцию в самой Америке лидирующей группе Рокфеллера «Стандарт Ойл» в лице своих «дочек» калифорнийской «Калифорния Ойл Филдс» и «Роксана Петролеум» из Оклахомы. Обе компании были полностью в иностранном владении «Шелл» и не подпадали под антитрастовое законодательство США, которое ограничивало деятельность Рокфеллера в стране.

Одновременно с созданием «Англо-Персидской нефтяной компании» для разработки нефтяных ресурсов Персии и Ближнего Востока британские власти исключительно в интересах британского правительства создали еще одну сходную, но малоизвестную компанию, тесно связанную с британским Министерством иностранных дел и разведывательной службой, перед которой стояла задача контролировать будущие нефтяные открытия по всему миру. Компания называлась «Д'Арси Эксплуатейшн».

Борьба за нефть приняла к началу 1920-х годов отчетливо выраженный политический характер, и британская «Д'Арси Эксплуатейшн» находилась в гуще политических событий. По замечанию современника: «Агенты "Д'Арси Эксплуатейшн" в Центральной Америке и Западной Африке, Китае и Боливии всегда прежде всего кажутся агентами британского правительства».[35]

Наконец, четвертой боевой единицей английского правительства в тайной войне за нефть была номинально канадская компания, возглавляемая господином Элвизом, под названием «Бритиш Контроллд Ойл-филдс». Британское правительство негласно владело «Бритиш Контроллд Ойлфилдс», так же как «Шелл» и другими компаниями. Миссия Элвиза заключалась в обеспечении для Британии прав разработки месторождений в новых ключевых нефтяных районах Центральной и Южной Америк, противодействуя в этом замыслам американских компаний Рокфеллера.

В 1918 году Элвиз обеспечил правительству Тиноко в Коста-Рике британское признание, за это его компанию наградили нефтяной концессией, покрывающей 3 млн. га недалеко от границы с Панамой и от важной зоны Панамского канала. США отказались признавать Тиноко, и когда между Панамой и Коста-Рикой в 1921 году «возник» приграничный конфликт, США вмешались на стороне нового костариканского режима в то, что метко назвали центрально-американской «войной понарошку». Новый режим немедленно объявил все предыдущие концессии свергнутого режима Тиноко аннулированными, и особенно — концессию «Бритиш Контроллд Ойлфилдс». Американские нефтяные компании немедленно получили большие новые концессии, а новому правительству Коста-Рики были обеспечены большие новые займы нью-йоркских банков на легких условиях кредита.

В этот момент «Бритиш Контроллд Ойлфилдс» двинулась на юг в венесуэльский Маракайбо, где в 1922 году возле устья Ориноко были обнаружены новые богатые залежи нефти. Элвиз обеспечил крупнейшие месторождения для своей компании. Вскоре к нему присоединилась «Ройял Датч Шелл», основав две полностью принадлежащие ей компании «Венесуэльские нефтяные концессии» и «Колон Девелопмент». И, разумеется, «Стандарт Ойл» Рокфеллера в лице «Стандарт Ойл Компани оф Венесуэла» вскоре тоже боролась за господствующие позиции в этой стране, претендующей на роль одного из важнейших нефтяных резервов в мире в начале 1920-х годов.

Всегда подкрепляемые тайной поддержкой британского правительства и использующие британскую разведывательную службу британцы достигали значительных успехов по всему миру. В 1912 году перед началом Первой мировой войны через свои компании Англия управляла не более чем 12 % мировой добычи нефти. К 1925 году она контролировала основную часть будущих мировых поставок нефти.

В опубликованной в 1919 году в британском банковском журнале «Сперлингс Джорнэл» статье сэр Эдвард Эдгар Макки так охарактеризовал общую ситуацию:

«Я должен сказать, что две трети лучших месторождений Центральной и Южной Америки находятся в британских руках… Группа Элвиза, чьи владения покрывают практически две трети Карибского моря, является полностью британской и работает в условиях, обеспечивающих неизменный контроль ее действий со стороны Британии… Или возьмите величайшую из нефтяных компаний, группу «Шелл». Она полностью владеет или управляет каждым важным нефтяным месторождением в мире, включая США, Россию, Мексику, Голландскую Индию, Румынию, Египет, Венесуэлу, Тринидад, Индию, Цейлон, Малайзию, Северный и Южный Китай, Сиам и Филиппины. Мы должны подождать несколько лет, прежде чем мы сможем использовать все выгоды этой ситуации, но в том, что нас ожидает огромный урожай, не может быть сомнений… Америка вскоре вынуждена будет покупать нефть у британских компаний и платить за нее в долларах во все возрастающей пропорции, без нефти она не сможет обойтись, но у нее больше не будет собственной нефти».[36]

Но в 1922 году неожиданные события запустили процесс, приведший через несколько лет к «перемирию» в англо-американском конфликте после Версальского договора. Новая угроза пришла с Востока и вынудила Вашингтон и Лондон выстраивать совместное мировое владычество, в котором вплоть до сегодняшнего дня нефть составляет стратегический центр. Давайте же двинемся в Геную, чтобы увидеть, как зарождались события с глобальными последствиями.

И опять именно Германия перечеркнула планы Британии и вынудила ее к более тесному сотрудничеству с конкурентами в Вашингтоне.




Глава 6
АНГЛО-АМЕРИКАНЦЫ СМЫКАЮТ РЯДЫ

Генуэзская конференция

16 апреля 1922 года на генуэзской вилле «Альберта» немецкая делегация, присутствовавшая на послевоенной международной конференции по экономике, взорвала бомбу, ударная волна от которой докатилась до другого берега Атлантики. Это была политическая бомба. Министр иностранных дел Германии Вальтер Ратенау в присутствии наркома иностранных дел Чичерина объявил собравшимся государственным министрам о том, что Германия и Советский Союз заключили двухстороннее соглашение, по которому Россия отказывалась от претензий на немецкие военные репарации в обмен на поставки в Советский Союз, помимо прочего, промышленных технологий.

Рапалльский договор, названный так в честь городка под Генуей, в котором его подписали немецкие и советские представители, ошеломил делегатов, собравшихся на вилле «Альберти». Особенно сильную паническую реакцию он вызвал у присутствовавших представителей Британии и Франции.

Генуэзская конференция была созвана по настоянию Британии, которой в послеверсальский период начала 1920-х годов требовалось решить ряд стратегических задач. Конференция должна была заложить основу для восстановления довоенного международного золотого стандарта, ориентированного на Лондон. Кроме того, приглашая большевистскую Россию, ставшую парией в международном сообществе после отказа нового правительства большевиков в одностороннем порядке от оплаты всех долгов царского правительства, британцы намеревались использовать конференцию для возобновления дипломатических отношений с Советской Россией. Что примечательно, американское правительство убедили отказаться от какого-либо официального представительства в Генуе, отдав инициативу Британии.

Попытка Британии примириться с Москвой была делом немаловажным. Возобновление дипломатических отношений должно было распахнуть двери для выгодных торговых сделок, которые позволили бы «Ройял Датч Шелл» и другим представителям британского нефтяного капитала контролировать опустошенные войной нефтяные месторождения России в Баку.

Тайно финансируя русскую контрреволюцию, начавшуюся в 1918 году, совместно с министром по делам колоний Уинстоном Черчиллем, глава «Шелл» Детердинг отправился во Францию и скупил дореволюционные концессии в районе Баку, рассчитывая на неминуемый крах советского режима, оказавшегося в экономической блокаде и понесшего серьезные потери.

К этому же времени относится и знаменитый заговор Локхарта, в результате которого посол Британии в Москве сэр Робин Брюс Локхарт и Сидней Рейли были заочно осуждены и приговорены к смертной казни за попытку покушения на Ленина в августе 1918 года. Тогда же Британия вместе с союзниками высадила десант в Архангельске. Политика Британии в бытность Черчилля главой Министерства по делам колоний состояла в поддержке правительства в изгнании, сформированного вокруг сомнительной фигуры Бориса Савинкова, бывшего военного министра злополучного правительства Керенского и закоренелого морфиниста. При поддержке Черчилля и британского правительства Детердинг направлял огромные суммы денег российскому контрреволюционному белому движению под руководством генералов Врангеля, Деникина, адмирала Колчака и других вплоть до 1920 года. В предвкушении вожделенной бакинской нефти Детердинг основал «Англо-Кавказскую компанию». В какой-то момент Детердинг, все более разочаровывавшийся в предприятии, стал направлять деньги на создание в Баку сепаратистского движения, которое должно было бы признать права Детердинга на нефтяные концессии.[37]

Четырехлетние тайные и явные попытки сбросить новый большевистский режим так и не принесли плодов. К 1922 году Британия сменила тактику, намереваясь найти точки соприкосновения с казавшейся Лондону более прагматичной, но на деле продиктованной отчаянием экономической программой ленинской Москвы — новой экономической политикой (НЭПом) 1921 года.


Синклер и американское предложение

В то время как Детердинг и англичане в 1922 году упорно старались заполучить монопольное право разрабатывать и контролировать обширные нефтяные месторождения России, не меньшее упорство проявлял и американский нефтяной капитал, в том числе и группа компаний «Стандарт», принадлежавшая Рокфеллеру.

Однако к 1922 году стало казаться, что сложились идеальные условия для реализации нового британского подхода к отношениям с Россией. Основной соперник Британии в борьбе за советские нефтяные концессии, американская компания «Синклер Ойл» Гарри Синклера, весьма своевременно оказалась замешанной в разгоревшемся в США скандале с предоставлением для разработки участков в Вайоминге на месторождении Типот-Доум, зарезервированном для нужд американского военно-морского флота.

Гарри Синклер, игравший роль независимого нефтедобытчика из Оклахомы, фактически был удобным посредником для «Стандарт Ойл» и банкиров для выхода на рынки в тех случаях, когда прямое участие «Стандарт Ойл» могло вызвать подозрения, в первую очередь, сильнейшего британского конкурента — «Шелл». В начале 1920-х годов Синклер вовсе не был самостоятельным выходцем из низов, каким он себя представлял. В совете директоров его «Синклер Рефайнинг Компани» состоял Теодор Рузвельт-младший, сын бывшего президента. Арчибальд Рузвельт, его брат, был вице-президентом «Синклер Ойл». Уильям Бойс Томпсон, директор принадлежавшего Рокфеллеру нью-йоркского «Чейз Банка», обслуживавшего «Стандарт Ойл», также входил в совет директоров компании Синклера.

В начале 1920-х Гарри Синклер встречался в Лондоне с советским представителем Л. Красиным. В результате переговоров Синклер вместе с американским сенатором Альбертом Фоллом и Арчибальдом Рузвельтом отправился в Москву, где заключил соглашение о предоставлении концессии на разработку богатейшего месторождения в Баку, а также прав на разработку нефтяных месторождений острова Сахалин и об учреждении совместно с советским правительством компании с равными долями участия, чтобы поровну делить прибыли от продажи нефти за границей.

Группа Синклера согласилась вложить в проект не менее 115 млн. долларов и получить в Соединенных Штатах крупный кредит для советского правительства. В Москве было известно о тесных связях Синклера с президентом Хардингом и республиканской администрацией в Вашингтоне. Для предоставления кредита требовалось дипломатическое признание России со стороны США, нарушавшее международную изоляцию Советского Союза. Синклер согласился на это, и Хардинга убедили признать советское правительство.

Однако внезапно в Вайоминге (по некоторым сведениям, не без тайной поддержки представителей «Шелл» Детердинга) разгорелся скандал, равный по своему размаху никсоновскому «Уотергейту»: Синклер, Фолл и даже президент Хардинг были обвинены в предоставлении под разработку выгодных участков на месторождении Типот-Доум в Вайоминге, являвшемся собственностью правительства США. В последовавшей шумихе в средствах массовой информации и в ходе расследования, проведенного конгрессом, никто и словом не обмолвился о примечательном совпадении: скандал вокруг Типот-Доум всплыл, стоило лишь Синклеру и США увести выгоднейшую концессию в Баку из-под носа у Детердинга и англичан.[38]

Как раз в то время, когда Хардинг готовился объявить об установлении дипломатических и торговых отношений между США и Советской Россией, 14 апреля 1922 года на первой полосе «Уолл-Стрит Джорнэл» появилась статья о скандале с Типот-Доум и участии в этом деле Гарри Синклера. Не прошло и года, как Хардинг умер, и смерть его сопровождалась странными обстоятельствами. Администрация Кулиджа отказалась от Синклера и бакинского проекта, а заодно и от планов признания России. Были все основания подозревать, что блокирование американского предложения, позволявшего США играть доминирующую роль в разработке российских нефтяных месторождений, было делом ловких рук британской разведки.


Германия пытается обойти англичан

Вот в такой обстановке должна была проходить Генуэзская конференция, в ходе которой британские деловые круги, учитывая провал американской попытки, предполагали одержать победу в борьбе за контроль над огромными ресурсами Советского Союза.

Однако за время многонедельных дискуссий в Генуе Ратенау и советский нарком иностранных дел Г. В. Чичерин подписали всеобъемлющий договор, не поставив об этом в известность правительства Британии, Франции и США.

Ратенау отнюдь не считал договор с Советским Союзом наиболее предпочтительным вариантом развития событий. Еще занимая должность министра восстановления экономики Германии после Версаля и стремясь дать экономике Германии вновь встать на ноги, он неоднократно направлял ходатайства и предложения в адрес британского и других союзных правительств, чтобы начать выплату военных репараций, установленных Версальским договором, из выручки от экспорта. Его прошения раз за разом отклонялись. Более того, в 1921 году правительство Британии установило 26 %-ную запретительную пошлину на ввоз любых товаров из Германии, создавая новые препятствия немецким попыткам выработать реалистичный порядок выплаты долгов.

Видя со стороны англичан и французов лишь новые угрозы применения силы, Ратенау, отпрыск известного в Германии семейства инженеров и бывший председатель крупной электротехнической компании «АЕГ», решил разработать стратегию, которая позволила бы восстановить промышленность Германии за счет экспорта продукции тяжелой промышленности в Советскую Россию.

После Версаля немецкое правительство, учитывая разруху, царившую в послевоенной экономике Германии, считало дефицитное финансирование необходимой временной мерой. По сути «Рейхсбанк» печатал деньги, чтобы покрыть потребности государства, создавая ситуацию, когда в начале 1920-х годов в Германии поток денежной наличности рос быстрее, чем темпы промышленного производства. Результатом неизбежно стала инфляция, но любые альтернативные варианты практически означали экономическое самоубийство государства.

Как было прекрасно известно Ратенау, уже сами по себе затраты на проигранную войну подготовили почву для опасного инфляционного процесса. К 1919 году золотое содержание рейхсмарки упало до половины довоенного уровня. Официальная статистика показывала, что вследствие войны инфляция оптовых цен составила 150 %, а на черном рынке цены были намного выше. Война финансировалась за счет огромного внутреннего долга государства перед населением. В отличие от Британии, которая могла финансировать ведение войны из иностранных источников (особенно с помощью нью-йоркской фирмы «Дж. П. Морган и компания»), Германия была отрезана от основных кредитных рынков.

Кроме того, после войны победившие союзники методично лишили Германию важнейших экономических ресурсов. Все ее ценные колонии, особенно Танганьика и Юго-Западная Африка, были отобраны Британией. Растущие рынки Османской империи, открывавшиеся благодаря достройке Багдадской железной дороги, исчезли. Сама же Германия лишилась важнейшего собственного источника железной руды для сталелитейной промышленности в Эльзасе и Лотарингии и в восточной части страны, в том числе в богатой минеральными ресурсами и сельскохозяйственными землями Силезии. По итогам Версаля Германия утратила 75 % добычи железной руды, 68 % добычи цинковой руды, 26 % угледобычи. Больше не было эльзасских текстильных предприятий и калийных рудников. После Версаля союзные державы забрали себе весь торговый флот, одну пятую часть речного транспортного флота, четверть рыболовного флота, 5 тыс. локомотивов, 150 тыс. железнодорожных вагонов и 5 тыс. грузовых автомобилей. Все это делалось под предлогом взимания с Германии «военных репараций», размер которых пока не был установлен.

В мае 1921 года комиссия союзников по репарациям собралась на совещание и подготовила так называемый «Лондонский ультиматум» — «окончательный» план выплат, требуемых от Германии. В нем устанавливалась совершенно астрономическая сумма репарационного долга Германии победившим союзникам — 132 млрд. золотых марок. Даже британский эксперт по репарациям Джон Мейнард Кейнс считал, что эта сумма более чем в 3 раза превышает ту, которую Германия способна выплатить. Ежегодно на репарационный долг дополнительно начислялось 6 %. Агенту по репарациям в Берлине выплачивалась пошлина в размере 26 % от заявленной стоимости всего немецкого экспорта. Кроме того, вводился еще ряд весьма обременительных условий, таких как введение в качестве «гарантии» нескольких новых налогов. По любой части суммы репараций комиссия по репарациям могла в одностороннем порядке затребовать оплату натурой.

Документ был назван «Лондонским ультиматумом» не просто так: по его условиям в случае, если немецкий парламент откажется полностью принять поставленные союзниками беспрецедентные условия в течение шести дней, войска союзников оккупируют и возьмут под контроль сердце немецкой промышленности — Рур. Неудивительно, что Рейхстаг принял этот драконовский ультиматум незначительным большинством голосов.[39]

Особую обеспокоенность у определенных влиятельных кругов в Лондоне относительно Рапалльского договора вызывали последствия его положений. Значительная часть немецких машин, оборудования, стали и другой техники поставлялась в Россию для восстановления и расширения добычи на нефтяных месторождениях Баку.

В свою очередь, Германия организовывала сеть совместных немецко-советских центров распределения нефти и бензина для продажи в Германии советской нефти под маркой фирмы «Дойч-Руссише Петролеумгезельшафт». Вдобавок ко всему, это позволяло Германии вырваться из железной хватки британских и американских нефтяных компаний, обладавших после Версаля полной монополией на торговлю нефтепродуктами в Германии. Ратенау никогда не отказывался от выполнения требований Лондонского ультиматума по репарациям, однако он настаивал на удовлетворении этих требований с помощью реально осуществимых мер.[40]


Оккупация Рура

Ответ на подписание Рапалльского договора не заставил себя долго ждать. Через два дня после официального заявления о его подписании, прозвучавшего 18 апреля в Генуе, союзниками была представлена нота протеста немецкой делегации, которая гласила, что Германия сговорилась с Россией «за спиной» комиссии по репарациям.

Затем 22 июня 1922 года, чуть больше чем через два месяца после оглашения Рапалльского договора, Вальтер Ратенау был убит на пороге собственного дома в берлинском районе Грюневальд. В убийстве были обвинены двое правых экстремистов, принадлежавших, как выяснилось позднее, к монархистской «Организации К», а само убийство было выставлено как часть растущей волны экстремизма и антисемитизма. Однако в Германии поговаривали, что за убийцами стояли «иностранные интересы», а иногда и уточняли — Британия или британские интересы. Как бы то ни было, видный государственный деятель и творец Рапалльского договора погиб, а нация испытала глубочайшее потрясение.

Однако убийство Ратенау было лишь началом того кошмара, который прежде или впоследствии довелось испытать лишь немногим народам.

Британия позаботилась публично дистанцироваться от реваншистской политики французского правительства Пуанкаре, но за кулисами Англия договорилась о компенсации. Франция должна была отказаться в пользу Британии от прав на территории, полученные Францией в соответствии с секретным соглашением Сайкса-Пико, подписанным в Мосуле в 1916 году. Взамен, как уже отмечалось выше (в Главе 4), Британия неофициально заверила Францию, что в ответ на оккупацию французами Рура Британия ограничится лишь протестом. Выступление Франции для приведения Германии к покорности вполне соответствовало британской политике баланса сил.[41]

Режиму Пуанкаре недоставало лишь явного повода. 26 декабря 1922 года на плановом совещании комиссии по репарациям в Лондоне французский президент Пуанкаре заявил, что Германия нарушила строгие требования Версальского договора, не предоставив Франции в требуемом объеме древесину для телеграфных столбов, а также допустив незначительную задержку в поставке угля.[42]


Настоящие причины гиперинфляции в Веймарской республике

После убийства Ратенау, к июлю 1922 года, курс золотой марки рухнул до 493 марок за американский доллар, поскольку уверенность в политической стабильности Германии упала до рекордно низкого уровня после Версаля. Рейхсбанк начал резко наращивать денежную массу, лихорадочно пытаясь одновременно выполнить невыполнимые требования Лондона по выплате репараций и поддерживать занятость населения и сильную экспортную промышленность внутри страны для того, чтобы обеспечить выплату наложенных репараций. К декабрю марка упала до тревожного уровня 7592 марки за доллар.

Затем 9 января 1923 года комиссия по репарациям тремя голосами против одного (Британия официально выступила против Франции, Бельгии и нового итальянского правительства Муссолини) постановила, что Германия нарушила обязательства по выплате репараций. 11 января Пуанкаре приказал вооруженным силам Франции при символическом участии Бельгии и Италии войти в Эссен и другие города немецкого промышленного центра в Руре и оккупировать их. Англия лицемерно осудила оккупацию, хотя в 1921 году сама угрожала этой же мерой.

В ответ правительство Германии призвало граждан принять участие во всеобщем пассивном сопротивлении оккупации. Правительство приказало всем немецким должностным лицам, включая персонал железных дорог, отказываться от исполнения приказов оккупационных властей. Рабочие отказывались работать на сталелитейных предприятиях и фабриках Рура. Чтобы поддержать семьи бастующих шахтеров и рабочих, правительство прибегло к наращиванию печати денег. Оккупации подверглась территория длиной всего 100 км и шириной около 50 км, однако на нее приходилось 10 % всего населения Германии, 80 % немецкого производства угля, чугуна и стали и целых 70 % грузоперевозок.

Французская оккупация привела к практически полному параличу немецкой промышленности. Лишь к концу 1923 года французским солдатам и инженерам удалось довести производство в Руре хотя бы до одной трети уровня 1922 года. Более 150 тыс. немцев были высланы из рурской оккупационной зоны, около 400 были убиты, более 2 тыс. ранены.

Экономическое напряжение, вызванное сопротивлением Германии, невозможно выразить в цифрах. Французские оккупационные силы отрезали Рур от остальной национальной экономики. Были захвачены все средства немецких банков и «Рейхсбанка», а также вся продукция заводов и шахт. Германия на время сопротивления приостановила все репарационные выплаты в адрес Франции, Бельгии и Италии, продолжая при этом педантично выплачивать деньгами и натурой часть, причитающуюся Британии.

В результате немецкая валюта окончательно рухнула. Как отмечалось выше, курс марки начал падать уже к концу 1922 года, когда стало очевидно, что французское правительство Пуанкаре намерено прибегнуть к оккупации. К январю, после оккупации Рура, курс упал до 18 тыс. марок за доллар. Попытки «Рейхсбанка» любой ценой защитить свою валюту позволили удержать курс на этом уровне примерно до мая, но затем все возможности были исчерпаны. К маю экономические последствия потери Рура достигли настолько катастрофических масштабов, что Берлин вынужден был оставить попытки спасти марку.

С этого момента ситуация полностью вышла из-под контроля. К июлю марка упала до 353 тыс. марок за доллар. К августу курс достиг невероятного уровня 4620 тыс. марок за доллар. Падению суждено было продолжиться до 15 ноября, когда курс достиг отметки 4200 млрд. марок за доллар. Такое явление не имело прецедента в экономической истории народов.

С отставанием примерно на месяц вслед за обрушением валюты в Германии начали расти и розничные цены. С уровня 100 в июле 1922 года, сразу после убийства Ратенау, к началу оккупации Рура в конце января 1923 года цены выросли едва ли не в 30 раз — до уровня 2 785. К июлю цены взмыли вверх на невероятную высоту — 74787 против 100 годом ранее. К сентябрю они достигли 23949 тыс. и, наконец, к ноябрю — 750 млрд. Все население разом лишилось сбережений. Уровень жизни резко упал. В то время как незначительному меньшинству удалось на начальном этапе сколотить огромные состояния, подавляющее большинство беднело. Государственные облигации, векселя, банковские вклады — все это утратило какую-либо ценность. Обнищал весь устойчивый средний класс государства.

К сентябрю 1923 года коалиционное правительство, которое к этому времени возглавил Густав Штреземан, приказало прекратить пассивное сопротивление. В ноябре 1923 года было подписано официальное соглашение с Францией и другими странами, участвовавшими в оккупации. Гиперинфляция достигла своего пика. Но это была лишь подготовка Германии к тому, что должно было стать желанной помощью.

В октябре 1923 года госсекретарь США Чарльз Эванс Хьюз, бывший старший юрисконсульт рокфеллеровской «Стандарт Ойл», рекомендовал президенту Кэлвину Кулиджу новый план восстановления репарационной пирамиды, для которой подписанный в апреле 1922 года Рапалльский договор стал серьезным ударом. Хьюз продвинул своего банкира генерала Чарльза Г. Дауэса, связанного с группой Дж. П. Моргана, человека, чья карьера была запятнана коррупцией и скандалами с подкупом представителей Республиканской партии в Иллинойсе.

Дауэс, ставший председателем комиссии, получившей название Комиссия Дауэса, 9 апреля 1924 года представил свой план Комитету по репарациям. За этот план тут же ухватились все стороны, включая и правительство истощенной Германии. В мае Пуанкаре проиграл выборы во Франции, и кабинет Эдуара Эррио также немедленно выразил согласие с репарационным планом Дауэса. 1 сентября официально началась реализация плана. План Дауэса стал первым существенным признаком согласия Британии и США сплотиться и объединить силы после Версаля. Лондон мудро предпочел уступить ведущую роль американцам, сохраняя при этом сильное влияние на американскую политику.

План Дауэса позволил англо-американскому банковскому сообществу установить полный финансовый контроль над Германией. Он был куда эффективнее солдат Пуанкаре, но военная интервенция и сопровождавшая ее гиперинфляция были необходимым условием для его осуществления.

К ноябрю 1923 года финансовым комиссаром был назначен Ялмар Шахт. Шахт, ведший в это время активную переписку с председателем Банка Англии Монтегю Норманом, ввел знаменитую «рентную марку», пытаясь стабилизировать курс марки за счет мнимого обеспечения валюты недвижимостью. 20 ноября, в день опубликования плана стабилизации «рентной марки», скончался президент «Рейхсбанка» Рудольф Хавенштайн, стоявший во главе «Рейхсбанка» с 1908 года, и его смерть стала первым звеном примечательной цепочки подобных смертей. Штреземан и министр финансов Рудольф Гильфердинг неоднократно пытались убедить упрямого Хавенштайна уйти со своего поста. Вскоре стало ясно, зачем это было нужно.

4 декабря 1923 года совет управляющих «Рейхсбанка» подавляющим большинством голосов избрал Карла Хельфериха, бывшего директора «Дойче Банка» и главного инициатора довоенного проекта Багдадской железной дороги, преемником Хаверштайна. Штреземан и правительство придерживались иного мнения. 18 декабря 1923 года президентом «Рейхсбанка» был назначен его избранник и сторонник англо-американской группы Моргана Ялмар Шахт. Путь для осуществления Плана Дауэса был расчищен. Спустя несколько месяцев Хельферих погиб в подозрительной железнодорожной катастрофе

По Плану Дауэса Германия выплачивала репарации в течение пяти лет, до 1929 года. В конце 1929 года страна была должна больше, чем прежде. Это была схема организованного грабежа международным банковским сообществом, в котором преобладали представители Лондона и Нью-Йорка. Гарантией репарационных платежей должны были послужить особые фонды, созданные в Германии. Генеральный агент по репарациям: Паркер Гилберт, партнер фирмы Дж. П. Моргана и протеже Оуэна Янга, был направлен в Берлин для взимания в пользу англо-американских банков платежей в счет погашения долга. Практически ничем не рискуя, лондонские и нью-йоркские банки начали давать Германии исключительно выгодные кредиты, которые в форме репарационных платежей вместе с комиссией и процентами тут же возвращались обратно в банки Нью-Йорка и Лондона. Это была гигантская международная кредитная пирамида, на вершине которой находились лондонские и, в конечном итоге, нью-йоркские банки.

За период с 1924 по 1931 год Германия выплатила репараций на сумму 10,5 млрд. марок, заняв при этом за рубежом 18,6 млрд. марок. Восстановление Германии после 1923 года под чутким руководством Монтегю Нормана и его коллеги из «Рейхсбанка» Ялмара Шахта целиком и полностью зависело от англо-американских займов. Никакие опасения по поводу инициатив, подобных рапалльским, уже не омрачали установленный англо-американцами порядок. Положение сохранялось вплоть до краха пирамиды, то есть до 1929 года, когда приток кредитов из банков Нью-Йорка и Лондона в Германию для отсрочки выплаты долга внезапно прекратился.


Англо-американская «красная линия»

К этому моменту англо-американская борьба за главенство в мировых финансово-экономических делах была завершена. Нефтяные войны, сотрясавшие мир на протяжении более чем десяти лет, наконец закончились «перемирием», результатом которого стало создание невероятно могущественного англо-американского нефтяного картеля, получившего впоследствии прозвище «Семь сестер». Мирное соглашение было оформлено в 1927 году в Ахнакарри, шотландском замке президента «Шелл» сэра Генри Детердинга. Джон Кэдман, представлявший британскую государственную «Англо-Персидскую нефтяную компанию» («Бритиш Петролеум») и Уолтер Тигл, президент рокфеллеровской «Стандарт ойл оф Нью-Джерси» («Экссон») собрались там под предлогом охоты на куропаток, чтобы основать мощнейший экономический картель в современной истории. «Семь сестер» фактически стали единым целым.

Тайное соглашение было оформлено официально в форме «Соглашения 1928 года» или «Соглашения Ахнакарри». Крупные нефтяные компании Британии и США согласились принять существовавшее деление рынков и удельного веса компаний на этих рынках, установить тайную общемировую картельную цену на нефть и прекратить разрушительную конкуренцию и ценовые войны прошлого десятилетия. Соответствующие правительства лишь подтвердили это частное соглашение в виде так называемого «Соглашения о красной линии». С этого момента, с небольшим перерывом, англо-американские компании установили полное господство над мировыми запасами нефти. На любые угрозы вырваться из-под этого господства следовал, как будет показано ниже, безжалостный ответ.

В 1927 году Британия и ослабленная Франция согласились допустить американцев на Ближний Восток и пересмотрели соответствующим образом тайное соглашение военного времени. Была проведена «красная линия» от Дарданелл через Палестину до Йемена, далее через Персидский залив, охватывая Турцию, Сирию, Ливан, Саудовскую Аравию, Иорданию, Ирак и Кувейт. Внутри этой линии нефтяные компании трех стран установили нерушимые границы, в значительной степени сохранившиеся и по сей день. В Ираке «Англо-Персидская нефтяная компания», группа «Ройял Датч Шелл» и французская «Компани Франсез де Петроль», которой была «передана» принадлежавшая в 1914 году «Дойче Банку» доля в «Тюркиш Петролеум Гезельшафт», а также группа компаний Рокфеллера получили от правительства Ирака концессии на эксклюзивную эксплуатацию нефтяных запасов страны в течение 75 лет. Кувейт был отдан «Англо-Персидской нефтяной компании» и компании «Галф ойл», принадлежавшей американскому семейству Меллон .

К 1932 году в картель Ахнакарри вошли все семь крупных англоамериканских компаний: «Эссо» («Стандарт ойл оф Нью-Джерси»), «Мобил» («Стандарт ойл оф Нью-Йорк»), «Галф ойл», «Тексако», «Стандарт ойл оф Калифорния» («Шеврон»), а также «Ройял Датч Шелл» и «Англо-Персидская нефтяная компания» («Бритиш Петролеум»).

Затем картель разработал стратегию действий против компаний-аутсайдеров, не входивших в картель. Условия картельного соглашения гласили: «Стороны признают желательным превращение неконтролируемых источников в контролируемые. Ввиду этого рекомендуется приобретение сторонами соглашения (т. е. компаниями, входившими в картель Ахнакарри) действующих концернов, не входящих в состав участников соглашения, поскольку оно ведет к повышению стабильности рынков». Как вскоре стало ясно, картель был готов к действиям и против менее сговорчивых аутсайдеров .

Основа англо-американских особых отношений определенно складывалась вокруг контроля над нефтью.


Детердинг, Монтегю Норман и Шахт: «Проект Гитлер»

В 1929 году нестабильному международному финансовому порядку, установленному лондонскими и нью-йоркскими банкирами в побежденной Центральной Европе после Версаля, пришел внезапный (и вполне предсказуемый) конец. Монтегю Норман, бывший на тот момент влиятельнейшим в мире банкиром, занимая должность управляющего Банка Англии, ускорил крах биржевого рынка Уолл-Стрита в октябре 1929 года. Норман предложил управляющему Нью-Йоркского Федерального Резервного Банка Джорджу Гаррисону повысить учетные ставки в США. Гаррисон согласился, и в последующие несколько месяцев произошел грандиознейший финансовый и экономический коллапс в истории США.

К началу 1931 года у Монтегю Нормана и небольшого кружка британского истеблишмента возник план весьма неожиданного изменения политической динамики Центральной Европы.

В то время крупнейшим банковским учреждением Австрии был венский «Винер Кредитанштальт». Тесно связанный с австрийской ветвью семейства Ротшильдов в 1920-е годы «Винер Кредитанштальт» разросся за счет недружественного поглощения более мелких банков, испытывавших затруднения. Самое значительное из этих слияний было навязано «Винер Кредитанштальту» во время краха фондового рынка в октябре 1929 года, когда власти Австрии настояли на том, чтобы банк слился с венским «Боденкредитанштальтом» — ипотечным банком, который и сам поглотил за последние несколько лет целый ряд разорившихся банков.

В начале 1931 года «Винер Кредитанштальт» казался одним из самых мощных банков в мире. На деле же он был сильно ослаблен. Драконовские условия Версаля, установленные Британией, Францией и США, привели к распаду Австро-Венгерской империи, лишив экономику Австрии ценных экономических связей и сырьевых ресурсов Венгрии и Восточной Европы. Промышленная экономика Австрии так и не сумела оправиться от разрушительных последствий Первой мировой войны. В распоряжении промышленных предприятий оставались лишь изношенные производства, устаревшее оборудование и огромные безвозвратные долги по кредитам военного времени. Вследствие политической обстановки, сложившейся в Австрии в 1920-х годах, значительная часть обанкротившейся австрийской промышленности перешла в руки все разраставшегося «Винер Кредитанштальта».

Таким образом, к началу 1931 года Австрия в целом и «Винер Кредитанштальт» в частности стали слабым звеном международной цепи кредитования, построенной на нездоровой основе, заложенной нью-йоркским банкирским домом Дж. П. Моргана совместно с управляющим Банка Англии Норманом и лондонскими банками. «Винер Кредитанштальт» был неспособен сформировать достаточный капитал для деятельности в условиях охваченной депрессией экономики Австрии и попал в серьезную зависимость от краткосрочных кредитов из Лондона и Нью-Йорка. Сам Банк Англии стал крупным кредитором «Винер Кредитанштальта».

В марте 1931 года французское правительство и министр иностранных дел Бриан заявили решительный протест намечавшимся переговорам между Берлином и Веной о создании Австро-Германского торгового и таможенного союза — запоздалой попытке противостоять разрастающейся всемирной экономической депрессии, перекинувшейся из Америки несколькими месяцами ранее. По некоторым данным, Франция дала указание своим банкам прекратить краткосрочное кредитование «Винер Кредитанштальта», стремясь оказать огромное давление на австрийское правительство. Уже в мае, когда в венской прессе появились слухи о массовом изъятии вкладов из «Винер Кредитанштальта», разразился банковский кризис, потрясший всю Европу. Национальный банк Австрии и, в конечном итоге, само австрийское государство в условиях крупнейшего за всю историю банкротства банка были вынуждены прийти на помощь «Винер Кредитанштальту». Последовавшее расследование показало, что кризис не должен был достигать столь впечатляющих масштабов. Однако такой исход был запланирован некими могущественными лондонскими и нью-йоркскими финансистами, готовившими европейскую геополитику к резкому повороту .

К концу 1920-х годов влиятельные круги Британии и США приняли решение поддержать курс на радикализацию Германии.

Банкиры Дж. П. Моргана уже имели возможность убедиться в пользе радикальных политических решений для обеспечения возврата банковских кредитов, предоставив важнейший иностранный кредит фашистскому режиму Италии во главе с Бенито Муссолини. В ноябре 1925 года итальянский министр финансов Вольпи ди Мизурата объявил, что итальянское правительство достигло соглашения о возврате Британии и США версальских военных долгов Италии. Спустя неделю «Дж. П. Морган и K°», финансовые агенты правительства Муссолини в США, объявили о предоставлении Италии важного займа в 100 миллионов долларов «на стабилизацию лиры».

На деле же Морган решил стабилизировать фашистский режим Муссолини. По настоянию «Дж. П. Морган и K°» и могущественного главы Банка Англии Монтегю Нормана, Вольпи ди Мизурата в 1926 году основал единый центральный банк Италии, Итальянский банк, для контроля над кредитно-денежной политикой страны и дополнительного обеспечения выплаты внешнего долга. Муссолини был идеальной сильной фигурой для обуздания итальянских профсоюзов, снижения заработной платы и принятия строгих мер, чтобы гарантировать возврат иностранных кредитов. Во всяком случае, так считали люди Моргана в Нью-Йорке.

Человек, контролировавший в то время кредитно-денежную политику США, бывший моргановский банкир Бенджамин Стронг, близкий друг и сотрудник Монтегю Нормана, встретился с Вольпи и управляющим Итальянского банка Бональдо Стрингером для окончательного уточнения программы «стабилизации» Италии. От Польши до Румынии на всем протяжении 1920-х годов одни и те же люди — «Дж. П. Морган и K°», Монтегю Норман и Нью-Йоркский Федеральный Резервный Банк — успешно устанавливали экономический контроль над большинством стран континентальной Европы под предлогом внедрения «кредитоспособной» национальной политики, неофициально сыграв роль, отведенную в 1980-х годах Международному Валютному Фонду. Банки Нью-Йорка стали источником краткосрочного кредитования этой политики, а Банк Англии совместно с влиятельными кругами британского МИДа делился своим политическим опытом .

Наиболее согласованными были действия англо-саксонского «кружка» в Германии 1920-х годах. После успешного продвижения Ялмара Шахта на должность президента «Рейхсбанка» в 1923 году и внедрения Шахтом драконовского плана Дауэса по выплате репараций, подготовленного в «Морган и K°», немецкая экономика попала в зависимость от краткосрочных кредитов лондонских и нью-йоркских банков, а также их парижских партнеров. Для банков краткосрочное кредитование Германии было наиболее прибыльным делом на мировых финансовых рынках того времени. Для многих банков Германии, в том числе и для четвертого по величине «Дармштадтер унд Националбанк Коммандит-Гезельшафт» (Данат), зависимость от краткосрочных заимствований из Нью-Йорка и Лондона была очень сильна, а проценты по этим кредитам были прямо-таки грабительскими. Веймарская гиперинфляция в начале десятилетия уничтожила большую часть капиталов и резервов крупных немецких банков. Таким образом, расширение кредитования в конце 1920-х годов осуществлялось немецкими банками на фоне низкого уровня собственных средств, представлявшем угрозу в случае невыплаты займа или иного кризиса. К моменту краха Нью-Йоркской биржи 1929–1930 годов Германия занимала уникальное положение среди крупных промышленных стран Европы. Ее долг иностранным банкам по краткосрочным кредитам составлял около 16 млрд. рейхсмарок.

Чтобы полностью опрокинуть нездоровую банковскую систему, достаточно было легкого толчка. Толчок последовал со стороны Федерального Резервного Банка и Банка Англии, которые в 1929 году последовательно повысили процентные ставки после двух лет беспрецедентной биржевой спекуляции на снижении процентных ставок. Вполне предсказуемый крах нью-йоркской фондовой биржи и лондонского рынка привел к массовому выводу американского и британского банковского капитала из Германии и Австрии. К 13 мая 1931 года спичка уже была поднесена к фитилю пороховой бочки.

В тот день рухнул крупный банк «Винер Кредитанштальт». Французы решили наказать Австрию за ведение переговоров о таможенном союзе с Германией, введя валютные санкции. «Винер Кредитанштальт» принадлежал семейству Ротшильдов и был тесно связан с французским банковским миром. Вывод французских капиталов из Австрии опрокинул хрупкий «Винер Кредитанштальт», обладавший крупными долями в 70 % промышленных предприятий Австрии. Пытаясь остановить изъятие вкладов из «Кредитанштальта», австрийские банки затребовали все средства, вложенные ими в банки Германии. «Винер Кредитанштальт» стал тем слабым звеном, с которого началась волна банковских крахов по всей Центральной Европе.

Наступивший банковский кризис, экономическая депрессия и дальнейшее трагическое развитие событий в Австрии и Германии были практически полностью инспирированы Монтегю Норманом из Банка Англии, Джорджем Гаррисоном из Федерального Резервного Банка, а также банкирским домом Моргана и их друзьями с Уолл-Стрита. Было принято решение прекратить кредитование Германии — притом, что даже минимальная пролонгация кредитов на небольшие суммы вполне могла бы предотвратить неконтролируемый кризис еще на раннем этапе.

Вместо этого отток капиталов из Германии продолжал расти. По требованию Монтегю Нормана и Джорджа Гаррисона новый президент «Рейхсбанка» Ханс Лютер покорно воздержался от каких-либо действий для предотвращения коллапса крупных немецких банков. За крахом «Кредитанштальта» в Вене тут же последовало банкротство связанного с ним немецкого «Данат-Банка». Сильно зависевший от иностранных кредитов «Данат-Банк» в течение мая месяца потерял вкладов на сумму почти 100 млн. рейхсмарок. На следующий месяц потери «Даната» составили 848 млн. рейхсмарок — 40 % всех вкладов в этом банке, в то время как «Дрезднер Банк» потерял 10 %. Даже «Дойче Банк» лишился 8 % вкладов. К концу июня принадлежавший Моргану банк «Банкерз Траст» прекратил кредитование «Дойче Банка».

Управляющий Нью-Йоркского Федерального Резервного Банка Джордж Гаррисон потребовал от главы «Рейхсбанка» Ханса Лютера принятия энергичных мер по ограничению кредитования и ужесточению условий на рынке капиталов Германии, утверждая, что только так можно было остановить бегство иностранного капитала. Однако на деле это гарантировало падение немецкой банковской системы и промышленности в глубочайшую пропасть.

Монтегю Норман поддержал Гаррисона, а вскоре к обвинениям в адрес Германии в том, что она спровоцировала кризис, присоединился и управляющий Французского банка. В результате все отчаянные попытки правительства Брюнинга убедить Ханса Лютера взять экстренный стабилизационный кредит у других центральных банков для сдерживания общегосударственного банковского кризиса были отвергнуты главой «Рейхсбанка». Когда он наконец сдался и попросил Монтегю Нормана о помощи, тот захлопнул перед ним дверь. Как следствие, в этой кризисной ситуации Германии больше не у кого было взять кредит.

В июле 1931 года, примерно через два месяца после того, как с падением «Винер Кредитанштальта» началось бегство капитала из Германии, в базельской газете «Националцайтунг» появилось сообщение, что «Данат-Банк» «испытывает трудности». В наэлектризованной обстановке этого оказалось достаточно, чтобы началось паническое изъятие вкладов из банка. Председатель правления банка Гольдшмит позднее обвинил «Рейхсбанк» в избирательной подготовке краха «Данат-Банка» путем введения ограничений на кредиты. В условиях разразившегося банковского кризиса и краха промышленности Германии зима 1931–1932 года стала, по некоторым утверждениям, самой тяжелой зимой века. Сложившаяся ситуация стала питательной средой для радикальных политических течений.

В марте 1930 года, за несколько месяцев до введения англо-американскими банкирами ограничений на кредитование Германии, президент «Рейхсбанка» Ялмар Шахт неожиданно для правительства подал прошение об отставке. Поводом для отставки стал экстренный стабилизационный кредит на 500 млн. рейхсмарок, предложенный шведским промышленником и финансистом Иваром Крюгером, знаменитым шведским спичечным королем. Крюгер и его американские банкиры, «Ли Хиггинсон и K°» были крупными кредиторами Германии и других стран, которым отказывали в кредитовании банки Лондона и Нью-Йорка. Однако кредит, предложенный Крюгером в начале 1930-х, таил в себе взрывоопасные и неприемлемые политические последствия для долгосрочной стратегии друзей Монтегю Нормана. Немецкий министр финансов Рудольф Гильфердинг уговаривал Шахта, который по условиям репарационного плана Дауэса должен был утверждать каждый иностранный кредит, принять предложение Крюгера. Шахт отказался и 6 марта вручил рейхспрезиденту фон Гинденбургу прошение об отставке. У него были и другие дела.

Спустя несколько месяцев, в начале 1932 года, Крюгера нашли мертвым в гостиничном номере в Париже. Официальный протокол вскрытия гласит, что смерть наступила в результате самоубийства, однако тщательное расследование, проведенное шведскими специалистами несколько десятилетий спустя, убедительно показало, что Крюгер был убит. Лица, извлекшие наибольшую выгоду из смерти Крюгера, находились в Лондоне и Нью-Йорке, однако подробности этого дела, по-видимому, были похоронены вместе с Крюгером. С гибелью Крюгера Германия лишилась надежды на спасение. Она была полностью отрезана от международных кредитов .

В свою очередь, Шахт после отставки с поста президента Рейхсбанка отнюдь не сидел, сложа руки. Он направил всю свою энергию на организацию финансовой поддержки человека, которого он и его близкий друг Норман считали подходящим человеком для охваченной кризисом Германии.

Шахт с 1926 года тайно поддерживал радикальную партию НСДАП Адольфа Гитлера. Покинув «Рейхсбанк», Шахт стал основным связующим звеном между могущественными, но скептически настроенными крупными немецкими промышленниками, промышленными магнатами Рура и крупнейшими зарубежными финансистами, особенно лордом Монтегю Норманом.

В этот момент времени политика Британии была направлена на создание «Проекта Гитлер», прекрасно зная, куда в конечном итоге будут направлены его геополитические и военные устремления. Как заметил спустя почти полвека в частной беседе полковник Дэвид Стирлинг, создатель британской элитной Специальной воздушной службы (СВС): «Самой большой ошибкой, которую совершили мы, британцы, было считать, что мы сможем натравить империю немцев на империю русских, чтобы они заставили друг друга истечь кровью».

Поддержка Гитлера в Британии осуществлялась на самом высшем уровне. В ней участвовал не только премьер-министр Британии Невилл Чемберлен, печально известный «Мюнхенским сговором» 1938 года, позволившим армиям Гитлера двинуться на восток в Судетскую область. Близким советником Невилла Чемберлена был Филип Керр (ставший впоследствии лордом Лотианом), один из участников «Круглого стола» Сесила Роудса, о котором уже упоминалось выше. Лотиан поддерживал Гитлера, будучи одним из представителей печально известной «кливденской клики», также как и лорд Бивербрук, влиятельнейший газетный магнат Британии, контролировавший издание массовых газет «Дейли Экспресс» и «Ивнинг Стандарт». Однако, наверное, самым влиятельным на тот момент сторонником Гитлера в Британии был Эдуард VIII, король Англии.

Определенные влиятельные фигуры американского истеблишмента вряд ли могли не понимать, в чем заключается цель партии Гитлера. Высшие круги Уолл-Стрита и Госдепартамента США были неплохо информированы с самого начала. Еще до злополучного мюнхенского «Пивного путча» 1923 года представитель Госдепартамента США Роберт Мэрфи, находившийся в Мюнхене в соответствии с версальскими условиями оккупации Германии и ставший в послевоенное время центральной фигурой Бильдербергского клуба, лично встречался с молодым Гитлером при посредничестве генерала Эриха Людендорфа. Мэрфи, служивший в годы Первой мировой в Берне под началом Аллена Даллеса, собирая разведданные о Германском Рейхе, находился в Мюнхене вместе с другим влиятельным американским представителем, Трумэном Смитом, сотрудником американской разведки в Германии.

Позднее в мемуарах Смит вспоминал свой приезд в Мюнхен в конце 1922 года. «Я много беседовал о национал-социализме с нашим консулом в Мюнхене Робертом Мэрфи (позднее отличившимся в качестве американского посла), с генералом Эрихом Людендорфом, с крон-принцем Рупрехтом Баварским и с Альфредом Розенбергом. Последний впоследствии стал определять политическую идеологию нацистской партии. Во время этой поездки мне нередко доводилось встречаться с Эрнстом («Путци») Ханфштенглем, отпрыском известного мюнхенского художественного семейства. Путци окончил Гарвард и впоследствии стал заведовать у Гитлера отношениями с иностранной прессой… Моя беседа с Гитлером длилась несколько часов. Из дневника, который я вел в Мюнхене, видно, что я был поражен его личностью и считал, что он сыграет важную роль в политике Германии».

В датированном ноябрем 1922 года отчете вашингтонскому начальству Смит представил следующие рекомендации относительно группы Гитлера. Говоря о Гитлере, Смит утверждал: «Его основная цель — победа над марксизмом… и обеспечение поддержки трудящимися националистических идеалов государства и собственности… Столкновение партийных интересов… показало невозможность избавления Германии от нынешних трудностей посредством демократии. Его движение стремится к установлению национальной диктатуры непарламентскими средствами. После прихода к власти он потребует снизить требования по репарациям до реалистичной цифры, но после этого обязуется выплатить согласованную сумму до последнего пфеннига, объявив это делом национальной чести. Для выполнения этой задачи диктатору необходимо ввести систему всеобщего обслуживания репарационных выплат и обеспечить ее поддержку всеми силами государства. Его власть в период выполнения репарационных обязательств не должна ограничиваться каким бы то ни было законодательным или народным собранием…».

Чтобы донести до коллег из вашингтонского Управления военной разведки смысл своего предложения, Смит добавил личностную оценку Гитлера: «В частной беседе он показал себя сильным и логичным оратором, что в сочетании с откровенностью фанатика производит на нейтрально настроенного слушателя очень глубокое впечатление» .

Уже поздней осенью 1931 года на лондонский железнодорожный вокзал на Ливерпуль-Стрит прибыл человек из Германии. Его звали Альфред Розенберг. Розенберг встретился с главным редактором влиятельной лондонской газетой «Таймс» Джеффри Доусоном. В последовавшие несколько месяцев «Таймс» оказала движению Гитлера бесценную помощь в создании положительного облика в глазах мировой общественности. Однако самой важной встречей Розенберга во время первого визита в Англию в 1931 году стала беседа с Монтегю Норманом, управляющим Банка Англии и едва ли не самым влиятельным лицом мирового финансового мира того времени. По словам его личного секретаря, Норман ненавидел три вещи: французов, католиков и евреев. Норман и Розенберг легко нашли общий язык. Норману Розенберга представил Ялмар Шахт. С первой же встречи в 1924 году Шахта и Нормана связывала дружба, продолжавшаяся до смерти Нормана в 1945 году.

Розенберг завершил свой судьбоносный визит в Лондон встречей с первым лицом лондонского «Банка Шредера», связанного с нью-йоркским «Дж. Г. Шредер Банк» и с кельнским частным банком «И. Г. Штайн Банк», принадлежавшим барону Курту фон Шредеру. На встрече с Розенбергом «Банк Шредера» представлял Ф. С. Тиаркс, член совета управляющих Банка Англии и близкий друг Монтегю Нормана.

Когда после 1931 года барон фон Шредер и Ялмар Шахт обратились к ведущим промышленным и финансовым магнатам Германии за поддержкой НСДАП, первый вопрос обеспокоенных и скептически настроенных промышленников был такой: «Как международное финансовое сообщество, и особенно Монтегю Норман, отнесется к перспективе немецкого правительства во главе с Гитлером?» Готов ли был Норман в этом случае помочь Германии кредитами? Именно в этот момент, когда гитлеровская НСДАП получила на выборах 1930 года чуть меньше 6 млн. голосов, международная поддержка Монтегю Нормана, Тиаркса и их лондонских друзей имела решающее значение.

4 января 1932 года на кельнской вилле барона Курта фон Шредера Адольф Гитлер, фон Папен и фон Шредер заключили тайное соглашение о финансировании вплоть до захвата Гитлером власти партии НСДАП, к тому времени практически разоренной и обремененной огромными долгами. Еще одна встреча Гитлера с Францем фон Папеном произошла на кельнской вилле Шредера 4 января 1933 года. На этот раз был окончательно согласован план свержения правительства Шлейхера и создания правой коалиции. 30 января 1933 года Адольф Гитлер стал рейхсканцлером.

Последний визит Альфреда Розенберга в Лондон состоялся в мае 1933 года, на этот раз уже в качестве одного из представителей нового правительства Гитлера. Розенберг отправился прямиком в поместье Бакхерст-Парк неподалеку от Эскота, принадлежавшее сэру Генри Детердингу, главе «Ройял Датч Шелл» и едва ли не самому влиятельному бизнесмену мира. По информации английской прессы, между ними состоялась теплая и оживленная беседа. Впервые Розенберг встречался с Детердингом еще во время лондонской поездки 1931 года. «Ройял Датч Шелл» поддерживала теснейший контакт и обеспечивала поддержку немецкой НСДАП. Хотя подробности и были сохранены в тайне, надежные британские источники того времени утверждают, что Детердинг оказал значительную финансовую поддержку «Проекту Гитлер» на важнейшем начальном этапе его осуществления.

Если Банк Англии в критический период 1931 года проявил упорство, не дав Германии ни на пфенниг кредитов, спровоцировав тем самым банковский кризис и рост безработицы, без которых и помыслить было нельзя о такой отчаянной альтернативе, как приход Гитлера к руководству Германией, то, как только в начале 1933 года Гитлер прибрал власть к рукам, тот же Монтегю Норман с бесстыдной поспешностью вознаградил правительство Гитлера, предоставив ему жизненно необходимый кредит Банка Англии. Норман специально посетил Берлин в мае 1934 года, чтобы договориться о тайной финансовой поддержке нового режима. Гитлер ответил Норману любезностью, назначив его близкого друга Шахта министром экономики и президентом «Рейхсбанка». Последний пост Шахт занимал вплоть до 1939 года (16).



Глава 7
НЕФТЬ И НОВЫЙ МИРОВОЙ ПОРЯДОК БРЕТТОН-ВУДА


Новая Империя восстает из пепла войны

После шестилетней войны, охватившей весь мир и погубившей более 55 миллионов человек, в мире произошли весьма существенные изменения. Но для обширных регионов, преимущественно в Восточной Европе, и менее развитого южного полушария 1945 год стал лишь переходом к новой форме хронической войны, чаще всего — экономической.

В 1919 году после мирной конференции в Версале Британская империя достигла своего пика, ее владения охватывали одну четвертую часть поверхности земного шара; над Империей «никогда не заходило солнце». Но уже через тридцать лет, в 1949 году, Британская империя распадалась, поскольку все больше колоний требовали независимости от метрополии. Британия переживала самые большие потрясения за всю историю Королевства.

После восстания Индийского королевского флота в феврале 1946 года премьер-министр послевоенного британского правительства лейборист Климент Этли назначил виконта Бирмы Маунтбеттена последним вице-королем Индии, чтобы провести скорейший вывод из страны английских вооруженных сил и правительственных чиновников. Диковинное перекраивание Маунтбеттеном Индийского полуострова, на котором Восточный и Западный Пакистан с преимущественно мусульманским населением оказались разделены, было закончено к 15 августа 1947 года, через пять месяцев после его прибытия в Индию.

Еще через несколько лет Британия утратила формальный контроль над своими колониями в Африке, на Тихом океане и в Средиземноморье. Это не было благотворительностью и внезапной приверженностью к принципам самоопределения угнетенных народов, это было, скорее, возрастающей необходимостью, продиктованной изменением формы метрополии в конце 1940-х и начале 1950-х годов.

Одним из последствий войны стало разрушение торговых механизмов Империи, которые формировали фундамент британской финансовой мощи. Многочисленные заморские инвестиции уже давным-давно ушли на оплату военных расходов. Английский государственный долг стремительно взлетал до немыслимых высот. Внутри страны британские заводы и оборудование пришли в упадок и износились, электроснабжение было ненадежным, жилищный фонд обветшал, население сократилось. К концу войны британская экспортная торговля снизилась до 31 % от предвоенного уровня 1938 года.

Послевоенная Британия крайне зависела от поддержки Соединенных Штатов. Со своей стороны США, или, точнее, интернациональные элементы истэблишмента Восточного побережья, как их стали потом называть, поняли, что для доминирования в послевоенном мире им необходим и огромный опыт Лондона в международных делах, и его сотрудничество. Давно обсуждаемая новая концепция Империи, впервые сформулированная перед началом Первой мировой войны лордом Лотианом, лордом Милнером, Сесилом Роудсом и клубом «Круглый стол», как отмечалось ранее, быстро становилась реальностью. Британия после 1945 года стала проводить свое глобальное влияние косвенным образом, развивая и укрепляя «особые отношения» с Соединенными Штатами.

Семена этих «особых отношений» были посеяны после Версаля, когда одновременно в качестве консультативных органов по стратегической политике были организованы Королевский институт международных дел и нью-йоркский Совет по международным отношениям.

Во время войны добавился новый элемент. В то время как Британия и Соединенные Штаты договорились о полной интеграции военного командования, все еще неумелые американские разведывательные операции под командованием Управления стратегических служб проводились, в основном, из лондонского командного центра в тесном сотрудничестве с британским Управлением специальных операций. Послевоенное американское Центральное разведывательное управление и весь набор американских разведывательных правительственных учреждений выросли непосредственно из этих связей военного времени с Британией. Последствия этого для дальнейшей американской политики оказались огромными и трагичными.

Ключевым поворотным моментом, который в послевоенный период перенаправил американскую энергию и политику, стало вмешательство британцев во внутренние американские разногласия. 5 марта 1946 года великолепно рассчитанным ходом Уинстон Черчилль приехал в резиденцию президента Трумэна (Фултон, штат Миссури) и произнес свою знаменитую речь про «Железный занавес». Обычно не обсуждается, какие политические выгоды принесла расчетливая риторика Черчилля самой послевоенной Британии. Допустим, что Сталин действительно нарушал дух и букву различных договоренностей военного времени, достигнутых с Черчиллем и Рузвельтом. Но целью Черчилля в Фултоне было завлечь наивного и неопытного американского президента в обновленные «особые» англо-американские отношения.

Сразу после чрезвычайного визита Черчилля, во время которого он нарочно проиграл в покер Трумэну 75 долларов, бывший премьер-министр обернул ситуацию к явной пользе Англии. Прототип ЦРУ был создан на основе обученного Лондоном в годы войны персонала Управления стратегических служб. Американская оборонная политика основывалась на совместном американско-британском владении разведывательными и военными секретами. Трумэн начал очищать свою администрацию от любых антибританских элементов, наиболее значительным представителем которых был министр сельского хозяйства и англофоб Генри Уоллес. Американская и британская разведка возобновили тесное сотрудничество во многих ключевых областях.


Долларовый стандарт, Большая Нефть и нью-йоркские банки


После Второй мировой войны англо-американские нефтяные интересы вышли на неизмеримо более сильные позиции. В итоговом соглашении о Новом Мировом Порядке, в финансовой и экономической сфере разработанном представителями Англии и Америки в 1944 году в Бреттон-Вуде, Нью-Гемпшир, центральную роль в идеях лорда Кейнса и его американского партнера помощника министра финансов США Гарри Декстера Уайта играла англо-американская гегемония над мировыми запасами нефти.

Система Бреттон-Вуда должна была зиждиться на трех столпах: Международный валютный фонд, который будет формироваться из взносов стран-участниц как резерв на крайний случай, доступный в моменты нарушения платежного баланса; Всемирный банк, который будет давать займы на крупные общественные проекты правительствам стран-участниц;

Генеральное соглашение о торговых тарифах (ГАТТ), разработанное для создания управляемой «свободной торговли».

Но несколько искусно составленных лордом Кейнсом и его американскими друзьями параграфов обеспечили послевоенную англоамериканскую гегемонию в мировых финансовых и экономических делах. Во-первых, США и Англии был де-факто передан контроль над МВФ и Всемирным банком. Во-вторых, Бреттон-Вудские соглашения создали то, что называлось «системой золотовалютного обмена». В данной системе валюта каждой страны-участницы была привязана к доллару США. Доллар США определялся по официальному курсу 35 долларов за унцию золота, установленному в разгар Великой Депрессии перед Второй мировой войной президентом Рузвельтом в 1934 году.

Немногие были способны оспорить введение послевоенного долларового стандарта США, поскольку за годы войны Федеральный Резервный Банк в Нью-Йорке собрал большую часть мировых запасов золота, а сам доллар вышел из потрясений войны как самая устойчивая валюта в мире, подкрепленная, несомненно, сильнейшей в мире экономикой.

Среди немногих склонных возражать условиям Бреттон-Вудского финансового порядка были крупные американские нефтяные компании: группа компаний Рокфеллера «Стандарт Ойл» вместе с семейным бизнесом Меллонов из Питтсбурга «Галф Ойл». Они захватили львиную долю нефтяных концессий на Ближнем Востоке, прежде всего в Саудовской Аравии. Частично посредством умелой дипломатии президента Рузвельта, частично вследствие ошибок Уинстона Черчилля Саудовская Аравия после войны выскользнула из цепких рук Британии. Король Саудовской Аравии Абдул Азиз получил от Рузвельта беспрецедентное соглашение по ленд-лизу в 1943 году, жест, который обеспечил благоволение саудовцев нефтяным интересам США после войны.

Рузвельт последовал совету Гарольда Икеса, бывшего в то время нефтяным координатором Министерства обороны и Государственного департамента, заметившего в декабре 1942 года: «Мы твердо убеждены в том, что разработка саудовских нефтяных месторождений должна рассматриваться в свете широких национальных интересов». Американская национальная безопасность была впервые официально увязана с судьбой этого королевства в пустыне, которое находится в 10 тыс. миль от США на берегах Персидского залива. Но этот случай не был последним. Стратеги из Государственного департамента уже понимали, что внешняя политика США, по крайней мере на ключевых направлениях, может стать, как и британская, имперской с тем, чтобы контролировать стратегические интересы в отдаленных землях в качестве опоры своей послевоенной власти.[43]

Но немногие американцы понимали смысл событий в первые годы после окончания Второй мировой войны. Они были слишком озабочены возвращением к нормальной жизни после депрессии и ужасов войны.


План Маршалла формирует послевоенную нефтяную гегемонию

Исследователи уделяли мало внимания роли нефти в послевоенной программе европейского восстановления — в плане Маршалла, названном так в честь своего создателя, Государственного секретаря Джорджа Маршалла. С самого начала, в 1947 году, самой крупной расходной статьей этой программы для государств-участников в Западной Европе стали нефтяные закупки, основной объем которых поставлялся американскими нефтяными компаниями, за доллары. В соответствии с официальными документами Государственного департамента более 10 % всей помощи США по плану Маршалла пошло на закупку американской нефти.[44]

К концу войны нефтяная промышленность США имела столь же сильные позиции на международной арене, как и ее британские конкуренты. Ее основные нефтяные ресурсы были сосредоточены в Венесуэле, на Ближнем Востоке и в других отдаленных регионах. После войны. Большая Нефть, в лице пять американских компаний «Стандарт Ойл оф Нью-Джерси» («Экссон»), «Соконай-Вакуум Ойл» («Мобил»), «Стандарт Ойл оф Калифорния» («Шеврон»), «Тексако» и «Галф Ойл» получили полный контроль над европейскими послевоенными нефтяными рынками.

Опустошительная война сильно снизила европейскую зависимость от угля как основного источника энергии. Германия потеряла свои восточные угольные месторождения, а добыча угля на сильно пострадавшем от войны Западе составляла только 40 % от довоенного уровня. Добыча угля в Британии упала на 20 % по сравнению с уровнем 1938 года. Нефть Восточной Европы оказалась за черчиллевским «Железным занавесом» и стала для Запада недостижимой. В 1947 году половина западноевропейской нефти поставлялась пятью американскими компаниями.

И крупнейшие американские нефтяные компании не упустили такой замечательный шанс обрести преимущество.

Несмотря на дознание в Конгрессе и вялые бюрократические протесты по поводу нецелевого использования фондов Плана Маршалла, американские нефтяные гиганты заставили Европу платить высокую, очень высокую цену. С 1945 по 1948 год они более чем удвоили цену нефти, которую платили европейские потребители, с 1,05 до 2,22 долларов за баррель. Хотя с принадлежащих американским компаниям месторождений Ближнего Востока шла дешевая нефть, цены на перевозку рассчитывались по специально разработанной сложной формуле и привязывались к ценам перевозки из Карибского бассейна в Европу, т. е. по намного более высокой стоимости.

Даже внутри европейских рынков существовала разница в цене, которую платили компании-потребители. Греция была вынуждена платить за топливо по 8,30 долларов за тонну, в то время как Британия за то же количество платила 3,95 доллара. Далее, американские компании при поддержке правительства в Вашингтоне не допустили вложения долларов, получаемых по плану Маршалла, в строительство собственных европейских нефтеперерабатывающих мощностей, что еще более усилило позиции американской Большой Нефти в послевоенной Европе.

Как только британские нефтяные компании, «Англо-персидская нефтяная компания» и «Шелл» восстановили свои производственные мощности, американская пятерка монополистов вынужденно расширилась до семи компаний, разделивших между собой нефтяные рынки послевоенной Европы и остального мира. К 1950-м годам позиции англо-американских нефтяных компаний казалась незыблемыми. Они контролировали запасы крайне дешевой нефти на Ближнем Востоке и доминировали на рынках Европы, Азии, Латинской и Северной Америк.

Цена на нефть оставалась более-менее постоянной в течение 1950-х годов. Компании извлекали грандиозные прибыли с долларовых продаж нефти на новом мировом рынке. Автомобильная промышленность и смежные отрасли стали самым крупным компонентом американской экономики. Под предлогом того, что на случай ядерной войны с СССР стране требуются скоростные трассы, ведущие к небольшим городкам, американские налоговые поступления миллиардами долларов вливались в строительство современной национальной дорожной инфраструктуры по «Национальному оборонному биллю о дорогах» Эйзенхауэра. В угоду развития менее энергосберегающего автомобильного транспорта планы по развитию железнодорожной инфраструктуры были встречены с пренебрежением, что привело к ее обветшанию. Это были те самые времена, когда бывший председатель ведущей автомобильной компании в Детройте министр обороны Уилсон мог без стеснения сказать: «Что хорошо для "Дженерал Моторс", то хорошо для Америки». Он должен был добавить: «что хорошо для «Экссон», "Тексако" и других ведущих нефтяных компаний…». Нефть стала важнейшим ресурсом для подъема экономики.


Власть нью-йоркских банков увязывается с американской нефтью

Практически незаметным последствием этого экстраординарного захвата ведущими американскими нефтяными компаниями мирового рынка после Второй мировой войны стал параллельный рост международного влияния нью-йоркских банковских групп, связанных с нефтью. Нью-йоркские банки с момента репарационных займов Дауэса и связанных займов 1920-х годов все более ориентировались на мировой рынок, покидая внутренний финансовый рынок страны. Как только во время Второй мировой войны американские нефтяные компании стали серьезным звеном в международных поставках нефти, нью-йоркские банки стали извлекать выгоду от потоков капитала в мировой торговле нефтью. Влиятельные нью-йоркские банки прилагали серьезные усилия для внесения изменений в предложенную Кейнсом и Декстером Уайтом Бреттон-Вудскую схему для сохранения этого преимущества.

В начале 1950-х годов волна практически незаметных банковских слияний в Нью-Йорке способствовала усилению уже и без того громадного политического и финансового влияния нью-йоркских банков во внутриполитической жизни США. В 1955 году произошло слияние рокфеллеровского «Чейз Нэйшнэл банк», «Банк оф Манхэттен» и «Бронкс Кантри Траст», в результате которого появился банк «Чейз Манхэттен». Тесно связанный с международными операциями группы «Стандарт Ойл» «Нэйшнэл Сити Банк оф Нью-Йорк», которому также нравился «Чейз», приобрел «Первый национальный банк Нью-Йорка», чтобы сформировать «Фест Нэйшнл Сити банк», впоследствии «Ситибанк Корп». «Банкерс Траст» унаследовал «Паблик Банк эн Траст», «Тайтл Гаранти эн Траст» и несколько других региональных банков для формирования другой мощной группы; в то же время произошло слияние «Кемикэл банк и Траст» с «Корн Иксчэндж Банк» и «Нью-Йорк Траст Ко», и была создана третья по величине нью-йоркская банковская группа — «Кемикэл банк Нью-Йорк Траст», также связанная со «Стандарт Ойл». В результате слияния «Дж. П. Морган и K°.» и «Гаранти Траст Ко» был создан пятый по величине банк — «Морган Гаранти Траст Ко».

Чистый эффект от этой послевоенной концентрации американской банковской и финансовой власти в руках маленькой группы нью-йоркских банков, строго ориентированных на нефтяную политику и извлечение выгод на мировых нефтяных рынках, имел грандиозные последствия. В последующие тридцать лет американской финансовой истории он превосходил все остальные факторы влияния на американскую и международную политику, за исключением, возможно, финансирования бюджетного дефицита во время вьетнамской войны.

Нью-йоркские банки уже были традиционно ориентированы на зарубежье, но сейчас они, как никогда ранее, сконцентрировали в своих руках непропорциональную власть над сферой мировых финансов. Это напоминало мощь старых имперских лондонских банковских групп, таких как «Мидлэнд Банк», «Барклайз» и других. К 1961 году депозиты, сконцентрированные в пяти крупнейших нью-йоркских банках, составляли 75 % от всех банковских депозитов всего северо-восточного крупнейшего экономического региона Америки[45]

Также отражало концентрацию финансовой и экономической власти и членство в увеличивающем свое влияние Нью-Йоркском Совете по международным отношениям в 1950-е годы. Председателем Совета был юрист с Уолл-Стрит — Джон Дж. Макклой, который был также председателем банка «Чейз», а ранее защищал интересы рокфеллеровской «Стандарт Ойл».

Пока большинство американцев в первые послевоенные годы слабо представляли себе зловещий смысл концентрации экономической и финансовой мощи в руках небольшой группы нью-йоркских банкиров, корпораций и связанных с ними юридических контор, их английские кузены из лондонского Сити не теряли этого из виду. Американское общество все более выстраивалось в соответствии со схемой британской «неформальной империи» с ее контролем над финансами, сырьем и правилами международной торговли, забывая американские принципы технического прогресса и промышленного развития, на которых оно традиционно основывалось.


Мохаммед Моссадык бросает вызов англо-американской нефти


В 1950-х годах Британия, казалось уже утратившая все присущие ей атрибуты империи, начала настойчивое реформирование набора колониальных приоритетов. Вместо того чтобы делать ставку на поддержание громадной формальной империи, простирающейся до Индии, она сосредоточила свое внимание на более прибыльной империи в мире нефти и стратегическом контроле над сырьем с помощью Соединенных Штатов. Таким образом, Египет и Суэцкий канал, через которые шел основной поток ближневосточной нефти в Европу, стали стратегическими приоритетами в плане поддержки британских интересов в добыче нефти в районе Персидского залива, главным образом в Иране, где, несмотря на затруднительные обстоятельства Второй мировой войны, британское правительство через «Англо-персидскую нефтяную компанию» продолжало оказывать серьезное влияние на политическую и экономическую жизнь страны.

Начиная с ранее описанных усилий Британии по монополизации прав на персидскую нефть во времена Уильяма Нокса д'Арси в 1901–1902 годах, британцы, как тигры, боролись за контроль над нефтяными месторождениями Ирана. Во время Второй мировой войны, используя в качестве сомнительного предлога присутствие опытных немецких инженеров на нейтральной территории, что было расценено как казус белли, Британия сыграла особенно вероломную роль, подбив сталинскую Россию присоединиться к силам вторжения в Иран. Месяцем позже, в августе 1941 года, когда британские и советские силы оккупировали Иран, шах отрекся от власти в пользу своего сына Мохаммеда Резы Пехлеви, который был вынужден в существующих условиях принять англо-русскую оккупацию.

Британские оккупационные силы, усиленные позднее небольшим американским контингентом, сидели, сложа руки, пока их русские военные «союзники» изымали большие запасы продовольствия на занятом Советской Армией севере Ирана. Десятки тысяч иранцев умерли от голода в то время, когда 100 тыс. русских и 70 тыс. британских и индийских военнослужащих имели достаточное снабжение. Начались эпидемии брюшного и сыпного тифа. Прекращение зимой 1944–1945 годов поставок по иранской железной дороге в Россию по англо-американскому ленд-лизу года убило еще тысячи из-за недостатка топочного мазута в эту суровую зиму. Британская политика в течение всего периода заключалась в систематическом унижении националистически настроенной прослойки иранского общества и правительства и поощрении суеверий и феодальных взаимоотношений внутри страны.

В отчаянной попытке заручиться поддержкой третьей стороны иранское правительство обратилось к американцам. И в 1942 году представитель американских вооруженных сил генерал М. Норман Шварцкопф (отец главнокомандующего ВВС США во время операции 1991–1992 годов «Буря в пустыне») прибыл в Иран, где он в течение шести лет (до 1948 года) обучал национальную полицию. Шварцкопф и его контакты в иранской армии сыграли позднее решающую роль в августе 1953 года при свержении иранского премьера националиста Моссадыка. Несмотря на торжественность декларации тегеранской конференции, подписанной Сталиным, Черчиллем и Рузвельтом, в части, касающейся восстановления суверенитета Ирана после войны, Россия потребовала обширную эксклюзивную нефтяную концессию в иранском Азербайджане, а Британия потребовала концессии для связанной с правительством «Ройял Датч Шелл». В разгаре этого явного международного вымогательства, исходившего от представителей оккупационных сил на иранской территории, в декабре 1944 года лидер иранских националистов доктор Мохаммед Моссадык предложил резолюцию в иранском парламенте, который запрещал бы любые переговоры о нефти с иностранными государствами.

Моссадык цитировал передовицу лондонской «Таймс» от 2 ноября 1944 года, в которой предлагался послевоенный раздел Ирана между тремя державами: Англией, Россией и США. Резолюция прошла, но из ее действия была исключена оставленная для дальнейшего обсуждения концессия «Англо-иранской нефтяной компании» в южном Иране, старой концессии д'Арси 1901 года.

К 1948 году после упорной борьбы, включавшей и рассмотрение вопроса в рамках вновь организованной Организации Объединенных Наций, Иран окончательно добился вывода иностранных войск со своей территории. Но сама страна и ее экономика все еще находились под сильным влиянием британского правительства через «Англо-иранскую нефтяную компанию». Позднее прославившийся на весь мир своими огромными месторождениями нефти южный регион Ирана контролировался британцами в результате эксклюзивной концессии, отданной им десятилетия назад. Фактически с 1919 года представители британской администрации управляли чиновниками страны для поддержания этой своей важнейшей монополии. Привлекательная идея иранского суверенитета была отодвинута в сторону.

Вскоре после окончания Второй мировой войны и распространения антиколониального движения из Индии в Африку и Азию Иран больше не мог спокойно относиться к игнорированию своего суверенитета. В конце 1947 года правительство Ирана предложило «Англо-иранской нефтяной компании» увеличить до смешного малую долю дохода Ирана в этой англо-иранской компании, что позволило бы правительству Ирана вести более прибыльные разработки нефтяных месторождений.

Иран привел в пример Венесуэлу, где компании «Америкэн Стандарт Ойл» согласились на 50 %-ное разделение прибыли с правительством Венесуэлы. Иран обратил внимание на то, что если бы для него были созданы подобные условия, то вместо получения пустячных 36 млн. долларов в год за использование своих богатых природных ресурсов он мог бы получать до 100 млн. долларов прибыли, а это в то время была значительная сумма. Иран рассчитал, что де-факто «Англо-иранская компания» и британцы платили общее вознаграждение в размере 8 % от чистой прибыли.

Британцы имели эксклюзивную концессию на территории, охватывающей 100 тыс. кв. миль, на которой они отказывались приступать к разведке новых крупных месторождений. Иран подсчитал, что в 1948 году на добыче в 23 млн. тонн иранской нефти «Англо-иранская нефтяная компания» со товарищи заработали 320 млн. долларов, из которых заплатили 36 млн. роялти Ирану. На основании представленных данных правительство Ирана предложило пересмотреть старую концессию на новых принципах законности и справедливости.[46]

Это предложение не вызвало энтузиазма в Лондоне. Радиостанция «Би-Би-Си» начала распространение сфабрикованных новостей, рассчитанных на дискредитацию иранского правительства, заявив, что министр иностранных дел Эсфандиари согласился на оскорбительную концессию в договоре с министром иностранных дел Эрнестом Бевиным, внеся поправку в иранскую Конституцию. И это было только начало.

Переговоры по пересмотру англо-иранского соглашения продолжались в течение всего 1949 года без существенных уступок со стороны Британии. Ее стратегией была приостановка и откладывание переговоров с одновременным ослаблением иранского правительства. Но на иранские парламентские выборы, прошедшие в конце 1949 года, доктор Моссадык и его небольшая партия «Национальный Фронт» пришли под лозунгом необходимости нефтяных переговоров. «Национальный фронт» получил шесть мест в новом парламенте, и к декабрю Моссадык был назначен главой парламентской комиссии по вопросам нефти. Иран запросил 50 %-ное разделение прибылей и иранское участие в управлении «Англо-иранской нефтяной компании». Пока одно за другим менялись правительства, отказ Британии удовлетворить требование Ирана по этому спорному вопросу оставался нормой. Но только до апреля 1951 года, когда Мохаммед Моссадык стал премьер-министром. Несмотря на постоянные пропагандистские утверждения различных кругов в Вашингтоне и Лондоне, Моссадык, какими бы ни были его другие ошибки, не был рупором ни партии иранских коммунистов «Тудех», ни Советов, ни диких экстремистов, он был страстным патриотом своей страны и непримиримым врагом Советской России.

Уже 15 марта иранский парламент Меджлис проголосовал за то, чтобы принять рекомендации комиссии доктора Моссадыка и национализировать с разумной компенсацией «Англо-иранскую нефтяную компанию». План итоговой национализации был одобрен Меджлисом за день до того, как Моссадык начал формирование собственного правительства 28 апреля 1951 года.

В глазах Британии Иран совершил непростительный грех. Он начал эффективно действовать, отстаивая свои, а не британские интересы. Британцы немедленно пригрозили возмездием, и уже через несколько дней английский военно-морской флот прибыл под Абадан. Здесь все британское двуличие вышло на свет. Несмотря на тот факт, что 53 % акций «Англо-иранской компании» принадлежали Правительству Ее Королевского Величества, МИД Британии сначала отказывалось вступать в переговоры между «Англо-иранской нефтяной компанией» и Ираном, позиционируя это как невмешательство в дела «частной компании». Но сразу после национализации «Англо-иранской компании» британское правительство не только вмешалось в переговоры между Ираном и компанией, но также поддержало эти требования, отправив подразделения Королевского военного флота в иранские воды и под предлогом защиты британских интересов угрожая оккупацией Абадана. В Абадане находился крупнейший в мире нефтеперерабатывающий завод, часть «Англо-иранской нефтяной компании».[47]

В течение всех 28 месяцев, пока Моссадык занимал пост премьер-министра, британцы не прекращали работу по устранению возникшего препятствия. Иран имел полное право на национализацию компании, расположенной на его территории с условием определенной компенсации, что и предложило правительство Моссадыка. Кроме того Иран гарантировал в этом случае Британии тот же уровень добычи нефти, что и до национализации, а также дополнительно к предложению гарантировал сохранение рабочих мест для британских граждан в «Англо-иранской компании».

К сентябрю 1951 года британцы ввели полные экономические санкции против Ирана, включая эмбарго на иранские нефтяные танкеры и замораживание иранских активов в британских банках за границей. Британские военные корабли были дислоцированы в прибрежных водах Ирана, а наземные и воздушные силы — в иракском городе Басра, контролируемом британцами и находящемся в непосредственной близости от нефтеперерабатывающего комплекса в Абадане. К британскому эмбарго присоединились все основные англо-американские нефтяные компании. Экономическое давление должно было стать ответом Лондона и Вашингтона на отстаивание национального суверенитета развивающимися государствами, что входило в противоречие с их жизненно важными интересами. Британская разведка подкупила информаторов в центральном банке Ирана, «Банке Мелли», и в правительстве для получения поминутного отчета об эффективности воздействия экономических санкций на страну.

Потенциальные покупатели национализированной иранской нефти получили предупреждение от англо-американских нефтяных компаний, что они столкнутся с судебными исками на том основании, что соглашение о компенсации между «Англо-иранской нефтяной компанией» и Ираном так и не было подписано. Этот убийственный правовой аргумент прикрывал сработавшую стратегию. Компания и британцы отказывались подписать любое соглашение о компенсации. Между тем месяц проходил за месяцем, давление эмбарго на хрупкую иранскую экономику не ослабевало, а экономические проблемы, преследующие режим Моссадыка, только множились. За период с июля 1951 года до падения режима Моссадыка в 1953 году основной источник экспортных прибылей страны — доходы от торговли нефтью — сократился с 400 млн. в 1950 году до менее 2 млн. долларов.

Моссадык лично приехал в Соединенные Штаты в сентябре 1951 года, чтобы обратиться к Совету Безопасности ООН, который боязливо проголосовал за приостановление изучения данного дела, после чего Моссадык поехал в Вашингтон в тщетной попытке привлечь на свою сторону американцев. Основной политической ошибкой Моссадыка был недостаток понимания железобетонных картельных взаимосвязей англо-американских интересов в сфере контроля над стратегическими запасами нефти. Американский «посредник» Аверел В. Гарриман приехал в Иран в составе делегации, укомплектованной людьми, так или иначе связанными с интересами Большой Нефти, включая экономиста Государственного Департамента США Уолтера Леви. Гарриман порекомендовал Ирану принять британское «предложение». Когда Моссадык приехал в Вашингтон, то единственное, что он услышал от Государственного Департамента, было предложение назначить «Ройял Датч Шелл» управляющей компанией Ирана.

Когда британцы стали настаивать на рассмотрении дела в арбитраже Международного Суда в ООН, Моссадык, изучавший право в Бельгии и Швейцарии, успешно выиграл дело своей страны, и Суд отверг британскую юрисдикцию, передав 22 июля 1952 года дело обратно под внутреннюю юрисдикцию Ирана.

В октябре 1952 года, комментируя ситуацию, журналист нью-йоркской «Геральд Трибюн» Нед Рассел точно отметил, что очень немногие лидеры (если таковые имеются) небольших государств обладают сравнимой смелостью и смогли бы сказать «нет» Рузвельту и Черчиллю, как это сделал Моссадык, глядя на страдания своего народа под давлением массированной финансовой и экономической блокады, организованной Британией, а к тому моменту и США. Рассел заметил, что уловка Черчилля «сплотила США и Британию в борьбе против доктора Моссадыка».

К 1953 году англо-американская разведка подготовила свой ответ. В мае того же года новый американский президент Дуайт Эйзенхауэр по совету Государственного Секретаря Джона Фостера Даллеса и главы ЦРУ Аллена Даллеса отказал Моссадыку в экономической помощи. 10 августа директор ЦРУ Аллен Даллес встретился с послом США в Тегеране Лоем Хендерсоном и сестрой шаха в Швейцарии. В то же самое время, в августе 1953 года, генерал Норман Шварцкопф после пятилетнего отсутствия вновь прибыл в Тегеран повидаться со «старыми друзьями». Он был близок к шаху и ко многим армейским генералам, которым была обещана власть в случае успешного свержения Моссадыка.

С помощью монархистов в армии Ирана британская и американская разведка организовали переворот и арест Моссадыка, авторитет которого уже не был столь высок после двух лет жестокой англо-американской экономической блокады против Ирана в сочетании с подрывной деятельностью в самом правительстве. Британская разведка убедила шефа ЦРУ Аллена Даллеса и его брата, Государственного Секретаря Джона Фостера Даллеса, которые в свою очередь убедили Эйзенхауэра в том, что свержение Моссадыка является необходимой мерой.

В августе 1953 года ЦРУ совместно с британской разведкой провело операцию по свержению Мохаммеда Моссадыка под кодовым названием «Аякс». Молодой шах Реза Пехлеви был поддержан англо-американцами как альтернатива Моссадыку. Шах вернулся, и экономические санкции были ослаблены. Англо-американские нефтяные круги одержали победу и показали всем, что именно они в послевоенный период готовы сделать с тем, кто бросит вызов их власти. По иронии судьбы те же самые англо-американские интересы способствовали 25 лет спустя свержению самого шаха.[48]

Советско-американская Холодная война в ранние послевоенные годы предоставила спецслужбам Британии и Америки уникальный шанс. Любое значительное сопротивление, которое стояло на пути главных политических инициатив, можно было удобно окрасить в красный цвет и назвать коммунистическим или «сочувствующим». И легче всего было использовать этот метод в отношении малоизвестных лидеров развивающихся государств или недавно получивших независимость бывших колоний. Эта тактика применялась Лондоном и Вашингтоном даже слишком часто в послевоенные десятилетия. В результате Мохаммед Моссадык был известен на Западе как невменяемый дикий радикал, который объединился с коммунистами против жизненно важной западной стратегической безопасности.


Италия пытается получить независимость в нефтяной сфере и развитии


Одна европейская компания выразила заинтересованность в приобретении нефти у национализированной нефтяной компании Моссадыка. Это было в Италии. А точнее, это был основатель нового государственного предприятия Италии — ставший позднее прямо-таки головной болью для англо-американского нефтяного картеля Энрико Маттеи.

Энрико Маттеи обладал решительностью в классическом прусском понимании этого слова. Во время Второй мировой войны он был лидером крупнейшей некоммунистической организации Сопротивления в Италии. Когда Альчиде де Гаспери сформировал свое христианско-демократическое правительство в 1945 году, он предложил Маттеи встать во главе умирающего предприятия на севере Италии, которое было создано двадцать лет назад и называлось «Итальянская Объединенная Нефтяная Компания» или ИОНК.

Несмотря на тот факт, что Италия перешла на сторону противников Германии в 1943 году, двадцать лет фашизма Муссолини и два года бомбардировок полуострова войсками союзников оставили страну в руинах. В 1945 году ВНП Италии находился на уровне 1911 года и сократился в реальном выражении на 40 % от уровня 1938 года. Несмотря на потери войны, в результате возвращений репатриантов из потерянных колоний произошел высокий прирост населения. Возникла угроза голода, стандарты жизни стремительно падали.

В этой ситуации Энрико Маттеи решил развивать местные энергетические ресурсы для восстановления итальянской послевоенной экономики. Несмотря на поставленную задачу подготовить ИОНК к скорейшей приватизации, Маттеи решил найти нефть и газ. И он сделал это в результате агрессивной разведки в долине реки По на севере Италии, где была обнаружена серия богатых месторождений: первое в 1946 году рядом с Кавьягой и затем крупное месторождение к югу от Кремоны в Кортемаджиоре в 1949 году, на которых был найден не только природный газ, но и первые итальянские запасы нефти. После этих находок Маттеи получил карт-бланш на создание собственной компании, став полноправным директором ИОНК.

Усилия ревнивых американских нефтяных компаний кооптировать нового конкурента на итальянском энергетическим рынке получили отпор. Маттеи был непоколебимым националистом, нацеленным на развитие самодостаточной экономики государства. Основной проблемой послевоенного баланса платежного дефицита страны был отток долларовых резервов Италии для оплаты нефтяного импорта из Америки и Британии. Со смелостью, разрушающей любые преграды, Маттеи энергично взялся за решение этой проблемы. Была построена сеть газовых труб протяженностью 2500 миль для доставки природного газа из Кортемаджиоре в промышленные города Милан и Турин. Доходы от новых газовых месторождений шли на финансирование расширения промышленной инфраструктуры ИОНК по всему индустриальному северу Италии.

Это именно Маттеи, ссылаясь на безжалостную картелизацию мировых нефтяных рынков, ввел в обиход термин «Сет Соррель» или «Семь Сестер» для англо-американских компаний, которые правили миром нефти в 1950-х годах. Маттеи постановил, что Италия не подчинится этой «семерке», которую он метко и точно обвинил в проведении мировой политики ограничения производства, чтобы поддерживать высокие цены на свои товары и продавать свое сырье в бедную нефтью Европу по ценам, установленным таким образом, чтобы поддерживать его производство на дорогом американском континенте. Маттеи собирался поддерживать производство и поставки на максимальном уровне при возможно низких ценах. Нет необходимости говорить о том, что вскоре он вступил в конфликт с этими семью мощными компаниями и их друзьями в правительствах.

В феврале 1953 года Маттеи успешно пролоббировал прохождение нового закона, который разрешил создание центрального полуавтономного государственного энергетического холдинга, «Енте Национале Идрокарбури» или ЕНИ, название, под которым он стал впоследствии известным. Оставив на ИОНК нефть, газ и переработку, а трубопроводы — дочернему предприятию СНАМ, ЕНИ и ее президент-основатель Маттеи приступили к разворачиванию танкерной доставки и сети автозаправочных станций (АЗС) по всей Италии, превзошедших «Эссо» и «Шелл» по качеству и по привлекательности для клиентов, впервые включив в себя современные рестораны и другие удобства. Взяв за основу ту же самую формулу развития, которую он применял в ИОНК, Маттеи инвестировал доходы ЭНИ в строительство нефтеперерабатывающих сооружений, гигантского химического завода, завода синтетического каучука, использовавшего природный газ ЭНИ в качестве исходного сырья, дочернего предприятия тяжелого машиностроения, которое построило все нефтеперерабатывающие заводы ЭНИ и связанную с ними инфраструктуру, а также приобрел флот нефтяных танкеров для транспортировки сырой нефти из-за границы, чем обеспечил Италии независимость от англо-американской судоходной монополии.

К 1958 году общие доходы ЭНИ только от продаж итальянского природного газа перевалили за 75 млн. долларов ежегодно. Это были сэкономленные деньги, в противном случае драгоценные долларовые резервы Италии были бы потрачены на импорт иностранной нефти и угля. Возможно, за 15 лет, прошедших с момента окончания войны, никто не сделал большего для развития промышленности Италии.[49]

Еще 1954 году американское посольство в Риме было серьезно обеспокоено действиями Энрико Маттеи. «Впервые в экономической истории Италии, — было заявлено в меморандуме американского посольства в Вашингтон, — правительственная организация оказалась в уникальном положении, будучи финансово состоятельной, обладая возможностями и не отвечая ни перед кем, кроме своего руководителя».[50]


Дерзкая инициатива развития Маттеи

Если усилия Маттеи по сохранению энергетической независимости Италии вызывали лишь раздражение у «Семи сестер» и в англо-американских кругах, стоящих за ними, то рост усилий Маттеи по сохранению независимых поставок сырой нефти из-за границы привел к тому, что досада превратилась в бешеную ненависть к итальянскому промышленнику. Это стало более заметным, когда англо-американцы поняли, какие именно переговоры намерен вести Маттеи с развивающимися странами.

Когда при активной поддержке британской и американской разведок после свержения Моссадыка вернулся иранский шах, он не стал полностью уничтожать достижения своего поверженного премьер-министра. «Государственная Иранская Нефтяная Компания» (ГИНК) так и осталась государственным предприятием и контролировала все выходящие на поверхность запасы нефти и газа. Но менее чем через год после переворота, к апрелю 1954 года, англо-американские компании присоединились к своей «младшей сестре», французской государственной компании «Компани Франсе де Петроль», и начали переговоры с правительством Ирана и ГИНК для заключения выгодного 25-летнего консорциального соглашения на разработку нефти в Иране на территории площадью 100 тыс. кв. миль.

«Англо-персидская нефтяная компания», которая в том же году сменила название на «Бритиш Петролеум», получила львиную долю старой концессии д'Арси или 40 %. «Ройял Датч Шелл» получила второй по величине пакет — 14 %, что давало этим двум британским компаниям контрольный пакет, или 54 % продукции с этой территории Ирана. Основные американские компании поделили между собой 40 % нефти, включив в себя и небольшую горстку отдельных «независимых акционеров», которые были частью старой группы «Стандарт Рокфеллер». Французская «Компани Франсе де Петроль» получила 6 %. Маттеи обратился к «Семи Сестрам» для обсуждения небольшого участия ЕНИ в иранской концессии и получил то, что он позднее назвал «унизительным» отказом со стороны англо-американцев.

Но это его не расстроило, и за год до британского унижения в Суэце, в 1955 году, Маттеи провел успешные переговоры с новым лидером Египта, националистом Джамалем Абдель Нассером. ЕНИ сохранила свою долю концессии на разработку нефтяных месторождений на египетском Синайском полуострове, добыча с которого выросла к 1961 году до значительного объема в 2,5 млн. тонн сырой нефти в год. Подавляющая часть этой нефти поступала на нефтеперерабатывающие предприятия ЕНИ и удовлетворяла быстрорастущий спрос Италии на бензин, и все это без траты скудных долларовых резервов.

Но серьезный вызов англо-американским нефтяным компаниям Маттеи бросил в 1957 году в Иране. Весной 1957 года Маттеи начал с шахом переговоры о беспрецедентном соглашении. По его условиям «Государственная иранская нефтяная компания» становилась партнером ЕНИ в новом совместном предприятии «Сосьете Ирано-Итальяно дес Петролес» (СИРИП), в котором Иран имел 75 % совокупной прибыли, а ЕНИ только 25 %, но получала при этом 25-летнее эксклюзивное право на разведку и разработку на территории 8800 кв. миль с многообещающими нефтяными перспективами во второстепенных районах Ирана. Один из представителей британских властей заметил в то время: «Итальянцы, так или иначе, определились и смогли выбить себе место в игре за ближневосточную нефть».

Вашингтон и Лондон смотрели на ситуацию глазами «Семи Сестер». Революционные инициативы Маттеи, если их не скорректировать, могли бы нарушить весь глобальный порядок в мире нефти. Стандартное соглашение основных американских и британских компаний с развивающимися странами было 50 на 50 % по сырой нефти со встроенным достаточным запасом для манипуляций с потоками прибылей. Если бы Маттеи «допустили в клуб», то возникала бы угроза того, что бельгийские, немецкие и другие компании тоже потребовали справедливого разделения нефтяных возможностей. Таким образом, британское и американское правительства официально выразили протест правительству шаха по поводу сделки с Маттеи.

Но сразу результата они не достигли. В августе 1957 года Маттеи и иранцы все-таки подписали свое революционное соглашение. Говоря о потенциале своего нового контракта, Маттеи заявил, что «Ближний Восток должен стать промышленным Европейским Ближним Западом», сигнализируя о своем намерении использовать нефтяное соглашение в качестве первого шага в сторону построения европейской развитой индустриальной и технологической инфраструктуры на Ближнем Востоке.

К марту 1961 года первый нефтяной танкер ЕНИ «Кортемаджиоре» бросил якорь в итальянском порту Бари, на его борту были первые плоды сотрудничества с Ираном — 18 тыс. тонн сырой нефти из Персидского залива. Маттеи был пионером и в первых успешных подводных нефтеразведочных работах в рамках совместного предприятия СИРИП.

В самой Италии Маттеи продолжал давить на компании «Семи Сестер» через политику прогрессивного сокращения цены на бензин для конечных покупателей, а также убеждал итальянское правительство сократить слишком высокий акцизный сбор на бензин. Прямым следствием данной политики, с которым англо-американские компании были вынуждены скрепя сердце согласиться, было снижение цен на бензин в Италии с 1959 по 1961 год на 25 %, что стало решающим фактором для первого реального итальянского послевоенного экономического возрождения.

А за пределами Италии Маттеи продолжал вести активную внешнюю политику в поисках тех регионов, которые умышленно игнорировались англо-американцами как «слишком мелкие», чтобы привлечь внимание. Руководство ЭНИ и Маттеи лично приезжали в только что получившие независимость страны Африки и Азии, где обсуждали перспективы, весьма отличающиеся от тех, что ранее предлагались этим забытым бывшим колониям.

Маттеи мог построить местные нефтеперерабатывающие заводы, которые бы принадлежали этой стране. Это нарушало железный контроль «Семи Сестер» над крайне доходным нефтеперерабатывающим бизнесом. Страна-поставщик больше не являлась бы примитивным источником сырья, а начинала бы развивать основу современной местной промышленности на доходы от продажи своих природных ископаемых. Взамен ЭНИ получала гарантированный возврат капитала, инвестированного в развитие экономики данной страны, обеспечивала себе эксклюзивные строительные и инженерные контракты на строительство мощностей по переработке нефти и являлась эксклюзивным продавцом этой продукции на мировом нефтяном рынке.

Но в октябре 1960 года Энрико Маттеи просто взорвал бомбу в Белом Доме и на Даунинг Стрит, также как и в головных офисах «Семи Сестер». Итальянский лидер антикоммунистического сопротивления, стойкий христианский демократ Энрико Маттеи приехал в Москву. Снова, как и в 1920 году в Рапалло, Москва и огромные нефтяные запасы России стали основной темой европейских переговоров, И снова англо-американцы были резко против успешности данных переговоров.

С 1958 года ЕНИ заключила контракты на закупку небольших объемов сырой нефти у Советского Союза, менее 1 млн. тонн ежегодно. Но на Запад просочилась информация, что в Москве Маттеи и министр внешней торговли СССР Патоличев обсуждают гораздо более амбициозные проекты. 11 октября 1958 года Маттеи подписал соглашение, в соответствии с которым в течение пяти лет в обмен на гарантированную добычу 2,4 млн. тонн советской нефти ежегодно ЕНИ обеспечит значительное увеличение экспортных возможностей по перекачке советской нефти на запад. Нефть будет оплачиваться не наличными, а в материальной форме за счет поставок труб большого диаметра. Это позволило начать строительство огромной сети нефтепроводов для транспортировки советской нефти из регионов Волга-Урал в Чехословакию, Польшу и Венгрию. После сдачи в эксплуатацию по этой сети нефтепроводов около 15 млн. тонн советской сырой нефти ежегодно поступали бы в Восточную Европу в обмен на поток товаров и продуктов питания в СССР. В это время СССР испытывал крайнюю нужду в нефтепроводах большого диаметра и имел недостаточные мощности для производства труб такого объема и качества.

ЕНИ гарантировала поддержку итальянского правительства и инициировала работу государственной «Финсайдер Груп» для постройки новых сталелитейных заводов в Таранто с производственными мощностями для выпуска 2 млн. тонн труб большого диаметра ежегодно. К сентябрю 1962 года завод в Таранто был введен в эксплуатацию и начал производить трубы для советского рынка.

Италия смогла покупать сырую нефть у Советского Союза по цене 1 доллар за баррель на условиях ФОБ (с доставкой и погрузкой на борт) на Черном море, в то время как цена в Кувейте составляла 1,59 доллара за баррель плюс дополнительные 0,59 доллара за баррель в качестве расходов на транспортировку, а в США на начало 1960-х годов цена барреля нефти сравнимого качества составляла 2,75 доллара. Но на фоне создания новых рабочих мест в итальянском сталелитейном секторе и химической промышленности некоторые в Италии все же были озабочены обвинениями в определенной британской и американской прессе по поводу «крипто-коммунизма» Маттеи или, по крайней мере, его «частыми визитами» в Москву.[51]

Через месяц после того, как заводы «Финсайдер» начали работы по прокатке стали для Советского Союза, 27 октября 1962 года в результате обстоятельств, которые до сих пор позволяют выдвигать гипотезы о преднамеренном саботаже, частный самолет Энрико Маттеи потерпел крушение после вылета с Сицилии на пути в Милан. Погибли три человека, бывшие на борту.

Маттеи было 56 лет, и он находился на пике своих жизненных сил и энергии. Глава представительства ЦРУ в Риме Томас Карамессинес внезапно без объяснений покинул Рим. Позднее он сыграл важную роль в чилийском перевороте против Сальвадора Алльенде. Возможно, это простое совпадение, но глава ЦРУ Джон Маккон на момент подозрительной смерти Маттеи был держателем акций калифорнийской «Стандарт Ойл» («Шеврон») на 1 млн. долларов. Подробный отчет от Карамессинеса о гибели Маттеи, датированный 28 октября 1962 года, так и не был опубликован правительством США, а в качестве причины отказа была названа следующая — «дело, касающееся национальной безопасности».

Перед смертью Маттеи удалось добиться строительства первого в Италии пробного ядерного реактора и открыть новую дочернюю компанию ЕНИ, названную ЕНЕЛ, государственную электрическую компанию, чтобы развивать электросети с амбициозными планами использования в перспективе ядерной энергии. Кроме своих соглашений с Ираном, Египтом и Советским Союзом на поставки нефти, Маттеи подписал подобные соглашения с Марокко, Суданом, Танзанией, Ганой, Индией и Аргентиной.

Освещая смерть Маттеи, лондонский еженедельник британского финансового истеблишмента «Экономист», который был основан в 1840-е годы для лоббирования отмены Хлебных законов и принадлежал трасту лорда Каудрея из «Рояйл Датч Шелл», поместил следующий редакционный комментарий: «Каким бы великим или каким бы зловещим человеком не был Энрико Маттеи, он надолго останется предметом страстных дебатов: его можно поместить куда-нибудь между Детердингом (из «Ройял Датч Шелл») и Крюгером (Ивар Крюгер, шведский финансист, который умер в 1931 году тоже при странных обстоятельствах). Но трудно себе представить в мировой нефтяной сфере или в Италии любого другого человека, кроме Маттеи, чей внезапный уход со сцены мог бы привести к таким изменениям. "Нью-Йорк Таймс" назвала его «самым важным человеком в Италии», который более, нежели кто-либо другой, участвовал в сотворении послевоенного «итальянского экономического чуда».[52]

Перед самой своей смертью Маттеи готовился к поездке в США для встречи с президентом Джоном Ф. Кеннеди, который в то время оказывал давление на американские нефтяные компании, чтобы несколько ослабить напряженность в отношениях с Маттеи. Повестка переговоров Кеннеди и Маттеи так и не была реализована. Можно только строить догадки о возможностях. Вместо этого менее чем через год и сам Кеннеди был убит, а кровавый след также вел к дверям американской разведки через сеть организованных преступных элементов.




Глава 8
КРИЗИС СТЕРЛИНГА И УГРОЗА СО СТОРОНЫ
АЛЬЯНСА ДЕ ГОЛЛЬ — АДЕНАУЭР

Континентальная Европа возрождается из послевоенных руин

В конце 1950-х годов, впервые за последние тридцать лет, мир, по крайней мере большинство западных европейцев, а также поднимающиеся государства Южного полушария, которые тогда еще называли «развивающимися странами», увидел перспективы.

После подписания соглашения в Риме в 1957 году была создана новая форма экономического сотрудничества — Европейский Экономический Союз (ЕЭС), ядром которого стали Франция, Западная Германия и Италия. В январе 1959 года, по условиям этого Соглашения, ЕЭС начал свое существование. ФРГ восставала из руин войны, вновь отстраивая крупнейшие в Европе производственные мощности. В 1958 году во Франции генерал Шарль де Голль вернулся к власти и приступил к решительной реализации плана срочной реструктуризации, подготовленного его экономическим советником Жаком Рюэффом. Целью плана было построить современную инфраструктуру и поднять разоренные промышленность и сельское хозяйство, а также восстановить государственную финансовую стабильность. Италия в конце 1950-х пользовалась плодами экономического процветания, которые в основном были следствием инициатив, запущенных Энрико Маттеи и его ЭНИ.

Фактически впервые за двадцать лет после окончания Второй мировой войны некоммунистические экономики Европы и многие развивающиеся страны переживали беспрецедентный рост промышленности и сельского хозяйства. В начале 1960-х годов обрабатывающая промышленность континентальной Европы увеличивалась на 5 % ежегодно. За период между 1948 и 1963 годами общий объем мировой торговли, которая после 1938 года находилась в упадке, возрос на 250 %, и не было заметно никаких признаков замедления этого процесса. В 1957 году уровень торговли промышленными товарами на мировых рынках впервые превысил уровень торговли сырьем и продуктами питания.

Локомотивом этого подъема стал быстрорастущий общеевропейский рынок. В 1953 году на страны ЕЭС приходилось 16 % мирового экспорта, а в 1960 году они уже обошли США и в абсолютных и в относительных цифрах, производя уже 26 % мирового экспорта на общую сумму около 30 млрд. долларов.

Западноевропейские инвестиции в новые заводы, дороги и инфраструктуру электроснабжения, модернизацию портов в таких городах, как Гамбург, Роттердам и других не менее важных терминалов — все это вместе заложило основу впечатляющего роста производительности западноевропейской экономики. С 1950-х по 1960-е годы производительность труда в расчете на человеко-час росла в западной континентальной Европе со скоростью 7 % в год, в полтора раза быстрее, чем производительность труда в США в этот же период.[53]

Начиная с конца 1950-х в процессе этого внушительного промышленного и торгового роста континентальной Европы также значительно расширились торговые отношения с развивающимися странами, что как никогда ранее в этом веке ускорило промышленное развитие этих государств. Показателем этого процесса явился рост в общем объеме мировой торговли доли промышленных товаров из развивающихся стран, которая увеличилась от 6,5 % в 1953 году до 9 % в 1963-м году, что означало только относительный рост на 50 % за одно десятилетие и гораздо больше значило в абсолютных цифрах.[54]

Повторный приход де Голля к власти во Франции в 1958 году стал политическим событием, сильно подтолкнувшим экономическое развитие европейского континента. Опытный военный и политик де Голль не строил иллюзий по поводу далеко идущих британских замыслов в Европе и все более склонен был считать послевоенные американские цели столь же опасными. Став президентом в 1958 году, де Голль начал серию бесплодных переговоров с президентом Эйзенхауэром, предлагая фундаментальную реформу структуры НАТО, которая позволила бы Франции, среди прочего, накладывать вето на использование ядерного оружия. В сентябре 1959 года он так выражал свои опасения в письме американскому президенту:

«В течение двух мировых войн Америка была союзником Франции, и Франция не забыла, что она обязана американской помощи. Но она не забыла и того, что в Первую мировую войну помощь пришла только через три долгих года борьбы, которая чуть не привела к смертельному исходу, и того, что в течение Второй мировой она была уже раздавлена, прежде чем вы вмешались… Я знаю, как знаете и Вы сами, что государство такое, какое оно есть — с его географией, интересами, политической системой, общественным мнением, страстями, страхами, ошибками. Оно может помочь другому государству, но не сможет идентифицировать себя с ним. Вот почему, хотя я и остаюсь верным нашей коалиции, я не могу согласиться с интеграцией Франции в НАТО».[55]

Поскольку Вашингтон остался глух к предложениям Франции, де Голль инициировал создание независимых французских сил быстрого ядерного развертывания и объявил о выходе средиземноморского военного флота из-под командования НАТО. В 1960 году Франция успешно испытала в Сахаре свою первую ядерную бомбу. Де Голль ясно выразил новые политические взгляды возрождающейся послевоенной Европы.

Одним из первых шагов де Голля на посту президента стало приглашение немецкого канцлера Конрада Аденауэра на встречу в свое личное убежище в Коломбей-ле-де-Эглиз недалеко от Парижа в сентябре 1958 года. Это было началом не только исторического политического сближения между бывшими врагами, но также началом близкой личной дружбы между двумя закаленными ветеранами войны. Своей высшей точки этот процесс достиг пять лет спустя, 22 января 1963 года, когда де Голль и Аденауэр подписали «Соглашение между Французской Республикой и Федеративной Республикой Германия», очертив в нем контуры тесного взаимодействия глав государств, скомбинированного с различными формами экономической и политической координации обеих стран.

Это соглашение стало тревожным звонком и для Вашингтона и для Лондона. Континентальная Европа под руководством де Голля, Аденауэра и Альдо Моро (Италия) становилась слишком независимой во всех отношениях, чтобы кое-кто продолжал чувствовать себя комфортно. В Лондоне отнюдь не осталось незамеченным, что на следующий день после подписания исторического франко-немецкого соглашения французское правительство наложило вето на британскую заявку на членство в ЕЭС, что отразило глубокое и давнее недоверие де Голля по поводу отношения Британии к сильной и независимой континентальной Европе.


Большой англо-американский заговор против Европы

В начале 1962 года влиятельные политические круги в вашингтонской администрации Джона Кеннеди сформулировали свою альтернативу притязаниям Европы на независимость, выразившимся в возрастающем сотрудничестве между Германией Аденауэра и Францией де Голля. Группа политических советников, включая все еще влиятельного Джона Дж. Макклоя, который в 1949–1952 годах был верховным комиссаром Трумэна в Германии, советника по национальной безопасности Белого Дома МакДжорджа Банди, министра финансов Дугласа Диллона, заместителя Госсекретаря Джорджа Болла и Роберта Боуи из ЦРУ, сформулировала противоположный франко-германскому представлению о сильной и независимой Европе термин: «большой атлантический план».

На фоне бурной риторики в поддержку Европы Жана Моне суть вашингтонской политики сводилась к тому, чтобы открыть новый общеевропейский рынок для американского импорта и жестко запереть его в военный альянс НАТО, в котором голоса Британии и США преобладали. План Вашингтона также требовал поддержки членства Британии в ЕЭС, который тогда состоял из шести стран — то, против чего, как отмечалось, по веским причинам выступал де Голль.

Во время встречи де Голля и Аденауэра в январе 1963 года вашингтонская политика противодействия была максимальной и скоординированной с аналогичной британской. Госдепартамент Кеннеди не делал секрета из своего сильнейшего недовольства франко-германским соглашением. Американское посольство в Бонне получило инструкции оказать максимальное давление на некоторых членов партии ХДС Аденауэра, либеральной СвДПГ Эриха Менде и оппозиционной СДПГ. За два дня до первого чтения франко-германского Соглашения в Бундестаге 24 апреля 1963 года канцлером был избран Людвиг Эрхард, жесткий оппонент де Голля и откровенный атланстист, поддерживавший вступление в ЕЭС Британии. Итог всей работы Аденауэра на посту канцлера — ратификация франко-германского Соглашения — был украден у него в последний момент англо-американской кликой.

С этого момента содержание формально ратифицированного франко-германского соглашения превратилось в пустую бумажку. Канцлер Людвиг Эрхард неэффективно управлял разделившейся на два лагеря партией. В июле 1964 года в ответ на вопрос прессы о прогрессе в реализации франко-германского соглашения сам де Голль нарисовал мрачную картину состояния немецко-французских отношений. «Нельзя пока сказать, — заявил де Голль с горечью по поводу своих отношений с преемником Аденауэра, — что Германия и Франция согласились проводить совместную политику, и нельзя оспорить тот факт, что это является результатом того, что Бонн до сих пор не считает, что эта политика должна быть европейской и независимой».

На тот момент влиятельные лондонские и вашингтонские круги заблокировали опасность мощного и независимого от англо-американского атлантического замысла альянса в европейской политике. Слабейшее европейское звено, послевоенная «оккупированная» Германия, было разорвано. Базовый британский стратегический «баланс сил» в континентальной Европе вновь был восстановлен, как перед 1914-м годом. На этот раз Англия восстановила это «равновесие» руками Госдепартамента США. Сейчас англо-американцам оставалось решить проблему с де Голлем. Но это оказалось нелегким делом.[56]


1957 год: точка невозврата для Америки

Хотя на первом этапе Вашингтон поощрял создание ЕЭС, чтобы он служил более эффективным рынком для экспорта американских промышленных товаров и капитала, меньше всего англо-американский истеблишмент желал видеть континентальную Европу политически и экономически независимой.

Эта проблема приняла новый зловещий оборот, когда в конце 1957-го года США вошли в первый этап глубокого устойчивого послевоенного экономического спада, результатом которого стали стагнация в промышленности и выросшая безработица. Этот спад продолжался до середины 1960-х годов.

Фундаментальные причины этой рецессии мог бы с легкостью предсказать любой, кто серьезно над этим задумался бы. Прошло двадцать лет с тех пор, как огромный объем инвестиций в промышленные предприятия и оборудование вытащил экономику США из депрессии 1930-х годов, само же промышленное развитие пришлось на военное время — 1939–1943 годы. К 1957 году и заводы, и оборудование, равно как и уровень профессиональной подготовки рабочих и служащих нуждались в обновлении на базе современных технологий. Соединенные Штаты в конце 1950-х годов столкнулись с необходимостью огромных реинвестиций в свои производительную рабочую силу, систему образования и технологическую базу, чтобы продолжать оставаться ведущей мировой индустриальной экономикой.

Но, к сожалению для США и остального мира, ведущие американские политические круги позаботились, чтобы после рецессии 1957-го в Вашингтоне возобладала именно неверная политическая альтернатива. В американских политических кругах прошли дебаты по поводу путей выхода из кризиса. Нью-Йоркский Совет Международных отношений, Фонд братьев Рокфеллеров и другие организации предлагали свои политические варианты. Именно в этот период амбициозный юный гарвардский профессор по имени Генри Киссинджер присоединился к группе Рокфеллера.

Вопрос заключался в том, что делать со все углубляющимися последствиями рецессии в США. Естественная потребность промышленников и фермеров в дешевых кредитах, технологическом прогрессе и капитальных инвестициях была отодвинута в сторону, благодаря мощной комбинации либерального истеблишмента Восточного побережья. Как мы отмечали ранее, к концу 1950-х годов банки Нью-Йорка купались в невероятно мощной сконцентрированной финансовой власти и искали источники своих прибылей уже вдали от американских берегов.

Решающим голосом в этих спорах стал голос председателя Нью-Йоркского Совета Международных отношений Джона Дж. Макклоя. Именно он лично выписал Киссенджера в конце 1950-х из Гарварда, чтобы тот формулировал политические рецепты, которые изготавливались для нации «мудрецами» макклоевского Совета Международных отношений. Адвокат с Уолл-Стрита Макклой в то время был председателем банка «Чейз Манхеттен». Как мы отмечали ранее, «Чейз Манхеттен» был банком Большой Нефти. В 50-х годах крупные американские транснациональные нефтяные корпорации и их банкиры в Нью-Йорке рассматривали весь мировой рынок как свои личные угодья, не замыкаясь в узких границах США. Саудовская Аравия стала для них в некотором смысле более «стратегической», чем Техас. Как мы увидим далее, этот момент стал решающим фактором.

После 1957 года в политических дебатах в США верх взяли международные банки Южного Манхэттена и Уолл-Стрита, используя влияние национального телевидения и газет, которые ими контролировались. В успехе продвижения политики, прямо противоречащей интересам государства и его граждан и ставшей поворотной точкой, имело решающее значение то, что большие международные банки Макклоя и его друзей были связаны тесными узами с нарождающейся телевизионной сетью с центром в Нью-Йорке, а также контролировали некоторые важные средства массовой информации, такие как «Нью-Йорк Таймс». Именно в это время народ назвал эти круги «Либеральным истеблишментом Восточного побережья».


«Этот Шеви-58…»

В конце 1960-х годов фермер из Айовы или квалифицированный машинист из Цинциннати имели мало представления о том, что было поставлено на карту в последние дни президентства Эйзенхауэра. Но уже тогда большие, ориентированные на международные операции банки Нью-Йорка начали подготовку к переходу на зеленеющие зарубежные финансовые поля, покидая пространство американских инвестиций.

Однажды Генри Форд заявил, что он охотно платил высокие зарплаты в промышленности, продавал самые недорогие в мире автомобили и при этом стал богатейшим человеком в мире — и все это благодаря использованию современнейших технологий. Печально, но в ранние 1960-е влиятельнейшие голоса в американском политическом истэблишменте забыли уроки Форда. Они были слишком озабочены процессом создания «быстрых денег» с помощью типичной торгашеской игры «покупай дешево, продавай дорого».

В самой «Форд Мотор Компани» к концу 50-х полный контроль над корпорацией получил бухгалтер Роберт МакНамара. Американский истэблишмент уклонялся от инвестиций в реконструкцию городов США, от вложений в образование населения, от инвестиций в более современное промышленное производство и тем самым от укрепления национальной экономики. Вместо этого их доллары выводились из Соединенных Штатов, чтобы скупать «по дешевке» уже действующие промышленные компании в Западной Европе, Южной Америке или в возрождающейся Азии.

После кризиса 1957 года крупная американская промышленность и банки начинали все в возрастающей степени следовать ущербной «британской модели» промышленной политики. Систематическое мошенничество с качеством продукции становилось повседневным. Мильтон Фридман и другие экономисты предпочитали называть это «монетаризмом», но это было ни чем иным, как крупномасштабным вторжением в американскую производственную базу британских методов «покупай дешево, продавай дорого», которых Британия придерживалась, начиная с 1846 года. Идущее от осознания своего мастерства чувство собственного достоинства и приверженность к техническому прогрессу стали уступать место корпоративной финансовой «нижней строке», в которой записывалась каждые три месяца чистая прибыль корпоративных акционеров.

Чтобы понять, как это работало, среднему американцу достаточно было просто посмотреть на свой семейный автомобиль. Вместо того чтобы после 1957-го года сделать необходимые изменения для модернизации заводов и оборудования и тем самым увеличить их технологическую производительность, Детройт принялся изворачиваться. В 1958 году количество стали для «Шевроле» производства «Дженерал Моторс» снизилось до половины уровня модели 1956 года. Нет нужды говорить, что одним из результатов стала резко возросшая смертность на дорогах. Национальная металлургия также отражала этот процесс. В 1955 году американские доменные печи произвели 19 млн. тонн стали для автомобильной промышленности, а в 1958 это количество упало до 10 млн. тонн. В начале 1960-х годов то, «что хорошо для "Дженерал Моторс"» стало плохим для Америки и всего мира. Да и американцы платили гораздо больше за этот «Шеви-58». Красивая реклама на Мэдисон Авеню, все увеличивающиеся задние «плавники» и хромовая отделка были предназначены для того, чтобы залакировать реальность. Чтобы компенсировать снижение прибылей, промышленность США была вынуждена совершать систематическое самоубийство, обманывая своего клиента. Но подобно пьянице, падающему с двадцатого этажа и воображающему, что он летит, большинство не осознавало реальных последствий этой «постиндустриальной» тенденции 1960-х на следующие десять или двадцать лет.


Долларовые войны 1960-х

Из-за более высокого процента прибыли за рубежом при покупке действующих западноевропейских компаний задешево нью-йоркские банкиры начали поворачиваться спиной к США. В Европе был огромный дефицит капиталов из-за войны и полного упадка промышленности. В результате она была вынуждена платить значительно более высокий процент, чтобы привлечь единственно доступную тогда «международную» валюту — американские доллары из банков Нью-Йорка.

Со своей стороны «Чейз Манхэттен», «Ситибанк» и другие воспользовались шансом получить неожиданные барыши в Европе, зачастую вдвое большие, чем те, которые бы они получили, вкладывая свои средства в муниципальные облигации США для восстановления канализационных систем, мостов и жилищного фонда. Проблема заключалась в том, что Вашингтон, опасаясь оттолкнуть влиятельные финансовые круги Нью-Йорка, по сути, отказывался решать эту жизненно важную проблему. Деньги покидали берега США в погоне за более высокими прибылями за рубежом.

В начале 1957 года впервые после окончания Второй мировой войны капиталы начали уходить из Соединенных Штатов в количествах больших, чем привлекаемые. За периоде 1957 года по 1965 чистый экспорт капитала США в Западную Европу увеличился с менее чем 25 млрд. долларов до более чем 47 млрд. долларов США, ужасающей по меркам тех дней суммы.

Но если бы проблемой были только покидающие США американские доллары. Это дополнялось ускоряющимся с 1958 года устойчивым снижением объемов золотого запаса США. Крах Бреттон-Вудской монетарной послевоенной системы стремительно приближался, но американские политики отказывались это видеть. Они прислушивались к мнениям нью-йоркских банков, больших нефтяных компаний и крупных американских корпораций, которые после рецессии 1957 года в поисках путей увеличения прибыли начали разворачиваться к дешевой рабочей силе за пределами Соединенных Штатов.

К концу 1950-х годов, прошедших под знаком превосходства США, доллар как мировая резервная валюта послевоенной Бреттон-Вудской системы превратился в платежное обязательство в полном смысле слова, Европа снова начала достигать независимого индустриального статуса с гораздо более высокими показателями производительности по сравнению со стареющей экономикой США, и уже одно только это драматизировало растушую слабость экономического положения США на момент приведения президента Кеннеди к присяге в начале 1961 года.

Когда американские участники переговоров в Бреттон-Вуде вырабатывали свои правила послевоенной международной валютной системы в 1944 году, они заложили в ее основу фатальный порок. Бреттон-Вуд установил «золотовалютный стандарт», в соответствии с которым все страны — члены нового Международного валютного фонда — договорились увязывать стоимость своей валюты не с золотым эквивалентом, а непосредственно с американским долларом, фиксированная стоимость которого, в свою очередь, была установлена в 35 долларов США за унцию.

35 долларов за унцию были той ценой, на которой доллар был зафиксирован со времен Рузвельта в 1934 году в течение глубокой Великой Депрессии. Это отношение доллара к золоту не устарело за более чем четверть века, несмотря на вмешательство Второй мировой войны и драматического развития послевоенных событий в мировой экономике.

Пока Соединенные Штаты оставались единственной в западном мире мощной экономической державой, эти фундаментальные недостатки можно было игнорировать. Первые десять лет после войны Европа срочно нуждалась в долларах для финансирования восстановления и приобретения американской и британской нефти для своего экономического подъема. В США также находилась значительная часть мирового золотого запаса. Но в начале 60-х годов многим стало ясно, что что-то изменится в фиксированных Бреттон-Вудских соглашениях, поскольку Европа начала развиваться опережающими США темпами.

Однако Вашингтон, находясь под растущим влиянием нью-йоркского банковского сообщества, отказывался играть по тем правилам, которые были согласованы союзниками в 1944 году. Банки Нью-Йорка начинали инвестировать за рубеж в новые источники высоких прибылей. Провал попыток Вашингтона под руководством Эйзенхауэра и его преемника — демократа Кеннеди прервать этот обширный отток жизненно важного инвестиционного капитала стал ядром проблемы, которая в 1960-х годах стала источником все ухудшающихся международных валютных кризисов.

Какой же международный банкир из Нью-Йорка захочет рекламировать тот факт, что он получает огромные доходы, отказываясь от инвестирования в будущее Америки? В соответствии с Докладом президента Конгрессу США в январе 1967 года, за период с 1962 года по 1965 год корпорации США получали в Западной Европе от 12 до 14 % годовых. Те же самые инвестиции в промышленность США приносили менее половины от этого!

Банки тихо лоббировали Вашингтон, чтобы продолжать свою игру. Они держали свои доллары в Европе, вместо того чтобы возвращать прибыли на родину и вкладывать их в развитие Америки. Так началось то, что позже стало известно как рынок евродолларов. Это был рак, угрожавший в 70-х годах разрушить всю мировую валютную систему.

Очевидно, было бы гораздо лучше для страны и фактически для всего остального мира, если бы Конгресс США и Белый Дом потребовали бы вместо этого от налоговой и кредитной политики направить эти миллиарды при справедливой норме прибыли в новые американские заводы и оборудование, передовые технологии, в транспортную инфраструктуру, модернизацию сгнившей железнодорожной системы и в развивающийся промышленный потенциал рынка стран третьего мира, еще незадействованный для экспорта американской промышленности. Возможно, это было бы более целесообразно для страны, но не для власти некоторых влиятельных нью-йоркских банков.

Если данная национальная экономика производит некий объем товаров на продажу на одной и той же технологической базе в течение, скажем, десяти лет и печатает двойной объем своей национальной валюты для того же объема продукции, относительно начала десятилетия, то «потребитель» замечает эффект значительного роста цен. Он в 1960 году платит два доллара за кусок хлеба, который стоил ему только один доллар в 1950 году. Но когда этот эффект оказался распределен по всей мировой экономике в силу господствующего положения доллара США, реальность этого раздувания могла быть замаскирована немного дольше. Результаты, однако, были не менее разрушительными.

В свои первые дни в офисе под руководством своих советников президент Линдон Байнс Джонсон, политик из крохотного техасского городка, не разбирающийся в международной политике, не говоря уже о денежно-кредитной, отменил принятое ранее решение Джона Кеннеди. Президента Джонсона подвели к мысли, что полномасштабная война в Юго-Восточной Азии поможет решить многие проблемы стагнации экономики США и покажет всему миру, что Америка все еще непоколебима.


Вьетнамский вариант принят

После трагической войны во Вьетнаме написаны тома об ее причинах и мотивах. Но логически было ясно, что значительная группировка в американской оборонной промышленности и финансовых кругах Нью-Йорка приветствовали решение Вашингтона о войне, несмотря на абсурдные военные обоснования и противоречивую внутреннюю реакцию, поскольку военное строительство предлагало им политически обоснованный предлог оживить значительный перекос промышленности США в производство оборонной продукции. Все больше и больше в 1960-е годы сердце экономики США превращалось в своего рода военную экономику, где Холодная война против коммунистической опасности служила оправданием расходов в десятки миллиардов долларов. Военные расходы становились резервом для глобальных экономических интересов нью-йоркских финансовых и нефтяных кругов, еще одно эхо Британской империи XIX века, прикрытое в XX веке борьбой с коммунизмом.

Стратегия вьетнамской войны с самого начала была старательно разработана министром обороны Робертом МакНамара, советником по национальной безопасности МакДжорджем Банди совместно с пентагоновскими разработчиками и ключевыми советниками вокруг Линдона Джонсона как «война без победы», с тем чтобы обеспечить длительное накопление оборонной составляющей экономики. По мысли Вашингтона, американские избиратели примут большие расходы во имя новой войны против предполагаемых «безбожных строителей коммунизма» во Вьетнаме, несмотря на огромный бюджетный дефицит США, если это даст рабочие места в оборонной промышленности.

Благодаря правилам Бреттон-Вуда, раздувая доллар через огромный внутренний дефицит, Вашингтон фактически мог заставить Европу и других торговых партнеров «проглотить» эти военные издержки США в виде «подешевевших» долларов. До тех пор пока Соединенные Штаты отказывались девальвировать доллар против золота с учетом ухудшения экономической активности в США, с 1944 года Европе приходилось оплачивать расходы США по тому же соотношению доллар — золото, что и двадцать лет назад.

Для финансирования огромного дефицита своего «Великого Общества» 60-х годов и вьетнамского строительства, Джонсон, боясь потерять голоса в случае подъема налогов, просто печатал доллары, продавая больше казначейских облигаций США, чтобы покрыть дефицит. Начиная с 1960 года дефицит федерального бюджета США в среднем был около 3 млрд. долларов ежегодно. Он достиг тревожной цифры в 9 млрд. долларов в 1967 году в связи с тем, что военные расходы резко возросли, а уже в 1968 году — пугающей цифры в 25 млрд. долларов.

Центральные банки в Европе в этот период начинают накапливать большие долларовые счета, которые они используют в качестве официальных резервов, так называемые евродолларовые накопления за рубежом. По иронии судьбы, в 1961 году Вашингтон просил союзников в Европе и Японии (Группа десяти) уменьшить вывод золотого запаса США, сохраняя свои растущие резервы в долларах без обмена их на золото, как было предписано Бреттон-Вудской конференцией.

Европейские центральные банки получали прибыль от этих долларов, инвестируя в американские государственные казначейские облигации. Общий же эффект заключался в том, что европейские центральные банки тем самым «финансировали» огромный дефицит США в 60-е годы, годы вьетнамской катастрофы. Говорят, что американский футурист Герман Кан возбужденно говорил своему приятелю, узнав об этих подробностях: «Мы сорвали крупнейший куш в истории! Мы заткнули за пояс Британскую империю». Но в тот момент это не казалось столь очевидным для тех, кого «заткнули за пояс». Как мы вскоре увидим, лондонский Сити готовился вернуться на мировую сцену с помощью американских долларов.

Очевидно, состояние европейских экономик, таких как Германия и Франция, в 1964 году уже отличалось от того, каким оно было в 1944-м, когда составлялись Бреттон-Вудские соглашения. Но политические круги США отказывались прислушиваться к их протестам, особенно со стороны де Голля во Франции, поскольку они полагали, что девальвация доллара приведет к сокращению полномочий «всемогущих» банков Нью-Йорка на мировых рынках капитала. Вашингтон брал пагубный пример с Англии в преддверии Первой мировой войны 1914 года.

Ранее, когда банкиры Нью-Йорка начали выводить большие средства за пределы Соединенных Штатов для спекуляций в Западной Европе или Латинской Америке, президент Кеннеди попытался вновь поднять американский технологический энтузиазм и стимулировать значительные инвестиции в новые технологии, запустив лунную программу «Аполло» и процесс создания НАСА. Еще в 1962 году значительное большинство населения Америки верило, что страна найдет «продуктивный выход» этого кризиса.

Но 22 ноября 1963 года Джон Кеннеди был убит в Далласе, Техас. Новоорлеанский судья Джим Гаррисон, в то время вовлеченный в расследование в качестве окружного прокурора Нового Орлеана, и многие годы спустя продолжал настаивать, что это убийство было осуществлено ЦРУ с помощью ряда фигур из организованной преступности, включая Карлоса Марчелло. Среди прочего, за несколько дней до своей гибели Кеннеди после переговоров с бывшим генералом Дугласом А. Макартуром был готов выйти из Вьетнама; это изменение политики подтверждал и его близкий друг и советник Артур Шлезингер.

Причины убийства Джона Ф. Кеннеди являются предметом многочисленных спекуляций, которые начались уже в ноябре 1963 года. Но ясно, что молодой президент продвинулся по целому ряду стратегических направлений, чтобы сформировать свою собственную американскую политику, путь, на котором пункт за пунктом начинали возникать противоречия с влиятельными финансовыми и политическими интересами, управлявшими либеральным истэблишментом Восточного побережья. Более чем за два года до своей роковой поездки в кортеже по Дили Плаза в Далласе в мае 1961 года Кеннеди приезжал в Париж, где лично встречался с генералом де Голлем.

В своей книге «Воспоминания надежды» де Голль дает выразительную личную оценку американскому президенту. Кеннеди представил де Голлю американские аргументы в поддержку диктатуры Нго Динь Зьема в Южном Вьетнаме и первые меры, предпринятые для высадки подразделений американского экспедиционного корпуса под прикрытием экономической помощи этой стране в Юго-Восточной Азии. Кеннеди убеждал де Голля, что было важно создать бастион против советской экспансии в Индокитае. «Но вместо одобрения, как он того хотел, я сказал президенту о том, что он ступил на неверный путь», — пишет де Голль.

«Вы обнаружите, — говорил де Голль Кеннеди, — что в этом регионе вас ждут бесконечные неприятности». Далее де Голль детально изложил свои соображения. «Кеннеди выслушал меня». Де Голль завершает свое описание: «Кеннеди покинул Париж. Я имел дело с человеком, чей возраст и чье оправданное честолюбие вызывали огромные надежды. Он, как мне показалось, был готов взлететь в небо подобно некой большой птице…» Со своей стороны, по возвращении в Вашингтон он сказал 6 июня в «Обращении к американскому народу», что нашел в генерале де Голле «мудрого советника на будущее и информативный справочник по истории, которую он сам помогал творить… Нет другого человека, которому я мог бы доверять больше».

Создается впечатление, что некоторые влиятельные силы в англо-американском мире испытывали меньше энтузиазма по поводу перспектив такого доверия между французским генералом и молодым американским президентом, который становился все более уверенным в изменении направления внешней политики Соединенных Штатов. Когда Линдон Джонсон стал президентом 22 ноября 1963 года, его никак нельзя было бы обвинить в том, что он подает подобные надежды. Линдон Джонсон как президент никогда не осмеливался бросить вызов могучему влиянию Уолл-Стрита.[57]

При Линдоне Б. Джонсоне ситуация во Вьетнаме быстро переросла из «технических консультаций» ЦРУ в полномасштабный военный конфликт, с вливанием десятков миллиардов долларов и пятисот тысяч людей в форме в обреченную на провал войну в Юго-Восточной Азии. Эта война поддерживала рынок облигаций Уолл-Стрита, который был занят финансированием рекордного уровня государственного долга США, пока некоторые связанные с обороной предприятия американской промышленности сохраняли свои прибыли, делавшиеся на азиатской кампании. Сохраняющаяся экономическая стагнация в США, беспокоившая политикана Джонсона, казалось бы, была преодолена с помощью бума военных расходов таким образом, что в 1964 году ему была обеспечена победа над республиканцем Барри Голдуотером. Но эта «победа» стоила слишком дорого.


Америка начинает загнивать изнутри

Столкнувшись с необходимостью решения проблемы обветшавшего жилого фонда американских городов, 20 августа 1964 года президент Джонсон подписал «Билль о равных правах». Подписывая его, он хвастался с характерной для него бравадой: «Сегодня впервые в истории человеческой расы великая нация способна и готова взять на себя обязательства по искоренению нищеты среди своего народа». Война с бедностью и Великая социальная программа Линдона Б. Джонсона, как он ее называл, вряд ли ликвидировала бы нищету. Но она обеспечила дополнительное оправдание крупнейшего бюджетного дефицита и финансового грабежа в современной истории, так хорошо профинансированных европейскими долларами.

В середине 1960-х годов миллионы американских молодых людей были согнаны в колледжи, что стало формой «скрытой безработицы», университетское студенческое население выросло с менее чем 4 млн. в 1960 году до почти 10 млн. в 1975 году. Это было оправданием для Уолл-Стрита, чтобы перевести дополнительные миллиарды долларов в гарантированные государством облигации университетского строительства. Инвестиции в расширение реальной индустриальной экономики были отодвинуты в сторону в этой «постиндустриальной» или «обслуживающей экономике» подобно тому, как в конце прошлого века шла к саморазрушению Британия. Расходы на социальное страхование и социальное обеспечение возросли, поскольку целые слои населения были брошены на мусорную свалку постоянной безработицы.

В 1966 году расходы космической программы НАСА достигли пика в 6 млрд. долларов и затем ежегодно сокращались Джонсоном. Технологическая поддержка в американских университетах начала стагнировать, а затем снижаться на фоне того, что студентам в это время рекомендовалось продолжать карьеру в области «социальных отношений» и заниматься дзен-медитациями. Университетское образование, тогда еще сердце Американской Мечты, преобразовывалось в низкокачественное массовое производство, поскольку в 60-е годы стандарты были умышленно снижены.

Доля инвестиций в транспорт, объекты электроэнергетики, водоснабжения и другую необходимую инфраструктуру в экономике начала неуклонно снижаться. «Если нас больше не заботит производство промышленных товаров, то зачем больше вкладывать в дороги и мосты, чтобы доставлять их на рынок?» — рассуждали нью-йоркские банкиры.

Для реализации этой политики фактического изъятия инвестиций из экономики Соединенных Штатов, как осознали в 1960-е годы наиболее дальновидные из англо-американского истеблишмента, нужно было изменить традиционную американскую приверженность к научно-техническому прогрессу. Связанная с войной во Вьетнаме мгновенно вспыхнувшая контркультура «власти цветов» Олдоса Хаксли и Тимоти Лири была частично работой англо-американского либерального истеблишмента в этом направлении. В сверхсекретном исследовательском проекте ЦРУ под кодовым названием «МК-Ультра» британские и американские ученые приступили к экспериментам с использованием психоделических и других изменяющих сознание наркотиков. К середине 60-х годов этот проект нашел свое завершение в так называемом движении хиппи, которое иногда связывают с началом новой эры мышления или «Эрой Водолея». Его героями были рок-певцы и пропагандисты наркотиков, такие как «Роллинг Стоунс», жертва ЛСД Джим Моррисон и писатель Кен Кизи. Мистическая иррациональность быстро заменила веру в научный прогресс миллионам американских юношей и девушек.[58]

Правительственные обязательства в области научного и промышленного развития были отброшены, поскольку администрация Джонсона приняла уолл-стритовскую «постиндустриальную» политику. Новая молодая элита, занятая личными удовольствиями и с цинизмом относящаяся к национальным целям, начинала выходить из стен американских колледжей, стартуя в Гарварде, Принстоне и в других так называемых элитных университетах. Как выразился гарвардский профессор Тимоти Лири, они «включили, настроили и бросили».

Чтобы трансформировать живую мысль, оглушить разум и подготовить население к принятию предстоящих потрясений, менеджеры американских корпораций и промышленных предприятий обратились к новой форме обучения: «заседания Т-групп» или «тренировка чувствительности», которые проводились приглашенными из Национальных научно-исследовательских лабораторий психологами. Для тех, кто сам не участвовал в Т-группах (группах тренинга), волнения и споры, вызываемые групповым движением, могут показаться чем-то загадочным. Члены группы на вопрос о своих ощущениях обычно отвечают примерно так: «Группа действительно дает результат, но какой — точно объяснить не могу. Каждый должен выяснить это для себя сам». Люди были настолько заняты попытками стать чувствительнее и понимать чужие дефекты, что упустили из виду тот факт, что страна потеряла целеустремленность.

В том же самом 1968 году, когда едва не ставший единым кандидатом от демократов сенатор Роберт Кеннеди был убит в Лос-Анджелесе «убийцей-одиночкой», был убит неподалеку от своего номера в мемфисском мотеле борец за гражданские права доктор Мартин Лютер Кинг. Немногие осознали стратегические обстоятельства убийства Кинга. Он прибыл в Мемфис, чтобы оказать свою мощную поддержку забастовке чернокожих муниципальных рабочих, требовавших создать профсоюзы на не знавшем профсоюзного движения Юге. В новую эпоху «стремительного роста фабрик», после рецессии 1957 года, южные американские штаты были просто обязаны оставаться еще одним райским источником «дешевой рабочей силы» для промышленного производства. Однако это продолжалось бы только до тех пор, пока профсоюзы, преобладавшие в таких промышленных центрах, как Детройт, Питтсбург, Чикаго и Нью-Йорк, держались бы подальше от «Нового Юга».

В то время как крупные предприятия перемещались в районы Юга с его не объединенной в профсоюзы дешевой рабочей силой или в развивающиеся страны, в северных промышленных городах разрастались до эпидемических масштабов трущобы, наркомания и безработица. Уолл-стритовская политика изъятия инвестиций в традиционную индустрию США начала давать реальный эффект. Квалифицированные белые рабочие, «синие воротнички» северных городов сталкивались со все более отчаивавшимися неквалифицированными чернокожими и латиноязычными рабочими в борьбе за сокращающиеся рабочие места. В течение 60-х годов при государственной поддержке таких «мятежников», как Том Хайден, намеренно разжигались беспорядки в промышленных городах Ньюарк, Бостон, Окленд и Филадельфия. Цель этой операции заключалась в том, чтобы сломить власть традиционных промышленных профсоюзов в северных городах, повесив на них ярлык расистов. Эти внутренние мятежники подпитывались программой «Серая Зона» Фордовского Фонда, которая являлась моделью «Войны с бедностью» президента Джонсона.

Джонсоновская «война с бедностью» финансировалась государством и была призвана использовать экономический упадок, созданный политикой англо-американского истеблишмента. Целью было сломить сопротивление американского населения грядущему переходу на новый уровень «надувательских зарплат». Финансовый истеблишмент готовился навязать Соединенным Штатам стиль колониальных грабежей по образцу Британии XIX века. И их орудием должна была стать управляемая «расовая война».

Вновь созданный Комитет экономических возможностей ослабил в политике традиционные голоса американских трудящихся и влиятельных городских выборных муниципалитетов. Мощные либеральные СМИ неожиданно заклеймили «реакционерами» и «расистами» целевую аудиторию белых индустриальных рабочих, «синих воротничков», которых еще десять лет назад называли кровеносной системой американской промышленности. Большинство этих рабочих было напугано и смущено, увидев, как из-за политики сокращения инвестиций влиятельными банками распадалась вся их социальная структура.

Декан Гарвардского университета МакДжордж Банди провел всю вьетнамскую войну на посту советника по вопросам национальной безопасности в Белом доме — сначала при Кеннеди, а затем при Джонсоне. К 1966 году Банди переместился в Нью-Йорк в качестве руководителя влиятельного Фордовского Фонда, чтобы повернуть США к новому «Вьетнаму». В этом новом Великом обществе черные натравливались на белых, безработные — на работающих, а банкиры Уолл-Стрита пользовались сокращением требуемой профсоюзами заработной платы и сокращали расходы на инвестиции в инфраструктуру или уводили инвестиции за рубеж, туда, где были источники дешевой рабочей силы: в Азию или Южную Америку. Автор этих строк лично принимал участие в этой печальной главе истории Америки.


Слабое звено — стерлинг — разорвано

В начале 1960-х годов независимые политические инициативы де Голля были не единственной серьезной проблемой, с которой сталкивались управляющие Нью-Йорком и лондонским Сити финансовые круги. Еще в 1959 году внешняя задолженность США приблизительно соответствовала общей стоимости официальных золотовалютных резервов государства в размере около 20 млрд. долларов в обоих случаях. В 1967 году, когда кризис фунта стерлингов угрожал разорвать всю систему Бреттон-Вуда, общая внешняя ликвидная задолженность США возросла до 36 млрд., в то время как золотой запас сократился до одной трети суммы внешнего долга — 12 млрд. долларов.

Когда внешние краткосрочные долги США начали выходить за рамки имеющихся золотых запасов, некоторые изощренные финансовые институты совершенно правильно рассчитали, что что-то рано или поздно должно рухнуть. В своем первом обращении к Конгрессу в январе 1961 года президент Кеннеди отметил, что «с 1958 года разрыв между долларами, что мы тратим или вкладываем за рубежом, и долларами, вернувшимися к нам, существенно увеличился. Это общее отрицательное сальдо в нашем платежном балансе возросло почти на 11 млрд. долларов в течение последних трех лет, и держатели долларов за границей конвертировали их в золото в таких количествах, что это вызывало общий отток золота из нашего резерва на сумму около 5 млрд.».

Есть свидетельства того, что президент Кеннеди серьезно пытался блокировать растущую утечку долларов. Незадолго до своей смерти в послании Конгрессу 18 июля 1963 года Кеннеди предложил ряд мер, направленных на коррекцию растущей проблемы платежного баланса США с помощью мер, направленных на увеличение экспорта готовой продукции США и на основе противоречивого налога для выравнивания процента. Цель состояла в том, чтобы ввести налог в размере до 15 % на вложенный за границей американский капитал в целях стимулирования внутренних инвестиций американского капитала вместо иностранных.

Кеннеди не дожил до того, чтобы увидеть свою версию налога для выравнивания процента в качестве законопроекта. Когда проект наконец был принят в сентябре 1964 года, определенные влиятельные нью-йоркские и лондонские финансовые круги включили в него, казалось бы, невинные поправки, которые освободили от последствий нового налога одну страну — Канаду, ключевую часть Британского Содружества! Монреаль и Торонто стали, таким образом, широкой дорогой к огромной лазейке, которая обеспечивала продолжение оттока долларов США через посредничество контролируемых Лондоном финансовых структур. Это была одна из наиболее грамотных финансовых махинаций в истории Британии.

Выданные через иностранные филиалы американских банков зарубежным резидентам банковские кредиты были также освобождены от нового американского налога. Банки США боролись за открытие своих филиалов в Лондоне и в других подходящих центрах. Вновь лондонский Сити ловко добился того, чтобы стать основным центром мировых финансов и банков путем развития широкой новой «евродолларовой» банковской системы и кредитного рынка с центром в Лондоне.[59]

Фортуна снова начала поворачиваться спиной к Лондону, когда бывший «мировой банкир» приступил к спекулятивной скупке на рынке внешних долларов США. Банк Англии и лондонский сэр Зигмунд Варбург с помощью своих друзей в Вашингтоне, особенно заместителя госсекретаря Джорджа Болла, ловко привлекли доллары на лондонскую биржу евродолларов, которая должна была стать крупнейшим средоточием долларовых кредитов вне США. К 1970-м годам оцениваемая общая сумма составила примерно в 1,3 трлн. долларов «горячих денег», все они находились в «офшоре», то есть вне контроля какой-либо страны или центрального банка. Банки Нью-Йорка и брокерские фирмы Уолл-Стрита открывали свои офисы в Лондоне, чтобы управлять процветающим новым евродолларовым казино вдали от надоедливых глаз налоговых органов США. Банки США, как и крупные транснациональные корпорации, получали дешевые деньги на рынке евродолларов. В начале 1960-х годов Вашингтон сознательно оставил лазейки, которые должны были быть широко открыты для оттока долларов с американских берегов в новые «горячие деньги» евродолларового рынка.

Покупателями этих новых евродолларовых облигаций, называемых еврооблигациями, были неизвестные лица, цинично называемые играющими в эту новую игру лондонскими, швейцарскими и нью-йоркскими банкирами «бельгийскими дантистами». Эти еврооблигации были простым «носителем», нигде не регистрировались имена покупателей, что радовало т. н. «швейцарских» инвесторов, искавших способы уклонения от налогов, или даже основных баронов наркобизнеса, желавших отмыть незаконно полученные доходы. Что может быть лучше, чем перевести ваш черный наличный капитал в евродолларовые облигации с процентной ставкой дохода как у «Дженерал моторс»?

Как отмечал проницательный итальянский аналитик евродолларового процесса Марчелло ди Чекко, «еврорынок был важнейшим финансовым явлением 60-х годов, поскольку именно здесь кроются корни финансовых потрясений начала 1970-х».

Но промышленность Британии в середине 1960-х годов приходила в упадок и разрушалась, в отличие от процветающего лондонского международного финансового статуса в связи с канадской лазейкой и депозитами американских долларов в избранных лондонских банках.

Уверенность в британском фунте стерлингов, втором после американского доллара «столпе» начальной послевоенной Бреттон-Вудской системы, падала все быстрее. Британский внешнеторговый баланс и общая экономическая ситуация были рискованными уже в течение некоторого времени на фоне загнивания промышленной базы, безнадежно неадекватных резервов и роста официальных обязательств за рубежом во имя сохранения остатков империи. Когда в октябре 1964 года лейбористская партия пришла к власти, кризис был уже более или менее хроническим.

После войны и Бреттон-Вуда Британия через свои валютные (блок фунта стерлинга) связи с колониями и бывшими колониями смогла сделать фунт стерлингов твердой валютой, которая во многих частях мира рассматривалась в качестве стабильной резервной валюты, эквивалентной доллару. Среди прочих «любезностей» от стран-членов Британского Содружества требовалось хранить свои национальные золотые и валютные резервы в Лондоне и поддерживать баланс стерлинга в британских банках лондонского Сити. Британская квота в МВФ стояла на втором месте после Соединенных Штатов. Поэтому, несмотря на очевидно упадочное состояние экономики Британии, в 60-е годы фунт имел непропорционально важное значение для стабильности Бреттон-Вудского долларового порядка.

В течение 60-х годов Англия, как и Америка, была чистым экспортером финансовых средств для остального мира, несмотря на то, что ее технологически стагнирующая промышленная база вызывала растущий дефицит торгового баланса. Благодаря росту торговли в рамках нового Общего рынка и своих производственных преимуществ в связи со значительными инвестициями в технологии, экономики континентальной Европы продолжали расти быстрыми темпами.

Таким образом, британские проблемы и отсутствие новых инвестиций в технологии становились еще более заметными на этом фоне. Влиятельные финансовые круги в Лондоне вновь предпочли целенаправленно сосредоточиться на направлении мировых финансовых потоков в лондонские банки, поддерживая самые высокие процентные ставки, чем у любой другой крупной индустриальной державы в середине 60-х годов. Промышленность пошла на спад, не имея возможности внедрять необходимые технологические новшества.

В 1967 году состояние британской экономики становилось все более тревожным. Несмотря на несколько крупных чрезвычайных кредитов МВФ с тем, чтобы помочь стабилизировать фунт стерлингов, британский внешний долг продолжал расти, увеличившись еще на 2 млрд. долларов США, или почти на 20 % только в одном этом году. В январе 1967 года главный экономический советник де Голля Жак Рюефф прибыл в Лондон, чтобы представить предложение о повышении официальной цены на золото, поддержанное ведущими промышленными странами. Но Соединенные Штаты и Британия постоянно отказывались принимать такие аргументы, которые означали бы де-факто девальвацию их валют.

На протяжении всего 1967 года золотовалютные резервы Банка Англии сокращались, поскольку иностранные вкладчики, очевидно, предчувствуя неизбежную девальвацию слабеющего фунта, стремились обменивать бумаги на золото, которое, по их расчетам, должно было вырасти в цене.

В июне 1967 года правительство де Голля объявило, что Франция выходит из инициированного американцами «Общего золотого фонда». В 1961 году Вашингтон под давлением центральных банков десяти крупнейших промышленно развитых стран создали Группу десяти, как ее стали называть. Помимо США, Британии, Франции, Германии и Италии к ней присоединились Голландия, Бельгия, Швеция, Канада и Япония. Группа десяти согласилась в 1961 году объединить резервы в специальный «Общий золотой фонд», который должен был управляться из Лондона Банком Англии. Согласно этой договоренности, которая, как показали события, была в лучшем случае лишь средством первой помощи, американский центральный банк вносил только половину стоимости, чтобы сохранять мировую цену на золото, искусственно заниженную до цены 1934 года (35 долларов за унцию). Девять плюс Швейцария согласились вносить вторую половину таких «чрезвычайных» интервенций в надежде на то, что ситуация будет временной.

Но к 1967 году «чрезвычайные ситуации» приобрели хронический характер, когда Вашингтон отказался взять под контроль свой дефицитный военный бюджет, а фунт стерлингов продолжал падать вместе с коллапсирующей британской экономикой. Де Голль покинул «Общий золотой фонд», не желая и дальше тратить золотой резерв французского центрального банка на бесконечные интервенции. Американская и британская финансовая пресса, возглавляемые лондонским «Экономистом», начали усиленную атаку на политику Франции.

Но де Голль сделал в этом процессе тактическую ошибку. 31 января 1967 года во Франции вступил в силу новый закон, который позволял неограниченную конвертируемость французского франка. Тогда на фоне французского промышленного роста, одного из сильнейших в Европе и подкрепленного могучим золотым запасом франка, ставшим одной из самых сильных валют, конвертируемость рассматривалась как подтверждение успешной французской экономической политики с момента вступления де Голля в должность в 1958 году. Это вскоре стало «ахиллесовой пятой», которая окончательно ввергла Францию де Голля в руки англоамериканских финансовых кругов.

Французский премьер-министр Жорж Помпиду в публичном выступлении в феврале 1967 года подтвердил французскую приверженность поддержке обеспеченной золотом денежной системы как единственный способ избежать международных махинаций, добавив, что «международная валютная система работает плохо, поскольку это дает преимущества странам с резервной валютой (т. е. США и т. д.): эти страны могут позволить себе инфляцию, не заплатив за нее».

Фактически администрация Джонсона и Федеральная Резервная Система США просто печатали доллары и отправляли их за границу вместо своего золота.

Ситуация обострилась, когда в 1967 году французский центральный банк предписал обменять свои долларовые и стерлинговые резервы на золото, покинув добровольное соглашение от 1961 года об «Общем золотом фонде». Другие центральные банки последовали этому примеру. Ситуация была близка к панике, когда к концу года за неслыханно короткий период в пять дней было продано около 80 тонн золота на лондонском рынке в тщетной попытке прекратить спекулятивную атаку. Рос страх, что все Бреттон-Вудское здание скоро даст трещину в своем самом слабом звене, в фунте стерлингов.

Во второй половине 1967 года финансовые спекулянты продавали фунты и покупали доллары или другие валюты, которые они затем использовали для покупки коммерческого золота на всех возможных рынках от Франкфурта до Претории, вызвав резкий рост рыночных цен на золото в отличие от официальных 35 долларов за унцию. Кризис стерлинга косвенно сфокусировал внимание на растущей уязвимости ядра мировой валютной системы — самого доллара США.

Несмотря на сильное давление из Вашингтона, 18 ноября 1967 года лейбористское правительство Британии Гарольда Вильсона смирилось с неизбежным и объявило о 14 % девальвации стерлинга с 2,80 до 2,40 доллара США за фунт, впервые после девальвации 1949 года. Стерлинговый кризис был разрешен, но кризис доллара только начинался.

После девальвации фунта стерлингов в конце 1967 года спекулятивное давление перекинулось непосредственно на доллар США. Международные держатели долларов двинулись к окошку выдачи золота в Федеральном Резервном Банке Нью-Йорка и потребовали свое законное золото в обмен. В результате рыночные цены на золото начали расти еще быстрее, несмотря на усилия ФРС США вбрасывать свое золото на рынок, чтобы прекратить рост. Вашингтон под влиянием мощных нью-йоркских банков решительно отказывался отойти от официальной стоимости золота 35 долларов за унцию. Но выход Франции, одного из крупнейших держателей золота, из Группы десяти «Общего золотого фонда» усугубил проблемы Вашингтона. К концу года вашингтонский официальный золотой запас сократился еще на 1 млрд. долларов, до 12 млрд.


Де Голля вынуждают уйти

В 1968 году кризис набирал силу, и между 8 и 15 марта этого года «Общий золотой фонд» в Лондоне предоставил около 1000 тонн золота, чтобы поддержать его цену. Комната для взвешивания в Банке Англии чуть не рухнула под весом загружаемого золота. Чтобы доставлять золото из американского резерва в Форт Ноксе, были откомандированы самолеты ВВС США. 15 марта США запросили двухнедельный перерыв в работе лондонского рынка золота.

В апреле 1968 года в Стокгольме по просьбе Вашингтона было проведено особое совещание Группы десяти. Американские официальные лица планировали раскрыть еще одну схему создания нового заменителя «бумажного золота» через МВФ, так называемых специальных прав заимствования (или условных денежных единиц (применяемых странами-членами МВФ), стоимость которых определялась на основе стоимости корзины из пяти ведущих мировых валют: доллара США, немецкой марки, французского франка, фунта стерлингов и японской иены), стремясь отложить час расплаты на потом.

Во время выработки на стокгольмском собрании этапов официального принятия этого вашингтонского «заменителя» или СДР-схемы на предстоящем в следующем месяце заседании МВФ Франция демонстративно заблокировала принятие решения консенсусом, когда министр Франции Мишель Дебре вновь подтвердил традиционную французскую приверженность первоначальным правилам Бреттон-Вуда. Консультант де Голля Рюэфф неоднократно предлагал «шоковую» девальвацию доллара США на 100 % против золота, которая была бы изящно простой, удвоила бы официальные золотые резервы США в долларовом выражении и была бы достаточной для США, чтобы конвертировать приблизительно 10 млрд. зарубежных долларов, сохраняя при этом величину своего золотого запаса на прежнем уровне. Это было бы гораздо рациональнее и безболезненнее с человеческой точки зрения, чем предложение Вашингтона. Но, к несчастью, этого не произошло.[60]

Спустя несколько дней после того, как Франция отказалась поддержать Вашингтон в спасительной для доллара СДР-схеме, она сама стала объектом наиболее серьезной политической дестабилизации в послевоенный период. Начиная с выступлений левых студентов Страсбургского университета, за короткий период вся Франция погрузилась в хаос, по мере того как волна студенческих бунтов обрушивалась на нее. Скоординированно с политической нестабильностью (которую, что интересно, пыталась успокоить Французская коммунистическая партия) инвестиционные дома США и Британии начали паническую скупку французского франка, которая становилась все заметнее, поскольку он громко расхваливался в англо-американских финансовых медиа.

Французский май 1968 года стал ответом заинтересованных лондонских и нью-йоркских финансовых кругов одному из государств Группы десяти, которое продолжало игнорировать их предписания. Воспользовавшись преимуществами нового французского закона, предусматривавшего полную конвертируемость валюты, эти финансовые дома начали обменивать франки на золото, опустошив к концу 1968 года французский золотой запас почти на 30 % и приведя франк к полномасштабному кризису.

К сожалению, англо-американцы преуспели в контратаке. Через год де Голль был вынужден уйти в отставку, и голос Франции серьезно ослаб. На одном из своих последних заседаний в феврале 1969 года де Голль, еще бывший в то время президентом, согласился встретиться с британским послом во Франции Кристофером Соэмсом. На фоне широкого обзора французской послевоенной политики генерал в очередной раз сказал Соэмсу, что Европа должна быть независимой, и что независимые позиции были серьезно подорваны из-за различных «проамериканских» настроений во многих европейских странах, в первую очередь в Британии.[61]

Другой страной, осмеливавшейся в то время открыто бросать вызов мощным финансовым кругам Лондона и Нью-Йорка, была крупнейшая страна-производитель золота на Западе — Южно-Африканская Республика. В начале 1968 года ЮАР отказалась продавать свое добываемое золото за фунты или доллары по официальной цене в размере 35 долларов США за унцию. Франция и Южная Африка провели переговоры с целью создания новой золотой основы для реформирования Бреттон-Вудской монетарной системы. Это спровоцировало бойкот ЮАР, возглавленный центральным банком США, — меру, которая была затем вновь применена теми же самыми кругами почти ровно двадцать лет спустя, в середине 1980-х годов.

Но, несмотря на явное сокращение французской «угрозы», это оказалось пирровой победой для Вашингтона и Лондона.



Глава 9
ОБРАЩАЯ ВСПЯТЬ МИРОВУЮ ЭКОНОМИКУ:
КТО ПРИВЕЛ К НЕФТЯНОМУ КРИЗИСУ 1970-х?

Никсон перекрывает кислоро

К концу первого года правления президента Ричарда Никсона в 1969 году экономика США опять пришла в упадок. Чтобы преодолеть тенденцию к падению, банковские ставки США в 1970 году были резко снижены. Как следствие падающих ставок спекулятивные «горячие деньги» начали вновь в больших количествах покидать долларовую зону в поисках более высоких краткосрочных прибылей в Европе и в других местах.

Одним из результатов десятилетнего отказа Америки от девальвации доллара и ее нежелания предпринимать серьезные действия по контролированию огромного неурегулированного рынка евродолларов стали все более нестабильные краткосрочные спекуляции валютой. Как хорошо понимали многие банкиры, видимость контроля над ситуацией не могла долго продолжаться.

В результате экспансионистской денежной политики Никсона в 1970 году, направленной на внутренний рынок, поток капитала предыдущего года развернулся, и США потеряли капитал в объеме 6,5 млрд. долларов. Однако с продолжающимся спадом в экономике США, с дальнейшим падением банковских ставок в 1971 и с расширением предложения капитала этот отток достиг невероятных по тем временам размеров, составив 20 млрд. долларов. Тогда же, в мае 1971 года, Соединенные Штаты зафиксировали и свой первый месячный торговый дефицит, фактически спровоцировав международные панические продажи доллара США. Ситуация и в самом деле становилась отчаянной.

К 1971 году официальные золотые резервы составили менее одной четверти официальных обязательств США. Это в принципе означало, что если бы все иностранные держатели долларов потребовали обеспечения золотом, то Вашингтон не смог бы сделать этого, не прибегая к радикальным мерам.[62]

Влиятельные представители с Уолл-Стрит убедили президента Никсона оставить бесплодные попытки удержать доллар под напором международных требований к выкупу долларов за золото. К сожалению, однако, они не желали и требуемой девальвации доллара по отношению к золоту, того, чего все так ждали в течение десяти лет.

15 августа 1971 года Никсон принял рекомендацию узкого круга ключевых советников, включающего его главного советника по бюджету Джорджа Шульца и группу из тогдашнего Министерства финансов, включая Пола Волкера и Джека Ф. Беннета, ставшего впоследствии управляющим «Экссон». В тот тихий солнечный августовский день ходом, который потряс мир, президент Соединенных Штатов объявил о формальном прекращении конвертации доллара в золото, по существу полностью переводя мир на долларовый стандарт, не обеспеченный золотом, тем самым в одностороннем порядке разрывая центральное условие Бреттон-Вудской системы. С того дня иностранные держатели долларов не могли обменять свои бумажки на золотые запасы США.

Односторонние действия Никсона были утверждены в ходе продолжительных международных переговоров, прошедших в декабре того же года в Вашингтоне между ведущими европейскими правительствами, Японией и несколькими другими странами, которые привели к плохому компромиссу, известному под именем Смитсоновское соглашение. С преувеличением, которое затмило даже его предшественника Линдона Джонсона, Никсон объявил по завершении Смитсоновских переговоров о том, что они были «венцом самого значительного монетаристского соглашения в мировой истории». США формально обесценили доллар всего на 8 % по отношению к золоту, определив цену в 38 долларов за унцию, вместо обычных до этого 35 долларов, то есть отнюдь не 100 %-ную девальвацию, о которой просили союзнические государства. Соглашение также официально разрешало полосу колебаний валютного курса в 2,25 % вместо первоначального 1 % согласно Бреттон-Вудским правилам МВФ.

Объявив мировым держателям долларов о том, что их бумага больше не будет обмениваться на золото, Никсон «перекрыл кислород» мировой экономике и инициировал ряд событий, которые в небывалой степени потрясли мир. Уверенность в Смитсоновских соглашениях начала рушиться уже через несколько недель.

Вызов де Голля, брошенный Вашингтону в апреле 1968 года по поводу золота и соблюдения правил Бреттон-Вуда, оказался недостаточен для наведения столь необходимого порядка в международной монетарной системе, но он основательно отравил существование Вашингтону, скрывающему свои проблемы с долларом за счет плохо продуманной схемы МВФ по «специальным правам заимствования».

Приостановка золотого покрытия и, как следствие, возникшие в начале 1970-х «плавающие курсы обмена» международных валют ничего не решили. Они только позволили выиграть немного времени.

По настоящему работающим решением для США было бы установление реалистичного курса доллара. Бывший экономический советник де Голля француз Жак Рюэфф продолжал говорить о 70 долларах за унцию золота вместо уровня 35 долларов, который США не удалось отстоять. Рюэфф утверждал, что это остудило бы мировые спекуляции и позволило бы США выкупить свои дестабилизирующие евродолларовые счета за рубежом, не ввергая при этом внутреннюю экономику США в сколько-нибудь серьезный хаос. Если все сделать правильно, это дало бы огромный стимул американской промышленности, поскольку ее экспорт стоил бы меньше в иностранной валюте. Американские промышленные интересы вновь бы заглушили финансовые голоса в политических кругах США. Но разум не смог одержать победу.

Главной идеей Уолл-Стрита было то, что мощь их финансовых владений должна оставаться неприкосновенной, даже если это произойдет за счет экономического производства или американского национального благополучия.

Само по себе золото имеет малую внутренне обусловленную стоимость. Его можно определенным образом использовать в промышленности. Но исторически, за счет его редкости, золото выступало стандартом стоимости, по отношению к которому разные народы фиксировали условия своей торговли и, следовательно, свою валюту. Когда Никсон решил более не соблюдать валютных обязательств США в золоте, он открыл дорогу азартным игрокам к спекуляциям в мировом масштабе и в размерах, невиданных прежде в истории. Вместо того, чтобы калибровать долгосрочные экономические сделки по заданным стандартам обмена, мировая торговля после 1971 года стала еще одной ареной спекуляций на направлении колебаний различных валют.

Настоящие архитекторы стратегии Никсона находились во влиятельных коммерческих банках лондонского Сити. Сэр Зигмунд Варбург, Эдмон де Ротшильд, Джоселин Хамбро и другие увидели небывалые возможности в никсоновском отказе летом 1971 года от Бреттон-Вудского золотого стандарта. Лондон вновь становился главным центром мировых финансов и вновь на «заемных деньгах», в этот раз на американских евродолларах.

После августа 1971 при национальном советнике Белого Дома по вопросам безопасности Генри Киссинджере доминирующей политикой США стал контроль, а не развитие экономик по всему миру. Официальные политики США стали гордо именовать себя «нео-мальтузианцами». Первоочередной задачей в течение 1970-х годов стало снижение населения в развивающихся странах, а вовсе не передача технологий и стратегий промышленного роста — еще один рецидив британского колониального мышления образца XIX века. Мы вскоре увидим, каким образом происходило это превращение.

Неэффективные принципы Смитсоновского соглашения привели к дальнейшему ухудшению ситуации в течение 1972 года, и массовое бегство капитала от доллара в Японию и Европу продолжалось вплоть до 12 февраля 1973 года, когда Никсон наконец объявил вторую девальвацию доллара на 10 % по отношению к золоту, определив цену на золото на том уровне, который сохраняется внутри ФРС и по сей день, — 42,22 доллара за унцию.

В этот момент все ведущие мировые валюты начали процесс, названный «регулируемыми плавающими котировками». В феврале-марте 1973 года стоимость доллара США по отношению к немецкой марке упала еще на 40 %. В мировые денежные отношения была введена постоянная нестабильность способом, невиданным с начала 1930-х годов, но в этот раз нью-йоркские, вашингтонские и лондонские стратеги приготовили неожиданный сюрприз, чтобы в конце концов остаться в выигрыше и отыграться за сокрушительную потерю денежного столпа своей системы.


Необычная встреча в Сальтшёбадене

Замысел Никсона, стоящий за долларовой стратегией 15 августа 1971 года, не проявлялся вплоть до октября 1973-го, и даже тогда лишь немногие вне узкого круга посвященных поняли, что происходит. Демонетизация доллара в августе 1971 года была использована лондонскими и нью-йоркскими финансовыми кругами для того, чтобы выиграть драгоценное время, в то время как политики готовили смелый новый монетаристский замысел, «смену парадигмы», по выражению некоторых. Влиятельные голоса в англо-американском истэблишменте придумали стратегию и для возрождения сильного доллара, и для того, чтобы вновь усилить свою политическую власть в мире в тот момент, когда их поражение казалось неизбежным.

В мае 1973 года, когда драматическое падение доллара еще было свежим воспоминанием, группа из 84 человек, входящих в мировую финансовую и политическую элиту, собралась в Швеции на уединенном островном курорте Сальтшёбаден, принадлежащем шведской семье банкиров Валленбергов, Это собрание Бильдербергской группы князя Бернарда цу Липпе заслушало выступление американского участника, в котором тот изложил «сценарий» неизбежного пятикратного увеличения нефтяных доходов ОПЕК. Целью секретной встречи в Сальтшёбадене было не предотвращение ожидаемого шокового повышения цен на нефть, а, наоборот, планирование управления ожидаемым притоком нефтяных долларов — планирование процесса «вторичной переработки нефтедолларов», как впоследствии выразился госсекретарь Киссинджер.

Американец, выступивший на Бильдербергской встрече, посвященной «атлантическо-японской энергетической политике», высказался вполне определенно. После утверждения о том, что в будущем мировые потребности в нефти будут обеспечиваться небольшим количеством стран-экспортеров Ближнего Востока, докладчик пророчески заявил: «Цена этого импорта нефти многократно возрастет со сложными последствиями для баланса платежей стран-потребителей. Серьезные проблемы возникнут в связи с беспрецедентным количеством иностранной валюты, накопленной такими странами, как Саудовская Аравия и Абу Даби». Докладчик добавил: «Происходит полная перемена в политических, стратегических и силовых отношениях между транснациональными нефтяными компаниями нефтедобывающих и импортирующих стран и национальными нефтяными компаниями добывающих и импортирующих стран». Затем он привел оценки для роста нефтяных доходов ближневосточных стран-членов ОПЕК, которые означали рост на более чем 400 %, уровень, который Киссинджер вскоре потребовал от шаха Ирана.

В том мае в Сальтшёбадене присутствовали Роберт Андерсон из «Атлантик Ричфилд Ойл»; лорд Гринхилл из «Бритиш Петролеум»; сэр Эрик Ролл из «Эс. Джи. Варбург», создатель еврооблигаций; Джордж Болл из инвестиционного банка «Леман Бразерс», человек который лет за десять до того в качестве помощника госсекретаря посоветовал своему другу-банкиру Зигмунду Варбургу создать рынок еврооблигаций в Лондоне; Дэвид Рокфеллер из банка «Чейз Манхэттен»; Збигнев Бжезинский, вскоре ставший советником по национальной безопасности при президенте Картере; среди прочих присутствовали глава автомобильного концерна «Фиат» итальянец Джанни Аньелли и глава концерна «Отто-Вольф», первый немец, вошедший в совет директоров «Эссо», возможно, самый влиятельный финансист в послевоенной Германии Отто Вольф фон Амеронген. Генри Киссинджер являлся регулярным участником на Бильдербергских собраниях.[63]

Ежегодные Бильдербергские встречи впервые начались в обстановке полнейшей секретности в мае 1954 года членами англофильской группы, включающей Джорджа Болла, Дэвида Рокфеллера, доктора Джозефа Ретингера, голландского князя Бернарда, принца-консорта Нидерландов, Джордж МакГи (в то время служившего в Госдепартаменте США, впоследствии — главного менеджера «Мобил Ойл»). Названные так по месту первого собрания в «Отеле де Бильдерберг» возле голландского Арнема, ежегодные Бильдербергские встречи собирали элиту Европы и Америки для секретных обсуждений и выработки политики. Консенсус впоследствии «оформлялся» в комментариях для прессы, но собственно бильдербергские переговоры никогда при этом не упоминались. Этот Бильдербергский процесс являлся одним из самых эффективных способов формирования англо-американской послевоенной политики.

В том мае влиятельные люди из Бильдерберга, очевидно, решили начать грандиозное наступление против мирового индустриального роста, для того чтобы склонить чашу весов в пользу доллара и англо-американских финансовых кругов. Чтобы этого достичь, они выбрали свое самое знаменитое оружие — контроль над мировыми потоками нефти. Политика Бильдерберга заключалась в создании условий для глобального нефтяного эмбарго, что привело бы к драматическому взлету мировых цен на нефть. Начиная с 1945 года мировая торговля нефтью обычно велась в долларах, поскольку на послевоенном рынке доминировали американские нефтяные компании. Резкое повышение мировой цены на нефть, таким образом, означало в той же степени стремительное увеличение спроса на доллары США, необходимые для оплаты этой нефти.

Ранее никогда экономические судьбы всего мира не контролировались таким узким кругом лиц с центром в Лондоне и Нью-Йорке. Англо-американские финансовые круги решили использовать свою нефтяную власть способом, который никто не мог даже предположить. Как верно они рассудили, именно возмутительность их замысла играла им на руку.


Киссинджер и нефтяной шок после войны Судного дня

Египет и Сирия вторглись в Израиль 6 октября 1973 года, начав войну, известную под названием «Война Судного дня». Несмотря на популярные изложения, «Война Судного дня» не была простым результатом просчета, промаха или арабского решения нанести военный удар по государству Израиль. Вся совокупность событий вокруг начала октябрьской войны была срежиссирована Вашингтоном и Лондоном с эффективным использованием тайных дипломатических каналов, созданных советником по национальной безопасности в администрации Никсона Генри Киссинджером.

Киссинджер, в сущности, контролировал линию поведения и ответы Израиля через своего близкого друга Симху Диница, израильского посла в Вашингтоне. Кроме этого, Киссинджер культивировал каналы на египетскую и сирийскую сторону. Его метод заключался в передаче каждой стороне неверных критических сведений о другой с тем, чтобы гарантировать войну и последующее арабское нефтяное эмбарго.

Данные американской разведки, включающие перехваченные переговоры арабских официальных лиц и подтверждающие приготовления к войне, были надежно скрыты Киссинджером, к тому времени ответственным за разведку у Никсона. Война и события, за ней последовавшие, печально известная «челночная дипломатия» Киссинджера шли по сценарию Вашингтона в точном соответствии с бильдербергскими тезисами Сальтшёбадена, принятыми в предыдущем мае, примерно за шесть месяцев до начала войны. Арабские нефтедобывающие страны должны были оказаться козлами отпущения для ожидаемой гневной реакции мирового сообщества, в то время как ответственные за войну англо-американские круги тихо стояли на заднем плане.[64]

В середине октября 1973 года немецкое правительство канцлера Вилли Брандта заявило послу США в Бонне, что Германия сохраняет нейтралитет в ближневосточном конфликте и не позволит США доставлять Израилю оружие и боеприпасы с немецких военных баз. Мрачно предвещая аналогичные споры, возникшие 17 лет спустя, 30 октября 1973 года Никсон послал канцлеру Брандту резкую ноту протеста, скорее всего составленную Киссинджером:

«Мы признаем, что европейцы больше, чем мы, зависят от арабской нефти, но мы не согласны с тем, что ваша уязвимость становится меньше оттого, что вы отделяете себя от нас в деле такой важности… Вы отмечаете, что этот кризис не был случаем общей ответственности для Альянса и что военные поставки Израилю служили целям, не являющимся частью ответственности альянса. Я не верю, что мы можем делать такие тонкие различия…».[65]

Вашингтон не позволил бы Германии заявить о своем нейтралитете в ближневосточном конфликте. Однако же, что характерно, Британии было позволено ясно объявить о своей нейтральности, избегая таким образом последствий арабского нефтяного эмбарго. Лондон вновь искусно миновал ловушки международного кризиса, который он сам же и спровоцировал. Одним из огромных последствий 400 %-го повышения цен ОПЕК на нефть было то, что инвестиции сотен миллионов долларов «Бритиш Петролеум», «Ройял Датч Шелл» и других англо-американских нефтяных концернов в рискованное Северное море позволили добывать нефть с прибылью. Ведь интересным фактом того времени является то, что рентабельность этих новых нефтяных месторождений Северного моря была отнюдь не очевидна, пока Киссинджер не довел дело до нефтяного шока. Конечно же, это могло оказаться и просто неожиданным совпадением.

16 октября, после посвященного цене на нефть заседания в Вене, Организация стран-экспортеров нефти (ОПЕК) подняла цену на невероятные в то время 70 %, от 3,01 доллара до 5,11 доллара за баррель. В тот же день члены арабских стран ОПЕК, приводя в качестве причины американскую поддержку Израиля в ближневосточной войне, объявили эмбарго на всю продажу нефти в Соединенные Штаты и Нидерланды — главный нефтяной порт Западной Европы.

Саудовская Аравия, Кувейт, Ирак, Ливия, Абу Даби, Катар и Алжир объявили 17 октября 1973 года, что они снизят уровень добычи на 5 % в октябре по сравнению с сентябрем и затем будут снижать ее на 5 % в каждый последующий месяц, «пока Израиль не завершит свой выход со всех арабских территорий, оккупированных в июне 1967 года, и не будут восстановлены законные права палестинского народа». Начался первый мировой «нефтяной шок».

Важно то, что нефтяной кризис вошел в полную силу в тот момент, когда президент США все более лично впутывался в скандал, который впоследствии назвали «Уотергейтским делом». При этом Генри Киссинджер становился де-факто президентом, определявшим политику США в течение кризиса конца 1973 года.

Когда Белый Дом Никсона в 1974 году послал чиновника высшего ранга в Министерство финансов США для выработки стратегии по принуждению ОПЕК снизить цену на нефть, этого чиновника просто послали прочь. В докладной записке чиновник указал: «Именно банковские лидеры отмели прочь этот совет и добивались того, чтобы возросшие цены на нефть использовались программой "вторичной переработки". Это было роковое решение…».

Американское Министерство финансов возглавлялось Джеком Беннетом, который помогал проводить судьбоносную долларовую политику Никсона в августе 1971 года. Это Министерство разработало секретное соглашение с Валютным Агенством Саудовской Аравии, официально одобренное в феврале 1975 года в докладной записке замминистра финансов Джека Беннета на имя госсекретаря Киссинджера. По условиям соглашения, огромные новые саудовские сверхдоходы от продажи нефти должны были быть инвестированы в значительной степени в погашение дефицитов правительства США. В Саудовскую Аравию послали молодого инвестиционного банкира с Уолл-Стрит по имени Дэвид Малфорд из лондонской «Уайт Велд и K°» — ведущей фирмы по торговле еврооблигациями. Малфорд должен был стать главным «советником по инвестициям» в Центральном банке Саудовской Аравии, чтобы направлять саудовские нефтедолларовые инвестиции в правильные банки, естественно, в Лондоне и Нью-Йорке. Бильдербергский план работал точно так, как было задумано.[66]

Киссинджер, уже надежно контролируя все разведывательные данные США в качестве всемогущего советника по национальной безопасности президента Никсона, захватил также контроль и над внешней политикой США, убедив Никсона назначить его госсекретарем за несколько недель до начала октябрьской войны Судного дня. Киссинджер, находившийся всегда в центре событий, совмещал оба своих поста: главы совета по национальной безопасности в Белом Доме и госсекретаря — что никому не удавалось сделать ни до, ни после него. Ни один человек в течение последних месяцев правления Никсона не обладал столь абсолютной властью», как Генри Киссинджер. В качестве завершающего штриха Киссинджер получил в 1973 году Нобелевскую премию мира.

Вслед за тегеранской встречей 1 января 1974 года произошел еще один скачок цен более чем на 100 %, и базовая цена на нефть в ОПЕК составила 11,65 доллара. Это было сделано по неожиданному требованию иранского шаха, которого об этом тайно просил Генри Киссинджер.

Шах буквально за несколько месяцев до этого противился повышению цен ОПЕК до 3,01 доллара из опасений, что это вынудит западных экспортеров повысить цену на промышленное оборудование, которое шах закупал, преследуя амбициозные планы по индустриализации Ирана. Вашингтонская и западная поддержка Израиля в октябрьской войне усилила возмущение на встречах ОПЕК. А Киссинджер даже не проинформировал свой собственный Государственный департамент о своих тайных махинациях с шахом.[67]

С 1949 до конца 1970 года цены на ближневосточную сырую нефть в среднем составляли около 1,90 долларов за баррель. Они поднялись до 3,01 доллара в начале 1973 года, когда на роковом собрании Бильдербергской группы в Сальтшёбадене обсуждалось неотвратимое 400 %-ное будущее повышение цены ОПЕК. К январю 1974 года это 400 %-ное повышение было свершившимся фактом.


Экономические последствия нефтяного шока

Социальные последствия нефтяного эмбарго на Соединенные Штаты в конце 1973 года можно описать как панику. В течение всего 1972 и в начале 1973 года большие транснациональные нефтяные компании во главе с «Экссоном» проводили необычную политику создания скудного внутреннего резерва сырой нефти. Им позволялось это делать после ряда странных решений президента Никсона, принятых им по совету своих помощников. В результате, когда в ноябре 1973 ударило эмбарго, более драматических последствий трудно было себе представить. В то время Белый Дом отвечал за контроль над нефтяным импортом США, согласно Акту о торговых соглашениях США от 1959 года.

В январе 1973 года Никсон назначил Джорджа Шульца, в то время министра финансов, своим помощником по экономическим вопросам. На этом посту Шульц курировал политику Белого Дома по импорту нефти. Его заместитель в Министерстве финансов, Уильям Саймон, бывший торговец облигациями на Уолл-Стрит, был назначен председателем важного Комитета по нефтяной политике, который определял поставки по нефтяному импорту США в критические месяцы непосредственно перед октябрьским эмбарго.

В феврале 1973 года Никсона убедили организовать специальный «энергетический триумвират», включавший Шульца, советника Белого Дома Джона Эрлихмана и советника по национальной безопасности Генри Киссинджера, который стал известен как Специальный энергетический комитет Белого Дома. Все было тихо приготовлено для реализации Бильдербергского плана, хотя почти никто в Вашингтоне и в других местах этого не понимал. Внутренние запасы сырой нефти в США к октябрю 1973 года были на тревожно низком уровне. Эмбарго ОПЕК вызвало панические закупки бензина гражданами, призывы к введению нормы выдачи бензина, бесконечные очереди на автозаправках и резкий экономический спад.[68]

Самые суровые последствия нефтяного кризиса пришлись на крупнейший город США Нью-Йорк. В декабре 1974 года девять самых могущественных мировых банков во главе с «Чейз Манхэттен» Дэвида Рокфеллера, «Ситибанком» и лондонско-нью-йоркским инвестиционным банком «Братья Лазар» предупредили мэра Нью-Йорка, влиятельного партийного функционера по имени Авраам Бим, что если он не передаст контроль над огромными городскими пенсионными фондами комитету банков под названием Корпорация муниципальной поддержки, то банки и их влиятельные друзья в СМИ гарантируют финансовый крах города. Неудивительно, что ошеломленный мэр капитулировал, Нью-Йорк был вынужден урезать расходы на дороги, мосты, больницы и школы для выплаты процентов по банковским долгам и уволить десятки тысяч городских рабочих. Величайший город страны с того момента стал превращаться в помойку. Феликс Рогатин из банка «Братья Лазар» возглавил новое банковское инкассирующее агентство.

В Западной Европе шок от скачка цен на нефть и от эмбарго на ее поставки был в равной степени драматичен. От Британии до континентальной Европы страна за страной ощущали на себе эффект жесточайшего экономического кризиса со времен 1930-х годов. Банкротства и безработица выросли до тревожного уровня по всей Европе.

Правительство Германии наложило чрезвычайный запрет на вождение автомобиля по воскресеньям в отчаянной попытке снизить расходы на импорт нефти. К июню 1974 года последствия нефтяного кризиса привели к драматическому банкротству немецкого банка «Герштатт» и, в результате, к кризису немецкой марки. В то время как стоимость импортируемой нефти в Германию возросла в 1974 году на невероятную сумму 17 млрд. немецких марок, а полмиллиона людей было признано безработными из-за нефтяного шока и его последствий, уровень инфляции достиг тревожных 8 %. Шок от внезапного 400 % повышения цены на основное энергетическое сырье имел опустошительные последствия для немецкой промышленности, транспорта и сельского хозяйства.

Правительство Вилли Брандта по существу потерпело поражение вследствие внутреннего эффекта нефтяного кризиса, а также вследствие скандала с разоблачениями по «делу Штази» в отношении близкого советника Брандта Гюнтера Гийома. К маю 1974 года Брандт подал прошение на имя федерального президента Хайнеманна об отставке, который затем назначил канцлером Гельмута Шмидта. В тот период рухнуло большинство европейских правительств, которые оказались жертвами последствий нефтяного шока для экономики своих стран.

Но экономический эффект кризиса для развивающихся мировых экономик (а в то время они по праву могли быть названы развивающимися, вместо модного сегодня фаталистического обозначения «страны третьего мира»), эффект внезапного повышения цен на 400 % на их главный источник энергии был ошеломляющим. Подавляющее большинство менее развитых мировых экономик, не имеющих значительных нефтяных ресурсов, внезапно были поставлены перед необходимостью неожиданного и невозможного для них 400 % повышения стоимости своего энергетического импорта, не говоря уж о стоимости химикалий и удобрений для сельского хозяйства, вырабатываемых из нефти. В течение этого времени политические обозреватели начали говорить о «выборочной помощи», обозначавшей в терминах военного времени то, что надо помогать тому, кто сможет выжить; и ввели понятие «стран третьего мира» и «стран четвертого мира» (страны, не входящие в ОПЕК).

Индия в 1973 году имела положительное сальдо торгового баланса, это была здоровая ситуация для развивающейся экономики. К 1974 году Индия имела общее количество резервов в иностранной валюте на сумму 629 млн. долларов — из которых она была должна оплатить — долларами — годовой счет за нефтяной импорт в количестве 1 241 млн. долларов, почти в два раза больше. Судан, Пакистан, Филиппины, Таиланд и многие другие страны в Африке и Латинской Америке столкнулись в 1974 с зияющими дефицитами в своих платежных балансах. В целом, по данным МВФ, развивающиеся страны имели в 1974 году общий торговый дефицит на сумму 35 млрд. долларов, колоссальная сумма в те дни. При этом не удивительно, что этот дефицит был ровно в четыре раза больше, чем в 1973 году, то есть, пропорционален повышению цены на нефть.

После нескольких лет значительного промышленного и торгового роста в начале 1970-х, резкое падение в 1974–1975 годах промышленной активности во всей мировой экономике было сравнимо только с последствиями войны.

Но в то время как нефтяной шок Киссинджера имел опустошительное воздействие на мировой промышленный рост, он привел к огромным прибылям для некоторых хорошо известных кругов: крупнейших нью-йоркских и лондонских банков и для «Семи Сестер» — нефтяных ТНК из США и Британии. По валовому доходу в 1974 году «Экссон» заменил «Дженерал Моторс» в качестве крупнейшей американской корпорации. «Сестры» «Экссона» не сильно отставали, включая «Мобил», «Тексако», «Шеврон» и «Галф».

Основная масса долларовых доходов ОПЕК, «нефтедоллары вторичной переработки» Киссинджера, была размещена в ведущих банках Лондона и Нью-Йорка, которые проводили свои расчеты в долларах, как и вся международная нефтеторговля. «Чейз Манхэттен», «Ситибанк», «Мануфакчерз Ганновер», «Банк оф Америка», «Барклай», «Ллойд», «Мидлэнд Банк» — все они наслаждались неожиданными прибылями от нефтяного шока. Далее мы увидим, как они вторично перерабатывали свои «нефтедоллары» в течение 1970-х, и как это удобрило почву для огромного кризиса неплатежей в 1980-х годах.[69]


Убить очарование «ядерной розы»

Одной из главных забот авторов 400 % повышения цен на нефть было обеспечение того, чтобы их решительная акция не спровоцировала ускорение и так уже сильной тенденции к строительству гораздо более эффективного и в конечном счете дешевого источника энергии — ядерной электроэнергетики.

МакДжордж Банди был бывшим деканом у Киссинджера в Гарварде и его начальником в течение недолгого пребывания Киссинджера на посту консультанта в Национальном совете по безопасности Джона Кеннеди.

Банди покинул Белый Дом в 1966 году, чтобы играть ключевую роль в формировании внутренней политики США на посту президента крупнейшего частного фонда, Фордовского Фонда. К декабрю 1971 года Банди учредил крупнейший новый проект Фонда, Проект энергетической политики под руководством Дэвида Фримана с впечатляющим бюджетом в 4 млн. долларов и трехгодичным сроком реализации. Точно в разгар дебатов во время нефтяного шока 1974 года вышел фордовский доклад Банди, озаглавленный «Время выбора: энергетическое будущее Америки» и призванный повлиять на дебаты в критический момент нефтяного кризиса.

Впервые в кругах американского истеблишмента был провозглашен обманный тезис о том, что «энергетический рост и экономический рост могут быть развязаны; они — не сиамские близнецы». Доклад Фримана пропагандировал экзотичные и заведомо неэффективные «альтернативные» источники энергии, такие как энергия ветра, солнечные отражатели и сжигание переработанного мусора. Фордовский доклад резко выступил против ядерной энергии, утверждая, что используемые при этом технологии могут, в принципе, быть использованы для изготовления ядерных бомб. «Само топливо, или один из его побочных продуктов плутоний, может быть использовано напрямую или переработано в материал для ядерных бомб или взрывных устройств», — утверждалось в докладе.

Фордовский доклад правильно подметил, что главным вызовом гегемонии нефти в будущем является ядерная энергия, предостерегая против «самой поспешности, с которой ядерная энергия распространяется во всех уголках мира и развития новых ядерных технологий, в особенности реакторов на быстрых нейтронах и метода центрифуг при обогащении урана». Концепция антиядерного «зеленого» наступления финансовых кругов США была определена проектом Банди.[70]

К началу 1970-х годов ядерная технология, очевидно, утвердилась как предпочтительный будущий источник эффективной выработки электроэнергии, гораздо более эффективный (и более экологически чистый), чем нефть или уголь. К моменту нефтяного шока Европейское Сообщество было уже основательно вовлечено в разработку большой ядерной программы.

В 1975 году в планах европейских правительств стояло завершение от 160 до 200 новых ядерных станций по всей континентальной Европе к 1980 году. В 1975 году немецкое правительство Шмидта, вполне обоснованно реагируя на последствия нефтяного шока 1974 года, приняло программу, требующую дополнительные 42 ГВт мощности немецких ядерных станций, что составило бы примерно 45 % общего спроса на немецкое электричество к 1985 году. Эту программу в рамках ЕС превосходила только программа Франции, которая планировала 45 ГВт новых ядерных мощностей к 1985 году. Министр промышленности Италии Карло Донат-Каттин осенью 1975 года рекомендовал ядерным компаниям Италии ЕНЕЛ и СНЕН составить планы постройки примерно 20 ядерных станций с завершением в начале 1980-х годов. Даже Испания, к тому времени едва восстанавливающаяся после сорока лет правления Франко, имела программу, требующую создания 20 ядерных станций к 1983 году. Типового ядерного реактора мощностью 1 ГВт обычно хватает, чтобы обеспечить все потребности в электричестве современного промышленного города с населением в 1 млн. человек.

Быстро растущая ядерная промышленность Европы, в особенности Франции и Германии, привела к тому, что эти страны впервые начали фигурировать как компетентные соперники американскому доминированию на рынке ядерного экспорта ко времени нефтяного шока 1974 года. Франция получила «письмо о намерениях» за подписью иранского шаха, так же как и немецкая компания «КВУ», о постройке в общей сложности четырех ядерных реакторов в Иране. В то же время Франция подписала с правительством Бхутто в Пакистане соглашение о создании в этой стране современной ядерной инфраструктуры. В феврале 1976 года были успешно завершены переговоры между немецким правительством и Бразилией о сотрудничестве в мирном использовании ядерной энергии, которое включало бы постройку Германией восьми ядерных реакторов, а также сооружений по переработке и обогащению реакторного уранового топлива. Ядерные компании Германии и Франции при полной поддержке своих правительств в этот период вступили в переговоры с некоторыми странами развивающегося сектора полностью в духе декларации Эйзенхауэра 1953 года о «мирном атоме».

Очевидным образом англо-американская энергетическая хватка, основанная на жестком контролировании главного мирового источника энергии нефти, ставилась бы под угрозу, если бы эти вполне выполнимые программы получили зеленый свет.

В послевоенный период ядерная энергия представляла собой тот же качественно новый технологический уровень, на каком стояла нефть в сравнении с углем в тот момент, когда лорд Фишер и Уинстон Черчилль убеждали британский военно-морской флот в конце предыдущего века перейти с угля на нефть. Главным отличием было то, что Британия и ее американские кузены держали в своих руках мировые поставки нефти. Мировые ядерные технологии угрожали открыть неограниченные энергетические возможности, особенно если были бы реализованы планы по коммерческому использованию обогатителей на быстрых нейтронах, а также по термоядерному синтезу.

Сразу по окончании нефтяного шока 1974 года были учреждены: две промышленных организации, и достаточно важно то, что обе базировались в Лондоне. В начале 1975 года была учреждена неформальная полусекретная «Группа ядерных поставщиков», известная также под именем «Лондонский клуб». Группа включала Британию, США, Канаду вместе с Францией, Германией, Японией и СССР. Это было первой англо-американской попыткой обеспечить сдержанность ядерного экспорта. В мае 1975 года это было дополнено созданием еще одной секретной организации, которая включала в себя главных мировых поставщиков ядерного уранового топлива, лондонского «Уранового института», где главную роль играли традиционные британские регионы, включая Канаду, Австралию, Южную Африку и собственно Британию. Эти «инсайдерские» организации были необходимыми, но ни в коей мере не достаточными для англо-американских интересов, чтобы сдерживать ядерную «угрозу» в начале 1970-х.

Как сказал один видный антиядерный американец из Института Аспена: «Мы должны убить очарование "ядерной розы"». И они сделали именно это.


Создание англо-американской «зеленой» программы

То, что все большая часть населения Западной Европы, особенно в Германии, вслед за спадом производства 1974–1975 годов впервые за послевоенный период начала рассуждать о «пределах роста» или угрозах окружающей среде и стала сомневаться в принципах промышленного роста и технологического прогресса, было вовсе не случайно. Немногие люди понимали, до какой степени их новые мнения были тщательно сформированы сверху сетью, установленной теми самыми англо-американскими финансовыми и промышленными кругами, которые стояли за сальтшёбаденской стратегией нефтяного шока.

Начиная с 1970-х годов было запущено грандиозное пропагандистское наступление со стороны избранных англо-американских исследовательских центров и журналов, нацеленное на формирование новой повестки дня о «пределах роста», которая обеспечила бы успех стратегии нефтяного шока. Американский нефтяник Роберт Андерсон, присутствовавший в мае 1973 года на сальтшёбаденской встрече Бильдербергской группы, был центральной фигурой во внедрении последующей англо-американской экологической программы. Это стало впоследствии одним из наиболее успешных мошенничеств в истории.

Андерсон и его компания «Атлантик Ричфилд Ойл» направляли миллионы долларов через фонд «Атлантик Ричфилд» в избранные организации, нацеленные на ядерную энергетику. Одной из главных получателей щедрых пожертвований Андерсона была группа, называемая «Друзья Земли», которая в то время получила от Андерсона грант на 200 тыс. долларов. Одной из самых ранних целей андерсоновских «Друзей Земли» было финансирование наступления на немецкую ядерную промышленность через такие антиядерные движения, как антиброкдорфские демонстрации 1976 года, возглавляемые лидером «Друзей Земли» Хольгером Штромом. Французскими директорами «Друзей Земли» были некто Брис Лалонд, парижский партнер адвокатской конторы семьи Рокфеллеров, и Кудерт Бразерс, который в 1989 году стал министром по окружающей среде в правительстве Миттерана. Именно «Друзей Земли» использовали для того, чтобы заблокировать крупнейшую японско-австралийскую сделку по урановым поставкам. В ноябре 1974 года японский премьер-министр Танака приехал в Канберру, чтобы встретиться с австралийским премьером Гофом Уитламом. Эти двое заключили соглашение потенциальной стоимостью в миллиарды долларов, согласно которому Австралия обеспечивала бы нужды Японии в будущем урановой руде и вошла бы в совместный проект по разработке технологий по обогащению урана. Британский гигант по урановой добыче «Рио Тинто-Цинк» тайно задействовал «Друзей Земли» в Австралии, чтобы организовать сопротивление соглашению с Японией, что вылилось несколькими месяцами спустя в падение правительства Уитлама. У «Друзей Земли» имелись друзья в очень высоких сферах Лондона и Вашингтона.

Но главным средством Роберта Андерсона в распространении новой идеологии о «пределах роста» среди влиятельных американских и европейских кругов был его Аспеновский Институт Гуманистических Исследований. С Андерсоном в качестве председателя и главой «Атлантик Ричфилд» Торнтоном Брэдшоу в качестве вице-председателя Аспеновский Институт стал в начале 1970-х годов крупнейшим финансовым каналом для создания в правящих кругах новой антиядерной программы.

Среди наиболее известных попечителей «Аспена» в это время были президент Всемирного Банка и Роберт Макнамара, человек, руководивший войной во Вьетнаме. Лорд Баллок из университета Оксфорда и Ричард Гарднер, амерканский англофил-экономист, ставший впоследствии послом США в Италии, и банкир с Уолл-стрит Рассел Петерсон из «Леман Бразерс Кун Лоэб Инк.» в то время были среди тщательно отобранных попечителей «Аспена» наряду с членом совета директоров «Экссона» Джеком Кларком, Джерри МакАфи из «Галф Ойл», директором «Мобил Ойл» Джорджем МакГи, бывшим чиновником Госдепартамента, который присутствовал в 1954 году на учредительном заседании Бильдербергской группы. С этих ранних пор в андерсоновский «Аспен» была также вовлечена издательница гамбургского «Цайт» графиня Марион Денхоф, а также бывший председатель «Чейз Манхэттен Банк» и наместник американской зоны послевоенной оккупации Германии Джон Макклой.

В качестве президента «Аспена» Роберт Андерсон пригласил Джозефа Слейтера из Фордовского Фонда, возглавляемого МакДжорджем Банди. В начале 1970-х англо-американские правящие круги и вправду представляли собой дружную семейку. Первоначальным проектом, который Слейтер запустил в «Аспене», была подготовка к международному организационному наступлению на промышленный рост и особенно ядерную энергию, делая это под эгидой и на деньги Организации Объединенных Наций. Слейтер заручился поддержкой шведского посла в ООН Сверкера Астрома, который провел через ООН предложение, призывающее к международной конференции по окружающей среде, несмотря на энергичные возражения развивающихся стран.

С самого начала конференция ООН по окружающей среде, проводимая в Стокгольме в июне 1972, управлялась представителями андерсоновского Аспеновского Института. Возглавлял Стокгольмскую конференцию Морис Стронг, являвшийся членом правления «Аспена» и канадским нефтяником из «Петро-Канада». «Аспен» также обеспечивал финансирование для создания под эгидой ООН международной сети сторонников «нулевого роста» под названием «Международный институт окружающей среды и развития», чей совет включал Роберта Андерсона, Роберта Макнамару, Стронга и сэра Роя Дженкинса из британской партии лейбористов. Новая организация немедленно выпустила книгу «Только одна Земля» за авторством сотрудника Рокфеллеровского университета Рене Дюбо и британской сторонницы мальтузианства Барбары Уорд (леди Джексон). В это же время на семинарах, посвященных вновь формируемой идеологии об окружающей среде и нацеленных на международных бизнесменов, Международные торговые палаты убеждались спонсировать Мориса Стронга и других фигур из «Аспена».

Стокгольмская конференция 1972 года создала необходимую международную организационную и общественную инфраструктуру, так что ко времени киссинджеровского нефтяного шока 1973–1974 годов можно было запустить широкое антиядерное пропагандистское наступление с дополнительной помощью миллионов долларов, легко доступных по связанным с нефтью каналам от компании «Атлантик Ричфилд», фонда «Рокфеллер Бразерс» и других столь же элитарных англо-американских влиятельных кругов. Среди групп и организаций, которых в то время финансировали эти люди, был в частности ультра-элитарный «Всемирный фонд дикой природы», возглавляемый принцем Бернардом из Бильдербергского клуба и позднее Джоном Лоудоном из «Ройял Датч Шелл».[71]

Показателем всепроникающего воздействия этих финансовых кругов на американские и британские СМИ является тот факт, что в течение этого периода не было ни одного публичного выступления, призывающего расследовать возможное злоупотребление служебным положением в хорошо оплачиваемом антиядерном наступлении Роберта Андерсона, хотя «Атлантик Ричфилд Ойл» был одним из главных получателей прибыли от повышения цены на нефть 1974 года. Андерсоновская компания «АРКО» весьма рискованно вложила десятки миллионов долларов в нефтяную инфраструктуру газонефтяного месторождения в Прудоу-бей на Аляске и в британском Северном море, вместе с «Экссоном», «Бритиш Петролеум», «Шелл» и другими «Семью Сестрами».

Если бы нефтяной шок 1974 года не поднял рыночную цену нефти до уровня 11,65 долларов за баррель, то инвестиции Андерсона, а также «Бритиш Петролеум», «Экссона» и других закончились бы финансовым крахом. Чтобы обеспечить дружеское освещение прессы в Британии, Андерсон в то время приобрел в собственность лондонский «Обзервер». Фактически никто не спрашивал о том, знали ли заранее Андерсон и его влиятельные друзья о том, что Киссинджер создаст условия для 400 % повышения цен на нефть.[72]

Чтобы не упустить ни одной мелочи в деле о «нулевом росте», Роберт Андерсон также вложил значительные суммы в проект, начатый семьей Рокфеллеров в их итальянском поместье в Белладжо, вместе с Аурелио Печчеи и Александром Кингом. Этот Римский клуб и Американская ассоциация Римского клуба в 1972 году дали широкую рекламу своей публикации результатов научно необоснованного компьютерного моделирования под названием «Пределы роста», которые подготовили Деннис Мэдоуз и Джей Форрестер. Добавив современную компьютерную графику к дискредитированному эссе Мальтуса, Мэдоуз и Форрестер настаивали на том, что мир вскоре рухнет по причине нехватки энергии, пищи и других ресурсов. Как и Мальтус, они предпочли не заметить влияние технологического прогресса на улучшение условий человеческого существования. Их вывод сводился к абсолютному унынию и культурному пессимизму.

Германия была одной из главных целей этого нового англо-американского антиядерного наступления. Хотя ядерная программа Франции была столь же, если не более амбициозной, Германия рассматривалась как регион, где агенты англо-американской разведки имели гораздо большую вероятность успеха, учитывая историю послевоенной оккупации Федеративной республики. Наступление началось сразу, как только просохли чернила под постановлением о программе ядерного развития правительства Шмидта в 1975 году.

Ключевым агентом в этом новом проекте оказалась молодая женщина, чья мать была немкой, а приемный отец — американцем, и которая проживала в США до 1970 года, в частности, работая на американского сенатора Хьюберта Хамфри. За время своей жизни в США Петра Келли установила прочные связи с одной из главных новых англо-американских антиядерных организаций, созданных МакДжорджем Банди из Фордовского фонда, под названием «Совет по защите природных ресурсов». В состав правления этого Совета по защите природных ресурсов в то время входили Барбара Уорд (леди Джексон) и Лоуренс Рокфеллер. В Германии Келли начала организовывать судебные иски против строительства немецкой ядерной программы в середине 1970-х годов, что вылилось в дорогостоящие задержки и в конечном счете — в серьезные сокращения в совокупном немецком ядерном проекте.


Ограничение рождаемости становится «национальной безопасностью» США

В 1798 году никому не известный английский священник, преподаватель политической экономии на службе у британской Ист-Индской компании в Ист-Индском колледже в Хейлибери, в одночасье стал знаменит, благодаря своим английским спонсорам, за свой труд «Опыт о законе народонаселения». Его эссе само по себе являлось научной подделкой, будучи, в основном, списано с венецианской критики теории положительного роста американца Бенджамина Франклина.

Венецианская критика работы Франклина была написана Джанмария Ортесом в 1774 году. Адаптация Мальтусом «теории» Ортеса была приукрашена фасадом математической достоверности, который он назвал «законом геометрической прогрессии», и который утверждал, что человеческое население с неизбежностью растет геометрически, в то время как средства существования подчиняются арифметической прогрессии и нарастают линейно. Дефектом в рассуждении Мальтуса, как с 1798 года было убедительно продемонстрировано впечатляющим ростом цивилизации, технологий и производительности сельского хозяйства, было то, что Мальтус намеренно игнорировал влияние успехов в науке и технологии на кардинальное улучшение таких факторов, как урожайность зерновых, производительность труда и других.[73]

К середине 1970-х годов, характеризуя эффективность нового пропагандистского наступления со стороны англо-американских влиятельных кругов, американские правительственные чиновники открыто хвастали на публичных пресс-конференциях тем, что они являются убежденными «нео-мальтузианцами», в то время как буквально за десять лет до этого за подобные высказывания их бы выгнали с работы. Но нигде в США новые веяния британской мальтузианской экономики не ощущались так жестко, как в киссинджеровском Совете по национальной безопасности.

24 апреля 1974 года в разгар нефтяного кризиса советник по национальной безопасности Белого Дома Генри Альфред Киссинджер выпустил Меморандум № 20 °Cовета по национальной безопасности («Меморандум 200») на предмет «последствий роста населения в мире для безопасности США и их интересов за рубежом». Этот меморандум был разослан всем кабинетным министрам, главам генерального штаба, а также ЦРУ и другим ключевым агентствам. По настоянию Киссинджера, 16 октября 1975 года президент Джеральд Форд издал меморандум, подтверждающий необходимость «американского лидерства в вопросах мирового народонаселения», основываясь на содержании засекреченного документа «Меморандум 200». Этот документ впервые в американской истории сделал мальтузианство явным термином в политике безопасности правительства Соединенных Штатов. Горькая ирония заключается еще и в том факте, что этот документ появился по инициативе рожденного в Германии еврея. Даже в годы нацизма официальные лица Германии были гораздо более осторожны в официальной поддержке подобного рода целей.

«Меморандум 200» утверждал, что рост населения в отдельных развивающихся странах, обладающих ключевыми стратегическими ресурсами, необходимыми американской экономике, представляет собой «угрозу национальной безопасности» США. Документ предостерегал, что в результате давления растущего населения страны с нужными сырьевыми ресурсами будут склонны требовать повышения цен и лучших условий в торговле для своего экспорта в США. В этом контексте «Меморандум 200» определил список из 13 стран, выделенных как «стратегические цели» для усилий США по ограничению рождаемости. Этот список, составленный в 1974 году, весьма поучителен и как и все остальные главные решения Киссинджера, несомненно, сопровождался тесными консультациями с британским Министерством иностранных дел.

В меморандуме Киссинджер открыто рассуждал о том, «насколько же эффективнее могли бы быть расходы, направленные на ограничение рождаемости, чем (были бы фонды для) повышения производства посредством прямых инвестиций в дополнительную ирригацию, строительство электростанций и заводов». Британский империализм XIX века не смог бы выразиться лучше. С помощью этой секретной политической декларации к середине 1970-х годов правительство Соединенных Штатов твердо стало на путь, ведущий страну к экономическому упадку, а весь сектор развивающихся стран — к бесчисленному голоду, нищете и высокой смертности. Тринадцать стран-целей в докладе Киссинджера включали Бразилию, Пакистан, Индию, Бангладеш, Египет, Нигерию, Мексику, Индонезию, Филиппины, Таиланд, Турцию, Эфиопию и Колумбию.[74]




Глава 10
ЕВРОПА, ЯПОНИЯ И ОТВЕТ НА НЕФТЯНОЙ ШОК


«Нефтедолларовый денежный порядок» разоряет развивающиеся страны

К концу 1975 года, несмотря на прошедшие в мировой экономике огромные экономические и финансовые потрясения в результате всплеска цен на нефть в 1974 году, некоторые страны начали вновь поднимать свою промышленность, как будто пережили оглушающий удар, оправились и продолжили свой путь. Нефтяной шок 1974 года выполнил определенные цели англо-американской Бильдербергской группы, но глобальные параметры промышленного развития еще ни в коей мере не изменились в нужную им сторону. Их продолжающееся стратегическое доминирование по-прежнему находилось под смертельной угрозой.

Если мы рассмотрим мировое производство стали, а также общее количество тонно-миль мирового торгового транспорта, то мы сможем увидеть, насколько неистребим всемирный экономический прогресс. Начиная с ранних 1950-х, как только мир начал восставать из руин Второй мировой войны, мировое производство необработанной стали, измеряемое в тоннах, демонстрировало уверенный подъем. Вплоть до сегодняшнего дня сталь является одним из лучших независимых показателей, позволяющих судить об общем промышленном прогрессе экономики любой страны. Измеряемый в тоннах выпуск стали невозможно подтасовать в свою пользу, в отличие от слишком популярного подсчета валового внутреннего продукта (который отслеживает уровень цен вне зависимости от того, является ли деятельность производительной или нет, включает ли она создание инфраструктуры или только затраты на игорные казино в Лас-Вегасе). Сталь — надежный параметр. Более того, сталь нужна для транспорта, строительства и для всевозможных инфраструктурных проектов.

Западный мир, включая развивающийся сектор, неуклонно наращивал свой выпуск стали с уровня 175 млн. тонн в 1950 году до исторического максимума почти 500 млн. тонн на момент нефтяного шока 1974 года. Поскольку производство стали является одним из наиболее энергоемких видов промышленности, то мировое производство стали отразило рост цен и за первые два-три года после первого нефтяного шока упало почти на 15 % по сравнению с максимумом 1974–1975 годов. Но к концу 1976 года выпуск стали снова начал уверенно расти.

Сходная динамика наблюдалась в мировой морской торговле: сначала в ответ на нефтяной шок 1974 года и последующий мировой экономический спад наблюдалось резкое падение общего количества перевозимых океанскими судами тонно-миль, а затем аналогичный медленный, но уверенный подъем вплоть до 1977–1978 годов. В 1975 году было отмечено и первое крупное снижение оборотов мировой торговли с момента окончания войны в 1945 году — значительное падение на 6 % с последующим медленным восстановлением.[75]

Но был один сектор, который так и не оправился от крупнейшего финансового и инфляционного потрясения послевоенного периода, это были хрупкие экономики стран южного полушария, в особенности те, у кого не было значительных собственных нефтяных запасов. Для подавляющего большинства развивающихся стран нефтяной шок означал конец развития, неспособность инвестировать в развитие промышленности и сельского хозяйства и разбитые надежды на лучшую жизнь, которые возникли было во многих уголках мира в 1960-е годы.

Особенно неудачный поворот судьбы заключался в том, что нефтяной шок 1974–1975 годов совпал с худшей за несколько десятилетий мировой засухой, которая в момент, когда экономические последствия нефтяного шока были максимальны, привела к жестоким неурожаям, особенно в Африке, Южной Америке и некоторых частях Азии. Отчаянно нуждаясь в рекордных объемах импортного зерна и пищи из США и Западной Европы, большинство неразвитых стран оказались перед лицом голода, будучи неспособны оплачивать увеличившиеся закупки продовольствия, не говоря уже об оплате нефтяного шока.

Англо-американский отказ от привязки доллара к золоту в августе 1971 года привел к вынужденной 400 %-ной инфляции в ценах на нефть, а большинство населения земного шара, живущего в развивающихся странах, — к катастрофе.

Председатель «Банка Италии» Гвидо Карли в свое время отметил, что «банковское сообщество воспринимается все более враждебно… Чувство недоверия происходит от убеждения в том, что коммерческие банки присвоили слишком большую долю денежного суверенитета». В своем обращении к коллегам-банкирам в начале 1976 года Карли описывал последствия воздействия нефтяного шока на мировые финансовые потоки. В контексте отказа от привязки доллара к золоту в 1971 году и плавающих курсов обмена новый шок от нефтяных цен создал всемирную нехватку ликвидных средств. «Нехватка международной ликвидности была сделана банками, — заметил Карли, — и в большой степени американскими банками через свои заграничные представительства».

Карли отметил, что некоторые рассматривали этот процесс как «продолжение порочных намерений» тех, кто стоял за установлением нового денежного порядка, свободного от золота. «Утверждают, что искоренение золота из системы и неспособность заменить его другими официальными инструментами подтверждают злонамеренный план по укреплению доминирующего положения американских банков».[76]

На самом деле некоторые и рассматривали это как злонамеренные действия. В то время как промышленные страны к 1975 году начали определенно медленно оправляться от начального нефтяного шока, в результате четырехкратного повышения цен на нефть общее положение развивающихся стран только ухудшалось. Общий дефицит по текущим операциям всех развивающихся стран вырос со среднего уровня около 6 млрд. долларов в год в течение ранних 1970-х, до более чем 26 млрд. долларов в 1974 году (опять четырехкратная аналогия с ценой на нефть), и уже совсем невыносимый семикратный рост до 42 млрд. долларов к 1976 году. Большей частью этот дефицит пришелся на те страны развивающегося сектора, где уровень доходов на душу населения был самым низким в мире.

Под угрозой потери доступа к дальнейшим кредитам Всемирного банка и частных банков промышленных стран менее развитые страны были вынуждены инвестировать драгоценные фонды не в промышленное и сельскохозяйственное развитие, а на простое погашение этого дефицита «баланса платежей». Импортируемую нефть следовало оплачивать, и оплачивать в долларах, в то время как в течение глобального экономического упадка 1974–1975 годов значительно упала стоимость собственного экспорта сырьевых материалов. Страны были вынуждены идти на краткосрочные заимствования, чтобы оплатить огромные счета за импорт нефти, а единственными крупными кредиторами, готовыми предоставить такие ссуды, были американские и британские «евродолларовые» банки, пустившие свои огромные новые нефтедолларовые прибыли во вторичную переработку. В результате весь индийский субконтинент, большая часть Африки и целые регионы Латинской Америки оказались в жестоком экономическом и политическом кризисе.

В рамках Бильдербергской стратегии «переработки нефтедолларов» частные банки США и Европы бросились на помощь, предоставляя этим странам кредиты, но не для того, чтобы финансировать создание необходимой производственной инфраструктуры в этих странах или для технологического развития, а лишь затем, чтобы «сбалансировать» свои платежи, разрушенные англо-американским нефтяным шоком. Эти частные нефтедолларовые займы шли из лондонских «евродолларовых» банков США и Британии. Выплачиваемые Саудовской Аравии, Кувейту и другим странам нефтяные прибыли ОПЕК были в долларах, и эти доллары переправлялись и «направлялись» в оффшорные лондонские евродолларовые банки для вторичных ссуд жертвам нового нефтяного шока в развивающихся странах.

В ходе этого процесса Киссинджер и его друзья ничего не оставляли на волю случая. Старшим партнером американского инвестиционного банка, стоявшего в центре евродолларовых рынков, был Дэвид Малфорд, бывший в то время главой лондонских евродолларовых операций в «Уайт Уэлд и K°». Он был назначен директором и главным советником по инвестициям в центральный банк крупнейшего нефтяного производителя ОПЕК Саудовской Аравии, страны под контролем американской Большой Нефти. Излишнего внимания к такому весьма необычному назначению гражданина государства, против которого Саудовская Аравия еще за несколько месяцев до этого вводила нефтяное эмбарго, не привлекалось. Саудовский Центробанк на пару с «Уайт Уэлд» получал конфиденциальные рекомендации по инвестициям от элитного лондонского коммерческого банка «Бэринг Бразерс».

В качестве директора саудовского Центробанка Дэвид Малфорд был на правильном месте, чтобы саудовские власти «мудро» использовали свои финансовые прибыли. Для облегчения задачи г-на Малфорда в этот период нью-йоркскому «Ситибанку», тесно связанному с «Экссоном» и американскими нефтяными компаниями, участвующими в саудовской АРАМКО, было дано необычное разрешение на работу в качестве единственного ведущего дела в Саудовской Аравии иностранного банка. Неудивительно, что в 1974 году более 70 % дополнительных прибылей ОПЕК были вложены за рубежом в акции, облигации, недвижимость и прочее. Из этой огромной суммы в 57 млрд. долларов не менее 60 % пошли напрямую в финансовые учреждения США и Британии.[77]

Уже 8 июня 1974 в качестве госсекретаря США Генри Киссинджер подписал соглашение об учреждении малоизвестной Совместной американско-саудовской комиссии по экономическому сотрудничеству, чей официальный мандат включал также «сотрудничество в области финансов». (Киссинджер сохранял за собой беспрецедентный двойной пост советника президента по национальной безопасности и госсекретаря и в течение значительной части правления президента Джеральда Форда.)

К декабрю 1974 года природа этого сотрудничества определилась яснее, хотя правительства и Саудовской Аравии и США хранили ее в строгом секрете. Казначейство США подписало в Эр-Рияде соглашение с саудовским Центробанком, которое, как объяснял заместитель министра финансов США Джек Беннет (впоследствии глава «Экссона»), было нацелено на «установление новых отношений с Федеральным Резервным Банком Нью-Йорка через операцию заимствования Министерства финансов (США). Согласно этому соглашению, Центральный банк Саудовской Аравии будет покупать новые ценные бумаги Министерства финансов со сроками погашения, по крайней мере, в один год». Докладная записка Беннета, датированная февралем 1975 года, была адресована госсекретарю Киссинджеру и разъясняла детали заключенного двумя месяцами ранее соглашения.[78]

На взгляд непосвященного в реальную историю англо-американских интересов в Персидском заливе, столь же изумительным, как эти американо-саудовские «соглашения», стало и принятое странами ОПЕК исключительное решение о приеме в качестве платы за свою нефть только долларов США. Не немецких марок, несмотря на их очевидную ценность, не японских йен, не французских или даже швейцарских франков, но лишь американских долларов.

Первоначально эта долларовая оценка нефти была практикой, поощряемой после Второй мировой войны американскими нефтяными гигантами и их нью-йоркскими банкирами. Но когда после событий 1974 года ведущие европейские правительства начали серьезные переговоры с арабскими поставщиками о заключении долгосрочных соглашений для покрытия своих нужд в импортной нефти с оплатой своей национальной валюте (в высшей степени разумный ход, значительно ослабивший бы последствия нефтяного шока в Европе), тогда внутри ОПЕК произошло что-то экстраординарное.

Германия или Франция испытывали бы гораздо меньше сложностей в изыскивании своих внутренних ресурсов для оплаты нефтяного импорта в немецких марках или во франках, не покупая предварительно доллары ради той же самой цели. Это обстоятельство делает тем более любопытным решение министров ОПЕК на встрече 1975 года не принимать к оплате за поставки нефти ничего, кроме доллара США, не принимать даже британский фунт стерлингов.

Это соглашение, вне всякого сомнения, оказалось в высшей степени выгодным для доллара США, финансовых институтов Нью-Йорка и для лондонских рынков евродолларов. Весь мир был вынужден более или менее непрерывно покупать огромные количества долларов, чтобы оплачивать существенный источник энергии. Еще более экстраординарным является то, что, несмотря на последовавшие огромные потери для самой ОПЕК, это решение о долларовых ценах сохранялось в силе и потом, когда доллар колебался вверх и вниз в течение последующих десятилетий.

Одним из следствий срежиссированной переработки нефтедолларов в Лондоне и Нью-Йорке стало превращение американских банков в гигантов мирового банковского дела, на фоне становления их клиентов, транснациональных нефтяных «Семи сестер», как гигантов мировой индустрии. Англо-американская комбинация нефти и финансов настолько превосходила масштаб обычных предприятий, что ее власть и влияние казалась неуязвимыми.

Фактически с помощью этого тайного американо-саудовского совместного соглашения и ему подобных, деятельности Дэвида Малфорда, а также странной приверженности ОПЕК к долларовым ценам Вашингтон и нью-йоркские банки обменяли свою дефектную Бреттон-Вудскую послевоенную систему золотовалютного обмена на новую в высшей степени нестабильную систему долларового обмена, основанную на нефти. Они полагали, что смогут контролировать ее в отличие от старой системы, основанной на золоте.

Киссинджер и финансовые институты Лондона и Нью-Йорка по существу заменили старый стандарт золотого обмена послевоенного мира на свой собственный «нефтедолларовый стандарт».

В конце концов, кто по-настоящему контролировал ОПЕК? Только политически наивные люди могли полагать, что арабским странам вдруг позволят проявлять независимость в столь важных для британских и американских интересов вопросах. Если бы нефтяной шок реально стал бы для них вопросом жизни и смерти, то Вашингтон нашел бы многочисленные способы для восстановления разумной цены ОПЕК на нефть. Но они хотели высокую цену на нефть, и они хотели, чтобы вину за это возложили на ОПЕК.

Две резервные валюты Бреттон-Вуда, британский фунт стерлингов и доллар США, остались в центре нового нефтедолларового порядка 1970-х. Стерлинг удачно выиграл от огромной нефтедобычи в Северном море. Как было отмечено ранее, это произошло как раз вовремя, чтобы воспользоваться 400 % увеличением цен на нефть. Британский фунт стал известен как «нефтевалюта».

Доллар тоже выиграл. Очевидно, в мае 1973 в обсуждениях Бильдербергской группы в Сальтшёбадене уже знали победителей и проигравших. Для них не имело значения, что это искусственное раздувание цен на нефть стало махинацией с мировой экономикой такого масштаба, что произошел беспрецедентный переход богатств целого мира в руки немногих избранных. В конце концов, разве не это Адам Смит называл «магией» рынка?

Вполне объяснимо, что методы выглядели вполне похоже на извращенный вариант старой игры мафии в «охранный рэкет». Те же самые англо-американские круги, которые управляли политическими событиями, чтобы привести к 400 % увеличению цен на нефть, затем обратились к странам, оказавшимся жертвами нападения, и «предложили» им ссуды нефтедолларов для закупки дорогой нефти и других жизненно важных ресурсов. Конечно же, под огромные проценты.

Реальное промышленное и сельскохозяйственное развитие для огромного большинства мирового населения, живущего в слаборазвитых регионах, пострадало от последствий англо-американской нефтяной политики. Нефтедоллары шли просто на погашение дефицита бюджета, а не на финансирование создания новой инфраструктуры, помощь сельскому хозяйству или на улучшение уровня жизни населения во всем мире.

В 1975 году, как и в критический поворотный момент во время экономического упадка конца 1950-х, ответственный за выработку политики в англо-американских либеральных кругах Нью-Йоркский Совет по международным отношениям под руководством нью-йоркского адвоката. Сайруса Вэнса, впоследствии в 1977–1980 годах бывшего госсекретарем США, предложил ряд политических планов на 1980-е годы. Высказываясь о будущем глобального монетаристского порядка, Совет утверждал: «Определенная степень "контролируемой дезинтеграции" в мировой экономике является легальной целью на 1980-е годы». Однако была уничтожена вся совокупность традиционного промышленного и сельскохозяйственного развития, и наиболее отчетливо это происходило в развивающемся секторе.

В августе 1976 года в Коломбо, Шри Ланка, правительство Сиримаво Бандаранаике принимало глав стран и высших правительственных чиновников из 85 стран, членов так называемого Движения неприсоединения. Среди присутствовавших лидеров была Индира Ганди из Индии, главы государств и чиновники правительств Африки, Азии и Латинской Америки, включая Алжир и Ирак.


Из Коломбо идет политическое землетрясение

Собрание в Коломбо начиналось без особых фанфар. Можно было с уверенностью сказать, что оно станет одним из бесконечных кругов споров и риторики многочисленных бывших колоний. Но премьер-министр Бандаранаике, ветеран ранних битв против британских и американских интересов, уже в начале 1960-х годов экспроприировавшая нефтяные компании США и Британии в своей стране, решила сделать августовский саммит поворотной точкой в ухудшающемся после киссинджеровского нефтяного кризиса экономическом состоянии развивающихся стран.[79]

Заключительная Декларация саммита неприсоединившихся государств, появившаяся на свет 20 августа, была не похожа ни на одну из предыдущих, подписанных главами развивающихся стран в послевоенный период. Публично провозглашенной центральной целью 85-ти неприсоединившихся государств стало справедливое и беспристрастное экономическое развитие. Резолюция устанавливала, что «экономические проблемы стали сложнейшим аспектом международных отношений… Развивающиеся страны оказались жертвой этого всемирного кризиса», кризиса, который не позволил им победить голод, болезни и неграмотность.

В этом контексте, отмечая практическое удвоение бремени внешних долгов после нефтяного шока 1973 года и катастрофическое ухудшение условий экспортной торговли сырьем, Декларация предлагала несколько конкретных шагов для создания нового международного экономического порядка.

Как было верно отмечено, существующий порядок распадался и вел к ограничительной протекционистской политике, экономическому спаду, инфляции и безработице. Поэтому в Декларации содержался призыв к «коренной перестройке системы международной торговли в целях улучшения условий торговли… всемирной реорганизации промышленного производства, которая будет включать расширение доступа развивающихся стран к промышленным товарам и технологиям». Чтобы гарантировать достаточную передачу инвестиционного капитала развивающимся странам, Декларация среди прочего призывала к коренной перестройке международной валютной системы, обращая внимания на хаос существующей Бреттон-Вудской системы с ее «анархией плавающего валютного курса».

Но главным, а с точки зрения нью-йоркского и лондонского финансового истэблишмента и самым тревожным аспектом Декларации Коломбо был призыв к «удовлетворительному разрешению проблемы государственного долга, особенно для наименее развитых и наиболее сильно пострадавших стран». Взрывоопасный вопрос внешнего государственного долга впервые был выложен на стол переговоров не одним правительством, а сразу 85-ю, действовавших совместно.

Бывшая британская колония Шри-Ланка под руководством премьер-министра Бандаранаике и Индия под руководством премьер-министра Индиры Ганди, взаимодействуя с правительством другой бывшей британской колонии на северо-восточном побережье Южной Америки Гайаны, тщательно подготовили повестку дня обсуждений между 85-ю главами государств. Важнейшим представителем Гайаны на переговорах в Коломбо был министр иностранных дел Фредерик Уиллс. Примечательно, что именно эти недавно получившие независимость три бывшие британские колонии возглавили коломбийскую инициативу по созданию нового мощного союза, который потенциально мог бы сменить приоритеты мировой экономики на индустриализацию и развитие.

Был разработан и следующий важный шаг в инициативе неприсоединившихся стран. Ежегодное заседание Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке в следующем месяце должно было стать трибуной, с которой развивающиеся страны представят свои предложения всему мировому сообществу наций. В конце сентября 1976 года министру иностранных дел Гайаны Фредерику Уиллсу было поручено представить позицию» группы Коломбо. Тщательно продекларировав свою политику «неприсоединения» к какому-либо из крупных сверхдержавных блоков послевоенной эпохи, Уиллс начал рассказывать собравшимся о совсем недавно принятой Декларации Коломбо.

Ссылаясь на недавние неоднократные попытки развивающихся стран в течение последних лет добиться удовлетворительных перспектив для своего экономического будущего, которые также были бы в интересах обеспечения экономической безопасности промышленных государств, Уиллс затем взорвал свою политическую бомбу: «Международный валютный фонд и валютная система Бреттон-Вуда должны предоставить место для альтернативных структур, таких как международные банки развития, которые будут иметь перед собой задачу не только подъема и восстановления Европы или преференциальных соглашений для развития рыночной экономики, а скорее справедливой распределение прибылей в неравной мировой экономической системе».

Уиллс заключил свое выступление словами: «Жгучая проблема долга и обслуживания долга приобрела особое значение. Как отмечалось в Коломбо, без той или иной формы реструктуризации долга или моратория на него развивающиеся страны не в состоянии обеспечить свои основные потребности. Мы должны приложить все усилия, чтобы противостоять попыткам разделить нас при помощи техники "особых случаев". Мы не можем себе позволить связать долговыми обязательствами наши еще неродившиеся поколения, обременяя их погашением долга и разрушительными выплатами процентов. Пришло время долгового моратория».

Реакция на обе декларации, и в Коломбо и в ООН, была мгновенной. На Уолл-Стрите торговцы заговорили о «кризисе доверия», в то время как акции банков США, и особенно наиболее активных участников еврорынка, кредитовавших развивающиеся страны, «Ситигруп», «Морган Гаранти», «Бэнкерс траст», «Чейз Манхэттен», начали падать. Федеральный Резервный Банк даже был вынужден вмешаться, чтобы поддержать падающий доллар. Последствия совместной атаки развивающихся государств на долларовый долг всколыхнули всю финансовую систему.

Но коломбийская резолюция 85-ти неприсоединившихся государств, которую той осенью Уиллс представлял Объединенным Нациям, была лишь частью того, что быстро превращалось в потенциальный альянс ключевых нефтедобывающих государств и даже некоторых европейских промышленных государств и, возможно, Японии. Комбинация была многообещающей, она, как никогда раньше, могла бы стать решительным вызовом англо-американскому порядку Бреттон-Вуда.

Несколько лет спустя, оглядываясь на события 1976 года, Уиллс говорил автору этих строк: «В странах, известных под именем Третьего мира, проживает приблизительно 80 % человечества, они оказались [сейчас] на флангах соперничества супердержав, поставляя сырье для промышленных экономик Первого и Второго миров и прилагая усилия, чтобы стать продолжением рыночных экономик Первого мира».

«Но в то время политики Третьего мира придерживались иного мнения о своей международной роли, — вспоминал Уиллс. — Они считали политическую независимость лишь первым важным шагом на пути роста и развития. Они хотели всеобщего технического прогресса, который должен был сопрягаться с диверсификацией сельского хозяйства и созданием такой инфраструктуры, которая вела бы к индустриализации, сокращая тем самым огромный разрыв, разделяющий разные миры».

«Но каким образом это все оплачивается?» — добавлял он. — «Под руководством Британии и Франции экономические теоретики Первого мира установили, что экспортная выручка должна определять темп и качество развития стран Третьего мира, а если она не оправдывает ожиданий, то следует прибегать к Бреттон-Вудской системе, чьи механизмы были созданы в конце 40-х годов. Прежде всего, это означало необходимость официального одобрения со стороны Международного Валютного фонда (МВФ) и подчинение варварским условиям, которые являются основой его вмешательства».

«Это был контекст, — объяснял Уиллс, — внутри которого проходил саммит Неприсоединившихся Наций в столице Шри-Ланка Коломбо в 1976 году. На саммите призывалось к созданию новых финансовых учреждений — международных банковских ресурсов, чтобы заменить чудовищный неоколониализм МВФ. Там был также призыв к уменьшению вертикальной и структурной экономической зависимости от Британии, Франции и США и к усилению горизонтальных связей между странами третьего мира. На саммите призывалось к региональным таможенным союзам для защиты промышленности стран Третьего мира и к передаче технологий в целях устранения горькой экономической отсталости».

«Организация Объединенных Наций была выбрана как место, где можно было надеяться на рождение новой эры глобального сотрудничества. Эти надежды не осуществились. Один за другим выдающиеся поборники развития стран Третьего мира были удалены из кресел местной власти, и их солидарность была разбита при помощи старинной тактики "разделяй и властвуй". Экспортная выручка и цены на импорт устанавливались таким образом, чтобы создать колоссальные разрывы в платежных балансах. Странам Третьего мира говорилось, что они должны получить официальное одобрение МВФ, прежде чем любое государственное или частное финансовое учреждение выдаст дальнейшие кредиты. МВФ настаивал на жестких программах, основанных на снижении курса валюты, которые увеличивали страдания Третьего мира, и нес прямую ответственность за распространение болезней, он же успешно поощрял выращивание наркотических растений, поскольку эти несчастные страны обращались к химере быстрого сельскохозяйственного цикла, который предоставлял им наличные деньги, как к панацее от своих фискальных трудностей».

О роли стран-экспортеров нефти Третьего мира Уиллс добавил: «Единственным сырьем Третьего мира, которое хорошо шло на экономической арене, была нефть, но основные запасы нефти были сосредоточены на Ближнем Востоке, и манипуляция межарабскими и арабо-израильским конфликтами в комплекте с внедрением приверженности к более престижному вложению капиталов означали, что нефтяные резервы Третьего мира не могли быть использованы в качестве факторов развития стран Третьего мира. Одна за другой страны Третьего мира погрузились в инфляцию и нищету с низкой средней продолжительностью жизни и высокой детской смертностью. Старый Порядок Канинга и Каслри, Питта и Дизраэли остался неизменным».

Ссылка на методы британского министра иностранных дел XIX века Каслри, главного творца британской дипломатии баланса сил на Венском конгрессе 1815 года, вполне уместна. В 1976 году основным активным противником Коломбо стал преданный ученик Каслри, государственный секретарь Генри Киссинджер, который, чтобы разрушить энергичные претензии развивающихся стран, в полную силу привлек правительство США, разведывательные службы и экономическое влияние.

Когда в декабре 1976 года министры иностранных дел Европейского сообщества собрались, чтобы рассмотреть среди прочих вопросов возможную кооперацию с движением Неприсоединения, Киссинджер направил делегатам телеграмму с предупреждением, что «правительство Соединенных Штатов полагает, что было бы опасно для промышленно развитых стран укреплять связи между ОПЕК и КМЭС [Конференция международного экономического сотрудничества — Конференция Север—Юг]. Ряд официальных представителей стран ОПЕК пытались публично разъяснить, что окончательное решение по поводу цен на нефть в значительной степени будет зависеть от уступок промышленно развитых стран КМЭС. Это может создать противодействие нашим нужным связям [в странах ОПЕК — прим. авт. ] и взамен укрепить связи между ОПЕК и прочими слаборазвитыми странами».

Своей завуалированной угрозой Киссинджер сумел не допустить какого-либо альянса или активной поддержки государствами Европы потенциальных стран ОПЕК и неприсоединившейся группировки. Лично участвовавшие в этих переговорах дипломаты рассказывают, что двумя странами, наиболее открытыми и восприимчивыми к призыву сотрудничать с Движением Неприсоединения, были Италия и Западная Германия. 12 декабря 1976 года в итальянских газетах сообщалось, что немецкое и итальянское правительства организовали встречу ведущих представителей правительств, промышленности и профсоюзов по поводу защиты Европы от нестабильных и пагубных воздействий зависящего от нефти американского доллара. По слухам, боннское правительство Гельмута Шмидта в тот период получило предупреждение из Вашингтона, что существует риск вывода американских военнослужащих из ФРГ, если Бонн каким-либо серьезным образом осмелится принять предложения Движения Неприсоединения. Андреотти в Италии, таким образом, был изолирован и не смог действовать самостоятельно. Тактика Киссинджера «разделяй и властвуй» опять возобладала, по крайней мере, на данном этапе.

Что же касается ключевых стратегов смелой коломбийской Декларации неприсоединения, то в течение ближайших месяцев каждый из них был вынужден уйти в отставку по причинам, как мог бы выразиться Киссинджер, «в зависимости от конкретного случая».

В феврале 1977 года индийский премьер-министр Индира Ганди была вынуждена пойти на выборы, в разгар которых несколько ключевых членов ее партии «Индийский национальный конгресс» устроили возглавляемый Джагдживаном Рамом публичный партийный раскол, чтобы сформировать оппозиционную коалицию с радикальной «Индийской народной партией». Ключевым вопросом было введение продиктованных МВФ строгих внутренних мер. Ганди ушла в отставку уже в марте, менее чем через шесть месяцев после объявления в ООН Декларации Неприсоединения.

На Шри-Ланке госпожа Сиримаво Бандаранаике, возглавляющая «Партию свободы» и всю страну, в начале января была парализована волной забастовок, которые возглавлялись связанной с профсоюзами троцкистской партией, которая по слухам поддерживала тесные связи с англо-американскими спецслужбами. В тот момент на фоне тщетных попыток восстановить порядок в стране Бандаранаике была обвинена в «иностранном вмешательстве». В мае 1977 года она ушла с поста. А в Гайане после неоднократного внешнего давления на правительство премьер-министра Форбса Бернхэма в День святого Валентина 14 февраля 1978 года был вынужден уйти в отставку третий ключевой стратег инициативы Неприсоединения в области экономического развития Фредерик Уиллс.

Согласно дипломатическим источникам, причастным к ситуации, тяжелая рука Генри Киссинджера ощущалась в каждом конкретном случае. «Но это было сделано в тесной координации с англичанами», — утверждают эти наблюдатели. «Вы знаете, англичане очень хитрые. Они позволили американцам сделать грязную работу и взять на себя вину, в то время как сами очень эффективно работали на гораздо менее заметном уровне. Это сделал вовсе не Джим Кэллаган (премьер-министр Британии лейбористского правительства). Это были люди из «Четэм Хауса» (Королевский институт международных дел), такие люди, как Майкл Ховард, такие семьи, как семья лорда Сесила, разведывательные круги МИ-5, вот те, кто вышел на борьбу с инициативой Коломбо».[80]

Так была ликвидирована угроза со стороны Третьего мира англо-американскому порядку и его режиму глобального налогообложения через нефтедоллары. Ведущими евродолларовыми банками Лондона и Нью-Йорка были сняты все преграды для выдачи все возрастающих ссуд тем государствам Третьего мира, которые согласились на драконовские условия МВФ для рефинансирования своего связанного с закупками нефти дефицита.


Мирный атом становится поводом для войны

Но уже во многих уголках мира появлялись признаки, указывающие на возможность мощных и потенциально решающих инициатив в области передачи европейскими промышленными государствами, а также Японией отдельным развивающимся странам ключевых технологий. Можно сказать, что представленный в Коломбо широкий фронт проиграл сражение, но идея конкретного экономического сотрудничества по линии Север-Юг обрела новое драматическое воплощение.

В конце 1975 года правительство Бразилии заключило с правительством Германии Гельмута Шмидта важное соглашение о строительстве комплекса ядерных реакторов, обогатительных мощностей и других объектов по смежным технологиям. Немецкий производитель ядерных реакторов «Крафт Верк Юнион» (КВЮ) подписал на тот момент крупнейший в мире уникальный ядерный контракт. Германия должна была построить «под ключ» восемь ядерных реакторов и установок для полного ядерного топливного цикла, включая обогащение. Весь проект общей стоимостью в 5 млрд. долларов США должен был быть завершен к 1990 году. Европейский консорциум по обогащению урана «Уренко» обязался предоставить первоначальное урановое топливо. В том же 1975 году Бразилия подписала еще одно соглашение с Францией на 2,5 млрд. долларов США о строительстве экспериментального реактора на быстрых нейтронах. Вашингтон отреагировал беспрецедентными усилиями, чтобы заставить Германию и Бразилию отказаться от этой программы. Бразилия грозила стать экономической державой, независимой от англо-американского контроля, и, что важно, независимой от их нефтяного оружия.

Мексика, которая в начале 70-х годов прошлого века не была еще важным экспортером нефти, по экономически обоснованным причинам приняла решение развивать собственную ядерную энергетику для производства электроэнергии, чтобы поддержать свой план быстрой индустриализации, одновременно консервируя нефтяное «достояние» для других целей, например, зарабатывать экспортные доллары. В рамках начального этапа своей ядерной программы Мексика заключила договоры с японской «Мицубиси» и немецким «Сименсом». После первого нефтяного кризиса в 1975 году Мексиканская Национальная Энергетическая комиссия решила, что сжигать углеводороды для получения электроэнергии расточительно и неэффективно. Она объявила о планах строительства 15 новых ядерных реакторов в течение 20 лет.

Пакистан во главе с премьер-министром Зульфикаром Али Бхутто ответил в 1974 году на нефтяной кризис ускорением работ по ранее второстепенной ядерной энергетической программе. Чтобы проводить независимую национальную политику развития, Бхутто вывел Пакистан из Британского Содружества Наций.

Бхутто предпочел вести переговоры с Францией о строительстве в Пакистане завода по обогащению ядерного топлива, который был пущен в строй в марте 1976 года. В этот период Пакистан был весьма эффективным лобби на Ближнем Востоке, пропагандируя важность развития ядерной энергетики в дополнение к нефтяным ресурсам. К августу 1976 года Государственный департамент США и лично Генри Киссинджер развернули массированную кампанию давления и во Франции, и в Пакистане, чтобы прервать ядерные работы. Они заявили, что эта программа связана со стремлением Пакистана к созданию ядерного оружия. Заверения Международного агентства по атомной энергии в том, что оно располагает достаточными гарантиями, чтобы быть уверенным, что этого не произойдет, игнорировались. Согласно пакистанским сообщениям, в начале того же года в Лахоре Киссинджер перешел к прямым угрозам, «что он сделает ужасный пример из Пакистана», если Бхутто не прекратит переговоры с Францией о проекте ядерной переработки.

В 1977 году в результате военного переворота, во главе которого стоял генерал Зия уль Хак, Бхутто был свергнут. Перед своей смертью через повешение он обвинил госсекретаря США Генри Киссинджера в том, что тот стоял за переворотом из-за твердой позиции Пакистана по поводу развития собственной независимой ядерной программы. Записывая свою защиту в тюремной камере перед казнью, Бхутто заявил: «Государственный секретарь Соединенных Штатов Америки доктор Генри Киссинджер имеет блестящий ум. Он сказал мне, что я не должен оскорблять разведку Соединенных Штатов, заявляя, что Пакистану необходим завод по переработке ядерного топлива для его энергетических потребностей. В ответ я сказал ему, что я не буду оскорблять разведку Соединенных Штатов, обсуждая энергетические потребности Пакистана, но точно так же он не должен оскорблять суверенитет и самоуважение Пакистана, вообще обсуждая этот завод… Я получил смертный приговор».[81]

Генерал Зия полностью отказался от независимой внешней политики Бхутто и быстро пал в объятия Вашингтона, получив за это значительную военную помощь США.

Но кроме всего этого, самое впечатляющее развитие сектора ядерной энергетики в результате нефтяного кризиса 1974 года произошло в шахском Иране. Шах, который получил свое кресло в результате переворота, организованного британскими и американскими разведывательными службами в 1953 году с целью свержения националистического режима Моссадыка и восстановления «проамериканской» монархии, на протяжении более чем 20 лет казался вполне благодарным получателем американской военной помощи и прочей поддержки. Он даже согласился инициировать призыв Генри Киссинджера к увеличению базовой цены на нефть до 11,65 доллара за баррель на совещании ОПЕК в январе 1974 года.

Но с новыми нефтяными доходами, хлынувшими в казну, шах получил возможность реализовать давнюю мечту. Иран жаждал использовать свое нефтяное богатство для создания одной из самых современных энергетических инфраструктур и развернуть производство атомной энергии, которая могла быть дать электричество и другие энергетические блага всему Ближнему Востоку.

В 1978 году Иран обладал четвертой по масштабу ядерной программой в мире и на тот день крупнейшей среди государств Третьего мира. План шаха предусматривал установку 20 атомных реакторов к 1995 году, которые обеспечивали бы примерно 23 тыс. мегаватт электроэнергии. Шах рассматривал энергию атомных электростанций в качестве рационального средства для диверсификации зависимости Ирана от нефти и как средство противодействия массированному давлению со стороны Вашингтона и Лондона, понуждающих возвращать иранские нефтедоллары «на переработку» в нью-йоркские и лондонские банки.

Основными партнерами по переговорам, на которых шах обсуждал свою ядерную программу, были Германия и Франция. Еще в 1974 году Иран подписал предварительное соглашение с Францией на постройку пяти ядерных реакторов и центра ядерных исследований. В 1975 году оно было расширено до восьми реакторов на общую сумму в 8,6 млрд. долларов. Кроме того, Иран приобрел 10 % в строящемся в Трискатэне французском объекте по обогащению урана и вложил 1 млрд. долларов в его строительство.

В 1976 году Иран подписал еще один контракт с немецкой ядерной фирмой КВЮ на строительство двух реакторов и инфраструктуры на сумму 7,8 млрд. немецких марок, затем, в 1977 году, последовал контракт на поставку еще четырех реакторов на дополнительную сумму 19 млрд. немецких марок. Кроме того, при шахе Иран инвестировал свои капиталы в ключевые европейские промышленные компании, он держал 25 % акций немецкого концерна Круппа, а также имел долю во французских объектах по обогащению урана. Экономические связи между Ираном и континентальной Европой вели к увеличению объемов импорта. США в течение этого периода на фоне строгого режима ядерного нераспространения президента Картера не поддерживали экспорт технологий американских ядерных реакторов, а Вашингтон упорно старался блокировать немецкие и французские сделки. Но безрезультатно.

В связи с нефтяным кризисом 1973 года как в Западной Европе, так и в развивающемся секторе ядерные технологии грозили стать наиболее быстро растущим источником энергетической инфраструктуры, не связанной с нефтью.


Кризис золота, доллара и новая опасность из Европы

В апреле 1975 года на частном собрании в Токио, организованном председателем банка «Чейз Манхэттен» Дэвидом Рокфеллером и основателем Бильдербергского клуба Джорджем У. Боллом, за закрытыми дверями встретилась группа специально отобранных политических деятелей, чтобы обсудить особый проект. Присутствовали председатель банка «С. Г. Варбург» лорд Ролл оф Ипсден и директор Банка Англии. Присутствовал Гор Ормсби Дэвид, лорд Гарлех, который был послом Лондона в Вашингтоне в роковом для Кеннеди 1963 году. Также присутствовал на этих токийских секретных дискуссиях глава банка «Барклайз» сэр Энтони Тьюк вместе с графом Кромером, Джорджем Бэрингом, человеком, который был тесно связан с «Морган Гаранти Траст» в Нью-Йорке и «Ройял Датч Шелл», а также был послом в Вашингтоне во времена киссинджеровского нефтяного шока; именно ему госсекретарь США был признателен за необычайно тесную координацию с Министерством иностранных дел Британии. Присутствовал также на этих судьбоносных токийских переговорах и председатель «Ройял Датч Шелл» Джон Лоудон, который также заседал в Консультативном комитете в банке Дэвида Рокфеллера «Чейз Манхэттен».

Сто или около того влиятельных политиков на апрельском совещании вновь образованной рокфеллеровской Трехсторонней Комиссии беспокоил опасный для англо-американского истеблишмента риск продолжения наступательной внешней политики США по отношению к остальному миру, которая ассоциировалась с государственным секретарем Генри Киссинджером и жесткой линией республиканской администрации. Тактика Киссинджера «разделяй и властвуй» состояла в том, чтобы изолировать одну страну от другой, будь то в Европе, развивающемся секторе или в ОПЕК. Одним из способов было представление ОПЕК злодеем в глазах развивающихся стран, чей экономический рост был уничтожен Бильдербергской политикой нефтяного шока в 1973 году.

К 1975 году его плохо замаскированный «бандитский» подход к международной дипломатии рисковал вызвать сильную международную реакцию. Требовался новый «образ», чтобы продавать миру необходимость сохранения американского господства. Поэтому за полтора года до американских президентских выборов 1976 года, на токийской встрече Трехсторонней Комиссии Дэвид Рокфеллер представлял своим влиятельным международным друзьям человека, который предлагался им как следующий президент Соединенных Штатов. Мало кто из американцев тогда, не говоря уж об иностранцах, вообще когда-либо слышал о мелком фермере из крохотного городка в Джорджии, который предпочитал, чтобы его называли «Джимми» Картер.[82]

После своего дебюта в Токио в 1975 году Картер получил экстраординарную информационную поддержку со стороны средств массовой информации, включая такое издание истеблишмента, как либеральная «Нью-Йорк Таймс», приветствовавшая его как энергичного представителя американского «Нового Юга». В ноябре 1976 года, несмотря на заявления о нарушениях при голосовании, Картер стал президентом.

Картер привел за собой такое большое количество консультантов — членов Трехсторонней Комиссии, что его правление окрестили «Трехсторонним президентством». Не только вице-президент Уолтер Мондэйл, как и Картер, являвшийся членом элитарной тайной Трехсторонней организации, но и советник Картера по национальной безопасности Збигнев Бжезинский, госсекретарь Сайрус Вэнс, министр финансов Майкл Блюменталь, министр обороны Харольд Браун, посол в ООН Эндрю Янг, высшие чиновники Государственного департамента Ричард Купер и Уоррен Кристофер — все они входили в эксклюзивный трехсторонний клуб.

Публичной темой президентства Картера стали «права человека» в странах Третьего мира, «переговоры, а не конфронтация». Он подавал себя как «аутсайдера» в вашингтонском властном истеблишменте, но реальная политика США при Картере с его предварительно сформированной командой должна была поддерживать американский век любой ценой. Под прикрытием риторики о «реформировании старых правил» внешней политики США администрация Картера продолжала базовую англо-американскую неолиберальную мальтузианскую стратегию, начатую в Совете национальной безопасности киссинджеровским Меморандумом 200. Развитие Третьего мира должно быть блокировано, и «пределы роста» постиндустриальной политики должны стать безусловным правилом, чтобы обеспечить гегемонию абсолютной власти доллара. Картеровские «права человека» должны были стать той широкой лазейкой, которая оправдает беспрецедентное американское вмешательство во внутренние дела намеченных для этого стран Третьего мира.

Эта стратегия была обязана потерпеть полную неудачу.

Серьезная проблема возникла в непосредственной связи с нефтяным шоком, который угрожал всему зданию новой англо-американской «нефтедолларовой валютной системы». Уже в 1974 году Комиссия Европейского сообщества предложила центральным банкам стран-членов сообщества использовать для регулирования торгового баланса внутри ЕЭС систему рыночных цен на золото, стоившее тогда порядка 150 долларов за унцию. Это предложение значительно облегчило бы многим европейским странам бремя платежей за нефть и снизило бы влияние доллара. Казначейство США по политическим соображениям и во имя долларовой гегемонии все упорнее настаивало на том, чтобы центральные банки оценивали золото по искусственно заниженной цене в 42,22 доллара за унцию. Высокая стоимость золота в рамках ЕЭС могла бы значительно расширить возможности торговли с двумя ведущими странами-производителями золота — Южной Африкой и Советским Союзом. Заместитель министра финансов США Пол Волкер осенью 1974 года оправился в Лондон, чтобы там озвучить прямое предостережение против любых подобных европейских попыток снова вернуть золото в денежную систему после нефтяного шока.

Но идея, конечно, не умерла. Скорее наоборот. Зависевшее от импорта нефти южноафриканское правительство Джона Форстера в то время боролось за сохранение экономической стабильности на фоне сурового роста цен на нефть. В то же самое время, несмотря на жесткий режим апартеида в стране, ЮАР запускала предварительные пробные шары в соседние черные африканские государства о той или иной форме экономического сотрудничества в области развития.

Ангола была богата нефтью, Южная Африка имела промышленные технологии и инфраструктуру, необходимые Анголе и другим африканским государствам. Регион требовал финансовых инвестиций и надежных иностранных торговых учреждений, чтобы работать с ними. В конце 1974 года южноафриканский министр финансов Николас Дидерихс, вторя европейским дебатам, публично призвал привести цены на золото в мировых центральных банках к рыночному уровню. «Я неизменно оказывал давление на монетарные власти, чтобы добиться разрешения на продажу золота между собой на рынке по рыночным ценам… золото в официальных хранилищах центральных банков было бы оценено заново; и было бы больше денег, чтобы платить арабам; второе — доллар потерял бы значение», — отмечал он.

В то же самое время Германия и Италия инициировали двустороннее соглашение, по которому золото использовалось в качестве залога за немецкий кредит, а его цена составляла 80 % от рыночной цены в 150 долларов США. Значимость европейских дискуссий вокруг эффективного использования золота в качестве альтернативы тирании долларового стандарта явно возросла.

Но эти перспективы более тесных торговых и экономических связей между континентальной Европой и Южной Африкой получили сокрушительный удар. Советская и кубинская поддержка «Народного движения за освобождение Анголы» привела эту африканскую страну под контроль сил, враждебных режиму Претории. Кроме того, повторяющиеся без объявлений крупные продажи на рынке золота из официальных золотых резервов США привели к серьезному спаду мировых цен на него и к росту экономических трудностей в жизненно важной южноафриканской горнодобывающей промышленности. Затем в мае 1976 года вспыхнули беспорядки в районе южноафриканского Соуэто. Беспорядки, как ни странно, совпали с визитом в Южную Африку госсекретаря США Киссинджера. Международная отрицательная политическая реакция на жестокие репрессии южноафриканской полиции против бунтовщиков в Соуэто осложнила эффективные экономические связи между Южной Африкой и европейскими правительствами. Но в последующие месяцы, когда ситуация несколько стабилизировалась, переговоры продолжались, и импорт из страны — крупнейшего мирового производителя золота — имел абсолютно решающее значение для любых попыток стабилизировать мировые валютные отношения.

В июле 1977 года южноафриканское ежемесячное бизнес-издание «Ту Пойнт Интернешнэл» опубликовало интервью с председателем одного из ведущих банков Западной Германии, «Дрезднер банк», Юргеном Понто. В интервью Понто обрисовал свое видение развития решения экономических и расовых кризисов, охвативших тогда всю Южную Африку. Говоря о жизненно важной роли, которую Европа должна играть в урегулировании кризиса в Африке, Понто подчеркнул, что, во-первых, Европа должна после нефтяных и связанных с ними экономических кризисов восстановить порядок в собственных странах. Для этого, заявил Понто, «первоочередное внимание должно быть уделено созданию стабильной денежной системы; когда небольшой, но экономически важный регион мира, такой, как Европейское Сообщество, даст первый толчок, ликвидировав свой собственный денежный хаос, тогда мы все встанем на путь решения этой задачи».

Далее Понто переходит от инициатив европейского экономического развития к концепции для всего южноафриканского региона, включая богатые африканские государства, такие как Южно-Африканская Республика, Берег Слоновой Кости и Алжир. В ее рамках эти страны могли бы способствовать развитию беднейших государств: «Они могут производить достаточно продовольствия, рабочих мест и возможностей образования для всего континента при условии, если будут сняты ограничения на их развитие». Понто был близким личным другом южноафриканского министра финансов Николаса Дидерихса и его преемника Роберта Смита. Очевидно, имели место перспективные дискуссии между влиятельными европейскими банкирами и промышленниками и богатыми ресурсами правительствами Южной Африки. Формировались потенциальные альянсы, которые могли бы изменить геополитическую карту всего англоамериканского мира к невыгодному положению Лондона и Нью-Йорка.

Затем 31 июля во Франкфурте глава «Дрезнер Банка» Юрген Понто был убит террористами, заявившими о своей принадлежности к германской группе Баадера-Майнхоф. Несколько недель спустя в Кельне председатель Федерации немецких работодателей Ханс-Мартин Шлейер был похищен и позднее убит той же самой организацией. Хотя следы убийц вели на Восток, были существенные основания полагать, что определенные могущественные западные разведывательные службы сыграли свою роль в обоих убийствах. В результате этих событий Западная Германия была ввергнута в политический хаос и охвачена страхом. Возможность каких-либо серьезных развивающихся инициатив в Южной Африке была убита вместе с Понто и Шлейером. Наступление на имперскую власть доллара было на время приостановлено.


«Крах 1979-го»: Иран и Волкер

Одна из наиболее существенных возможностей, о которых говорил Понто в своем последнем интервью, все-таки осуществилась. В июне 1978 года последовал ответ на растущие трения и прямые политические столкновения с вашингтонской администрацией Картера по поводу ядерной энергетики, международной валютной политики, свободного падения обменного курса доллара США и так далее почти по каждому важному для континентальной Европы вопросу внешней политики. Правительства стран-членов Европейского Сообщества по инициативе Франции и Германии предприняли шаги по реализации первого этапа создания будущей европейской валютной зоны. Это была первая попытка защитить континентальную Европу от потрясений долларового режима.

Канцлер Германии Гельмут Шмидт и президент Франции Жискар д'Эстен предложили приступить к первому этапу создания европейской валютной системы, на котором центральные банки девяти стран-членов Европейского Сообщества договорились стабилизировать свою валюту по отношению друг к другу. С увеличением концентрации торговых потоков внутри ЕЭС (как оно впоследствии стало называться) это обеспечивало минимальную основу для защиты внутриевропейской торговли и валютных отношений. С 1979 года ЕЭС начал функционировать, весьма эффективно стабилизируя европейские валюты. Но грядущие перспективы ЕЭС весьма обеспокоили определенные круги в Лондоне и Вашингтоне. Зазвучали зловещие обертона зарождения альтернативного мирового валютного порядка, который мог бы угрожать существующей гегемонии «нефтедолларовой валютной системы». Действительно, один из немецких официальных лиц во время частной беседы сослался на ЕЭС как на «затравку кристалла для замены Международного валютного фонда». Открыто заговорило об этом и французское правительство. ЕЭС учредило Европейский валютный фонд, первоначальный капитал которого состоял из взносов по 20 % золота от каждой страны-участницы и общего долларового резерва на сумму примерно в 35 млрд. долларов США. Дополнительно к этому Швейцария фактически увязала свою валюту с новыми соотношениями ЕЭС.

Еще в начале 1977 года правительства Франции и Германии начали изучать возможность заключения соглашений с некоторыми производителями нефти ОПЕК, в соответствии с которыми Западная Европа поставляла бы высокотехнологичную продукцию этим странам в обмен на долгосрочные соглашения о поставке нефти по стабильным ценам. В свою очередь, согласно таким договоренностям, страны ОПЕК обязались бы переводить свои финансовые излишки в банки континентальной Европы (в ЕЭС), чтобы создать из них фонд, который мог бы быть использован для долгосрочных производственных кредитов в другие развивающиеся страны.

Лондон на каждом шагу сопротивлялся новой концепции ЕЭС, выдвинутой Францией и Германией. Неспособный остановить ее воплощение в жизнь, Лондон отказался присоединиться к новому стабилизационному соглашению. У лондонского истэблишмента были совсем другие идеи.

В сентябре 1978 года на встрече Жискара д'Эстена и канцлера Шмидта в Аахене обе страны договорились о планах объединенного научного и технического обучения, а также о совместном сотрудничестве в области ядерной энергетики. Кроме того партия д'Эстена «Союз за французскую демократию» предложила пятилетнюю программу развития для континентальной Европы и развивающихся стран стоимостью в 100 млрд. долларов США. Государственный визит президента Картера в июле 1978 года в Бонн и Западный Берлин лишь укрепил решимость Франции и Германии проводить независимую политику.

Прикрываясь ложным аргументом, что мирные технологии для атомных станций несут в себе угрозу распространения ядерного оружия (аргумент, который однозначно отстаивал усиление стратегических позиций завязанного на нефть англо-американского финансового истеблишмента), и опираясь на новый «Закон о ядерном нераспространении» своей администрации, Картер безуспешно пытался убедить правительство Шмидта прекратить экспорт практически всех ядерных технологий развивающимся странам.

Итак, несмотря на все усилия с начала 70-х годов в сознании политиков в Вашингтоне и Лондоне явно становится реальной «опасность» независимого индустриального и торгового роста, который ограничил бы безусловное господство долларовой империи. Требовались еще более радикальные меры, чтобы избавить страны от стремления следовать по пути научного и технического прогресса.

И потрясения пришли.

В ноябре 1978 года президент Картер назначил своего соратника по Билдербергской группе и Трехсторонней Комиссии Джорджа Болла главой специальной иранской целевой группы Белого Дома под эгидой Национального Совета Безопасности Бжезинского. Болл рекомендовал Вашингтону больше не поддерживать шаха Ирана и переключить свое внимание на фундаменталистскую исламскую оппозицию аятоллы Хомейни. Роберт Боуи из ЦРУ стал одним из «оперативников» в очередном перевороте теперь против человека, которого ЦРУ всего лишь 25 лет назад само привело к власти в сходных обстоятельствах.

Этот план базировался на подробном исследовании феномена исламского фундаментализма, представленном британским экспертом по исламу доктором Бернардом Льюисом, который в то время работал в Принстонском университете в Соединенных Штатах. План Льюиса был представлен в мае 1979 года на Билдербергской встрече в Австрии и предполагал привлечь стоящее за Хомейни радикальное движение «Братья-мусульмане» для содействия балканизации всего мусульманского Ближнего Востока, раскалывая его по линиям племенных и религиозных границ. Льюис утверждал, что Западу следует поддерживать стремление к независимости таких групп, как курды, армяне, ливанские марониты, эфиопские копты, азербайджанские турки и так далее. Хаос будет распространяться вдоль, как он выразился, «дуги нестабильности», которая может перекинуться и на мусульманские регионы Советского Союза.

Смещение шаха, как и ранее смещение Моссадыка в 1953 году, было проведено британской и американской разведками по схожей схеме: с громогласными заявлениями американца Бжезинского, который обещал общественности избавиться от «коррумпированного» шаха, и британцами, действующими в безопасной тени на заднем плане.

В течение всего 1978 года шли переговоры между шахским правительством и «Бритиш петролеум» о продлении соглашения о добыче нефти на следующие 25 лет. В октябре 1978 года переговоры прервались из-за британского «предложения», требующего исключительных прав на будущую добычу иранской нефти с одновременным отказом гарантировать ее закупки. В свете того, что впервые после 1953 года зависимость от британского экспортного контроля подошла к концу, Иран оказался на грани независимости в своей политике нефтяных продаж, а также имел заинтересованных потенциальных покупателей в Германии, Франции, Японии и других странах. В сентябре на главной полосе иранской «Кейхан интернэшнл» было напечатано: «Оглядываясь на 25 лет партнерства с консорциумом и 50 лет отношений с "Бритиш петролеум", которые этому предшествовали, можно сказать, что не один из них не был удовлетворительным для Ирана… В будущем "Национальная нефтяная компания Ирана" должна взять планирование всех операций в свои руки».

Лондон и шантажировал, и оказывал огромное экономическое давление на шахский режим, отказываясь покупать иранскую нефть и принимая только 3 млн. баррелей в день или около того из минимально оговоренных 5 млн. баррелей в день. Такое резкое сокращение государственных доходов Ирана позволило с помощью засланных из США и Британии подготовленных агитаторов раздуть религиозное недовольство против шаха. Кроме того, в этот критический момент иранскую нефтяную промышленность парализовали забастовки рабочих нефтеперерабатывающей отрасли.

Одновременно с ростом внутренних экономических проблем тайная полиция шаха «Савак», следуя советам американских «друзей», проводила в жизнь политику все более жестоких репрессий, таким образом, доводя до расчетного максимума всенародное возмущение шахским режимом. В то же время администрация Картера в Вашингтоне цинично протестовала против нарушения шахским режимом прав человека.

Используя свое сильное влияние на финансовое и банковское сообщество в Иране, «Бритиш петролеум» приступила к организации бегства капитала из страны. Британская радиовещательная корпорация предоставила свой эфир десяткам говорящих на персидском языке «корреспондентов», которые своими преувеличенными сообщениями об инцидентах протеста подливали масла в антишахскую истерию, вовлекая в свою орбиту даже самые маленькие деревушки. Британское государственное радио обеспечило аятолле Хомейни полную информационную поддержку в Иране, одновременно отказывая шахскому правительству в законном праве на ответ. Неоднократные личные обращения шаха к «Би-Би-Си» не дали никаких результатов. Англо-американским спецслужбам было приказано свергнуть шаха. В январе шах бежал, а в феврале 1979 года в Тегеран уже прибыл Хомейни, чтобы провозгласить создание своего репрессивного теократического государства на месте шахского.

Позже, незадолго до своей смерти, размышляя в изгнании о своем свержении, шах отмечает: «Я не знал этого тогда и, пожалуй, я не хочу знать, но мне стало ясно сейчас, что американцы хотели меня убрать. Очевидно это именно то, чего хотели поборники прав человека в государственном департаменте… Что я сделал, чтобы вызвать неожиданное решение администрации призвать бывшего заместителя госсекретаря Джорджа Болла в Белый Дом в качестве советника по Ирану?…Болл был среди тех американцев, которые хотели ликвидировать меня и, в конечном счете, мою страну».[83]

После падения шаха и прихода к власти фанатичных сторонников Хомейни в Иране наступил хаос. В мае 1979 года новый режим отложил планы развития ядерной энергетики страны и объявил о планах аннулирования всей программы строительства ядерных реакторов совместно с Францией и Германией.

Иранский нефтяной экспорт резко сократился до 3 млн. баррелей в день. Любопытно, что в критические дни января 1979 года производство Саудовской Аравии также было сокращено на 2 млн. баррелей в день. Чтобы усилить давление на мировые нефтяные рынки, «Бритиш Петролеум» объявил о «форс-мажоре» и отменил крупные контракты на поставки нефти. В результате уже в начале 1979 года возросли цены на спотовом рынке в Роттердаме, находившемся под сильным влиянием «Бритиш петролеум», «Ройял Датч Шелл» и других крупнейших нефтяных трейдеров.

«Второй нефтяной шок» 1970-х годов был в разгаре.

Есть основания полагать, что фактические архитекторы переворота Хомейни (и в Лондоне и в высших эшелонах либерального истеблишмента США) решили держать президента Картера большей частью неосведомленным об иранской политике и ее конечных целях. Последовавший энергетический кризис в США стал одним из основных факторов, которые привели Картера к поражению на выборах год спустя. Но реального сокращения мировых нефтяных поставок не было. Как показало несколькими месяцами позже расследование Главного бюджетно-контрольного управления Конгресса США, существующие производственные мощности Саудовской Аравии и Кувейта могли в любой момент покрыть временный дефицит 5–6 млн. баррелей в день.

Необычно низкие запасы нефти, поддерживаемые «Семью Сестрами» нефтяных транснациональных корпораций, способствовали возникновению разрушительного мирового шока нефтяных цен, когда цены на сырую нефть на спотовых рынках выросли с уровня около 14 долларов за баррель в 1978 году до астрономической цифры 40 долларов за баррель сырой нефти некоторых марок. Длинные очереди на бензоколонках в Америке способствовали общему ощущению паники, да и министр энергетики Картера, бывший директор ЦРУ Джеймс Р. Шлезингер не помог разрядить обстановку, когда в феврале 1979 года заявил Конгрессу и средствам массовой информации, что иранский нефтяной дефицит был «потенциально более серьезным», чем арабское нефтяное эмбарго 1973 года.[84]

Внешняя политика Трехсторонней комиссии, проводимая через администрацию Картера, кроме того, обеспечивала сведение на нет любых усилий Германии и Франции развивать более тесные торговые связи, экономические и дипломатические отношения с советским соседом под эгидой разрядки и разнообразных энергетических соглашений между Советским Союзом и Западной Европой.

Советник Картера по безопасности Бжезинский и госсекретарь Вэнс воплощали в жизнь свою «кризисную дугу», распространяя нестабильности иранской революции по периметру всей территории Советского Союза. Инициативы США генерировали нестабильность от Пакистана до Ирана или даже еще худшие вещи.

Затем пришло время «Китайской карты» Бжезинского с дипломатическим признанием Соединенными Штатами коммунистического Китая в декабре 1978 года и одновременным отзывом американского признания националистического китайского режима на Тайване. Затем последовало предоставление коммунистическому Китаю права вето в Совете Безопасности ООН и открытие доступа к американским технологиям и военной помощи. На встрече в верхах в январе 1979 года канцлер Германии Шмидт заявил решительный протест президенту Картеру, что его новая политика «Китайской карты» оказалась чрезвычайно дестабилизирующей для хрупких германо-советских отношений, создавая у Москвы впечатление того, что НАТО агрессивно окружает СССР дугой хаоса и враждебных военных действий.

В октябре 1979 года был спущен с цепи разрушительный англо-американский финансовый шок, который стал кульминацией второго нефтяного кризиса в этом году. В августе по совету Дэвида Рокфеллера и других влиятельных представителей банков Уолл-Стрита президент Картер назначил главой Федеральной резервной системы Пола Волкера, человека, который еще в августе 1971 года был ведущим разработчиком отказа от золотого стандарта, В момент своего назначения на пост главы самого мощного в мире центрального банка Пол А. Волкер, бывший сотрудник рокфеллеровского банка «Чейз Манхэттен» и, конечно, член Трехсторонней комиссии Дэвида Рокфеллера, являлся президентом Федерального Резервного Банка Нью-Йорка.

Несмотря на то, что нефть по цене 40 долларов за баррель вела к резкому повышению всех цен в долларовом выражении, масштабы нефтяного шока в сочетании с растущей международной тревогой по поводу некомпетентности администрации Картера привели к дальнейшему ослаблению доллара. Уже с начала 1978 года доллар упал более чем на 15 % по отношению к немецкой марке и другим основным валютам. Цена золота быстро росла и достигла к сентябрю 1979 года рекордно высокого уровня почти 400 долларов за унцию. Арабские и другие инвесторы уже открыто предпочитали вкладывать средства в золото, а не доллары. Когда в сентябре 1978 года стало известно, что Валютное Агентство Саудовской Аравии приступило к погашению казначейских облигаций США на миллиарды долларов, курс доллара падал уже почти панически. Похоже, что президентство г-на Картера оказалось чересчур неудобным даже для этих стойких союзников США.

Чтобы решительно склонить чашу весов мирового развития на сторону своего относительного преимущества, политические стратеги в лондонском Сити и в Нью-Йорке решили на волне нефтяного кризиса провести мальтузианский монетарный шок. В октябре 1979 года Волкер обнародовал новую радикальную монетарную политику Федеральной Резервной Системы. Настаивая на том, что его радикальные монетаристские методы лечения направлены на «выдавливание инфляции из системы», он ввел в заблуждение и шокированный Конгресс, и доведенный до отчаяния Белый Дом. Эти меры были направлены только на то, чтобы снова сделать доллар США наиболее ходовой валютой в мире, окончательно остановить мировой промышленный рост и вновь вернуть долларовой империи политическую и финансовую власть. А Волкер хладнокровно и логически разъяснял в Конгрессе, что «ограничения на рост денежной массы и кредитов, поддерживаемые в течение значительного периода времени, должны быть неотъемлемой частью любой программы борьбы с укоренившейся инфляцией и инфляционными ожиданиями».

Дефект волкеровской монетарной шоковой терапии заключался в том, что она никогда не затрагивала основных причин роста инфляции — двух нефтяных шоков, имевших место с 1973 года, которые за шесть лет подняли мировые цены на основные энергоносители и транспорт на 1300 %. И настояние Волкера на ограничении денежной массы США путем сокращения кредитования банков, потребителей и экономики было таким же расчетливым мошенничеством. Волкер в полной мере понимал, как понимал это и любой крупный банкир в Нью-Йорке и Лондоне, что контроль над внутренней американской денежной массой был всего лишь малой частью гораздо более серьезной проблемы. Волкер знал, что его действия не окажут заметного влияния на 500 млрд. долларов за пределами Соединенных Штатов, циркулирующих на так называемых евродолларовых рынках Лондона, на Каймановых островах и в прочих оффшорных убежищах горячих денег. На момент монетарной шоковой терапии Волкера в октябре 1979 года только «Морган Гаранти Траст» держал на евродолларовых оффшорных рынках активы, составлявшие 57 % от всей внутренней денежной массы США. Американский гражданин должен был оплатить расходы по обслуживанию этой разрастающейся оффшорной денежной массе, хотя ее никогда не существовало.

Волкер преуспел в достижении обеих своих целей. Пока мир все еще находился в ошеломленном неверии, процентные ставки США на рынке евродолларов подскочили для начала с 10 до 16 %, затем до 20 %-ого уровня всего за несколько недель. Инфляция, действительно, была «вытеснена», поскольку мировая экономика погрузилась в глубочайшую после 30-х годов XX века депрессию. И доллар начал экстраординарный пятилетний подъем.

Нефтяной шок и шок Волкера также были связаны с принятым в ведущих кругах истэблишмента решением раз и навсегда «убить очарование ядерной розы», чтобы решительно покончить с тревожной тенденцией развития ядерных энергетических ресурсов во всем мире, что могло бы стать заменой использования англо-американской нефти.

Беспрецедентное дипломатическое и юридическое давление со стороны картеровского Белого Дома с 1977 года не привело к значительному подрыву привлекательности ядерной энергии. Но 28 марта 1979 года в одном из городов в центре штата Пенсильвания произошли странные события, который затем были озвучены в мировой печати художественным языком, на манер голливудского сценария или пересказа по радио «Войны миров» Герберта Уэллса.

Второй блок ядерного комплекса на Трехмильном острове около города Харрисбурга подвергся невероятной серии «происшествий». Позже расследование показало, что перед событием предохранительные клапаны были незаконно и вручную закрыты, перекрыв аварийное поступление охлаждающей воды к системе парового генератора реактора. В течение 15 секунд автоматические аварийные резервные системы привели процесс ядерного деления к остановке. Но затем оператор нарушил весь процесс и вмешался, чтобы вручную отключить поступление охлаждающей воды в активную зону ядерного реактора. Подробности того, что произошло после этого, затем были задокументированы и повсюду широко известны.

3 августа 1979 года в официальном докладе об аварии американская Комиссия по регулированию ядерной деятельности называет саботаж или преступную небрежность в качестве одной из шести возможных причин аварии на Трехмильном острове. Но даже тогда, когда было установлено, что пять других возможных причин не могли привести к аварии, правительство отказалось серьезно рассматривать возможность саботажа. Новости для мировых средств массовой информации в течение всего периода драмы в Харрисбурге находились под неусыпным контролем вновь созданного Белым Домом Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям США (ФЕМА). Ни правительству, ни представителям ядерной энергетики не было разрешено выступать в печати без разрешения цензоров ФЕМА.

ФЕМА было создано президентским указом на основе текста Самуэля Хантингтона, советника от Трехсторонней комиссии при Белом Доме, и как ни странно, приступило к деятельности 27 марта, за пять дней до объявленной в указе даты создания и за день до инцидента на Трехмильном острове.

Под руководством советника по национальной безопасности Бжезинского ФЕМА контролировало все новости о Харрисбурге, штат Пенсильвания. Несмотря на отсутствие признаков радиационной опасности, ФЕМА предписало эвакуацию местного населения и отказывалось информировать средства массовой информации в течение нескольких долгих дней, допустив распространение панических вымышленных историй о «гигантском пузыре радиоактивного водорода в атмосфере» и прочих, еще худших, которые заполнили первые полосы всех газет. Любопытно также, что в тот же месяц во впечатляющем голливудском фильме «Китайский синдром» со звездой Келли Джейн Фонда в главной роли подавались фантастические спекуляции, точно параллельные событиям в Харрисбурге, что еще более накаляло общественную истерию по поводу опасности ядерной энергии.

К концу 1979 года гегемония англо-американского финансового истеблишмента в мировой экономике и промышленности вновь была подтверждена и подтверждена способом, никогда прежде не виданным. Контроль над мировыми потоками нефти вновь стал центральным оружием этой характерной ветви мальтузианской политики. В хаосе переворота Хомейни в Иране и долларовых потрясений Волкера эти влиятельные политики почувствовали себя почти олимпийскими богами. Но уже следующее краткое десятилетие своего пребывания в горних сферах они почувствовали под ногами содрогание вулкана.




Глава 11
НАСАЖДАЯ НОВЫЙ МИРОВОЙ ПОРЯДОК


Пол Волкер заимствует британскую модель

Задолго до того как Карл Маркс задумался об идее классовой борьбы, британский либерализм уже разработал концепцию общества, разделенного на так называемые «высшие» и «низшие» классы. Либеральная политика свободной торговли Адама Смита и Дэвида Рикардо, та самая, которая после 1846 года привела к отмене Хлебных законов в Англии и распахнула двери разрушительному потоку дешевого импортного зерна, вызвала, как уже упоминалось, предсказуемое обнищание большинства британцев и концентрацию общественного благосостояния в руках меньшинства, так называемого «высшего класса». Политическая философия под названием «британский либерализм» стала оправданием этого экономически неравноправного процесса.

Для американской аудитории это классовое общество в современных терминах определил аристократ Уолтер Липман как наиболее влиятельный американский трибун британского либерализма образца XIX века. Но мнению Липмана, общество должно делиться на большие плебейские массы из преимущественно необразованного «народа» и затем управляться элитой или «особым классом» («компетентными людьми» по формулировке Липмана), который определяет то, что можно назвать «государственные интересы». Чтобы обслуживать интересы частной власти и частной собственности, эта элита становится специализированной бюрократией, но ее истинные взаимоотношения с властью частной собственности не должны быть известны широкой необразованной публике. «Они бы этого не поняли».

Основное население должно иметь иллюзию, писал Липман, что на самом деле это «демократическая» власть. Эта иллюзия должна создаваться элитной группой «компетентных людей» в так называемом «процессе выработки согласия». За много десятилетий до того, как Пол Волкер появился в Вашингтоне, Липман описал «политическую философию для либеральной демократии». В своей концепции специализированной элиты, управляющей поведением больших масс, современный англо-американский либерализм удивительно похож на ленинскую концепцию «передовой партии», которая устанавливает «диктатуру пролетариата» во имя будущих достижений идеального общества. Обе модели основаны на обмане широких народных масс.[85]

После прохождения в 1957 году поворотной точки экономического спада в США огромная власть небольшого количества международных банков и нефтяных транснациональных корпораций, сосредоточенных в Нью-Йорке, все более и более определяла содержание американского «либерализма» на основе адаптации модели британского империализма XIX века. Только американская версия этой просвещенной либеральной модели формировалась не с точки зрения аристократии голубых кровей, а точки зрения аристократии денег. Соединенные Штаты все в большей степени менялись вследствие экономических решений либерального истеблишмента Американского Восточного побережья (названного так потому, что их власть была сосредоточена преимущественно вокруг нью-йоркских финансовых и нефтяных конгломератов). Бывшая в свое время идеалом свободы большинства стран мира Америка постепенно, шаг за шагом, трансформировалась в собственную противоположность (особенно ускоренными темпами это происходило в 1970-е и 1980-е годы), одновременно сохраняя риторику «независимости и свободы».

Комбинированный импульс двух ужасных нефтяных потрясений 1970-х и возникшей вследствие этого гиперинфляции привел, по существу, к рождению новой американской «земельной аристократии», когда владельцы собственности однажды вдруг проснулись миллионерами не вследствие своей предпринимательской деятельности, успешного производства или научных достижений, а вследствие простого владения землей — недвижимостью, просто куском грязи.

Но если нефтяные потрясения только спровоцировали поляризацию общества, при которой благосостояние меньшинства увеличивалось, а жизненные стандарты огромного большинства медленно падали, то после 6 октября 1979 года монетарная шоковая терапия, навязанная Соединенным Штатам Полом Волкером, помогла решить эту задачу окончательно.

Было бы неправильно думать, что эту политику Пол Волкер придумал самостоятельно. Несколькими месяцами раньше эта идея была разработана и уже внедрена в Британии. Волкер и его ближайшее окружение нью-йоркских друзей-банкиров, включая Льюиса Престона из англофильской фирмы «Морган Гаранти Траст» с Уолл-Стрит, просто применили в условиях США модель монетарного шока правительства Маргарет Тэтчер.

В мае 1979 года Маргарет Тэтчер обошла своего оппонента от лейбористской партии Джеймса Кэллагана и выиграла выборы. Ее предвыборной платформой было «выдавливание инфляции из британской экономики». Но Тэтчер и ее близкое окружение из современных Адамов Смитов — идеологов «экономики свободного рынка» — обманывали избирателей, настаивая на том, что главной «причиной» 18 %-ной инфляции цен в Британии был перерасход правительственного бюджета, а не 140 %-ное с момента свержения иранского шаха увеличение цен на нефть.

По утверждению правительства Тэтчер, растущие в результате инфляции цены можно было вновь понизить только за счет сокращения притока денежных средств в экономику, и поскольку утверждалось, что главным источником «лишних денег» был хронический дефицит правительственного бюджета, то требовалось суровое урезание расходов правительства для обуздания «денежной инфляции». Одновременно в качестве своего вклада в эту политику Банк Англии ограничил кредитование экономики, повысив процентные ставки. Результатом стала предсказуемая депрессия, которая была почему-то названа «революцией Тэтчер».

Урезать и выдавить — именно это Тэтчер и делала. В июне 1979 года, всего через месяц после прихода к власти, Тэтчер ее министр финансов сэр Джеффри Хоу начали процесс подъема базовых банковских ставок. Всего за 12 недель ставки выросли с 12 до 17 %. Это привело к беспрецедентному 42 %-ому увеличению стоимости займов для промышленности и домохозяйств. Никогда еще в современной истории развитое государство не испытывало такого потрясения за столь короткий срок, если не говорить о чрезвычайных экономических обстоятельствах военного времени.

Для поддержания высоких процентных ставок Банк Англии приступил к одновременному снижению суммы денег в обращении. В результате монетаристской революции Тэтчер многие предприятия обанкротились, поскольку были не способны производить выплаты по займам; семьи не смогли покупать новые дома; долгосрочные инвестиции в электростанции, тоннели, железные дороги и другую инфраструктуру упали практически до нуля.

Но принципиальной проблемой британской экономики в конце 1970-х годов было не то, что государство владело некоторыми компаниями, такими как автомобильная «Бритиш Лейланд», «Роллс Ройс» или многие другие предприятия, которые впоследствии были проданы с молотка частным инвесторам. Главной проблемой было недостаточное правительственное финансирование обновления общественной инфраструктуры, системы образования и повышения квалификации рабочей силы, научных исследований и разработок. Винить следовало не «правительство», но скорее неправильную политику правительства, проводимую в ответ на экономические потрясения предыдущих десяти и более лет.

«Экономическая революция» Тэтчер применяла не то лекарство для «лечения» неверно диагностированной болезни. Но, как и предполагалось по стратегическому британскому расчету о «соотношении сил», очевидными получателями реальной выгоды стали международные финансовые круги лондонского Сити и мощные нефтяные компании, сгруппированные вокруг «Шелл», «Бритиш Петролеум» и их союзников. Тэтчер была всего лишь дочерью простого бакалейщика, которой ее циничные покровители отвели роль в реализации своих великих геополитических планов.

Как только Тэтчер начала проводить свою политику, за которую заслужила прозвище «Железная леди», уровень безработицы в Британии вырос с 1,5 млн. безработных на момент ее прихода к власти до 3 млн. к концу первых 18 месяцев ее правления. Профсоюзы воспринимались Тэтчер как препятствие на пути монетаристской «революции», как первопричина ее главного «врага» — инфляции. Все то время, пока «Бритиш Петролеум» и «Ройял Датч Шелл» вовсю пользовались астрономическими ценами в 36 долларов и выше за баррель нефти Северного моря, не было произнесено ни одного слова против Большой Нефти или интересов банков лондонского Сити, которые в данной ситуации накапливали огромные суммы. Также Тэтчер оказала еще одну услугу большим банкам Сити, устранив контроль над обменом валюты, так что вместо инвестирования капитала в перестройку прогнившей промышленной базы Британии фонды уходили на спекуляции и покупку собственности в Гонконге или на выгодные займы странам Латинской Америки.[86]

Начавшийся в Британии, продолженный в США, а затем и вышедший за пределы англо-американского мира радикальный монетаризм Тэтчер и Волкера разрастался как раковая опухоль со своими постоянными требованиями о сокращении правительственных расходов, о снижении налогов, об ослаблении государственного регулирования промышленности и разрушения власти профсоюзов. По всему миру процентные ставки взлетели до небес.

В ранние 1980-е годы в Соединенных Штатах политика денежного шока Волкера подняла процентные ставки США до уровня британских, и спустя несколько месяцев некоторые из них достигли невероятных 20 %. Экономическая подоплека таких жестких процентных ставок стала вскоре для всех очевидной. При 20-ти или даже 17-ти% ставках любые нормальные инвестиции, требующие 4–5 лет, чтобы окупиться, становились просто невыгодными. Например, одна только выплата процентов по займам на строительство уже делала его невозможным.

После антиядерной истерии по поводу аварии на Трехмильном острове и на фоне законодательных изменений в сфере строительства американских атомных электростанций атомная энергетика как возможность для инвестиций американских компаний-потребителей электричества в условиях режима процентных ставок Волкера стала фактически запрещена, Вследствие запредельных финансовых затрат после 1979 года в Соединенных Штатах не был заказан ни один новый ядерный реактор, и множество недостроенных или спроектированных атомных электростанций были законсервированы. Один из самых перспективных секторов экономики был обречен на смерть.

Шоковая терапия Волкера была реализована, когда у власти стоял безрассудный и бездарный президент Картер, который в марте 1980-го года охотно подписал беспрецедентный законодательный документ — «Закон об отмене регулирования депозитарных учреждений и кредитно-денежном контроле». Этот закон дал Федеральной Резервной Системе право применять свои внутренние правила даже к тем банкам, которые в нее не входили, как например ссудосберегательные банки, позволив Волкеру эффективно перекрыть абсолютно все потоки кредитования… Кроме того новый закон ликвидировал любые официальные ограничения сверху по процентным ставкам, которые банки могли налагать на своих клиентов в соответствии с «Правилом Кью» Федерального Резерва, а также отменил все законы штатов, которые устанавливали какие-либо ограничения по процентным ставкам, так называемые антиростовщические законы.

Теперь, согласно новой религиозной догме англо-американского монетаризма, только небо могло бы стать пределом для процентных ставок. Деньги стали божеством, а весь мир — его ревностным слугой. Или по крайней мере исправным плательщиком ростовщических процентов в банки Лондона и Нью-Йорка.

Долгосрочные финансируемые правительством капиталовложения в инфраструктуру (в железные дороги, шоссе, мосты, канализационные системы, строительство электростанций) в результате агрессивной политики Тэтчер-Волкера начала 1980-х были уничтожены. Международный институт чугуна и стали подсчитал, что с момента первого нефтяного потрясения в 1975 году до 1985 года в крупных промышленно развитых странах общая доля всех правительственных расходов, выделенных на строительство общественной инфраструктуры, упала за десять лет в два раза. Мировое производство стали, грузооборот и другие показатели реальных физических экономических процессов отражали катастрофическую картину англо-американской политики денежного шока. Мировая сталелитейная промышленность вошла в самую глубокую депрессию с 1930-х годов.[87]

Денежный шок Пола Волкера и последовавший за ним экономический спад в США стали основной причиной поражения Джимми Картера на выборах в декабре 1980 года. Новый президент, консерватор-республиканец, бывший голливудский актер по имени Рональд Рейган не испытывал особенных трудностей с поддержкой политики шоковой терапии Волкера. Еще в то время, когда Рейган был губернатором Калифорнии, его наставлял гуру монетаризма Милтон Фридман, экономист из общества интеллектуалов «Монт Пелерин», объединявшего приверженцев классического либерализма, «свободного рынка» и «открытого общества». И Маргарет Тэтчер сознательно культивировала то, что она называла «особыми отношениями» с Рейганом. Она «поощряла» поддержку Рейганом шоковой терапии Волкера и политику ограничения правительства, также как и приверженность Рейгана к политике противостояния профсоюзам. В те годы, чтобы обеспечить единое англо-американское наступление, Рейган и Тэтчер пользовались услугами одних и тех же экономических советников из круга догматических экономистов «Монт Пелерина», включая Карла Бруннера, Милтона Фридмана, сэра Алана Уолтерса и других.

Одним из первых действий Рейгана на посту президента в начале 1981 года стало использование своей власти для роспуска профсоюза авиадиспетчеров. Это послужило ясным сигналом другим профсоюзам даже не пытаться бороться с высокими процентными ставками. Рейган был столь же загипнотизирован идеей и с тем же идеологическим рвением «выдавливал» инфляцию, как и его британский партнер — Тэтчер. Некоторые информированные люди в лондонском Сити даже предполагали, что основной причиной прихода к власти правительства Тэтчер была необходимость повлиять на денежную политику крупнейшего промышленного государства Соединенных Штатов и сместить экономическую политику развитых стран подальше от долгосрочных ядерных программ и прочих программ промышленного развития.

Если в этом и состоял план, то он удался. Через шесть месяцев после прихода к власти Тэтчер был избран Рональд Рейган, который не уставал повторять своему кабинету при каждой удобной возможности, что «инфляция, она как радиоактивность. Если уж она началась, то только растет и распространяется». Неофициальным советником Рейгана по экономической политике оставался нобелевский лауреат по экономике Милтон Фридман. В администрации Рейгана было столь же много адептов радикального монетаризма Фридмана, как до этого в кабинете Картера — представителей рокфеллеровской «Трехсторонней комиссии».[88]

Весь этот радикальный монетаристский проект, развернутый в начале 1980-х сначала в Британии режимом Тэтчер, а в дальнейшем введенный Федеральной Резервной Системой США и администрацией Рейгана, был одним из самых жестоких экономических обманов, когда-либо совершенных. Его цель весьма отличалась от той, которую заявляли идеологические защитники экономики «стимулирования предложения».

Для развала экономики Чили во время военной диктатуры Пиночета влиятельные либеральные круги лондонского Сити и Нью-Йорка решительно воспользовались теми же ранее предложенными Фридманом радикальные средствами. На этот раз они нанесли второй сокрушительный удар по долгосрочным промышленным и инфраструктурным инвестициям во всей мировой экономике, Таким образом, рассуждали они, относительная власть англо-американской финансовой элиты вновь станет господствующей. Если бы мир не был бы уже ошеломлен и дезориентирован потрясениями 1970-х, то, что произошло в 1980-е годы, было бы невозможным.


Дипломатия канонерок и мексиканская инициатива

Не будет преувеличением сказать, что не будь шоковой политики радикального монетаризма Маргарет Тэтчер и Пола Волкера, то не было бы и кризиса неплатежей в Третьем мире в 1980-х годах.

Одновременно с тем, что в начале 1979 года вследствие иранского нефтяного шока средняя стоимость нефтяного импорта, выраженная в долларах США, выросла на 140 %, развивающиеся страны обнаружили, что из-за высоких процентных ставок США по отношению к местным валютам до небес взлетел и сам доллар. Мало того, что развивающимся странам еле удавалось справляться с займами для финансирования нефтяного дефицита, созданного нефтяным кризисом 1974 года. К 1980-му году они столкнулись с новым явлением — с плавающими процентными ставками по своим евродолларовым займам.

Как упоминалось ранее, уже в 1973 году англо-американские финансовые инсайдеры из группы Билдерберга обсуждали, как использовать ведущие частные коммерческие банки Нью-Йорка и Лондона на евродолларовом лондонском рынке для вторичной переработки того, что Генри Киссинджер и другие называли новыми излишками нефтедолларов ОПЕК. Внезапное изобилие новых нефтяных фондов ОПЕК, которое оседало в лондонских евродолларовых банках во время нефтяных кризисов 1970-х годов, должно было стать источником невиданного с 1920-х нерегулируемого заемного ажиотажа.

Лондон оказался географическим центром этого евродолларового «оффшорного» рынка, поскольку Банк Англии в начале 1960-х годов ясно дал понять, что он не будет пытаться регулировать или контролировать потоки иностранной валюты на лондонском евродолларовом банковском рынке. Это было частью стратегии перестройки лондонского Сити в средоточие мировых финансов. Несмотря на туманные публичные заявления различных банкиров о безопасности евродолларовых займов, отсутствие контроля и регулирования означало, что миллиарды долларов, в 1970-х годах хлынувшие из лондонских банков на счета развивающихся стран-заемщиков, не имели «кредитора последней инстанции» в случае дефолта. Ни одно суверенное правительство не несло юридических обязательств по возмещению потерь в случае дефолта по банковским займам.

Никто особенно не переживал, пока эта евродолларовая рулетка продолжала крутиться. По расчетам Международного валютного фонда внешние долги развивающихся стран выросли почти в пять раз: с 130 млрд. в 1973 году в «счастливые дни» до первого нефтяного потрясения до почти 550 млрд. к 1981 году и до 612 млрд. в решающем 1982-м году. Причем эти цифры не учитывали значительные суммы краткосрочных кредитов со сроками погашения до одного года. Ведущий нью-йоркский банкир того времени Уолтер Ристон, работающий в «Ситикорп», обосновывал займы частных банков таким странам, как Мексика или Бразилия, приводя следующие доводы: «Правительства имеют активы, которые полностью покрывают их обязательства, и поэтому правительства не могут обанкротиться…».

Одна важная особенность этих частных евродолларовых займов развивающимся странам осталась незамеченной после первого нефтяного потрясения. Пока развивающиеся страны имели возможность брать в долг на гораздо более выгодных условиях, нежели подчиняясь требованиям Международного Валютного Фонда, англо-американские банковские синдикаты во главе с «Мануфэкчерерз Хановер» (а главный евродолларовый банк нью-йоркский «Мануфэкчерерз Хановер Траст» был первым во вторичной переработке огромных сумм нефтедолларов в развивающихся странах, таких как Мексика, Бразилия, Аргентина и даже Польша и Югославия) выторговали для себя малозаметную уступку. Все евродолларовые займы были зафиксированы с заранее оговоренной надбавкой к текущей лондонской межбанковской ставке, т. н. ставке ЛИБОР. Этот процент ЛИБОР стал «плавающим» процентом, который падал или поднимался в зависимости от уровня краткосрочных процентных ставок в Нью-Йорке или Лондоне. До лета 1979 года это казалось безобидным условием для займа необходимых фондов на финансирование дефицита нефти.

Но после того, как правительство Тэтчер применило в начале июня 1979 года монетарный шок процентных ставок, а в октябре того же года Федеральная Резервная Система Пола Волкера продолжила эту же политику, бремя процентных ставок по долгам Третьего мира моментально возросло, поскольку ставки на лондонском евродолларовом рынке подскочили со средних 7 % в начале 1978 года до почти 20 % к началу 1980 года.

Уже одного этого было достаточно, чтобы ввергнуть страны Третьего мира в дефолт, поскольку изменения условий обслуживания долга со стороны банков-кредиторов добавили новую нереальную сумму к уже имеющемуся долговому бремени. Но еще больше тревожило то, что политика ведущих лондонских и нью-йоркских банкиров почти точно повторяла безумие 1920-х годов тех же банков со вторичной переработкой долгов по военным репарациям Версальского договора, которое закончилось хаосом в октябре 1929 года вместе с крахом нью-йоркской биржи.

В то время как процент по долговым обязательствам после 1980 года неимоверно вырос, рухнул рынок товаров, экспортируемых в развитые страны развивающимися странами-должниками, которым нужно было как-то отдавать долги. Результатом шоковой «терапии» Тэтчер-Волкера стал глубочайший со времен великой депрессии 1930-х годов спад всех промышленных экономик.

Страны-должники Третьего мира попали в тиски ухудшающихся условий торговли собственными экспортными товарами, падения экспортных доходов и роста процентных ставок по кредитам. Это и было тем, что Вашингтон и Лондон предпочитали называть «долговым кризисом стран Третьего мира». Но этот кризис был спровоцирован в Лондоне, Нью-Йорке и Вашингтоне, а не в Мехико, Бразилии, Буэнос-Айресе, Лагосе или Варшаве.

Предсказуемый кризис разразился летом 1982 года. Когда стало очевидно, что страны-должники Латинской Америки скоро взорвутся под непосильным бременем новых долгов, влиятельное окружение Маргарет Тэтчер и администрации Рейгана, в частности, госсекретарь Александр Хейг, вице-президент Джордж Буш-старший и директор ЦРУ Уильям Кейси, начали готовить «наглядный пример», чтобы удержать страны-должники от идеи вообще не платить долги крупным банкам США и Британии.

В апреле 1982 года премьер-министр Тэтчер заявила в Палате общин, что «Британия не будет уклоняться от применения силы» для возврата спорных Мальвинских островов, находящихся в водах Южной Атлантики у побережья Аргентины и известных в Британии как Фолклендские. Вопрос был не в том, что аргентинское правительство Гальтиери обоснованно заявило свои права на острова и завладело ими 1 апреля после многих лет безуспешных попыток провести переговоры по данному вопросу. Вопрос был также и не в возможном наличии нетронутых нефтяных месторождений в этом районе. Реальной причиной британского вооруженного противостояния Аргентине было силовое обеспечение принципа взыскания долгов у стран Третьего мира, новая форма «дипломатии канонерок» XIX века. В течение апреля 1982 года в южную Атлантику были направлены две трети Британских военно-морских сил для ведения артиллерийской войны с Аргентиной, в которой Британия едва не проиграла из-за того, что Аргентина использовала французские противокорабельные ракеты «Экзосет».

Британия намерено спровоцировала кризис для того, чтобы в изменившихся условиях взлетевших до небес процентных ставок задействовать военную мощь всего НАТО для обеспечения возврата долгов странами Третьего мира. В то время Аргентина была третьим по величине должником с 38 млрд. долларов внешнего долга и наиболее близкой к дефолту страной. Тэтчер посоветовали сделать Аргентину наглядным примером для остальных. Спровоцированный конфликт с Фолклендскими островами, подробности которого стали известны только десять лет спустя, был просто предлогом, чтобы приступить к убеждению других членов НАТО поддержать так называемый военный ответ НАТО «вне его границ». Пробный шаг в данном направлении был сделан 7 мая на встрече Группы ядерного планирования НАТО в Брюсселе, но за исключением США, никто не поддержал требование Британии расширить компетенцию НАТО за пределы обороны Западной Европы.

Реальным результатом военных действий Британии против Аргентины весной 1982 года стало серьезное ухудшение отношений Вашингтона с латиноамериканскими соседями. После крупных внутренних споров администрация Рейгана решилась выступить на стороне британской дипломатии канонерок против Аргентины, что фактически нарушало собственную доктрину Монро Соединенных Штатов.

Возможно, это было неизвестно президенту Рейгану, но помощник госсекретаря Томас Эндерс посетил Буэнос-Айрес в марте 1982, чтобы лично уверить правительство Гальтиери в том, что спор между Аргентиной и Британией из-за Фолклендских островов будет проходить без вмешательства США. Эти заверения рассматривались в Буэнос-Айресе как «зеленый свет» из Вашингтона для продолжения процесса возвращения островов. Прослеживаются заметные параллели с аналогичными «уверениями», которые посол США дал Саддаму Хусейну всего за несколько дней до вторжения Ирака в Кувейт в июле 1990 года. Определенные круги в вашингтонском истеблишменте находились в полном согласии с политикой лондонского Министерства иностранных дел. Аргентину следовало правильно подтолкнуть, чтобы она дала Британии повод для военного вмешательства.

Одной из стран, которая не приветствовала вашингтонскую поддержку тэтчеровского возрождения британского колониализма образца XIX века, была граничащая с Соединенными Штатами Мексика. Во время президентства Хосе Лопеса Портильо, начиная с конца 1976 года, в Мексике была принята серьезная программа по модернизации и индустриализации. Правительство Лопеса Портильо решило использовать свое «нефтяное достояние» для индустриализации страны до уровня современного государства. Были приняты программы строительства портов, дорог, нефтехимических заводов, современных ирригационных сельскохозяйственных комплексов и даже программа развития атомной энергетики. Значительные и контролируемые государством нефтяные ресурсы должны были стать средством для модернизации Мексики.

К 1981 году после процентного шока Волкера политические круги в Вашингтоне и Нью-Йорке решили, что перспектива сильной индустриальной Мексики, «Японии на нашей южной границе», как насмешливо выразился один представитель американского истеблишмента, «недопустима». Как и ранее с Ираном, мысль о современной и независимой Мексике не нравилась определенным влиятельным англо-американским кругам. Было принято решение умерить мексиканские индустриальные амбиции, потребовав жесткий график возврата внешнего долга по непомерным процентам.

Хорошо подготовленная атака на мексиканский песо была организована осенью 1981 года, и сигналом для нее послужило интервью в «Нью-Йорк Таймс» с бывшим шефом ЦРУ Уильямом Колби, который в то время консультировал транснациональные корпорации по вопросам «политических рисков». Колби заявил, что он посоветовал своим клиентам, желающим инвестировать в Мексику, «ожидать девальвации мексиканской валюты перед всеобщими выборами следующего года». Фраза Колби эхом разошлась по статьям всех средств массовой информации США, включая «Уолл-Стрит Джорнэл».

Колби был связан с «частной» международной консалтинговой компанией, известной как «Проуб интернешнл», в совете директоров которой заседал специалист-разведчик по Ближнему Востоку и Америке лорд Карадон (Хью Фут) из британского Министерства иностранных дел, один из главных приверженцев мальтузианской политики сокращения населения в развивающихся странах вместо увеличения продуктивности сельского хозяйства и промышленности.

В первые недели 1982 года президент «Проуб интернешнл», бывший чиновник Государственного департамента США Бенджамин Вайнер запустил серию статей в американских газетах о том, что осведомленные мексиканские бизнесмены переводят свои активы в доллары, спешат до начала потрясений в стране тайно вывезти их из Мексики и купить на них собственность в Техасе и Калифорнии. Эти статьи послушно перепечатывались в крупных мексиканских ежедневных изданиях, что только усиливало отток капитала. Президент Лопес Портильо в своем обращении к нации 5 февраля 1982 года резко высказался против тех, которых он назвал «скрытыми иностранными кругами», которые пытаются дестабилизировать страну посредством панических слухов о бегстве капитала из страны и усилить обесценивание песо по отношению к американскому доллару. Тремя годами ранее тот же «Проуб интернешнл» сыграл критическую роль в провоцировании оттока капитала из Ирана, что способствовало ослаблению шахского режима и открыло путь революции Хомейни.

К 19 февраля 1982 года, в отчаянной попытке стабилизировать отток капитала в США, мексиканское правительство было вынуждено принять драконовскую программу ограничений. Но влиятельные заинтересованные финансовые структуры оказали сильное давление на Лопеса Портильо, воспрепятствовав принятию защитных мер по восстановлению валютного контроля. Отток капитала усиливался.

В тот же день, 19 февраля, правительство Лопеса Портильо дрогнуло. Мексиканский песо был обесценен сразу же на 30 %. Внутри страны это привело к тому, что частные мексиканские промышленные предприятия, которые брали долларовые займы в качестве финансовых инвестиций в предыдущие годы, обанкротилась за одну ночь, и одной из первых стала еще недавно мощная компания «Альфа груп» из Монтеррей. Ее доходы шли в песо, а обслуживание долга — в сильно подорожавших долларах. Только для поддержки стабильного обслуживания долга компания была бы вынуждена либо поднимать цены в песо на 30 %, либо сокращать расходы, увольняя рабочих. Девальвация также привела к сворачиванию мексиканских промышленных программ, понижению уровня жизни и росту инфляции внутри страны. Мексика, которая всего за несколько месяцев до этого была наиболее динамично развивающейся страной Третьего мира, весной 1982 года погрузилась в хаос. Ответственный по Мексике в МВФ заявил после принятия этих суровых мер: «Это было единственно правильное решение».[89]

Теперь в глазах всего мира Мексика имела прочную репутацию «проблемного заемщика» и «страны высокого риска». Ведущие евродолларовые банки в Лондоне и Нью-Йорке, Цюрихе и Франкфурте, а также в Токио быстро свернули свои программы по кредитованию. К августу под тройным давлением девальвации песо, потери миллиардов долларов необходимого капитала через его отток и вследствие решения ведущих международных банков не пролонгировать кредиты Мексика столкнулась с кризисом неплатежей в титанических масштабах.

К 20 августа 1982 года в штаб-квартире Нью-Йоркского Федерального Резервного Банка за закрытыми дверями собрались более 100 ведущих банкиров США, чтобы заслушать доклад министра финансов Мексики Хесуса Сильва Эрсога о перспективах возврата 82 млрд. долларов мексиканского внешнего долга. Сильва Эрсог сообщил собравшимся представителям международных финансов, что его страна не может даже сделать очередной взнос по погашению долга. Ее валютные резервы исчерпаны.

В Мексике президент Лопес Портильо, столкнувшийся с нарастающим экономическим хаосом, решил остановить принимающее угрожающие размеры бегство капитала. Президент в своем обращении к нации 1 сентября объявил, что в качестве одной из чрезвычайных мер по восстановлению финансового порядка и прекращения оттока капитала из разрушающейся экономики страны частные банки и центральный Банк Мексики, в то время тоже являвшийся частным, будут национализированы с выплатой компенсаций.

В своей трехчасовой речи, транслируемой по общенациональному телевидению, он назвал частные банки «спекулянтами и паразитами» и подробно рассказал о механизме оттока капитала, о том, как банки использовали фонды мексиканской промышленности, чтобы перевести их в доллары и спекулировать недвижимостью в США. Размер этих спекуляций составлял 76 млрд. долларов, что было сравнимо с общей суммой внешнего долга Мексики, накопленного за предыдущие 10 лет индустриализации.

Лопес Портильо имел довольно дружеские отношения с Рональдом Рейганом, и он лично проинформировал Рейгана о своем исключительном решении, чтобы полностью прояснить, что принятые меры были вопросом национальной безопасности, а не просто безответственным радикализмом, направленным против США.

Затем, выступая 1 октября на ежегодной Генеральной Ассамблее ООН в Нью-Йорке, президент Лопес Портильо призвал народы мира действовать сообща, чтобы предотвратить «возврат в Средневековье». Он фактически обвинил в причинах кризиса финансовой системы политику невыносимо высоких процентных ставок и падение цен на сырьевые ресурсы.

Это «два лезвия ножниц, которые угрожают прервать импульс, достигнутый некоторыми странами, и уничтожить возможность прогресса для остальных», утверждал мексиканский президент. Затем он откровенно предупредил о возможности односторонней приостановки платежей по возврату долгов странами Третьего мира, если будет заблокировано взаимоприемлемое решение. «Приостановка платежей не ведет ни к чьей выгоде, и никто ее не хочет. Случится это или не случится — это уже зависит не от ответственности должников. Общая ситуация приводит к общему решению, и нет необходимости в заговорах или интригах».

Лопес Портильо обрушился на необоснованное навязывание новых долговых обязательств Тэтчер и Волкером. «Мексика и многие другие страны Третьего мира неспособны уложиться в сроки платежей, на которые они согласились при условиях, сильно отличающихся от нынешних… Мы, развивающиеся страны, не хотим становиться вассалами. Мы не можем парализовать нашу экономику и погрузить наши народы в пучину страданий для погашения долга, обслуживание по которому возросло в три раза без нашего участия или ответственности, и по тем условиям, которые нам навязали… Причиной международного кризиса стали не наши усилия направленные против голода, болезней, невежества и иждивенчества».

Лопес Портильо воззвал затем к заинтересованности США и других индустриально развитых стран-кредиторов и предложил им работать вместе для выработки решений, которые позволят странам, таким как Мексика, найти выход из кризиса. Его комментарии были повторены главой другого крупнейшего государства-должника, бразильским лидером Жуау Батиста Фигэйреду, который говорил о «симптомах, поразительно напоминающих 1930-е годы», когда «под влиянием высоких процентных ставок по всему миру задыхались инвестиции в промышленность».

Все лето 1982 года в Вашингтоне продолжались закулисные политические дебаты о том, что делать с разразившимся кризисом неплатежей. Под бременем жестких процентных ставок Федеральной Резервной Системы экономический спад в США становился все серьезнее, и окружение президента Рейгана склонялось в пользу разрешения надвигающегося кризиса долгов Мексики и Латинской Америки, что одновременно увеличило бы промышленные инвестиции и экспортные потоки в самих США.

Голоса с Уолл-Стрит и друзья Генри Киссинджера в британском Министерстве иностранных дел и лондонском Сити стали более весомыми для пребывающего в сомнениях Рейгана. В качестве предвыборной «сделки» для завоевания поддержки влиятельного истеблишмента с Уолл-Стрита Рейган согласился назначить министром финансов бывшего председателя банка «Меррил Линч» Дона Регана и произвел еще ряд важных назначений, сделав бывшего члена Трехсторонней комиссии Джорджа Буша-старшего вице-президентом, а друга Буша Джеймса Бейкера — руководителем аппарата Белого Дома. Они утверждали: «Мы должны любой ценой спасти нью-йоркские банки». К октябрю 1982 года их подход к разрешению кризиса долгов Мексики и других стран стал политикой администрации Рейгана.[90]

За день до выступления Лопеса Портильо перед Генеральной Ассамблеей ООН только что назначенный государственный секретарь передал ему ответ США. Джордж Шульц, бывший экономист из университета Чикаго, друг Милтона Фридмана и одно из главных действующих лиц в роковых событиях 15 августа 1971 года, когда Никсон отказался от золотого стандарта, дал окончательный ответ администрации Рейгана делегатам Ассамблеи ООН. Шульц обнародовал простое «решение» Уолл-Стрит по долговому кризису.

После объявления Мексикой о своей финансовой несостоятельности в начале августа 1982 года Пол Волкер встретился с высокопоставленными чиновниками администрации Рейгана и разработал план, как постепенно снизить давление на нью-йоркские банки. Этот план был представлен Шульцем как «рейгановское восстановление экономики». Вместо того, чтобы обратиться к первопричинам кризиса как в самих Соединенных Штатах, так и в государствах Латинской Америки, Шульц предложил использовать Международный Валютный Фонд для надзора за погашением задолженностей странами-должниками в сочетании со стимулированием потребительского спроса в США. Утверждалось, что это повлечет за собой рост экспорта товаров из стран Третьего мира как часть планируемого «восстановления».

Это стало самым дорогим «восстановлением» за всю мировую историю.


Уолл-Стрит с помощью МВФ разыгрывает сценарий 1920-х

Решающее заявление Шульца в ООН было тщательно обдуманным контрударом на ожидаемое обращение к ООН Лопеса Портильо и глав других латиноамериканских государств. То, что последовало за этим, было почти невероятным для любого, не понаслышке знающего о переговорах между банкирами-кредиторами и странами-должниками.

Призыв Хосе Лопеса Портильо на Генеральной Ассамблее ООН к единству был не услышан латиноамериканскими странами. В любом случае, Портильо уже завершал свое пребывание на посту президента, который он оставил через два месяца. В то же самое время в Бразилию и Аргентину приехала целая армия американских чиновников и прочих деятелей, которые использовали шантаж и другие формы давления, чтобы заставить правительства этих стран отказаться от поддержки призыва Мексики найти общее решение долгового кризиса.

Генри Киссинджер создал новую консалтинговую компанию с большими возможностями, «Киссинджер ассошиэйтс», в совет которой входили: председатель Аспеновского Института и нефтяной магнат Роберт О. Андерсон, бывший секретарь иностранных дел в правительстве Тэтчер лорд Каррингтон и директор Банка Англии и «Варбург Банк» лорд Ролл оф Ипсден. «Киссинджер ассошиэйтс» сотрудничала с нью-йоркскими банками и определенными кругами в вашингтонской администрации, чтобы навязать должникам «индивидуальные» и наиболее обременительные условия возврата долгов со времен процесса репараций по Версальским соглашениям в начале 1920-х годов.

После речи госсекретаря Шульца 30 сентября на Генеральной Ассамблее ООН влиятельные частные банковские круги в Нью-Йорке и Лондоне отвергли голос разума и привлекли ФРС, Банк Англии и, самое важное, Международный Валютный Фонд в качестве международных «полицейских» в операцию, которая явилась самым тщательно согласованным и спланированным грабежом в современной истории и намного превзошла аналогичные достижения 1920-х годов.

В противоположность тщательно культивируемому впечатлению, созданному средствами массовой информации США и Западной Европы, страны-должники во много раз переплачивали современным нью-йоркским и лондонским ростовщикам своей кровью и «фунтом мяса», вошедшим в поговорку. И ни разу не случалось, чтобы после августа 1982 года крупные государства-должники отказывались платить. Их твердо держали на мушке, и они под давлением МВФ подписывали с ведущими частными банками, чаще всего возглавляемыми нью-йоркскими «Ситикорп» или «Чейз Манхэттен», то, что эвфемистически называлось «отработкой долга».

После октября 1982 года наступление на государства-должники из развивающихся стран проходило в несколько четко выделяемых этапов. Первым важным шагом стала инициатива частных банков Нью-Йорка и Лондона по «обобществлению» долгового кризиса. С помощью публикации многочисленных интервью в мировых средствах массовой информации, в которых предупреждалось об ужасных последствиях для всемирной банковской системы всеобщего моратория на возврат долгов, банки обеспечили стратегии возврата долгов, разработанной «Ситикорп», «Чейз Манхэттен», «Мануфэкчерерз Хановер», «Ллойдс Банк» и другими, беспрецедентную международную поддержку.

Эти же влиятельные частные круги воспользовались кризисом, чтобы применить влияние и силу основных общественных институтов в интересах частной элиты банков-кредиторов. Осенью 1982 года эти банкиры собрались на встречу за закрытыми дверями в английском поместье Дитчли (владелец которого Дэвид Уиллс основал фонд для развития англоамериканских отношений), чтобы создать де-факто кредиторский картель ведущих банков, возглавляемый нью-йоркскими и лондонскими банками, который позднее был назван Институтом международных финансов или, неофициально, группой Дитчли. Они стали насильно внедрять то, что один из наблюдателей охарактеризовал как особый вид «социализма банкиров», когда частные банки распределяли основные свои ссудные риски по налогоплательщикам, в то же время присваивая всю прибыль исключительно себе. А она была значительной, несмотря на очевидный кризис.

Как только банкиры и их союзники в администрации, такие как министр финансов Дональд Реган, достаточно запугали президента Рейгана последствиями ситуации, Белый Дом призвал Пола Волкера, банки и МВФ реализовать для каждой из стран-должников программу строгой «обусловленности кредитов обязательством проводить определенную экономическую политику». Идея поместить МВФ с его строгой обусловленностью кредитов в центр переговорного процесса по возврату долгов была американской. По существу, она представляла собой практически точную копию того, что нью-йоркские банкиры проделали с Германией и остальной Европой после 1919 года по злополучному плану Дауэса и пытались проделать еще раз позднее по плану Янга.

Условия предоставления кредитов МВФ и согласие страны подписать договор с МВФ были частью программы, разработанной официальным представителем США в МВФ Ирвином Фридманом, который позднее был вознагражден за свою работу высокой должностью в «Ситикорп». В конце 1988 года Фридман поведал в интервью о своих идеях в начале долгового кризиса: «Моя мысль была в том, что мы могли бы рассортировывать неплательщиков, используя ресурсы Фонда в качестве морковки перед этими странами. Вы заранее имеете серьезный анализ экономической ситуации в стране. Вы определяете источник трудностей, вы указываете на то, что должно быть изменено».

Все рецепты МВФ или терапия «обусловленными кредитами» были одинаковыми без исключений. Потерпевшей стране-должнику говорилось, что, если она хочет когда-либо еще получить хотя бы копейку в виде займа от иностранного банка, она должна на корню пресечь импорт товаров, резко сократить государственное бюджетное финансирование, а часто и государственные субсидии на продукты питания и другие нужды и обесценить национальную валюту, чтобы сделать свои экспортные товары «привлекательными» для промышленно развитых стран, что одновременно делало непомерно высокой стоимость импорта высокотехнологичных промышленных товаров. Все это якобы поможет заработать твердую валюту для обслуживания долга. Парсон Мальтус, несомненно, возрадовался бы, наблюдая этот процесс.

Программа МВФ по структурному реформированию была только «первым шагом»; она готовила «кандидата» ко «второму этапу» — соглашению со своими банками-кредиторами о «реструктуризации» графика погашения иностранных займов или их большей части. На втором этапе банки по договору обретали огромные будущие права на страны-должники, поскольку к общей сумме займа добавлялась задолженность по процентам.

Конечным итогом бесчисленных долговых реструктуризации с 1982 года стало огромное увеличение суммы долга банкам-кредиторам, хотя эти банки не дали странам Латинской Америки ни одной новой копейки денег. По данным ведущей швейцарской страховой компании «Суисс Ре» общая сумма иностранных займов для всех развивающихся стран, включая как долгосрочные, так и краткосрочные, уверенно росла с 839 млрд. в 1982 году до почти 1300 млрд. к 1987 году. Почти весь этот прирост был вызван дополнительным бременем «рефинансирования» старого долга, который было невозможно выплатить.

По подобным предписаниям МВФ Мексика была вынуждена урезать субсидии на жизненно необходимые медикаменты, продукты питания, топливо и другие нужды своего населения. Вследствие нехватки основных импортных медицинских препаратов увеличилась смертность, в том числе и детская.

Затем для «стимулирования экспорта» последовал продиктованный МВФ ряд девальваций мексиканского песо. В начале 1982 года произошла первая девальвация на 30 %, и один доллар приравняли к 12 песо. К 1986 году для покупки одного доллара уже было необходимо 862 песо, а к 1989 году сумма выросла до 2300 песо за один доллар. Но мексиканский внешний долг при этом вырос примерно с 82 млрд. долларов почти до 100 млрд. долларов к концу 1985 года, при этом по требованию нью-йоркских банков и их союзников в Вашингтоне почти все долги предприятий частного сектора были взяты на себя правительством Мексики. Мексика уверенно шла по стопам Германии начала 1920-х годов.

Тот же процесс повторился в Аргентине, Бразилии, Перу, Венесуэле, большинстве стран черной Африки, включая Замбию, Заир, Египет, и в большей части Азии. МВФ стал глобальным «полицейским» для обеспечения выбивания ростовщических долгов путем наложения самых драконовских ограничений за всю историю. Поскольку решающий голос в МВФ строго контролировался англо-американской осью, это учреждение стало глобальным блюстителем англо-американских денежных и экономических интересов невиданным доселе способом. Неудивительно, что потерпевшие страны вздрагивали, когда им сообщали о предстоящем визите инспекторов МВФ. По существу, англо-американские банки, составляя самую большую группу банков, вовлеченных в займы для Латинской Америки, шантажировали своих партнеров — банки Западной Европы и Японии — тем, что они должны «солидаризироваться» или оказаться перед лицом угрозы краха международной банковской системы.

В 1982 году и в последующие годы такая угроза выглядела весьма убедительной. Никто не осмеливался подвергать ее сомнению; все страны банков-кредиторов сомкнули ряды за нью-йоркскими банками и поддержали «жесткую линию» киссинджеровского подхода к возврату долгов. Этому способствовала полезная риторика Вашингтона, нью-йоркских банков и их друзей в Лондоне о том, что долги являются исключительно «виной» коррупционных и безответственных правительств стран Третьего мира.

Банковские круги Нью-Йорка и Лондона в тот период были настолько самоуверенны, что даже отказывались увеличивать свои резервы для покрытия потерь по ссудам на случай дефолта по долгам стран Третьего мира. «Ситикорп» и «Чейз Манхэттен» выплачивали внушительные дивиденды своим акционерам в начале 1980-х, публично объявляя о «рекордных прибылях», несмотря на то, что в тот момент не происходило ничего экстраординарного. Чтобы присматривать за возвратом долгов, на их стороне было могучее правительство США и МВФ. Что еще могло быть надежнее?

То, что происходило, когда одного за другим должников вынуждали принимать условия МВФ и банков-кредиторов из группы Дитчли, являлось разворотом потоков капитала в титаническом масштабе. По данным Всемирного Банка между 1980 и 1986 годом на группу из 109 стран-должников приходилось только выплат по процентам 326 млрд. долларов. Выплаты основного долга по тем же займам составили 332 млрд. долларов, то есть общие выплаты, включая проценты по займу, составили 658 млрд. долларов при первоначальной сумме долга 430 млрд. Несмотря на все предпринимаемые усилия, в 1986 году эти страны все еще были должны своим кредиторам сумму в 882 млрд. долларов. Это была невероятная долговая трясина. Так работали чудеса сложного процента по займу и плавающих курсов валют.

Еще более удивительным аспектом «долгового кризиса» 1980-х годов было то, что большая часть денег собственно и не покидала банков Нью-Йорка и Лондона. Бывший министр энергетики Перу Педро Пабло Кучински, получивший доходное место в нью-йоркско-швейцарском банке «Креди Суисс Ферст Бостон» и принимавший непосредственное участие в процессе, говорил: «Большая часть денег никогда не переводилась в Латинскую Америку. Мы выяснили, что из 270 млрд. долларов, взятых взаймы странами Латинской Америки с 1976 по 1981 год, на самом деле только 8,4 % были обналичены в Латинской Америке — деньги, которые могли бы использоваться для инвестирования в производство. Все остальные деньги оставались в банках и никогда не поступали в Латинскую Америку, только меняли место приписки».

Страны-должники попали в долговой капкан, из которого был только один выход, предлагаемый банками-кредиторами Нью-Йорка и Лондона, — потеря государственного суверенного контроля над экономикой, особенно над ценными ее ресурсами, такими как, например, мексиканская государственная монополия на нефть. Захват контроля над привлекательными ресурсами страны-должника банкиры назвали натуральным «обменом старых долговых обязательств на ценные бумаги».

Исследование датского экономиста, сделанное по заказу датского комитета ЮНИСЕФ, иллюстрирует этот процесс: «В 1979 году чистая сумма в 40 млрд. долларов была переправлена с богатого Севера на бедный Юг. Этот поток поменял направление в 1983 году, когда развивающиеся страны послали 6 млрд. долларов развитым странам. С тех пор сумма значительно возросла по оценке ООН приблизительно до 30 млрд. долларов в год. Но если принимать во внимание удешевление ресурсов вследствие падения цен на сырье в 1980-е годы, то можно говорить о переводе капитала из развивающихся стран в развитые страны, по крайней мере, в сумме 60 млрд. долларов ежегодно. К этой сумме необходимо добавить отток теневого капитала…».

Это исследование Ханса К. Расмуссена акцентирует внимание на том, что в начале 1980-х годов происходила перекачка капиталов из хронически безденежного Третьего мира на покрытие дефицита в США и, в меньшей степени, в Британии. Расмуссен оценивал, что только в Соединенные Штаты в 1980-е годы все страны развивающегося сектора перевели 400 млрд. долларов. Это позволило администрации Рейгана финансировать крупнейший в истории дефицит бюджета мирного времени, в то же время неправомерно приписывая себе заслугу «самого долгого периода подъема экономики в мирное время».

С высокими процентными ставками, растущим долларом и при полной поддержке со стороны американского правительства около 43 % огромного бюджетного дефицита США в 1980-е годы де-факто было «профинансировано» за счет ограбления стран-должников из когда-то развивавшегося сектора. Как и в случае с репарациями по Версальским соглашениям после Первой мировой войны, для англо-американских банкиров долги были только средством установления фактического полного экономического контроля над суверенными государствами. Пресытившиеся нью-йоркские банкиры решили, что им нечего бояться обессилевших латиноамериканских и африканских стран. В конце концов бизнес есть бизнес.[91]

В мае 1986 года для Объединенного экономического комитета Конгресса США было подготовлено исследование, выполненное штатными сотрудниками и названное «Влияние долгового кризиса в латиноамериканских странах на экономику США». В нем делался упор на некоторые вызывающие тревогу аспекты решения данной проблемы администрацией Рейгана. В докладе приводились данные об огромных потерях рабочих мест и экспорта, поскольку ограничения МВФ вынудили страны Латинской Америки фактически прекратить промышленный и другие виды импорта ради обслуживания долга. Авторы отмечают: «Теперь становится ясно, что политика администрации вышла за пределы того, что было необходимо для защиты банков от банкротства… Управление администрацией Рейгана долговым кризисом, в сущности, принесло выгоду институтам, которые сыграли ключевую роль в провоцировании кризиса, и принесло убытки тем секторам экономики США, которые не играли никакой роли в его создании». Исследование было немедленно предано забвению.

Согласно расчетам компании «Нью-Йорк Морган Гаранти Траст», капитал, выведенный из стран Третьего мира в «надежное убежище» в США и другие страны-кредиторы, составлял по крайней мере 123 млрд. долларов за десятилетие до 1985 года. Не один нью-йоркский банк или инвестиционная контора открыли офисы в таких городах, как Богота, Медельин и других местах в Латинской Америке для получения прибыли от вывода нелегальных капиталов за пределы страны. Рост наркотической зависимости от кокаина в промышленных городах США и Западной Европы (интересно заметить, что этот рост шел параллельно с развитием кризиса долгов стран Третьего мира в начале 1980-х) находился в изумительном соответствии с ростом суммы нелегальных долларов, «отмытых» в Южной Америки через скромные переводы таких фирм, как «Меррилл Линч» (бывшая фирма Дона Регана). Клиентам давали благозвучное имя «персон с высоким благосостоянием».

В своем исследовании оттока капитала из стран Латинской Америки профессор Джо Фоурэйкер из Калифорнийского Университета в Сан-Диего отметил, что облегчение вывоза капитала для таких клиентов стало в 1980-х годах для крупных банков США одной из самых прибыльных составляющих процесса долгового кризиса. Он отметил, что кроме ежегодных процентных платежей в размере 50 млрд. долларов от находящихся в тяжелом положении правительств-должников такие крупные банки, как «Ситикорп», «Чейз Манхэттен», «Морган Гаранти» и «Бэнк оф Америка», привлекали вывозимый капитал в размере 100–120 млрд. долларов из тех самых стран, от которых они требовали жестких внутренних ограничений, чтобы «стабилизировать» валюту. Со стороны банков это было не только весьма лицемерно, но и весьма выгодно.

Годовой доход нью-йоркских и лондонских банков в их бизнесе с оттоком латиноамериканского капитала хранился в строжайшем секрете, но надежные источники называли среднюю цифру 70 %. Как сказал один из частных банкиров: «Некоторые банки пошли бы на убийство, для того чтобы заполучить часть этого бизнеса». Это было еще мягко сказано. В 1983 году лондонская «Файненшл Таймс» писала, что Бразилия стала, без всякого сомнения, наиболее прибыльной частью банковского бизнеса «Ситикорп» во всем мире.

Пожалуй, еще хуже в результате англо-американской долговой стратегии жила Африка. С колониальных времен XIX века, когда Британия и Франция вместе с Португалией доминировали на континенте, Африка, за исключением разве что Южной Африки, рассматривалась в основном как примитивный и неразвитый источник дешевого сырья. Волна движений за независимость во время «деколонизации» 1960-х и 1970-х не принесла существенных улучшений в экономических перспективах черной Африки.

Но нефтяные потрясения и последующий шок 20 %-х ставок, а также падение мирового индустриального роста в 1980-е годы стали буквально смертельным ударом почти для всего континента. Вплоть до 1980-х черная Африка на 90 % зависела от экспорта сырья, необходимого для финансирования программ развития. С начала 1980-х долларовая цена на сырье, начиная от хлопка и кофе до меди, железной руды и сахара, начала непрерывно падать. К 1987 году цены на сырье упали до самого низкого уровня со Второй мировой войны — до уровня цен 1932 года, года глубокой экономической депрессии.[92]

Если бы цены на экспортируемое сырье стабильно держались хотя бы на уровне цен 1980 года, то черная Африка заработала бы дополнительные 150 млрд. долларов за 1980-е годы. В 1982 году в самом начале «долгового кризиса» африканские страны были должны банкам-кредиторам в США, Европе и Японии приблизительно 73 млрд. долларов. К концу десятилетия эта сумма после реструктуризации графика возврата долгов и различных вмешательств МВФ в экономики стран возросла до 160 млрд. долларов. Короче говоря, это была сумма, которую эти страны могли бы заработать только при стабильных ценах на экспортное сырье.

Начинает казаться, что реальная ситуация с этими долгами определялась совсем другими процессами, нежели тем, о чем рядовой гражданин в Западной Европе или в США ежедневно читал в газетах. В 1980-х годах влиятельные транснациональные корпорации в Британии и США вслед за банками открывали потогонные предприятия, использующие детский труд, например, на границе Мексики с Соединенными Штатами. На эти «макиладорес», сборные цеха для рабочих без квалификации, нанимали отчаявшихся мексиканских подростков 14–15 лет при зарплате 50 центов в час, и производили товары для «Дженерал Моторс», «Форд Мотор Компани» или различных электрических компаний США. Это допускалось мексиканским правительством, поскольку подростки «зарабатывали» доллары, необходимые для обслуживания долга.


За что боролись, на то и напоролись

Одним из наиболее разрушительных последствий Первой мировой войны и версальских военных репараций по германскому Плану Дауэса, разработанному лондонскими и нью-йоркскими банками в 20-х годах, было относительное сокращение глобальных долгосрочных инвестиций. Из-за абсолютного сокращения мировой торговли в 1920 году в сравнении с довоенным уровнем и в связи с общей экономической и политической нестабильностью, которая царила в Европе, деньги все чаще могли быть заимствованы лишь на короткие сроки, как правило, менее чем на один год.

Это порождало ситуацию, при которой краткосрочная спекулятивная прибыль становилась основным критерием всех инвестиций. Именно этот фактор подпитывал в 1920-х годах продолжающееся безумие на фондовом рынке в Нью-Йорке, бум на котором поддерживался за счет притока на постоянно растущую нью-йоркскую биржу в жажде неслыханных прибылей иностранного капитала из Лондона и с континента. В октябре 1929 года все закончилось.

Последствия нефтяных шоков и валютных потрясений в результате высоких процентных ставок 1970-х годов, которые иногда называют Великой Инфляцией, были слишком похожи на 1920-е годы. Вместо бремени версальских репараций на мировых производственных инвестициях мир нес тягостное бремя процесса «реструктуризации» МВФ задолженностей стран Третьего мира. Невероятные темпы инфляции в первой половине 80-х годов (как правило, 12–17 % в год) диктовали условия инвестиций. Требовалась быстрая и огромная выгода.

В этой ситуации появившаяся на свет странная коллекция экономических головоломок «свободного рынка» рейгановской администрации была названа ее адвокатами «экономикой предложения». Идея состояла в том, чтобы слегка прикрыть разнузданность самых высочайших в истории краткосрочных персональных прибылей, которые наносили ущерб благосостоянию всей страны в терминах долгосрочного экономического здоровья.

Хотя после октября 1982 года политика перекачивания миллиардов из стран Третьего мира привела к огромной непредвиденной финансовой ликвидности американской банковской системы, в своем рвении к отмене правительственных «оков» на финансовых рынках идеология Уолл-Стрита и Казначейства Дональда Регана завершилась величайшей экстравагантностью в мировой финансовой истории. Когда к концу десятилетия пыль осела, кое-кто начал понимать, что «свободный рынок» Рейгана уничтожил всю национальную экономику. И это все случилось с экономикой США, которая должна была быть крупнейшей в мире экономикой, основой мировой валютной стабильности.

В августе 1981 года, опираясь на наивный и совершенно ошибочный довод о том, что простое снижение налогового бремени на физическое лицо или компанию позволило бы им высвободить «подавленную творческую энергию» и другие предпринимательские способности, президент Рональд Рейган подписал законопроект о самом значительном в послевоенной истории снижении налогов. Законопроект содержал положения, которые также давали щедрые налоговые льготы для некоторых видов спекулятивных инвестиций в недвижимость, особенно в коммерческую недвижимость. Правительственные ограничения по корпоративным захватам были также сняты, и Вашингтон дал ясно понять, что, пока это стимулирует фондовый индекс «Индастриал Доу Джонс», «можно все».

Летом 1982 года, когда Белый Дом заручился согласием Пола Волкера и Федеральной резервной системы с тем, что процентные ставки наконец-то начнут неуклонное снижение, спекулятивная «золотая лихорадка» была уже на старте. Чтобы убедить Волкера в том, что пора ослабить удавку на денежных потоках, весной того же года было совмещено банкротство небольшого банка нефти и недвижимости «Пени Свэр Бэнк» в Оклахоме с мексиканским кризисом. И за следующие полгода учетная ставка Федеральной резервной системы США была радикально снижена в семь раз, опустившись на 40 %. На фоне таких низких ставок финансовые рынки начали приходить в возбуждение.

Реальность «экономического подъема» Рейгана была в том, что не делалось ничего для поощрения инвестиций в совершенствование технологий и повышение производительности труда в промышленности за малым исключением горстки военных аэрокосмических фирм, которые получили официальные государственные оборонные контракты. Деньги вместо этого уходили в спекуляции недвижимостью, в спекуляции акциями, в нефтяные скважины Техаса и Колорадо, во все так называемые «налоговые убежища».

Как только процентные ставки Волкера пошли вниз, лихорадка начала разгораться. Задолженность приобрела новый вид. Люди получили мотивацию, что «дешевле» занять сегодня и вернуть завтра с более низким процентом. Это работало не совсем так, как должно было. В то время как американские города продолжали свое двадцатилетнее ветшание, падали мосты и приходили в негодность без надлежащего ремонта дороги, вырастали новые торговые центры из стекла и бетона, которые зачастую так и оставались пустующими, поскольку застройщики уже достаточно заработали за счет приличных налоговых списаний.

Вслед за Маргарет Тэтчер рейгановская «экономика предложения» считала профсоюзы «частью проблемы». Был создан вид классовой конфронтации британского типа, результатом чего стал раскол организованного трудового движения.

Отмена государственного контроля над транспортом стала центральным орудием этой политики. Автомобильные и авиационные перевозки были «освобождены от налогов». Как грибы росли не входящие в профсоюзы авиа- и транспортные компании «со сниженными ценами», зачастую придерживающиеся низких или небезопасных стандартов. Коэффициент травматизма подпрыгнул, уровень заработной платы профсоюзных работников нырнул. В то время как рейгановский «подъем», казалось, простым нажатием клавиши превращал молодых биржевых маклеров в мультимиллионеров, шло снижение уровня жизни квалифицированных «синих воротничков». Никто в Вашингтоне не уделял этому большого внимания. В конце концов консервативные республиканцы Рейгана заявляли, что профсоюзы были «почти как коммунисты». В официальном Вашингтоне как никогда преобладала британская политика «дешевой рабочей силы» образца XIX века.

В атмосфере экономического мрака и отмены регулирования грузовых перевозок, что поощряло перевозчиков, не входящих в профсоюз, некогда влиятельный профсоюз водителей грузового транспорта в 1982 году унизился то того, что согласился подписать контракт на три года с практическим замораживанием уровня заработной платы. Объединенный союз автомобильных работников — тогда одно из наиболее передовых объединений квалифицированной рабочей силы Америки, на переговорах с «Крайслер», «Форд» и «Дженерал Моторс» проглотил уменьшение размера заработной платы в том же 1982 году. Стальные профсоюзы и другие последовали этому примеру, пойдя на уступки в отчаянной попытке сохранить пособия для пожилых работников, собирающихся на пенсию, или просто удержать рабочие места. Реальный уровень жизни большинства американцев неуклонно снижался, в то время как уровень жизни меньшинства вырос как никогда прежде. Общество поляризовалось по своим доходам.

Новая догма «постиндустриального общества» проповедовалась от Вашингтона и Нью-Йорка до Калифорнии. Американское экономическое процветание, связанное с инвестициями в самые современные промышленные мощности, исчезло. Сталь была объявлена «ржавым ремнем» промышленности, сталелитейные заводы, на которых действительно распространялась ржавчина и взрывались доменные печи, были заброшены. Там, «где водились деньги», возводились шоппинг-центры, блестящие новые игорные дома и роскошные курортные отели.

Чтобы финансировать это дикое веселье в течение спекулятивного бума, почти весь срок Рейгана у власти деньги поступали из-за рубежа. Никто, казалось, не задумывался о том, что за эти пять коротких лет впервые после 1914 года Соединенные Штаты из крупнейшего в мире кредитора превратились в чистейшее государство-должник. Кредит был «дешевым» и рос в геометрической прогрессии. Семьи выходили на рекордные уровни задолженности для покупки домов, автомобилей, видеомагнитофонов. Правительство входило в долги для финансирования потерянных налоговых поступлений и расширенного военного строительства Рейгана. Бюджетный дефицит в рамках рейгановского «подъема» демонстрировал истинное скрытое состояние экономики США. Она была больна.

В 1983 году годовой дефицит бюджета начал взбираться на неслыханный уровень в 200 млрд. долларов. Вместе с рекордным дефицитом рос государственный долг, при этом уолл-стритовским дилерам облигаций и их клиентам выплачивались рекордные суммы процентов. Процентные платежи по общей задолженности правительства США за шесть лет выросли с 52 млрд. долларов в 1980 году, когда Рейган пришел к власти, до более чем 142 млрд. долларов США к 1986 году (сумма, равная одной пятой всех государственных доходов). Однако, несмотря на эти тревожные признаки, деньги продолжали течь из Германии, из Британии, из Голландии, из Японии, чтобы воспользоваться преимуществами высокого доллара и получить спекулятивную прибыль в операциях с недвижимостью и на финансовых рынках.

Всем, у кого есть чувство истории или долгая память, все это было слишком хорошо знакомо. Такое уже происходило в «Ревущие 20-е» вплоть до 1929 года, пока биржевый крах не привел к резкой остановке рулетки.

Когда в 1985 году на экономическом горизонте США начали сгущаться грозовые тучи, угрожая будущим президентским амбициям вице-президента Джорджа Буша-старшего, в роли «спасителя» вновь должна была выступить нефть. Только на этот раз в весьма отличной от англо-американских нефтяных шоков 1970-х годов манере. Очевидно, Вашингтон рассуждал следующим образом: «Если мы можем задрать цены, то почему мы не можем их опустить, когда это более удобно для наших целей?».

Саудовскую Аравию убедили пойти на «обратный нефтяной шок» и в изобилии наводнить депрессивный мировой рынок своей нефтью. К весне 1986 года цена ОПЕК на нефть упала, подобно камню, ниже 10 долларов США за баррель со средней цены почти 26 долларов всего лишь несколько месяцев назад. Волшебным образом экономисты Уолл-Стрита провозгласили окончательную «победу» над инфляцией, закрывая глаза на роль нефти в создании инфляции в 1970 году или в ее сокращении в 80-е годы.

Затем в марте 1986 года, когда дальнейшее падение цен на нефть пригрозило дестабилизировать жизненные интересы не просто мелких независимых конкурирующих производителей, а самих крупнейших британских и американских нефтяных корпораций, Джордж Буш-старший предпринял тайную поездку в Эр-Рияд, где он, по некоторым сообщениям, предложил королю Фахду прекратить войну цен. Министр нефти Саудовской Аравии шейх Заки Йямани выступил в роли удобного козла отпущения за изобретенную в Вашингтоне политику, и цены на нефть стабилизировались на довольно низком уровне около 14–16 долларов за баррель. Техас и другие нефтедобывающие штаты в США впали в депрессию, но спекуляции недвижимостью в других штатах США взлетели рекордными темпами, а на фондовом рынке начался новый подъем до заоблачных высот.

Падение цен на нефть в 1986 году вызвало к жизни спекулятивный пузырь, сопоставимый с ситуацией в 1927–1929 годах в США. Процентные ставки снижались все дальше, поскольку на нью-йоркские фондовые биржи постоянно текли деньги, чтобы сорвать «куш». На Уолл-Стрит стало модным новое финансовое извращение — приобретение за счет заемных средств. На фоне снижения денежных расходов и продолжающегося роста акций администрацией Рейгана, которая поощряла религию «свободного рынка», было позволено все. Объектом внимания новых корпоративных «рейдеров», как называли уолл-стритовских «мусорщиков», мог стать кто угодно, скажем, промышленная компания со столетней историей, которая управлялась по старинке, производила шины, или машины, или текстиль. В качестве первых ласточек в результате приобретений на заемные средства становились миллиардерами на бумаге такие красочные персонажи, как Т. Бун Пикенс, Майк Милкен или Айван Боске. Сиятельными учреждениями, например, Гарвардской школой бизнеса, была провозглашена новая корпоративная философия менеджмента, чтобы хоть как-то рационализовать это безумие во имя рыночной «эффективности».

Для типичной корпоративной операции приобретения на заемные средства рейдеры, такие как Бун Пикенс, должны были заручиться лишь обещанием заемных денег, чтобы купить контрольный пакет акций какой-либо дорогостоящей компании, например, «Юнион Ойл оф Калифорниа» или даже «Галф Ойл». Эта скупка акций компании-жертвы приводила к росту ее цены. Если рейдер преуспел, то он захватывает контроль над огромной компанией практически полностью за чужие деньги, в долг, который затем, если все прошло хорошо, погашается облигациями «низшего инвестиционного класса», которые выпускает новая корпорация-должник, так называемые «джанк-облигации». Если компания становится банкротом, эти облигации стоят не больше, чем бумага в мусорной корзине. Но в 80-х годах цены на фондовом рынке и цены на недвижимость прыгали так, что никто уже не уделял особого внимания этому риску. Рейгановская налоговая реформа делала эту операцию более «прибыльной» для компаний, которые были обременены огромными долгами, чем для тех, кто выпускал честные акции.

Процентные ставки, выплачиваемые по этим «джанк-облигациям», были достаточно высоки, чтобы привлекать покупателей, и «акулы», как называли этих рейдеров, быстро переходили к «обдиранию» активов новой компании, продавая ее кусочками во имя быстрой наживы и подобно пираньям бросаясь к следующей корпорации-жертве. Во второй половине 80-х годов такие операции поглощений на Уолл-Стрите толкали вверх «Доу Джонс», выжимая корпорации на высочайший со времен депрессии 1930 года уровень задолженности. Но и этот долг не был реинвестирован в современные технологии, новые машины или оборудование. Это была раковая опухоль процесса финансовых спекуляций, запущенная в течение свободных рыночных лет администрацией Рейгана и Буша.

Свыше десятилетия пребывания Рейгана у власти почти 1 трлн. долларов ушел в спекулятивное инвестирование недвижимости, это рекордная сумма, почти в два раза превышающая суммы предыдущих лет. Банки, желая защитить свои балансы от проблем в Латинской Америке, помимо выдачи традиционных корпоративных кредитов, впервые начали прямое кредитование в недвижимость.

Ссудо-сберегательные банки, созданные как отдельно регулируемые банки в период экономической депрессии, чтобы обеспечить безопасный источник долгосрочных ипотечных кредитов для семей-покупателей, были «дерегулированы» в начале 80-х годов министром финансов рейгановского Уолл-Стрита как часть толчка к «свободному рынку». Им было разрешено «предлагать цену» оптовых депозитов, так называемых «брокерских депозитов», по высокой ставке, в то время как в октябре 1982 года администрация Рейгана сняла все регулятивные ограничения, приняв Закон Гарна-Сент-Жермена. Этот закон позволял ссудосберегательным банкам вкладывать средства по любой схеме, какую они сочтут нужной, с полной страховкой правительства США в 100 тыс. долларов США в счет обеспечения рисков на случай неудачи.

Пророчески используя изображение Лас-Вегаса, президент Рейган, когда подписывал вступление нового Закона Гарна-Сент-Жермена в силу, с энтузиазмом сообщил аудитории приглашенных банкиров из ссудо-сберегательной системы: «Думаю, мы сорвали джекпот». Этот «джекпот» стал началом краха банковской системы ссуд и сбережений стоимостью в 1,3 трлн. долларов.

Новый закон широко распахнул двери ссудо-сберегательным банкам к огульным финансовым злоупотреблениям и диким спекулятивным рискам. Кроме того, он сделал эти банки идеальным инструментом организованной преступности для отмывания миллиардов долларов в результате роста кокаинового и прочего наркотического бизнеса в 80-х годах в Америке. Мало кто заметил, что именно офис бывшей фирмы Дональда Регана «Меррил Линч» в Лугано был замешан в отмывании миллиардов наркодолларов героинового бизнеса в так называемом скандале «Пицца Коннекшн».

Дикий и запутанный климат дерегулирования создал атмосферу, в которой нормальные, эффективно работающие сберегательные банки уступили скороспелым банкам, которые ориентировались на сомнительные денежные средства, не задавая лишних вопросов. Банки отмывали средства для проведения тайных операций ЦРУ, а также после тайных операций Бонано или других организованных преступных семей. Сын вице-президента Нил Буш был директором позднее обвиненного правительством в незаконных действиях ссудо-сберегательного банка «Сильверадо» в Колорадо. У Нила оказалось достаточно чутья, чтобы уйти в «отставку» за неделю до того, как в 1988 году его отец стал кандидатом в президенты от республиканцев.

Для того чтобы конкурировать с недавно дерегулированными ссудо-сберегательными и прочими банками, наиболее консервативные во всем финансовом секторе страховые компании в массе своей также приступили к спекуляциям недвижимостью в 1980-х годах. Но, возможно, они потому были столь консервативны в прошлом, что в отличие от банков никогда не находились под государственным контролем. Не существовало никакого государственного правительственного страхового фонда для защиты держателей полисов страховых компаний, как это было для банков. К 1989 году страховые компании провели сумму примерно в 260 млрд. долларов по сделкам с недвижимостью в своих книгах, увеличив эту сумму со 100 млрд. в 1980 году. Но затем рынок недвижимости провалился в наихудшую после 1930-х годов депрессию и впервые в послевоенной истории вызвал банкротства страховых компаний, поскольку запаниковавшие держатели страховых полисов потребовали назад свои деньги.

Грубая реальность состояла в том, что со времени нефтяных шоков 1970-х годов финансовые власти Нью-Йорка были настолько поглощены всякими другими национальными интересами, что после мексиканского кризиса 1982 года уже ни один разумный голос не раздавался в Вашингтоне. Задолженность возросла до небес. Когда в конце 1980 года Рейган выиграл выборы, совокупный частный и государственный долг Соединенных Штатов составлял 3873 млрд. долларов. К концу десятилетия он достиг 10 трлн. долларов США. Это означало увеличение долгового бремени более чем на 6000 млрд. за такой короткий срок.

На фоне того, что задолженность в национальной экономике росла, а промышленные предприятия США и качество рабочей силы ухудшались, совокупное воздействие двух десятилетий забвения начало проявляться во всеобщем коллапсе жизненно важной общественной инфраструктуры страны. Автострады покрывались трещинами из-за отсутствия регулярного обновления; мосты стали структурно ненадежными и во м