Полина Владимировна Кочеткова - Палачи и киллеры

Палачи и киллеры 1731K, 417 с.   (скачать) - Полина Владимировна Кочеткова - Татьяна Ивановна Ревяко


Составители: Кочеткова П. В., Ревяко Т. И
ПАЛАЧИ И КИЛЛЕРЫ
НАЕМНИКИ, ТЕРРОРИСТЫ, ШПИОНЫ, ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЕ УБИЙЦЫ



ЧАСТЬ I. НАЕМНИКИ И КИЛЛЕРЫ


ПРЕДИСЛОВИЕ


Наемники и киллеры убивают за деньги, они составляют категорию людей, для которых убийство является работой.

Два американских журналиста Вилфред Барчет и Дерек Робек, написавшие книгу о наемниках "Проститутки войны", утверждали:

"Сравнение наемников с проститутками очень удачно. В обоих случаях те, кто тайно покупает человеческую плоть, нисколько не беспокоятся о том, что после будет с живым товаром. Автором этой метафоры является Гус Грильо, американский наемник, оказавшийся в плену. Как бывший гангстер Грильо был хорошо знаком с обеими «профессиями». При наемничестве основная вина ложится на вербовщиков, этих сводников войны. Если бы не было людей, готовых оплачивать услуги наемников, то наемничество вообще не существовало бы".

Наемные воины известны с глубокой древности. Греческий историк и писатель Ксенофонт доносит до современного читателя картины жизни греческих наемников IV века до нашей эры.

Высадившись на острове Керкира, солдаты осадили город и стали грабить все в округе. Они опустошали обработанные поля, разрушали дома и винные погреба, захватывали много рабов и скота. Воины до того разбаловались, что, по словам Ксенофонта, не хотели пить никаких других вин, кроме отборных старых сортов с "букетом".

Как обычно в наемной армии, дисциплина поддерживалась главным образом регулярной выплатой жалования. Командир спартанцев Мнасипп решил присвоить себе часть денег. Думая, что из-за начавшегося голода осажденный город скоро сдастся, он распустил часть наемников, а остальным задолжал за два месяца, хотя деньги у него были. Последствия этого были ужасными для командира: не получая оплаты, наемники стали относиться к своим обязанностям небрежно, а часть из них даже покинула войско.

Заметив это, осажденные напали на передовые отряды наемников; когда же Мнасипп бросился на помощь, приказав союзникам (лохагам и таксиархам) вывести в бой наемников, некоторые из них стали возражать, говоря, что трудно заставить повиноваться воинов, не получающих оплачу. В ответ Мнасипп пустил в ход свою палку и заставил подчиниться, однако воины вышли в бой унылые, затаив ненависть против своего работодателя. "Такое настроение войска, идущего в бой, всегда сопровождается самыми скверными последствиями", — замечает Ксенофонт. Союзники были разбиты и в смятении бежали с острова, бросив много вина, хлеба и больных воинов — деталь показательная для морали наемников.

(Маринович Л.П.Греческое наемничество IV века до н. э. и кризис полиса. М., 1975).


Никколо Макиавелли в трактате «Государь» писал: Наемные войска бесполезны и опасны; никогда не будет ни прочной, ни долговечной та власть, которая опирается на наемное войско, ибо наемники честолюбивы, распущенны, склонны к раздорам, задиристости с друзьями и трусливы с врагом, вероломны и нечестивы; поражение их отсрочено лишь на столько, на сколько отсрочено решительное наступление.

В мирное же время они разорят тебя (государя) не хуже, чем в военное неприятель. Объясняется это тем, что не страсть и не какое-либо другое побуждение удерживает их в бою, а только скудное жалование, что, конечно, недостаточно для того, чтобы им захотелось пожертвовать за тебя (государя) жизнью. Им весьма по душе служить тебе в мирное время, но стоит начаться войне, как они показывают тыл и бегут…

Я хотел бы объяснить подробно, в чем беда наемного войска. Кондотьеры (наемники) по-разному владеют своим ремеслом: одни превосходно, другие — посредственно. Первым нельзя доверять потому, что они будут домогаться власти и ради нее свергнут либо тебя, их хозяина, либо другого, но не справившись о твоих намерениях. Вторым нельзя доверять, потому что проиграют сражение.

Наемники славятся тем, что медлительно и вяло наступают, зато с замечательной быстротой отступают".

В эпоху феодализма вербовка королевской рати возлагалась на дворян, и они ревностно охраняли эту привилегию, которая не столько обременяла их, сколько давала им в руки политическое оружие.

Подписывая Великую хартию вольностей, английский король Иоанн Безземельный обязался не использовать иностранных наемников. Правда, это не помешало последующим английским монархам вербовать наемников в свою армию: валлийские наемники обеспечивали Эдуарду I победу над Шотландией, гессенские наемники Георга III проиграли войну против восставших английских колоний в Северной Америке, а гуркхи (непальцы) до сих нор служат в качестве наемников в районах Персидского залива.

Так как в период абсолютизма содержать наемную армию был в состоянии только король, наемники являлись важным инструментом в борьбе против феодалов за укрепление центральной власти. Кроме того, иностранные наемники более надежны, когда возникает необходимость железной рукой подавить народный бунт, поскольку они не питают сочувствия к подданным короля. После гибели наемников не остается вдов и сирот, которых нужно содержать за счет казны.

Когда кончается война, наемники не пополняют ряды безработных, от которых только и жди неприятностей, хотя, конечно, всегда существует опасность перехода наемников на сторону того, кто больше заплатит.

Как профессионалы, наемники всегда владели новейшим оружием, были хорошо обучены приемам и тактике ведения боя. Во время войны Алой и Белой Розы фламандские и немецкие наемники первыми в английской армии использовали огнестрельное оружие. И хотя Уолтер Рэлей и Макиавелли считали наемников ненадежными солдатами, а наемничество разорительным, было бы ошибочно считать, что все деспоты, от Ксеркса до Мобуту, поступали опрометчиво, используя наемников.

Наемники так часто решали исход битвы, что спрос на них сохранился в течение многих столетий.


(Барчет В., Робек Д. Солдаты на продажу. М.,1979).


"Профессия" киллера (наемного убийцы) также известна с глубокой древности. Всегда находились люди, готовые убивать за деньги. Всегда находились те, кто готов был оплатить убийство. Массовой «профессия» киллеров стала в 2О веке, когда в тридцатые годы в США была создана "Корпорация убийц", которая представляла собой "подлинную индустрию смерти но заказу — гигантское предприятие убийц, которое распространило свои щупальца но всей территории страны и функционировало в невероятных масштабах с пунктуальностью, точностью и необычайной эффективностью хорошо смазанного механизма.

Самое удивительное, что за десять лет существования этой грозной подпольной организации, действовавшей ежедневно и постоянно увеличивавшей счет совершенных преступлений, ни правительство, ни правосудие, ни ФБР, ни местная полиция даже не подозревали о наличии того, что пресса впоследствии станет называть "Мёрдер инкорпорейтед". В переводе это означает приблизительно следующее: "Корпорация убийц" или "Анонимное общество по совершению убийств на промышленной основе".


(Шарлье Ж.-М., Марсилли Ж. Преступный синдикат. М.,1983)


В настоящее время заказные убийства получили огромное распространение на территории бывшего Советского Союза: у людей появилось много денег и, соответственно, врагов. Газеты полны материалами об оплаченных убийствах, совершенных профессионалами. География таких убийств необычайно широка. Например, случай в городе Саранске.

"В криминальном Саранске ничего подобного еще не случалось. Ни разу еще жертвой наемных киллеров на становился политик, никогда наемные убийцы не действовали столь демонстративно.

Короткая справка. Олег Алиевич Еникеев родился в 1962 году в Магадане. Закончил аспирантуру Ленинградского института инженеров железнодорожного транспорта. В 1994 году был избран доцентом кафедры Мордовского госуниверситета.

Депутат Саранского горсовета, был заместителем председателя контрольно-бюджетного комитета. Стал стремительно входить в бизнес и политику, организовав ассоциацию "ЗО-й век". В ее составе несколько производственных предприятий, организаций сервиса в самых различных сферах юридических фирм. Ассоциация является учредителем популярных в республике газет "Столица С", "Вечерний Саранск, теле-и радиоканалов. Перспективной политической акций явилось создание благотворительного фонда "30-й век — эра милосердия".

27 октября доцент Еникеев читал лекцию студентам первого курса. Внезапно дверь аудитории распахнулась и раздался выстрел вверх. Перепуганные студенты стали прятаться под столы. В аудиторию ворвались молодые парни в шапках-масках и открыли пальбу из автоматов по стоявшему у доски Еникееву. Пули прошивали тело преподавателя, впивались в стену. Пыль от выбитой штукатурки заволокла аудиторию словно туманом. Потом раздалось несколько одиночных выстрелов, и киллеры устремились по коридору второго этажа на выход. Все это продолжалось не более тридцати секунд. Студенты бросились к лежащему на полу преподавателю. Он был мертв. Тем временем в коридор высыпали студенты других групп и увидели четверых, быстро продвигавшихся к выходу. Едва не сбив с ног вахтершу, они выбежали на улицу, выбросили автоматы и скрылись во дворе соседнего магазина.

Убийство произошло в самом центре города в полдень.

Вскрытие показало, что Олег Еникеев получил восемь пулевых ранений. Две пули попали в голову, одна в ладонь левой руки, остальные — в левую часть корпуса. Пули, попавшие в тело, перемололи наиболее важные внутренние органы, включая сердце. Характер ранений соответствует эффекту применения малокалиберных пуль от армейского автомата АКС74У со смещенным центром тяжести. Убивали профессионалы. Еникеев умер мгновенно".


(Кислов Л., Известия, 4 ноября 1995).


Самое дикое, что заказные убийства встречаются и в подростковой среде. "Четырнадцатилетний мальчишка был задержан сотрудниками уголовного розыска Нижнего Тагила по обвинению в убийстве.

С ноября 1994 года милиция искала пропавшего без вести восьмиклассника М. Что-то насторожило оперативников в показаниях его друзей, твердивших "не видели", "не знаем". Лишь три месяца спустя выяснилось, что заказчик, с которым у жертвы происходили постоянные разборки, предложил однокласснику за 150 тысяч рублей убить М.

Компанией из девяти человек ребята отправились к заброшенной шахте. Обычно эти подростки вместе участвовали в драках со сверстниками из других районов. Киллер, подойдя к краю шахты глубиной 100 метров, спросил М.:

— А не слабо мне тебя столкнуть?

— Слабо, — простодушно ответил М.

Все произошло так быстро, что ребята даже не услышали крика. Труп не был найден. Альпинисты, рискуя жизнью, так как порода все время осыпается, пробовали отыскать погибшего, но нашли лишь сапог, слетевший с ноги во время падения. Сотрудники милиции изготовили муляж такого же веса, как погибший подросток, чтобы вычислить траекторию падения, но безрезультатно".


(Версия, N5,1995,).


Киллеры не доживают до старости. По мнению Франческо Арагоны, профессора факультета судебной медицины Мессинского университета, они умирают заживо.

С I960 года Ф. Арагона проводил вскрытие всех убитых в итальянском городе Реджо-Калабрия, следствием этого явился новый медицинский термин — "стресс наемного убийцы".

"Стресс наемного убийцы" — синдром, поражающий коронарные сосуды, надпочечные железы, щитовидную железу и печень.

Как правило, профессиональные киллеры редко попадают в руки представителей правоохранительных органов, их имена неизвестны.

Ясно одно: люди, которые видят в чужой смерти источник своего существования, не могут жить долго.


ГЛАВА 1. НАЕМНИКИ


ШВЕЙЦАРЦЫ


Жители будущей Швейцарии начиная с XIV века в боях с рыцарской конницей Габсбургов неустанно совершенствовали новую форму боевого построения — так называемый квадратный строй. С его помощью они смогли отстоять свою независимость.

Кроме того, швейцарцы широко применяли весьма опасное оружие, против которого оказался бессильным рыцарский меч. Оно назвалось «алебарда» и представляло собой длинное копье, поперек которого прикреплен топорик с крюком в верхней части. Алебардой можно было рубить, колоть, отбивать удары и стаскивать всадника с лошади.

Это удобное, простое и вместе с тем грозное оружие мог изготовить любой деревенский кузнец. Поэтому им можно было без особых затрат в кратчайший срок вооружить целый отряд.

Впервые швейцарцы пустили в ход алебарду в 1315 году в битве при Моргартене. С тех пор горцы, вооруженные алебардами, арбалетами и пиками, одержали немало побед и прославились своими боевыми качествами далеко за пределами Швейцарии.

Жители Альп занимались в основном скотоводством и земледелием и с трудом могли прокормиться на родной земле. Владельцы небольших крестьянских дворов в лучшем случае выделяли надел старшему сыну и его семье. Младшим сыновьям приходилось служить в наемных войсках на чужбине. Этому способствовало то, что через перевалы в Альпах проходили торговые пути, связывающие города Ганзы и такие экономические торговые центры Южной Германии, как Аугсбург и Нюрнберг, с богатыми городами Северной Италии, поэтому швейцарцы имели возможность сопровождать в качестве охранников купеческие караваны, снаряженные знаменитыми в то время торговыми домами.

Начиная с Х1У века, швейцарские наемники все больше и больше пополняли ряды армий могущественных чужеземных государей. Они проливали кровь под знаменами герцога Савойского, курфюрстов Альбрехта Бранденбургского и Фридриха Пфальцского, королей Франции, Габсбургов и других феодальных владык.

Таким образом, служба в наемниках стала как бы традиционным занятием и надежным источником дохода для многих поколений швейцарцев. Поскольку князья и короли европейских стран непрестанно вели между собой большие и малые войны, ландскнехты (наемники) никогда не оставались без работы.

Из молодых жителей кантонов(швейцарских округов), изъявивших желание служить в наемниках, формировались так называемые отряды швейцарских гвардейцев и полки швейцарских солдат. Как правило, командовали ими также офицеры-швейцарцы, и лишь они могли судить своих подчиненных. Наемники получали весьма высокое жалованье. Именно в то время и родилась поговорка: "Нет денег, нет и швейцарцев". К их услугам регулярно прибегали Франция, Голландия, итальянские торговые города и Ватикан.

Еще и сегодня 100 швейцарских гвардейцев несут охрану папского дворца — традиция, начало которой положил папа Юлий И в 1505 году; есть версия, что красочное одеяние швейцарцев создал Микеланджело.




"ВОЙНА КОРМИТСЯ ВОЙНОЮ"


Во времена тридцатилетней войны (1618–1648) в долине Фуны бесчинствовали наемники полководца Валленштейна. Характер этой войны обусловил то, что наемники появились во многих районах Германии, а в некоторых местах застревали надолго. Ландскнехты грабили и убивали, жгли дома и амбары, угоняли скот.

В такой ситуации вдова князя Иоганна Георга I княгиня Доротея, владевшая Радегастом и Зандерслебеном, решилась на весьма необычный поступок. В январе 1626 года она обратилась с посланием к фельдмаршалу императорских войск графу Коллальто. В нем она с горечью писала, что непрекращающиеся постои и рейды его солдат совершенно разорили край. Она умоляла фельдмаршала "не дать совсем погибнуть" бедной вдове и ее подданным.

Поначалу обращение не привело ни к каким результатам. Мирным жителям по-прежнему приходилось спасаться бегством от солдат-грабителей. Они скрывались на маленьких островках посреди болот. Поскольку чужеземные захватчики ничего не знали о тех немногих тропах, что вели туда, беженцы чувствовали себя в относительной безопасности. И все же они продолжали страдать от набегов банд наемников. Те постоянно угрожали их жизням и не давали спокойно возделывать поля.

Тогда княгиня обратилась с новым посланием, на этот раз к полковнику фон Виттенхорсту, одному из приближенных Альбрехта Валленштейна. Но прошло много месяцев, пока ей наконец не пообещали, что в будущем через ее княжество больше не будут следовать войска.

Но что значили подобные обещания в условиях, когда во всей стране шла кровопролитная война? Озверевшие наемники не щадили ни жизни мирных жителей, ни тем более их имущества. Это была самая длительная война в истории "Священной римской империи германской нации" в период разложения феодального строя. Каждый князь стремился расширить свои владения и сферу влияния за счет других, в частности, за счет императора. В свою очередь, Габсбурги значительно увеличили "наследственные земли" за счет Чехии и Западной Венгрии.

На первый взгляд казалось, что стороны воевали друг с другом из-за разногласий по религиозным вопросам. Так, в 1608 году возникла Протестантская уния во главе с курфюрстом Пфальцским. Через год была создана Католическая лига, где тон задавала Бавария, обладавшая наибольшей военной мощью, Поддержку обеим сторонам оказали иностранные державы. Англия и Нидерланды стали союзниками Унии, в то время как Испания, где правила династия Габсбургов, пришла на помощь Лиге. В итоге большая война вылилась во множество мелких сражений и грабительских набегов.

В ту пору Валленштейн произнес фразу: "Война кормится войною", ставшую девизом всех ландскнехтов. Главнокомандующий имперскими войсками разработал особую методу, приведшую в результате к реформе всего военного дела. Для дома Габсбургов он набрал хорошо вооруженную вымуштрованную армию наемных солдат, а расходы на нее покрыл по разработанной системе. Валленштейн обложил население дополнительным налогом, а также получил кредит от банкира Яна де Вита. На эти средства он организовал мануфактуры по производству амуниции, боеприпасов и вооружения но единым стандартам. Тем самым было положено начало военной индустрии. Когда в 162 5 году благодаря Валленштейну в распоряжении императора оказалось полностью экипированное 20-тысячное войско, тот предоставил ему солидные кредиты и. щедро одарил земельными угодьями.

Во время тридцатилетней войны наемники процветали. Они служили сегодня одному, а завтра другому, переходя из лагеря в лагерь, Интересуясь размерами жалованья и долей добычи. Там, где появлялись ландскнехты, сразу же начались грабежи, убийства, поджоги и насилия. Население дрожало при одном упоминании их имен. Благодаря войне они оказались в чрезвычайно привилегированном положении. У любого из них имелось собственное оружие, снаряжение и даже прислуга, и жалованье им определяли в зависимости от количества всех этих предметов и слуг.

Во главе отряда, как правило, верхом на коне ехал капитан. За ним шествовали мушкетеры и аркебузеры, барабанщик, трубач, а затем уже фельдфебель, ландскнехты с двуручными мечами, алебардами и пиками. В конце отряда следовал профос, в функции которого входило поддерживать дисциплину с помощью самых жестоких кар. Замыкал шествие обоз, где ехали каптенармусы, маркитантки, уличные торговцы, музыканты, проститутки и дети. Наряду с Валленштейном печальной славой пользовались такие командующие армиями наемников, как граф Иоганн фон Тилли, Эрнест фон Мансфельд и Христиан Брауншвейгский. Банды их ландскнехтов внушали не меньший страх, чем солдаты Валленштейна. Например, Тилли, имея под началом 26 тыс. человек и артиллерию, осадил городские укрепления Магдебурга. Его войска смогли лишь захватить укрепленные острова на Эльбе. Однако город не был готов к длительной осаде. Боеприпасов, вооружения и продовольствия хватало лишь на ограниченный срок. Поэтому магистрат решил вступить в переговоры с Тилли, чтобы договориться об облегчении участи жителей при сдаче города. Уже в ходе переговоров об условиях капитуляции командиры наемных отрядов сумели хорошо подготовиться к. штурму городских стен.

Застигнутые врасплох, защитники не смогли дать отпор врагу. Банды наемников бешенным вихрем пронеслись по улицам города и, как обычно, начали вершить кровавые дела. Они швыряли горящие факелы в деревянные рыбацкие домишки в предместье города. Ветер быстро перенес огонь на соседние здания. Прошло совсем немного времени, и весь город был охвачен пожаром.

Жители в ужасе и смятении пытались спастись бегством от гнавшихся за ними ландскнехтов и не уступавшей им в быстроте огненной стихии. Но почти повсюду их подстерегала смерть. Многие, обезумев от страха, бросались в Эльбу, и почти все погибли в ее водах. Некоторые искали прибежища в кафедральном соборе, другие под сводами женского монастыря. Пожар пощадил лишь несколько зданий. К вечеру 10 мая 1631 года гордый город на Эльбе представлял собой лишь груду дымящихся развалин.

Наемники Тилли, перепуганные и раздосадованные, злобно взирали на дело рук своих. Им некого было винить, что прахом пошли все надежды на хорошую наживу и лихой кутеж по случаю победы. В те времена действовал неписаный закон — взятый приступом город на три дня отдавался на разграбление захватившим его войскам. Любой из командиров наемных отрядов, пожелавший воспрепятствовать этому, рисковал вызвать мятеж в рядах своих солдат. Тилли также следовал общему правилу. Но в Магдебурге грабителям почти ничего не досталось. Тем яростнее они принялись искать разного рода тайники, где жители могли спрятать имущество.

Чем дольше длилась война, тем больше зверели наемники. Зачастую они отделялись от больших отрядов и объединялись в мелкие шайки, которые стремились лишь награбить побольше добра. Их совершенно не интересовали цели, которые преследовал в этой войне тот или иной феодальный властитель.

Законы и обычаи Тридцатилетней войны не могли не оказать своего воздействия на шведские войска, которые во главе с королем Густавом-Адольфом II вмешались в борьбу. Они были сформированы из мобилизованных крестьян, горожан и дворян и на первых порах отличались дисциплинированностью и порядком. Шведские солдаты, вооруженные меткими скорострельными мушкетами, показали свое полное превосходство над отрядами наемников и одержали победу во многих битвах. Но в ходе непрекращающихся военных действий шведская армия как по кадровому составу, так и по чинимым ее солдатами разбою и насилиям все больше и больше стала походить на обыкновенную орду наемников. Ландскнехты, мародеры в расчете на хорошую поживу охотно шли к шведам, и те, подобно другим бандам наемников, также оставляли на своем пути разоренные дотла города и деревни. Когда раздавался крик "Шведы!", население, доведенное до отчаяния войной и грабежами, в панике бежало в леса, горы или просто куда глаза глядят.

Наконец длившееся 30 лет бессмысленное кровопролитие завершилось подписанием Вестфальского мирного трактата. В переговорах, проходивших в Оснабрюке и Мюнстере, приняли участие 260 посланцев от более чем 100 государств.



ИНОСТРАННЫЙ ЛЕГИОН


После июльской революции 1830 года во Франции началось бурное развитие капитализма. Главой государства был провозглашен человек, скромно называвший себя «король-буржуа», но за спиной Луи Филиппа стояли те, о ком финансовый магнат Лаффит в минуту откровенности сказал: "Отныне мы, банкиры, правим Францией". А буквально под самым боком — стоило лишь пересечь Средиземное море — находилось побережье Северной Африки. Казалось, нет ничего проще, чем снарядить туда военную экспедицию и прибрать к рукам эти огромные пространства.

В атмосфере предпринимательского ажиотажа некоему проживавшему в Париже бельгийцу де Бугарду, присвоившему себе титул барона и звание генерала, пришла в голову мысль, принесшая ему за короткий срок немалые барыши. Он начал собирать вокруг себя людей, которым так или иначе не повезло в жизни. Среди них были политические эмигранты, авантюристы всех мастей, просто дезертиры, бывшие солдаты, каких-то распущенных вспомогательных частей, незрелые юнцы, бредившие о приключениях, и, наконец, те, кто по разным причинам конфликтовал с законом: бежавшие от суда и тюрьмы убийцы, скупщики краденого, мошенники и бандиты. Им всем «барон» обещал интересную работу, сопряженную, правда, с большим риском для жизни, но зато дающую возможность быстро разбогатеть и обрести надежное пристанище.

Довольно многим это предложение показалось весьма заманчивым, и к осени 1831 года удалось набрать отряд численностью в 1800 солдат.

Всяческое содействие оказали Бугарду влиятельные финансовые круги, которые не только выделили необходимые средства на его начинание, но и побудили короля взять это воинство к себе на службу. 9 мая 1831 года тот подписал декрет о реорганизации отряда ландскнехтов Бугарда в полк "Иностранный легион". В указе говорилось:

1. Повелеваю образовать Иностранный легион.

2. Численность его батальонов должна быть такой же, как и батальонов регулярной французской армии.

3. В отношении солдатского жалованья… легион приравнивается к частям французской армии…

4. Любой иностранный подданный, пожелавший поступить на службу в легион, может сделать это только добровольно".

Кроме того, было отдано специальное распоряжение об использовании легиона только за рубежом, но никак не на территории самой Франции.

Тем самым была заложена юридическая основа для образования крупнейшей наемной армии современности. И сегодня, спустя более 1 50 лет со дня опубликования декрета, все, что делается в легионе, регулируется в соответствии с формулировкой "Указа короля от 9 мая 1831 года". Служба продолжается 5 лет, зачисляют в легион с 18 лет (более молодым кандидатам просто «прибавляют» на бумаге года); любой контракт, при каких бы обстоятельствах он ни был заключен, имеет законную силу, за попытку к бегству подвергают жесточайшим пыткам или приговаривают к смертной казни.

История легиона — это кровь, слезы, душераздирающие крики обезумевших от страха легионеров и их жертв.

Начало ей положила отправка первых подразделений легиона в конце 1831 года в Алжир. Их послали сражаться с племенами берберов, кабилов и бедуинами, чтобы постепенно покорить всю страну. И после первых боев они почти полностью вырезали племя эль-уффин. Но в следующем году объединенные арабские племена наголову разгромили это формирование колониальных войск, численность которого к тому времени составляла 4 тыс. наемников.

Среди легионеров, принимавших участие в войнах, были выходцы чуть ли не из всех стран. Иные попали в легион потому, что питали страсть к разного рода авантюрам, другие же попросту оказались в безвыходном положении.



СИПАИ


Сипаи существовали в Индии до эпохи колониальных захватов. Многие источники считали их кастой воинов, не входившей в кастовую систему страны. Во всяком случае, они занимали особое место в феодальной иерархии Индии и всячески его отстаивали. Они постоянно меняли хозяев в зависимости от того, кто больше платил и нуждался в услугах. Война была ремеслом и смыслом их полной смертельного риска жизни. Война давала им средства к существованию, ибо, помимо солдатского жалованья, они имели еще возможность вволю грабить побежденных, что нередко оказывалось куда прибыльнее.

Колониальные распри между англичанами и французами способствовали росту влияния сипаев. До конца не выяснено, когда они впервые оказались втянутыми в вооруженные столкновения между соперничающими колониальными державами, но более важным представлялся факт, что задолго до появления французов в Индии Ост-Индская компания широко использовала в качестве наемных солдат местных жителей.

В этой связи "Кембриджская история Индии", в общем и целом оправдывающая английскую колониальную политику, приводит следующие факты: "Французская фактория Маэ была основана в 1721 году неподалеку от британского форта Теллишери на западном побережье. В ходе вооруженных столкновений, продолжавшихся с 1721 по 1729 год, впервые появилось слово «сипаи» для обозначения солдат-индийцев, служивших европейцам. Это были кондотьеры (имеются в виду командиры отрядов эпохи Венецианской республики), далеко не всегда сохранявшие верность тем, кто их нанял. Но зато они имели определенное представление о методах ведения войны, применявшихся европейскими армиями".

Английские и французские колониальные войска весьма нуждались в такого рода людях, оба соперника решили использовать в своих интересах неисчерпаемый людской потенциал Индии и усердно принялись вербовать наемников из местного населения. Англия, Франция, стремясь достичь военного превосходства, не стеснялись в выборе средств. Но постепенно чаша весов начала склоняться в сторону Англии. Французы даже представить себе не могли, какую огромную политическую, экономическую и военную помощь может оказать английским колониям метрополия.

За спиной британских войск стояли могущественные купцы и пайщики Ост-Индской компании, в немалой степени определявшие общественное мнение страны. Всегда находились депутаты парламента, члены правительства и журналисты, готовые горой встать на защиту "заморских интересов". Англия с каждым годом наращивалала морскую мощь и поэтому могла не только обеспечить бесперебойную доставку подкреплений в колонии, но и одним фактом присутствия своих кораблей обеспечить "влияние британской короны".

Укреплению ее позиций в Индии в немалой степени способствовал постоянный рост наемных синайских частей, входивших в состав английской колониальной армии.

В конце концов англичане, обладавшие рядом преимуществ, окончательно вытеснили французов и изрядно приумножили число своих владений на территории Индии. В целях захвата страны, ставшей затем основной и богатейшей колонией Англии, колонизаторы неоднократно прибегали к вероломству и обману и спровоцировали бесчисленное множество больших и малых войн.

Англичане создали в Индии мощную колониальную армию, в значительной степени состоявшую из наемных сипайских частей.

Колонизаторы не желали полагаться на волю случая и с помощью разного рода коварных методов стремились постоянно пополнять ее ряды.

Сипаи превосходно знали местность. Они не только могли провести иноземных захватчиков в глубь страны одним лишь им ведомым путем, но и были готовы проливать кровь во имя чужих им интересов. Наемные воины-индийцы знали, как местная природа и климат могут отразиться на ходе боевых действий. Их не страшили реки, ибо они точно знали, где можно перейти вброд, где имеются мосты, а где непреодолимые препятствия. Они могли определить местонахождение источника на расстоянии многих километров от него и предупредить о приближении диких зверей к военному лагерю. Сипаи прекрасно разбирались в лекарственных свойствах растений и спасали жизнь многим английским солдатам.

Именно эти качества и побудили высших чиновников колониальной администрации во главе с губернатором Бенгалии Р.Клайвом незамедлительно приступить к созданию из разрозненных отрядов сипаев мощного наемного войска.

Окрыленные достигнутыми успехами и используя широкую поддержку Ост-Индской компании, они регулярно вербовали солдат среди местного населения, обучали новобранцев на европейский лад и обеспечивали их обмундированием и оружием. На первых порах все офицерские и унтер-офицерские должности были заняты англичанами. Когда же выяснилось, что наемники гораздо лучше защищают британские интересы в Индии и других частях света, если ими командуют офицеры из местных уроженцев, тогда многим сипаям пообещали продвижение по службе. Более того, некоторые из них выслуживали себе право на пенсию.

Это коварная тактика принесла свои плоды. Нужно отдать должное тем, кто применял ее: им удавалось замаскировать истинную сущность колониального наемного войска.

По мерс роста колониальных владений рос и военный потенциал захватчиков, росло и число сипайских полков. Кроме того, англичане принялись усердно вербовать гукхов — отличавшихся крайней воинственностью жителей центральных и юго-западных районов Непала.

Наемные солдаты-индийцы участвовали в войнах на других континентах. Только в период первой мировой войны индийские солдаты сражались во Франции, Греции, Бельгии, Палестине, Египте, Судане, Иране.


(Мерке Ф. Наемники смерти. М.,1986).



АРМИЯ БАРОНА УНГЕРНА


Барон Р.Ф.Унгерн фон Штернберг являлся отпрыском древнего прибалтийского рода, предки которого состояли членами ордена меченосцев и участвовали в крестовых походах.

Военная карьера барона была связана с Забайкальем, куда он был послан после февральской революции Керенским для формирования бурятских полков.

В 1920 году барон составил свою армию из монголов, китайцев, бурят и японцев. Местом своей деятельности он избрал Монголию. Барон Унгерн выдвинул идею воссоздания "Срединной Азиатской империи", подобной империи Чингисхана, чей образ он избрал своим идеалом.

В предлагаемых бесхитростных воспоминаниях есаула Макесва сказана страшная правда о гражданской войне, Сам Унгерн узнал о своем конце от ламы, который, гадая по лопатке черной овцы, в мае 1921 года, предсказал, что жить ему осталось 130 дней. Выданный монголами, барон был расстрелян в Новониколаевске через 130 дней — 15 сентября того же года.

"Было начало августа 1920 года. По приказу барона Унгерна полки Азиатской конной дивизии выступили на борьбу с красными.

В Даурии — цитадели барона — остались китайская сотня, японская сотня капитана Судзуки и обоз. Командовал всем этим резервом знаменитый человек-зверь подполковник Леонид Сипайлов, которому было приказано забрать все снаряды, винтовки, патроны и с охраной идти на Акшу.

На 89 подводах везли снаряды, на 100 арбах муку. Находилась в обозе и знаменитая "черная телега", в которую было уложено золото и масса драгоценнейших подарков для монгольских князей: вазы, трубки, статуи.

Китайская сотня шла впереди обоза верстах в четырех, японская позади, при транспорте. Так было лучше, ибо верность китайцев была шаткая. Вскоре приехал командир китайской сотни подпоручик Гущин и доложил Сипайлову, что у него в сотне что-то неладное: видимо, китайцы хотят поднять восстание и захватить "черную телегу".

В три часа ночи поднялась тревога. Со стороны китайского бивуака слышалась стрельба. Трем офицерам и одному солдату, конвоировавшим "черную телегу", было приказано немедленно уезжать в степь; остановиться на первой заимке и ждать приказаний. Русские и баргуты заняли позицию, и не прошло и десяти минут, как через табор промчались конные. Это были китайцы. По ним открыли огонь, но они скрылись в ночной темноте.

Решили ждать рассвета и только тогда начать наступление. Рассвело. С громким «ура» бросились в китайскую лощину. Лагерь китайцев представлял страшную картину: офицерская палатка свалена, Гущин мертв, рядом с ним, уткнувшись лицом в землю, лежал его прапорщик Кадышевский. Этот был ужасен. В него в упор всадили несколько пуль, и внутренности несчастного расползлись по земле во все стороны. Тут же лежали зверски убитые русские солдаты и один бурят.

Вырыли братскую могилу, прочли над погибшими молитву и похоронили. Стали искать знаменитую "черную телегу". Нашли случайно. Вскоре транспорт двинулся в Кыру, где находился Унгерн. О восстании он знал уже от бурят.

На вес золота ценилась в отряде мука, так как доставляли ее с большим трудностями и громадными расходами. В этот раз, переправляясь через какую-то речку, всю муку подмочили. Барон озверел. Орал на свой штаб, а потом приказал: "За подмоченную муку чиновника, отвечавшего за доставку, пороть, а потом утопить в этой же реке". Несчастного выпороли и утопили.

Унгерновский кошмар начинался в новой обстановке.

Дивизия выступила на Керулин. Керулин — глубокая речка, впадающая в озеро Долай-нор. Здесь остановились на зимовку и построили зимний бивуак.

Все раненые, обмороженные и женщины находились отдельно от дивизии. База для них была построена в 200 верстах от Хайлара, и комендантом ее был назначен прапорщик Чернов, бывший начальник полиции одного из городов Западной Сибири. Это был красавец мужчина и человек крутого нрава. Трагедия началась в обозе. Из Урги, Троицкосавска и других пунктов на Керулин ежедневно прибывали офицеры, их жены, семьи, шли штатские и военные. Военные зачислялись в дивизию, семьи отправлялись в обоз.

Однажды в лагерь приехал с женой статский советник Голубев. Жена у него была замечательная красавица, а сам он человек с большим самомнением и авторитетом. Унгерн принял его. вежливо, беседовал с ним. Голубев, не знавший баронского характера, решил воспользоваться случаем и стал давать советы политического и иного рода. Барон долго крепился, потом не выдержал и приказал Голубева выпороть: "Он из интендантства, а следовательно, мошенник". Голубева повели на истязание. Жена, взволнованная и возмущенная, влетела к Унгерну в палатку, и… ее барон приказал тоже выпороть. Несчастную женщину после этого отправили в обоз, а мужа назначили рядовым в полк.

В обозе женщина вылечилась, и за ней стал ухаживать комендант. По правде, они были великолепной парой. Оба красивые, статные. Кончилось тем, что г-жа Голубева переселилась в юрту Чернова.

Барону об этом донесли, но он промолчал и лишь усиленно наблюдал, что будет дальше.

Чернов по натуре был человек жестокий и самодур. Он не терпел возражений и на этой почве расстрелял двух казаков. Унгерну донесли. Было произведено негласное дознание, из которого барон узнал, что в поощрении самодурства виновна г-жа Голубева. Чернов был вызван в дивизию. Он приехал, но барона не было. Я устроил его у себя в палатке и так как не знал, в чем дело, то пошел доложить о приезде прапорщика генералу Резухину. "На лед эту сволочь!" — приказал генерал, а сам отправил конного к барону.

Унгерн прислал Бурдуковского с приказом: "Выпороть Чернова и сжечь живьем".

Среди лагеря рос огромный столетний дуб. Его ветви широко расстилались над землей, и этот дуб стал участником страшного дела. Вокруг него разложили громадные кучи хвороста, обильно полили «ханою» и стали ждать. В это время вблизи совершалась жестокая экзекуция. Чернову дали 200 бамбуков, тело его превратилось в кровавые лоскутья. Голого привели к дубу. Привязали и подожгли хворост. Защелкали сухие ветки, и огненное пламя высоко взметнулось к вершине. На казнь пришла смотреть вся дивизия, но через несколько минут почта все ушли. Жгутовые нервы унгерновцев не выдержали страшной картины. Было жутко и противно за человека, за его дела и ум. Около места казни остались немногие. Среди них: торжествующий «квазимодо» Бурдуковский, ротмистр Забиякин и хорунжий Мухаметжанов — личные враги сжигаемого.

Испытывая жесточайшие муки, Чернов не произносил ни одного слова, и ни одного стона не вырвалось у него из груди. Но когда огненные языки стали лизать туловище, а кожа на ногах завернулась, как завертывается подошва, брошенная в огонь, и сало полилось и зашипело на ветках, несчастный поднял голову, вперил страшный, жуткий взгляд в нескольких зрителей человеческих мук, людей-садистов., отыскал среди них Мухаметджанова, выпрямился и через весь костер, с вышины, плюнул хорунжему в лицо. После этого сжигаемый вперил свой взгляд в ротмистра Забиякина, долго смотрел на него и потом бросил: "А за тобой, Забиякин, я сам приду с того света и там создам такой эскадрон, что самому барону страшно будет". После этого силы оставили его, голова опустилась, и он, по-видимому, впал в беспамятство.

Скоро веревки перегорели, и труп несчастного упал в костер. Он обуглился, а волосы на голове превратились в курчавый и черного пепла барашек. Труп Чернова выбросили в овраг.

После страшной казни прапорщика Чернова прошло несколько дней. Барон был уверен, что в расстреле казаков принимала косвенное участие г-жа Голубева, и приказал вызвать ее из обоза в дивизию. Г-жа Голубева приехала. Эта отважная женщина-красавица не льстила себя надеждой на что-либо хорошее, но из чувства гордости и женского достоинства приехала на казнь. Барон приказал поместить ее в юрту к японцам. Те были ошеломлены, поражены ее красотой, и любезность их была бесконечной. Прошло часа два, Барон вызвал к себе мужа Голубевой и сказал ему: "Ваша жена ведет себя неприлично. Вы должны наказать ее" "Как наказать, ваше превосходительство?". — "Дадите ей 50 бамбуков". Голубев замер, а барон обратился к адъютанту: "Ты будешь наблюдать, и если муж плохо будет наказывать свою жену, повесить их обоих. Понял? Идите". Голубев шел пошатываясь. Потом остановился и говорит: "Есаул! Мы были с вами в хороших отношениях. Помогите мне. Дайте револьвер, и я сейчас же застрелюсь". "Бросьте говорить глупости. За эти ваши слова и меня барон повесит", — ответил я. Описывать жестокую картину экзекуции не стоит, она жутка, безнравственна, но несчастная женщина выдержала наказание без стона и мольбы. Молча встала и пошатываясь пошла в поле. Потрясенный зрелищем адъютант приказал вестовому взять ее под руку, а сам с докладом отправился к барону: "Ваше приказание выполнено!". "Хорошо, послать ее на лед, пусть там еще походит", — сказал он. "Ваше превосходительство, да она и так еле жива". — "Молчать и исполнять то, что я говорю. Не сдохнет!" Адъютант понуро зашагал к жертве: "Слушайте, мадам, меня вы простите, но что я могу поделать, когда каждую минуту жду вашей же участи. Барон приказал вам идти на лед". Женщина молча пошла к реке. Дошла до середины, зашаталась и упала. Адъютант уговаривал ее встать: "Мадам, продержитесь еще немного. Вы же замерзнете". Но женщина не подымалась, и офицер бросился к барону: "Ваше превосходительство, она стоять не может. Замерзнет еще". — "Ну, ты раскис от юбки. Скажи ей, что если она не будет ходить, то еще 25 бамбуков получит. Ну, марш, юбочный угодник!"

Женщина, шатаясь, ходила по льду, а адъютант стоял на берегу и смотрел. Его нервы, привыкшие ко всему, не выдерживали картины истязания женщины, прошел час, и из юрты Унгерна послышался крик: "Есаул!". Я бросился на зов. "Ну как она? Ходит?". — "Так точно!". — "Ну черт с ней. Еще замерзнет. Прикажи ей выйти на берег. Набрать хворосту и разжечь костер". Я быстро вышел, крикнул своего вестового и приказал ему набрать сухих дров, разжечь огонь, предупредив его делать это так, чтобы барон не знал. Вестовой бросился в лес и скоро натащил оттуда хворосту на пять ночей. Среди темной ночи пылал огромнейший костер, а около костра видна была одинокая фигура женщины. Прошла ночь. Утром барон вызвал адъютанта, расспросил, как наказываемая женщина: "Голубеву я назначаю сестрой милосердия в госпиталь. Пусть старательным уходом за ранеными заглаживает свое преступление и пусть туда идет пешком".

Госпиталем заведовал Сипайлов. И только страх перед наказанием барона спас бедную женщину от притязаний этого монстра.

С врагами Унгерн расправлялся жестоко и своих подчиненных не щадил. В этом правой незаменимой рукой барона был знаменитый человек-зверь, садист Л.Сипайлов, которого вся дивизия именовала Макарка-душегуб.

В нем совместилось все темное, что есть в человеке: садизм, ложь, зверство и клевета, человеконенавистничество и лесть, вопиющая подлость и хитрость, кровожадность и трусость. Сгорбленная маленькая фигура, издающая ехидное хихиканье, наводила на окружающих ужас.

В Урге барон назначил его полицмейстером, и этот полицмейстер оставил после себя длинный кровавый след. Помощником полицмейстера был я, адъютантом Сипайлова — поручик Жданов, человек сипайловского стиля, делопроизводителем чиновник Панков — смиренный и молчаливый парень, палачами и опричниками были Герман Богданов, солдат, без трех пальцев на правой руке, Сергей Пашков, он же Смирнов — специалист по удушению. И Новиков. Это была сипайловская гвардия, которую видавшая виды дивизия боялась и сторонилась.

При занятии Урги всех коммунистов передушили и кончили всех евреев. Но десять евреев избежали расправы, укрывшись в доме одного монгольского князя. Дом пользовался неприкосновенностью. Но Сипайлов не унывал и учредил за ним наблюдение. Около дома беспрерывно дежурили сипайловские опричники. Макарка-душегуб в конце концов добился своего: несчастных схватили и задушили.

Но на кровавом фоне фигурами мучеников были не одни евреи — на унгерновский эшафот часто всходили и его близкие подчиненные.

Я получил у Унгерна разрешение отпраздновать новоселье, позвал в гости офицеров и знакомых горожан. Неожиданно дверь комнаты резко распахнулась и на пороге показалась ехидная, хихикающая, сгорбленная фигура Макарки-душегуба. Он не был гостем, гак как офицеры избегали его присутствия, а потому его появление произвело на всех жуткое впечатление. "Есаула Макеева срочно к начальству дивизии…" — забормотал он. "Зачем?" — спросил я. "Не знаю, цветик мой, не знаю", — снова забормотал Сипайлов, ехидно посмотрел на всех и торжественно удалился. Настроение у всех упало. В 12 часов ночи вызов не предвещал ничего хорошего. Хотя дамы и уговаривали меня немедленно бежать из Урги, но я взял два револьвера и помчался к Унгерну. Барон кричал на Сипайлова, потом ударил его по лицу, выгнал, а потом резко спросил меня: "Лауренца знаешь?". — "Так точно, знаю". — "Его сейчас же кончить. Сам кончи, а то эта сволочь Бурдуковский еще будет над ним издеваться. Ну, иди!"

Подполковник Лауренц, преданный слуга Унгерна, сидел на гауптвахте. С тяжелым сердцем вошел я к нему. Он еще спал. Я разбудил его и сказал: "Вас требует Унгерн. Но он приказал вам связать руки, так как боится, что вы можете броситься на него".

Лауренц быстро вскочил с нар, вытянулся и бросил: "Не узнаю барона, Ну что же, вяжите". По дороге Лауренц спросил: "Вы меня везете кончать?" "Так точно, г-н подполковник", — едва слышно промолвил я.

Ночь была бешеная. Крутил ветер, было темно, как в могиле, и зловеще заливались за городом собаки.

Выехали за город. Кучер повернулся и сказал: "Прикажете остановиться, г-н есаул?" — «Да». Лауренц сошел с коляски и спросил: "Вы меня рубить будете или стрелять?". В ответ на это я дрожащей рукой направил револьвер в голову подполковника и выстрелил. Несчастный упал и простонал: "Какой вы плохой стрелок, добивайте же скорее, ради Бога!" Меня трясла лихорадка, я снова выстрелил и снова не добил. "Не мучайте, убивайте же!" — стонал расстреливаемый. А я палил в него и не мог попасть в голову. Очумелый от ужаса кучер соскочил с коляски, подбежал к извивавшемуся на земле Лауренцу, приставил к его голове револьвер и выстрелил. Подполковник замер. Я вскочил в коляску и сумасшедшим голосом заорал: "Скорей, скорей, в город, в город!". Лошади помчались от страшного места. Остервенело выли собаки.

Как-то вечером Сипайлов пригласил к себе на ужин монгольского военного министра Ваську Чжан-Балона, бывшего старшего унгерновского пастуха, меня, Парыгина и ротмистра Исака. Сипайлов жил в верхнем этаже большого барского дома, а в нижнем этаже у него жила захваченная заложница — еврейка, и горничная — миловидная, лет двадцати четырех казачка, родственница атамана Семенова. После взятия бароном Урги она обшивала всех офицеров, пока ее не забрал к себе Сипайлов.

У Сипайлова был накрыт роскошный стол. Подавала казачка Дуся, мило всем улыбалась, а когда Сипайлов и офицеры разошлись от выпитого, стали петь и танцевать, Дуся весело подхватывала знакомые напевы, щеки ее покрывались густым румянцем, и она, спохватившись, быстро убегала. Сипайлов был в ударе. Пел, плясал, беспрерывно всех угощал и казался таким милым и приветливым хозяином, что даже забывалось, кто он. Вскоре перешли к ликерам и кофе. Началась мирная беседа, во время которой Сипайлов часто отлучался. Наконец он вошел в комнату с веселым и торжественным видом, потирая руки и по-своему мерзко хихикая, важно сказал: "Господа, я вам приготовил подарок в честь посещения моего дома. Идемте!". И он повел гостей к себе в спальню, показал на мешок, лежащий в углу комнаты. Гости недоумевали, а один из них развернул мешок. В нем была задушенная Дуся. Кошмар, который никто не ожидал и не мог себе представить. Хмель из голов сипайловских гостей мгновенно испарился, и они бросились из дома "милого хозяина". Вслед им неслось ехидное хихиканье Макарки-душегуба.

В один ясный, солнечный майский день барон Унгерн решил кончить мирное житье и выступить на красный Троицкосавск. На одном из привалов в дивизию прискакал прапорщик татарской сотни Валишев, который доложил Унгерну, что его разъезд задержал караван из 18 верблюдов с русской охраной. Это был караван с золотом, который адмирал Колчак послал в полосу отчуждения в г. Харбин, в Русско-Азиатский банк Барон немедленно вызвал меня: "Возьмешь двадцать бурят, примешь от Валишева караван. Когда он придет сюда с верблюдами, разъезд отошлешь, а сам зароешь ящики с "патронами".

Скоро подошел караван, и Валишев с разъездом быстро поскакал догонять дивизию. Ящики сгрузили. Они были в банковской упаковке, с печатями. Когда же один ящик упал на камни и разбился, в нем оказался мешок с золотом. У бурят глаза заблестели, но мысли взять ни у кого не было. Qipax перед бароном был сильнее. Золото зарыли в небольшом ущелье.

Вскоре на взмыленных лошадях прискакал Бурдуковский с конвоем. У меня дрогнуло сердце. Этот унгерновский «квазимодо» всегда появлялся как вестник зла и темного ужаса: "Есаул, немедленно к начальнику дивизии, а буряты останутся со мной". Я быстро уехал, а Бурдуковский обезоружил бурят, отвел их версты на две в сторону и расстрелял.

Ночь была темная, дождливая и ветреная. Дивизия не могла разжечь костров, мокла и дрожала от холода. Барон уже получил вести о поражении монголов и ходил по лагерю злой, как потревоженный сатана. В лагерь прискакали раненые монголы, и один из них случайно попался на глаза Унгерну. "Ты чего?" — спросил барон. "Та ваше благородие, та я это ранен". — "Ну, так иди к доктору". "Та это он не хочет меня перевязку делать". "Что? — заорал барон. — Доктора Клингеберга ко мне!". Прекрасный хирург Клингеберг, создавший в Урге образцовый госпиталь, доктор, у которого за это время не было ни одной смерти, вскоре явился к барону. "Ты, мерзавец, почему не лечишь раненых?" — закричал Унгерн, не выслушав объяснений, ударил ташуром по голове бедного доктора. Доктор упал, тогда барон стал его бить ногами и ташуром, пока несчастный не впал в бессознательное состояние. Унгерн быстро ушел в палатку, а Клингеберга унесли на перевязочный пункт. Дивизия мрачно молчала, о состоянии доктора в эту ночь никто не говорил. Только наутро к Унгерну пришла сестра милосердия и сказала: "Разрешите эвакуировать доктора?". "Почему?" — резко спросил барон. "Вы ему вчера переломали ногу, и его положение очень серьезно", — со страхом объяснила сестра. "Хорошо. Отправьте его в Ургу и сами поезжайте с ним", — коротко бросил Унгерн.

Дивизия переменным аллюром пошла к реке Селенге на соединение с генералом Резухиным. За один переход до реки вперед выехали квартирьеры и с ними комендант бригады и я. Ехали быстро, погода была чудесной, из лощин тянуло живительной прохладой, и офицеры вели разговор о том, что теперь будет делать барон, как наказывать провинившихся?

В Урге он сажал на крыши, в Забайкалье на лед, в пустыне Гоби ставил виновных на тысячу шагов от лагеря, гауптвахты нет… Офицеры смеялись и говорили, что в нынешней обстановке Унгерн ничего не выдумает.

Но он выдумал.

Квартирьеры прибыли на место, разбили бивуак и стали ждать дивизию. На другой стороне был виден лагерь Резухина, который уже перекинул через реку пешеходный мостик. Настроение было у квартирьеров чудесное, пахло сосной, ароматом цветов, но после разбивки лагеря с предгорий потянул легкий ветерок, по всему бивуаку распространился тяжелый запах: что-то гнило. Начались поиски, и скоро нашли на участке павшую корову. Лопат не было, и стали ждать прихода с дивизией обоза. Мрачный и злой подъехал Унгерн. Понюхал воздух и заорал: "Дежурного офицера!" Беда началась, и у меня защемило сердце. Офицер подскочил к Унгерну. "Вон!" — снова заорал барон. Офицер молчал. "Бурятов ко мне!" — закричал тот. Явились буряты. "Выпороть! 25!" — приказал Унгерн, и не успел бедный дежурный опомниться, как ему уже всыпали 25 ташуров. И только когда он встал, то сказал барону: "Ваше превосходительство, я не виноват. Старшим был комендант бригады". "Есаула Макеева к начальнику дивизии!" — понеслось по лагерю. У меня замерла душа. Я быстро надел мокрые сапоги и пошел к Унгерну. "Заразу разводишь! Понятия о санитарии не имеешь!" — уже кричал барон. "Ваше превосходительство, корова павшая. Ее. зарывают…" — "Молчать!" И барон заметался, не зная, как наказать дерзкого. И вдруг крикнул: "Марш на куст!"

Около палатки барона шагах в десяти стояло дерево, ветви которого были от земли не менее чем на сажени на полторы. Я бросился к нему, стал быстро взбираться на дерево, скользил обратно, падал и снова начинал взбираться.

"Если ты сейчас же не залезешь, я пристрелю тебя, как котенка!" — грозно сказал барон. Наконец я забрался почти на самую вершину, где ветви были тонкие и сгибались под тяжестью.

Вскоре на соседних деревьях оказались еще несколько офицеров — весь штаб Унгерна. Прошел час, два, наступил вечер, в лагере сыграли «зорю», отвели поверку, и бивуак постепенно стал затихать. Штаб же продолжал сидеть на кустах и ждать освобождения.

Наконец Унгерн вышел из палатки: "Макеев!". — "Я, ваше превосходительство!". — "Слезай, и иди спать". Я сорвался с дерева и упал. "Ты ушибся?" — спросил барон.

"Не извольте беспокоиться!" — мрачно ответил я и быстро пошел от дерева. Остальные же просидели до обеда следующего дня.

В гористой местности, у холодного ручья, на широкой зеленой долине доживала последние часы знаменитая Азиатская конная дивизия барона Унгерна. Настроение у всех было подавленное.

Экзекуции над офицерами стали эпидемическим явлением. Унгерна боялись, как сатаны. Он стал зол, смотрел на всех зверем, и говорить с ним было опасно. Каждую минуту вместо ответа можно было получить в голову ташур или быть тут же выпоротым. Уже стали поговаривать, что барон потому зверствует, что хочет перейти к красным. Дивизию одолевали самые мрачные фантазии. И тогда офицеры создали секретное совещание и решили арестовать Унгерна.

Гордый и властный человек, барон, вероятно, переживал душевную бурю… Его предали. Его дивизия открыла по нему, своему начальнику, огонь. Его, жестоко боровшегося с красными, оставили одного в красном кольце, под угрозой винтовок своих и мучительной смерти от советских… Барон метался, как дикий затравленный зверь… И даже монголы, считавшие его своим богом, поняли, что он принесет им в дальнейшем гибель. В одно мгновение они скрутили ему верешслми руки и ноги, и отдавая, поверженному «богу» поклоны, бесшумно исчезли.

Солнце перевалило за полдень, и издалека послышались звончатые звуки копыт… Кто это? Свои или чужие? Это были красные. Войдя в палатку, они увидели связанного человека, голова которого была закутана старым монгольским тарлыком. Сорвали тарлык и отшатнулись.

На них смотрело помятое красное лицо с рыжими усами и небритым подбородком. Взгляд человека был темный, как жуткая ночь, и страшен, как взор помешанного. На плечах виднелись старые помятые генеральские погоны, а на груди поблескивал Георгиевский крест…"


(Михайлов О. Даурский барон. Совершенно секретно, N12,1992)


15 сентября 1921 года в Новониколаевске (Новосибирске) состоялось открытое судебное заседание Чрезвычайного революционного трибунала по делу барона Унгерна.

Унгерн был приговорен к смерти и казнен в Новониколаевске.



ЛАТЫШСКИЕ СТРЕЛКИ В КРЕМЛЕ


Латышские стрелковые части были созданы в 1915 году, во время первой мировой войны. В 1916 году стрелковые части были развернуты в Латышскую стрелковую дивизию. Латыши активно участвовали в октябрьском перевороте, в гражданской войне, охраняли Ленина — и все это за плату.

Они были защитниками переворота, устроенного большевиками.

Павел Дмитриевич Мальков был комендантом Смольного, а с переездом Советского правительства в марте 1918 года в Москву — комендантом Кремля. На этом посту П. Д. Мальков оставался до лета 1920 года. Потом пришлось Павлу Дмитриевичу испытать все прелести советских лагерей. Лагерные страницы биографии коменданта Кремля покрыты мраком. Выйдя на свободу, Мальков вспоминал не о лагере, а о своем «звездном» комендантском часе.

Павел Дмитриевич был страшным человеком. Чекист и палач. Он постоянно находился на подхвате у Ленина, Дзержинского, Свердлова, всегда был готов выполнить их ЛЮБОЕ пожелание. Именно он собственноручно расстрелял эсерку Фанни Каплан и сжег ее, облив бензином… Арестовывал британского агента Роберта-Брюса Локкарта.

Свои воспоминания Павел Дмитриевич создавал, в "творческом содружестве" с Андреем Свердловым — сыном Якова Свердлова, следователем НКВД, который плюс ко всему был кандидатом исторических наук.

Это воспоминания коменданта, который два года руководил кремлевским бытом.

"В Москве я никогда ранее не бывал и ко всему присматривался с особым интересом. Надо признаться, первое впечатление было не из благоприятных. После Петрограда Москва показалась мне какой-то уж очень провинциальной, запущенной.

Поскольку все основные указания по охране Смольного да и по организации переезда из Питера в Москву я получал от Президиума ВЦИК, и теперь первым делом я отправился во ВЦИК, к Якову Михайловичу Свердлову.

Яков Михайлович пригласил меня к своему столу. Внимательно выслушав меня и задав несколько вопросов, он перешел к организации охраны Кремля.

— Дело придется ставить здесь солиднее, чем в Смольном. Масштабы побольше, да и мы как-никак солиднее становимся. — Яков Михайлович чуть заметно усмехнулся и вновь посерьезнел. — Нарождается новая, советская государственность. Это должно сказываться во всем, в том числе и в организации охраны Кремля. Штаты вы разработайте сами и представьте на утверждение. Только, повторяю, ничего лишнего. Обсудите все с Аванесовым, посоветуйтесь с Дзержинским. С Дзержинским обязательно. С ЧК вам постоянно придется иметь дело. Нести охрану будут латыши, как и в Смольном, только теперь это будет не отряд, а батальон или полк. Подумайте, что лучше. Учтите при составлении штатов. Довольствие бойцов охраны и всех сотрудников Управления возложим на военное ведомство, но оперативного подчинения военведу никакого.

Я вышел от Якова Михайловича и отправился разыскивать комендатуру. Как оказалось, она разместилась на Дворцовой улице, недалеко от здания Судебных установлений, в трех-четырех комнатах первого этажа небольшого трехэтажного дома, вплотную примыкавшего к Кавалерскому корпусу, почти напротив Троицких ворот. Окна комендатуры выходили к Троицким воротам.

В комендатуре я застал нескольких сотрудников, большинство которых работало раньше в Смольном. Не было только Стрижака, исполнявшего до моего приезда обязанности коменданта Кремля.

Стрижак был тоже питерцем. После Октября он работал в Таврическом дворце. Как только был решен вопрос о переезде правительства из Петрограда, его послали в Москву готовить Кремль. У него-то я и должен был принять дела.

Не успел я толком побеседовать с товарищами, расспросить, как идут дела, не успел выяснить, как встретили и разместили прибывших со мной из Питера латышских стрелков, как они сами напомнили о себе. Дверь неожиданно распахнулась, и в комендатуру ввалилось человек десять-пятнадцать латышей. Все с винтовками.

— Где Стрижак?

Прервав беседу с сотрудниками комендатуры, я поднялся из-за стола.

— В чем дело?

— Ничего особенного, — ответил один из латышей, — пришли Стрижака сажать. Тут он?

— Что? Как это сажать? Куда сажать?

— Обыкновенно. Посадим за решетку. В тюрьму. Такое решение.

Я вскипел.

— Да вы что говорите?! Какое решение? Чье решение?

— Наше решение. Мы на общем собрании отряда постановили посадить Стрижака как саботажника…

Оказалось, что когда усталые после утомительного переезда из Петрограда и пешего марша по Москве, донельзя проголодавшиеся латышские стрелки прибыли в Кремль и обратились к Стрижаку с просьбой накормить их, он отказался выдать предназначенные для них консервы, сославшись на какую-то кем-то не соблюденную формальность, — не так оформленную ведомость. Всегда спокойные, выдержанные, но не терпевшие непорядка и несправедливости латыши возмутились, тем более, что их товарищи, прибывшие в Москву раньше, сообщили, что консервы у Стрижака есть. Латышские стрелки собрали тут же митинг и приняли решение: объявить Стрижака саботажником и как саботажника арестовать.

Говорили латыши спокойно, держались уверенно. Нет, по их мнению, они не анархисты, самоуправством не занимаются. Действуют согласно революционным законам: единогласное решение общего собрания — закон. Суть не в консервах, а в том, что Стрижак — саботажник, разговор же с саботажником короткий…

Разобравшись, наконец, в чем дело, я вызвал интенданта и велел ему немедленно выдать латышским стрелкам консервы, а латышей разнес на чем свет стоит. Хороша, говорю, законность, нечего сказать!

Собрались, погалдели и на тебе — арестовать. Будто ни командования, ни советский власти, ни порядка нет. Самая настоящая анархия!

С латышами прошли первые, самые трудные месяцы моей кремлевской жизни, когда все только налаживалось, входило в норму.

В Кремле латышей было больше, чем в Смольном. К нашему приезду там уже был расквартирован 4-й Видземский латышский стрелковый полк. С прибытием пятисот латышских стрелков из Питера сформировали еще один полк, 9-й. 4-й вскоре из Кремля вывели, и 9-й полк нес в 1918 году охрану Кремля и выполнял различные боевые задания. Входил полк в Латышскую стрелковую дивизию, командовал которой Вацетис, впоследствии Главком вооруженных сил республики, комиссаром дивизии был большевик-подпольщик Петерсон. Подчинялся же полк фактически мне.

Размещались латыши в казармах, что напротив Арсенала, направо от Троицких ворот.

В боевых операциях действовали они энергично, самоотверженно, караульную службу несли превосходно, хотя порою кое-кто из латышей и пошаливал.

Невзлюбили, например, латышские стрелки ворон, которых действительно возле Кремля была тьма-тьмущая. Вороны в те годы кружились над Кремлем и особенно над Александровским садом целыми тучами, оглашая все вокруг неистовым карканьем. По вечерам, едва темнело, вороны сплошной черной массой висели на деревьях Александровского сада.

Латыши объявили смерть вороньему племени, войну не на жизнь, а на смерть и действовали столь энергично, что в дело вмешался даже Ильич.

Излюбленным местом дневного пристанища ворон были позолоченные двуглавые орлы, венчавшие Кремлевские башни. Вороны облепляли орлов гроздьями, ожесточенно дрались за право уцепиться за орлиную лапу или усесться на самой маковке. Вот тут-то и развернулись боевые действия. Сначала по воронам, садившимся на орлов, постреливали отдельные часовые с кремлевских стен, потом начали стрелять и с других постов. День ото дня больше, того и гляди пулеметы выкатят. Я было говорил, чтобы прекратили стрельбу, но особых строгостей не проявлял, все как-то руки не доходили, недосуг было. Вдруг звонок: — Товарищ Мальков? Ленин. Позвольте узнать, по чьему распоряжению сплошь и рядом в Кремле ведется пальба по воронам, расходуются драгоценные патроны, нарушается порядок?

— Владимир Ильич, никто такого распоряжения не давал. Это просто так, ребята балуются.

— Ах, балуются? И вы, комендант Кремля, считаете это правильным, одобряете это баловство?

— Нет, Владимир Ильич, не одобряю. Я уже говорил, не слушают…

— А уж это ваше дело — заставить вас слушаться, да, ваше дело. Немедленно прекратить возмутительную пальбу!

Я, конечно, тут же отдал строжайший приказ, и стрельба прекратилась, хотя одиночные выстрелы изредка еще и раздавались, только тут уж с виновников стали спрашивать как следует.


(Мальков П. Записки коменданта Московского Кремля. М., 1959).




РАССКАЗ ЛАТЫШСКОГО СТРЕЛКА


Конрад Иокум — бывший латышский стрелок — стал писателем. В 20–30 годы латышские советские писатели жили в Советском Союзе, объединенные в латышских секциях организации Пролеткульта, а затем РАППа. Центром их культурной жизни было просветительское общество «Прометем», основанное в Москве в 1923 году и переставшее существовать в 1937 году.

О чем мог писать латышский стрелок, ставший писателем? Только о том, что хорошо знал — о войне и убийствах.

Конрад Иокум работал главным редактором советского латышского издательства «Прометей». В одном из разговоров с коллегой по издательству Конрад говорил:

— Во сне наваливается на меня совесть, костлявая такая особа, и давай душить: "Ты что, сукин сын, не работаешь над романом о стрелках? Ведь не зря судьба провела тебя живым сквозь огонь сотен сражений? Насилу умолил: повремени немного…"

В рассказе Конрада Иокума «Колокольня» отразилась психология наемника, умноженная на "революционную романтику".

"При форсировании Днепра погибли десятки латышских стрелков. Их сразили белогвардейские пули, и молодые жизни поглотила пучина, пустив по голубой воде красные разводы.

Когда стихли бои, рыбаки выловили в плавнях трупы. Похоронили их на берегу, под акациями, вблизи страницы Казацкой. Окрестные жители до сих пор это место зовут "Латышской могилой". Весной, когда цветет акация и над степью плывет ее медвяный запах, там в лад со звонкими ветрами звучат песни. Поет молодежь, радуясь солнечным утрам, в которых столько бодрости, жизни, веселья. Звенят песни по берегам свободного Днепра, пышно цветет акация на могиле латышских стрелков. А на левом берегу, как раз напротив, стоит монастырь. В нем устроен свиноводческий совхоз "Победа революции". Директором этого совхоза был недавно назначен латышский стрелок Джек Эйланд.

Еще издали, с палубы парохода, Эйланд приметил монастырскую колокольню, как и прежде, гордо возвышавшуюся на кругом берегу, далеко видимую отовсюду.

Эйланд люто ненавидел эту колокольню еще с той поры, когда ему пришлось изрядно поторчать на ее верхотуре по соседству с колоколами. Пока шли бои, те хранили молчание. И только когда осколок снаряда или шальная пуля ударялась об их позеленелые бока, колокола, точно раненые, глухо стонали. И монастырские монахи, словно крысы, затаившиеся в подвалах, испуганно крестились и тарабарили молитвы.

Колокольня была хорошим наблюдательным пунктом. Оттуда просматривалась все окрестность, чуть ли не до самого моря. С макушки колокольни как на ладони были видны передвижения противника. С колокольни можно было корректировать огонь артиллерии, беспощадно громившей сосредоточения вражеских войск.

Потому-то колокольня постоянно находилась под обстрелом, независимо от того, в чьих руках она была. Но колокольня, всем на зло, продолжала надменно возвышаться над степью. Она пестрела от выбоин, снаряды пробили ее толстые стены, и все-таки ни перед кем не склонила она головы. И местные жители невольно прониклись благоговением к монастырю, который, казалось, сам Бог бережет.

Когда Эйланд приехал в совхоз, он взглянул на колокольню, как на заклятого врага.

Из монастыря давно прогнали монахов, в церкви устроили склад и амбар. В зимнем помещении открыли школу, клуб, в кельях расселились рабочие.

От дождей и ветров ржавели колокола, теперь уже навсегда онемевшие. Не слышно более монашьей тарабарщины, не слышно причитаний по вечному блаженству. Свиньи ели и пили из мраморных кормушек — приспособили надмогильные крышки, под которыми догнивали кости окрестных помещиков и попов. Кресты и памятники со стершимися надписями тоже пошли в дело. Монастырское кладбище постепенно выравнивалось, земля освобождалась от давивших ее камней. И только громада колокольни высилась гордо, надменно и вызывающе, затаив в себе память о вчерашнем дне.

Джек Эйданд получил указания расширить хозяйство. Трест выделял немалые средства на строительные нужды, предполагая необходимые материалы разыскать на месте.

— Но из чего же будем строить свинарники? Из песка не выстроишь. Плавни тоже не подходят, — рассуждали рабочие совхоза, ознакомившись с новым заданием.

"В самом деле, где взять материалы, если в степи последний камень подобран, если в парке каждое дерево на счету", — размышлял Эйланд. Перебрав все возможные варианты, он наконец нашел удивительно простой выход.

В колокольне уйма строительного материала, и торчит она бельмом на глазу, совершенно ненужная. Почему бы не взорвать ее, не использовать камень в строительстве? Предложение показалось настолько очевидным и естественным, что все подивились, как до этого решения никто раньше не додумался.

Уже через несколько дней приступили к сносу. Тем утром Днепр беспокойно катил свои воды, а по затопленным плавням метался низкий порывистый ветер. На берегу угрюмо шумел парк. Ночью прошел дождь, над степью все еще плутали всклокоченные облака, напоминая перепуганных подранков.

Вокруг колокольни собрались чуть ли не все рабочие совхоза. Каждому хотелось посмотреть, как станут крест снимать.

Действительно, добраться до него было не просто. Снаряды раскроили, раскрошили стены, уничтожив целый пролет лестницы, тем самым отрезав путь к верхушке колокольни. До сих пор туда никто не взбирался, поскольку это было связано с большим риском.

И вот теперь Эйланд с двумя рабочими пытался залезть на самый верх. Чтобы восстановить путь, проделанный некогда с винтовкой за плечами, пришлось втащить лестницу, привязать ее веревками. Нелегкое дело — как раз в этом месте колокольня была разбита гораздо больше, чем это казалось снизу. Только к полудню удалось подобраться к верхушке колокольни, где крепилось основание креста.

Эйланд надавил на тяжелую крышку люка, открывавшего доступ наверх. Как и тем жарким летом, он надеялся увидеть узкие оконца, сквозь которые так хорошо видны окрестности, надеялся услышать свист степного ветра в выемках стен, испещренных пулями.

Но он не увидел ни слуховых окон, ни окрестностей, не услышал свиста ветра. Глазам его открылась странная картина, совершенно ошеломившая его. Через поперечный брус была переброшена дранная истлевшая шинель, а по всему тесному помещению разбросаны кости и тряпье.

Эйланд невольно отпрянул. Ему показалось, что он попал в склеп. Ветер дохнул сухим запахом гнили. Перепуганные галки с громким криком порхнули на волю. Эйланд рывком откинул до отказа крышку люка и взобрался наверх.

— Залезайте, ребята, быстро! — крикнул он, оглядывая помещение.

Пыль, птичий помет и прочий мусор густо устилали пол. Между потолком и поперечными балками торчали гнезда, свитые из речного тростника, степных былинок. На полу под шинелью были ржавые гильзы и желтые кости. У стены, обращенной к Днепру, лежал череп, на нем истлевшая фуражка, по другую сторону — вконец сгнившие сапоги, из дырявых голенищ торчали кости. Тут же валялся револьвер с двумя не расстрелянными патронами и наполовину занесенный песком бинокль.

— Батюшки, это что такое? — вырвалось у одного из рабочих. — Да тут, никак, монах за молитвой Богу душу отдал.

— Как бы не так, за молитвой… Небось белякам подавал сигналы да скопытился от нашей пули.

Эйланд приподнял шинель. Из нее, как из старого тюфяка, посыпалась труха, заклубилась пыль.

— Не монах это, — проговорил в раздумье Эйланд. — Может быть, даже наш человек.

Не один разведчик в то лето был сражен здесь пулей.

Распахнул шинель. Да, внутри были еще какие-то клочья одежды. Все ясно: тут на ветру уже несколько лет иссыхал и тлел человек, останки которого они обнаружили.

Эйланд бросил шинель на пол. И опять взметнулась пыль. Какой-то жук шуршал в проеме окна в ворохе сухих листьев, нанесенных сюда птицами. Вдруг в груде тряпья рабочие приметили полусгнивший ранец. Обычный офицерский ранец. Из него Эйланд достал клочки бумаги, видимо, остатки полевой карты, ее тоже время не щадило. Среди прочих бумаг оказалась небольшая записная книжка в кожаном переплете.

Дрожащими руками Эйланд раскрыл ее. Записи, сделанные чернильным карандашом, местами совершенно выцвели, некоторые страницы начисто размыло, но кое-что можно было разобрать. Эйланд сообразил, что это записная книжка разведчика. Раскрыл первую страницу. В уголке довольно четко было выведено:

Поручик Миронов, лето 1920 года.

Собравшиеся внизу люди кричали от нетерпения, наверху же крики были едва слышны, будто доносились они с того берега Днепра. Эйланд сунул записную книжку в карман.

— А ну, ребята, соберите кости и тряпки в мешок. Будет время — похороним. А сейчас давайте-ка за крест приниматься.

Сотни глаз в тот день неотступно следили за небом — там люди собирались опрокинуть колокольню, веками славившую Господа Бога. Рухнул крест, и по степи пронеслось ликование. Уже через час началась разборка стен.

А вечером, когда поутихли степные ветры и солнце закатилось за багряные облака, когда смолкли разговоры о найденных костях, Эйланд засел в своей комнате и принялся читать заметки поручика Миронова.

… В станице на правом берегу…

противник. Особой активности не проявляет. Артиллерия в лощине на станицей…

… редкая перестрелка. Река укрыта утренним туманом: ничего не видно…

… на монастырь внезапное нападение. Тяжело ранен в ногу. Остаюсь в тылу врага.

Наши отступают в панике, хотя для этого нет основания. По моим наблюдениям, силы противника незначительны. Продолжают наступать… направлении… Лично мне опасность угрожает теперь главным образом от своих. Пушки бьют по колокольне. Два снаряда как будто угодили в колокола, и они разразились оглушающим звоном.

Подтверждаются штабные данные: именно в этом районе действуют латышские стрелки и кавалерийский полк 52-й дивизии. Известный по желтым козырькам фуражек…

Нет сомнений, силы противника незначительны. Район оперативных действий все время расширяется. А подкреплений не поступает. Внезапным контрударом можно бывало бы отбросить противника за Днепр, восстановив тем самым прежнее положение.

В районе станицы Казацкой на реке… лодки. В степи рассредоточенные цепи противника. Кавалерия затыкает образовавшуюся брешь. Противник ломится по направлению к Черненко. Наша артиллерия ведет прицельный огонь. Уверен, к вечерку противник будет отбит.

Монастырь словно вымер. Никаких частей. Штаб разместился в двухэтажном здании, что справа от собора. В степи беспрерывно идут бои.

Южнее монастыря вдоль дороги, ведущей на…противник занимает позиции… подохнут с голоду. Третий день им не привозят еды.

… Поручик Миронов был прав: в течение трех дней им выдавалось всего лишь по ломтю черствого хлеба, солнце палило нещадно. Песчаные дороги накалились, как жаровни. Над томительно однообразной степью с разбросанными то там, то здесь курганами плыл жаркий воздух. Только на хуторах, в тени тополей, абрикосовых деревьев можно было отыскать прохладу и перевести дух. Но отдыхать дальше было некогда. Наступление продолжалось. Линия фронта все больше вытягивалась. Появлялись бреши, в них стремилась конница противника.

Эйланд продолжал читать дневник поручика… Об этих сволочных латышах я столько наслышался. Словно гадкие твари, расползлись они по нашей земле. И ведь находятся русские, которые с ними заодно.

Как странно. Мысль о смерти не дает покоя. Прошу прощения. Но сегодня, когда я не смог подняться и подойти к окну, я впервые почувствовал, что я не разведчик. Поручик Миронов!

Черт подери, неужто тебе суждено заживо сгнить на этой колокольне, стать пищей для галок? Чего тянете — наступайте!

Собрав силы, пополз к окну. Как далека и как близка эта цель. Отсюда я вижу парк родного поместья, по ту сторону Днепра. И грустно, и больно. Не сердитесь, что вместо стратегии — лирика. Я болен. Болит нога. Болит голова, ломит виски. Я весь как разверстая рана.

В монастырском саду собралась толпа. Много красноармейцев. Они так похожи на разбойников с большой дороги: оборванные, босоногие, серые, как земля. Вроде бы митингуют…

Кто-то произносит речь, но кто? В воздухе мелькают кулаки… Наседают, грозят Так…. так… Хватайте друг друга за глотки. Грызитесь…

… Этот эпизод Эйланду хорошо запомнился. За него потом укоряли латышских стрелков, хотя и не совсем обоснованно.

Три дня без передышки стрелки провели в боях. Преследуя противника, потом сами отступая, они исходили сотни верст по раскаленной степи. Не смыкая глаз ни днем ни ночью. Эйланд припомнил дерзкую ночную атаку врага. В лунном свете надвигавшаяся цепь казалась черной змеей. Она извивалась в дикой злобе, изрытая свинец и огонь. Цепи стрелков были редки, рассредоточены.

И все же они отразили атаку. Это стоило нечеловеческих усилий. Эйланду редко приходилось видеть что-либо подобное.

Степь полыхала вспышками огней, блестели штыки, к небу взлетали фонтаны земли. Стрелки стояли насмерть. Казалось, они зубами вгрызлись в эту землю, которую видели впервые, а кое-кто и в последний раз в своей жизни. Ночь пролетела без единой минуты отдыха. А днем противник перебросил с другого участка свежее подкрепление. И опять пришлось принять бой.

А тут новое несчастье. Одежду и обувь разодрали в клочья в первые же дни. Раскаленный песок обжигал босые ноги, колючки, стерня раздирали ноги их в кровь, которая сразу спекалась, и все тело было сплошь покрыто струпьями и ноющими ранами.

В таком вот состоянии находились стрелки, когда их наконец вывели из-под огня в монастырь, чтобы дать передышку. Все ожидали этой передышки как большого и светлого праздника. Каждый мечтал хотя бы на несколько минут закрыть глаза, и еще — сполоснуть свои пыльные раны в днепровских водах. И тут как раз был получен приказ-занять исходные позиции. Пришло сообщение, что бригада на фланге отброшена за Днепр. Многие погибли, утонули. Закрались сомнения, имеет ли смысл и дальше удерживать этот проклятый берег. Усталость была беспредельной. Казалось, в пей, как в глубоком сне, иссякают и тонут последние силы.

И вот в такую минуту один из агитаторов, прибывших с того берега, воскликнул:

— Так и знайте, что, отказываясь идти в наступление и вместо этого требуя хлеба, вы предаете революцию!

Стрелки пришли в ярость. В воздухе замелькали кулаки, агитатора едва не застрелили. Комиссару насилу удалось успокоить стрелков.

Но потом в строю они долго еще кипятились:

— У самого молоко на губах не обсохло, а он учить нас вздумал. Трепло несчастное.

Миронов продолжал свои записи…

Подниматься к окну все труднее. Невероятная усталость и бессилие. Может, пустить себе пулю в лоб? Что за вздор, поручик Миронов? Это же трусость, отступление. Нет, и так слишком долго отступали. От Орла до Перекопа. Довольно! Опять забраться в Крым? Никогда!

К окну уже не полезу. Это стоит ужасных усилий. Силы надо беречь.

В таком случае, что же ты за разведчик? Собираешься дрыхнуть в этом загаженном гнезде, пока красных загонят в Днепр?

А если это случится не скоро? Если красных не потопят в днепровских топях?

Проклятая нога!

Потерян счет дням. Ночи кажутся бесконечными. Хотя бы каплю воды! Но, может, они и Днепр испоганили?

Испоганили всю Россию. Топчет ее русский, латыш, китаец, жид, мадьяр, поляк, башкир…

За монастырским парком слышна перестрелка.

Понемногу нарастает. Может, наши перешли в наступление? Давно не слыхал я радостного стрекота пулеметов.

Ласкают слух эти шумы битвы, залетающие сюда из внешнего мира.

… Это было одно из последних сражений во время тех семи дней, что Эйланд находился на левом берегу.

Цепи залегли совсем близко друг от друга. Белые — в винограднике, стрелки — по ту сторону дороги. Так близко, что, окопавшись, они перестреливались, переругивались:

— Подлец латыш, куда катишь?

— Задать вам перцу, чертям толстозадым!

Белые открыли бешеную пальбу. Стреляли и, не вставая с мест, орали:

— Ур-р-р-р-ра! Ур-р-р-ра! В атаку все же пойти не решились.

— Ну что, сдрейфили? — кричали стрелки.

— А куда торопиться, бардаков на том свете нет, — отзывались белые.

На следующее утро, получив подкрепление, белые широким фронтом перешли в наступление. В соседней дивизии был убит командир. Всю степь заволокло сизым туманом.

И дальше Джек Эйланд прочитал:

Где-то у Днепра кукует кукушка. Может, красных уже прогнали? Не могу подползти к окну.

— Я буду ждать, я знаю, вы придете за мной, мои отважные орлы. Если только останусь жив, я научу вас, как ненавидеть врага. В этой колокольне я до тонкостей познал науку ненависти.

— А если вы найдете мой труп, — может статься, я не дождусь вас, — так знайте, поручик Миронов задохнулся от ненависти.

— Обагрите степь кровью врагов.

— На Украине глубокие колодцы. В них можно скинуть целую роту стрелков.

— Стройте мосты через Днепр из костей красных.

— Вы еще не пришли?

— Значит, вы их не прогнали за Днепр?

— И все же я буду ждать вас!

— Мое последнее желание: увезите меня за Днепр в мой тенистый парк. Там фамильное кладбище Мироновых. Похороните меня на том кладбище. Пусть растет, благоухает сирень над моей могилой. Поручик Миронов это заслужил.

Поручик Миронов простым солдатом дрался под Кромами в составе офицерской дивизии Дроздова. Под Харьковом он командовал батальоном, истребившим вражескую роту до последнего солдата. В апреле Миронов был на валу под Перекопом, и на эту колокольню он взобрался для того, чтобы указать вам путь к Днепру…

Хочу увидеть степь.

Воет ветер. Воет, словно красный волк. Где-то пощелкивают выстрелы.

Нога, как чурбан, синяя, опухшая. Боль невозможная. Может, все-таки пулю?

… За окном светало, когда Эйланд закончил листать пожелтевшие страницы. Дальше невозможно было что-либо разобрать. Угадывались отдельные эпизоды, но общий смысл терялся.

Да, тогда пришлось оставить левобережье, словно продолжая неоконченные записи Миронова, вспоминал Эйланд. Оставили и монастырь. Если бы только наблюдатели знали, что над ними, всего метр-другой повыше, сидит белогвардеец, они, конечно, взобрались бы наверх, свели с ним счеты.

Покидали монастырь тоже утром.

При всеобщем затишье начали переправу. И вдруг заговорила батарея. Артиллеристы, приметь в степи беляков, ударили по ним прямой наводкой. Первый же снаряд угодил в самую гущу, разметав их ряды. Батарея долго не смолкала. Противник решил, что красные приготовились к упорной борьбе, и потому сосредоточил огонь по монастырю. Л стрелки со своей батареей уже давно находились на правом берегу. Наблюдая, как белые атакуют покинутый монастырь, они от души смеялись.

Так прошли эти семь дней. Эйланду, да и другим стрелкам казалось, что прошли безрезультатно. Кавалерия Барбовича и офицерская дивизия Маркова на некоторое время отвоевали левобережье. Говорили, неудача объяснялась неправильной расстановкой, дроблением сил. Как бы то ни было, но это послужило хорошим уроком для будущих сражений, увенчавшихся славными победами.

… На следующий день над степью клубились тучи известки.

Разборка колокольни шла полным ходом. В пей находили невзорвавшиеся снаряды, глубоко засевшие в стенах. Камни кладки были громоздкие, тяжелые. Сколько народу гнуло спины, надрывалось, пока строилась эта колокольня. Л теперь ее ломали, смеялись.

Революция и не такие колокольни разрушала.

— Ну, так как нам быть с теми костями? — спросил рабочий, кивнув на лежащий в стороне мешок.

— Закопайте прямо тут, за свинарником, — равнодушно бросил Эйланд.

— Выходит, не наш был?

— Не наш!".


(Перо и Маузер. Рассказы латышских писателей, участников революции и гражданской войны. М.,1968).


Мораль наемника находит свое отражение и в мирной жизни.

Они несут смерть и разрушение. Их не покидает равнодушие к чужой жизни, они равнодушны к смерти, не испытывают христианских чувств в отношении побежденных.




13 НАЕМНИКОВ


В июне 1976 года Вилферд Барчет (журналист) и Дерек Робек (член международной комиссии по расследованию деятельности наемников) присутствовали на суде над 13 английскими и американскими наемниками в Луанде. Их впечатления легли в основу книги "Проститутки войны", посвященной наемникам и их вербовщикам.

"Только каменный истукан мог бы оставаться равнодушным во время суда в Луанде. В течение 9 дней перед глазами присутствующих развертывалась напряженная драма. В сложном клубке переплетались характеры и страсти, разнообразные мотивы и противоречивые поступки. Все это было невозможно представить себе заранее.

Особый интерес представляют показания, из которых становится ясно, что за люди идут в наемники. Ни один из 13 обвиняемых не принадлежал ни к головорезам из числа бывших легионеров, ни к молодчикам эсэсовского пошиба, то есть к тем профессиональным убийцам, которые наводнили Конго в 60-е годы.

Если не считать Каллэна, убивавшего совершенно хладнокровно, Баркера, убивавшего в ярости, и Герхарта, способного на то и на другое, то все они довольно типичные представители низших слоев общества. Даже если допустить, что приводившиеся в их оправдание истории о неудачной судьбе сильно преувеличены, то все же есть основания предполагать, что некоторых из них обманули, пообещав хорошо оплачиваемую работу в тылу. Стать наемником — да, убийцей — нет.

Причины, которые, по словам 13 обвиняемых, сделали их наемниками: отсутствие работы, денежные затруднения, скука бесцветного прозябания, неразрешимые семейные проблемы, тоска по прошлой армейской жизни, — могут толкнуть на тот же путь миллионы и миллионы людей.

На одно крохотное объявление, опубликованное всего лишь один раз единственной английской газетой, откликнулось более 300 человек! Аналогичной была реакция и на небольшую статью Буфкина (вербовщика). В своих письменных показаниях, написанных аккуратным почерком, наемник Акер рассказывает о том, как в ожидании отправки в Анголу он провел несколько дней в доме Буфкина в Калифорнии: "Когда я и Лобо жили у Дэйва, он велел нам вести картотеку на всех, кто ему писал по поводу Анголы. Мы заносили в карточки фамилию, военную специальность, боевой опыт и т. п. Заводили мы карточки только на тех, кто мог пригодиться, остальных мы не записывали. У нас уже набралось 120–150 карточек. Письма приходили даже из Израиля, Гонконга, Бельгии, Германии и Англии. И это не считая телефонных звонков. Дэйв также велел нам рассылать брошюры тем из приславших ему письма, кто его устраивал. В брошюре говорилось о работе, которая ждет наемников в Родезии и, возможно, в Южной Африке. Так же говорилось, что средства для отправки наемников в Анголу кончились, и неизвестно, когда они появятся снова…" Брошюра, которая была найдена у Грильо, не имела даты, но ссылка в ней на 6 января 1976 года, когда было получено его письмо, позволяет сделать вывод, что она была отослана в период между этой датой и 6 февраля, днем отправки группы американцев, то есть после того, как конгресс запретил финансировать операции против Анголы.

Наемник Макинтайр оставил школу в 15 лет и стал учеником повара в гостинице. Потом он три года учился на вечерних курсах санитаров при Эдинбургской королевской больнице. Вот что он рассказал в суде:

"С 1970 по 1972 год я работал в Пертском королевском лазарете. В 1972 перешел в Орсеттскую больницу, графство Эссекс, а через полтора года у меня началось нервное расстройство, сопровождающееся депрессией. Меня поместили в психиатрическую лечебницу Цорли в Брентвуде, графство Эссекс.

До декабря 1975 года я побывал в этой лечебнице несколько раз.

Когда я еще работал в Орсетгской больнице, один приятель…

попросил меня вылечить его от наркомании. Я согласился. Через 9 месяцев он был здоров.

В Англии запрещено делать такие вещи. Лечением наркомании должны заниматься специалисты в соответствующих лечебницах. Но его подруга тоже была наркоманкой… Она пришла ко мне и стала угрожать, что донесет на меня, если я не буду давать ей наркотики. Я дорожил своей работой, и поэтому мне ничего не оставалось, как снабжать ее наркотиками. А она каждую неделю требовала все больше и больше. Я не хотел давать ей наркотики, но другого выхода у меня не было. Потом об этом узнала моя жена и бросила меня. Я остался с двумя детьми. Позже их забрали мои родители. Я ушел из больницы и сменил фамилию Райт на Макинтайр, что одно и то же, но только не по-английски, а по-шотландски. Я надеялся, что теперь подруга моего приятеля меня не разыщет. Я устроился на работу в отель «Куинс» в Саутенде, но через несколько месяцев снова попал в психиатричку.

Меня выписали 23 декабря 1975 года. К этому времени я уже знал, что моя жена в сентябре умерла. Я провел Рождество у родителей. Мне все еще было трудно прийти в себя, а лечиться было сложно"…

Райта-Макинтайра примерно 20 января разыскал "близкий приятель", Джон Кук, который связал его с вербовщиком наемников. Макинтайр оказался жертвой собственной слабохарактерности и стечения обстоятельств. Вербовщик Бэнкс же получил за него 200–300 фунтов.

Совсем иначе попал в наемники 35-летний Дерек Джон Баркер, один их бывших военнослужащих, с которыми Джон Бэнкс сам установил непосредственный контакт. Вот как описывает происшедшее Баркер своих письменных показаниях, написанных печатными буквами: "Я выпивал с приятелем в пивной в Олдершоте. Ко мне подошел человек, отрекомендовавшийся Джоном Бэнксом, и спросил, не хочу ли я поехать в Анголу в качестве члена САС — специальной воздушно-десантной службы. Платить будут 600 долларов за две недели. Он нам дал всем по 10 английских фунтов и сказал, что на следующий день будет ждать нас в Лондоне, в отеле «Тауэр». Я отправился в Лондон со своими приятелями Маккензи, Макферсоном, Сондерсом и Эйвисом. Когда мы приехали на место, там уже было несколько бывших военнослужащих из разных концов Англии, нам сказали, что нам следует пока остановиться в отеле, а в 8 часов того же дня у нас будет встреча.

В 8 часов вечера в тот же день нам сказали, что мы поедем в Анголу, Западную Африку, чтобы помочь обучать местную армию, в которой господствовал низкий моральный дух. Армия называлась ФНЛА. С нами беседовал Джон Бэнкс, нам велели оставаться в отеле. Я потолковал с моими приятелями, и мы все решили, что отель очень дорогой. 22 фунта с каждого за ночь, да еще выпивка. Мы решили согласиться, если, конечно, нас не дурачат, тем более что я был без работы, а в Англии все так дорого.

В воскресенье в 6 часов утра пришел специальный автобус, и мы поехали в лондонский аэропорт Хитроу. В автобусе нам раздали конверты с 500 американскими долларами. Нам сказали, что мы получим еще 100 долларов, когда прибудем к месту назначения, то есть в Киншасу. Нас завербовали на полгода"…

На вопрос, почему он поехал в Анголу воевать против законного правительства этой страны, Баркер ответил:

"Я был под надзором полиции в связи с тем, что в декабре 1975 года совершил нападение. Перед самым Рождеством меня отпустили под залог в 200 фунтов".

Когда Баркера спросили, сидел ли он в тюрьме раньше, он ответил:

"Да, я побывал в тюрьме еще до службы в армии. Мне было около 17, когда я оказался в Бортальском учреждении для несовершеннолетних преступников за угон автомашины и кражу со взломом.

Фактически я и был несовершеннолетним преступником. В 1968 году я отсидел в тюрьме 9 месяцев за кражу, а в 1969–1970 годах — б месяцев за избиение женщины, с которой жил".



СЕНСАЦИОННАЯ ПРОГРАММА "ПАНОРАМА"


Сенсацией судебного процесса была пленка с записью программы Би-би-си «Панорама». Эта программа о наемниках передавалась 26 апреля 1976 года. Обвиняемые реагировали на эту запись по-разному. Уайзмен плакал, услышав голоса жены и детей, но начал истерически хохотать, когда услышал рассказ о том, за что Баркера в декабре 1975 года обвинили в нападении. Его развеселила запись беседы между корреспондентом Майклом Кокереллом и Дугласом Сондерсом.

Кокерелл. По прибытии в Анголу Сондерса и Баркера сразу же произвели в майоры. В свою бытность в Олдершоте (родном городе) Сондерс и Баркер нажили немало врагов. В прошлом месяце Баркер подрался с Лонгом. Это произошло на вечеринке, которую устроили Лонги. Баркер и Сондерс враждовали с Лонгами и явились на вечеринку без приглашения.

Сондерс. Этот тип подошел к Брамми стал его задирать. Брамми ничего не оставалось, как дать ему сдачи.

Бенни Лонг. Баркер сам подошел ко мне. Мы перебросились парой слов, а потом он кинулся на меня, и не успел я опомниться, как он откусил мне кончик носа…

Вот в этот момент Уайзмен и разразился истерическим хохотом, и только злобный взгляд Каллэна заставил его замолчать.

Затем Майк Кокерелл представил слушателям Мэри Слэттери, у которой некоторое время снимал квартиру Баркер и которая внесла за него залог в 200 фунтов, когда ему предъявили обвинение в том, что он откусил нос Бенни Лонгу. Мэри Слэтгери сказала, что, "если бы Баркеру досталось хоть немного материнской ласки, он был бы совсем другим".

Кокерелл. Вы очень огорчились, когда узнали, что человек, за которого Вы внесли залог, вдруг сбежал в Анголу?

Мэри Слэтгери. Да, конечно, я ведь никогда не думала, что Брамми может так поступить со мной.

Кокерелл (обращаясь к Сондерсу). Обещал ли Вам Бэнкс что-нибудь еще, кроме 150 фунтов в неделю?

Сондерс. Да, он говорил что-то насчет председателя и насчет того, что мы будем жить в особняке. Ну, еще он говорил, что недостатка в девочках у нас не будет.

Майкл Слэттери, сын Мэри Слэттери. По-моему, они собирались драться с какими-то черномазыми, ну, пострелять немного. А 150 фунтов за неделю — это же целое состояние. А тут поездка на 6 месяцев! Да они еще здесь, в Оддершоте, за месяц спустили 5 тысяч фунтов.

Кокерелл. Как Вы думаете, что особенно привлекало Баркера?

Майкл Слэттери. My, это… Баркер любит драться. А то, что делают наемники, это тоже вроде драки, верно? Ну, когда они прячутся за деревьями и стреляют. Это же здорово! Ведь наемники воюют не по правилам, верно?

Кокерелл. А вот Джон Бэнкс и его приятели считают, что наемниками становятся не ради денег и не затем, чтобы избавиться от повседневных забот. Сейчас они пишут об этом книгу.

Бэнкс. Надо бороться против коммунизма, за деньги или ради убеждений, это все равно. Много ли англичан хотят, чтобы к власти пришли эти чертовы коммунисты? Я не хочу этого. Он — тоже. И пока не поздно, нужно помочь людям…

Кокерелл. Джон, считаете ли Вы себя виновным в том, что 10 наемников скоро предстанут перед судом и, возможно, будут казнены?

Бэнкс. Все, кто ехал из Англии в Африку, слишком наивны.

Они же знали, что едут воевать. А любая война в Африке — грязная война. Мало техники, очень грязная война. Они ехали воевать, а война — это всегда риск. На войне любого могуг убить, покалечить, ранить, взять в плен.

Десять английских наемников в зале суда в Луанде слушали это заявление Бэнкса, смысл которого сводился к тому, что "так им, сукиным сынам, и надо", и с трудом сдерживали горечь и ярость. Такой подлости они не ожидали. Теперь они были убеждены, что Бэнкс не только получил то, что причиталось ему за каждого завербованного, но и прикарманил деньги, которые он должен был послать их семьям.

Заканчивая программу, Кокерелл съязвил:

"Бэнкс получил тысячи писем от желающих стать наемниками.

Что бы ни случилось с 10 английскими наемниками в Луанде, он убежден, что покупать соотечественников так же патриотично, как покупать товары отечественного производства".

Кокерелл (обращаясь к Майклу Гриффину, школьному приятелю Уайзмена, у которого последний жил после того, как ушел от родителей). Как вы думаете, почему он все-таки решил поехать в Анголу?

Гриффин. Он не раз говорил, что делает это ради денег. Он надеялся подзаработать, чтобы обеспечить своих детей. Он души не чаял в детях, можете мне поверить. Кроме того, он говорил, что надеется помириться с женой…

Линн Уайзмен. Он позвонил мне в субботу перед отъездом сказал, что хочет повидаться с детьми. Он пришел на следующий день, и по тому, как он смотрел на детей, я поняла, что он завербовался. На другой день он снова зашел после работы и сказал: "Я уезжаю вот сюда". И показал мне брошюру с картой Анголы на обложке.

Кокерелл. Он не объяснил, почему он решил ехать?

Линн Уайзмен. Нет, но, думаю, ради денег. Он, к тому же, не терпит черных. А вообще-то не знаю…

В программе «Панорама» также записано интервью с семьей Сесила Мартина (Сэтча) Фортуина. Фортуин родился в Южной Африке. Крепкий, сильный, волосы колечками, губы, как у негра. Он был закадычным другом Бэнкса. Когда он служил во 2-м парашютно-десантном полку, Бэнкс, Фортуин и два других приятеля Бэнкса вытатуировали на руках имена друг друга.

Кокерелл (обращаясь к Джону Бэнксу). Такая татуировка была у всех четверых? Вы поддерживали связь с Сэтчем Фортуином?

Бэнск. Да. Сэтч был отличным парнем, никогда не унывал.

Когда мы раньше разъезжали по Аденку, он, как и мы, часто говорил: "Только полюбуйтесь на этих черномазых". И тогда мы подтрунивали над ним: "Уж чья бы корова мычала…" Кокерелл. Фортуин родился в Южной Африке и был цветным, но родители его считались белыми

Родители Фортуина и католический священник (отец Мэтьюс)рассказывали о его юности, о том, что он регулярно ходил в церковь. Отец Мэтьюс вспоминает о нем как "об очень благочестивом мальчике".

Кокерелл (обращаясь к отцу Мэтьюсу). Вам не кажется, что его благочестие в юные годы как-то не вяжется с тем, что он стал наемником? Суд в Луанде может приговорить его к смертной казни за совершенные злодеяния.

Отец Мэтьюс. По-моему, никакого противоречия здесь нет. Я считаю, что христиане всегда были в какой-то степени искателями приключений. Так что набожность и страсть к приключениям не исключают друг друга.

Затем Майкл Кокерелл рассказал о том, что Фортуин пять лет служил в воздушно-десантных войсках и побывал за это время в различных районах земного шара, что его первая семья распалась вскоре после того, как он стал солдатом, и что в 1974 году он женился вторично.

Кокерелл…. Через полтора года развалилась вторая, семья и Сэтч поселился у Хилари Робертса, который был барменом в отеле «Ньюинн» в Кеттеринге. Вы не припомните, какое впечатление произвел на Вас Сэтч, когда Вы впервые познакомились?

Хилари Роберте. Ну… Он был парень толковый и какой-то непохожий на других. Что-то в нем мне понравилось.

В письменных показаниях Фортуин писал: "Сейчас я живу с другой женщиной. У нее четверо детей. Мне с ней хорошо".

Кокерелл (обращаясь к Хилари Робертсу). Как вы относитесь к его отъезду?

Хилари Роберте. Ну, как Вам сказать… Я несколько опешил. У меня было ощущение, что добром это не кончится. Судя по сообщениям из Анголы, войска ФНЛА терпели поражение. Я написал ему, чтобы он возвращался, что я жду его и что не стоит там оставаться. Они знали, что их ждет, если они попадутся. И он-таки попался. Думаю, что он не рассчитывал на то, что правительство и народ Англии кинутся его спасать.

Кокерелл. Вам его жалко? Хилари Роберте. Нет.


По лицу Фортуина было видно, что он ушам своим не поверил, услышав это короткое и сухое «нет» от единственного человека, на которого, как он считал, можно было положиться. Если у него еще осталась какая-то вера в преданность старых друзей — а людям, которым грозит смертная казнь, такая вера очень нужна, — то этот ответ Робертса лишил его всяких иллюзий.

Ведь он уже знал о том, что его предал Бэнкс, его сослуживец, имя которого было вытатуировано у него на руке и который завербовал его, пообещав, что он будет только телохранителем. Но при первом же нажиме Каллэна Бэнкс отправил его на передовую.

В течение всего процесса Каллэн держался надменно. И вызывающе. Он прерывал других наемников и бросал на них грозные взгляды, явно все еще считая их подчиненными. Однако он весь съежился, а лицо его побагровело вначале от гнева, а потом от растерянности, когда он услышал следующие слова Кокерелла:

Особое возмущение вызывают «подвиги» в Анголе самозваного полковника психопата Каллэна, командира наемников. Это Каллэн, бывший парашютист, с позором изгнанный из армии, приказал расстрелять посланных Бэнксом 12 наемников, когда те отказались воевать. Наемник Крис Демпстер, один из людей Бэнкса, видел, что сделали Каллэн и его подручный Коупленд…

Вот тут-то Каллэн и сник. Он так и не пришел в себя до конца суда. До этого он считал, что в глазах соотечественников он выглядел героем. Когда же он услышал, что передавала компания Би-би-си, для самообольщения не осталось никаких оснований. Его решимость хранить молчание была поколеблена. Рн уже не мог играть роль дисциплинированного армейского офицера. Он потерял контроль не только над собой, но и над другими. С этого момента функции командира взял на себя Грильо.


(Барчет В., Робек Д., Солдаты на продажу. М.,1997).




НАЕМНИК, КОТОРЫЙ БЫЛ СВЯЗАН С ГАНГСТЕРАМИ


Вот, что рассказал о себе Грильо — наемник, который был связан с гангстерами.

"Я воспитывался в порядочной семье. Мой дед был очень богат, и мои родители сделали для меня все: я ходил в частную католитическую школу. У меня были частные преподаватели, гувернантка, учитель музыки, я учился в немецкой школе и в пансионате. Мы держали слуг. Для меня сделали все возможное; а что из меня вышло, — бандит!" Так говорил о себе Густаво Марчело Грильо тем, кто взял его в плен. Грильо родился в Аргентине, в семье, активно участвовавшей в политической борьбе: одни из ее членов были за перонистов, другие — против. Когда Густаво было 11 лет, мать привезла его и сестру Сильвию в Соединенные Штаты. В 17 лет он поступил в корпус морской пехоты США, следующий год он провел во Вьетнаме.

Крупный, крутые, мускулистые плечи, лицо, уже к вечеру темнеющее от щетины. Его живость и ироничность вносили оживление в ход процесса, по крайней мере казалось, что он понимает суть происходящего. Трудно сказать, насколько бесхитростным было его поведение. Наделенный незаурядным природным умом, он вполне мог таким путем добиваться расположения суда в надежде спасти свою жизньК его большому удивлению, все время, пока он находился в плену, с ним обращались гуманно, как, впрочем, и с остальными подсудимыми. Все они отмечали медицинскую помощь, что нескольким спасло их жизни. Свидетельством этого были и довольно непринужденные отношения между ними и охраной в зале суда.

Грильо продолжал свой рассказ:

"В 1967–1968 годах дела во Вьетнаме шли все хуже. Я решил, что надо ехать туда. Период обучения мне сократили наполовину и отправили. Вначале я был простым стрелком, то есть рядовым пехотинцем, потом командовал огневой группой — у меня в подчинении были 5 солдат. Потом командиром отделения — 15 подчиненных. Затем взводным сержантом — 35 с лишним солдат. Все время мы были на передовой. Мы выслеживали противника, добывали о нем сведения, уничтожали. Днем в дороге, ночью в засаде.

Мы не сидели на месте, все время в движении. Грязная, тяжелая война. Большие потери с обеих сторон.

Я попал во Вьетнам в 1967 году и пробыл там 1968-й и 1969-й. Дважды болел малярией. Получил ранение в левое колено.

— Чем Вы занимались после Вьетнама, когда демобилизовались?

— Найти работу было очень трудно. У меня не было профессии. Я работал в ресторанах, научился кулинарному делу. К этому времени уже был порядочной дрянью".

В своих показаниях, написанных по-испански, так как этот язык он до сих пор знает лучше, Грильо приводит больше подробностей.

"В 1970 году я вернулся домой (из Вьетнама). У меня были рекомендательные письма, но никакой профессии для нормальной гражданской жизни. С большим трудом мне удалось устроиться механиком. Потом я работал на строительстве, но денег на жизнь не хватало. Тогда, чтобы иметь побольше денег, я связался с гангстерами. Я ведь знал кое-кого из них. Участвовал во всяких темных делишках. Однажды полиция прижала одного типа, и он раскололся. Я попал в тюрьму на 18 месяцев за вооруженное ограбление. Ну, а тюрьма — это тоже вроде школы — школы преступности… Когда меня в 1972 году выпустили, все было, как раньше. Найти работу теперь было еще труднее, Я устроился в итальянский ресторан, который назывался «Эспозито». Мыл тарелки, сковородки…

Все рестораны, в которых я работал, были связаны с гангстерами.

Один знакомый гангстер порекомендовал меня другому — специалисту по азартным играм и спортивным соревнованиям. Его звали Роберто. Очень хороший человек — золотое сердце. Я работал у него телохранителем, шофером и сборщиком долгов, а также выплачивал «откупные» другим гангстерам и платил долги своего босса. Я будил его по утрам и укладывал в постель по ночам. Он поселил меня в квартире, которая обходилась в 325 долларов в месяц, дал новую машину, оплачивал мои расходы, платил адвокатам — да только ли это!". Среди бумаг, которые были при Грильо, обнаружено несколько пропусков, например, в "Легион почета" полицейского управления штата Нью-Джерси и в "Ассоциацию полицмейстеров штата Нью-Джерси", и, кроме того, с полдюжины визитных карточек детективов и юристов, по всей видимости обслуживающих рэкетиров, связанных с Грильо.

Далее Грильо описывает, как один из приятелей обратил его внимание на телевизионную передачу о наемниках и на открывающиеся здесь возможности. Грильо послал вербовщику Буфкину 35 долларов, чтобы получить нужную информацию.

"Через 3–4 дня он позвонил мне по другому аппарату, из Миссури, сказал, что только что вернулся из Южной Америки, что у него нет денег для возвращения в Калифорнию и попросил у меня взаймы. Я ответил, что слишком мало его знаю, чтобы давать ему в долг, что в таком деле нельзя доверять никому и что мошенникам не следует надувать друг друга. Я также сказал ему, что, если он меня попытается провести, я истрачу все, что имею, чтобы разыскать его и стереть в порошок. Я хотел сразу внести ясность в наши отношения".

Один из английских адвокатов, Уорберто-Джоус, защищая своего клиента, иронически назвал Грильо «философом». А ведь в этом была большая доля истины. По крайней мере, жизненный опыт привел Грильо к следующему выводу: "Если уж грабить, то не бедняков, не тех, кто своим трудом зарабатывает на жизнь, не тех, у кого и так нет денег. Нужно грабить гангстеров, чиновников, продажную верхушку. Эти мерзавцы жиреют за счет других. Надо отбирать у них деньги и раздавать нуждающимся".

Ту же идею высказал Грильо и представителю суда Тешейре да Силве, которого все время интересовали причины, побуждающие людей становиться наемниками.

"Я всегда говорил: "Из одного мыла пены не сделаешь, — нужна еще вода". Я уверен, все они знали, что едут сюда воевать. Конечно же, все знали, кто такой наемник, зачем его посылают, чем он занимается. Они же смотрели фильмы и читали о второй мировой войне и о первой. Они знали, что такое война и на что люди идут. Сейчас они говорят, что ехали механиками, поварами. Вранье! Я вот приехал сюда ради денег и приключений…

Я не очень то разбираюсь в политике, но теперь кое-что начинаю понимать. Наши системы — это день и ночь. Когда я лежал в военном госпитале, там был часовой. Он был постарше меня, лет 45–50. Хорошее, благородное лицо, прокалившееся на солнце: Это лицо у меня до сих пор перед глазами. Он был крестьянином, выращивал тростник. Ничего другого, как он мне сказал, он делать не умеет. Воевать он пошел не ради денег, а за народную республику. Он оставил семью, друзей, домишко, где жил счастливо, и пошел воевать — задаром. И мне стало действительно стыдно. Я почувствовал себя таким ничтожным, что готов был провалиться сквозь землю. Я и он — это ночь и день. Я ведь попал сюда только из корысти, только из-за денег.

Вот вам американская система. Там, если у тебя есть две рубашки, тебе хочется иметь еще 20. А здесь, если у тебя есть две, — ты счастлив, и ничего тебе больше не нужно. Здесь все равны, вот в чем разница. Мало кто считает наемников «героями». Обычно их презирают. Наемник вроде проститутки, он продается другим. Я не могу сказать, что горжусь тем, что был наемником. Гордиться тут нечем".

Когда Грильо закончил свои показания, народный обвинитель отметил его "высокую политическую сознательность" и сказал, что "его поведение в суде будет принято во внимание".

(Барчет В., Робек Д., Солдаты на продажу. М.,1979).




ОПЕРАЦИЯ "ОМЕГА"


Утро в Котону (столица Бенина, государства в Западной Африке) 16 января 1977 года началось, как это часто бывает в тропиках, торжественно-тихо. Все вокруг покрылось туманной дымкой. С Атлантического океана дул легкий ветерок, шелестели листья кокосовых пальм. Начинался обычный день столицы Бенина.

И никто не обратил внимания на донесшийся издалека гул. Лишь когда он превратился в оглушительный рев и над городом появился самолет, люди взглянули на небо.

Служащие международного аэропорта, только что закончившие ночную смену, пришли в полное недоумение: в 7 часов утра они не ждали самолетов. На контрольно-диспетчерском пункте никого не было. Таможенное и багажное отделения открывались около 10 часов, но 16 января было воскресенье, и по выходным дням аэропорт, как правило, был закрыт для полетов.

Служащие так и не успели толком разобраться, в чем тут дело, как неизвестный самолет уже шел на посадку. По всей видимости, пилот отлично знал местность, ибо рискнул приземлиться, не получив разрешения диспетчера.

Казалось, все находившиеся на борту самолета «ДС-7» куда-то безумно спешили, ибо он с невероятной скоростью пронесся по взлетно-посадочной полосе. Неподалеку от здания аэровокзала самолет свернул на рулевую дорожку и резко остановился. Открылся люк, и какой-то человек жестами стал требовать подать трап.

Один из служащих аэропорта, решив, что произошел несчастный случай, вскочил на электрокар, в который была вмонтирована лестница, и подъехал на нем к самолету.

В дальнейшем все произошло буквально в одно мгновение.

Из люка стремглав выскочили люди в маскировочных костюмах. В тот момент никому не могла прийти в голову мысль сосчитать, сколько их ринулось вниз по лестнице — двое, трое, десять или несколько дюжин. Ступив на землю, они немедленно открыли бешеную стрельбу из автоматов. Со звоном посыпались оконные стекла контрольно-диспетчерского пункта, на пожелтевшей штукатурке здания аэровокзала осталось множество следов от автоматных пуль, а на взлетно-посадочной полосе в лужах крови лежали убитые и раненые.

Из самолета выскочили остальные вооруженные "пассажиры".

Они взяли под обстрел важнейшие здания аэропорта. Одна пуля угодила в бензобак стоявшего неподалеку военного автомобиля.

Все вокруг озарилось яркой вспышкой взрыва. Однако несколько позже наемникам пришлось горько пожалеть об этом: они остро нуждались как раз в автомобилях, поскольку стремились возможно быстрее добраться до центра города.

Несколько человек остались охранять готовый взлететь в любую минуту самолет. Остальные — примерно 20 африканцев и 80 европейцев — разбившись на три группы, пошли на Котону.

Они передвигались перебежками по обеим сторонам прибрежной дороги. Высокая меч-трава и огромные, выше человеческого роста, кактусы служили им отличным укрытием.

Не прошло и часа, как интервенты достигли цели. Они заняли боевые позиции вокруг дворца президента. Одна группа обосновалась в Доме конгрессов, другая установила гранатомет на крыше большого жилого дома, а третья приготовилась к атаке на обширной территории, примыкающей к отелю "Южный крест".

Свой командный пункт захватчики устроили в одном из многочисленных бунгало, затерявшихся среди кокосовых пальм. Командиры всех трех групп поддерживали между собой связь. Поэтому, когда главарь наемников, бывший офицер французской армии Жильбер Буржо, отдал приказ открыть огонь, от грохота пальбы проснулось большинство жителей Котону. В резиденции президента не осталось ни одного целого окна. Треснул украшенный желтым гравием фасад здания. Гранаты буквально разнесли на куски массивное бетонное покрытие над спальней президента.

Наемники разразились ликующими криками. Они попали точно в цель. По их мнению, президент никак не мог уцелеть после такого мощного взрыва. Через несколько минут они захватят дворец и вырежут охрану. А уж потом можно будет объявить по радио, что «борьба» за освобождение и возрождение Дагомеи" успешно завершилась. Пока операция под кодовым названием «Омега» осуществлялась строго по плану. Вот сейчас капитан Буржо отдаст приказ атаковать дворец.

В этот момент защитники президентского дворца неожиданно открыли ответный огонь по наемникам, ожидавшим сигнала к атаке.

А чудом уцелевший президент Матье Кереку вместе с высшими офицерами армии разрабатывал план отпора.

Выбранное наемниками время для нападения — ранние часы выходного дня — дало им определенное тактическое преимущество.

Радиостанция Бенина "Голос революции" призвала население столицы оказать помощь армии в борьбе с интервентами.

Мгновенно улицы покрылись баррикадами, на перекрестках встали патрули активистов молодежной и женской организаций.

Солдаты взяли под охрану государственные учреждения. Рабочие заняли национализированные предприятия. Поскольку никто еще толком не знал, какой силой обладает противник, в каких местах находится и каковы его планы, то жителей призывали обеспечить защиту как можно большего количества стратегически важных зданий и районов города.

Охрана президентского дворца обрушила буквально шквал огня на наемников, пытавшихся закрепиться на захваченных позициях. С огромным трудом те смогли оттащить раненых к самолету. По дороге к аэропорту они без разбора палили по всему, что попадалось им на пути, в том числе по зданиям государственных учреждений.

Не прошло и трех часов с начала вторжения, как наемники вновь оказались там, где хитрость и неожиданность помогли им добиться кратковременного успеха. Теперь они думали лишь об одном — как бы им скорее скрыться с места преступления.

Едва они успели влезть в самолет, как его моторы уже взревели. Один из наемников-африканцев, как безумный, мчался по летному полю, пытаясь добраться до спасительного убежища, но его сообщники думали только о спасении собственных шкур.

Было около 10 часов утра, когда самолет стремительно оторвался от земли, вырвавшаяся из сопла реактивного двигателя мощная струя воздуха сбила бегущего наемника с ног. Подбежавшие бойцы республиканской армии взяли его в плен.

Показания этого человека, как, впрочем, и поспешно брошенные наемниками оружие, боеприпасы и вещи, неопровержимо свидетельствовали, что французы вместе с верхушкой некоторых африканских стран попытались с помощью наемников свергнуть правительство Бенина.

Ровно через год в Котону состоялась представительная Международная конференция по вопросу о наемничестве, в которой приняли участие делегации свыше 40 государств, а также представители ООН и других видных международных организаций.

В большом зале президентского дворца участникам конференции были представлены неопровержимые доказательства. Пленный наемник Ба Альфа Умару подробно рассказал, как готовилась агрессия. Из захваченных документов следовало, что главарь наемников поддерживал тесные связи со спецслужбами Франции. На борту «ДС-7» находились также будущий глава марионеточного правительства и члены его «кабинета». Их набрали из приверженцев режима, свергнутого 30 ноября 1972 года.


(Мерке Ф., Наемники смерти. М., 1986).


Наемников часто используют для политических переворотов в бывших колониальных странах. Таким образом, при помощи наемников один режим меняется на другой.

Летом 1977 года несколько известных французских и западногерманских фирм получили крупный и необычный заказ. Срочно требовались: императорская корона, украшенная 2 тысячами бриллиантов, 22 тонны розового шампанского, 150 тонн вина, б специальных лимузинов «Мерседес» стоимостью по 60 тысяч долларов каждый, 44 обычных «Мерседеса» и многое другое. Огромные транспортные самолеты ежедневно стартовали с европейских аэродромов и брали курс на юг, в Африку.

Груз предназначался для Центральноафриканской империи, где полным ходом шла подготовка к вступлению на императорский престол бывшего капитана французской армии Жана-Беделя Бокассы. Будущий монарх лично проверял качество товаров.

В общем, ему все нравилось. Высочайшим указом был одобрен золотой фон, исполненный в виде сидящего орла весом в 2 тонны, в специальное хранилище уложили до великого дня леопардовые мантии с кровавым подбоем, сшитые лучшими мастерами Франции; в конюшнях топтались 130 белоснежных скакунов чистых кровей, которых готовил к предстоящему королевскому выезду известный французский жокей.

Утвердили и список приглашенных: Папа Римский, президенты, премьер-министры — всего 2 тысячи человек.

Спешно закладывались основы будущей династии.

Родственники Бокассы получили титулы принцев и принцесс, самая любимая из жен (несмотря на свое католичество, будущий император не признавал единобрачия) была названа императрицей Екатериной, а из 30 законных отпрысков выбрали малолетнего наследника престола.

Бокасса — пока еще просто "пожизненный президент" — торопил своих министров, в который раз указывая, что церемония должна в мельчайших деталях повторять коронацию Наполеона — кумира центрально-африканского властителя. "Если хоть что-то упустите, — повторял он, — шкуру спущу".

К угрозе президента относились серьезно: он действительно мог отдать приказ в буквальном смысле содрать с человека кожу, что не раз проделывал со своими политическими противниками.

Министры не подвели: церемония состоялась точно в срок.

После коронации новоиспеченного монарха провезли в золотой карете по улицам столицы страны Банги. Он приветствовал своих подданных легким помахиваньем руки в белой перчатке, правда, старался не смотреть на них, потому что согнанные на церемонию крестьяне особой радости не выражали. Да и вряд ли они были видны: цепь вооруженных солдат плотно отделяла "ликующий народ" от императора.

Настроение у Бокассы было слегка испорчено: Папа Римский отказался лично вручить ему корону, а большинство гостей просто-напросто проигнорировали приглашение.

Центрально-африканская Республика — ровесница "года Африки". Она получила независимость 13 августа 1960 года. Первым ее президентом был назначен Дэвид Дако, который всплыл на поверхность политической жизни страны после загадочной авиакатастрофы лидера освободительной борьбы центральноафриканцев Бартоломея Боганды.

Дако правил до 31 декабря 1965 года. В канун следующего года в президентском дворце обосновался его дядя, подполковник Жан-Бедель Бокасса, гражданин Франции, 23 года прослуживший в ее армии. Бывшей метрополии в середине 60-х годов нужна была более сильная, чем Дако, личность, Ведь речь шла об управлении богатой ураном и алмазами страной в самом сердце Африки.

Бокасса с первых же дней начал оправдывать доверие тех, кто обеспечил его приход к власти. Он распустил национальную ассамблею, отменил конституцию и запретил все политические партии. Бокасса заявил, что в его стране не будет никакой национализации и что он готов торговать и сотрудничать со всеми "свободными нациями".

Позднее обещания не проводить национализацию были оформлены специальным декретом.

С приходом Бокассы жизнь превратилась в нескончаемый кошмар. Аресты, обыски, избиения, убийства стали повседневным явлением. По малейшему подозрению бросали в тюрьму, избивали камнями и палками, калечили. Бокасса любил по вечерам навещать тюрьмы и "тренировать руку" на заключенных.

В 1976 году он переименовал республику в империю и на следующий год провозгласил себя «императором». Коронация диктатора, которая обошлась в 50 миллионов долларов, легла дополнительным бременем на плечи народа.

2-миллионное население ЦАИ, пребывающее в ужасающей нищете, неграмотное и бесправное, могло лишь тихо ненавидеть "отца нации", не имея возможности протестовать открыто.

Императором Бокасса стал с молчаливого благословения французских монополий. Он мог позволить себе какие угодно «шалости», если они не мешали деятельности французского капитала. Кэ д'Орсе полностью контролировало обстановку в этой стране и могло вмешаться в любое время, чтобы оградить свои интересы от опасных явлений.

Подполковник или император — не все ли равно, лишь бы он не мешал выкачивать прибыли и ценное промышленное сырье из этой страны. В 1979 году император учинил массовое убийство школьников в возрасте от 8 до 10 лет, вся вина которых состояла в том, что они отказались носить форму с царственным ликом.

Бокасса обвинил детей в заговоре против монархии и, как утверждают, лично принимал участие в этой кровавой расправе. Детей закалывали штыками, запирали в тесных камерах, где они умирали от удушья.

Когда сведения об этом преступлении просочились в прессу, «император» принял удивленный вид: "Какие дети? Какое убийство? Да это клевета! Все дети — в школах. Они примерно учатся и очень меня любят — даже называют "папа Бок"…

Но на этот раз в Париже поняли, что "папа Бок" несколько переборщил. Столь тяжкое преступление могло нанести серьезный удар но интересам бывшей метрополии.

Фигура Бокассы стала слишком одиозной. Было решено его заменить. Тем более, что Франция вместе с другими урановыми странами всерьез приступила к эксплуатации урановых месторождений ЦАИ и нуждалась в менее эксцентричном президенте, который гарантировал бы монополиям полную свободу действий. Перетасовав колониальную колоду, в Париже вытащили прежнего «короля» — Дэвида Дако.

Так была спланирована операция "Барракуда".

Название «Барракуда» было выбрано не случайно. Такое же название имела одна французская фирма, производящая маскировочные материалы для французской армии. Ее основал некий Жак Фокар, который в течение 15 лет был одним из главных тайных агентов французской контрразведки, пользовался покровительством президента Франции и играл важную роль в разработке планов по сохранению французского влияния в бывших африканских колониях.

Именно с его участием, как писал издающийся в Лондоне журнал "Нью Африкэн", были заключены "соглашения об обороне", которые обеспечили «выживание» режимов в некоторых других бывших колониях Франции.

С его помощью Франция навязала соглашение о "военной помощи" Камеруну, Нигеру, Того и другим странам.

Бывший помощник Фокара Рене Жорньяк стал инициатором плана свержения Бокассы. Жорньяк, занимавший пост советника президента по африканским делам, использовался для выполнения «деликатных» миссий в тех случаях, когда надо было скрыть участие Франции или тайно отвести угрозу французским интересам.

План состоял из двух вариантов. Первый заключался в том, чтобы заставить Бокассу «добровольно» уйти в отставку. В случае отказа предполагалось высадить французские войска в Банги и провозгласить Дако президентом.

Кстати, у Франции уже был опыт интервенции в африканских странах (Габон, Заирская провинция Шаба). 1 августа 1979 года Жорньяк вылетел в Габон, где президент Бонго организовал ему встречу с Бокассой. Жорньяк изложил императору требования Франции: снять с себя корону и покинуть страну. Взамен ему гарантировалось убежище и сохранение всех награбленных богатств.

Однако строптивый монарх оскорбился и прогнал посланца Парижа. При этом, как утверждают злые языки, он даже применил силу. Узнав об этом, президент Франции позвонил Бокассе, но тот бросил трубку — и этим поставил точку под своим приговором. Окончательное решение о вторжении в ЦАИ было принято Национальным комитетом обороны Франции на совещании, которое состоялось в Центре операций вооруженных сил в министерстве обороны. Председательствовал президент.

Кроме Жорньяка, присутствовали высшие французские чиновники — командующий вооруженными силами, начальник генерального штаба, генеральный директор контрразведки и министр иностранных дел.

Глава французской спецслужбы заявил, что, по его мнению, Бокасса зашел слишком далеко, и с ним нужно кончать. Иначе, сказал он, пострадают интересы Франции. Жорньяк поддержал это заявление. По его словам выходило, что у Франции действительно не было другого выхода, кроме как свергнуть незадачливого императора.

Во-первых, говорил Жорньяк, ЦАИ находится в самом сердце Африки и поэтому присутствие Франции в этом стратегически важном районе необходимо. Во-вторых, запасы урана в этой стране имеют огромное значение для французской атомной промышленности. В-третьих, к северу от ЦАИ находится Чад, где Франция пытается расширить свое влияние. А на востоке — Судан, также представляющий интерес для Франции. Потеря ЦАИ, заявил Жорньяк, повлечет за собой ослабление французского влияния в Заире, который сказочно богат различным минеральным сырьем и поэтому очень важен для Парижа. Резюме: Бокассу надо убрать во имя интересов Франции.

Председательствующий подвел итоги обсуждения: единогласная поддержка плана операции "Барракуда".

В ночь с 20 на 21 сентября 1979 года три роты французских парашютистов высадились на аэродроме в Банги и за короткое время установили свой контроль над всеми ключевыми объектами.

После этого в грузовом отсеке самолета французских ВВС из Габона был доставлен новый президент — Дако.

К свергнутому диктатору проявили милость: на военном самолете его вывезли в Республику Берег Слоновой Кости, которая согласилась предоставить ему "политическое убежище".

"Смена власти произошла настолько быстро и гладко, что не пролилось и капли крови", — с гордостью заявили в Париже.

"Париж заменил одну марионетку на другую", — писала нигерийская газета "Дейли тайме". "От чьего имени вмешивается Франция в африканские дела? — цитировал журнал "Африка нау" высказывание одного из деятелей Социалистической партии Франции. — Кого или что она защищает там? Себя? Умеренные режимы, которые просили ее об этом? Может быть, Америку? Или нефть? Или уран?" Как и следовало ожидать, в большинстве западных столиц акцию встретили с одобрением: ведь вторжение в африканскую страну обеспечивало безопасность западных интересов.

Говорят, когда французские парашютисты высадились в Банги, первым делом они бросились в канцелярию Бокассы, где он хранил важные документы. Несколько ящиков "особо важных" бумаг, как утверждают очевидцы, было перевезено во французское посольство. Однако некоторые документы все-таки попали в руки журналистов. Как писал в апреле 1981 года журнал "Африка нау", эти документы доказывали, что Бокасса неоднократно «дарил», высоким французским чиновникам и членам их семей бриллианты.

Кстати, и сам Бокасса через год подтвердил это. Он позвонил из своего убежища и сообщил об этом в редакцию одной из французских газет.

Конечно, Бокасса делал подарки небескорыстно.

Вернувшийся к власти Дако повторил тот же, что и в свое время Бокасса, набор заявлений: ЦАР (ее снова переименовали в республику) будет следовать в фарватере западной политики, французские войска будут находиться в стране "столько, сколько будет нужно", ЦАР готова сотрудничать со всеми "свободными нациями".

Дако сразу пошел по стопам своего дяди: окружил себя французскими советниками, установил режим личной диктатуры, ввел строгую цензуру и обнадежил своих хозяев заявлением о том, что "демократия в ЦАР будет установлена не ранее чем через 120 лет". Когда центральноафриканцы увидели, что племянник ничем не лучше своего дяди, начались протесты, переросшие вскоре в широкие антиправительственные выступления.

За неполные два года своего правления Дако сумел еще больше разорить страну. Крестьяне ЦАР производили все меньше и меньше. Экспорт кофе и хлопка сократился более чем на треть.

В 1980 году доходы от экспорта сократились на 12 процентов, а импорт вырос на 23 процента. Внешний долг в 1,1 миллиарда французских франков, оставленный Бокассой, был увеличен Дако еще на 200 миллионов. В 1981 году он более чем вдвое превышал сумму национального бюджета.

Недовольство охватило всю страну: нескончаемые забастовки, террористические акты оппозиции, требования немедленных перемен. Кризис нарастал с каждым днем. Французское правительство во главе с лидером Социалистической партии Франсуа Миттераном заявило, что не будет вмешиваться во внутренние дела ЦАР. "Новый операции «Барракуда» не будет", — заявил в конце июля 1981 года советник президента Миттерана по африканским и малагасийским делам Ли Пен.

Прохладное отношение Парижа центральноафриканский правитель расценил как опасный симптом и пригрозил Франции, что может найти себе и более «покладистых» покровителей, явно намекая на Соединенные Штаты.

2 сентября 1981 года радио Банги удивило центрально-африканцев сообщением о новом "бескровном перевороте". На этот раз к власти пришли военные. Для управления страной был создан "военный комитет национального возрождения". Его возглавил начальник генштаба вооруженных сил ЦАР Андре Колингба, которому в июле Дако присвоил высшее в ЦАР звание генерала Армии.

Колингба приостановил действие конституции, запретил все политические партии. В первом же заявлении новый глава ЦАР заявил, что будет придерживаться прозападного курса в своей политике.

Генерал Колингба заявил, что Дако уступил ему верховную власть "по болезни". Однако очевидно, что болен не только Дако, оставленный на свободе новыми властями.


(Борис Асоян. "Дикие гуси" убивают на рассвете. М.,1984).




СОЛДАТ УДАЧИ НЕ СКАЖЕТ: "ПРОЩАЙ, ОРУЖИЕ!"


Одним из наиболее шумно рекламируемых центров деятельности наемников являлась организация, деятельность которой освещал принадлежащий ей журнал с длинным, но зато с исчерпывающей полнотой отражающим его суть названием "Солдат удачи: журнал профессиональных авантюристов".

Летом 1985 года этот журнал отмечал уже десятую годовщину своего существования, и парижская газета «Фигаро» следующим образом отметила этот юбилей своего собрата по перу, восхищаясь его успехами: "Десятая годовщина журнала является событием, поскольку его тираж, составляющий в 1975 году всего восемь с половиной тысяч экземпляров, сегодня колеблется между 180 и 210 тысячами, из которых 15 тысяч продаются за границей. Доходы в 1984 году достигли солидной суммы 6,9 миллиона долларов благодаря повышению тиража и публикации объявлений, прославляющих достоинства оружия".

Сообщения об этом весьма своеобразном и типично американском органе печати довольно часто мелькают на страницах мировой печати. Впрочем, он давно уже не является монополистом.

Как писал орган американских биржевиков "Уолл-стрит джорнэл", в журнальных киосках США, "где десять лет назад лежал только "Солдат удачи…", сейчас продают не менее пяти журналов, сверкающих глянцем своих обложек, рассчитанных на запросы людей с загримированными лицами в маскировочный одежде, общим тиражом около полумиллиона экземпляров.

Из публикаций, посвященных десятилетию журнала, становится известно, что деятельность этого старейшего из американских органов профессиональных авантюристов отнюдь не ограничивается рекламой постыдной деятельности наемных убийц. Его руководители — полковник американских спецслужб, именуемых "Зеленые береты", Роберт КБраун и сотрудник ЦРУ Джордж Бейкон не только публикуют материалы, славящие их кровавую деятельность за рубежом, но и организуют их — вербовку и отправку на фронты необъявленных войн.

На страницах журнала "Солдат удачи" публикуется великое множество объявлений, отражающих спрос и предложение услуг наемных убийц. Вот несколько из них:

"Ищу работу в качестве наемника, согласен на работу полный рабочий день или неполный рабочий день в любом районе мира. Трэнсвилл, штат Нью-Джерси".

"Бывший связист американский армии — специалист по системам Морзе ищет работу в качестве наемника. Грег Ковертон, Элктон, Мэрилэнд".

"Меш, 30 лет, десять лет прослужил в морской пехоте, ищу работу в качестве наемника, желательно в отдаленных районах.

Фэрбэнкс, штат Арканзас".

"Предлагаю свои услуги в качестве наемника. Если работа опасная, требуется хорошо оплачивать. Джон Чэпел Хилл, Северная Каролина".

"Бывший солдат морской пехоты (Вьетнам, 1966–1969 гг.) хотел бы служить в отряде наемников".

"Женщина 32 лет, умеющая держать язык за зубами, с твердым характером, владеющая сложным оружием, предлагает свои услуги в качестве наемника. Мисс К.Холмс, Джерси Сити, штат Нью-Джерси".

"Специальные услуги: наемники, вооруженные курьеры, телохранители, подпольные операции, налеты, любые рискованные миссии. Мы — профессионалы, готовые служить вам. Пейнтер, Рокфорд, штат Иллинойс".

И это еще не все. Чего стоит, к примеру, такое объявление, которое, согласно сообщению «Фигаро», также было опубликовано в этом журнале: "Миллион долларов тому, кто добудет советский вертолет МИ-24 в хорошем состоянии".

"Солдат удачи" — многозначительно заявляет «Фигаро», комментируя это объявление, — журнал не такой, как другие".

Редактор, который ставит перед читателями своего журнала задачи такого рода, и сам является профессиональным авантюристом. Он вполне откровенно декларирует свой символ веры: "Я чувствовал бы себя наилучшим образом, если б мне поручено было убивать коммунистов".

Под стать редактору и его сотрудники, большинство из которых, как и он, воевали во Вьетнаме, были изгнаны и теперь посвящают свои усилия все той же цели — убийствам ради денег.

В 1981 году американский журнал «Ньюсуик» сообщил, что фирма полковника Брауна используется для организации подпольных операций.

При журнале "Солдат удачи" созданы «ассоциации», которые собирают средства для оплаты наемников, желающих воевать в различных странах. Более того, сотрудники Брауна не только рекламируют похождения "солдат удачи" в дальних странах, но и организуют их обучение и выезд в эти страны.

Ежегодно Браун и его сотрудники проводят встречи американских "псов войны", вернувшихся из походов в чужие страны. В октябре 1981 года такой съезд — второй по счету — был проведен в городе Феникс, штат Аризона. Участники съезда, похваставшись своими успехами, объявили тогда, что они готовы снова отправиться воевать против коммунизма в Анголу, Афганистан, Южную Африку и Сальвадор.

Этот съезд широко освещался в прессе и по телевидению.

Отчет о нем опубликован в итальянском журнале «Экспресс», посылавшем туда своего специального корреспондента Энрико Франческини. Пространные выдержки из этого отчета весьма красочно рисуют нравы, психологию и деятельность "псов войны" и их хозяев:

"В баре солдаты пьют охлажденное пиво и не спускают глаз с ног официанток в мини-юбках. Сегодня утром они совершили продолжительный марш-бросок, затем несколько часов подряд тренировались в стрельбе. Некоторые из них — ветераны, другие — полицейские, телохранители, специалисты но карате, мускулистые повесы или парни, нарядившиеся солдатами. Все они приехали сюда для участия во втором ежегодном слете, организуемом журналом "Солдат удачи", издаваемом для "солдат удачи", будущих солдат и для тех, кто никогда не скажет: "Прощай, оружие!"

— Я приехал на этот слет, потому что я служил в армии 27 лет, — говорит нам Уильям Т.Лакетт по кличке Билл (у всех ветеранов есть боевые клички). — Этой мой мир. Я был подполковником американских военно-воздушных сил. Я сражался против коммунистов во Вьетнаме, Камбодже, Лаосе.

Лакетг носит в петлице яркий значок с надписью: "Я бы предпочел быть там, где убивают коммунистов". Какой-то солдат, обритый наголо, спрашивает у него почти с отчаянием в голосе, где он купил такой значок.

У Роберта Брауна, издателя журнала "Солдат удачи", тоже есть такой значок.

— Я ношу его, потому что он отражает мой образ мыслей.

Мне нравится убивать коммунистов, — продолжает Лакетг. — Я считаю, что это справедливо: коммунизм угрожает отбросить мир назад. И я готов сражаться против него в одиночку, даже на пороге своего дома.

Рэнди Фудала провел в "чудесном Сайгоне" всего шесть месяцев, последние для американцев шесть месяцев. Сейчас он служит полицейским в Лос-Анджелесе. Именно поэтому он приехал сюда на слет, при котором организовано столько необычайно полезных курсов усовершенствования. Почему? "Мы — как врачи, никогда не перестаем учиться", — говорит он.

Далее корреспондент журнала «Экспресс» приводит высказывания одного из наиболее опытных, матерых "солдат удачи". Это Джон Эрли, прослуживший двенадцать лет офицером американских войск специального назначения, а затем командовавший подразделениями наемников в Анголе, Мозамбике, Родезии.

— В теории мир — дело хорошее, — сказал он. — Но он невозможен, неосуществим…

Джон Эрли признался, что он испытывает страх "с первой

до последней минуты" каждой операции, в которой ему приходится участвовать. "Но в то же время, — сказал он, — то, что я делаю, мне нравится, и потому я не позволяю страху меня парализовать". По его словам, вербовать наемников — дело не слишком трудное. "После войны во Вьетнаме, — поясняет он, — у нас в отряде много ветеранов, которые чувствуют себя безработными".

Но лишь необходимо, чтобы те, кому нужны наемники, не скупились на деньги.

— Знаете, сколько денег нужно для того, чтобы отправить на два месяца в Африку двадцать пять хорошо вооруженных наемников? — продолжал Джон Эрли. — По крайней мере два миллиона долларов. Но с двадцатью пятью солдатами уже можно кое-что сделать в стране "третьего мира".

— Я готов сражаться за каждого, кто мне заплатит, за исключением коммунистов, — продолжал он. — Это объясняется тем, как вас воспитывают в этой стране: мы и они; мы — хорошие, они — плохие, мы — американцы, они — русские. Эти идеи прочно укоренились во мне.

И специальный корреспондент «Экспресс» так завершил свой репортаж "В баре осталось немного людей: в большом конференц-зале идет семинар по Афганистану. На прилавки, где продают майки и значки, организаторы слета положили стопку экземпляров книги о наемниках. На первой странице с гордостью приведена фраза президента Теодора Рузвельта: "Все люди, которые чувствуют радость битвы, знают, что это значит, когда волк просыпается в твоем сердце".

Да, волки бодрствуют в сердцах наемников. Съезд "псов войны", состоявшийся в 1985 году в Лас-Вегасе, в отеле «Сахара», подтвердил это. Это сборище наемников было самым многолюдным по сравнению с предыдущими: в Лас-Вегас съехались 1200 человек.

Это была не просто встреча "солдат удачи" а хорошо продуманная ее организаторами учебная сессия. На протяжении пяти дней ее участникам читали лекции на такие темы, как "Люди против танков", "Техника уличного боя" и прочее. Все это сопровождалось практическими занятиями на местности в условиях, максимально приближенных к боевым.

Как писали газеты, "псы войны" бродили по улицам Лас-Вегаса в военной маскировочной форме, обвешанные оружием с головы до ног. Желающие вооружиться новейшими средствами человекоубийства могли приобрести их здесь же, на выставке-продаже "Боевое орудие. Экспо-85". Там было развернуто ни много ни мало триста стендов с огнестрельным и холодным оружием и амуницией — на любые вкусы.

Как обычно, бойко шла торговля сувенирами, изготовленными специально для "псов войны". Особой популярностью пользовались майки с лихими надписями, вроде таких: "Не порть себе нервы — ударь по негодяям ядерной бомбой!", "Убей их всех, а Господь сам с ними разберется", "Поезжай в Ливан и организуй сирийцу встречу с Аллахом!".

В книжном киоске торговали литературой, интересующей наемных убийц. Там можно было приобрести, например, такой энциклопедический труд, как пятитомное пособие некоего Джона Миннера "Как следует убивать". Там же продавалась книга с названием, выдержанным в стиле "черного юмора" — "Поваренная книга анархиста". Она содержит инструкции, как в случае необходимости изготавливать разного рода самодельные бомбы и мины.

Если бы власти уважали законодательство, то журнал "Солдат удачи" давно был бы запрещен, а Роберт Браун сидел бы в тюрьме: американский закон, как напомнил недавно американский журнал "Тайные подрывные акции", "запрещает гражданам США в частном порядке за плату участвовать в военных действиях на стороне других государств".

Действительно, как сказано в федеральном уголовном кодексе, в Соединенных Штатах "считается незаконным, если гражданин США поступает или завербовывается на службу к иностранному государству или же выезжает из США с намеренением поступить на такую службу". Но до сих пор ни один американский наемник, который выполняет свои обязанности за рубежами Соединенных Штатов, не был осужден или привлечен к судебной ответственности американским судом.

В чем же тут дело? Ларчик, как говорится, открывается просто. Этот запрет был введен во второй половине 30-х годов, когда в Испании генерал Франко поднял мятеж против республиканского правительства и многие американцы, как и граждане других стран, отправились туда на помощь законному правительству, — там был создан антифашистский американский батальон имени Линкольна. Но американские власти сочувствовали не республиканскому правительству Испании, а другу Гитлера Франко. Поэтому-то и был наложен запрет на "поступление граждан США на службу к иностранному государству". Теперь же этот запрет стал мертвой буквой…

Но вернемся к делам "псов войны", одним из идеологов и организаторов которых является полковник Роберт Браун. На стене здания, в котором работает его фирма, красуется плакат, в популярной форме пропагандирующий суть того ремесла, которым заняты "солдаты удачи"; на нем изображен гриф, нападающий на свою жертву, а подпись под этим изображением гласит: "Убивать — это наша работа, и работа хорошая".


(Жуков Ю. Псы войны. М.,1986).



В ПРЕТОРИИ КАЗНЯТ ПО СРЕДАМ


Когда во время процесса в Луанде (1976 год) одного из англичан, бывшего рабочего, которому по иронии судьбы досталась фамилия Уайзмен (Мудрец), спросили, ради чего он отправился воевать в Анголу — из-за денег или по идейным соображениям, он сказал: "Мне трудно ответить на этот вопрос". И это была действительно правда. По разным причинам люди принимали участие в "необъявленных войнах".

"Николай Федорович Пестрецов родился в 1944 году. «Отбарабанив» срочную, остался на сверхсрочной. До больших чинов не дослужился (прапорщик), но дело свое (чинит автомобили) знает хорошо. Видимо, поэтому и предложили Пестрецову поехать в далекую Африку. Сначала говорили о Ливии, но в конце 79-го пришла разнарядка на Анголу.

— Вы предполагали, что вас ждет?

— Нет. Я знал только: ангольский народ выбрал социалистический путь развития, надо помочь. Я и не думал, что окажусь на войне. Локальные стычки с юаровцами, артобстрелы, вертолетные налеты — ко всему этому за полтора года привык.

Привык, что, ремонтируя машину, нужно быть готовым схватить автомат и отстреливаться… Но то, что случилось 25 августа 1981 года, иначе, как кровавой бойней, не назовешь.

В этот день войска Южно-Африканской республики без объявления войны вторглись в Анголу.

Вокруг городка, где они стояли, сжималось кольцо. Мост через реку взорван. Уходить некуда. Сколько выстоят два ангольских батальона? Час или сутки?

Двенадцать советских людей — семеро мужчин и пять женщин — были обречены. Их могло спасти лишь одно "- сдача в плен. Сопротивление означало гибель.

Эх, сюда бы московских генералов, чтобы взглянули на их арсенал. Зенитно-пулеметная установка образца 1943 года, бьющая на три километра разрывными пулями. ППШ — легендарные автоматы Великой Отечественной. Не менее легендарные танки Т-34, латаные-перелатанные.

— А что же ангольцы? Они нас бросили… — Понимаете, какая штука. У нас были очень добрые отношения. Мы им помогали техникой, консультациями… Но все равно, когда доходило до дела, я мог рассчитывать, что прикроет меня только русский. Ангольцы воевать совершенно не могут и не хотят. Когда началась эта страшная бомбежка, они быстренько скинули военную форму (под ней — цивильные шорты!) и — по домам.

Русские выбирались из-под огня на двух автомобилях — «уазике» и «ГАЗ-66». Вещи бросили, взяли автоматы и боеприпасы.

Начало смеркаться, однако жара по-прежнему под шестьдесят. Пришлось оставить машины — слишком заметная мишень.

Разделились на две группы. Пешком по саванне. От зноя земля потрескалась, в щель рука проходит, желтая пыльная трава выше метра.

Их обстреляли внезапно — по-видимому, били в упор из зарослей. Ядвигу, жену Пестрецова, и старшего по званию Евгения Киреева с женой прошило на месте.

Шок — секунду-другую. Опомнились, разобрались: кто убит, кто ранен, кто может стрелять. Пестрецов распластался там, где лежал, и огрызался короткими очередями.

Когда прекратилась стрельба, было уже совсем темно. Он, судя по всему, остался один. У мертвых вытащил документы и пошел, сам не видя куда, продираясь сквозь жесткую траву, ничего не соображая, руки не слушались, щеки покрылись волдырями. Ни еды, ни питья. Никого кругом.

Вернувшись среди ночи, содрогнулся от увиденного. В неестественных позах лежали обезображенные трупы. У женщин вырваны серьги, отрублены безымянные пальцы с обручальными кольцами.

Гады! Сложил на машину убитых, двинулся по саванне в сторону городка.

Утром кончился бензин. Куда деваться? Тяжкий груз — в ров, нагнулся, накрывая плащ-палаткой. Слаб так, что голова кружилась, перед глазами бордовые крути. Шагов сзади не слышал, но почувствовал: приближаются и, разгибаясь, полоснул из автомата по уже обступившим его юаровцам.

Пестрецов очнулся в вертолете. Не шевельнуться. Пальцы перебиты, ребра, кажется, сломаны. Не в силах вырвать у него оружие, юаровцы били прикладами по рукам. Кололо в ногах, не заметил в горячке боя, что осколок гранаты пробил высокий ботинок и угодил под косточку, в мякоть. Сознание то уходило, то приходило. Слабость. Безразличие. Пустота. Главное — жив.

— Лечили меня неделю в Намибии, в госпитале. Документы: сертификат, водительские права, офицерский жетон — отобрали. С первого дня приступили к допросам — кто, откуда? Но быстро поняли: толку от меня никакого и, подлечив, отправили в южноафриканскую тюрьму.

Тюрьма и за границей тюрьма. Камера — полтора на три метра. Теснота, духота, два окна, почти сплошь закрытого металлическими пластинами, не достать.

Как кормили? Вареный рис, красный морской окунь, растворимый фруктовый напиток.

— Над вами издевались?

— Не так чтобы очень… Но случалось всякое. Если на допросах замечали в моем поведении какую-то вольность, то надевали японские наручники — легкие, из «нержавейки». При резком движении человека складывает пополам, туловище к ногам притягивает.

Не раз я в первые недели получал и нунчаками по голени.

Причем били умеючи. Чтобы не раздробить кость. Тут же прижигали йодом.

Чуть ли не в первый выходной капрал решил похвастать — показать друзьям пленного русского: прежде русских тут видеть не доводилось.

Жара. Пестрецов сидел на койке в плавках и кожаных башмаках на деревянной подошве. Капрал небрежно ткнул его в подбородок-"Красный коммунист!" У «красного» хватило силенок врезать ему так, что тот вылетел в коридор и, изрыгая ругательства, схватился за кобуру. Если бы не друзья капрала, одиссея прапорщика завершилась бы, не успев начаться.

Обошлось: посадили в угол на цепь, чтоб до двери не доставал. Рацион, и без того скудный, сократился.

Допросы — ежедневно.

— Пытки применяли?

— Один «мордоворот» мне втыкал нож в икры, выворачивал руки, ломал в суставах пальцы.

Но тяжелее всего я переносил «шуточки» солдатиков (они тоже меня иногда стерегли, не только профессиональные охранники). Несколько раз они вводили мне в вену снотворное. Большими дозами. Заставляли громадными порциями глотать психотропные таблетки. После этого два дня встать просто невозможно, как выжил — не знаю.

В тюрьмах ЮАР (а я их сменил несколько) казнят по средам. По двору идет человек в плавках. Раздается щелчок. И человек проваливается сквозь землю. Незаметные постороннему взору створки срабатывают автоматически. Подъезжает цистерна с надписью «Кислота», группа людей сливает жидкость куда-то вниз, машина уходит. Во дворе уже ждет своей очереди следующий… Процедура повторяется. Видя это, можно было сойти с ума.

— Что с вами было потом? Боролись ли вы как-то за свою жизнь, за свое достоинство?

— Объявлял голодовки. Один раз ничего не ел две недели.

Дошел примерно до сорока пяти килограммов, после чего меня стали насильно "восстанавливать".

По, сказать по чести, отношение ко мне вскоре переменилось. Мне повезло — меня нашел международный Красный Крест. Эти замечательные люди вселили в меня надежду, стали за меня бороться, объяснили мне, как надо вести себя, сообщили обо мне на родину. Они, кстати говоря, отговорили меня от побега (я уже всерьез задумал бежать). Сказали: "Не вздумай, пристрелят тут же, они только и ждут повода. Потерпи! Мы добьемся, что тебя обменяют!" Вскоре из Женевы прилетел господин Муравьев, потомок декабриста, давно эмигрировавший из СССР. Попросил написать письмо родителям. Пестрецов черкнул, что жена погибла, а сам он в плену.

Надежда зародилась в Пестрецове, когда получил письмо от старшего брата Виктора. Оказывается, после того как Николай «потерялся», Виктор обратился в Москву, в Красный Крест. К матери, Ульяне Даниловне, в поселок Первомайский прибыли из военкомата, расспросили. Сказали: наведем справки. Она извелась, ожидая. Наконец ее известили, что Николай Федорович Пестрецов пропал без вести.

А тут приходит письмо от Николая.

— Еще сыграло свою роль то, что я белый. Чернокожих там вообще за людей не считают, бьют чем попало, куда попало.

Моя жизнь (если это можно назвать жизнью) постепенно становилась легче.

Мне разрешили гулять. В день по полчаса. Начали нормально кормить. Скоро я ел то же самое, что и мои "телохранители".

С некоторыми из них у меня установились добрые отношения.

А с одним — американцем Дании — мы подружились. Он принес мне русско-английский словарь, я стал изучать английский.

Общались мы сразу на нескольких языках. Отсюда — словечко, оттуда — словечко. Я знаю португальский (в Анголе за два года выучил). Он тоже полиглот-любитель. В общем, понимали друг друга. Он мне сигареты давал, немаловажная вещь в тюрьме. Под конец мы до того сблизились, что он мне даже сказал: "Давай доллары, и я устрою тебе побег. У знакомых есть вертолет". Но у меня уже появилось какое-то внутреннее предчувствие, даже уверенность, что меня должны спасти.

Меня начала поддерживать и русская зарубежная православная церковь. Мне присылали бандероли, письма. В одном я прочитал слова, которые запомнил на всю жизнь: "Воспрянь духом и, если ты неверующий, все равно вспоминай Бога. Все сложится у тебя, как ты наметил сам!" Потом последовали поздравления с Рождеством, Пасхой. По радующим глаз красочным посланиям он изучил церковные праздники.

Прапорщик был потрясен. Неужто кого-то там, за тысячами миль от Африки, волнует его участь. Невероятно!

Еженедельно к нему приходил капеллан в майорской форме (на территории тюрьмы располагалась церковь). Общались на португальском. Во время первого посещения капеллан поинтересовался, верит ли он в Господа и в чем нуждается. В следующий раз принес на русском языке Новый и Ветхий заветы. "Коммунист, крепись, вернешься на родину, раз не хочешь остаться у нас".

Молиться, впрочем, не заставлял и в душу особо не лез.

— Чем вы занимались в тюрьме?

— Книги читал. Библию. Проштудировал "Войну и мир" Толстого, почти всего Солженицына, Георгия Маркова… Красный Крест такие книги присылал. Потом и телевизор мне поставили.

— Вы работали?

— Нет, хотя мне предлагали неоднократно. Даже просили.

Ведь они захватили много наших машин, а разобраться в них не могли. Но я отказывался хоть как-то помогать им.

— Предлагали вам перейти на их сторону?

— Предлагали попросить политического убежища, рисовали райскую жизнь… Крутили видеокассет) про счастливую судьбу одного бывшего «нашего». Но я не согласился. Родина — это для меня не пустой звук.

— А если бы Красный Крест вас не нашел?

— Это было бы ужасно. Ведь суд ЮАР приговорил меня к ста годам. Потом скостили пятьдесят. Но и это немало, не правда ли?

Плен закончился неожиданно и как-то очень обыденно. Однажды утром ему велели одеться: синий комбинезон, туфли. Сегодня состоится суд, объявили по дороге, ты убивал военнослужащих ЮАР, на месте боя насчитали порядочно трупов.

Миновали деревянные бараки, замелькали такие же, только кирпичные, свернули к серому прямоугольному зданию. Охрана, переводчики. Больше никого. Все закрыто, закупорено наглухо.

Окон нет, свет поддерживается искусственно.

Весь «суд» длился двадцать минут. Ему сказали: ты бандит. Судили не только за убийства, за применение оружия, за сопротивление при задержании. По совокупности преступлений вынесли приговор: 100 лет каторги. Своеобразные, однако, в ЮАР законы. Приняли во внимание, что убиты его жена, сослуживцы, скинули 50 лет. Пестрецов поклонился шутливо: мерси.

Впрочем, возможен компромисс. Он — разъяснили — отказывается возвращаться в Россию, а ему даруют свободу. Сейчас же. Пусть выбирает.

Он выбрал.

Военно-транспортный самолет перенес пленного на самый юг страны, в Кейптаун. В газетах Пестрецов вычитал, что в нейтральных водах появился наш военный корабль «Казбек». Не за ним ли? Юаровцы отреагировали моментально, упрятали в подземную тюрьму. Разумеется, на «Казбеке» не слыхали о прапорщике. Корабль заправился и ушел.

Пятьдесят лет одиночества!

Работать не заставляли — не положено. Гулять выводили. На улице — зелень, цветы круглый год.

Через год прапорщику принесли радиоприемник, поставили видео. Камеру не закрывали. Он терялся в догадках. Неспроста все это. Неужели, несмотря на фантастический срок, освобождение не за горами?

— Чутье не обмануло. Вас обменяли… Помните тот день?

— Конечно, помню. Двадцатое ноября восемьдесят второго года…

А через неделю я уже был в России.

Пестрецова обменяли на захваченного кубинцами американского летчика. Юаровцы признавали только обмен. Раненых меняли на раненых, мертвых — на мертвых.

Обмен и вылет в столицу Замбии планировался в конце сентября.

Сорвалось.

В октябре — тоже.

Причины не назывались. Прошли ноябрьские праздники, а там — скорбное известие из Москвы: умер генсек. Было не до Пестрецова.

И вот наконец-то! С американским пилотом они встретились лицом к лицу — точь-в-точь как в кинофильме "Мертвый сезон".

Перед этим Николая проинструктировали: вы должны друг другу пожать руки. Пестрецов вскипел, сказал как отрезал: "Убийце руки не подам!". Так и прошагал мимо молча, смерив "обменную половину" испепеляющим взглядом.

— Как вас встретили дома? Может быть, наградили?

— Ничем меня не наградили. Но на работу назад, на ту же самую (командиром ремонтного взвода) и в ту же часть, приняли.

Год посчитали за три, выдали удостоверение участника войны. Вот и все.

Какой психолог сумел бы поставить ему диагноз? Хоть и взял под начало подразделение, но не до службы было Пестрецову.

Страшное, труднообъяснимое состояние — подавленность, неоправданная раздражительность, стремление уединиться — охватило его.

Разговорить его никому не удавалось. Он старался меньше показываться на людях. Одиночество — тоже своеобразный плен.

Ни семьи, ни детей. Пусто.

Подал рапорт: "Прошу направить для оказания интернациональной помощи в Афганистан…" Мстить хотелось, безразлично кому, лишь бы мстить. Тогда полегчает.

Ему дали от ворот поворот. Года не прошло, как вернулся, куда опять лезешь?

Прапорщик рвался воевать. Вытравить это желание, не такое уж, впрочем, неестественное для военного человека, могло только тихое, спокойное семейное счастье. И судьба вознаградила Пестрецова. Он встретил хорошую женщину, и огромная его радость сейчас — дети. Витя, Валера, Алеша, близнецы Наташа и Надя.

После долгих хлопот просторную четырехкомнатную квартиру выделили в Калининграде отцу семейства. Заметим, по высочайшему повелению из столицы.

На этом юарская одиссея теперь уже гвардии старшего прапорщика не закончилась. Причиной новых хлопот явилось небольшое послание капитана И.ДЖЛ.Пауэлла, главного управляющего бараков для задержанных в Воортреккерхугте: "Общая сумма денежного кредита Южной Африки на имя Н.Ф.Пестрецова составляет 1972,61 ранда". Примерно полторы тысячи долларов — плата за пятнадцатимесячный плен. Плюс проценты.

Красный Крест направил Пестрецова в Инюрколлегию, оттуда — в Министерство обороны. "Что полагалось, выплатили, а с ЮАР у нас отношений нет". И черт бы с ними, с деньгами, не крохобор Пестрецов, но слишком дорогая цена за них плачена, обидно упускать.

"Кончай скандалить, ничего не добьешься", — отмахнулся чиновник в полковничьем кителе в очередной приезд гвардии старшего прапорщика в Белокаменную. Сощурил глаза Пестрецов и, не подавая, как тому американцу, руки, вышел".


(Апресян Г., Степанов Е. В Претории казнят по средам. Совершенно секретно, № 7,1992).




РАЗГОВОР ОБ ОТРЕЗАННЫХ УШАХ


О том, как готовятся кадры "псов войны" в школах наемных убийц, весьма красочно рассказал на страницах "Уолл-Стрит джорнэл" некий Тимоти Смит, сам обучавшийся в одной из таких «частных» школ (разумеется, все это изображается как частная предпринимательская деятельность свободных граждан).

Его рассказ начинается так.

"Сегодня я хочу, — говорит Фрэнк Кэмпер, — поговорить с вами об удалении ушей. Стоя в окружении своих покрытых ссадинами и перевязанных учеников, Кэмпер демонстрирует удар, захват и поворот вниз — рекомендуемый метод отделения уха от его хозяина в момент схватки. "Когда оно окажется у вас в руках, человек этому не поверит, — говорит Кэмпер. — Поэтому отступите на шаг и покажите ему ухо". Это один из наиболее мягких приемов, которым обучают здесь, в лесах Алабамы".

Кто такой Кэмпер? Как и Поузи, он участник "грязной войны" во Вьетнаме, основавший свою школу "псов войны" в 1981 году под названием "Ассоциация наемников". Тимоти Смит, как он сам говорит, прошел в этой школе курс обучения тому, "как убивать людей при помощи палок, рук, ног, ножей, веревки и всех видов огнестрельного оружия. Кроме того, — продолжает он, — в программу обучения входили засады, патрулирование, спуск по веревке, маскировка, установка мини-ловушек и специальный предрассветный семинар по пыткам.

— Обучение поставлено так, — рассказывает Тимоти Смит, — чтобы будущий наемник дошел "до состояния озверения": с помощью голода, усталости, слезоточивого газа и боевых патронов Кэмпер в течение недели может заставить группу достаточно подходящих людей дубасить друг друга по голове".

Не все выдерживают такую нагрузку. Некоторые «разочаровываются», когда им приказывают построиться в две шеренги и бить ногами в пах стоящего напротив человека настолько сильно, чтобы "оторвать его от земли". Другим не нравится "охота на индейку", когда «ученики» бредут по пояс в воде через реку Уорриор, а по ним их коллеги по учебе стреляют боевыми патронами из автоматического оружия.

"Разочаровавшихся" наказывают, подвергая их пытке. Некоего Гудини из Куинса инструкторы из школы Кэмпера зверски избили, раздели его догола, привязали к дереву и разожгли под ногами у него костер. Остальным приказали образовать плотный круг и стоять "на страже", не обращая внимания на вопли Гудини.

"Пытка устраивается для того, чтобы вселить ужас, — поясняет Кэмпер. — Иначе все превращается в игру. А мы не играем. Это более чем серьезно".

Как сообщала газета "Уолл-Стрит джорнэл", интересы этого руководителя школы "псов войны" многообразны: ранее он был "коммерческим художником", потом механиком команды автогонщиков в Джексонвилле, штат Флорида, но… "его первая любовь — война". Он опубликовал два «сенсационных», по оценке этой газеты, романа, прославляющих деятельность наемников. Сам он, по его собственным словам, действовал как наемник в Саудовской Аравии, Гватемале, Сальвадоре и других странах, а также "занимался сбором разведывательных данных для правительственных органов США".

За обучение искусству убийств и пыток Кэмпер взимает со своих питомцев солидную плату: 275 долларов в неделю.

Когда курс обучения заканчивается, выдрессированные в школе Кэмпера "псы войны" поступают в распоряжение тех, кто ведет необъявленные войны. В наиболее важных операциях вместе со своими воспитанниками участвует и сам Кэмпер.

Осенью 1985 года он со своей командой оказался в Центральной Америке. Заботясь о своей рекламе (реклама — двигатель торговли! — такова заповедь бизнеса), Фрэнк Кэмпер дал интервью японскому журналу "Сюкан посюто", из которого явствует, что он вместе с группой в составе 60 диверсантов находился в Никарагуа, куда эта группа была заброшена по тайным каналам в соответствии с заданием ЦРУ для организации там серии террористических актов.


(Жуков Ю. Псы войны. М., 1986).




ВОЕННЫЙ ЛАГЕРЬ ОРГАНИЗАЦИИ "КОБРЫ"


А вот еще одно красочное описание школы наемных убийц из итальянского журнала «Эуропео», специальный корреспондент которого Альберто Негрин посетил лагерь военизированной организации, именуемой «Кобры», находящейся в самом центре американского Юга, примерно в 200 километрах от Атланты, столицы штата Джорджия.

Организация «Кобры» выполняет, как пишет Негрин, самые разнообразные заказы — от вооруженных операций в Латинской Америке до "полицейских акций", совершаемых по поручению крупных транснациональных корпораций. Руководит ею некий Митч Уэрбелл, которого корреспондент именует "опасным и загадочным бывшим офицером американскной армии, замешанным в десятках грязных дел". Получить согласие на интервью у него — "человека недоверчивого и агрессивного", пишет Альберто Негрин, было не так-то легко, но он все же этого добился. И вот что он напечатал в журнале «Эуропео»: "После долгого пути мы, наконец, прибыли на место: калитка, над которой развевается американский флаг и второй флаг с двумя змеями — черной и желтой — и надписью «Кобры». Мы у входа в царство Уэрбелла.

Вся зона ограждена колючей проволокой, металлическая калитка наглухо закрыта. Мы сообщаем о нашем прибытии по видеопереговорному устройству, и калитка открывается перед нами. В глубине аллеи — большой особняк в неоклассическом стиле.

Митч Уэрбелл — плотный, коренастый человек; на нем военный мундир и красный берет подразделений специального назначения; на груди — несколько орденов, во рту — всегда зажженная сигара. Он принимает нас в комнате, стены которой увешаны кинжалами, саблями, копьями, винтовками и пистолетами: настоящий военный музей.

После беседы мы осмотрели лагерь. Его общая площадь — 50 гектаров. Здесь представлены все ландшафты — джунгли, ручейки, песчаные дюны. Из кустарника вдруг выскочила группа людей в мундирах; вооруженные автоматами и кинжалами, они имитируют засаду. Неподалеку упражняются в стрельбе из винтовок с оптическим прицелом, а рядом с нами проезжают джипы с «солдатами» на борту. В общем, самая настоящая "военная база", где можно увидеть даже женщин и пожилых мужчин в стальных шлемах и боевых комбинезонах.

Несколько инструкторов не позволили себя сфотографировать. Так же поступил и один «курсант» из Южной Америки, который даже пригрозил нам пистолетом. Несмотря на такую секретность, нам удалось выяснить, что «тариф» за грязную работу за границей — 4000 долларов в день для каждого участника операции (транспортные расходы оплачиваются отдельно).

И далее следует текст беседы корреспондента «Эуропео» с руководителем этой базы.

Вопрос: Здесь вы руководите школой. Чему вы учите?

Ответ: Многому: наши курсы существуют для того, чтобы защитить Америку и американский народ, чтобы защитить тех, кто борется за подлинную Америку и кто хочет защитить себя самих и свои семьи в случае возникновения чрезвычайных ситуаций.

Вопрос: Какого рода чрезвычайных, ситуаций? Ответ: Например, нападения террористов.

Вопрос: Вы поддерживаете отношения с секретными службами?

Ответ: Конечно.

Вопрос: Во всем мире или только в Соединенных Штатах?

Ответ: Во всем мире, за исключением коммунистических стран, где мы никогда не работаем. Но мы всегда знаем, что происходит во всех других странах. Так, например, мы действуем в тесном контакте с итальянской секретной службой.

Вопрос: А с американской? Ответ: Конечно.

Вопрос Вы занимаетесь политикой?

Ответ. Нет, я не политик, я военный. Я никогда не голосовал…

Вопрос: В каком мире вам хотелось бы жить?

Ответ: Единственный мир, который меня интересует, — это моя страна — Соединенные Штаты. Остальные страны для меня ничего не значат, если только они не будут равняться на нас, на нашу политику, на наше мировоззрение. В общем, я считаю, что, поскольку Соединенные Штаты — это самая сильная страна, они должны управлять миром, а не предоставлять это делать другим.

Вопрос: Считаете ли вы, что транснациональные компании могут вести борьбу против террористов лучше, чем правительства?

Ответ: Нет, я считаю, что эту задачу следовало бы предоставить правительствам. Гораздо легче платить политикам за то, чтобы они защищали интересы транснациональных компаний.

Например, что значат 100 000 долларов, заплаченных нечестному правителю для того, чтобы он не передавал информацию террористам?

Вопрос: Г-н Уэрбелл, вы богаты?

Ответ: Я бы предпочел не отвечать на. этот вопрос.

Вопрос: Скажите по крайней мере, сколько вы зарабатываете своей деятельностью или какую сумму налогов вы платите в год…

Ответ: Я могу сказать лишь, что мой доход, облагаемый налогом, значительный, но цифру назвать не могу. Ее не знает даже моя жена.

Вопрос: Сколько получает инструктор в вашей организации?

Отвел Я не хочу говорить о деньгах. Кроме того, я не хочу, чтобы мои люди обвиняли меня в том, что я разглашаю их денежные дела. Скажем так им платят очень хорошо. Каждый из них — очень опытный специалист, потому что участвовал в какой-то войне — во Вьетнаме, в Камбодже, в ЮАР, в Родезии.

Он лить вскользь рассказал о том, как был выполнен заказ кооперации «Кока-кола», которая опасалась, что ее отделение в Аргентине может оказаться под угрозой в обстановке напряженной внутриполитической войны, которая там разыгралась. "Мы бросили в воды Ла-Платы парочку трупов потенциальных террористов. Я убежден, что с ними нужно обращаться именно так, их нужно убивать!" — заявил майор Уэрбелл.

— Этот рецепт подходит для всех стран и для всех ситуаций? — осторожно осведомился корреспондент.

— Конечно, — отвечал майор, — хотя я понимаю, что, говоря такие вещи, не завоюешь популярность в некоторых кругах…


(Жуков. Ю. Псы войны. М.,1986).




БАТАЛЬОН "БЕЛЫЕ ВОЛКИ"


В 1995 году в Боснии на стороне сербов воевало чуть больше двадцати граждан России и ближнего зарубежья.

Большинство россиян служило в диверсионно-разведывательном батальоне "Белые волки" армии непризнанной Республики Сербской.

"Считать нас наемниками неверно даже с чисто формальной точки зрения. По международным нормам наемником считается человек, воюющий в армии иностранного государства и получающий за это вознаграждение, отличное от зарплаты военнослужащих.

Мы получаем столько же, сколько сербы, 50 динар (около 15 долларов США)", — говорит командир батальона, бывший капитан Советской Армии 33-летний Юрий III.

Юрий воевал в Афганистане, а после, по его собственным словам, стал ненавидеть всех мусульман. Вернувшись из Афганистана, капитан Советской Армии уже не мог найти себя в мирной жизни. Уволившись из армии, Юрий поехал на войну в Приднестровье, а потом, когда та война кончилась, отправился воевать в Карабах. Однако звездный час бывшего советского офицера настал именно в Югославии. "Здесь я защищаю от мусульман наших православных братьев-славян. К мирной жизни я уже не вернусь никогда. Кончится война здесь — поеду на другую. Мой югославский военный опыт выводит меня на международный уровень. Теперь меня как профессионала будут рады видеть в любой горячей точке мира", — говорит Юрий.

— Среди вас много членов русских национал-радикальных организаций, например, баркашовского русского национального единства? — спрашивает корреспондент «Известий» командира "Белых волков".

— Это все чушь, типичные московские мифы. Действительно, к нам иногда наведываются эмиссары различных правых политических партий. Но дальше разговоров дело не идет. Ведь здесь действительно надо воевать, и всерьез. Когда я беру человека в свой отряд, меня интересует, как он будет себя вести в бою, а вовсе не его политические убеждения. Иногда к нам приезжают из России и бандиты. Однако и эта категория людей надолго у нас не задерживается. Один раз ко мне в отряд приехал молодой парень из Москвы. Представился мне как боевик влиятельной столичной бандитской группировки и объяснил, что хочет проверить себя на настоящей войне. Во время боевой операции он проявил себя очень неплохо, но как только вернулись на базу, сразу же засобирался домой: "Я уже понял, что это могу". Я его поблагодарил за помощь, и он уехал.

Беседу корреспондента с Юрием слушают его трое друзей — соратники по оружию. 27-летний уроженец Санкт-Петербурга Сергей работал на Родине милиционером. Его родители погибли, а вскоре после этого у него не стало и любимой девушки. Сергей продал свою квартиру, вдел в ухо две серьги (у казаков это знак последнего из рода) и отправился воевать в Югославию. В Россию молодой человек возвращаться не собирается: "Зачем?

Там у меня никого нет. Или же здесь после войны возьму дом, женюсь на сербке, или же отправлюсь воевать еще в какую-нибудь горячую точку". 34-летний бывший оперуполномоченный КГБ Александр Терещенко не скрывает, что приехал в Боснию из любви к приключениям: "Я профессиональный авантюрист, и здесь мне нравится, в Россию, по крайней мере пока, возвращаться не собираюсь".

"Из чистого любопытства" приехал на войну в Боснию 28-летний бывший прапорщик Александр. Недавно Александр подорвался на мине и лишился ноги. Местные власти подарили ему протез и поселили на отдых в пансионате. "Саша никак не может смириться со своих горем. Целыми днями он или спит, или же курит и смотрит в одну точку", — говорят его друзья.

Было бы неверным считать, что русские добровольцы в Боснии состоят исключительно из идейных борцов и профессиональных авантюристов. Среди них немало и таких людей, которые приехали в Боснию, так как дома у них были нелады с законом.

Об этом корреспонденту «Известий» говорили не таясь, прося лишь об одном-не упоминать ни фамилии, ни даже имени.

Хотя большинство в отряде "Белые волки" составляют россияне, кроме них, здесь есть два болгарина, два румына и даже один француз. Болгары утверждают, что приехали в Боснию, чтобы помочь братьям по вере, православным сербам. Несколько сложнее узнать мотивы смены места жительства румынских волонтеров. Ребята говорят только по-румынски и с остальными членами отряда объясняются исключительно с помощью знаков.

И на первый взгляд совсем уж непонятно, что привело в отряд 25-летнего уроженца Франции. Боснийские мусульмане заключили военный союз с католиками по вероисповеданию — хорватами.

И поэтому вполне естественно, что католическая Франция симпатизирует антисербской коалиции. Однако у Жана Р. своя точка зрения: "Я родился и вырос в бедном квартале в пригороде Парижа. Арабы и другие народы мусульманского вероисповедания составляют здесь большинство. Эти переселенцы ведут себя так, что по вечерам на улицах нашего района не рискуют появиться даже полицейские. Я пришел к выводу, что именно ислам представляет главную угрозу для западной цивилизации, поэтому я поехал воевать в Боснию на сербской стороне".

У этих очень разных людей есть что-то неуловимо общее, позволяющее сразу выделить их среди других представителей человечества. Наиболее точно определил эту породу еще Ключевский, назвав их — "пограничные люди". То есть те, кто не может найти место в устоявшейся жизни, а обретает себя лишь в экстремальных ситуациях, осваивая новые, еще не «порабощенные» цивилизацией территории.


(Ротарь И. Пограничные люди., Известия, 11 октября 1995).



ГЛАВА II. КИЛЛЕРЫ


РАССТРЕЛ ИЛИ ЗАКАЗНОЕ УБИЙСТВО?


В жизни у Карла Либкнехта и Розы Люксембург было мало общего. Их объединила смерть.

Редакция "Роте фане" в конце Вильгельмштрассе стала ненадежным местом. Правительственные войска врывались туда почти ежедневно. Одна из сотрудниц редакции, которую они приняли за Розу Люксембург, с трудом избежала смерти. Роза Люксембург несколько дней занималась работой по редактированию газеты в квартире одного врача на Галлешестор, а затем, когда ее присутствие стало тяготить хозяев, в квартире рабочего в Нойкёльне.

В воскресенье 12 января к ней присоединился Карл Либкнехт, однако через два дня, 14 января, они по телефону были предупреждены об опасности и ушли с этой квартиры (возможно, это был подстроенный звонок из центра, в котором планировалось убийство и из которого уже в течение нескольких дней велось наблюдение за их переездами, а быть, и направлялись эти переезды). Они перебрались в свое последнее убежище — в Вильмерсдорфможег, неподалеку от Фербелиерплац но адресу: Мангеймерштрассс 53, у Mapкуссона. Там утром 15 января они написали свои последние статьи для "Роте фане", которые, видимо, не случайно звучат как слова прощания.

Статья Розы Люксембург была озаглавлена "Порядок царит в Берлине". Она заканчивалась словами: "Вы, тупые палачи! Ваш «порядок» построен на песке. Уже завтра революция "с грохотом воспрянет" и к вашему ужасу протрубит в фанфары: я была, я есть, я буду!".

Статья Либкнехта ("Несмотря ни на что!") заканчивалась так: "Потерпевшие поражение сегодня будут победителями завтрашнего дня. Будем ли мы тогда еще живы или нет, будет жить наша программа; она будет господствовать в мире освобожденного человечества. Несмотря ни на что!"

К вечеру, когда Роза Люксембург прилегла, почувствовав головную боль, а Вильгельм Пик приехал с гранками очередного номера "Роте фане", раздался звонок. У двери стоял трактирщик Меринг, пожелавший видеть г-на Либкнехта и г-жу Люксембург.

Сначала оба велели сказать, что их нет, однако Меринг не уходил. По его зову появилась группа солдат под командованием лейтенанта Линднера. Они вошли в квартиру, обнаружили там тех, кого искали, и предложили им следовать за собой. Либкнехт и Люксембург собрали свои вещи и были доставлены в отель «Эден», в котором с утра этого дня размещался штаб гвардейской кавалерийской стрелковой дивизии. Там их уже ждали. Последующие события развивались очень быстро и могут быть изложены в нескольких словах.

В отеле «Эден» их встретили оскорблениями и побоями.

Либкнехт, которому прикладом в двух местах разбили до крови голову, попросил бинт, чтобы перевязать раны, но ему отказали.

Тогда он попросил разрешения умыться в туалете, но ему и этого не позволили. Затем обоих арестованных привели на первый этаж в номер к капитану Пабсту, который руководил операцией. О чем был разговор у Пабста, неизвестно. Имеется лишь заявление, сделанное Пабстом во время состоявшегося позднее судебного процесса, когда он был уличен во лжи по ряду пунктов. По его словам, он спросил у Розы Люксембург: "Вы г-жа Роза Люксембург?" — "Решайте, пожалуйста, сами". — "Судя по карточке, это вы". — "Ну, раз вы так считаете…" Либкнехта, а несколько позже и Розу Люксембург повели или поволокли, подвергая избиениям, вниз по лестнице и передали уже стоявшему наготове отряду убийц. Тем временем Пабст сидел в своем кабинете и составлял подробное сообщение, появившееся на следующий день во всех газетах: Либкнехт был застрелен при попытке к бегству во время транспортировки в следственную тюрьму Моабит, Розу Люксембург захватила разъяренная людская толпа, смявшая охрану, и увела в неизвестном направлении.

В действительности улица у бокового выхода из отеля, через который Карла Либкнехта и Розу Люксембург вывели в их последний путь, была оцеплена и пуста. На посту у этого выхода стоял егерь Рунге. Ему было приказано размозжить голову прикладом тем, кого поведут через выход: сначала Либкнехту, затем Розе Люксембург. Он так и сделал, однако оба страшных удара, нанесенных им, оказались не смертельными. Либкнехт, а через несколько минут и Роза Люксембург, оглушенные или полуоглушенные страшными ударами, были брошены в подъехавшие автомобили.

Отрядом убийц Карла Либкнехта командовал капитан-лейтенант Пфлюгк-Хартунг, а убийц Розы Люксембург — лейтенант Фогель.

Обе машины с интервалом в несколько минут направились в Тиргартен. У Нойензее от Либкнехта потребовали выйти из машины; затем он был убит выстрелом из пистолета в затылок, а тело на той же машине доставлено в морг как "труп неизвестного мужчины".

Роза Люксембург сразу после отъезда от отеля «Эден» тут же в машине была убита выстрелом в висок и сброшена с Лихтенштейн-брюкке в Ландвераканал. Окончательно не установлено, что было причиной смерти — удары по голове, пуля или утопление.

Вскрытие трупа, всплывшего через несколько месяцев, показало, что черепная коробка не была расколота, а пулевое ранение, возможно, не было смертельным.


(Хаффнер С. Революция в Германии 1918–1919. Как это было в действительности. М., 1983).

В 1954 году либеральный юрист и историк Эрих Эйк пит сал: "Нельзя оправдывать убийства напоминанием старой пословицы "кто поднял меч, пусть от меча и погибнет". Слишком много кровавых преступлений было совершено единомышленниками Либкнехта и Люксембург, чтобы испытывать чересчур сильное возмущение постигшей их самих судьбой". И еще в 1962 году "Бюллетень ведомства прессы и информации правительства ФРГ" (N27) назвал эти убийства "расстрелом по законам военного времени".



КОРПОРАЦИЯ УБИЙЦ


Весной 1934 года в одной из Нью-Йоркских гостиниц состоялась встреча гангстерских боссов, и был образован преступный синдикат.

"На встрече Лепке (один из лидеров американской организованной преступности) предложил организовать специальную бригаду по образцу давней банды "Багса и Мейера", готовую оперативно выполнить любые заказы со стороны.

Предполагалось, что местные боссы, когда им потребуется кого-то убить, будут заключать с бригадой "контракты на убийство", а исполнять задания станут опытные профессионалы.

Это не только гарантирует качество «работы», но и уменьшит риск для «работодателей», а также избавит банды от расходов на содержание специальных групп боевиков.

Однако ни один человек, сколько бы обоснованной ни была его обида, не получит разрешения на убийство за пределами своей территории. Если чья-то жалоба будет сочтена справедливой, а виновник — заслуживающим смертного приговора, такой приговор вынесет высший орган.

Делегатам идея понравилась, и Лепке был уполномочен создать группу убийц, впоследствии приобретшую известность как "Мёрдер инкорпорейтед".

Все шло очень гладко — вероятно, потому, что идея родилась в подходящее время. Для согласования технических деталей были созданы специальные комиссии. Споров — даже о разделении территорий — было немного: ведь фактически утверждалась существующая реальность.

Полоса невезений для "Акционерного общества убийств" началась в 1940 году, когда некий заурядный и сумасбродный гангстер Гарри Рудольф, который еще во время войны между бандами мечтал «убрать» одного из своих дружков, наконец нашел человека, пожелавшего его выслушать. Помощник окружного прокурора Туркус, не придав рассказу Рудольфа слишком серьезного значения, все же позволил ему расправиться с тремя бандитами.

Одним из них был Эйб Рильз по кличке "Малыш Твист",в прошлом член "Банды Багса и Мейера", занимавший довольно высокую должность в новой организации убийств.

Среди гангстеров были такие, которые по многу лет работали на полицию осведомителями в обмен на снисходительность властей, — и Рильз — как только его хитростью убедили в грозящих ему неприятностях — попытался сыграть в подобную игру с Туркусом. Туркус пошел на это, и "птичка запела". Однажды нарушившему неписаный закон Рильзу ничего не оставалось, кроме как выдавать своих коллег, так что его рассказ сильно затянулся и продолжался двенадцать дней. В результате он описал в мельчайших подробностях восемьдесят пять убийств и дал информацию о тысяче других.

Рильз прямо назвал по меньшей мере трех главарей синдиката: Лепке, Багси Сигела и Альберта Анастазиа. Лепке попал на электрический стул. Сигел был арестован, но избежал наказания благодаря внезапной смерти Рильза — главного свидетеля.

Анастазиа, хотя ему были предъявлены "неоспоримые доказательства" в убийстве, вышел сухим из воды. Туркус старался изо всех сил, но его шеф, окружной прокурор Уильям О'Двайер, был очень честолюбив, а голоса итальянцев много значили на выборах в Нью-Йорке (таково, во всяком случае, простейшее объяснение).

Подробности деятельности "Мёрдер инкорпорейтед", став достоянием гласности, вызвали сенсацию, но, как обычно, полная ясность так и не была достигнута. Общественность, черпавшая информацию из прессы, которая в свою очередь ссылалась на официальные источники, путала боевиков синдиката с самим синдикатом, и название "Мёрдер инкорпорейтед" было перенесено на всю организацию в целом. (Точно так же двадцать лет спустя мафия в глазах многих стала синонимом организованной преступности). Поэтому общественное мнение решило, что после расправы с бандой убийц рассыпался и весь синдикат, и теперь о нем можно забыть.

Более того: с тех пор, как имя Дьюи стало ассоциироваться с разгромом банд в Нью-Йорке, большая часть населения страны уверовала в то, что успехом этой операции народ обязан именно ему. Много лет спустя после смерти Дьюи некоторые крупные газеты, в частности, майамская «Геральд», упомянули в числе его заслуг ликвидацию "Мёрдер инкорпорейтед".

В действительности же потеря армии боевиков больше помогла синдикату, чем навредила. Наемные убийцы нужны были только на первых порах, когда в состав организации еще входили такие независимые личности, как Шульц, и между ее членами существовали разногласия на почве территориальных притязаний. Устранение сильных личностей — Лучиано и Лепке — упростили контроль над остальными без применения насилия.

Взятка уже давно заменила пулю в отношениях с политиками и полицейским начальством, теперь она становилась главным средством поддержания внутренней дисциплины.

Разоблачение "Мёрдер инкорпорейтед" оказалось прекрасным спектаклем для обывателей, получивших моральное удовлетворение и лишний раз удостоверившихся, что преступление не останется без наказания. Их бдительность — по крайней мере, на ближайшие десять лет — была усыплена.

Эйб Рильз — кенарь, умевший петь, но не летать, — был сброшен из окна гостиницы "Хам Мун" в ноябре 1941 года, хотя находился под защитой крепких телохранителей и стальных дверей. Меньше чем через месяц японцы разбомбили Пёрл-Харбор, и Внимание американцев переключилось с внутреннего врага на внешнего.


(Мессик X., Голдблат Б. Бандитизм и мафия. Иностранная литература. № 11–12, 1992).


Корпорация убийц имела свою историю.

Почва для создания своеобразного сообщества по совершению убийств была подготовлена еще во время проведения встречи в Атлантик-Сити в 1929 году. Во время создания синдиката преступлений, распределения территорий и секторов деятельности представители верхушки американского преступного мира поклялись строго выполнять секретный кодекс, который они разработали и который отныне должен был регулировать отношения между различными бандами.

Каждый главарь шайки бандитов имел право распоряжаться в пределах установленной компетенции. Вне руководимой им банды, пусть даже на своей территории, ему было запрещено самостоятельно вершить суд. Он должен был в обязательном порядке вынести возникший конфликт на обсуждение высшего совета преступного синдиката, состоящего из наиболее могущественных главарей; призванных следить за соблюдением порядка внутри организации, рассматривать все возникающие спорные вопросы, грозящие привести к кровопролитным стычкам, и решительно пресекать любые начинания, которые могли нанести вред синдикату.

Во всех этих случаях только высший совет мог вынести решение. Оно принималось простым большинством голосов после своеобразного судебного разбирательства, где обвиняемого, который, как правило, отсутствовал, дабы не уйти каким-либо образом от ответственности, защищал один из членов ареопага (от греч. "холм Ареста" — собрание авторитетных лиц для решения спорных вопросов).

Оправдательный приговор выносился очень редко, в основном высший совет высказывался за применение одной меры наказания — смерти.

Но начиная с 1929 года, то есть с момента, когда совещание в Атлантик-Сити избрало директорию, возник вопрос о необходимости наделения высшего органа власти эффективными средствами принуждения к соблюдению принимаемых решений и исполнению вынесенных приговоров даже в отношении великих боссов. Это стало необходимым условием существования и последующей эффективной деятельности Синдиката.

Среди банд, которые занимались поставкой наемных палачей, самой большой популярностью в преступном мире пользовались специалисты из "Бруклинского объединения", возглавляемого Эйбом Рильзом и Гарри Мойоном.

Члены высшего совета, такие, как Лепке Бухалтер, Альберт Анастазиа и Джо Адонис, неоднократно поставляли услуги своих «протеже» из Браунсвилла и Оушен-Хилл своим многочисленным союзникам, начиная с самого могущественного из них — Лучиано.

Те, кому довелось воспользваться "добрыми услугами" убийц из банд Рильза и Мойона, не скупились на похвалы в их адрес. Любое убийство, совершенное одним из отрядов, входящих в "Бруклинское объединение", представляло собой верх совершенства в смысле коварства и жестокости. Вскоре «заказы» буквально посыпались со всех концов. Любые мало-мальски деликатные приговоры, касающиеся урегулирования счетов внутри банд или устранения противоречий, почти автоматически передавались на исполнение тыог-сам(прозвище, данное палачам по аналогии с душителями индусской секты «тьюгс», которая терроризировала Индию в XIX веке) из Браунсвилла и Оушен-Хилл.

Посредниками выступали их великие «покровители»: Альберт Анастазиа и Лепке Бухалтер. Этим двум крупным экспертам высший совет и поручил осуществление всех своих смертных приговоров.

Начиная с 1934 года деятельность "Бруклинского объединения" приобретает общенациональный размах, ряды его фантастически расширяются, и в глазах всего преступного мира оно становится репрессивным органом высшего совета, обеспечивающим порядок внутри синдиката.

Оно стабилизирует свой состав, устанавливает иерархию подчинения, вводит непререкаемую дисциплину в своих рядах. Из кустарного промысла вырастает настоящий индустриальный трест убийц на любой вкус. Одним словом, рождается "Мёрдер инкорпорейтед".

За шесть лет своего существования этот чудовищный трест довел свою активность до потрясающих размеров.

Эйб Рильз подвел ошеломляющий итог совершенных преступлений перед оцепеневшими от ужаса О'Двайером и Туркусом. Его признания позволили органам правосудия пролить свет на восемьдесят три случая нераскрытых убийств, совершенных в Нью-Йорке, и более чем на двести преступлений, организованных по всей территории страны. Однако даже эти цифры не отражали действительности.

Кид Твист рассказал только о тех убийствах, о которых ему было известно самому и которые он мог подробно описать, наводя таким образом на след. Он полагал, что общее число жертв наемных убийц на "Мёрдер инкорпорейтед" превышает тысячу человек, А он знал, о чем говорил.

Сам он в этой организации по доставке смерти исполнял обязанности своего рода технического директора, осуществлявшего постоянную связь с владыками преступного синдиката, уполномоченного передавать их приказы своим отрядам наемных палачей, перераспределять между ними поступающие заказы, следить за их точным исполнением и выдавать установленное вознаграждение.

Без каких-либо напоминаний Кид Твист поспешил осветить роль и место самых незначительных ответвлений организации, их методы, средства и принципы формирования отрядов наемных убийц. Он скрупулезно описал специализацию печально известных подразделений своего напарника Гарри Мойона и дал исчерпывающую информацию о самых выдающихся из числа наемных палачей: Фрэнке Дашере Аббандандо, Сэме Биг Голдштейне, Гарри Питсбурге Филе Страусе, Витто Гурино — истинном чудовище, безобразном и жирном, Джо Маггуне, неразговорчивом Максе Голлоба, Чарли Биг Уоркмане и Альберте Алли

Таннепбауме, убийце с грустными глазами английского спаниеля.

Сбившийся с пути сын владельца гостиницы в Катскиле, Танненбаум был завербован Бухалтером и Гюрахом Шапиро, которые частенько посещали заведение его отца. Они сделали из него, одержимого страстью к азартным играм и потому не вылезавшего из долгов, профессионального убийцу.

Особую ценность представляли сведения, сообщенные Гильзой О'Двайеру и Туркусу, касавшимся Роди Мэнди Вейса и Луиса Капоне в недрах "Бруклинского объединения", лейтенантов и самых доверенных людей Альберта Анастазиа и Лепке Бухалтера. Через них можно было попытаться накинуть смертельную петлю на шею главному вдохновителю "Мёрдер инкорпорейтед".

До этого момента, несмотря на присущую ему жестокость и кровожадность, Лепке Бухалтера постигло наказание только за торговлю наркотиками и вымогательство. Для правосудия он по-прежнему оставался главарем одной из банд, и не больше. Разоблачения Рильза показали, совершенно неожиданно для О'Двайера и Туркуса, истинное лицо Бухалтера — высшего главы самого чудовищного предприятия за всю историю существования Нового Света.

Непосредственную помощь Бухалтеру оказывали Джо Адонис и два "директора, ответственных за исполнение" — Альберт Анастазиа в центре и на востоке страны, Багси Сигел, элегантный «кутила» Голливуда, — на всей западной части.

Главным специалистом по применению взрывчатых — устройств был Альберт Анастазиа, который собственноручно совершил двадцать одно убийство (поскольку об остальных сведений нет). Ни разу, ни за одно из них он не был наказан, за что и получил многозначительное прозвище Бум-Бум…

Что касается Багси Сигела, то ему (кроме большого числа других преступлений) официально засчитано уничтожение Массериа, а также приписывается хорошо замаскированное убийство Тельмы Тодд.

Но, как неоднократно повторял Эйб Рильз, во всем, что касалось отношений, выходящих за рамки внутренних дел банды, эти четверо ответственных за уничтожение, хотя и находились на вершине исполнительной власти, никогда не приступали к действию, пока не получали определенного согласия от высшего совета и его заключенного в тюрьму представителя — Лучиано.


(Шарлье Ж.-М., Марсилли Ж., Преступный синдикат. М., 1983).



СПЕЦИАЛИСТЫ ИЗ "МЁРДЕР ИНКОРПОРЕЙТЕД"


Банды гангстеров или отдельные «специалисты» (среди них, как отмечал Туркус, попадались потерявшие совесть представители делового мира и продажные политики, запуганные и снюхавшиеся с синдикатом), которые пользовались услугами "Мёрдер инкорпорейтед", платили вперед и наличными инкассаторам Бухалтера, Анастазиа, Адониса или Сигела сумму, заранее установленную главарями по своему усмотрению в зависимости от "контракта".

Инструкции, задания, приказы и вознаграждения передавались и доводились до исполнителей с использованием всей сложной иерархии посредников: сначала лейтенантам верховных главарей, таким, как Мэнди Вейс или Луис Капоне, затем главарям палачей, таким, как Эйб Рильз или Гарри Мойон, которые связывались с убийцами и многочисленными помощниками, знавшими только последнее звено в этой цепи.

Только в редких случаях, когда это касалось операций исключительной важности, руководители "Мёрдер инкорпорейтед" вступали в непосредственный контакт с одним из исполнителей. Во всех остальных случаях предусматривалось соблюдение максимально возможных мер по сохранению секретности в работе организации.

Заставляя заплатить вперед, "Мёрдер инкорпорейтед" постоянно заботилась о том, чтобы условия «контракта» строго соблюдались. Наемный убийца, который без уважительной причины не выполнил возложенное на него задание, превышал установленные для пего полномочия или становился слишком любопытным, поэтому сам в предельно короткий срок оказывался в числе жертв. Такая же участь грозила любому, кто становился слишком жадным, слишком болтливым или часто напивался.

Убийцы пользовались самым разнообразным оружием: обрезом, взрывным устройством, срабатывающим при запуске двигателя, пистолетом, кинжалом, битой для бейсбола или струной от пианино. Но их любимым оружием долгое время оставался остроконечный ледоруб.

Сумма, выплачиваемая наемному палачу, могла колебаться от пятидесяти долларов до пятидесяти тысяч долларов. Сумма некоторых контрактов достигала ста тысяч долларов. Такую цену, например, синдикат предложил тому, кто прикончит Рильза, когда тот начал говорить. Цель — создать ярое соперничество между желающими. Но никому не удавалось получить такую сумму. Их убирали, как только работа была сделана.

Во-первых, из соображений экономии, а во-вторых, какой главарь отпустит на волю такого "призера"?

Сумма зависела также от трудности намечаемой операции (учитывалась подозрительность и телохранителей, чье исчезновение или ликвидация могли вызвать ответные реакции).

Только наиболее авторитетные из палачей получали ежемесячное жалованье или приобщались к тому или иному виду рэкета, контролируемому "Бруклинским объединением".

Для выполнения повседневной работы либо в качестве помощников руководители отрядов палачей использовали "курков".

Их вербовали повсюду и почти всегда на один и то же манер. Их находили среди закоренелых картежников и мелких хулиганов, начисто лишенных совести и денег. Они постоянно отирались около притонов, принадлежащих бандам, в Браунсвилле и Оушен-Хилл в надежде заработать несколько долларов, чтобы вернуть карточный долг, а чаще всего — чтобы просто выжить между двумя кражами или двумя посещениями тюремной камеры.

Вербовщик, Эйб Рильз, Аббандандо, Мойон, а временами Гарри Питсбург или Сэм Голдштейн, после того как долгое время присматривался к кандидатам и изучал их, останавливал свой выбор на одном из них. Для начала ему предлагали ссуды на обычных условиях: один доллар в неделю за каждых пять взятых в долг долларов. Когда жертва оказывалась по уши в долгах, ростовщик начинал требовать незамедлительного возврата всей суммы.

В девяти случаях их десяти должник оказывался неплатежеспособным, Тогда кредитор великодушно предоставлял ему право выбора: или ему переломают кости, или он получит освобождение от уплаты долга да еще и вознаграждение в придачу, если согласится провернуть одно убийство, которое легко осуществить без особого риска, так как жертва не знает своего палача и полиция никогда не сможет обнаружить какой-либо связи между ними.

Следует заметить, что очень редко неплатежеспособный должник, чье досье, содержащее сведения о судимости, уже изрядно распухло, отказывался от столь выгодного предложения. В случае отказа с ним немедленно расправлялись, чтобы он не успел обратиться в полицию. Этого требовало обеспечение безопасности вербовщика.




ЗАБЛУЖДЕНИЯ "КУРКОВ"


Самым большим заблуждением «курков» была иллюзия, что дело ограничится первым и единственным преступлением. Безнаказанность, привычка к деньгам, полученным с такой легкостью, а иногда и безжалостный шантаж вели к тому, что попавший в сети однажды соглашался заключить второй, а затем и третий контракт. После этого, как правило, он сам исчезал при загадочных обстоятельствах, особенно если совершал даже незначительные глупости или начинал воображать себя главарем.

Его устранением занимались вчерашние коллеги по «ремеслу». Если же они вдруг оставляли своего приятеля в живых и обман обнаруживался, они всеми богами клялись, будто были уверены, что он мертв.

Можно задать вопрос, почему после того, как гангстеры неоднократно становились свидетелями подобных расправ или сами принимали в них участие, они позволяли заманить себя в ловушку и отправлялись на бойню без тени подозрения. Несмотря на такие факты, каждый из обреченных был глубоко убежден, что лично ему нечего бояться, что его заслуги, репутация или ранг в иерархической системе организации ограждают его от такого рода злоключений.

Почему они должны испытывать какие-то опасения, если их не в чем упрекнуть и они не чувствуют за собой вины, если они пунктуально и без лишних рассуждений подчиняются получаемым приказам, а их главари выражают им горячую признательность?

До самого момента уничтожения обреченный не мог пожаловаться на изменение отношения к нему, на проявление недоверия. Приговор обрушивался на него неожиданно, как гром среди ясного неба, и приводился в исполнение без предоставления обреченному возможности представить какие-то объяснения или доказательства в свое оправдание.

Никакая услуга, пусть даже самая значительная, оказанная в прошлом, никакой стаж пребывания в организации, никакие дружеские или деловые связи с самыми крупными главарями не могли защитить его и дать хоть малейший шанс избежать смерти. Наивным кажется то, что все они верили, достигнув определенных высот в структуре синдиката или должностей больших боссов, в собственную неприкосновенность и не могли представить себе, что их хладнокровно и без тени сомнения могут ликвидировать уже за то, что они слишком много знают.

Многие из тех, кого разоблачения Рильза заставляли искать спасения бегством, искренне удивлялись и часто, поплатившись за это собственной жизнью, отказывались поверить в очевидное, когда узнавали, что их преследуют не только полицейские, но и отряды убийц, которым было поручено ради простой предосторожности заставить их замолчать навсегда.

Однако иногда хладнокровие, инициатива, сноровка, проявленные «курком» во время выполнения своего «контракта», привлекали внимание его вербовщиков и ему позволяли стать профессионалом. Ему ежемесячно выплачивали денежное вознаграждение, зачисляли в состав определенного отряда и обеспечивали долю в делах, приносивших постоянный доход. Если же новичок проявлял исключительные дарования, он мог рассчитывать на то, что будет повышен в должности и найдет свое место среди таких признанных специалистов высокой квалификации, как Гарри Питсбург, Макс Голлоб, Сэм Голдштейн, Витто Гурино, Биг Уоркман, Блю Джо Маггун и некоторые другие: тех, кому доверяли самые деликатные операции на самом высоком уровне и кому Рильз и Мойон оставляли самые высокие заказы.




МЕТОДЫ РАБОТЫ ПАЛАЧЕЙ ИЗ "КОРПОРАЦИИ"


Среди палачей "Мёрдер инкорпорейтед" «звездой» первой величины, убийцей номер один был Гарри Питсбург Фил Страус.

Преступления, в совершении которых подозревался этот палач, полиция неизменно относила к разряду нераскрытых ввиду отсутствия улик.

"Великий" Гарри пользовался неограниченным доверием Рильза, Мойона, Капоне. Он вместе с Чарли Биг Уоркманом был одним из немногих палачей, имевших непосредственные контакты с Анастазиа, Адонисом и Лепке Бухалтером. Именно ему и его отряду Лепке доверял в то время, когда он скрывался, прежде чем сдаться Гуверу 24 августа 1939 года, ликвидацию всех свидетелей, способных дать против него показания;

Семь месяцев спустя, когда Фил был в свою очередь схвачен на основании показаний Рильза, ему исполнился только тридцать один год, но к этому времени он совершил уже тридцать одно убийство.

Для опытных палачей "Бруклинского объединения" убийство стало такой же работой, как и всякая другая. Они отправлялись совершать убийство, как другие ходят ежедневно на завод или в контору, не испытывая ни нервного напряжения, ни волнения.

Зачастую жертвой был их самый близкий друг, бывший товарищ по оружию, которого подозревали в недостатке усердия или в предательстве по отношению к их бандам, а нередко тот, кому угрожал арест и кого просто хотели заставить молчать. Ни разу ни один из приговоренных к смерти не вызвал у них сострадания.

Выполнив условия своего контракта, такой тип возвращался к себе с чувством исполненного долга, ласкал своих детей, совершенно не думая о тех детях, отец которых был только что убит им, ел с прекрасным аппетитом и спал без кошмарных сновидений в ожидании следующего звонка.

К услугам "Мёрдер инкорпорейтед" имелись также многочисленные лжесвидетели, лица, обеспечивавшие алиби, и разного рода предатели, в задачу которых входило воспользоваться доверием своей жертвы и заманить ее в ловушку. Она использовала и служащих моргов, которым поручалось в необходимых случаях помешать опознанию трупа или даже совсем уничтожить неудобного, пусть даже немого, свидетеля.

Очень многие жертвы "Мёрдер инкорпорейтед" исчезли, не оставив после себя ни малейших следов, их трупы так никогда и не были обнаружены. Это давало палачам тройную выгоду: во-первых, судьба пропавшего без вести могла очень долгое время оставаться неизвестной, поскольку его досье, в котором часто числилось не одно преступление, давало повод предполагать, что лицо, о котором идет речь, просто скрывается. Если же полиция начинала вести расследование, то отсутствие трупа лишало ее основных улик. Наконец, особенно в случае предъявления обвинения, такое положение позволяло убийцам воспользоваться нормой англосаксонского права, предусматривающей, что никто не может был осужден за совершение убийства, если труп жертвы не найден и не предъявлен в соответствии с требованиями закона для проведения вскрытия.

Точные данные, сообщенные Эйбом Рильзом, дополненные впоследствии Алли Танненбаумом, который, поняв, что дела его обстоят весьма плохо, тоже решил не запираться и начал давать показания, заключив с О'Двайером и Туркусом такой же договор, что и его шеф (Рильз), позволили полицейским обнаружить несколько груд разложившихся трупов в дебрях графства Салливан в горах Катскилл, в районе, почти полностью необитаемом и пустынном, но непосредственно примыкающем к Нью-Йорку.

Никому не удавалось ускользнуть от "Мёрдер инкорпорейтед".

Иногда те из бандитов, которые начинали догадываться о грозящей им опасности, или желали порвать с преступным миром, или просто понимали, что они знают слишком много и потому их жизнь в опасности, решались попытать счастья еще до того, как над ними нависнет угроза. Тем самым они приговаривали себя к смерти, и она наступала неотвратимо и неизбежно.

Некоторые устремлялись в отдаленные от того места, где они совершали свои былые подвиги, районы Соединенных Штатов, меняли имена, профессию, внешний облик и считали, что им удалось спастись. Они ошибались, не учитывая того, что синдикат опутал всю территорию Соединенных Штатов своей густой сетью. Речь идет не только о его бесконечных разветвлениях, контролирующих самые отдаленные банды гангстеров, а, скорее, о несметном числе подкупленных гангстерами адвокатов, атторнеев, судей, муниципальных служащих, офицеров полиции и простых полицейских.

И так повсюду, вплоть до самых маленьких городков. Сюда же следует отнести всех держателей пари, ростовщиков, содержателей баров, ресторанов, борделей, выплачивающих бандам, входящим в состав преступного синдиката, определенную долю своих доходов, а также всех агентов, просочившихся в ряды членов рабочих профсоюзов и союзов предпринимателей.

Не было ни одной американский тюрьмы, куда бы не проникли щупальца высшего совета. На манер Интерпола "Мёрдер инкорпорейтед" обладала фантастической сетью информаторов.

Рано или поздно беглец начинал испытывать нужду в деньгах, в помощи, в новом водительском удостоверении, в новой работе. Рано или поздно он устанавливал связь со своей женой, родителями, друзьями, считавшимися надежными, начинал посещать бар или притон, где, как он полагал, его никто не знает. Неизбежно дело заканчивалось тем, что его обнаруживали и для его уничтожения прибывала команда палачей. Отсрочка, которую он мог использовать, длилась от нескольких недель до нескольких месяцев. Но никогда, ни одному из тех, кого приговаривали к смерти, не удавалось избежать кары.




БЕГСТВО ОТ СМЕРТИ ШОЛОМА БЕРНШТЕЙНА


Драматическая одиссея Шолома Бернштейна, крупного специалиста по угону машин, которые затем использовались в своих целях отрядами "Мёрдер инкорпорейтед", демонстрирует эффективность и неумолимость, с которой действуют убийцы из преступного синдиката, преследуя беглеца, попавшего под их "опеку".

Когда Рильз начал давать показания и называть своих сообщников, то одним из первых арестовали Хэппи Мойона, который вместе с ним командовал "Бруклинским объединением".

Вся его система защиты рухнула в результате «разговорчивости» его бывшего компаньона. Мойон, вне себя от ярости и страха, придумал только один способ предотвратить катастрофу — ликвидировать всех своих находящихся пока на свободе сообщников, которые могли бы подтвердить показания Рильза. Из своей тюремной камеры он передал приказ, согласно которому уничтожению подлежала дюжина его собственных подчиненных, за которыми уже начала охотиться полиция.

Зная, что он может оказаться самым опасным для Мойона, Шолом Бернштейн, который в качестве водителя и поставщика автомобилей был свидетелем многочисленных жестоких экзекуций, осуществлявшихся его хозяином, бежал в Лос-Анджелес, за четыре тысячи километров от Бруклина. Там у него были надежные друзья.

Едва он успел обосноваться, изменив на всякий случай фамилию, как друзья предупредили его, что палачи, которым Мойон поручил его уничтожение, каким-то образом напали на его след и уже прибыли в город. Бернштейн бежал в Сан-Франциско.

Спустя несколько часов он обнаружил за собой слежку. Он бросил автомобиль, полагая, что тот выдает его присутствие, и в дальнейшем пользовался только общественным транспортом.

С этого момента он метался по всей территории Соединенных Штатов Америки, пытаясь запутать следы, избегая любых контактов не только с преступным миром, но и с самыми надежными друзьями, изменив свои привычки и внешний облик, постоянно переезжал с места на место.

Напрасно! В Даллас, его преследователи прибыли спустя всего девять часов после него. В Сент-Луисе они вышли на его след на вторые сутки. Нигде Бернштейну не удавалось обосноваться более чем на три или четыре дня.

Его безумное бегство от смерти завершилось в Чикаго. Хотя там у него не было ни одного знакомого, его беспощадные преследователи настигли его очень быстро. Загнанный, с минуты на минуту ожидавший, что его прикончат, на пределе сил, Бернштейн решил вернуться в Бруклин и сдаться полиции, которая единственная способна, быть может, его защитить.

Но, зная, до какой степени развращена полиция, снабжающая палачей из синдиката нужной тому информацией, он предпочел затаиться до момента, пока ему не удалось связаться со следователем Джонни Макдоноу, которого весь преступный мир знал как абсолютно неподкупного.

Это был единственный полицейский, с которым Бернштейн имел шанс живым добраться до бюро О'Двайера. Его расчет оправдался.

К моменту, когда происходила эта гонка, "Мёрдер инкорпорейтед", сильно ослабевшая вследствие разоблачений Рильза, обезглавленная, дезорганизованная многочисленными арестами, превратившаяся в мишень для полиции, не располагала былой свободой действий и была не более чем собственной тенью.

В течение шести лет, обладая чудовищной властью, не обнаруженный органами, на которые возложено поддержание общественного порядка, этот синдикат смерти благодаря своим методам, строгой конспирации и железной дисциплине мог безнаказанно рассылать во все концы Соединенных Штатов свои команды убийц.


(Шарльс Ж.-М., Марсилли Ж., Преступный синдикат. М.,1983).




БАГСИ СИГЕЛ ЛЮБИЛ УБИВАТЬ ЛИЧНО


Багси (Бенджамен) Сигел (1900–1946). Симпатичный брюнет, пробор на левую сторону, чуть удивленные глаза, ослепительная белозубая улыбка.

Этот человек, входивший в высшее руководство синдиката, любил и умел убивать лично. В "Корпорации убийств" он занимал должность палача. Сигел отличался умом, жестокостью, изворотливостью. Совершая убийства, он всегда тщательнейшим образом обеспечивал прикрытие — уничтожение следов, алиби и т. п.

Впервые убил сразу двух человек, одновременно выстрелив из двух револьверов.

Сигел убивал лично или принимал участие в убийстве десятков людей, в том числе "босса боссов" американских гангстеров Сальваторе Маранцано. После того как Маранцано был ранен ножами другими участниками нападения, Багси Сигел собственноручно перерезал горло кричащему дону Сальваторе, едва успев отскочить, чтобы не запачкаться брызнувшей кровью.

Есть серьезные основания считать, что именно Сигел убил голливудскую кинозвезду Тельму Тодд.

Она была найдена 15 декабря 1935 года мертвой в своем гараже на сиденье принадлежавшего ей «паккарда», и официальная версия гласила, что это самоубийство.

Однако накануне Тельма встречалась с Багси Сигелом, после чего его никто не видел. Сигел убил Тельму по приговору так называемого "суда Кенгуру" — высшего "органа правосудия", существовавшего в те годы у американских гангстеров. Дело заключалось в том, что, став подставной владелицей ресторана, принадлежавшего Лаки Лучиано (лидеру американских гангстеров), Тодд в конце концов перестала платить «налог» с ресторанной прибыли Лучиано, и тот поставил вопрос об этом на "суде Кенгуру".

Преступный ареопаг приговорил актрису к смерти. Актрису погубила жадность, хотя это, конечно, ни в коей мере не оправдывает ее «судей» и жестокого убийцу.

Багси Сигел, заняв высокое положение в структуре преступного синдиката, занялся организацией игорного бизнеса… Именно Сигел сделал пыльный и скучный провинциальный городок Лас-Вегас мировым центром азартных игр. В 1946 году он купил здесь землю и выстроил роскошный отель с казино. За полгода были благоустроены песчаные пустыри — завезена земля, посажены деревья, вырыты пруды и выпушены в них розовые фламинго. Сигелу не удалось особенно наслаждаться делом рук (точнее, денег) своих. Через год после открытыия первого казино он погиб в гангстерской "разборке".


(Лаврин А. Хроники Харона. М., 1993).




ПОЛЕТ "КЕНАРЯ"


На время проведения допросов Рильза поселили в отдельной секции гостиницы «Боссерт», расположенной напротив здания муниципалитета Бруклина и охраняемой наподобие несгораемого сейфа. Место его содержания под стражей неоднократно меняли, сохраняя все это в строжайшей тайне.

Наконец его перевели в Кони-Айленд, в отель "Халф мун", отдельно стоящее высотное здание рядом с пустым в это время года пляжем. Вскоре к нему присоединились Таннен-баум и Бернштейн. Все трое дожидались в полной изоляции момента, когда они должны будут свидетельствовать против своих бывших патронов и сообщников.

Из вывозили из "Халф мун" в бронированном автофургоне, сопровождаемом эскортом полицейских с оружием наготове. Дорога до зала судебного заседания уголовного суда в Бруклине каждый раз пролегала по новому маршруту, выбранному в последний момент.

Дворец правосудия был буквально наводнен детективами.

Чтобы проникнуть в небольшой зал судебного заседания, надо было предъявить специальный пропуск. Двери тотчас основательно запирались за каждым вошедшим.

Туркус арендовал весь шестой этаж отеля "Халф мун". Один из лифтов специально предназначался для обслуживания только этого этажа. Чтобы воспользоваться лифтом, надо было пройти пикет охранников в нижнем холле, затем подвергнуться тщательному обыску на выходе из кабины лифта на шестом этаже, где располагался второй пост охраны. Дальше было несколько бронированных дверей.

Эйб Рильз занимал комнату 623, в самой глубине. Дверь комнаты постоянно держали открытой, чтобы восемнадцать охранников, разделенных на три отряда, не теряли заключенного из виду ни на минуту.

Все были вооружены до зубов. Перед этим они прошли тщательный отбор, который проводил сам О'Двайер. Эти же охранники приносили и пищу. Время от времени Рильзу разрешали принимать жену, которая уже произвела на свет младенца…

Она посетила Рильза и накануне знаменательного дня — среды 12 ноября 1941 года (до начала процесса над Бухалтером, Вейсом, Капоне оставалось десять дней).

В среду в 6 часов 45 минут полицейский офицер Джеймс Боил заглянул в комнату Рильза. Тот спал крепким сном, развалившись на своей мягкой постели. Незадолго до семи часов Эл Литцберг, управляющий гостиницей, живший в номере на третьем этаже как раз под комнатой гангстера, слышал какой-то шум на террасе, которая одновременно служила крышей для части помещений, расположенных на третьем этаже.

Три первых этажа гостиницы образовывали нечто вроде выступа и значительно выдавались вперед по сравнению с остальной частью здания.

В 7 часов 12 минут инспектор Виктор Робине вошел в комнату Рильза, чтобы провести очередное обследование. Эти проверки осуществлялись регулярно с интервалом в пятнадцать минут. Робине? таким образом, опоздал на десять минут. На этот раз кровать оказалась пустой, на ней не было простыней, окно в комнате было широко открыто.

Полицейский подбежал к окну, выглянул наружу и зло выругался. Тринадцатью метрами ниже, на террасе третьего этажа, лежало тело, сведенное предсмертной судорогой. Это был Эйб Рильз по кличке Кривой. Он был полностью одет. Рядом с ним валялись простыни, связанные электрическим проводом наподобие каната.

Смерть наступила мгновенно от переломов черепа и шейных позвонков, не считая других телесных повреждений. Труп покоился в шести метрах от стены основного здания.

Как эпитафия этому человеку, заставившему содрогнуться преступный синдикат, прозвучали циничные и торжествующие слова Лаки Лучиано, узнавшего приятную новость в то же день: "Кенари умеют петь, но, к их несчастью, не умеют летать!" Для О'Двайера и Туркуса удар был сокрушительным. Окружной атторней потребовал от капитана Фрэнка Балса, командира отряда следователей и ответственного за безопасность Рильза и Танненбаума, детально разобраться в этом деле.

За несколько часов Бале на скорую руку провел расследование. По его мнению, в том, что перед моментом падения Рильз находился в комнате один, не было ничего особенного. В ночное время всегда так и было. Во всяком случае, дверь оставалась открытой постоянно, обходы совершались регулярно каждые четверть часа, и его телохранители бодрствовали в соседней комнате.

Эта версия, однако, полностью противоречила показаниям Алли Танненбаума, находившегося в аналогичных условиях содержания под стражей. По его словам, заключенные ни на секунду не оставались одни, даже когда они спали или справляли свои естественные надобности.

Расследование Балса породило версию о трагически окончившемся, но довольно естественном несчастном случае: Рильз хотел сбежать, чтобы передать жене припрятанные им сто тысяч долларов.

Вскрытие не показало каких-либо следов яда или наркотиков, но, когда в 1951 году акт вскрытия будет представлен комиссии Кефовера, выяснится, что Кид, который никогда не пил, перед смертью употребил значительное количество алкоголя. Но если он был в полном сознании во время своего падения, то как объяснить, что он даже не вскрикнул и никто не слышал его воплей?

Он сам якобы связал свои простыни, чтобы сделать веревку и добраться таким образом до пятого этажа, но она оборвалась, он упал и разбился. Можно только удивляться, что никому не пришло в голову обеспечить блокировку или вставить решетку в окно столь драгоценного и находящегося под угрозой уничтожения свидетеля.

Но предполагать, что этот заключенный захотел сбежать, он, который не сделал бы и десяти шагов вне своей «тюрьмы», как его тут же прикончили бы, и который знал, что, где бы он ни спрятался, синдикат перевернет небо и землю, чтобы покарать его, — предполагать это было по меньшей мере неразумно.

К тому же, он мог рассказать жене о местонахождении своего капитала во время ее посещений. Перед лицом всеобщего возмущения, вызванного заключениями следствия, капитан Бале рискнул выдвинуть другую гипотезу, еще более смехотворную.

Эйб Рильз, как известно, слыл весельчаком и был всегда готов рызграть охранников. Его любимая шутка состояла в том, что он через окно спускался до пятого этажа и, с тем чтобы посмеяться над охранниками, кричал им оттуда: "Ку-ку! Я здесь!" По словам Балса, утром 12 сентября он просто хотел повторить свою шутку. Но на этот раз она не удалась. Более откровенную галиматью трудно придумать! Поползли слухи, ставившие под сомнение невиновность капитана Балса и его полицейских агентов.

Тогда, чтобы раз и навсегда пресечь разговоры, полиция Бруклина сделала то, что она должна была сделать в самом начале: было официально объявлено, что Рильз, измученный угрызениями совести и зная, что синдикат не отступит и будет преследовать его всю жизнь, предпочел покончить с собой. Но эта третья гипотеза несколько запоздала. К тому же, она не могла объяснить и присутствия связанных простыней, валявшихся рядом с трупом, и того, как удалось Рильзу оказаться в шести метрах от стены здания. Не мог же он прыгнуть на такое расстояние.

Да и образ отчаявшегося окончательно доносчика не совсем увязывался со свидетельством полицейского, который видел его храпевшим за десять минут до того, как он «выбросился» из окна.

С другой стороны, известный радиокомментатор Уолтер Уинтшелл обнаружил неопровержимое доказательство того, что Рильз получил несколько писем с угрозами расправиться с его женой, если он не раскошелится.

Эти попытки вымогательства были предприняты одним из приятелей Шолома Бернштейна. Для полноты картины следует добавить, что Кида Твиста ненавидели даже сами его коллеги-доносчики: Алли Танненбаум, Маггун и Каталано.

Среди ответственных работников нью-йоркской полиции бытует другая официальная версия, наиболее достоверная. Синдикат подкупил многих полицейских и свидетелей на всех уровнях. При посредничестве Комтелло были подкуплены некоторые из ближайших сотрудников О'Двайера и Туркуса, а уже через них — ряд полицейских, охранявших обитателей отеля "Халф мун". После этого устранение Эйб Рильза оставалось только вопросом времени и величины вознаграждения, а, как известно, организация готова была заплатить максимальную сумму, чтобы заставить навсегда замолчать неистощимого болтуна из комнаты 623. Эйб Рильза, таким образом, выбросили наружу его собственные охранники, презиравшие его за грубость и заносчивость. Они же подбросили к трупу связанные простыни, чтобы подкрепить версию о попытке совершить побег.

Мы же расскажем иную версию, опираясь прежде всего на талант экс-любовницы казненного Страуса, Девица по кличке Смертельный поцелуй применила все свое обаяние и хитрость, помноженные на незаурядные актерские способности. Ей удалось окрутить охранника Инсайдера с первой же встречи. Через четыре месяца она сделала из него настоящую марионетку. Он полностью оказался во власти ее прихотей и был готов ради нее на все. В это же время Карбо, доверенный человек Сигела, за десять тысяч долларов склонил к сотрудничеству одного из администраторов "Халф мун", которому дали кодовое имя Мидлмэн (Посредник).

Этот человек должен был проследить, чтобы комната, расположенная под комнатой Рильза, оставалась свободной до тех пор, пока в один прекрасный день не появится «турист» из Монреаля и не сделает заранее оговоренный знак. Ему и сдадут эту комнату.

"Туристом" был убийца, подобранный Сигелом специально для выполнения столь трудной миссии. Его звали Фрэнк Левек Уроженец Квебека, он не был известен американской полиции и потому не рисковал оказаться разоблаченным до начала операции. На протяжении нескольких недель уединившись на ранчо Багси Сигела, расположенном в укромном месте, Левек тренировался в лазании по отвесной каменной стене высотой около двадцати метров, на которой декораторы киностудии, не зная истинного назначения своей работы, воспроизвели мельчайшие детали фасада отеля "Халф мун", а также планировку и обстановку комнаты Рильза и той, которая располагаясь прямо под ней на пятом этаже.

Сигел контролировал ход приготовлений Левека, которому в этом помогали два других сообщника — Пит Монахам и Поль Келли, исполнявшие на ранчо роли Инсайдера и Мидлмэна.

Когда они были достаточно подготовлены, прекрасная Эвелин убедила своего нового любовника в необходимости встречи с Сигелом. Ее ласки и сто тысяч долларов умаслили полицейского, и он согласился участвовать в устранении Рильза с обязательным условием, чтобы это имело вес признаки самоубийства или несчастного случая.

Сделка состоялась. Инсайдер, хорошо знавший все привычки и манеры заключенных и их охранников, помог Левеку разработать окончательный вариант плана. Когда все было выверено с точностью до секунды, Сигел разрушил стену, служившую тренажером, и сдавшись властям, 8 октября 1941 года, расположился в тюремной камере, дабы обеспечить себе алиби. Его заключение в тюрьму представляло собой пустую формальность. Сигел мог ежедневно выходить на свободу, заказывать себе любые яства, вина и принимать по своему желанию весь цвет киномира.

Инсайдер и Эвелин Миттелмен возвратились в Бруклин, а Левек — в Квебек.

В конце октября в "Халф мун" появился «турист». Он с готовностью дал себя обыскать полицейским, наводнявшим отель.

Администратор признал его и, как было уговорено, выделил ему пустующую комнату на пятом этаже. В течение пятнадцати дней Левек изображал из себя скромного коммерческого представителя, постепенно приучая охранников к своим регулярным приходам и уходам, к своему лицу, усыпляя их недоверие своим добродушием и внешней незначительностью. К концу второй недели ни одному полицейскому уже и в голову не приходило уделять ему сколько-нибудь существенное внимание. Он превратился для них в одного из постоянных обитателей отеля, не вызывающих никаких подозрений.

11 ноября Левек обратился с просьбой выделить ему другую комнату. Администратор тут же предложил ему другой номер, но при этом сделал так, что комната на пятом после него снова оставалась свободной. К этому времени у Левека был уже дубликат ключа от нее. В этот же вечер к Рильзу приходила жена и они крупно поссорились.

Когда в 23 часа Рози покинула своего мужа, он был вне себя от злости. Никогда не бравший в рот спиртного, он вдруг без особых колебаний согласился выпить и сделал большой глоток из бутылки, предложенной Инсайдером. В виски было добавлено снотворное. Вскоре Кид Твист крепко уснул.

Ночью Левек тайком покинул свое новое жилище и пробрался в комнату на пятом этаже, воспользовавшись изготовленным ключом.

В 5 часов 30 минут, проводя обход, Инсайдер заглянул к Рильзу, храпевшему что было сил. Он опустил через окно провод, достававший до пятого этажа, и зажал его рамой. Левек был наготове. Он привязал к нижнему концу провода веревочную лестницу с двумя стальными крючками, обернутыми ватой, чтобы не оставлять следов на стене.

В 6 часов 45 минут детектив Джеймс Боил, совершая очередной рейд, не обнаружил ничего подозрительного в комнате Рильза. В 7 часов следующую проверку производил Инсайдер. Он быстро открыл окно, подтянул веревочную лестницу и закрепил крюки за подоконник. Спустя несколько секунд к нему присоединился Левек Вдвоем они быстро одели сонного Рильза, раскачали его и выбросили наружу, сбросив вслед за ним связанные простыни.

После этого Левек тем же путем вернулся на пятый этаж, захватив с собой веревочную лестницу и провод. Он закрыл за собой окно и, уходя, запер комнату на ключ.

В 7 часов 10 минут детектив Виктор Робине обнаружил отсутствие Рильза, а спустя несколько секунд увидел его труп на террасе.

Левек дождался 8 часов 30 минут утра, уплатил по счету и покинул отель. Перед этим он любезно согласился наряду с другими клиентами ответить на вопросы следователей капитана Балса, даже не подозревавшего о тех необыкновенных акробатических трюках, которые проделал этой ночью «простодушный» канадец.

А Багси Сигел, как только узнал эту замечательную новость, попросил доставить дюжину бутылок шампанского, чтобы прямо в тюремной камере отпраздновать случившееся со своими надзирателями и многочисленными гостями.

Несмотря на кажущуюся привлекательность, версия, изложенная Багси Сигелом, никогда не вызывала особого доверия экспертов. Они считали, что Сигел выдумал всю эту историю с начала до конца, с тем чтобы продемонстрировать, насколько он изобретательнее других главарей преступного синдиката, а также чтобы скрыть истинных палачей — личных охранников Рильза.

Как бы там ни было, цель была достигнута. О'Двайер и Тур-кус потеряли своего главного помощника. Кроме того, стало ясно, что правосудие, несмотря на небывалые предосторожности, не в состоянии обеспечить безопасность своих свидетелей, даже самых ценных и полезных.

Демонстративное устранение Эйба Рильза напугало других «кенарей». Разумеется, они не могли отказаться от уже данных показаний, но в дальнейшем их память стала обнаруживать странные и многочисленные провалы, а их обличительные свидетельские показания уже не выглядели столь убедительными, как прежде.

30 января 1942 года, когда Багси Сигел, Фрэнк Карбо и Чамп Сегал в очередной раз предстали перед судом по обвинению в убийстве Биг Рина Гринберга, то даже Танненбаум, доставленный по этому случаю в Калифорнию, был настолько сбивчив и неубедителен в своих свидетельских показаниях, что произвел на суд самое нежелательное впечатление. Присяжные оправдали трех убийц. 21 февраля следующего года они были освобождены.

Но смерть Рильза все-таки не спасла ни бухгалтера, ни его лейтенантов — Мэнди Вейса и Луиса Капоне от электрического стула.


(Шарлье Ж.-М., Марсилли Ж, Преступный синдикат. М., 1983).



ИЗ РАЗГОВОРА С КИЛЛЕРОМ-ПРОФЕССИОНАЛОМ


Лет 70 назад исследователь преступного мира доктор Лобас столкнулся с редким для того времени криминальным происшествием — наемным убийством.

Сегодня, по данным Главного управления уголовного розыска МВД России, в год расследуется свыше 200 заказных убийств.

Причем специалисты знают: в действительности их в несколько раз больше. Точную цифру вряд ли кто назовет, так как "заказную мокруху" трудно отличить от несчастного случая либо доказать.

Еще недавно, по статистике того же МВД, львиную долю сделок "смерть — деньги" составляли убийства родственников, соседей, знакомых, заказанные из мести, ревности, стремления получить наследство и т. д.

Исполнителями выступали "киллеры на час" — довольно пестрая публика, представленная бомжами, алкоголиками, бывшими спортсменами, солдатами-дезертирами. В ход шли бутылки, ножи, веревки, обрезы, охотничьи ружья.

За последнее время принялись убивать одного за другим воров в законе, авторитетов, банкиров, бизнесменов, предпринимателей. При этом уже использовали полуавтоматическое, автоматическое оружие, а также взрывчатые вещества.

Практически все убийцы благополучно покидали место преступления. Кто-то приписывает эти убийства членам преступных группировок, кто-то склонен полагать, что в России появился свой "эскадрон смерти", сформированный из сотрудников уголовного розыска, который сам творит суд и расправу. А вот мнение киллера: "Так применять профессиональные средства могут люди, не только имеющие опыт обращения со служебным оружием, но и обученные убивать. Один грамотно — выстрелами в ноги — укладывает (а не убивает) телохранителя и шофера и аккуратно посылает три пули в «клиента» — директора. Другой ловит «клиента» в щель между шторами (с чердака бывшего здания КГБ) и всаживает ему в лоб пулю, Третий расстреливает объект в движущейся машине.

И вы скажете, что это работают бывшие уголовники или «крутые» мальчики из какой-то группировки, мнящие себя суперменами? Оставьте иллюзии. Это — профи. И запомните — российский киллер-профессионал воспитан не в зоне под присмотром пахана. И стрелять он учился не на лесных опушках Подмосковья, и мускулы наращивал не в люберецких подвалах.

Профессиональные киллеры имеют хорошую подготовку, за плечами у лих либо спецподразделения армии и флота, либо участие в боевых операциях, либо они были подготовлены спецслужбами ныне распавшегося СССР и оттачивали свое мастерство и умение в специальных акциях.

Давайте скажем честно: профессиональный киллер — это, как правило, человек, подготовленный государством, сознательно выбравший для себя противозаконный род деятельности. Именно к этим людям предпочитают обращаться "крестные отцы" организованной преступности и воротилы теневого бизнеса. И не имеют при этом головной боли: гарантия стопроцентная и никаких следов". По словам киллера, профессионалы успешно работают под несчастный случай или самоубийство. Но такие заказы поступают в том случае, когда «клиента» хотят убрать тихо. Допустим, некий зам мечтает сесть в кресло директора фирмы. Последний может в пьяном виде вывалиться из окна, отравиться газом, упасть в лифтовую шахту и т. д. И сделано все будет так, что комар носа не подточит.

Заказ на отстрел поступает, когда политику какой-то структуры надо изменить на 180 градусов. Убирая самого несговорчивого, устрашают остальных. Заказ получают через посредника. У киллера-профессионала к заказчику бывает только три вопроса: кого, где и сколько. Сразу платят половину плюс расходы на подготовку (приобретение оружия, «левых» номеров для автомашины, паспорта и т. д.) Остальное — после убийства. Но бывают случаи, когда всю сумму передают до начала операции.

Киллер: "Некоторые мои коллеги полагают, что для исполнения каждого заказа необходимо строго индивидуальное оружие, то есть отстрелянный «ствол» должен исчезнуть. Бытует мнение, что настоящий профессионал никогда не использует дважды одно и то же оружие.

Позволю себе с этим не согласиться. Если первый заказ не был «крупным» и поисками не занималась ФСК, то я, например, мог бы использовать одно и то же оружие несколько раз не меняя. Во-первых, для этих целей более надежен револьвер.

Во-вторых, это пистолет ТТ. А вообще, с оружием, как и со взрывчаткой, проблем нет, купить можно все, что угодно.

Правда, взрывчаткой я пользоваться не люблю. Промышленные ВВ, шашки тротиловые прессованные ТП-200,ТП-400, литые ТГ-500, аммониты, гексопласты, ну и другие, армейские — тен, тетрил, плаксид — все это определяется даже после взрыва специальными аэрозолями типа "EXPRAY".

А дальше все пойдет по цепочке: ФСК определяет характер взрывчатого устройства, места его использования и хранения, через МВД или армейскую контрразведку выяснит, где были хищения. Так и до исполнителя дойти можно".

В федеральной программе Российской Федерации по усилению борьбы с преступностью на 1994–1995 годы намечен комплекс мероприятий по пресечению незаконного оборота оружия. Практика показывает: незаконный оборот оружия и его использование в преступных целях приобрели широкий размах и все больше оказывают негативное влияние на обострение криминогенной обстановки.

Только за последние три года количество преступлений, совершенных с применением огнестрельного оружия, увеличилось с 4 до 22,5 тысяч. У преступников изъяты 1366 пистолетов и револьверов, 1846 автоматов, 140 пулеметов, 328 винтовок и карабинов, 6 ракетных установок, 33 гранаты, 6 пушек. По фактам изъятия оружия и боеприпасов следователями органов внутренних дел возбуждено свыше 20 тысяч уголовных дел.

Киллер: "Наш брат нынче пользуется спросом. А спрос, как известно, рождает предложение. О подпольных школах киллеров не слышали? Есть такие. Одна в России, другая на Украине. Мода у наших нуворишей завелась — иметь домашнего киллера. И отстегивают они за обучение приличные деньги. Только вот после сдачи первого «зачета» (к примеру, «наезда» на коммерческую структуру) из десяти учеников останется один-два. Охрана, она ведь тоже не лыком шита. Из тех, кто выкрутился, может быть, толк получится, но для этого необходимо время. Потому на мой век заказов хватит…"

По мнению киллера, "крестные отцы" организованной преступности, покупая государственных банкиров, чиновников, убивая строптивых банкиров и бизнесменов, добились контроля над тысячами предприятий. Тут тебе и банки, и торговля, и транспорт. Денег у этих людей в избытке. Теперь им подавай власть. Сейчас происходит слияние криминально-коммерческо-финансовых структур с политическими партиями и течениями. А значит, завтра уголовный террор приобретет другие оттенки и у профессиональных киллеров появится новая цель — политический лидер.

Киллер: "Каждый человек в окружении президента — предмет пристального внимания тайно или явно противоборствующих групп политиков и высших чиновников, ведь приближение или отдаление кого-либо может моментально отразиться на судьбе его партии, на общей расстановке политических сил. До тех пор, пока в эти игры не вмешивались мои заказчики, все заканчивалось подсиживанием, интригами, склоками, ну, в худшем случае, мордобоем в Думе.

Теперь существует вероятность того, что в какую-то минуту очередную проблему попытаются решить одним выстрелом или взрывом. Мои наблюдения привели меня к выводу, что борьба с организованной преступностью превратилась, по существу, в прикрытие истинной борьбы с конкурентами в криминальном мире и преследует политические цели.

Преступность уже сегодня являет прямую угрозу правительству. В истории найти подобные примеры невозможно. Были режимы и диктаторы, которые использовали в своих интересах организованную преступность. Но попытки со стороны бандитов подменить государство не случалось. Здесь мы оригинальны".

Устранить политического лидера сможет далеко не каждый из тех, кто считает себя профессионалом. Это должен быть хладнокровный, прекрасно подготовленный и оснащенный, хитрый, педантичный, не оставляющий без внимания ни одной мелочи человек, который способен противопоставить свое мастерство профессионализму агентов службы безопасности политического лидера. А это тоже люди опытные, думающие, имеющие хорошую базовую подготовку.

Их профессиональные качества строго индивидуальны, механизм бессознательного инстинкта сохранения собственной жизни притуплён длительными тренировками. В распоряжении службы хорошо разработанная, эффективная практика охраны и защиты принципала, основанная на сборе и анализе всех покушений на высокопоставленных чиновников и политических лидеров, прекрасные информационные условия.

Киллер: "Я не раз наблюдал, как работает личная охрана какого-нибудь лидера. Они взглядом рассекают и фильтруют толпу. По манере держаться способны определить, насколько опасен подозреваемый, умеют правильно подойти к нему, грамотно проверить. И, при необходимости, мгновенно обезвредить его. Я всегда уважал профессионалов.

Одного только не пойму, чего ради они держатся за свои места?

Прикрывают собой этих типов, таскаются за ними по стране. Ни сна тебе, ни покоя! Да еще смотря какой Хозяин попадется…

Иному для обеспечения его же безопасности советуют изменить линию поведения. А он орать начинает. Зарплата у этих ребят — курам на смех, любой банкир платит своим телохранителям в несколько раз больше…"

Опыт работы и знание реальной политики позволяют охране предположительно знать, откуда может исходить возможная опасность для политического или государственного деятеля, как проводить комплекс мероприятий но контролю за деятельностью партии, предположительно готовящей террористический акт, и, как следствие, изучать вопрос возможного покушения и воздействия на ситуацию в нужный момент. Но несмотря на перечисленное, настоящий профессионал знает: нельзя достичь абсолютной безопасности.

Нелишне добавить, что в мероприятиях по обеспечению безопасности президента задействованы 1000–1200 сотрудников силовых ведомств, подключаются «трассовики», «эпизодники», 15–20 человек личной охраны. Безопасность политического лидера обеспечивается более скромными силами. Киллер: "Мои шансы и шансы охраны приблизительно равны.

Самое сложное, на мой взгляд, это обеспечить абсолютную секретность операции. Я ведь прекрасно осознаю, что мне будет противостоять едва ли не лучшая в мире служба безопасности, МВД и ФСК. Добавьте сюда информаторов, пасущихся в организации заказчика. Потому моя анонимность — большой плюс. Служба безопасности бессильна перед исполнителем, о котором нет никакой информации…

Любой профессионал, получивший заказ на устранение лидера, займется тщательной разработкой плана, который позволит ему не только выполнить задание, но и оставаться целым и невредимым. Камикадзе, как вы понимаете, среди нас нет.

Основным элементом моего плана могла бы стать неожиданность. Когда проходит год за годом, а покушений нет, проверки становятся в какой-то степени формальными, а бдительность притупляется. К тому же, у охраны сложился отработанный стереотип.

Моя задача — ударить так, чтобы действия не вписывались в схемы, наработанные охраной, то есть чтобы были для нее неожиданны. Для этого мне необходимо рассуждать так, как рассуждают мои оппоненты.

… После сбора информации о лидере и ее анализа я могу предположить, где и когда будет проводится акция. Следующий этап — отработка места покушения и близлежащих районов. Выбрав место и осмотрев доминирующее строение, отрабатываю пути отхода. Определяю способ осуществления акции, оружие…

Взрывные устройства с дистанционным способом подрыва не дадут гарантированного результата. На трассе и на подъезде взорвать автомобиль практически невозможно. Машина того же Президента, к примеру, это своего рода броневик, внутри которого находится капсула-салон.

И для того чтобы нанести реальный ущерб, допустим, при подрыве авто из люка коммуникационной сети, нужен заряд такой силы мощности, чтоб авто подбросило на 15–20 метров. Значит, реальная возможность физического устранения «клиента» появляется только в тот момент, когда он находится на свежем воздухе.

Зарядом направленного действия с дистанционным подрывом, скажем, немного модернизированной отечественной ПОМЗ-2, или ОМЗ-4, ну, это от бедности, а лучше американским М18 (мина "Клеймор"), Но я бы использовать ее не стал. У М18 сектор поражения осколками 60 градусов, и летят они на 30–40 метров, все живое выкосят, не подпрыгнешь, не заляжешь. А это значит, будут лишние жертвы. Жалко ли мне людей? Да нет, просто устранение тех, кто не оплачен, не есть профессионализм…"

Все пространство, окружающее телохранителя, условно можно разделить на пять зон. Первая — зона непосредственной близости — от 0 до 3–5 метров. Это пространство, в котором противник может совершить мгновенное нападение. Все объекты здесь пользуются повышенным вниманием. Вторая — ближняя зона от 5 до 20 метров. Внутри этой зоны возможно эффективное нападение с помощью легкого стрелкового оружия и применения метательных взрывных устройств. Третья — от 20 до 300 метров.

Внутри нее возможно эффективное нападение с помощью профессионального оружия. Четвертая — зона ближайшей видимости — в основном, предназначена для ведения наблюдения и изучения, id есть сбора информации. Пятая зона — дальней видимости, до 500 метров. Это предельное расстояние, на котором можно обнаружить опасность, оценить обстановку и принять решение.

Киллер: "Скорее всего, я решил бы работать в 300 метровой зоне. Ближе — нет смысла, дальше — нет гарантии. Затем оружие… Теперь остается только ждать. А когда появится объект, поймать в перекрестье прицела голову или горло (на корпусе возможен бронежилет), задержать дыхание и плавно нажать курок. А потом уходить.

В любом случае у службы безопасности, как бы хорошо она ни была подготовлена, возможности ограничены, потому что профессионалы несут охрану в непосредственной близости от лидера.

За те мгновения, пока схлынет паника и ситуация станет подконтрольна охране, я растворюсь в толпе.

Возможно ли организовать покушение на Президента? Почему бы нет? Попытки уже были. 7 ноября 1990 года в 11.10 на Красной площади слесарь Ижорского завода Саша Шмонов стрелял в Горбачева.

Михаилу Сергеевичу по гроб надо быть благодарным старшему сержанту Мыльникову. Если бы Мыльников стоял на три шага дальше, если бы он не отбил ствол вверх, если бы второй выстрел не пришелся в булыжник Красной площади, кто знает, по какому пути пошла бы страна.

Сколько стоит подстрелить Президента? Фанатик типа Шмонова попытался сделать это бесплатно, но его шансы минимальны. Профессионал моего уровня запросит, я думаю, тысяч 500–700 «зеленых» и не промахнется. Я бы не промахнулся… Только, по моим прикидкам, вряд ли кто на него замахнется. Так что Президент может спать спокойно, чего я не могу сказать о президентах банков и концернов, а особенно о лидерах политических партий…".


(Белоусова Т. Сколько стоит подстрелить президента. Совершенно секретно. № 10, 1994).




ОХОТА НА МУЖА


Мороз и солнце. День для Валентины Покровской оказался чудесным: началась охота на ее мужа.

Солнце уже давно не баловало мурманчан. Оно не было ни ослепительным, ни просто ярким, но это было солнце. Начался декабрь.

На вещевом рынке у магазина "Детский мир", где Валентина Покровская из злостной спекулянтки превратилась по ходу времени в почтенную коммерсантку, к ней подошел Тарас Шрамко, ее юный любовник, едва перешагнувший двадцатилетний рубеж (самой Валентине шел тридцать третий год), прошептал: " Не оглядывайся и не озирайся по сторонам. Он здесь. Изучает объект".

Торговка скосила взгляд, на «объект»: как бы безучастно ковырявшийся в «Жигулях» Игорь Покровский, конечно, ревновал ее к Шрамко, несмотря на открытую и длительную их связь (мог бы привыкнуть), но на людях он не выдаст себя ни малейшим движением. Горд. За все отыгрывается дома. Ничего, это будут последние его крики и тумаки; она перенесет. В конце концов у каждого должна быть своя Голгофа

Вообще-то сезон охоты на собственного мужа Валентина Покровская открыла немного раньше, еще в сентябре, когда появился первый человек, готовый на отстрел ее дражайшей половины. На том же вещевом рынке она познакомилась с вором-домушником Колыгановым, бойкой «феней» сразу же расположившим к себе озабоченную женщину. В отвег на ее переживания он небрежно бросил, что замочить человека ему — раз плюнуть и запросил за "разовый плевок" очень даже скромную сумму, чем окончательно вскружил голову будущей вдове, всерьез поверившей, что профессиональный вор пойдет на "мокруху".

Колыганов взял «кровавые» деньги, прокутил, попался на очередной краже и отбыл в колонию, став для заказчицы недосягаемым.

Шрамко, доселе не имевший понятия о ее намерении (готовила сюрприз), расхохотался:

— Нет, ну и киллера себе нашла! А ты уверена, что он не разболтал про все твоему мужу, да еще и за это «бабки» не слупил?

— Уверена! — Валентину трясло. Она пришла к любовнику за утешением и помощью ("Достань его, Тарас! Из под земли достань!"), а нарвалась на смешки.

— Если бы Игорь про это узнал, то не стал бы молчать, не сомневайся…

— Так он тебе ничего не сказал? — вдруг посерьезнел Шрамко.

— Кто?

— Ну… Приговоренный твой, кто…

— Ты о чем? — растерялась Валентина. — Что имеешь в виду? — крикнула она.

— Одно из двух: либо вор Колыганов хоть здесь оказался честным и не перепродал тебя, либо… Лично я склонен думать, что «ниндзе» известно про твои намерения и он сделал ответный ход. Аналогичный твоему, только с умом.

Высокий, плечистый, хорошо сложенный и физически развитый Игорь Покровский с достоинством носил — кличку «ниндзя», под которой его знали все в «крутых» кругах.

Игорь Покровский вращался в увеселительных заведениях при гостинице «Арктика», и если он нанял киллера, то уж наверняка не промахнулся. Валентина содрогнулась. Если Тарас прав, то и на нее открыт сезон охоты… Господи, как тяжело, как мерзко, как тоскливо ощущать себя беззащитной! Нет, Тарас, конечно, всячески заверил ее, что в беде не оставит, найдет человека, способного расправиться с «ниндзей», и найдет быстро.

"Так быстро, что ты не успеешь остаться наедине со своим убийцей… Пусть будет дуэль киллеров".

Дуэль киллеров… Подумать только, что может преподнести нынешняя жизнь!

— Но все-таки побереги себя. Мало ли… Будь сверхосторожной. Слова Тараса прошивали сознание, как гвозди — плоть.

Странный человек, присматривавшийся к ней на вещевом рынке, встретился Валентине у ее дома, зыркнул, задержал взгляд, и, кажется, остановился. Кажется, потому что Валентина опрометью бросилась в подъезд, ни разу не обернувшись, а когда заскочила в свою квартиру и выглянула в окно, слезы, заливавшие глаза, не позволили разглядеть, там ли он, этот страшный человек. Да и было темно.

Она бессильно упала в кресло. Что делать, Боже мой, что делать? Вызвать мужа на откровенность и прекратить дуэль киллеров? Проницательный взгляд «ниндзя» непременно уловит, что она блефует: за ее спиной не было убийцы. Тарас обманул. Оправдывался: не хочет, мол, влипнуть, как она. Выбирает, проверяет.

Прощупывает. Добивается…

— Как «ниндзя»? Шумит, по-прежнему?

— Ох, не то слово…

Тарас улыбался — она кусала губы, чтобы не «сорваться» на него. Защитничек!

— Между прочим, — раздельно сказал Шрамко, — это очень хорошо, что шумит. Изменил бы к тебе отношение — верняк, что поставил на тебя.

— А! — слабо отмахнулась Валентина, не глядя на собеседника. — Я тоже по отношению к нему не изменилась.

— Так и ты, моя дорогая, пока ничего не поставила на него. Пока. Я нашел человека. Постарайся завтра привести мужа к "Детскому миру". Мой человек им полюбуется.

Взяв у торговки сто тысяч рублей — задаток для убийцы, Шрамко, не обращая внимания на Игоря, оторвавшегося от

"Жигулей" и меряющего соперника взглядом, растворился в толпе. Валентина потеряла его, отвлекшись на пару минут в поисках охотника на ее мужа. Подозрение вызвали сразу несколько человек, но поди разберись, кто из них киллер… Ни к одному из них Шрамко не подошел.

Во время их короткой встречи на глазах у обреченного он успел ей сообщить, что посвятил киллера в привычки и распорядок дня Игоря Покровского, оставалось ознакомиться с «дичью» в натуре — и в любой день, в любой час встреча «ниндзи» с неким человеком окажется роковой. Убийца сам выберет момент. "Наберись терпения и жди".

Теперь она не отказывалась от своего намерения, но с этого момента любого мужчину, заговорившего с Игорем или хотя бы посмотревшего на него, Валентина не могла расценивать иначе, как возможного Исполнителя.

Потекли лихорадочные дни, каждый из них таил в себе смертельную для Покровского секунду.

О где-то бродящем киллере, нанятом для убийства, она забыла. Пришлось, однако, вспомнить.

Валентина была в квартире одна, когда услышала подозрительный звук. Игорь только что ушел в свою «Арктику», вернется за полночь (если суждено ему еще вернуться), обе дочери — в отъезде, гостят в Санкт-Петербурге у родного отца.

Покровский был ее вторым мужем. Ради него, собственно, она и бросила первого… Ради кого? О, тогда не стоял — и возникнуть не мог — такой вопрос. Влюбилась, потому что он казался достойным ее любви. Да нет, не так — просто влюбилась, а он оказался недостойным. Черт знает, точно и не вспомнить, когда начались скандалы и постоянные жалкие мести. То есть пока чисто женской, чисто супружеской мести: состроить кому-нибудь глазки, с кем-то похихикать… Он кипел от злости. Злость его доставляла ей чувство удовлетворения, но если бы этим все и ограничивалось! Он налетал не нее с кулаками, он вымещал зло на ее дочках — семейный быт все больше и больше превращался в кошмар. Оба катались по наклонной плоскости, и вот — докатились до убийства…

Только убийство! Она не разрубит этот узел элементарным разводом! Он, не оценивший ее, прибавивший ей морщин, не понявший и не удержавший своего счастья, не имеет права на жизнь.

Еще, чего доброго, найдет после развода такую же дурочку и будет мозолить ей глаза показным (она не сомневалась, что показным) благополучием.

Звонок повторился. Господи, это же у входной двери! Дверь у них была двойная, но вторая, внутренняя, оказалась почему-то распахнутой… Муж уходил — вот и распахнута. Валентина осторожно, на цыпочках, на чистом инстинкте почуявшего опасность существа приблизилась к дверному глазку. Кто-то громоздкий ковырялся в замочной скважине.

— Кто там? — неожиданно для себя крикнула она. Мужчина вздрогнул и медленно, опасливо выпрямился.

— Да слесарь я, — сказал извиняющимся фальцетом, мгновенно отвернувшись. — Получил заявку, что в квартиру не можете попасть, замок сломан… Ошибся, что ли? Какая у вас квартира?

— Помер на двери!

— А, — протянул «слесарь», даже не оглянувшись. — Точно, ошибся! — и побежал по лестнице.

Валентина глянула в зеркало — и не узнала себя. Ужас в глазах, потонувших в чем-то мертвенно-бледном. Грабитель! Но почему так в наглую, не позвонил, не проверил, есть ли кто дома… Засек, что ушел муж, а с ней справится?.. Боже, но откуда ему знать, что она осталась одна?

Откуда? Внезапно догадка ударила ее так, что она едва устояла на ногах. Киллер под видом грабителя! Замечательно!

Зашел — увидел — убил — обворовал. Кто подумает на мужа, веселящегося сейчас черт те где?

А Мурманск суетился, смеялся, все кругом шумело, ворочалось, скрежетало… Нелепые будни наводили вид, что не существует наемных убийц, что нет дуэли киллеров, что все идет, как надо, и не было никому до нее никакого дела… Она закатила Шрамко истерику. "Выговорилась? — спросил он, спокойно и с достоинством переждав ее эскапады. — Теперь слушай меня. Напрямую с Исполнителем я тебя не свяжу. Нет, нет, не упрашивай, иначе все погубишь… Вот тебе телефон Олега Рыбальченко. Предложишь ему свой план, он передаст его дальше по цепочке…"

План у Валентины созрел мгновенно и восхитил ее своей простотой: в течение двух вечеров Игорь будет выгуливать собаку — возле их дома много укромных и темных мест, киллеру стоит только затаиться и ждать. «Принято», — сказал Рыбальченко.

Двух вечеров оказалось мало. Ни лаской, ни упреками, ни мольбами, ни криками ей не удалось выгнать мужа на прогулку.

Он или хохотал, или молчал, или материла в ответ, посылая ее саму по собачьим надобностям.

Его проинформировали! У Валентины не осталось ни тени сомнения в том, что снова идет шулерская игра.

И вот в один из вечеров она отперла дверь и вздрогнула: кровь на полу. Из Игоревой комнаты сочился тонкий ручеек.

После неудачи с реализацией плана Валентина поставила Олегу Рыбальченко железное условие: либо они убивают Покровского прямо в квартире, причем в самое ближайшее время (вот-вот возвратятся дочери из Санкт-Петербурга), либо она с ними порывает и будет всеми возможными способами добиваться возвращения задатка с учетом инфляции.

Они ее еще узнают!

Выходит, ультиматум сработал… Она шагнула вперед, но тут же отступила обратно, с размаху стукнувшись о дверь.

Страшно!.. Интересно, как они вошли? Когда Игорь дома, он лично проверяет запоры на обеих дверях, и чужаку никак не проникнуть в их квартиру. Неужели его убил кто-то из хороших знакомых? А почему бы и нет? Наемное убийство — бизнес, а в бизнесе друзей нет.

Не раздеваясь, Валентина бросилась на кухню. Так и есть!

Бутылки, объедки… Приятеля принимал. Судя но всему, хорошо напоследок нажрался. Однако… Да Игорь ли там?! Три торопливых шага, два замедленных, потом на цыпочках приблизилась к роковой комнате, заглянула через дверной косяк.

Он лежал на полу, лицом вниз, в луже крови, с нелепо раскинутыми руками. Конец котенку! Игорь — без сомнения!

И — уже с облегчением (страх отступил), с некоторым даже весельем — сняла пальто, шапку, схватила сумку, чтобы выгрузить продукты в холодильник, пока не думая о том, что делать дальше — звонить в милицию, в больницу? Сунула в морозилку мясо, присела на корточки, отыскивая на нижней полке место для сыра, и вдруг почувствовала руку на своем плече…

Втянув голову в плечи, скосила глаза. Над ней возвышался…

Игорь! Лицо в крови, глаза навыкате… Завизжав, она бросила в него кусок сыра и, пружинно вскочив, кинулась в коридор.

Дура! — раздался хриплый голос. — Я тебя не лапал, а просто отодвигал, — Игорь шумно забулькал минералкой, которую пил прямо из горлышка…

Принять пьяного — за мертвого, блевотину — за кровь! В этом, в общем-то, не было ничего удивительного, тем более, что Игорь, «отрубившись», изрыгал одно красное вино (ничем не закусывал), но Валентина чувствовала себя полной идиоткой.

Прошло время…

Она сидела полуразвалившись в кресле, в очень неудобной позе, подогнутая нога давно онемела, шея ныла от неподвижности.

Машинально поднялась, услышав дверной звонок, пошла, прихрамывая, открыла дверь, даже не посмотрев в глазок.

Когда спохватилась, было уже поздно — человек вошел в квартиру, как-то необычно одет. Фу ты, милиционер же!

— Добрый вечер, — с бархатными интонациями в голосе поздоровался вошедший. — Покровские здесь живут?

— Вам кого? — взглянула непонимающе Валентина.

— Я спрашиваю, — мягко повторил милционер, — это квартира Покровских?

— Я — Покровская Валентина Алексеевна.

— Очень приятно, — милиционер расплылся в улыбке. — Выходит, я к вашему мужу. Он дома?

— Он… Нет, его нет. Уехал на своей машине.

— Когда вернется, неизвестно?

— Не знаю. Знаю только, что вернется…

— Что ж, извините, в таком случае, — милиционер еще немного помедлил и, круто повернувшись, вышел, прикрыв за собой дверь. Щелкнул замок.

Какое дело у милиции к Игорю? Если бы что серьезное, то в одиночку, наверное, за ним бы не пришли… А если не серьезное, за каким чертом являться в столь поздний час? Дня им, что ли, мало? Странно это все.

Устав от мыслей, Валентина не стала дальше анализировать неожиданный визит, и лишь потом, когда принимала ванну, согрелась и расслабилась, он как-то сам собой всплыл в ее сознании.

Поверила, что милиционер пришел за Игорем! Да за ней он приходил, за ней, и явно по Игоревому доносу! Гм, а почему в таком случае не арестовал? Почему, почему… Доказательства нужны, вот почему. Сведет их вместе, вопрос-другой, тут появится Олег Рыбальченко. "Было?" — "Было. Нанимала"… Да и она сама не выдерживает, ненависть к мужу хлещет через край, такую обстановку создают, что все выложит. Выложит, можно не сомневаться…

Стукнула входная дверь. Игорь пришел. Ни с чем не спутать его мерзкое топтанье. Явился — и не разбился. Столько добрых людей погибает на дорогах, а этому хоть бы что. Как заговоренный. Пугать его, сказать, что милиционер за ним приходил, подробно о нем расспрашивал? Попугать! Сейчас, только мыло смоет, ух, полюбуется на его растерянную рожу. Наверняка за душой есть что-нибудь, что тянет на СИЗО. На следственный изолятор.

Опять звонок. Кого там еще принесло?

— Добрый вечер, — те же бархатные интонации в голосе. Тот же милиционер. Она прислушалась.

— Машина, похожая на вашу, находится в розыске, — донеслось до нее. — Пожалуйста, документы на машину, если вас не затруднит.

И всего-то? Боже, а она целую картину допроса нарисовала! Вот ее пытают, вот она колется… Валентина засмеялась.

Выстрел. Громкий. Внезапный. Выстрел — и тишина. Что там произошло? Прикрывшись полотенцем, она выскочила из ванной. Нервное напряжение притупило страх.

Игорь Покровский распластался на полу, в шее — огромная дыра. Хлещет кровь, он — неподвижен. Только, кажется, пальцы еще сводит легкая судорога. Это был Исполнитель!

Заказчицу убийства «повязали» через двадцать дней. Спустя две недели «загремел» и Шрамко. За ним — офицер фельдсвязи УВД Мурманской области Олег Рыбальченко, следом — непосредственный исполнитель, тридцатитрехлетний Андрей Семенов, тоже офицер фельдсвязи, в прошлом — офицер милиции, так что форму ему искать не пришлось, своя сохранилась.

Внушительная «цепочка», где каждый "взял свое" с трупа Игоря Покровского. Деньги, выделенные Валентиной, дошли до Семенова в весьма усеченном виде. Можно сказать, копейки…

Между прочим, во всей этой истории нет ни одного «шаромыжника». Вполне респектабельные члены общества. Образование — не ниже среднего специального (у исполнителя — даже высшее). Заработки — стабильные и достаточно высокие. Впрочем, по нынешним временам они, видимо, никогда не бывают достаточными…

Мурманский областной суд приговорил Семенова к 15 годам лишения свободы (из них два года — в тюрьме), Шрамко и Рыбальченко — к 13, заказчица получила 11. Верховный суд Российской Федерации оставил приговор в силе, изменив лишь меру наказания исполнителю — все пятнадцать лет он проведет в колонии общего режима.


(Глазунов С. Дуэль киллеров. Версия, № 3, 1995).




МЕСТЬ МАТЕРИ


К взрывам в Ялте давно успели привыкнуть. Но после второго "взрыва для Светы" город гудел, будто растревоженный улей.

Совсем, дескать, озверели бандюги: девчонок-подростков — и тех уже не жалеют!.. Никто поначалу и думать не мог, что Светину семью накрыло волной взрывоопасной любви…

Света с Олегом дружили с детства. С песочницы. А потом подросли. Помните, как это у подростков бывает? Дернул разок за косу, рванул за портфель — любовь! Олег и влюбился.

Обыкновенная история любви на обыкновенной лестничной площадке. И в том, что Светка его не любила, — тоже ничего необыкновенного нет. Ей нравился другой.

Он, наверное, сильно страдал от неразделенной любви. И не раз пробовал доказать Свете: я тот, кто тебе нужен! И даже, сжав кулаки, подкарауливал счастливую пару в темном переулке; он, очевидно, делал это не из желания причинить сопернику боль. Он отстаивал свое право на присутствие в светкиной жизни.

А у светкиного парня оказался нож. Куда он метил Олегу — и в без того ноющее сердце или "в мягкие ткани ниже спины", — сегодня уже не столь важно. Попал в ногу — лезвие прошлось по артерии.

"Скорую" Олег вызывать не стал. Из страха или из гордости или из стыда перед Светой — неизвестно. Когда «неотложку» все-таки вызвали, было уже слишком поздно. Он жил и умер на одной лестничной клетке со своей любовью.

Приятеля Светки посадили, но решения народного суда не всегда совпадают с приговором потерявших своих детей матерей.

Мать Олега считает убийцей Свету. От любви к ней сына до ненависти к ней матери оказался один шаг. И мать, не ставшая ее свекровью, этот шаг сделала.

"Надежный" человек пообещал ей "все устроить".

Взрывчатку киллер швырял в открытую форточку. Но то ли время не рассчитал, то ли силу заряда — обошлось шумом, дымом и ужасом Светкиных домочадцев.

И тогда мать Олега заказала "вторую попытку" все тому же исполнителю.

Взорвать Светлану киллер решил «адресно». Взрывчатку — в бандероль, бандероль — на почту. Пакет получила светланина мать. Торопясь в магазин, передала бандероль младшей дочке, гулявшей у дома с подружками. Девчушки оказались любопытными, в 13–14 лет было бы странно не сунуть нос в дела старшей сестры. Они начали вскрывать бандероль… С тяжелейшими ранениями девочек доставили в больницу. Они будут жить — слава Богу!

Киллера начальник ялтинского УГРО майор милиции Александр Радионов взял при посадке в автобус: тот навсегда уезжал из города.


(Доля Э. Любовь нечаянно как грянет. Комсомольская правда, 2 ноября 1995).



ЧАСТЬ II. ТЕРРОРИСТЫ


ПРЕДИСЛОВИЕ


"Я прокляну тебя, если по твоей вине опоздаю к товарищам!" — сказал "великий террорист" Борис Савинков удерживающей его любовнице. Эта фраза была сказана в начале XX века. Смерть очередной раз одержала победу над любовью.

Террорист убивает не ради денег, а ради "высокой идеи".

Терроризм — удел молодых, он связан с жертвенностью. И очень часто жертвой становится не только объект покушения, но и сам исполнитель акта. Имена террористов известны общественности.

Террор(от лат. terror — страх, ужас) — политика устрашения, подавления политических противников силовыми методами.

Следует отличать понятия «террор» и «терроризм». Террор — привилегия тех, кто находится у власти. Терроризм — ответная реакция недовольных и угнетенных. Однако и то, и другое — неотъемлемые части действительности.

История терроризма уходит своими корнями в глубь веков Политолог У.Лакер считает, что современный терроризм "исторически является не более чем возрождением некоторых форм политического насилия, которые были использованы ранее во многих частях света". Этот тезис У.Лакер подкрепляет ссылками на античных тираноборцев, ближневосточную секту сикариев (от «сика» — короткий меч, которым в соответствии с определенным ритуалом члены секты убивали сотрудничавших с римлянами соотечественников), маркиза Солсбери, высказавшего в XV11I веке мысль о том, что узурпировавший власть при помощи шпаги заслуживает того, чтобы от шпаги погибнуть.

Многие политологи связывают появление террора с Французской революцией. Якобинский террор датируется моментом процесса над бывшим королем Людовиком XVI и его казни. Сен-Жюст заявлял: "Каждый человек имеет право убить тирана, и народ не может отнять это право ни у одного из своих граждан".

BXIX веке идеи тираноубийства буквально носились в воздухе. Никто не удивился, когда на довольно многолюдном собрании известный французский публицист Ф.Пиа поднял "тост за пулю", которой будет убит Наполеон III. Ему же принадлежит и знаменитый риторический вопрос: "Можно ли убить убийцу, если убийца император?" Сама постановка вопроса предполагала положительный ответ. В результате одного из покушений на Наполеона III, произведенного Ф.Орсини (1858 г.), было убито 140 человек.

После окончания наполеоновских войн был совершен целый ряд политических террористических актов: убийство немецким студентом Заидом известного писателя и агента Священного Союза Коцебу (1819) и Лувелем герцога Беррийского.

Семь покушений было совершено на короля Франции Луи Филиппа. В результате покушения в 1835 году, когда королевский кортеж был обстрелян батареей из множества соединенных между собой ружей, было убито 18 и ранено 22 человека.

Современный "подпольный терроризм" прибегает к различным видам насильственных актов. Вот их основные виды.

1. Взрывы. Они могут быть направлены против государственных, промышленных, транспортных и военных объектов, партийных комитетов, определенных групп или отдельных лиц, но могут быть и безадресными, рассчитанными на психологический эффект, создание атмосферы страха (взрывы в публичных местах — поездах, вокзалах, ресторанах, банках, во время празднеств и т. п.).

2. Похищения. Их объектами бывают обычно крупные государственные деятели, промышленники, банкиры, работники суда и прокуратуры, журналисты, военные, иностранные дипломаты, партийные лидеры и т. д. Цель похищений — запугивание, политический шантаж, стремление добиться выполнения определенных политических условий, часто освобождения из тюрьмы сообщников, либо крупный выкуп, являющийся одной из форм «самофинансирования». Иногда целью может быть просто сенсация, стремление привлечь к себе внимание.

3. Убийства. Это, можно сказать, «ключевой» метод и основной элемент деятельности террористов. Не только потому, что именно таким образом в первую очередь они рассчитывают достичь своих основных целей — создать обстановку страха, смятения, «покорности», но и потому, что именно убийства в наибольшей мере обнажают истинную суть терроризма, показывают, с каким пренебрежением относятся террористы к основному праву человека — праву на жизнь. Все это получило особенно зловещий смысл в последние годы, когда террористические акты в ряде стран приобрели массовый характер и их жертвами стали тысячи людей самых разных положений и профессий. Теперь это уже не только главы государств или крупные фигуры, но и скромные, незаметные люди. В этом своем самом страшном аспекте терроризм, в частности «левый», становится все более «анонимным», как бы "поточным".

4. Ранения, избиения, издевательства. Террористы нередко стреляют в ноги своим жертвам или избивают их, наносят разного рода увечья. Иногда жертву подвергают унижениям и запугивают: например, возят на автомобиле с приставленным к виску пистолетом или связывают, раздевают, вешают на шею пропагандистские плакаты и т. п.

5. Ограбление банков, ювелирных магазинов, частных лиц и т. д. Это — одна из самых распространенных форм «самофинансирования» террористических группировок Уголовные и политические банды равным образом прибегают к ней в своих специфических целях.

6. Захват самолетов (а иногда и других крупных транспортных средств), подобно похищениям, может преследовать как политические, так и финансовые цели, а иногда одновременно и те и другие. Эта форма террористической деятельности в 80-е годы получила очень широкое распространение.

7.3ахват государственных учреждений, посольств, банков и т. п., который обычно сопровождается взятием заложников, изредка «обысками» с целью изъятия документов, представляющих интерес для террористов. Иногда, как и при захвате самолетов, дело кончается массовым побоищем.

8. Другие формы нападений на государственные, промышленные, транспортные, общественные и другие объекты (например, обстрелы, повреждение оборудования, саботаж и т. п.).

9. Мелкие насильственные акты, если они не носят чисто уголовного характера. Сюда могут относиться различные формы шантажа, давления, всякого рода провокации, хулиганские акции и пр.".

(Витюк В.В., Эфиров С.А., «Левый» терроризм на Западе: история и современность. М.,1987).



НАРОДОВОЛЬЦЫ


Вся деятельность "Народной воли" направлялась на накопление сил для совершения политического переворота. При этом программа Исполнительного комитета ставила на первый план пропагандистскую и агитационную работу, а террористической отводила второе мест. А.И.Желябов говорил на суде: "… была поставлена задача насильственного переворота, задача, требующая громадных организованных сил, мы, и я, между прочим, озаботились созиданием этой организации в гораздо большей степени, чем покушения".

Однако даже минимальные усилия, необходимые для подготовки покушения, требовали таких больших затрат, что приходилось отрывать людей от других "дел".

В отличие от своих предшественников, революционеров конца 1870-х годов, народовольцы видели в терроре не просто акты мести и самозащиты, но средство к достижению целей партии. По их мнению, покушения давали возможность «устрашить» правительство и в то же время способствовали «возбуждению» масс. Террор — это агитационное средство, призванное поднимать дух народа, полагали они.

В терроре участвовала не вся партия "Народной воли", а лишь члены и агенты Исполнительного комитета. Из рядовых народовольцев только 12 человек имели отношение к покушениям на царя.

Еще в Лесном 26 августа 1896 года Исполнительный комитет вынес смертный приговор императору Александру II. Спустя три месяца по случаю покушения на царя под Москвой была издана листовка, содержавшая обоснование приговора. В ней говорилось: "Александр II — наглый представитель узурпации народного самодержавия, главный столп реакции, главный виновник судебных убийств. 14 казней тяготеют на его совести, сотни замученных и тысячи страдальцев вопиют об отмщении… Если б Александр II, отказавшись от власти, передал ее всенародному Учредительному собранию, тогда только мы оставили бы в покое Александра II и простили бы ему все его преступления".

Террористическая борьба потребовала от народовольцев не только громадной энергии и презрения к человеческой жизни, но и научных знаний и технической опытности.

Работа по изготовлению динамита началась еще до оформления "Народной воли". Первая известная мастерская, точнее, лаборатория, размещалась в доме N6 по Баскову переулку в Петербурге. Ее организатор Степан Григорьевич Ширяев жил здесь с 26 мая до 5 июня 1879 года. Хозяйкой квартиры стала А.В.Якимова. За полгода до того Ширяев вернулся из-за границы. В течение двух лет он изучал там рабочее движение, знакомился с деятельностью 1 Интернационала. В то же время, желая изучить какое-либо ремесло, он работал у изобретателя электрической свечи П.Н.Яблочкова, находившегося в то время в Париже, затем в электрической мастерской в Лондоне, приобрел научно-технические, знания, овладел слесарным мастерством.

В Петербурге эти знания очень пригодились. Ширяев штудировал литературу, посещая Публичную библиотеку. Первые опыты, производившиеся в Басковом переулке, показали, что производство динамита в домашних условиях возможно.

Видимо, еще ранее Ширяева и независимо от него приступил к опытам по изготовлению взрывчатых веществ Н.И.Кибальчич, в прошлом студент Медико-хирургической академии. Он занялся практической химией, затем перечитал всю специальную литературу и наконец смог получить у себя в комнате небольшое количество нитроглицерина.

С июля по сентябрь 1879 года в Петербурге существовала уже настоящая динамитная мастерская. Вначале она размещалась в доме на Невском, в той же квартире, где позже, в начале сентября, поселились Морозов и Любатович. Здесь хозяевами квартиры были Г.П.Исаев и А.В.Якимова. В августе динамитная мастерская находилась в Троицком переулке. На этот раз квартиру содержали С.Г.Ширяев и А.В.Якимова.

В течение лета в мастерской было изготовлено около 6 пудов (96 кг) динамита. Его использовали осенью 1879 года для подготовки трех покушений на царя по пути следования его из Крыма в Петербург. Все три покушения оказались безуспешными.

Ширяев участвовал в этих покушениях в качестве техника. Вернувшись в Петербург, он остановился в меблированных комнатах на Гончарной улице. В ночь с 3 на 4 декабря в доме был произведен повальный обыск. В руки полиции попали сразу два народовольца, остановившиеся здесь независимо друг от друга: Мартыновский с подпольным паспортным бюро и Ширяев.

Неизменной хозяйкой всех динамитных мастерских "Народной воли" до 1 марта 1881 года была Анна Васильевна Якимова. Уже на "процессе 193-х" многим запомнилась эта высокая блондинка с длинной белой косой.

Впервые Якимову арестовали в 17 лет, когда она была сельской учительницей и вела пропаганду. Ко времени последнего ареста, незадолго до октябрьского переворота, ей шел уже шестой десяток.

Якимова выполняла работу, связанную с изготовлением взрывчатых веществ.

С января но весну 1880 года адрес динамитной мастерской: Большая Подьяческая, дом 37. Со стороны улицы это четырехэтажный дом, но со стороны двора он имеет пять этажей. Квартира 27, в которой была мастерская, расположена на пятом этаже, частью в лицевом доме, частью в правом дворовом флигеле. В квартире были три комнаты, кухня, коридор, туалет, к ней примыкал чердак. Три окна трех комнат обращены во двор. В световой колодец выходили окна чердака, кухни и второе окно одной из комнат — гостиной. Эта квартира стала известной властям через 9 месяцев после того, как была оставлена народовольцами.

Хозяева квартиры, А.В.Якимова и Г.П.Исаев, жили под фамилиями Давыдовой и Еремеева. Работе мастерской помогали, доставляли материалы Т.И.Лебедева, А.П.Корба, О.С.Любатович. Главными техниками здесь были Кибальчич и Исаев.

По своим склонностям агент Исполнительного комитета Николай Иванович Кибальчич был скорее кабинетным ученым, чем революционером-практиком; ему, как правило, принадлежала общая идея в решении технических задач. Как теоретик он не имел себе равных, всегда мог предложить и рассчитать несколько проектов для тех или иных условий. В роли же исполнителя он не отличался ловкостью.

Главный техник "Народной воли" был литератором. Под фамилией «Самойлов» он печатался в легальных журналах «Слово» и "Русское богатство" и жил на заработок от литературного труда. Выступал он и в нелегальной прессе. Ему принадлежит теоретическая статья о соотношении политической и экономической борьбы в революции, помещенная в пятом номере "Народной воли" за подписью "Дорошенко".

Сосредоточенный на научных идеях, в обычной жизни он был очень непрактичным.

Основная техническая работа падала на долю Григория Прокофьевича Исаева. Два года учебы на естественном отделении университета и один год в Медико-хирургической академии дали ему знания в области химии, необходимые для работы в мастерской. По выражению В.Н.Фигнер, Кибальчича можно было назвать «мыслью», а Исаева «руками» Исполнительного комитета в его террористической деятельности. Натуры разные и даже противоположные, они взаимно дополняли друг друга. Мысль, поданную Кибальчичем, Исаев тотчас подхватывал. "Личное самоотречение не есть отречение от личности, — объяснял Исаев, — а только отречение от своего эгоизма".

Динамит, изготовленный в мастерской на Большой Подъяческой, использовался для состоявшегося в феврале 1880 года покушения на царя в Зимнем дворце.

Организатор этого покушения Степан Николаевич Халтурин, столяр по профессии, один из создателей "Северного союза русских рабочих", пользовался большим влиянием в среде друзей по партии. Поначалу Халтурин был решительным противником террора. После каждого покушения росли полицейские репрессии, множились обыски, аресты, ссылки. "Чистая беда, — восклицал Халтурин, — только-только наладится у нас дело — хлоп! Шарахнула кого-нибудь интеллигенция, и опять провалы. Хоть немного бы дали вы нам укрепиться!".

Но распространенное тогда мнение о том, что "падет царь, падет и царизм, Наступит новая эра, эра свободы", одержало верх. Когда Халтурин услышал от знакомых рабочих о возможности поступить в Зимний дворец и, следовательно, подготовить покушение на царя, он сделал выбор: "… смерть Александра II принесет с собою политическую свободу… Тогда у нас будут не такие союзы. С рабочими же газетами не нужно будет прятаться".

С сентября 1879 года Халтурин уже работал во дворце. Ему удалось поселиться в подвальном помещении той стороны дворца, которая обращена к Адмиралтейству. В первом этаже над этим и соседними помещениями располагалась гауптвахта, а во втором — "желтая комната" — царская столовая. Окна всех этих помещений выходят во двор. Вероятно, в январе, когда начала работать динамитная мастерская, Халтурин пронес во дворец динамит и хранил его в большом сундуке, которым предусмотрительно обзавелся заранее.

5 февраля 1880 года во дворце ждали гостя — принца Гессенского. На 6 часов был назначен обед в "желтой комнате".

Вечером, когда в подвальном помещении никого не было, Халтурин поджег фитиль, запер дверь и ушел. Около дворца его ждал Желябов. «Готово», — произнес Халтурин. В начале седьмого часа раздался оглушительный взрыв. Гауптвахта была разрушена. Однако цель оказалась не достигнута. Между первым и вторым этажами были двойные своды. Нижний свод был пробит, верхний только потревожен. В столовой поднялся паркет, появились трещины в стене, вылетели отдушины калориферного отопления. К тому же царя в столовой еще не было: гость запоздал, и обед не начинался.

Халтурин был уведен на Большую Подьяческую. Измученный, он, едва стоя на ногах, только спросил: "Есть ли здесь оружие? Я ни за что не сдамся живым". "О, сколько угодно", — отвечала Якимова.

Некоторое время Халтурин укрывался в этой квартире. Хозяева ее — «Давыдова» и «Еремеев» — с целью конспирации поддерживали знакомство со старшим дворником. Они разрешили ему отпраздновать в их квартире именины и сами были приглашены в качестве гостей. Все подозрительное в квартире спрятали. Халтурина, одев в шубу, поместили на чердаке. Исаев и Якимова «веселились» вместе с гостями, среди которых был и околоточный надзиратель, а из окна чердака, находившегося против окна гостиной, через световой колодец смотрел на них разыскиваемый полицией Халтурин.

Вскоре Халтурин перебрался в Москву и действовал там среди рабочих. Весной 1881 года он стал членом Исполнительного комитета.

Взрыв в Зимнем дворце потряс общественные круги России и за границей. "Народная воля", созданная всего полгода назад, приобрела огромную известность. Ни одним участник покушения не был арестован. Исполнительный комитет казался могущественным и неуловимым.

Правительство было в растерянности, повелитель 70 миллионов оказался достижимым для террористов в собственном дворце.

"Страшное чувство овладело всеми нами, — заносил в дневник наследник престола. — Что нам делать?" Фантастические слухи об ожидаемых взрывах ползли по столице. Дворники советовали горожанам запастись водой на случай взрыва водопровода. Панический страх заставлял одних уезжать из Петербурга, а других — переводить капиталы за границу.

Застой дел был отмечен на бирже, курс упал.

Власти ожидали к 19 февраля — дню отмены крепостного права и 25-летию царствования Александара II — открытого выступления.

К власти были призван генерал, граф М.Т.Лорис-Меликов. В качестве начальника Верховной распорядительной комиссии он получил диктаторские права для подавления террористов. Граф повел новую линию — не голого насилия, а сочетания жестоких мер против с привлечением на сторону правительства "благомыслящих".

Продолжалась подготовка покушений на Александра II. Весной 1880 года были начаты, но затем свернуты приготовления в Одессе. Летом этого же года в Петербурге предполагалось взорвать Каменный мост через Екатерининский канал на Гороховой улице. По этому мосту царь проезжал, направляясь из Зимнего дворца в Царское Село и обратно. Покушение не состоялось.

Осенью 1880 года начались приготовления к покушению, ставшему последним.

На этот раз динамитная мастерская была устроена на Обводном канале. Мастерская не была открыта полицией. Квартиру содержали П.И.Кибальчич и А.В. Якимова, в качестве бедной родственницы «хозяев» выступала Ф.А.Морейнис. В последние недели Якимова практически уже не жила в мастерской, так как ей было дано другое задание. Но иногда она заглядывала, с таким расчетом, чтобы дворник, приносивший по утрам дрова, мог ее видеть. Приходящими работниками были А.И.Баранников и Н.А.Саблин. Исаев уже не мог работать в полную силу. Однажды — это было в Одессе — он чистил трубочку, полученную с Охотинского порохового завода, а в ней оказалась гремучая ртуть. Произошел взрыв, и Исаеву оторовало три пальца.

В мастерской на Обводном канале чуть не произошла катастрофа. Дело было вечером. Находившаяся дома одна, Морейнис услышала треск, шипение, и затем из комнаты, где была лаборатория, появились едкие желтые пары. Керосиновая лампа в кухне погасла. В волнении Морейнис то выскакивала не лестницу, то возвращалась в кухню и высовывала голову в форточку, чтобы глотнуть воздуха. Каждую минуту мог произойти взрыв, а она не знала, что предпринять.

Выручил случай. Якимова пришла в неурочный час. Она бросилась в мастерскую и вынула пробки из четвертных (3 литра) бутылей с кислотами. По ошибке бутылки закрыли, поэтому они нагрелись, а одна из них лопнула. Подоконник обуглился, шторка истлела. На следующий день явился дворник, чтобы осмотреть комнату: в нижний этаж пролилась какая-то жидкость, от которой позеленел карниз. Морейнис наскоро придумала: она готовила больной хозяйке ванну, пролила лекарство, ее очень ругали, если дворник войдет в комнату, ее опять будут ругать и т. п.

Ее мольбы и добрые отношения с дворником спасли положение: он ушел, не зайдя в комнату.

В декабре работа была окончена, квартиру очистили и многие народовольцы, в том числе А.И.Желябов, С.Л.Перовская, А.В.Якимова, Н.А.Саблин, Г.М.Гельфман, П.С.Ивановская, М.Р.Ланганс, Л.Д.Терентьева, М.Ф.Грачевский, Н.И.Кибальчич, Г.П.Исаев, Ф.А.Морейнис — всего человек 15, - встречали здесь Новый 1881 год.

За последний перед 1 марта год это был, вероятно, единственный праздник. Гостей предупреждали: "Господа, сегодня вечер без дел". Недоумение появилось на лицах: о чем же и говорить?

Пели хором. Звучали тосты за смерть тиранам. Потом начались танцы. Исаев, Саблин и Желябов плясали так, что нижние жильцы, несмотря на Новый год, прислали узнать, что такое у них происходит.

Осенью 1880 года народовольцы создали группу, которая стала следить за выездами царя из Зимнего дворца для определения времени и маршрутов его поездок. Группа состоял;! из учащейся молодежи, в нее входило шесть человек: И.И.Гриневицкий, А.В.Тырков, П.В.Тычинин, Е.Н.Оловенникова, Е.М.Сидоренко и Н.И.Рысаков, а руководила ею С.Л.Перовская, которая и сама участвовала в наблюдениях. Каждый день дежурили по очереди два человека. Члены группы собирались еженедельно, сообщали Перовской о результатах наблюдений и получали расписание дежурств на следующие дни. Их встречи происходили у Тычинина, на Большой Дворянской, 8, у Е.Оловенниковой, жившей в одном из домов во дворе дома N58-60 на Набережной Мойки.

Исполнительный комитет образовал группу техников для выработки наиболее верного способа покушения. В нее, кроме М.И.Кибальчича и Г.П.Исаева, вошли М.Ф.Грачевский и Н.Е.Суханов. Из предложенных ею способов Комитет от-становился на двух: взрыве мины и метательных снарядах.

Местом предстоящих событий должна была стать Малая Садовая улица. Именно по ней в воскресные дни нередко проезжал Александр II, направляясь в Михайловский манеж. И на ней же подыскал Л.И,Баранников подвальное помещение, удобное для устройства минного подкопа.

Принятый план был таков: заложить мину на Малой Садовой улице и взорвать ее в момент проезда царя; если он окажется невредимым, в дело вступят метальщики, поставленные по концам улицы, руководителем метальщиков стал Желябов; если и это не привело бы к цели, Желябов должен был действовать кинжалом.

Подвал, на котором остановился выбор Комитета, находился в доме Менгдена, на Малой Садовой улице, 8. Это второй дом от угла Невского проспекта. Здание сохранилось до настоящего времени, но в 1900-х годах отчасти было перестроено владельцем Г.Г.Елисеевым, появился шестой этаж, был обогащен фасад дома, расширены окна первого этажа, гранитный цоколь закрыл окна подвальных помещений.

Подвал, освобожденный ввиду ремонта, предназначался для торговли. Это и привлекло народовольцев: здесь можно было открыть магазин.

Заключив в начале декабря 1880 года контракт с управляющим домом, будущие хозяева лавки стали ждать окончания ремонта. Содержать магазин Исполнительный комитет поручил А.В.Якимовой и Ю.Н.Богдановичу.

Юрий Николаевич Богданович с начала 1870-х годов участвовал в движении народников. Хорошо знавшая Богдановича В.Н.Фигнер рекомендовала его на роль торговца, имея в виду его практичность, находчивость и подходящие внешние данные. Он был широколицый, рыжебородый, добродушный, всегда готовый на шутку. Под стать ему была и Якимова, с ее вятским выговором на «о» и вполне демократическим видом. Но в торговле оба понимали мало, и соседние лавочники сразу увидели, что новички им не помеха.

В начале января 1881 года Якимова и Богданович поселились на Малой Садовой улице. У входа в подвал появилась вывеска: "Склад русских сыров Е.Кобозева". У них было три помещения: лавка, соседняя с нею жилая комната и склад, обращенный во двор. Наружную стену жилой комнаты обшили деревянной панелью под ясень, якобы от сырости. По ночам панель под окном снимали и начинали рыть подземную галерею. Действовать нужно было тихо, так как поблизости находился пост городового. Работали по два человека в смену в тяжелейших условиях. При свечке, сидя или лежа, подкопщик рыхлил землю ручным буравом, выбирал и складывал ее в мешок. Встать он не мог, так как галерея имела всего 80–90 сантиметров в диаметре, снизу выступала подпочвенная вода, а сверху могли обрушиться тротуар и мостовая. Мешок с землей напарник за веревку вытаскивал в комнату. Землю ссыпали в пустые бочки из-под сыров, в угол склада, прикрывая углем и сеном, в диван в жилой комнате, но на улицу ее не выносили.

В устройстве подкопа участвовали Богданович, Желябов, Тригони, Ланганс, Фроленко, Баранников, Колодкевич, Суханов, Исаев, Саблин. Они работали с огромным напряжением. И, хотя имена их держались в тайне, остальные узнавали их по усталым, осунувшимся лицам. Начало сдавать даже богатырское здоровье Желябова: появилась бессонница, случались обмороки.

Несмотря на ночные работы и другие приготовления к покушению, он по-прежнему продолжал бывать у студентов, агитировал рабочих, встречался с военными.

Во второй половине февраля подкоп был закончен. Немало потрудилсь над снарядами Кибальчич, Грачевский и Исаев. К середине февраля отладили конструкцию бомб, и в Пар-голове состоялись их испытания. На них присутствовали кроме Кибальчича и Желябова метальщики.

В группу метальщиков, сформированную Желябовым, входило четыре человека: студенты И.И.Гриневицкий и Н.И.Рысков, рабочий Т.М.Михайлов и окончивший ремесленное училище И.П.Емельянов. Их подготовка была недолгой. В специально устроенной квартире, которую содержали Г.М.Гельфман и Н.А.Саблин, в доме N5 на Тележной улице, Н.И.Кибальчич объяснял метальщикам устройство снаряда.

28 февраля последней проверке подверглись запалы, Кибальчич, Гриневицкий, Михайлов и Рысаков ездили за Смольный монастырь. В пустынном месте Т.Михайлов бросил на дорогу снаряд, наполненный песком вместо гремучего студня. Раздался негромкий хлопок, и крышка снаряда отскочила: заряд сработал.

Итак, к концу февраля 1881 года все было готово.

К тому времени значительно поредели ряды членов Исполнительного комитета. Почти половина их — 13 из 29 — выбыли из строя. Был казнен А.А.Квятковский, осуждены С.Г.Ширяев, Н.К.Бух, АИ.Зунделевич, САИванова, умер В.В.Зегс фон Лауренберг, уехали за границу О.С.Любатович и НАМо-розов.

28 ноября 1880 года был арестован А.Д.Михайлов. Страж порядка в организации, мастер конспирации, он был схвачен из-за собственной неосторожности. Отдав карточки осужденных для пересъемки в несколько фотографий, он зашел в одну из них справиться о заказе. Ему показалось, что визит его встречен подозрением. Михайлов рассказал об этом друзьям, и они категорически запретили ему появляться в фотографии. Тем не менее через несколько дней, просто оказавшись рядом, он подумал, что ошибся в своих подозрениях, и все-таки решил получить заказ.

Когда он вышел из фотографии Таубе, околоточный последовал за ним. Михайлов пытался скрыться через проходной двор — не удалось. На углу Коломенской и Разъезжей, когда он пытался сесть на извозчика, его арестовали. "Простите, милые. Простите мне риск, который обошелся так дорого", — писал Михайлов в первом письме, нелегально переданном из тюрьмы.

В январе 1881 года прошла волна арестов.

27 февраля в 5 часов вечера Перовская и Желябов вместе вышли из дома, взяли извозчика и доехали до Публичной библиотеки. Отсюда они разошлись по своим делам.

Когда вечером 27 февраля Желябов не вернулся домой, Перовская поняла, что он арестован. На следующий день из квартиры было унесено все ценное имущество организации, и Перовская покинула ее.

Встретились Перовская и Желябов через месяц, в зале суда.

В начале 1881 года главная конспиративная квартира Исполнительного комитета размещалась в трехэтажном доме номер 25/7, на углу Вознесенского проспекта и Екатерининского канала. На этот раз устройство центральной квартиры было поручено В. Фигнер и Исаеву. 9 января они прописались в квартире номер 8 под фамилией "Кохановских".

Из квартиры на Вознесенском проспекте осуществлялось руководство последним покушения на царем.

Ликвидация квартиры была вызвана арестом Исаева. 1 апреля он не вернулся домой — его взяли на улице. Фигнер была уверена, что адреса своего он не назовет, и не спешила покинуть квартиру. На следующий день она принялась увязывать скопившиеся у них ценные комитетские вещи, шрифт, паспортное бюро, динамит, оборудование химической лаборатории. Явившиеся по ее зову забрали большую часть вещей. Последние два узла унесли Ивановская и Терентьева. Фигнер провела здесь еще одну ночь. Утром 3 апреля Исаева опознали дворники дома. Когда полиция явилась в квартиру, самовар и угли в печке были еще теплыми.

(Баранова А.И., Ямщикова Е.А., Народовольцы в Петербурге. Л., 1984).




ДВЕ ДУШИ АЛЕКСАНДРА II


П.Л.Кропоткин — теоретик и идеолог русского анархизма — рассказал о личности царя Александра II и его смерти в "Воспоминаниях революционера".

"Боевым кличем революционеров стало: "Защищайтесь! Защищайтесь от шпионов, втирающихся в кружки под личиной дружбы и выдающих потом направо и налево по той простой причине, что им перестанут платить, если они не будут доносить. Защищайтесь от тех, кто зверствует над заключенными! Защищайтесь от всемогущих жандармов!" Три видных правительственных чиновника и два или три мелких шпиона погибли в этом новом фазисе борьбы.

Генерал Мезенцев, убедивший царя удвоить наказание после приговора по делу "ста девяноста трех", был убит в Петербурге среди белого дня.

Один жандармский полковник, виновный еще в худшем, подвергся той же участи в Киеве, а в Харькове был убит генерал-губернатор, мой двоюродный брат Дмитрий Кропоткин, когда он возвращался из театра. Центральная тюрьма, где началась голодовка и где прибегли к искусственному кормлению, находилась в его ведении.

В сущности, он был не злой человек; я знаю, что лично он скорее симпатизировал политическим, но он был человек бесхарактерный, притом придворный, флигель-адъютант царя, и поэтому предпочел не вмешиваться, тогда как одно его слово могло бы остановить жестокое обращение с заключенными. Александр II любил его, и положение его при дворе было так прочно, что его вмешательство, по всей вероятности, было бы одобрено в Петербурге.

— Спасибо! Ты поступил согласно моим собственным желаниям, — сказал ему царь в 1872 году, когда Д.Н. Кропоткин явился в Петербург, чтобы доложить о народных беспорядках в Харькове, во время которых он мягко поступил с бунтовщиками.

Но теперь он одобрил поведение тюремщиков, и харьковская молодежь до такой степени была возмущена обращением с заключенными, что по нем стреляли и смертельно ранили.

Тем не менее личность императора оставалась еще в стороне, вплоть до 1879 года на его жизнь не было покушений. Слава освободителя окружила его ореолом и защищала его неизмеримо лучше, чем полчища жандармов и сыщиков. Если бы Александр II проявил тогда хотя малейшее желание улучшить положение дел в России, если бы он признал хотя одного или двух из тех лиц, с которыми работал во время периода реформ, и поручил им расследовать общее положение страны или хотя бы положение одних крестьян; если бы он проявил малейшее намерение ограничить власть тайной полиции, его решение приветствовали бы с восторгом.

Одно слово могло бы снова сделать Александра II «освободителем», и снова молодежь воскликнула бы, как Герцен в 1858 году: "Ты победил, Галилеянин!" Но точно так же, как во время польской революции пробудился в нем деспот, и, подстрекаемый Катковым, он не нашел другого выхода, как виселицы, так точно и теперь, следуя внушениям того же злого гения — Каткова, он ничего не придумал, кроме назначения особых генерал-губернаторов с полномочием вешать.

Тогда, и только тогда, горсть революционеров — Исполнительный Комитет, поддерживаемый, однако, растущим недовольством среди образованных классов и даже среди приближенных к царю, объявил ту войну самодержавию, которая, после нескольких неудачных покушений, закончилась в 1881 году смертью Александра П.

Два человека жили в Александре II, и теперь борьба между ними, усиливавшаяся с каждым годом, приняла трагический характер. Когда он встретился с Соловьевым, который выстрелил в пего и промахнулся, Александр II сохранил присутствие духа настолько, что побежал к ближайшему подъезду не по прямой линии, а зигзагами, покуда Соловьев продолжал стрелять. Таким образом он остался невредимым. Одна пуля только слегка разорвала шинель. В день своей смерти Александр II тоже проявил несомненное мужество..

Перед действительной опасностью он был храбр, но он беспрерывно трепетал пред призраками, созданным его собственным вображением, Единственно, чтобы охранить свою императорскую власть, он окружил себя людьми самого реакционного направления, которым не было никакого дела до пего, а просто нужно было удержать свои выгодные места.

Без сомнения, он сохранил привязанность к матери своих детей, хотя в то время он был уже близок с княжной Юрьевской-Долгорукой, на которой женился немедленно после смерти императрицы.

— Не упоминай мне про императрицу: мне это так больно, — говорил он не раз Лорис-Меликову.

А между тем он совершенно оставил Марию Александровну, которая верно помогала ему раньше, когда он был освободителем. Она умирала в Зимнем дворце в полном забвении.

Хорошо известный русский врач, теперь уже умерший, говорил своим друзьям, что он, посторонний человек, был возмущен пренебрежением к императрице во время ее болезни.

Придворные дамы, кроме двух статс-дам, глубоко преданных императрице, покинули ее, и весь придворный мир, зная, что того требует сам император, заискивал пред Долгорукой. Александр II, живший в другом дворце, делал своей жене ежедневно лишь короткий официальный визит.

Когда Исполнительный Комитет свершил смелую попытку взорвать Зимний дворец, Александр II сделал шаг, до того беспримерный. Он создал род диктатуры и облек Лорис-Меликова чрезвычайными полномочиями. Этому генералу, армянину родом, Александр II уже раньше давал диктаторские полномочия, когда в Беглянке, в низовьях Волги, появилась чума и Германия пригрозила мобилизовать свою армию и объявить Россию под карантином, если эпидемия не будет прекращена. Теперь, когда Александр II увидал, что он не может доверяться бдительности даже дворцовой полиции, он дал диктаторские права Лорис-Меликову, а так как Меликов считался либералом, то новый шаг истолковали в том смысле, что скоро созовут Земский Собор. Но после взрыва в Зимнем дворце новых покушений немедленно не последовало, а потому Александр II опять успокоился, и через несколько месяцев, прежде чем Меликов мог выполнить что бы то ни было, он из диктатора превратился в простого министра внутренних дел.

Внезапные припадки тоски, во время которых Александр II упрекал себя за то, что его царствование приняло реакционный характер, теперь стали выражаться сильными пароксизмами слез.

В иные дни он принимался плакать так, что приводил Лорис-Меликова в отчаяние. В такие дни он спрашивал министра: "Когда будет готов твой проект конституции?" Но если два-три дня позже Меликов докладывал, что органический статут готов, царь делал вид, что решительно ничего не помнит. "Разве я тебе говорил что-нибудь об этом? — спрашивал он. — К чему! Предоставим это лучше моему преемнику. Это будет его дар России".

Когда слух про новый заговор достигал до Александра II, он готов был предпринять что-нибудь, но когда в лагере революционеров все казалось спокойным, он прислушивался к нашептываниям реакционеров и оставлял все, как было прежде. Лорис-Меликов со дня на день ждал, что его попросят в отставку.

В феврале 1881 года Лорис-Меликов доложил, что Исполнительный Комитет задумал новый заговор, план которого не удается раскрыть, несмотря на самые тщательные расследования.

Тогда Александр II решил созвать род совещательного собрания из представителей от земств и городов. Постоянно находясь под впечатлением, что ему предстоит судьба Людовика ХУ1, Александр II приравнивал предполагавшуюся "общую комиссию" тому собранию нотаблей, которое было созвано до Национального Собрания 1789 года.

Проект должен был поступить в Государственный совет; но тут Александр И стал снова колебаться. Только утром первого марта 1881 года, после нового, серьезного предупреждения со стороны Лорис-Меликова об опасности, Александр II назначил следующий четверг для выслушивания проекта в заседании Совета министров. Первое марта падало на воскресенье, и Лорис-Меликов убедительно просил царя не ездить на парад в этот день ввиду возможности покушения.

Тем не менее Александр II поехал. Он желал увидеть великую княжну Екатерину Михайловну, дочь его тетки Елены Павловны, которая в шестидесятых годах была одним из вождей партии реформ, и лично сообщить ей приятную весть, быть может как акт покаяния перед памятью Марии Александровны. Говорят, царь сказал великой княжне: "Я решил созвать собрание именитых людей".

Но эта запоздалая и нерешительная уступка не была доведена до всеобщего сведения; на обратном пути из манежа Александр II был убит.

Известно, как это случилось. Под блиндированную карету, чтобы остановить ее, была брошена бомба. Несколько черкесов из конвоя была ранены. Рысакова, бросившего бомбу, тут же схватили. Несмотря на настоятельные убеждения кучера не выходить из кареты — он утверждал, что в слегка поврежденном экипаже можно еще доехать до дворца, — Александр II все-таки вышел. Он чувствовал, что военное достоинство требует посмотреть на раненых черкесов и сказать им несколько слов. Так поступал он во время русско-турецкой войны, когда, например, в день его именин сделан был безумный штурм Плевны, кончившийся страшной катастрофой.

Александр II подошел к Рысакову и спросил его о чем-то, а когда он проходил затем совсем близко от другого молодого человека, Гриневецкого, стоявшего туг же, на набережной, с бомбою, тот бросил свою бомбу между обоими так, чтобы убить и себя и царя. Оба были смертельно ранены и умерли через несколько часов.

Теперь Александр II лежал на снегу, истекая кровью, оставленный всеми своими сторонниками! Все исчезли. Кадеты, возвращавшиеся с парада, подбежали к умирающему царю, подняли его с земли, усадили в сани и прикрыли дрожащее тело кадетской шинелью, а обнаженную голову — кадетской фуражкой. Да еще один из террористов с бомбой, завернутой в бумагу, под мышкой, рискуя быть схваченным и повешенным, бросился вместе с кадетами на помощь раненому…

Человеческая природа полна таких противоположностей.

Так кончилась трагедия Александра II. Многие не понимали, как могло случиться, чтобы царь, сделавший так много для России, пал от руки революционеров. Но мне пришлось видеть первые реакционные проявления Александра II и следить за ними, как они усиливались впоследствии; случилось также, что я мог заглянуть в глубь его сложной души; увидать в нем прирожденного самодержца, жестокость которого была только отчасти смягчена образованием, и понять этого человека, обладавшего храбростью солдата, но лишенного мужества государственного деятеля, человека сильных страстей, но слабой воли, — и для меня эта трагедия развивалась с фатальной последовательностью шекспировской драмы.

Последний ее акт был ясен для меня уже 13 июня 1862 года, когда я слышал речь, полную угроз, произнесенную Александром II перед нами, только что произведенными офицерами, в тот день, когда по его приказу совершились первые казни в Польше.

Дикая паника охватила придворные круги в Петербурге.

Александр III, который, несмотря на свой колоссальный рост, не был храбрым человеком, отказался поселиться в Зимнем дворце и удалился в Гатчину, во дворец своего прадеда Павла I. Я знаю это старинное здание, планированное как вобановская крепость, окруженное рвами и защищенное сторожевыми башнями, откуда потайные лестницы ведут в царский кабинет. Я видел люк в кабинете, через который можно бросить неожиданно врага в воду — на острые камни внизу, а затем тайные лестницы, спускающиеся в подземные тюрьмы и в подземный проход, ведущий к озеру. Тем временем подземная галерея, снабженная автоматическими электрическими приборами, чтобы революционеры не могли подкопаться, рылась вокруг Аничкова дворца, где Александр III жил до восшествия на престол.


(Кропоткин П. А. Записки революционера).



ФРАНЦУЗСКАЯ ПОЛИЦИЯ И БОМБЫ


Париж, 9 декабря 1893 года. Вокруг Бурбонского дворца масса полицейских, осматривающих каждого, кто входит в здание.

В большом зале дворца, традиционном месте заседаний национального собрания, вот уже несколько часов депутаты обсуждают новые проекты, направленные, как утверждают, против уголовников и анархистов.

Однако любому депутату совершенно ясно, что они легко могут быть применены не только против уголовников и анархистов-бомбометателей, но и против радикальных демократов, социалистов и деятелей профсоюзов. В палате депутатов со времени последних выборов заседали также двенадцать представителей рабочей партии, которые отлично знали, что такое юстиция, и консерваторам, являющимся инициаторами нового законопроекта, отстоять свою точку зрения было бы не так-то легко.

В 1 б часов на галерее, растолкав локтями публику, к барьеру протиснулся бедно одетый молодой человек. Он внимательно оглядел зал. На трибуне пылко жестикулировал очередной оратор. Депутаты шушукались между собой и время от времени бросали в его адрес — кто язвительные реплики, а кто слова одобрения.

Вдруг юноша размахнулся и метнул вниз какой-то круглый предмет. Хлопнул взрыв, запахло порохом, раздались громкие крики и проклятья.

Плечи бомбиста разочаровано опустились: как видно, он ожидал большего эффекта. Однако он тут же сумел взять себя в руки, и, воспользовавшись сумятицей, пустился в бегство.

В отеле террориста уже ждала полиция. Особого вреда его бомба не нанесла. Депутаты в основном отделались легким испугом. Даже те из них, которые оказались в непосредственной близости от взрыва, получили лишь небольшие царапины. Через четверть часа после происшествия дебаты вспыхнули с новой силой.

Молодого человека, который метнул бомбу в Бурбонском дворце, звали Огюст Вайян. Ему едва исполнилось 23 года, и он был анархистом.

Анархизм — течение, не признающее никакого государственного порядка и отрицающее организованную борьбу — приобрел во Франции 80-х годов прошлого столетия заметное влияние. В Париже долгое время жили известные вожди анархистов Кропоткин, Бакунин и Прудон. Проповедуя устно и письменно свое учение, они находили многочисленных приверженцев, в первую очередь среди студентов, радикальной мелкой буржуазии и в кругах интеллигенции. В Париже, Марселе, Лионе появилось с десяток анархистских газет, таких, как «Голодные», "Социальная борьба", "Революционное дело", которые прямо или косвенно пропагандировали анархистские методы борьбы и индивидуальный террор. Так, газета за 27 июля 1884 года писала: "Мелкие действия нередко выливаются в большие дела. Поэтому мы от всего сердца рукоплещем, когда в очередной раз узнаем, что некий буржуа или начальник свалился в пыль с ножом в боку".

21 октября 1878 года в Германии вступил в силу пресловутый закон против общественно опасных устремлений социал-демократии. В 1892 году Папа Лев ХШ издал свою, направленную против террористического движения энциклику "Рерум новарум".

Однако чрезвычайными законами и энцикликами это движение было не остановив. В большинстве европейских стран уже имелись политические рабочие партии и профсоюзы, в парламентах которых, пока еще немногих, европейских государств заседали социал-демократы.

Власти совершенствовали свои методы борьбы и наряду со стародавней техникой репрессий все шире использовали демагогию и клевету. Например, французская пресса (да и не только французская), сознательно искажая действительность, затушевывая диаметральные противоположности между анархизмом и социализмом, ставила знак равенства между анархистскими методами и социалистами, настраивала мелкую буржуазию и крестьянство — основную массу избирателей — против социалистического движения.

Чем более кровавыми становились лозунги анархистов, чем скандальнее их выступления и чем бессмысленнее покушения, тем легче было властям нажить на этом политический капитал.

Уже из-за одного этого французская полиция с самого начала уделяла большое внимание анархистским группам и одиночкам, что означало не только выслеживание анархистов и внедрение в их крути своих агентов, но и финансовую поддержку их деятельности (через провокаторов).

Большим докой по этой части был парижский префект полиции Андрье, тот самый, который пренебрежительно отмахнулся от предложения Бертильона о введении естественно — научных методов в борьбу с преступностью. Верный наследник полицейских методов, он начал засылать своих агентов в анархистские кружки с самого из зарождения. Так, Андрье узнал о целях анархистов и об их враждебности организованному рабочему движению. И вот здесь-то, в полумраке джунглей анархистской пропаганды и деятельности, он углядел возможность выковать оружие против самого опасного, как он считал, врага системы: против организованной политической борьбы. Опасаясь упустить столь заманчивый случай, Андрье немедленно поручил своему агенту Серро начать выпуск анархистской газеты "Социальная революция" и сам финансировал это предприятие.

Вскоре эта выходящая на анархистско-полицейском жаргоне газета стала не только важнейшим осведомительным центром, но и самым драгоценным для полиции агентом-провокатором. Позднее в своих мемуарах Андрье самодовольно откровенничал: "Дать анархистам газету — было все равно, что установить телефонную связь между гнездом заговорщиков и рабочим кабинетом префекта полиции".

Правда, первое время французские анархисты больше довольствовались яростными угрозами да левыми фразами. Полиции же и правительству требовались очевидные и по возможности сенсационные действия. Полиции пришлось потрудиться и над этим, Андрье поручил своему агенту Серро организовать какое-либо внешне эффектное покушение, являясь тем самым инициатором одного из первых анархистских выступлений в Париже.

С ведома Андрье «анархист» из полиции Серро предложил своим друзьям поднять на воздух памятник Адольфу Тьеру, который был установлен на аллее Сен-Жермен с трогательным посвящением: "Освободителю страны". Префект Андрье выделил для этого (хотя и анонимно) даже бомбы. "Я, не колеблясь, решил пожертвовать "освободителем страны" ради спасения Бурбонского дворца", — заявил впоследствии этот убежденный националист. Однако Андрье поскупился и отпустил Серро некачественный динамит, так что бомбочка, которая должна была взорвать каменный пьедестал «освободителя», в память о себе оставила на нем всего лишь темное пятно.

Таким образом, провокация Андрье оказалась бесполезной, вледствие чего он предпочел дело замять и репрессий не применять. Да и что, собственно, он мог бы поставить в вину бомбометателям? "Самое большее, их могли бы приговорить к 15 франкам денежного штрафа за нарушение тишины", — писал он впоследствии.

Преемники Андрье были более искусными. За истекшее время французская полиция не только освоила новейшие достижения антропологии, но и научилась отлично управляться с бомбами. Остались "отпечатки пальцев" полиции и на детонаторе бомбы, взорванной в декабре 1893 года в Бург бонском дворце.

Правда, Ваяйн не было человеком полиции или таким агентом-провокатором, как Серро, а убежденным анархистом, кипящим злобой при виде нищеты и лишений — постоянных спутников всей его жизни. Увлеченный громкими лозунгами и писаниями анархистов, он не искал путей в организованной политике, а свято верил, что для спасительного переворота вполне достаточно нескольких сенсационных насильственных акций, которые встряхнут угнетенные массы и властно позовут их в поход прочив угнетателей.

Короче говоря, не понимая реальных закономерностей общественного развития, Ваяйн создал себе некую ирреальную, субъективную схему мироздания и жил, как в шорах.,

В 1893 году, возвратясь из Америки во Францию и найдя свою семью в крайне тяжелых материальных условиях, он пришел к твердому решению совершить террористический акт.

Мысль взорвать бомбу в Бурбонском дворце целиком поглотила его. Однако осуществить свое намерение Вайян пока не мог по той простой причине, что у него не было денег на динамит. Это и оказалось тем самым крючком, на который его поймала полиция.

У полиции Вайян уже давно был на примете За ним начали следить еще до отъезда в Америку, а по возвращении не оставляли без наблюдения буквально ни на минуту.

Вот почему не избежал внимания полиции и план взрыва в Бурбонском дворце. Еще 17 марта 1893 года парижская полицейская префектура была оповещена о том, что готовится нападение на Национальное собрание.

Лучшего времени для такого покушения — события, которое, несомненно, привлекало внимание общественности, было не найти.

Срочно нужна была сенсация, затмившая бы собой все толки и пересуды по поводу разразившегося в ноябре 1892 года нанамского скандала.

Эта единственная в своем роде парламентская афера с подкупом и взятками, разоблачившая коррупцию депутатов и министров, стоила мелким владельцам акций всех их сбережений и вылилась впоследствии в шумный процесс. Данное дело, в котором было замешано 510 парламентариев и представителей правительства, нанесло тяжелый урон доверию избирателей к правительству и парламенту и подняло на щит оппозицию.

Оппозиция, естественно, могла оказать большое влияние на законодательство. Итак, в этой ситуации шумный террористический акт против парламента сослужил бы правительству добрую службу сразу в двух аспектах. Он, во-первых, отвлек бы внимание общественности от упомянутого уже скандала, а во-вторых, поднял бы престиж правительства и парламента и придал бы дополнительную силу его идеям (в частности, относительно реформы уголовного судопроизводства).

Еще бы! Какой легковерный избиратель откажет в доверии мужам, которые под градом рвущихся бомб невозмутимо продолжают дебатировать на благо отечества?

Так или иначе, но своим покушением Вайян добился единственно того, что спорные законопроекты быстро были одобрены. Таким образом, пользу из всего этого извлекли лишь консервативные, проводящие жесткий курс силы.

Огюст Вайян утверждал потом на суде, что не имел соучастников. И это было правдой. Он на самом деле действовал в одиночку. Однако у него, определенно, были сообщники или по меньшей мере один сочувствующий, без помощи которого он никогда бы к этому покушению не подготовился. Был, наверное, человек, который доставил ему деньги на бомбу, а может даже и ее детали. Ведь сам Вайян был нищ. Суду присяжных он объяснил, что один взломщик, имя которого он назвать отказался, дал ему 100 франков, и он смог таким образом приобрести требуемые для бомбы части.

Обвинитель и суд этим удовлетворились. Более того, версия Вайяна была им очень на руку: ведь она доказывала, как тесна связь меду уголовниками и анархистами.

И снова нашелся полицейский, который много лет спустя выдал все тайны, — полицейский комиссар Эрнест Рейна В своих записках под названием "Сувенир де полис" он, к великой досаде своего шефа, простодушно рассказал о том, что один анархист из окружения Вайяна, которого полицейская служба сделала своим агентом, сообщил полиции обо всех подробностях планируемой акции. От него же полицейское руководство узнало о финансовых трудностях Вайяна. Тогда и было решено «помочь» террористу: через этого агента ему передали недостающие детали для бомбы. Недалекий и скаредный Андрье распорядился всего-то навсего взорвать «освободителя», зато уберечь Бурбонский дворец.

У его преемников натура была куда шире: они взяли прицел на сам дворец.

Это разоблачение оказалось, естественно, крайне неприятным. Ведь полиция была твердо уверена, что все концы надежно спрятаны в воду. "Авторитетным источником", из которого Рейно почерпнул свою информацию, был некий Жако, который сам играл тогда в этой афере какую-то роль. В свое время за «хорошую» память его признали душевнобольным и упрятали в психиатрическую больницу. Хотя больничные врачи не нашли в поведении Жако серьезных отклонений от нормы и согласны были его отпустить, он вынужден был оставаться там до тех пор, пока дело не поросло травой забвения.

Полицейского же комиссара Рейно так вот просто поместить в сумасшедший дом было нельзя. Пришлось дать официальное опровержение. Тем не менее все опровержения были не в состоянии скрыть один непреложный факт взорванная Вайяном бомба с самого начала был устроена так, что не могла причинить дворцу сколько-нибудь серьезных повреждений или убить кого-либо из присутствующих.

Кроме того, в секретных досье, весьма надежно хранимых от чужих глаз, содержатся два важных свидетельства достоверности утверждений Рейно.

Во-первых, действительно, 7 декабря 1893 года, то есть за два дня до исполнения акции уведомлен был парижский префект полиции о запланированном анархистами взрыве в Бурбонском дворце и о том, что "при нынешнем положении вещей прокуратура не может пока начать никакого полезного делу судебного следствия и полагает целесообразным ограничиться полицейскими мероприятиями, которые исключили бы всякую попытку подобного рода".

По агентурным данным покушение 7 декабря уже должно было состояться. Итак, 7 декабря! В тот самый день, когда прокурор якобы не мог начать "никакого полезного делу расследования".

Вместо того чтобы немедленно воспрепятствовать известному ей бомбисту совершить преступление, дирекция Сюртэ Женераль спокойно передоверяет это полицейской префектуре, причем рекомендует обойтись исключительно общими мерами безопасности.

Во-вторых, то, насколько мало была заинтересована Сюртэ в предотвращении взрыва бомбы, видно из организации полицейской слежки за Вайяном. Последнее агентурное донесение о нем датировано опять-таки 7 декабря 1893 года, то есть временем, когда бомба была давно изготовлена и в любой момент могла быть пущена в ход.

Тем не менее полиция спохватилась только после взрыва, получив при этом еще и благодарность за быструю поимку преступника.

Вайяну во всей этой комедии с бомбой под режиссурой полиции выделили роль злодея, которого перехитрили. Суд над ним был недолог. Несколько недель спустя, 5 февраля 1894 года, он расплатился за свой взрыв головой.

По его следам пошли другие анархисты, которых провоцировали и выдавали новые Серро и Жако, направляемые и управляемые, в свою очередь, новыми шефами Сюртэ и префектами. Дело Вайяна наглядно доказало, что полицейская наука — понятия вовсе не взаимоисключающие.

Ставка на науку отнюдь не отменяет сыскные методы, а только дополняет и совершенствует их. Оба эта направления и в наши дни являются равномерными составными частями деятельно ста секретных служб с той лишь разницей, что сама работа шпиков и провокаторов теперь во многом облегчилась за счет совершенствования полицейской техники.


(Файкс Г. Большое ухо Парижа. М.,1981).




"ВЕЛИКИЙ ТЕРРОРИСТ" БОРИС САВИНКОВ


Борис Викторович Савинков родился в семье "интеллигентного и честного", как позднее вспомнит мать, варшавского судьи в январе 1879 года. Едва поступив в Петербургский университет, уже в 1898 году, вслед за арестованным старшим братом, он попадает в тюрьму. Попадает ненадолго, в отличие от брата, наказанного жестоко: ссылка в далекую сибирскую глухомань, где в конце концов, не выдержав одиночества и впав в тяжелую депрессию, он покончил жизнь самоубийством.

Отец, признанный в провинции заступник "униженных и оскорбленных", человек чести и долга, получив известие об аресте сыновей, оказался навсегда выбитым из колеи привычной жизни. Не в силах смириться с несоответствиями и жестокостями века, не перенеся тяжелых нравственных переживаний, он сошел с ума и вскорости скончался.

Борис, будущий "великий террорист", после первого ареста не отступился от начатого — уже в 1902 году он попадает в ссылку в Вологду по делу санкт-петербургской социал-демократической группы. Но с «эсдеками» ему не по пути. Тогда же, вероятно, осознает он свою «миссию» — он призван для ДЕЛА!

Бежав из ссылки, он скоро оказывается в Женеве в штаб-квартире эсеров, где "скромно, но твердо" заявляет Азефу, что "хочет работать в терроре". Провокатор, лидер партии эсеров — одна из самых отвратительных и загадочных фигур русского освободительного движения: шпион охранки, безжалостно отправлявший на заведомую гибель своих «сотоварищей», и вместе с тем, руководитель и мозговой-центр эсеров — Азеф, человек проницательный, исключительно умный и волевой, сумел разгадать в сидящем перед ним молодом революционере нужного человека.

Савинков организует убийства министра внутренних дел В.К.Плеве и московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича. Он проявляет чудеса конспирации, своей железной волей выковывает ядро, а по сути партию в партии — группу «боевиков-террористов», действующую сплоченно, активно, тайно, порой самовольно, без разрешения женевского центра, выносящую смертные приговоры руководителям царского правительства, готовящую покушение на самого императора. Он отправляет на смерть «бомбистов», и они идут убивать, идут, готовые к собственной смерти. Их письма из тюрьмы полны сознания правоты выполнения долга и… любви к пославшему их на смерть Борису Савинкову.

Он обладал не просто даром убеждения, он, вероятно, ощущал себя пророком, вершителем судеб России и чувство это умел передать и передавал шедшим за ним. Он был честен и непримирим, его аскетическая, почти безумная вера ломала, подчиняла, покоряла людей.

Арестованный в 1906 году, он ждет в одиночке смертной казни. Не здесь ли впервые задумывается он о напрасно пролитой крови? Террор себя не оправдал, революция идет на убыль… Ему удается бежать. В 1907 году из-за разногласия с руководством он выходит из партии эсеров. Натура творческая, истинно одаренная, он в годы смятений, поисков оправдания содеянному становится писателем.

В 1909 году выходит его повесть "Конь бледный", схожая по основной идее с "Конем вороным". Разочарование, усталость гнетут автора.

После октябрьского переворота Борис Савинков — "великий террорист" — жил и работал в Париже. Репрессивные органы новой власти не могли оставить Савинкова в покое, он представлял для них реальную угрозу. Под руководством Дзержинского органы ГПУ наметили провести операцию под условным названием «Синдикат» для установления связи с «Савинковыми» центрами в Париже, в Варшаве и Вильне через якобы существующую антисоветскую организацию. Дзержинский ставил своей целью выманить Бориса Савинкова из Парижа на свою территорию, где "великий террорист" сразу попадет в кровавые лапы ГПУ.

Летом 1922 года при нелегальном переходе советско-польской границы был задержан один из видных деятелей "Союза защиты Родины и свободы" Шешеня, направлявшийся на территорию Советского Союза в качестве эмиссара Савинкова для установления связи с ранее посланными в Москву, и Смоленск Зекуновым и Герасимовым. Пройдя психическую и физическую обработку в кабинетах и подвалах ГПУ, Шешеня дал подробнейшие показания о «Союзе», выдал известные ему явки, сообщил, что был личным адъютантом Савинкова.

На основании показаний Шешени были задержаны Зекунов и Герасимов. После проведенного следствия Герасимов был расстрелян. Зекунов отрекся от принадлежности к «Союзу», и сотрудники ГПУ предоставили ему возможность «очиститься». Возможность «очиститься» получил и Шешеня.

Учитывая благоприятные условия, сложившиеся для проникновения в зарубежные организации, Дзержинский и Менжинский решили отправить в Варшаву вместе с Зекуновым чекиста Федорова под видом одного из активных деятелей антисоветской организации. В Варшаве Федоров передал руководителям областного комитета «Союза» доклад Шешени о "проделанной работе". Варшавский областной комитет решил вступить в переговоры с московской организацией и послать туда своего представителя Фомичева.

11 июня 1923 года Федоров в сопровождении Фомичева выехал в Париж После прибытия в Париж 14 июля 1923 года состоялась встреча Федорова и Фомичева с Борисом Савинковым у него на квартире, на улице Де Любек N32. Он очень радушно принял Федорова, подробно расспрашивал о положении дел в России.

На одной из последующих встреч Савинков представил своих ближайших помощников: полковника Павловского, супругов Деренталь и известного разведчика Сиднея Рейли.

В августе 1923 года Павловский прибыл из Парижа в Польшу, 17 августа перешел советско-польскую границу. 16 сентября 1923 года ночью явился на квартиру к Шешене. Вел себя крайне настороженно, в разговоре пытался выяснить, не являются ли сообщения о "московской организации" уловкой ГПУ (интуиция не обманывала опытного конспиратора).

О прибытии эмиссара Савинкова начальник контрразведывательного отдела ГПУ И.Артузов поставил в известность Дзержинского. Было принято решение арестовать Павловского (за ум, проницательность и близость к разгадке большевистской провокации).

На следующий день его пригласили через Шешеню на квартиру одного из сотрудников ГПУ, выступающего в роли члена московской организации, где и арестовали.

В это время Савинков находился в Лондоне, где вел переговоры с представителями английской разведки о финансировании его организации. В ожидании его возвращения Федоров встретился в Париже с Рейли, проявившим усиленный интерес к положению в Советской России. Позднее Федоров рассказывал, что английский разведчик явно стремился как можно больше узнать о "московской организации" "НСЗР и С" и в осторожной форме давал понять, что он не прочь приехать в подходящий момент в Москву.

Прибыв в Париж, Федоров имел с Савинковым несколько встреч, в ходе которых в самых ярких красках обрисовал обстановку в Москве и работу "московской организации". Рассказы Фомичева и Федорова о ранении Павловского как причине его задержки видимо, успокоили Савинкова, и он решил ехать в Москву.

12 августа 1924 года по прибытии из Парижа в Варшаву Савинков поставил в известность о своем решении Философова, Арцыбашева и Шевченко.

В Варшаве остановились в малозаметной гостинице, где Савинков с помощью грима несколько изменил свою внешность. 15 августа вместе с четой Деренталь и Фомичевым с фальшивыми паспортами на имя В.И.Степанова он перешел польско-советскую границу.

На границе их встретил Федоров, выехавший из Варшавы на день раньше, и ответственные сотрудники ОГПУ Пиляр, Пузицкий и Крикман. Пиляр выступал в роли командира пограничной заставы, "сочувствовавшего «организации». А Пузицкий и Крикман как члены "московской организации".

За несколько километров до Минска все переоделись в заранее приготовленные новые костюмы. В целях конспирации вся группа разделилась на три подгруппы. Савинкова и Любовь Деренталь сопровождал Пузицкий, А. Деренталь — Федоров, а Фомичева — Крикман.

Первые две группы должны были независимо друг от друга двигаться в Минск и встретиться на Захарьевской улице в доме N33 в заранее подготовленной квартире.

Третья группа должна была остановиться в одной из гостиниц Минска, где их ожидал прибывший туда Шешеня.

При входе в предместье города между б и 7 часами утра 1б августа 1924 года Борис Савинков резко изменился по сравнению с тем, каким он был в пути на тачанке среди тихих фактов. Он сделался замкнутым, более официальным и настороженным.

Нанятый на одной из площадей Минска экипаж быстро покатил по главной улице мимо зданий ЦК Компартии Белоруссии и полномочного представительства ОГПУ. Не доезжая двух домов до квартиры, экипаж остановился. Когда Пузицкий расплачивался с извозчиком, мимо проехал в пролетке пограничник и почему-то внимательно посмотрел в сторону группы.

Заметил это Савинков или нет, а может быть, в нем вспыхнул инстинкт старого конспиратора и подпольщика, но он выпрямился, приподнял голову, приоткрыл рот и, пронзительно взглянув на своего проводника, протяжно, отчеканивая каждое слово, спросил: "А куда мы идем?" Пузицкий ответил: "В одну квартиру". Он приподнял с тротуара чемоданчик, повернулся и направился в парадное дома N33-

Как только Савинков и супруга Дикгофа-Деренталя вошли в квартиру, они сразу же были арестованы.

Так была закончена тщательно разработанная операция "Синдикат".

В 1923 году в Париже Борис Савинков под литературным псевдонимом В.Ропшин написал повесть " Конь Вороной". Профессиональный террорист искал спасения в литературе! Предисловие к своей книге Савинков писал уже в тюрьме: "Я описывал либо то, что переживал сам, либо то, что мне рассказывали другие.

Эта повесть не биографична, но она не измышление". "Великий террорист" писал: "6 августа 1923 года.

Цветут липы. Земля обрызгана бледно-желтыми, душистыми лепестками. Зноем томится лес, дышит земляникой и медом. Неторопливо высвистывает свою песню удод, неторопливо скребутся поползни в сосновой коре, и звонко в тающих облаках кричит невидимый ястреб. Днем — бестревожная жизнь, ночью — смерть.

Ночью незаметно шелохнется трава и зашуршит листьями орешник. Что-то жалостно пискнет… Жалкий тот, предсмертный, писк. Я знаю: в лесу совершилось убийство".

27 августа 1924 года, после ареста в Минске, Борис Савинков предстал перед Военной коллегией Верховного суда СССР.

Его слова повергли в транс мировую, общественность.

— Я, — заявил он, — признаю безоговорочно Советскую власть и никакую другую. И каждому русскому… человеку, который любит родину свою, я, прошедший всю эту кровавую и тяжкую борьбу с вами, я, отрицавший вас, как никто, я говорю ему: если ты… любишь свой народ, то преклонись перед рабочей и крестьянской властью и признай ее без оговорок.

Он признал власть. Признал, потому что подчинился, раздавленный был силой сильнее его, и он, всю жизнь уважавший по-настоящему только силу, сдался перед очевидным, раскрывшимся ему еще в моменты работы над "Конем Вороным".

Военная коллегия вынесла ему смертный приговор, вскоре, учитывая "чистосердечное признание", замененный десятью годами тюремного заключения. Дзержинскому было жаль "брата по духу".

В тюрьме Савинков работал — писал статьи, рассказы, предисловие к повести, вышедшей затем в государственном издательстве «Прибой», посылал письма бывшим сотоварищам, призывая их покончить с ненужной, обреченной борьбой. Он опять каялся, теперь уже публично, честно, но… перенести десять лет бездействия он не мог.

Дзержинский, видимо, очень хотел, чтобы прославленный своими подвигами эсер, террорист Савинков, заманенный ГПУ в 1924 году из Польши на советскую территорию, не сидел в тюрьме, а на свободе нес полезную работу. С явным расчетом на сенсацию, Дзержинский с улыбкой, в апреле 1925 года, говорил кое-кому в ВСНХ:

— Догадайтесь, что это за человек, которого в сущности нужно было расстрелять еще в прошлом году, и которого вы скоро можете увидеть у нас в ВСНХ? Догадайтесь! Не знаете? Так я вам скажу. Это — Савинков. Хочу посадить его в главную бухгалтерию ВСНХ в роли самого маленького счетовода. Он мне говорил, что хочет работать, что примется за любую работу, посмотрим, что из этого выйдет.

Намерение Дзержинского не осуществилось. Политбюро категорически высказалось против освобождения Савинкова.

7 мая 1925 года, через восемь месяцев после вынесения приговора, Савинков обратился к Дзержинскому с письмом, требуй немедленного освобождения. Этот документ во многих отношениях характерен для 1925 года вообще, а не только для кающегося террориста. Савинков хотел работать в советском хозяйстве, как уже в нем «честно» работали десятки тысяч людей, прежде бывших убежденными противниками октябрьского переворота. Вот это письмо: "Гражданин Дзержинский!

Я знаю, что вы очень занятый человек, но я все-таки вас прошу уделить мне несколько минут внимания. Когда меня арестовали, я был уверен, что может быть только два исхода. Первый, почти несомненный — меня поставят к стенке, второй — мне поверят и, поверив, дадут работу. Третий исход, т. е. тюремное заключение, мне казался исключением: преступления, которые я совершил, не могут караться тюрьмою, «исправлять» меня уже не нужно. Меня исправила жизнь. Так был поставлен вопрос в беседах с гр. Менжинским, Артузовым и Пиляром: либо расстреливайте, либо дайте возможность работать, я был против вас, теперь я с вами.

Быть "серединка на половинку", ни «за», ни «против», т. е. сидеть в тюрьме или сделаться обывателем, я не могу. Мне сказали, что мне верят, что я вскоре буду помилован, и что мне дадут возможность работать. Я ждал помилования в ноябре, потом в январе, потом в феврале, потом в апреле. Итак, вопреки всем беседам и всякому вероятию, третий исход оказался возможным. Я сижу и буду сидеть в тюрьме, когда в искренности моей едва ли остается сомнение и когда я хочу одного: эту искренность доказать на деле.

Я помню ваш разговор в августе. Вы были правы: недостаточно разочароваться в белых или зеленых, надо еще понять и оценить красных. С тех пор прошло немало времени. Я многое передумал в тюрьме и мне стыдно сказать — многому научился. Я обращаюсь к вам, гражданин Дзержинский, — если вы верите мне, освободите меня и дайте работу, все равно какую, пусть самую подчиненную. Может быть, и я пригожусь: ведь когда-то и я был подпольщиком и боролся за революцию. Если вы мне не верите, то скажите мне это, прошу вас, ясно и прямо; чтобы я в точности знал свое положение.

С искренним приветом Б.Савинков".

Но тюремная администрация, принявшая письмо, разубедила узника, сказав, что помилование невозможно. Дзержинский к тому времени не имел былой власти. Любимое детище ВЧК породило ГПУ, которое готово было съесть своего создателя, но не успело…

Тогда, воспользовавшись отсутствием оконной решетки в комнате, где он находился по возвращении с прогулки, Борис Викторович Савинков выбросился из окна пятого этажа во двор и разбился насмерть.


(Иванов А.Неизвестный Дзержинский. М.,1994).




УБИЙСТВО ПЛЕВЕ


Убийство Плеве было осуществлено членами боевой организации эсеров только с третьей попытки.

О подготовке акта, о своих друзьях по партии, о двух неудачных покушениях и о завершении акции Борис Савинков рассказал в "Воспоминаниях террориста". Воспоминания Савинкова написаны от первого лица.

— Знаешь, — говорил Каляев мне в Харькове, — я бы хотел дожить до того, чтобы видеть: вот, смотри — Македония. Там террор массовый, там каждый революционер — террорист., А у нас? Пять, шесть человек, и обчелся… Остальные в мирной работе. Но разве с.-р. может работать мирно? Ведь с.-р. без бомбы уже не с.-р. И разве можно говорить о терроре, не участвуя в нем? О, я знаю, по всей России разгорится пожар. Будет и у нас своя Македония. Крестьянин возьмется за бомбу. И тогда — революция…

В Университетском саду происходили все наши совещания.

Азеф предложил следующий план. Мацеевский, Каляев и убивший в 1903 году уфимского губернатора Богдановича Егор Олимпиевич Дулебов, нам тогда еще незнакомый, должны были наблюдать за Плеве на улице: Каляев и один вновь принятый товарищ — как папиросники, Дулебов и И. Мацеевский — в качестве извозчиков.

Я должен был нанять богатую квартиру в Петербурге, с женой — Дорой Бриллиант и прислугой: лакеем — Сазоновым и кухаркой — одной старой революционеркой, П.С.Ивановской. Цель этой квартиры была двоякая. Во-первых, предполагалось, что Сазонов-лакей и Ивановская-кухарка могут быть полезны для наблюдения, и, во-вторых, я должен был приобрести автомобиль, необходимый, по мнению Азефа, для нападения на Плеве. Учиться искусству шофера должен был Боришанский.

Я усиленно возражал Азефу против покупки автомобиля. Я признавал значение конспиративной квартиры и для наблюдений, и для хранения снарядов, но я не видел цели в приобретении автомобиля. Мне казалось, что пешее нападение на Плеве, при многих метальщиках, гарантирует полный успех и что, наоборот, автомобиль может скорее обратить на себя внимание полиции.

Азеф не очень настаивал на своем плане, но все-таки предложил мне напять квартиру и устроиться в Петербурге.

Я снял квартиру на улице Жуковского, дом номер 31, кв. 1, у хозяйки-немки. Я играл роль богатого англичанина. Дора Бриллиант — бывшей певицы из «Буффа». На вопрос о моих занятиях я сказал, что я представитель большой английской велосипедной фирмы. Впоследствии поверившая вполне нам хозяйка не раз приходила в мое отсутствие к Доре и начинала ее убеждать уйти от меня на другое место, которое хозяйка ей уже подыскала. Она жалела Дору, спрашивала ее, сколько денег я положил на ее имя в банк, и удивлялась, что не видит на ней драгоценностей. Дора отвечала, что она живет со мною не из-за денег, а по любви.

Такие визиты были довольно часты.

Живя в этой квартире, я близко сошелся с Бриллиант, Ивановской и Сазоновым и узнал их. Молчаливая, скромная и застенчивая Дора жила только одним — своей верой в террор. Любя революцию, мучаясь ее неудачами, признавая необходимость убийства Плеве, она вместе с тем боялась этого убийства. Она не могла примириться с кровью, ей было легче умереть, чем убить. И все-таки ее неизменная просьба была — дать ей бомбу и позволить быть одним из метальщиков. Ключ к этой загадке, по моему мнению, заключается в том, что она, во-первых, не могла отделить себя от товарищей, взять на свою долю, как ей казалось, наиболее легкое, оставляя им наиболее трудное, и, во-вторых, в том, что она считала своим долгом переступить тот порог, где начинается непосредственное участие в деле: террор для нее, как и для Каляева, окрашивался прежде всего той жертвой, которую приносит террорист. (Дора в конце концов попала в психиатрическую лечебницу, прим. редактора).

Эта дисгармония между сознанием и чувством глубоко женственной чертой ложилась на ее характер. Вопросы программы ее не интересовали. Быть может, из своей комитетской деятельности она вышла с известной степенью разочарования. Ее дни проходили в молчании, в молчаливом и сосредоточенном переживании той внутренней муки, которой она была полна. Она редко смеялась, и даже при смехе глаза ее оставались строгими и печальными. Террор для нее олицетворял революцию, и весь мир был замкнут в боевой организации.

Быть может, смерть Покотилова, ее товарища и друга, положила свою печать на ее и без того опечаленную душу.

Сазонов был молод, здоров и силен. От его искрящихся глаз и румяных щек веяло силой молодой жизни. Вспыльчивый и сердечный, с кротким, любящим сердцем, он своей жизнерадостностью только еще больше оттенял тихую грусть Доры Бриллиант.

Он верил в победу и ждал се. Для него террор тоже прежде всего был личной жертвой, подвигом. Но он шел на этот подвиг радостно и спокойно, точно не думая о нем, как он не думал о Плеве.

Революционер старого, народовольческого, крепкого закала, он не имел ни сомнений, ни колебаний. Смерть Плеве была необходима для России, для революции, для торжества социализма. Перед этой необходимостью бледнели все моральные вопросы на тему о "не убий".

Ивановская прожила свою тяжкую жизнь в тюрьме и ссылках.

На се бледном, старческом лице светились ясные, добрые материнские глаза. Все члены организации были как бы ее родными детьми. Она любила всех одинаково, ровной и тихой, теплой любовью. Она не говорила ласковых слов, не утешала, не ободряла, не загадывала об успехе или неудаче, но каждый, Kin был около нее, чувствовал этот неиссякаемый свет большой и нежной любви.

Тихо и незаметно делала она свое конспиративное дело, и делала артистически, несмотря на старость своих лет и на свои болезни. Сазонов и Дора Бриллиант были ей одинаково родными и близкими.

Наше наблюдение шло своим путем. Мацеевский, Дулебов и Каляев постоянно встречали на улице Плеве. Они до тонкости изучили внешний вид его выездов и могли отличить его карету за сто шагов.

Особенно много сведений было у Каляева. Он жил в углу на краю города, в комнате, где кроме него ютились еще пять человек, и вел образ жизни, до тонкости совпадающий с образом жизни таких же, как и он, торговцев вразнос. Он не позволял себе ни малейших отклонений. Вставал в шесть часов и был на улице с восьми утра до поздней ночи.

У хозяев он скоро приобрел репутацию набожного, трезвого и деловитого человека. Им, конечно, и в голову не приходило заподозрить в нем революционера.

Плеве жил тогда на даче, на Аптекарском острове. И по четвергам выезжал с утренним поездом к царю, в Царское Село.

Главное внимание при наблюдении и было сосредоточено на этой его поездке и еще на поездке в Мариинский дворец, на заседания комитета министров, куда Плеве ездил по вторникам.

Все члены организации, т. е. Мацеевский, Каляев, Дулебов, вновь приехавший Боришанский и очень часто кто-либо из нас — Дора, Ивановская, Сазонов или я, — наблюдали в эти дни. Но Каляев не ограничивался только этим совместным и планомерным наблюдением. У него была своя теория выездов Плеве, и ежедневно, выходя торговать на улицу, он ставил себе задачу встретить карету министра.

По мельчайшим признакам на улице: по количеству охраны, по внешнему виду наружной полиции — приставов и околоточных надзирателей, по тому напряженному ожиданию, которое чувствовалось при приближении министерской кареты, Каляев безошибочно заключал, проехал ли Плеве по этой улице или еще проедет. С лотком за плечами, на котором часто менялся товар — яблоки, почтовая бумага, карандаши, — Каляев бродил по всем улицам, где, по его мнению, мог ездить Плеве.

Редкий день проходил без того, чтобы он не встретил его карету. Описывая ее он давал не только самое точное описание масти и примет лошадей, наружности кучера и чинов охраны, но и деталей самой кареты. В его устах детали эти принимали характер выпуклых признаков.

Он знал не только высоту и ширину кареты, ее цвет и цвет колес, но и подробно описывал подножку, ручку дверец, вожжи, фонари, козлы, оси, оконные стекла.

Когда царь переехал в Петергоф и Плеве стал ездить вместо Царскосельского вокзала на Балтийский, Каляев первый установил маршрут и отклонения от этого маршрута. Кроме того, он знал в лицо министерских филеров и безошибочно отличал их в уличной толпе.

В общем, систематическое наблюдение привело нас к уверенности, что легче всего убить Плеве в четверг, по дороге с Аптекарского острова на Царскосельский вокзал.

Было одно братство, жившее одной и той же мыслью, одним и тем же желанием. Сазонов был прав, определяя впоследствии в одном из писем ко мне с каторги нашу организацию такими словами: "Наша Запорожская Сечь, наше рыцарство было проникнуто таким духом, что слово «брат» еще недостаточно ярко выражает сущность наших отношений".

Наученные опытом 18 марта, мы склонны были преувеличивать трудности убийства Плеве, Мы решили принять все меры, чтобы он, попав однажды в наше кольцо, не мог из него выйти.

Всех метальщиков было четверо.

Первый, встретив министра, должен был пропустите его мимо себя, заградив ему дорогу обратно на дачу. Второй должен был сыграть наиболее видную роль, ему принадлежала честь первого нападения. Третий должен был бросить свою бомбу только в случаев неудачи второго — если бы Плеве был ранен или бомба второго не разорвалась. Четвертый, резервный метальщик должен был действовать в крайнем случае: если бы Плеве, прорвавшись через бомбы второго и третьего, все-таки проехал бы вперед, по направлению к вокзалу. Способ самого действия бомбой был тоже предметом подробного обсуждения. Был, конечно, неустранимый риск, что метальщик промахнется, перебросит или не добросит снаряд.

Во время этого обсуждения Каляев, до тех пор молчавший и слушавший Азефа, вдруг сказал:

— Есть способ не промахнуться.

— Какой?

— Броситься под ноги лошадям. Азеф внимательно посмотрел на него:

— Как броситься под ноги лошадям?

— Едет карета. Я с бомбой кидаюсь под лошадей. Или взорвется бомба, и тогда остановка, или, если бомба не взорвется, лошади испугаются — значит, опять остановка. Тогда уже дело второго метальщика.

Все помолчали. Наконец Азеф сказал:

— Но ведь вас наверно взорвет.

— Конечно.

План Каляева был смел и самоотвержен. Он действительно гарантировал удачу, и Азеф, подумав, сказал:

— План хорош, но я думаю, что он не нужен. Если можно добежать до лошадей, значит, можно добежать и до кареты, значит, можно бросить бомбу и под карету или в окно. Тогда, пожалуй, справится один.

На таком решении Азеф и остановился. Было решено также, что Каляев и Сазонов примут участие в покушении в качестве метальщиков.

После одного из таких совещаний я пошел гулять с Сазоновым но Москве. Мы долго бродили по городу и наконец присели на скамейку у храма Христа-спасителя, в сквере. Был солнечный день, блестели на солнце церкви.

Мы долго молчали. Наконец я сказал:

— Вот, вы пойдете и, наверно, не вернетесь…

Сазонов не отвечал, и лицо его было такое же, как всегда: молодое, смелое и открытое..

— Скажите, — продолжал я, — как вы думаете, что будем мы чувствовать после… после убийства?

Он, не задумываясь, ответил:

— Гордость и радость.

— Только?

— Конечно, только.

И тот же Сазонов впоследствии мне писал с каторги: "Сознание греха никогда не покидало меня". К гордости и радости примешалось еще другое, нам тогда неизвестное чувство.

В Сестрорецк ко мне приехала Дора Бриллиант, Мы ушли с нею в глубь парка, далеко от публики и оркестра. Она казалась смущенной и долго молчала, глядя прямо перед собою своими черными опечаленными глазами.

— Веньямин!

— Что?

— Я хотела вот что сказать…

Она остановилась, как бы не решаясь окончить фразу.

— Я хотела… Я хотела еще раз просить, чтоб мне дали бомбу.

— Вам? Бомбу?

— Я тоже хочу участвовать в покушении.

— Послушайте, Дора…

— Нет, нет не говорите… Я так хочу… Я должна умереть…

Я старался ее успокоить, старался доказать ей, что в ее участии, нет нужды, что мужчина справится с заданием метания бомбы лучше, чем она; наконец, что если бы ее участие было необходимостью, то — я уверен — товарищи обратились бы к ней. Но она настойчиво просила передать ее просьбу Азефу, и я должен был согласиться.

Вскоре приехали Сазонов и, Азеф, и мы опять собрались вчетвером на совещание.

На этот раз Каляева не было, зато присутствовал Швейцер. Я передал товарищам просьбу Бриллиант.

Наступило молчание. Наконец Азеф медленно и, как всегда, по внешности равнодушно сказал:

— Егор, как ваше мнение?

Сазонов покраснел, смешался, развел руками, подумал и сказал нерешительно:

— Дора такой человек, что если пойдет, то сделает хорошо… Что же я могу иметь против? Но…

Тут голос осекся.

— Договаривайте, — сказал Азеф.

— Нет, ничего… Что я могу иметь против?

Тогда заговорил Швейцер. Спокойно, отчетливо и уверенно он сказал, что Дора, по его мнению, вполне подходящий человек для покушения и что он не только ничего не имеет против ее участия, но, не колеблясь, дал бы ей бомбу.

Азеф посмотрел на меня:

— А вы, Веньямин?

Я сказал, что я решительно против непосредственного участия Доры в покушении, хотя также вполне в ней уверен.

Я мотивировал свой отказ тем, что, по моему мнению, женщину можно выпускать на террористический акт только тогда, когда организация без этого обойтись не может. Так как мужчин довольно, то я настойчиво просил бы ей отказать.

Азеф, задумавшись, молчал. Наконец, он поднял голову:

— Я не согласен с вами… По-моему, нет основания отказать Доре… Но, если вы так хотите… Пусть будет так.

15 июля между 8 и 9 часами я встретил на Николаевском вокзале Сазонова и на Варшавском — Каляева. Они были одеты так же, как и неделю назад: Сазонов — железнодорожным служащим, Каляев — швейцаром. Со следующим поездом с того же Варшавского вокзала приехали из Двинска, где они жили последние дни, Боришанский и Сикорский.

Пока я встречал товарищей, Дулебов у себя на дворе запряг лошадь и проехал к Северной гостинице, где жил тогда Швейцер. Швейцер сел в его пролетку и к началу десятого часа раздал бомбы в установленном месте — на Офицерской и Торговой улицах за Мариинским театром. Самая большая, двенадцатифунтовая бомба предназначалась Сазонову. Она была цилиндрической формы, завернута в газетную бумагу и перевязана шнурком. Бомба Каляева была обернута в платок.

Каляев и Сазонов не скрывали своих снарядов. Они несли их открыто в руках. Боришанский и Сикорский спрятали свои бомбы под плащи.

Передача на этот раз прошла в образцовом порядке. Швейцер уехал домой, Дулебов стал у технологического института по Загородному проспекту. Здесь он должен был ожидать меня, чтобы узнать о результатах покушения. Мацеевский стоял со своей пролеткой на Обводном канале. Остальные, т. е. Сазонов, Каляев, Боришанский, Сикорский и я, собрались у церкви Покрова на Садовой.

Отсюда метальщики один за другим, в условленном порядке — первым Боришанский, вторым Сазонов, третьим Каляев и четвертым Сикорский — должны были пройти по Английскому проспекту и Дровяной улице к Обводному каналу мимо Балтийского и Варшавского вокзалов, выйти навстречу Плеве на Измайловский проспект.

Время было рассчитано так, что при средней ходьбе они должны были встретить Плеве по Измайловскому проспекту от Обводного канала до 1-й роты. Шли они на расстоянии сорока шагов один от другого. Этим устранялась опасность детонации от взрыва.

Боришанский должен был пропустить Плеве мимо себя и затем загородить ему дорогу обратно на дачу. Сазонов должен был бросить первую бомбу.

Был ясный солнечный день. Когда я подходил к скверу Покровской церкви, то увидел такую картину. Сазонов, сидя на лавочке, подробно и оживленно рассказывал Сикорскому о том, как и где утопить бомбу.

Сазонов был спокоен, и, казалось, совсем забыл о себе.

Сикорский слушал его внимательно. В отдалении на лавочке с невозмутимым, но обыкновению, лицом сидел Боришанский, еще дальше, у ворот церкви, стоял Каляев и, сняв фуражку, крестился на образ.

Я подошел к нему:

— Янек!

Он обернулся, крестясь: — Пора? Я посмотрел на часы. Было двадцать минут десятого.

— Конечно, пора. Иди.

С дальней скамьи лениво встал Боришапский: он не спеша пошел к Петергофскому проспекту. За ним поднялись Сазонов и Сикорский. Сазонов улыбнулся, пожал руку Сикорскому и быстрым шагом, высоко подняв голову, пошел за Боришанским. Каляев все еще не двигался с места.

— Янек.

— Ну, что?

— Иди.

Он поцеловал меня и торопливо, своей легкой и красивой походкой, стал догонять Сазонова. За ним медленно пошел Сикорский. Я проводил их глазами. На солнце блестели форменные пуговицы Сазонова. Он нес свою бомбу в правой руке между плечом и локтем. Было видно, что ему тяжело нести.

Я повернул назад по Садовой и вышел по Вознесенскому на Измайловский проспект с таким расчетом, чтобы встретить метальщиков на том же промежутке между Первой ротой и Обводным каналом.

Уже по внешнему виду улицы я догадался, что Плеве сейчас проедет. Пристава и городовые имели подтянутый и напряженно выжидающий вид. Кое-где на углах стояли филеры.

Когда я подошел к седьмой роте Измайловского полка, я увидел, как городовой на углу вытянулся во фронт. В тог же момент на мосту через Обводной канал я заметил Сазонова. Он шел, как и раньше, — высоко подняв голову и держа у плеча снаряд.

И сейчас же сзади меня раздалась крупная рысь, и мимо промчалась карета с вороными конями. Лакея на козлах не было, но у левого заднего колеса ехал сыщик, как оказалось впоследствии, агент охранного отделения Фридрих Гартман. Сзади ехали еще двое сыщиков в собственной запряженной вороным рысаком пролетке. Я узнал выезд Плеве.

Прошло несколько секунд. Сазонов исчез в толпе, но я знал, что он идет теперь по Измайловскому проспекту параллельно Варшавской гостинице. Эти несколько секунд показались мне бесконечно долгими. Вдруг в однообразный шум ворвался тяжелый и грузный, странный звук. Будто кто-то ударил чугунным молотом по чугунной плите. В ту же секунду задребезжали жалобно разбитые в окнах стекла. Я увидел, как от земли узкой воронкой взвился столб серо-желтого, почти черного по краям дыма.

Столб, этот, все расширяясь, затопил на высоте пятого этажа всю улицу.

Он рассеялся так же быстро, как и поднялся. Мне показалось, что я видел в дыму какие-то черные обломки.

В первую секунду у меня захватило дыхание. Но я ждал взрыва и поэтому скорей других пришел в себя. Я побежал наискось через улицу к Варшавской гостинице. Уже на бегу я слышал чей-то испуганный голос: "Не бегите — будет еще взрыв…" Когда я подбежал к месту взрыва, дым уже рассеялся, пахло гарью. Прямо передо мной, шагах в четырех от тротуара, на запыленной мостовой я увидел Сазонова. Он полулежал на земле, опираясь левой рукой о камни и склонив голову на правый бок. Фуражка слетела у него с головы, и его темно-каштановые кудри упали на лоб. Лицо было бледное, кое-где по лбу и по щекам текли струйки крови. Глаза были мутны и полуоткрыты. Ниже, у живота, начиналось темное кровавое пятно, которое, расползаясь, образовало большую багряную лужу у его ног.

Я наклонился над ним и долго всматривался в его лицо.

Вдруг в голове мелькнула мысль, что он убит, и тотчас же сзади себя я услышал чей-то голос:

— А министр? Министр? Говорят, проехал. Тогда я решил, что Плеве жив, а Сазонов убит.

Я все еще стоял над Сазоновым. Ко мне подошел бледный, с трясущейся челюстью полицейский офицер (как я узнал потом, лично мне знакомый пристав Перепелицын). Слабо махая руками в белых перчатках, он растерянно и быстро заговорил:

— Уходите… Господин, уходите…

Я повернулся и пошел прямо по мостовой по направлению к Варшавскому вокзалу. Уходя, я не заметил, что в нескольких шагах от Сазонова лежал изуродованный труп Плеве и валялись обломки кареты. Навстречу мне с Обводного канала бежал народ: толпа каменщиков в пыльных кирпичной пылью фартуках. Они что-то кричали. По тротуарам бежали толпы народа. Я шел наперерез этой толпе и помнил ОДНО:

— Плеве жив. Сазонов убит.

Я долго бродил по городу, пока машинально не вышел к технологическому институту. Там все еще ждал меня Дулебов. Я сел в его пролетку.

— Ну, что? — обернулся он ко мне.

— Плеве жив…

— А Егор?

— Убит.

У Жулебова странно перекосились глаза и вдруг запрыгали щеки. Но он ничего не сказал. Минут через пять он снова обернулся ко мне:

— Что теперь?

— На обратном пути в четыре часа. Он кивнул головой. Тогда я сказал:

— В три часа я передам вам снаряд. Будьте опять у технологического института.

Простившись с ним, я пошел в Юсупов сад, где в случае неудачного покушения должны были собраться оставшиеся в живых метальщики. Я надеялся, что не все они арестованы и что бомбы их целы.

Я хотел устроить второе покушение на Плеве на его обратном пути из Петергофа на дачу. Нам было известно, что он обычно возвращается от царя между 3 и 4 часами. Метальщиками должны были быть Дулебов, я и те, кто остался в живых.

В Юсуповом саду я не нашел никого.

Каляев шел за Сазоновым все время, сохраняя дистанцию в сорок шагов. Когда Сазонов взошел на мост через Обводной канал, Каляев увидел, как он вдруг ускорил шаги. Каляев, понял, что он заметил карету.

Когда Плеве поравнялся с Сазоновым, Каляев был уже на мосту и с вершины видел взрыв, видел, как разорвалась карета.

Он остановился в нерешительности. Было неизвестно, убит Плеве или нет, нужно бросать вторую бомбу или она уже лишняя. Когда он так стоял на мосту, мимо него промчались, волоча обломки колес, окровавленные лошади. Побежали толпы народа. Видя, что от кареты остались одни колеса, он понял, что Плеве убит. Он повернул к Варшавскому вокзалу и медленно пошел по направлению к Сикорскому.

По дороге его остановил какой-то дворник.

— Что там такое?

— Не знаю.

Дворник посмотрел подозрительно.

— Чай, оттуда идешь?

— Ну, да, оттуда.

— Так как же не знаешь?

— Откуда знать? Говорят, пушку везли, разорвало…

Каляев утопил в прудах свою бомбу и, по условию, с 12-часовым поездом выехал из Петербурга в Киев. Боришанский слышал взрыв позади себя, осколки стекол посыпались ему на голову. Боришанский, убедившись, что Плеве обратно не едет, так же как и Каляев, утопил свой снаряд и уехал из Петербурга.

Сикорский, как мы и могли ожидать, не справился со своей задачей. Вместо того чтобы пойти в Петровский парк и там, взяв лодку без лодочника, выехать на взморье, он взял у горного института ялик для переправы через Неву и на глазах яличника, недалеко от строившегося броненосца «Слава», бросил свою бомбу в воду.

Яличник, заметив это, спросил, что он бросает? Сикорский, не отвечая, предложил ему 10 рублей. Тогда яличник отвел его в полицию.

Бомбу Сикорского долго не могли найти, и его участие, в убийстве Плеве осталось недоказанным, пока наконец уже осенью рабочие рыбопромышленника Колотилина не вытащили случайно неводом эту бомбу и не представили ее в контору Балтийского завода.

На застав никого в Юсуповом саду, я пошел в бани на Казачьем переулке, спросил себе номер и лег на диван. Так пролежал я до двух часов, когда, по моим расчетам, наступило время отыскивать Швейцера, приготовиться ко второму покушению на Плеве. Выходя на Невский, я машинально купил у газетчика последнюю телеграмму, думая, что она с театра военных действий.

На видном месте был отпечатан в траурной рамке портрет Плеве и его некролог.

В начале одиннадцатого часа раненый Сазонов был перенесен в Александровскую больницу для чернорабочих, где в присутствии министра юстиции Муравьева ему была сделана операция. На допросе, он, согласно правилам боевой организации, отказался назвать свое имя и дате какие бы то ни было показания.

Из тюрьмы он прислал нам следующее письмо: "Когда меня арестовали, то лицо представляло сплошной кровоподтек, глаза вышли из орбит, был ранен в правый бок почти смертельно, на левой ноге оторваны два пальца и раздроблена ступня. Агенты под видом докторов будили меня, приводили в возбужденное состояние, рассказывали ужасы о взрыве. Всячески клеветали на «еврейчика» Сикорского… Это было для меня пыткой!

Враг бесконечно подл, и опасно отдаваться ему в руки раненым. Прошу это передать на волю. Прощайте, дорогие товарищи. Привет восходящему солнцу — свободе!

Дорогие братья-товарищи! Моя драма закончилась. Не знаю, до конца ли верно выдержал я свою роль, за доверие которой мне я приношу вам мою величайшую благодарность. Вы дали мне возможность испытать нравственное удовлетворение, с которым ничто в мире не сравнимо. Это удовлетворение заглушало во мне страдания, которые пришлось перенести мне после взрыва".

Сазонов, как и Сикорской, после приговора был заключен в Шлиссельбургскую крепость. По манифесту 17 октября 1905 года срок каторжных работ был им обоим сокращен. В 1906 году они были переведены из Шлиссельбурга в Лкатуйскую каторжную тюрьму.


(Савинков Б. Воспоминания террориста. М.,1991).




ТАТЬЯНА ЛЕОНТЬЕВА


В "Воспоминаниях террориста" Борис Савинков создал целый ряд портретов членов боевой организации партии эсеров. Среди них — Татьяна Леонтьева.

"Белокурая, стройная, с светлыми глазами, она по внешности напоминала светскую барышню, какою она и была на самом деле. Она жаловалась мне на свое тяжелое положение: ей приходилось встречаться и быть любезной с людьми, которых она не только не уважала, но и считала своими врагами, — с важными чиновниками и гвардейскими офицерами, в том числе с знаменитым впоследствии усмирителем московского восстания, тогда еще полковником семеновского полка Мином.

Леонтьева, однако, выдерживала свою роль, скрывая даже от родителей свои революционные симпатии. Она появлялась на вечерах, ездила на балы и вообще всем своим поведением старалась не выделяться из барышень ее круга.

Она рассчитывала таким путем приобрести необходимые нам знакомства. В этой трудной роли она проявила много ума, находчивости и такта, и, слушая ее, я не раз вспоминал о ней отзыв Каляева при первом его с ней знакомстве-. "Эта девушка — настоящее золото".

Мы встретились с ней на улице и зашли в один из больших ресторанов на Морской. Рассказав мне о своей жизни и о своих планах, она робко спросила, как было устроено покушение на великого князя Сергея (генерал-губернатора Москвы).

В нескольких словах я рассказал ей нашу московскую жизнь и самый день 4 февраля, не называя, однако, имени Каляева (террориста по кличке «Поэт», совершившего убийство).

Когда я окончил, она, не подымая глаз, тихо спросила:

— Кто он?

Я промолчал.

— "Поэт"?

Я кивнул головой.

Она откинулась на спинку кресла — и вдруг, как Дора 4 февраля, неожиданно зарыдала. Она мало знала Каляева и мало встречалась с ним, но и эти короткие встречи дали ей возможность в полной мере оценить его.

В Леонтьевой было много той сосредоточенной силы воли, которою была так богата Бриллиант. Обе они были одного и того же, «монашеского» типа. Но Дора Бриллиант была печальнее и мрачнее; она не знала радости в жизни, смерть казалась ей заслуженной и долгожданной наградой.

Леонтьева была моложе, радостнее и светлее. Она участвовала в терроре с тем чувством, которое жило в Сазонове, — с радостным сознанием большой и светлой жертвы. Я убежден, что, если бы ее судьба сложилась иначе, из нее выработалась бы одна их тех редких женщин, имена которых остаются в истории как символ активной женственной силы.

Мы высоко ценили Леонтьеву, но, не вида ее, не могли знать, насколько она оправилась от своей болезни. Посоветовавшись с Азефом, я написал ей письмо, в котором просил се пожить за границей, отдохнуть и поправиться. По поводу этого письма произошло печальное недоразумение. Леонтьева поняла мое письмо как отказ ей в работе, т. е. приписала мне то, что я не только не думал, но и думать не мог. Леонтьева была всегда в моих глазах близким товарищем, и для меня был вопрос только в одном: достаточно ли она отдохнула после болезни.

Поняв мое письмо как отказ боевой организации, она примкнула к партии социалистов-максималистов. В августе 1906 года в Швейцарии, в Интерлакене, во время завтрака она выстрелила в старика, сидевшего за соседним столом.

Она стреляла в уверенности, что перед нею бывший министр внутренних дел П.Н.Дурново. Произошла ошибка: старик оказался не Дурново, а французом по фамилии Мюллер.

Покушение это не было личным делом Леонтьевой. Оно было организовано максималистами, и ответственность за печальную ошибку не может ложиться на нее целиком.

А в марте 1907 года Леонтьеву судили в Туне швейцарским судом и приговорили к четырем годам Тюремного заключения".




МАКСИМИЛИАН ШВЕЙЦЕР


Швейцер под фамилией Артура Генри Мюр Мак-Куллоха погиб в ночь на 26 февраля 1905 года в гостинице «Бристоль» в Петербурге такой же смертью, какой умер

Покотилов 31 марта 1904 года в Северной гостинице. Он заряжал бомбы для покушения на великого князя Владимира Александровича.

Официальный документ так описывает смерть Швейцера: "В ночь на 26 февраля в С.-Петербурге, в меблированных комнатах «Бристоль», помещающихся в доме номер 39–12, на углу Морской и Вознесенского проспекта, произошел приблизительно часа в 4 утра взрыв в комнате номер 27. Силой взрыва в означенном доме, по фасаду, обращенному к Исаакиевскому скверу, во всех четырех этажах выбиты стекла в 36 окнах. Прилегающая часть Вознесенского проспекта (панель и часть мостовой) в беспорядке завалена досками, кусками мебели разными вещами, выброшенными силой взрыва из разрушенных помещений. Часть этих вещей перекинуло через всю ширину проспекта (37 шагов) в Исаакиевский собор, в котором на протяжении 16 шагов повалило даже чугунную решетку в трех пролетах.

Взрывом произведено более или менее значительное разрушение в прилегающих к комнате 27 номерах 25, 26 и 24-ом, в коридоре, соединяющем эти номера, а также в прилегающем к 27-ому ресторане Мишель. Заметное разрушение произвел взрыв в меблированных комнатах в третьем этаже, расположенных над комнатой номер 27, а также в комнатах, расположенных в первом этаже.

Номер 27 носил следы полного разрушения, состоял он из комнаты в 6 аршин 5 вершков вышины, с двумя окнами и дверью в коридор. Стены в этой комнате оказались частью разрушенными, частью выпученными наружу.

Штукатурка потолка и карнизов растрескалась и местами обвалилась. 13 окнах все стекла и рамы выбиты и разрушены. Подоконник и часть рамы окна, ближайшего к ресторану Мишеля, обуглены, как равно и обои в этом месте.

В амбразуре второго окна, на штукатурке откосов и в остатках рамы имеются выбоины, а откос окна забрызган кровью.

Печка частью разрушена; Пол комнаты сплошь покрыт обломками деревянной перегородки, отделявшей соседний номер, штукатурки и мебели.

Металлическая кровать с двумя матрацами, стоявшая у капитальной стены, отделявшей ресторан Мишель, в беспорядке и засыпана штукатуркой, на ней в скомканном виде лежали две подушки, две простыни, два байковых одеяла, номер газеты "Neue Freie Presse" от 24 февраля и книги на французском языке. У капитальной стены, прилегающей к световому дворику, стояли комод и шкаф, от которых после взрыва остались только обломки задних стен.

У капитальной стены, выходящей на Вознесенский проспект, стояли: письменный стол, трюмо и этажерка, но от этих вещей не осталось даже следа. У капитальной стены, в том месте, где находились комод и шкаф, на груде обломков досок и мебели, в расстоянии одного аршина от стены, лежал обезображенный труп мужчины.

Голова его, обращенная к окнам, откинута назад, так что открыта шея, лицо обращено прямо к окнам. Туловище лежит спиной книзу. Грудная полость совершенно открыта спереди, в правой ее половине ничего нет. Позвоночник в грудной и отчасти в брюшной полости открыт. Из левой половины грудной полости видны оба легкие. В связи с головой сохранились части плечевого пояса с прилегающими мышцами, а также руки без кистей и части предплечья.

Брюшная полость совершенно разорвана; сердце было не найдено среди обломков мышц в области левого плечевого сустава.

Правая нога с частью таза лежит параллельно туловищу, на ней имеются остатки нижнего белья. Левая нога с частью тазовой кости лежит на разрушенной стене, служившей перегородкой между 26 и 27 номерами.

Части пальцев и мягких частей тела были найдены в Исаакиевском сквере. В комнате номер 27 были найдены вещи, принадлежавшие погибшему от взрыва: иностранный паспорт на имя великобританского подданного Артура Генри Мюр Мак-Куллоха и различные предметы, составляющие, по-видимому, части разорвавшегося снаряда. Эти последние были исследованы экспертом, который, на основании результатов исследования, дал следующее заключение: взорвавшийся снаряд был устроен так, что мог употребляться, как метательный снаряд. Оболочка его была легкая, из жести, 0,3 мил., разрывной заряд снаряда составлял магнезиальный динамит, приближающийся по силе к гремучему студню, наиболее сильному из нитроглицериновых препаратов.

Взрыв произошел от взрывчатого вещества детонатора, помещенного в детонаторской трубке снаряда, по-видимому, гремучей ртути. Сам снаряд мог быть значительных размеров для ручного снаряда и допускал наполнение зарядом взрывчатого вещества в количестве 4–5 фунтов.

… Судя по расположению наиболее глубоких и обширных повреждений в области передней поверхности туловища и на нижнем отделе верхних конечностей, принимая во внимание расположение ожогов, следует полагать, что в момент взрыва покойный был обращен ближе всего передней и нижней частью туловища к снаряду, например, если он стоял у стола, на котором разорвался снаряд.

Судя же по остаткам одежды на трупе, можно думать, что в момент взрыва покойный был одет только в белье.

Взрыв, по-видимому, произошел у окна, и силою взрыва тело Мак-Куллоха было брошено на противоположную капитальную стену и вверх, где имеются обильные следы крови в виде мазков и брызг, откуда, в силу тяжести, оно упало на место, где было найдено. Смерть наступила моментально?"

Максимилиан Ильич Швейцер родился 2 октября 1881 года в Смоленске в зажиточной купеческой семье. В 1889 году он поступил в смоленскую гимназию и уже учеником седьмого класса принял участие в революционной работе.

По окончании курса гимназии он в 1897 году уехал в Москву, в университет, где слушал лекции на естественном отделении физико-математического факультета.

В 1899 году он был сослан по студенческому делу в Якутскую область, по возвращении откуда отбывал надзор у родителей в Смоленске. В ссылке его убеждения окончательно определились, и он тогда уже мечтал о поездке за границу для изучения химии взрывчатых веществ. Тогда же он примкнул к партии социалистов-революционеров.

В 1903 году он уехал за границу и вступил в боевую организацию, где и работал до самой смерти.

Сохранилось характерное письмо его к матери из Сибири.

Родители его подали в 1902 году прошение о помиловании его. Он был, конечно, против такого прошения и ответил на него официальным отказом от всякого снисхождения, посланным им в департамент полиции.

Об отказе он и пишет в своем письме: "Мача, 14 сентября 1902 года". Дорогая мама!

Сегодня получил твое письмо от 13 августа, и очень, очень мне было больно читать его, больно было мне, во-первых, от того, что ты меня так поняла, а во-вторых, и от того, что я доставляю тебе столько горя.

Напрасно ты думаешь, что я из-за холода позабыл тебя.

Наоборот, теперь я еще более почувствовал, как ты мне дорога.

Ни холода, ни многие годы не заставят меня позабыть тебя, но как бы я тебя ни любил, как бы не был привязан к тебе, иначе я поступить не мог.

Я знал, что доставлю тебе своим поступком большое горе, и не недостаток мужества, как ты пишешь, было то, что я не известил тебя прямо об этом, а просто хотел, чтобы тебе сообщили это известие помягче.

Мне хотелось бы поговорить о наших Отношениях, дорогая мама. Ты и папа меня горячо любите, хотите мне больше, чем кто-либо, добра. Я горячо люблю вас и привязан, только не умею проявлять эту любовь так, как другие, я тоже не хочу себе зла и желаю себе только хорошего.

Казалось бы, между нами не может быть никаких разногласий, но дело в том, что добро-то мы понимаем различно. Вы выросли в одних условиях, я в других.

Бы желаете мне хорошую жену, большое состояние, безмятежное семейное счастье, положение в обществе. Что касается меня, то я чувствовал бы себя несчастным от такой жизни. Я не мог бы прожить так и один год, и я добро понимаю иначе, чем вы.

Вот почему между нами так часто проходят облака, вот почему мне так часто приходится заставлять тебя страдать.

Мамочка, как ты не понимаешь, что то, что я делаю, доставляет мне удовольствие. Это одно из условий счастья, и раз ты мне желаешь добра, ты не должна горевать. Когда я послал прошение от 12 июля, у меня камень свалился с сердца и я почувствовал сильное облегчение. И если бы, благодаря твоему прошению о помиловании, меня вернули бы, в то время, как все мои товарищи оставались бы здесь, я бы не мог смотреть в глаза ни одному честному человеку и я почувствовал бы себя крайне несчастным. Не знаю, доставило ли бы тебе, мама, такое мое положение удовлетворение.

Я не касаюсь здесь общих вопросов, побудивших меня подать это прошение. Если, мама, я буду поступать во всем так, как ты лично хочешь, мне придется ломать себя.

Будем же, мама, любить друг друга по-прежнему, и позволь мне, мама, жить так, как я хочу.

Лишь при последнем условии я могу быть счастлив. И ведь этого ты хочешь. Брось, мама, в сторону 3,5 года — срок небольшой, пролетит быстро. И я вернусь к тебе таким же, как и раньше, только более старший и в разлуке более оценивший твою любовь ко мне и тебе самой.

Этот же случай туг только крепче свяжет нас друг с другом.

До свидания, дорогая мама, целую тебя крепко. Твой горячо любящий тебя М.Швейцер".



АФАНАСИЙ МАТЮШЕНКО -
БЫВШИЙ КОМАНДИР БРОНЕНОСЦА "КНЯЗЬ ПОТЕМКИН-ТАВРИЧЕСКИЙ"

Борис Савинков вспоминал об Афанасии Матюшенко.

"В Женеве я познакомился с минно-машинным квартирмейстером Афанасием Матюшенко, бывшим командиром революционного броненосца "Князь Потемкин-Таврический".

Придя летом 1905 года с восставшим кораблем в румынский порт Констанцу и убедившись, что его товарищи-матросы не будут выданы русским властям, он поехал в Швейцарию, но не примкнул ни к одной из партий.

Впоследствии он определенно склонился в сторону анархизма. Гапон вел с ним сложную интригу. Он хотел привлечь его в свой полумифический "Рабочий Союз". На первых порах интрига эта имела успех.

Вскоре после моего приезда в Женеву Матюшенко зашел ко мне на дом. На вид это был обыкновенный серый матрос, с обыкновенным серым скуластым лицом и с простонародной речью.

Глядя на него, нельзя было поверить, что это он поднял восстание на «Потемкине», застрелил собственной рукой нескольких офицеров и сделал во главе восставших матросов свой знаменитый поход в Черном море.

Придя ко мне, он с любовью заговорил о Гапоне:

— А батюшка-то вернулся.

— Вернулся?

— Да. Два месяца в Петербурге прожил, «Союз» устроил.

— Кто вам сказал?

— Да он и сказал.

Гапон сказал Матюшенко неправду. Я знал, что Гапон в Петербурге не был, а, прожив в Финляндии дней десять, вернулся за границу, причем никакого «Союза» не учредил, а ограничился свиданием с несколькими рабочими.

Я не сказал, однако, об этом Матюшенко. Он продолжал:

— Эсеры… Эсдеки… надоели мне эти споры, одно трепание языком. Да и силы в вас настоящей нету. Вот у батюшки дела так дела…

— Какие же у него дела?

— А "Джон Крафтон"?

— Какой "Джон Крафтон"?

— Да корабль, что у Кеми взорвался.

— Ну?

— Так ведь батюшка его снарядил.

— Гапон?

— А то кто же? Он и водил, он и во время взрыва на корабле находился. Едва-едва жив остался.

Гапон никакого отношения к экспедиции "Джона Крафтона" не имел. Действительно, из денег, пожертвованных в Америке, часть должна была пойти на гапоновский "Рабочий Союз", в виде оружия, но этим и ограничивалось «участие» Гапона.

— Вы уверены в этом?

— Еще бы: сам батюшка говорил!

— Гапон говорил вам, что он был на корабле?

— Да, говорил: и я, говорит, в Ботническом море был. Едва спасся.

— Вы хорошо помните?

— Ну конечно.

Не оставалось сомнения, что Гапон не брезгует никакими средствами, чтобы привлечь в свой «Союз» Матюшенко. Но я все-таки еще ничего не сказал последнему. Насколько же скептически Матюшенко относился к революционным партиям, видно из следующего его характерного письма к В.Г.С. из Бухареста:

"… Поймите, что вся полемика, которая ведется между партиями, страшно меня возмутила. Я себе представить не могу, за что они грызутся, черт бы их забрал. И рабочих ссорят между собой, и сами грызутся. Вы знаете мое положение в Женеве, что я совершенно один. Все как будто любят и уважают, а на самом деле видят во мне не товарища, а какую-то куклу, которая механически танцевала и будет еще танцевать, когда ее заставят.

Иной говорит: вы мало читали Маркса, а другой говорит, нужно читать Бебеля.

Для них непонятно, что каждый человек может мыслить так же сам, как и Маркс. Сидя в Женеве, я бы окончательно погряз в этих ссорах. Там партии ссорятся, чье дело на «Потемкине», а здесь люди сидят без работы и без хлеба, и некому пособить.

Чудно: что сделали, то нужно, а кто сделал, те не нужны".

Он был, конечно, прав. За границей было много ненужных трений, и для него, матроса, глубоко верящего в революцию, эмигрантские разговоры были чужды и непонятны.

Гапон ловко пользовался этим настроением его. Несколько позже, когда обнаружился обман Гапона, и Матюшенко, возмущенный, отдалился от него, я как-то задал ему такой ВОПРОС:

— А скажите, Илья Петрович (так звали Матюшенко за границей), какое вам дело до всяких этих споров?

— Да никакого, конечно.

— Так зачем вы слушаете их?

— А что же мне делать?

— Как что? Дело найдется.

Матюшенко исподлобья взглянул на меня:

— Какое дело?

— Террор, Илья Петрович.

— Террор? Террор — верно, настоящее дело. Это не языком трепать… Да не для меня это.

— Почему? Он задумался.

— Массовый я человек, рабочий… Не могу я в одиночку. Что хотите, а не могу.

Я, конечно, не убеждал его. Впоследствии он уехал в Америку, а еще позже, летом 1907 года, был арестован в гор. Николаеве с бомбами. Его судили военным судом и тогда же повесили."




МАРИЯ БЕНЕВСКАЯ


Еще один портрет из коллекции Савинкова — Мария Беневская.

"Мария Беневская, знакомая мне еще с детства, происходила из дворянской семьи. Румяная, высокая, со светлыми волосами и смеющимися голубыми глазами, она поражала своей жизнерадостностью и весельем. Но за этой беззаботной внешностью скрывалась сосредоточенная и глубоко совестливая натура.

Именно ее, более чем кого-либо из нас, тревожил вопрос о моральном оправдании террора. Верующая христианка, не расстававшаяся с Евангелием, она каким-то неведомым и сложным путем пришла к утверждению насилия и к необходимости логичного участия в терроре.

Ее взгляды были ярко окрашены ее религиозным сознанием, и ее личная жизнь, отношение к товарищам по организации носили тот же характер христианской незлобности и деятельной любви. В узком смысле террористической практики она сделала очень мало, но в нашу жизнь она внесла струю светлой радости, а для немногих — и мучительных моральных запросов.

Однажды в Гельсингфорсе я поставил ей обычный вопрос-.

— Почему вы идете в террор?

Она не сразу ответила мне. Я увидел, как ее голубые глаза стали наполняться слезами. Она молча подошла к столу и открыла Евангелие.

— Почему я иду в террор? Вам неясно? "Иже бо аще хочет душу свою спасти, погубит ю, а иже погубит душу свою мене ради, сей спасет ю".

Она помолчала еще.

— Вы понимаете, не жизнь погубит, а душу…"


(Савинков Б. Воспоминания террориста. М., 1991).




ВЫСТРЕЛЫ, КОТОРЫЕ РАЗВЯЗАЛИ ПЕРВУЮ МИРОВУЮ ВОЙНУ


Гаврило Принсип родился в 1895 году в сельской местности близ границы Боснии и Далмации. Это был голубоглазый молодой человек с черными как смоль волосами, весьма образованный для своего возраста.

Принсип был способным студентом, хорошо знал сербохорватскую литературу, но голова юноши была забита множеством цитат из анархистских прокламаций. Как и многие его сверстники, увлеченные революционной деятельностью, Гаврило Принсип не употреблял алкоголя и не интересовался девушками.

Всю свою энергию молодой патриот отдавал борьбе за свободу любимой Боснии, за ее независимость от империи Габсбургов. Уверенный в том, что действует во имя и на благо народа, убийца наследника австрийского престола не предугадал, что его выстрелы отзовутся эхом Первой мировой войны.

В 1914 году Европа испытывала политическую нестабильность, и наиболее остро это проявлялось на Балканах. Босния, насильно присоединенная к некогда могущественной Автро-Венгрии, требовала автономии, а соседняя Сербия изо всех сил пыталась отстоять свою хрупкую независимость.

Десятилетиями императору Францу-Иосифу удавалось сохранять мнимое благополучие в его огромной развивающейся империи, сталкивая лбами соперничающие между собой регионы. Однако в 1914 году престарелому императору было уже 84 года, и большая часть его полномочий была передана наследному эрцгерцогу Францу Фердинанду.

Эрцгерцог считался генеральным инспектором вооруженных сил империи и именно в этом качестве посетил столицу Боснии город Сараево — в 1914 году.

Путешествуя по Балканам, Франц Фердинанд не мог не ощущать враждебного отношения к своей персоне со стороны местного населения и должен был понимать рискованность такой поездки.

Ходили слухи о планируемом убийстве. О них узнал даже Иован Иованович, сербский министр в Вене. Иованович предупредил эрцгерцога о грозившей ему опасности, но гот отмахнулся, и 24 июня вместе со своей супругой, графиней Софией, отправился на юг.

В Сараево группа молодых людей, задумавших убить эрцгерцога, заканчивала последние приготовления. Лидером заговорщиков был 19-летний студент Гаврило Принсип, его сообщниками — 18-летние Неделько Кабринович и Трифко Грабец.

Еще весной 1914 года, когда все трое учились в Белграде, им стало известно о предполагаемом приезде эрцгерцога в Сараево. Заговорщики обсудили план убийства и с этой целью вступили в сербское тайное общество "Жизнь или смерть", возглавляемое полковником Драгутином Димитриевичем, известным как полковник Апис.

Террористы снабдили их револьверами, боеприпасами, бомбами и организовали безопасный переход через границу Сербии в Боснию. Принсипа и его сообщников познакомили с другой террористической группой, куда входили молодой преподаватель Данило Илич и студент Цветко Попович.

Эрцгерцог и его свита провели ночь на 28 июня 1914 года в отеле «Босния» в Илидце, в полусотне километров юго-западнее Сараево. В соответствии с программой высокий гость должен был присутствовать на приеме в городской ратуше, а затем планировалась поездка по городу для осмотра его достопримечательностей.

Утром вереница автомобилей медленно катила по набережной реки Милячка. Толпы народа приветствовали высоких гостей, размахивая австрийскими флагами. Один из зрителей, а это был Неделько Кабринович, попросил полицейского показать автомобиль эрцгерцога. Не успел полицейский ответить, как увидел летящую в автомобиль гранату.

Водитель успел нажать на педаль газа, граната отскочила от брезентового верха кабины и разорвалась под колесами второго автомобиля. Кабринович бросился в реку, но его вытащили и арестовали.

Эрцгерцог не придал особого значения этому инциденту и настоял на продолжении намеченной программы. После обеда в городской ратуше вереница автомобилей двинулась по набережной в обратном направлении.

Где-то на середине пути водитель переднего автомобиля сбился с пути и повернул направо, на улицу Франца-Иосифа.

Кто-то из группы сопровождения приказал водителю затормозить. Кортеж на малой скорости задним ходом попытался выбраться из пробки. Автомобиль эрцгерцога остановился напротив гастрономического магазина "Мориц Шиллер деликатессен", где как раз в этот момент случайно оказался Гаврило Принсип. Террорист выхватил револьвер и дважды выстрелил в эрцгерцога.

Первая пуля поразила графиню Софию, вторая застряла в позвоночнике ее мужа. Он еще успел повернуться к жене со словами: "София, София, не умирай. Останься жить для наших детей…" Но через несколько минут оба скончались.

К суду было привлечено 25 человек, и среди них — Илич, Грабец и Попович. Судебное заседание длилось неделю, после чего был объявлен приговор. Илич, признанный руководителем заговорщиков, приговаривался к смертной казни; Принсип, Кабринович и Грабец —. к двадцати годам каторжных работ, Попович — к тридцатилетнему заключению.

Для большинства осужденных это означало медленную смерть.

Так и случилось. Кабринович и Грабец умерли от туберкулеза и недоедания через два года. Принсип, который произвел смертельные выстрелы, дожил до 1918 года. И только Поповичу удалось отсидеть срок и выйти на свободу уже пожилым человеком.


(Преступления века. Популярная Энциклопедия. Авт. — сост. А.Холл. Мн.: «Интер-Дайджест», 1995).




ИЗ ТЕРРОРИСТОВ — В ЧЕКИСТЫ


Левые эсеры были единственной партией, с которой большевики разделили после октябрьского переворота власть и создали правительственную коалицию. Ленин отмечал "громадную преданность революции, обнаруженную целым рядом членов этой партии, которые проявляли всегда очень много инициативы и энергии".

К июню 1918 года в отношениях между партиями большевиков и левых эсеров назрел кризис.

В мае 1918 года Советским правительством были приняты законы о продовольственной диктатуре и комитетах бедноты.

Народному комиссариату продовольствия, который возглавлял АДЦюрюпа предоставлялись чрезвычайные полномочия для закупки хлеба у крестьян. Изъятием хлеба у крестьян занимались "продовольственные отряды", созданные из городских рабочих.

В стране был голод. Большевики стремились справиться с продовольственным кризисом за счет крестьян. Хлеб закупался по «твердым» ценам. Непопулярные методы, использованные большевиками в деревне, отозвались эхом крестьянских восстаний.

Сельские Советы были разогнаны, вместо них насаждались комбеды. Комбеды стали опорными пунктами диктатуры пролетариата в деревне. Комитеты крестьянской бедноты занимались учетом и распределением хлеба, сельскохозяйственных орудий, отнятых совместно с продовольственными отрядами у зажиточных крестьян.

Левые эсеры не поддерживали репрессивных мер, проводимых большевиками в деревне. Левые эсеры выступали за гибкую политику цен на сельскохозяйственные продукты. Влияние партии левых эсеров росло. Эта партия могла бороться за голоса избирателей, оппонировать большевикам во ВЦИК и на съездах Советов.

Выступая на пятом съезде Советов Ленин заявил: "Тысячу раз будет неправ тот, тысячу раз ошибается тот, кто позволит себе хоть на минуту увлечься чужими словами и сказать, что это борьба с крестьянством, как говорят иногда неосторожные или невдумчивые из левых эсеров. Нет, это борьба с ничтожным меньшинством деревенских кулаков".

Левые эсеры выступали против заключения мира с Германией.

Весной 1918 года в знак протеста против подписания Брестского мира левые эсеры вышли из состава Советского правительства.

С целью срыва заключения сепаратного мира с Германией ЦК левых эсеров вынес свое решение — смертный приговор немецкому послу графу Вильгельму Мирбаху..

Убийца Мирбаха Блюмкин писал перед совершением террористического акта письмо: "Я, прежде всего, противник сепаратного мира с Германией, и думаю, мы должны сорвать этот постыдный для России мир каким бы то ни было способом, вплоть до единоличного акта, на который я решился".

"6 июля около 3-х часов дня левые эсеры — сотрудники ВЧК — Блюмкин и Андреев с документами, подписанными председателем ВЧК Дзержинским, проникли в здание немецкого посольства и убили немецкого посла Мирбаха.

6 июля Блюмкин пошел к Лацису и взял у него дело Мирбаха — на время, сделать несколько выписок Затем — в канцелярию, где секретарь привычно выдала ему бланк комиссии. В своем кабинете Блюмкин сел на «ундервуд» и отбил следующий текст: "Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией уполномочивает ее члена, Николая Андреева войти непосредственно в переговоры с господином германским послом в России графом Вильгельмом Мирбахом но делу, имеющему непосредственное отношение к самому господину германскому послу"..

Подпись секретаря ВЧК Ксенофонтова подделал сам Блюмкин, подпись Дзержинского — Прошьян, который исполнял в подготовке акции роль, так сказать, технического директора. Печать к «мандату» приложил Вячеслав Александрович, заместитель Дзержинского. Он же черкнул записку в гараж с приказом предоставить в распоряжение Блюмкина автомобиль: только после этого Блюмкин сообщил ему о потаенном смысле этих приготовлений.

Сев в автомобиль, Блюмкин отправился к себе в гостиницу «Элит», где переоделся, и двинулся к Прошьяну, проживавшему в первом доме Советов; у Прошьяна его дожидался Андреев. Дать последние указания, вручить Блюмкину бомбу и револьверы было делом нескольких минут.

… Около четырнадцати часов два молодых человека с одинаковыми портфелями вышли из подъезда первого дома Советов и уселись в машину. Кроме шофера, полагавшего, что предстоит обычное задание, в ней находился так и оставшийся безымянным черноморский матрос из отряда Попова. Вооруженный бомбой, он понимающе кивнул двум террористам. Блюмкин наклонился к шоферу и твердым голосом приказал: "Вот вам кольт и патроны, езжайте тихо, у дома, где остановимся, не прекращайте все время работы мотора; если услышите выстрел, шум, будьте спокойны".

Привыкший ничему не удивляться, шофер молчаливо повиновался. Машина, несущая смерть, тронулась. Через 16 минут молодые люди стояли у двери посольства. На знак вышел немец-швейцар. Блюмкин долго объяснялся с ним на плохом немецком языке. Наконец, понял, что господа обедают. Их усадили на диванчик и попросили подождать. Вскоре к ним вышел советник посольства граф Бассевитц.

Ознакомившись с мандатами, он поклонился и ушел. Почти сейчас же вслед за ним появились старший советник Рицлер и переводчик Мюллер.

— Вы от Дзержинского?

— Да.

— Пожалуйста.

Гостей провели в гостиную и усадили в кресла. Ссылаясь на текст мандата, Блюмкин настаивал на личном свидании с графом Мирбахом. После небольшой дискуссии доктор Рицлер направился на второй этаж — в кабинет посла.

Разговор с графом Мирбахом длился не более 5 минут и до того момента, пока доктор Рицлер не предложил прекратить переговоры с тем, чтобы дать письменный ответ через заместителя наркоминдел Карахана.

Николай Андреев, до сих пор не принимавший участия в разговоре, спросил: "Наверное, господа желают знать, какие меры будут приняты по делу Роберта Мирбаха" (незадолго до этого арестованного родственника посла). Очевидно, это был сигнал к открытию боевых действий, ибо тотчас Блюмкин со словами: "Это я вам сейчас покажу" опустил руку в портфель, выхватил револьвер и выстрелил сначала в Мирбаха, затем в Мюллера и Рицлера.

Далее показания участников и свидетелей драмы расходятся: Блюмкин. Они упали. Я прошел в зал.

Мюллер. Мы были так поражены, что остались сидеть в креслах.

Блюмкин. В это время Мирбах встал, и, согнувшись направился в зал, за мной. Подойдя к нему вплотную, Андреев на пороге, соединяющем комнаты, бросил себе и ему под ноги бомбу.

Она не взорвалась.

Рицлер. Граф Мирбах вскочил, бросился в большой зал, куда за ним последовал спутник делегата (Блюмкина), между тем как тот под прикрытием мебели продолжал стрелять в нас, а потом кинулся за графом.

Блюмкин. Тогда Андреев толкнул Мирбаха в угол (тот упал) и стал извлекать револьвер… Я поднял лежавшую бомбу и с сильным разбегом швырнул ее. Теперь она взорвалась необычайно сильно. Меня швырнуло к окнам, которые были вырваны взрывом.

Мюллер. Последовал взрыв первой бомбы, брошенной в зал со стороны окон… Оглушительный грохот раздался в вследствие падения штукатурки стен и осколков разгромленных оконных стекол.

Вероятно, отчасти вследствие давления воздуха, отчасти инстинктивно доктор Рицлер и я бросились на пол. После нескольких секунд мы бросились в зал, где граф Мирбах, обливаясь кровью из головной раны, лежал на полу, в некотором отдалении от него лежала невзорвавшаяся бомба.

Блюмкин. Я увидел, что Андреев бросился в окно. Механически и инстинктивно подчиняясь ему, его действию, я бросился за ним. Когда прыгнул, сломал ногу. Андреев уже был на той стороне ограды, на улице садился в автомобиль. Едва я стал карабкаться по ограде, как из окна начали стрелять.

Меня ранило в ногу, но все-таки я перелез через ограду, бросился на панель и дополз до автомобиля.

Мюллер. Выбежавшие из дверей подъезда слуги крикнули страже стрелять, по последняя стала стрелять слишком поздно и этим дала возможность скрыться безнаказанно убийцам.

Б.Бажанов, бежавший на Запад секретарь Сталина, полагает (ссылаясь на рассказ Биргера, двоюродного брата Блюмкина), что дело было вовсе не так: "Когда Блюмкин бросил бомбу и с чрезвычайной поспешностью бросился в окно, причем повис штанами на железной ограде в очень некомфортабельной позиции, сопровождающий его матросик не спеша ухлопал Мирбаха, снял Блюмкина с решетки, погрузил в грузовик и увез".


(Иванов А. Неизвестный Дзержинский. Мн., 1994).



Совершив террористический акт, эсеры скрылись в особняке в Трехсвятательском переулке, у Покровских ворот, где размещался штаб одного из отрядов ВЧК, которым командовал Попов.

Председатель ВЧК Дзержинский прибыл в отряд Попова, чтобы арестовать террористов, но был сам арестован вместе с сопровождающими его чекистами.

Вслед за арестом председателя ВЧК эсеры арестовали председателя Моссовета Смилдовича, захватили здание ВЧК на Лубянке Пи арестовали находившихся там чекистов-большевиков. Сделать это было нетрудно — охрану здания нес отряд чекистов-эсеров.

Из членов коллегии ВЧК удалось захватить только Лациса, все остальные находились в Большом театре на Пятом съезде Советов.

Пока шел съезд, левые эсеры захватили Главный почтамт и разослали по всей стране телеграммы о захвате власти, дали несколько орудийных выстрелов по Кремлю и отправили делегацию на съезд.

Узнав об аресте Дзержинского, Ленин заявил, что если хоть один волос упадет с его головы, то левые эсеры заплатят за это "тысячью своих голов". Немедленно была арестована вся левоэсеровская фракция съезда вместе с ее лидером — Марией Спиридоновой. В районах Москвы были мобилизованы большевистские рабочие отряды.

Мятеж левых эсеров был ликвидирован 7 июля 1918 года.

Секретарь Сталина не зря обращался в своих мемуарах к личности Блюмкина, ведь Блюмкин был именно тем человеком, которому было поручено убить бежавшего Бажанова в Париже.

Бажанов мог бы насчитать множество случаев, когда его жизнь подвергалась опасности, но о которых нельзя было с полной уверенностью сказать, что они были подстроены ОГПУ. Наряду с этим, он насчитывал с десяток настоящих покушений, например, попытку подстроить автомобильную аварию или нападение какого-то испанского анархиста, вооруженного ножом. Другие явные попытки разделаться с Бажановым были задуманы более тонко.

Так, на него однажды натравили темпераментного и ревнивого мужа некой дамы, с которой Бажанов якобы находился в связи.

Дело по чистой случайности не кончилось убийством… Как-то Сталин направлял во Францию одного из самых известных чекистов-убийц — Якова Блюмкина. Любопытно, что Бажанов, еще, на одном из первых допросов охарактеризовал этого человека как самого опасного террориста международного масштаба. История Блюмкина, его возвышения и падения — наглядный пример, характеризующий кровавую и предательскую сущность большевизма.

Карьера Блюмкина началась в 1917 году. Он сделался тогда членом партии левых эсеров, слившейся вскоре с большевиками и показавшей себя во многом даже более фанатичной, что они. Этот альянс с большевиками распался в 1918 году в связи с заключением Брест-Литовского мира. Левые эсеры осудили Брест-Литовск как небывалое предательство дела революции и решили, что их партии пришло время взять власть в свои руки, свергнув большевиков. Сигналом к восстанию должно было стать убийство немецкого посла в Москве — графа Мирбаха. Эта акция была поручена Блюм-кину.

Хотя фактически убийство совершал никому не известный матрос, убийцей посла Мирбаха считается Яков Блюмкин, что и зафиксировано в "анналах истории". Вначале этот подвиг не принес Блюмкину никаких лавров, скорее напротив. Мятеж эсеров был подавлен. Блюмкина объявили вне закона, впрочем, вскоре, спасая свою жизнь, он решил помириться с победителями-большевиками. В Москве его провели через процедуру показного суда и вынесли за убийство Мирбаха предельно мягкий приговор.

Осенью 1919 года Блюмкин снова был уже на свободе и действовал вдали от Москвы — в северной части Персии, на этот раз в качестве советника при коммунистическом бандите Качук-хане.

С 1923 года он опять становится исполнителем "особых заданий" — террористом иностранного отдела ОГПУ. На первом этапе своей экзотической карьеры Блюмкин изменил внешность, отрастив бороду и усы. Теперь ему было поручено наладить подрывную деятельность ОГПУ на Среднем Востоке, с базой в Палестине, Под новым псевдонимом — Моисей Гурфинкель — Блюмкин организовал тут нелегальную штаб-квартиру под видом прачечной, открытой в Яффе. Отсюда Блюмкина отозвали в Москву, чтобы послать командовать отрядом головорезов ОГПУ в Закавказье: необходимо было срочно подавить восстание, вспыхнувшее в Грузии.

После кровавой расправы с восстанием Блюмкин был с аналогичным заданием переброшен в Монголию.

Именно этот профессиональный убийца и был послан во Францию, чтобы ликвидировать, наконец, Бажанова. Это ему не удалось, но Сталин не признавал подобных провалов, и, должно быть, в Кремле было доложено, что все в порядке. Чтобы деморализовать подпольную оппозицию внутри странны и напугать тех, кто мог бы последовать примеру Бажанова, чекисты распространили слух, что Блюмкин покончил с Бажановым. Этот слух оказался очень живучим; даже много лет спустя Солженицын в "Архипелаге ГУЛАГ" пишет о Блюмкине: "Его держали, видимо, для ответственных мокрых дел. Как-то, на рубеже 30-х годов, он ездил в Париж тайно убить Бажанова (сбежавшего сотрудника секретариата Сталина) — и успешно сбросил того с поезда ночью". Инцидент с поездом действительно имел место, но и это покушение на жизнь Бажанова провалилось. Бажанов так никогда и не столкнулся лицом к лицу с Блюмкиным, но ему удалось выяснить, что Блюмкин завербовал в Париже человека, лично заинтересованного в ликвидации беглеца. Этим человеком был Максимов, благополучно доставленный Бажановым на Запад и живший здесь под новым фальшивым именем. Теперь, пробыв в Париже всего год или два,

Максимов снова начал служить ОГПУ. Он был, кстати, двоюродным братом Блюмкина.

Бажанов ничуть не удивился, узнав о вероломстве Максимова. Он всегда считал, что Максимов продажен, как почти все представители его профессии. Приходилось учитывать и то обстоятельство, что, не обладая ни умом, ни обаянием, ни писательскими или какими-нибудь иными способностями, Максимов чувствовал себя с Париже одиноким и никому не нужным. А тут вдруг о нем вспомнили, он снова понадобился родному ОГПУ и мог рассчитывать на прощение, если окажется на высоте порученного задания.

Не приходится удивляться и тому, что, со своей стороны, Бажанов испытал известное удовлетворение, узнав о печальном конце Якова Блюмкина, а затем Максимова. Рассказом о судьбе этих двух гэпэушников мы и закончим наше повествование о Бажанове.

20 января 1929 года главному сопернику Сталина Льву Троцкому, который уже год как жил в ссылке в Алма-Ате, было приказано вместе с семьей покинуть пределы Советского Союза.

Он направляется в Турцию. Турецкие власти предоставили в его распоряжение захолустную виллу в Бююк-Ада, на Принцевых островах (в Мраморном море), до которых можно было добраться только пароходом.

Но избавиться от влияния Троцкого было значительно труднее, чем удалить его лично. Он продолжал оставаться центром притяжения для многих коммунистов вплоть до самой смерти, последовавшей десятилетие спустя (и даже после смерти). Из всех стран мира в Бююк-Ада прибывали люди с одной только целью — повидаться с Троцким. Среди таких гостей оказался и Яков Блюмкин, который в то время был руководителем агентуры ОГПУ в Стамбуле.

Напомним, что Блюмкин начал свою революционную карьеру как левый эсер и какое-то время находился в оппозиции к большевикам. Возможно, в нем снова вспыхнул давний политический идеализм, и ему по-прежнему, как в годы юности, импонировал фанатик революции Троцкий. Может быть, была тут и какая-нибудь иная причина, но, во всяком случае, Блюмкин согласился доставить Троцкому секретное послание из Советской России, написанное сторонниками изгнанного деятеля.

Летом 1929 года он вернулся в Москву. Его уже подозревали в симпатиях к Троцкому, однако день массовой кровавой расправы с троцкистами еще на наступил. Ветерана революции, да к тому же находящегося на блестящем счету в ОГПУ, нельзя было арестовать просто так, на основании слухов. Его шеф Ягода решил добыть необходимые доказательства. Зная слабость Блюмкина к прекрасному полу, он предложил Лизе Горской, одной из самых неотразимых женщин-агентов ОГПУ, вступить в связь с Блюмкиным и попытаться выведать у него секретные данные.

Можно предположить, что Лиза «обслуживала» не только Блюмкина, но и их общего шефа Ягоду. Как бы там ни было, Блюмкин не только откровенно рассказал ей все подробности своего путешествия на Принцевы острова, но и пытался завербовать ее в сторонники Троцкого. Так Ягода получил подтверждение, которого ему недоставало. Где-то в конце августа или в начале сентября 1929 года он нанес удар: в одно прекрасное утро оперативники ОГПУ подъехали к московской квартире Блюмкина точно в тот момент, когда он вместе с Лизой отъезжал из дома, направляясь на вокзал — выполнять очередное служебное задание. Последовала короткая погоня по московским улицам, выстрелы — и Блюмкин сдался.

Якову Блюмкину было всего тридцать лет. Бывшие коллеги расстреляли его в подвале московской тюрьмы.


(Брук-Шеперд Гордон. Судьба советских перебежчиков. Иностранная литература, N 6, 1990)




ПОКУШЕНИЯ НА "ВОЖДЯ МИРОВОГО ПРОЛЕТАРИАТА"


В 1918 году эсеры начали вооружённую борьбу против советской власти, которая по своей сути являлась диктатурой партии большевиков.

Вооружённая борьба против Советов закончилась достаточно быстро и безуспешно.

Большевики победили в гражданской войне. После этого началась борьба с идеями. Борьба идей — нормальное явление, но только не для партии диктаторского типа. Коммунисты ставили перед собой цель — не допустить смычку недовольного народа с оппозиционнными партиями.

Решение провести процесс против лидеров ПСР было принято ЦК РКП (б) в декабре 1921 года, по предложению председателя ЧК Феликса Дзержинского.

В центре внимания на процессе стояло покушение Фанни Каплан на Ленина во время его выступления на заводе Михельсона.

Главным «вещдоком» на процессе против эсеров был пистолет, из которого стреляли в Ленина.

Официальное объявление о предстоящем процессе было опубликовано в печати в феврале 1922 года. Незадолго до этого в Берлине появилась брошюра бывшего эсера Григория Семенова. В своей брошюре он «разоблачал» товарищей по партии: ПСР якобы составила заговор против Советской власти вместе с русскими контрреволюционными организациями и с представителями Антанты, получала от них деньги, готовила мятежи и, самое важное, не исключала из своей деятельности террор. В частности, по словам Семенова, ПСР организовала покушение Фанни Каплан на Ленина 30 августа 1918 года.

"Разоблачения" Семенова, опубликованные в советской печати, спустя несколько дней были подтверждены и дополнены его близкой сотрудницей Лидией Коноплевой. Есть основание предполагать, что Семенов и Коноплева написали свои статьи по поручению ЧК (с февраля 1922 года — ГПУ). Вслед этому ГПУ объявило, что руководители ПСР, которые уже несколько лет сидели в тюрьме, будут преданы суду.

Большевистское руководство не собиралось вести непредвзятого судебного расследования. Это очевидно из инструкций, данных Лениным за неделю до объявления о процессе народному комиссару юстиции Курскому: "Ни малейшего упоминания в печати о моем письме быть не должно". Ленин настаивал на организации ряда "образцовых процессов" с целью усиления репрессий против меньшевиков и эсеров, образцовых "по разъяснению народным массам, через суд и через печать, значения их", "образцовых, громких, воспитательных процессов", сопровождаемых значительным шумом в печати. Ведь "воспитательное значение судов громадно".

Судьи должны были руководствоваться "революционным правосознанием", "считаться не только с буквой, но и с духом" коммунистического законодательства и не отступить перед приговором к расстрелу. Партия должна была воздействовать на судей и "шельмовать и выгонять" тех, которые поступали иначе. Таким образом, целью процесса эсеров не было выявление правды — он должен был служить средством пропаганды против политических противников.

Следствие вел чекист Яков Агранов. Методы следствия в сравнении с 30-ми годами еще очень «гуманные», но уже используются и давление, и угрозы. И еще любопытный штрих к картине советской «законности» — эсеров судили по законам, которые не существовали при совершении их деяний, так как новый Уголовный кодекс вступил в силу лишь за неделю до начала процесса.

Объявление о процессе эсеров вызвало реакцию в международном социалистическом движении. Эсеры и меньшевики в эмиграции требовали от Второго Интернационала поддержать подсудимых. Обе организации во время международной социалистической конференции в апреле 1922 года в Берлине добились от Коммунистического Интеранацио-нала определенных гарантий. В частности, им было обещано, что подсудимые не будут приговорены к смертной казни. Второй Интернационал в качестве защитников послал в Москву известных социалистов Эмиля Вандервельде и Артура Вотеса из Бельгии, Курта Розенфельда и Теодора Либкнехта (брата Карла Либкнехта) из Германии. Большевики оскорбились таким «давлением». И выставили в противовес «своих», проверенных членов Коминтерна (например, Клару Цеткин). Таким образом, процесс эсеров превратился в своего рода выяснение отношений между коммунистами и социалистами на международной арене. Процесс эсеров проходил в Колонном зале Дома Союзов в центре Москвы с 8 июня по 7 августа. Заседания шли шесть дней в неделю, с полудня до 17 часов и вечером с 19 до полуночи. В нем принимали участие некоторые высокопоставленные большевики.

Председателем трибунала был Георгий Пятаков, государственным обвинителем — Николай Крыленко, по левую и правую руку от первого красного покурора восседали первые красные интеллигенты Анатолий Луначарский и Михаил Покровский.

Перед судом предстали двенадцать членов Центрального комитета ПСР и десять рядовых членов партии. Из них самые известные — Абрам Гоц и Евгений Тимофеев. Все они, по меньшей мере, уже два года отсидели в тюрьме. В число обвиняемых следственными органами были включены еще двенадцать находившихся на свободе бывших эсеров (Григорий Семенов, Лидия Коноплева и др.). Их ролью, по сочиненному сценарию, было признать свою вину и обвинить своих бывших товарищей по партии. Этих обвиняемых "второй группы", защищали Николай Бухарин, Михаил Томский и другие, то есть защитники "второй группы" на самом деле выступали обвинителями "первой группы".

Защитниками обвиняемых "первой группы" выступали вышеупомянутые западные социалисты и несколько видных русских адвокатов: Николай Муравьев, Александ Тагер, Владимир Жданов и другие.

С первого дня процесса возникли конфликты между ними и трибуналом. Вандервельде и его коллеги ссылались не только на советские законы, но и на берлинское соглашение между Социал-интеранационалами и Коминтерном, согласно которому обвиняемые не могут быть приговорены к смертной казни. Защите сразу стало понятно, что трибунал не слишком озабочен соблюдением правовых норм. Большая часть просьб обвиняемых и защитников была отклонена. Трибунал вызвал значительно меньше свидетелей защиты, чем свидетелей обвинения. Четыре защитника, которые были приглашены по просьбе обвиняемых, судом не были допущены. Публика в зале оказалась соответствующе подготовлена и постоянно издевалась над обвиняемыми и защитниками. Кроме того, суд не считал себя связанным берлинским соглашением. Западные социалисты после первой недели пришли к выводу, что их присутствие на суде бессмысленно, и уехали, предоставив подзащитным «выкручиваться» самим (что, по всей вероятности, вполне отвечало духу социалистической морали).

20 июня перед зданием суда проходила огромная демонстрация, организованная Коммунистической партией. По данным советской печати, в ней участвовали 300 000 человек Демонстранты требовали смерти обвиняемых; к ним обращались председатель трибунала Пятаков и государственный обвинитель Крыленко. На вечернем заседании, несмотря на протест защитников, суд пустил в зал демонстрантов, которые при поддержке публики продолжили свой митинг. В течение двух с половиной часов, до глубокой ночи, они обвиняли подсудимых в чем попало и требовали смертной казни.

На следующем заседании защитники опротестовали происходящее. Они указали, что суд грубо нарушал правопорядок, и потребовали прекращения процесса, возобновления его при другом составе трибунала. Суд отверг протест и ответил оскорблениями и угрозами в адрес защитников, после чего защитники отказались участвовать в судебном процессе. Их за это на несколько месяцев посадили в тюрьму, а потом административным путем выслали из Москвы.

После этого обвиняемые "первой группы" сами взяли на себя защиту. Но их цели отличались от целей адвокатов. Предотвратить смертный приговор не было их первой заботой. Они также не стремились к исключительно юридической защите — процесс, на их взгляд, был методом политической борьбы. Если большевики смотрели на процесс как на политическую демонстрацию против эсеров, то эсеры, наоборот, хотели превратите процесс в политическую демонстрацию против диктатуры большевиков, обвинить обвинителей.

В центре внимания на процессе стояло покушение Фанни Каплан на Ленина: обвинительное заключение, базируясь на показаниях Семенова и других, гласило, что покушение было совершено по поручению членов ЦК ПСР. Подсудимые отрицали обвинение. Хотя доказательства были на стороне обвиняемых, суд все же принял версию Семенова.

По версии Семёнова, в эсеровских партийных организациях культивировались террористические методы. Эсеры Гоц, Ратнер и Чернов неоднократно выступали с заявлениями о необходимости террора. За применение террора высказывались целые эсеровские организации (петроградская, харьковская).

Наконец, в феврале 1918 года ЦК партии эсеров официально обсуждал этот вопрос. На заседании выявились две точки зрения: одни (В.М.Чернов и др.) высказывались за террор, другие (М.С.Сумгин) — считали невозможным применение террора против Советского правительства и большевиков. Победили сторонники террора. Однако принятое решение держалось в секрете. На суде эсеровские руководители уверяли, что ЦК партии принял большинством голосов отрицательное решение о терроре.

Первые попытки организовать антисоветский террор предпринимались отдельными эсерами и местными эсеровскими партийными организациями. В частности, в Петрограде зародился план — устроить взрыв поезда Совнаркома во время переезда правительства из Петрограда в Москву, а эсеровская активистка Коноплева обещала совершить покушение на В.И.Ленина.

Замысел у сотрудницы петроградского комитета партии эсеров Коноплевой возник в феврале 1918 года. О своем намерении она сообщила руководителю военной работы при ЦК партии эсеров Б.Рабиновичу и члену ЦК А.Гоцу. Заботясь о том, чтобы партия не несла ответственности за покушение, Коноплева предложила придать покушению форму "индивидуального акта". Это означало, показывала позже на суде Коноплева, что "акт должен совершиться с ведома партии, с. ведома ЦК, но я, идя на это дело, не должна была заявлять, что это делается от имени партии, и даже не должна была говорить, что являюсь членом партии".

Рабинович и Гоц от имени партии санкционировали задуманное Коноплевой покушение. В марте Коноплева вместе с приглашенным ею эсером Ефимовым выехала из Петрограда в Москву для осуществления своего замысла. В организации слежки за В.И.Лениным, добывании оружия, финансировании «предприятия» Коноплевой оказывали содействие находившиеся в Москве члены ЦК партии эсеров В.Рихтер и Е.Тимофеев.

ЦК партии эсеров старался организовать дело так, чтобы на него не пала ответственность за террористический акт. Гоца, который приехал в Москву, очень испугало впечатление, произведенное на него Коноплевой. Она выглядела "душевно удрученным и морально разбитым человеком". Такой человек мог, конечно, "подвести".

Гоц, согласно его показаниям, сказал Коноплевой: "Бросьте не только вашу работу, которую вы ведете, но бросьте всякую работу и поезжайте в семью отдохнуть".

На этот раз покушение на жизнь В.И.Ленина не состоялось.

В мае 1918 года начальник эсеровской боевой дружины в Петрограде Семенов предложил образовать при ЦК партии "центральный боевой отряд" и начать организованный террор против представителей Советской власти. Члены ЦК партой Гоц и Донской, с которыми Семенов вел переговоры об этом, дали от имени партой санкцию на образование такого отряда под начальством Семенова. Тот привлек в отряд эсеров, которые и раньше действовали в этом же направлении (Коноплеву, Иванову-Иранову, Усова, Сергеева и других), и отряд начал свою работу.

Решено было убить В.Володарского, М.Урицкого и других.

Эти цели были тайно санкционированы членами ЦК эсеровской партии. В результате 20 июня был убит В.Володарский.

Не скрывая своей ответственности за это, начальник отряда Семенов на суде показал: "Когда один из моих боевиков — Сергеев — направился на очередную слежку на Обуховскую дорогу, он спросил меня, что, если будет случайная возможность легко произвести покушение, как быть? Я указал что… вопрос ясен, тогда нужно действовать, поскольку вопрос санкционирован ЦК, а время и день действия, бесспорно, принадлежит боевой организации… Как раз такая возможность представилась, и товарищ Володарский был убит. Сергееву удалось благополучно бежать".

Не имея возможности опровергнуть показания Семенова и других членов его отряда, подсудимые — члены ЦК и их единомышленники из эмигрантской группы — вынуждены были признать, что они знали об убийстве В.Володарского членом эсеровской боевой группы Сергеевым, который "не стерпел", встретившись случайно, с В.Володарским. Тем не менее 22 июня 1918 года Гоц от имени петроградского бюро ЦК партии эсеров опубликовал дезориентирующее извещение о том, что "ни одна из организаций партии к убийству комиссара до делам печати Володарского никакого отношения не имеет".

Центральный комитет партии социалистов-революционеров сохранил террористическую группу Семенова и после убийства Володарского, лишь перебазировав ее в Москву. Группа продолжала террористическую работу, готовя покушение на жизнь В.И.Ленина.

30 августа 1918 года Ленин был тяжело ранен в результате покушения Фанни Каплан.

Через 4 года на суде показаниями участников "центрального боевого отряда" при ЦК партии эсеров Семенова, Коноплевой, Усова, Федорова-Козлова, Зубкова, Ставской, а также Дашевского и других было установлено, что покушение на жизнь В.И.Ленина являлось делом «отряда». Они заявили, что члены ЦК Гоц и Донской и июле 1918 года санкционировали великое покушение.

На суде выяснились такие подробности. Террористка Каплан начала готовить покушение еще в феврале-марте 1918 года, приехав специально для этого в Москву. Она считала, что "будничной работой" сейчас заниматься не время, нужно "вспомнить старые заветы партии", и организовала небольшую эсеровскую террористическую группу для совершения покушения на жизнь В.И.Ленина.

Осуществить тогда этот план Каплан не удалось, она совершила покушение только после вступления в отряд Семенова.

"Центральный боевой отряд" Семенова, переехавший в Москву, насчитывал в то время около 15 человек. Каплан была принята в состав отряда по рекомендации члена военной комиссии партии эсеров Дашевского. В начале июля он узнал о твердом намерении Каплан совершить террористический акт против Ленина.

Дашевский считал необходимым, чтобы такого рода покушения, могущие иметь серьезнейшие последствия, совершались под контролем и руководством ЦК. Поэтому он решил связать Каплан с Семеновым, работа которого санкционировалась и проходила под контролем ЦК.

Отряд Семенова деятельно готовил покушение. В то время в Москве еженедельно по пятницам проходили митинги на предприятиях города, и В.И.Ленин часто выступал на них. Заговорщики разделили город на части и назначили исполнителей, которые должны были стрелять в Ленина, когда он прибудет на митинг.

На крупные предприятия посылались дежурные террористы, которые при появлении Ленина должны были сообщить об этом исполнителю.

Один из членов террористической группы, подсудимый Усов, говорил на суде: "Все наши руководящие лица: Семенов, Елена Иванова и Коноплева — категорически настаивали, чтобы убийцей Ленина непременно был рабочий. Это, мотивировали они, послужило бы большей агитацией против Коммунистической партии…". Кроме Усова, исполнителями террористического акта были назначены Федоров-Козлов, Каплан и Коноплева.

Усов, встретив на одном из митингов В.И.Ленина, не смог выполнить задуманное. На суде он объяснил это так: " Ленин был встречен громом аплодисментов и восторженными криками, и конечно, вырвать Бога у полуторатысячной рабочей массы я… не решился. Я стрелять не стал." Так же поступил в другом случае и Федоров-Козлов.

Говорят, что Ленин обладал особого рода магнетизмом. Таким, что под влияние его сильной воли попали даже террористы, которые как на сеансе гипноза отказывались от собственных планов, подарив пролетарскому диктатору жизнь. "Хоть я просто переплётчик, но всегда боялся массовых сборищ — митингов, собраний (а я, конечно, был членом той партии, которая "ум, честь и совесть эпохи", демонстраций… Всё это напоминало массовый психоз. Мне совсем не хотелось быть психом, не хотелось растворять свою личность в "народных массах,"которые следуют за своими вождями безвольно, как крысы за крысоловом, играющем на дудке." 30 августа на заводе Михельсона дежурил член террористической группы Новиков, который и сообщил Каплан о приезде Ленина. Она явилась на завод.

Когда Ленин, окруженный рабочими, выходил из помещения, где только что закончилось собрание, Новиков умышленно споткнулся и застрял в двери, сдерживая выходящих людей. В это время Каплан произвела выстрелы.

Семенов рассказывал: "После покушения на Ленина в газетах появилось сообщение от московского бюро ЦК о том, что партия эсеров непричастна к этому покушению. Это произвело на наш отряд впечатление ошеломляющее… Я предложил, чтобы кто-нибудь из боевиков вместе со мной пошел бы к Донскому…

Донской сказал, что партия обратно не возьмет этого решения, что сейчас идет красный террор, что если мы это решение возьмем обратно, то вся партия в целом будет подвергнута разгрому… Он сказал, что единственная возможность, которая осталась, — эта мысль ему понравилась, — действовать как народные мстители, черные маски, вот это дело хорошее, тут партия будет в стороне, и, с другой стороны, капитал приобретем, удар основательный нанесем Советской власти…".

Причастность членов ЦК партии эсеров к покушению на жизнь В.И.Ленина подтверждали другие данные. Донской, Гоц, Тимофеев, Морозов признали на суде, что Каплан являлась членом их партии, и подтвердили, что эсеровские боевики, уверенные в том, что ЦК партии санкционировал применение террора, выражали свое возмущение отказом признать покушение 30 августа "партийным делом".

Коноплева рассказала о своей беседе в июле 1918 года с Гоцем, который говорил: "Сейчас нужны террористические акты на Ленина и других… Партия эти акты если сейчас не признает, то она их позже признает". Коноплева также рассказала, что член ЦК партии Донской предложил Новикову, участвовавшему в покушении, написать воспоминания об этом с тем, чтобы оставить их в архиве партии. А позже, весной 1919 года, член ЦК партии Морозов приобрел карточку Каплан для партийного архива.

Когда Морозова спросили на суде, для чего ему понадобилась карточка Каплан, он сказал: "Я был секретарем, и все бумаги, которые имели касательство к партии, я всегда собирал".

Так эсеровские лидеры, официально отрицая причастность своей партии к покушению, фактически руководили им.

На суде установили, что Каплан стреляла из револьвера, данного ей Семеновым — командиром эсеровского "центрального боевого отряда". Вот почему в 1918 году Капитан упорно не отвечала на вопросы следователей о том, где она взяла браунинг.

Теперь стало понятно и то, почему у Каплан в портфеле находился железнодорожный билет Томилино-Москва.

Из показаний участников семеновского отряда выяснилось, что на даче в Томилино находилась конспиративная квартира отряда и там неоднократно бывала Каплан, приезжавшая из Москвы.

Верховный революционный трибунал после 50-дневного тщательного судебного разбирательства приговорил членов ЦК партии социалистов-революционеров А.Р.Гоца, Д.Д.Доского, Л.Я.Герштейна, М.Я. Гендельмана-Грабовского, М.А.Лихача, Н.Н.Иванова, Е.М.Ратнер-Элькинд, Е.М.Тимофеева, членов различных руководящих органов партии С.В.Морозова, В.В.Агапова, А.И.Альтовского, члена ЦК партии народных социалистов В.И.Игнатьева и членов "центрального боевого отряда при ЦК партии эсеров" Г.И.Семенова, Л.В.Коноплеву и Е.А Иванову-Иранову к расстрелу.

Десятерых подсудимых — ответственных деятелей партии эсеров, в том числе членов ЦК Д.Ф.Ракова, Ф.Ф.Федоровича и М.А.Веденяпина, а также непосредственных участников террористической и боевой деятельности партии эсеров П.Т.Ефимова, К.А.Усова, Ф.В.Зубкова, Ф.Ф.Федорова-Козлова, П.Н.Пелевина, И.С.Дашевского, Ф.Е.Ставскую — к разным срокам тюремного заключения. Двое подсудимых — Г.М.Ратнер и Ю.В.Морачевский — были оправданы. Вместе с тем, Верховный трибунал обратился в Президиум ВЦИК с ходатайством об освобождении осужденных Семенова, Коноплевой, Ефимова, Усова, Зубкова, Федорова-Козлова, Пелевина, Ставской, Дашевского и Игнатьева от наказания, так как нашел, что эти подсудимые заблуждались при совершении ими тяжких преступлений, а затем вполне осознали всю их тяжесть, поняли контрреволюционную роль партии эсеров, вышли из нее и из стана врагов рабочего класса.

Убийство М.С.Урицкого тоже было партийной загадкой для большевиков. Исполнитель этого преступления — Л.Каннегисер — был пойман, расстрелян, но возникал вопрос: кто его сообщники?

Как известно, в тот самый день, когда в Петрограде был убит М.С.Урицкий, 30 августа 1918 года, в Москве на заводе Михельсона Каплан стреляла в Ленина и тяжело ранила его.

Естественно было предположить, что совершенные в один день в Петрограде и Москве покушения представляют собою акты организованного террора и были подготовлены одной политической группой. При расследовании выяснилось, что Каплан в прошлом была анархисткой, затем эсеркой, а Каннегисер состоял в партии народных социалистов. Центральный комитет партии правых эсеров и другие социалистические партии выступают с официальными публичными заявлениям о том, что их организации не имеют никакого отношения к убийству М.С.Урицкого и покушению на жизнь В.И.Ленина. Еще раньше они заявляли то же по поводу убийства В.Володарского. Конкретных данных, опровергающих утверждения этих партий, ВЧК не имела.

Чрезвычайная комиссия обратила внимание на связи убийцы М.С.Урицкого с Филоненко. В сообщении Петроградской чрезвычайной комиссии указывалось, что Каннегисер являлся родственником Филоненко. Этот интерес к Филоненко не был случайным.

М.М.Филоненко, по образованию инженер, поручик царской армии. Он был человеком огромного честолюбия, склонным к авантюрам, Керенский назначил его военным комиссаром Временного правительства.

Материалы судебного процесса по делу эсеров выявили более подробные данные о личности Каннегисера. Как выяснилось, последний постоянно вращался среди антисоветские настроенных офицеров и юнкеров, участвовал в подпольных военных группировках, создававшихся в Петрограде.

Он являлся сторонником активных методов борьбы с Советской властью. Член ЦК партии народных социалистов В.И.Игнатьев показал, что Каннегисер, как член партии народных социалистов, предложил ему использовать в партийных интересах военные группы, в которых он работал. "Приблизительно в конце марта, — рассказывал Игнатьев, — ко мне явился… Каннегисер, который предоставил мне определенные рекомендации от знакомых мне лиц и после некоторого разговора предложил мне сорганизовать или, вернее, оформить уже существующую организацию беспартийного офицерства, которая поставила своей задачей активную борьбу против Советской власти.

Он сказал, что свыше 100 человек разбиты по разным районам города. Город разделен на комендатуры. Я осведомился, каково политическое кредо этой группировки. Ответ получил такой, что они стоят на точке зрения идейного народоуправства. Затем мы более детально обсудили этот вопрос… Я просил более ответственных руководителей (организации) и комендантов прийти ко мне на совещание. Около полумесяца пошло на эту организационную работу". В конце концов, офицерские военные группы, в которых участвовал Каннегисер, перешли в ведение партии народных социалистов, и член ЦК этой партии Игнатьев взял на себя политическое руководство ими.

Между тем в городе существовали и военные группы правых эсеров. Впоследствии все городские военные группы слились в единую организацию, ставшую военным костяком "Союза возрождения России".

В районах Петрограда были созданы низовые объединенные военные организации «Союза» — военные комендатуры, большая часть которых возглавлялась правыми эсерами. Комендантом же Выборгского района был Каннегисер.

Игнатьев рассказал, что Каннегисер предлагал ему вступить от имени партии народных социалистов также в связь с действовавшей в городе самостоятельной организацией Филоненко. "Каннегисер неоднократно говорил мне, — показывал Игнатьев, — о своих личных связях с Филоненко, о своей прошлой работе с ним, о встречах с ним в период своей работы в "Союзе возрождения".

От встречи с Филоненко я отказался, от вхождения в связь с его организацией уклонялся, так как, по моей информации, организация его носила правый уклон и слишком личный характер, служила не для достижения общих целей, а для честолюбивых устремлений Филоненко к власти… Непременным уловием для совместной работы с его организацией ставилось признание Филоненко в качестве будущего премьера и военного министра". Отвечая на вопрос о причастности Филоненко к убийству М.С.Урицкого, Игнатьев сообщил на следствии, что он встречался с Филоненко в Архангельске во время господства там «союзных» оккупантов, при этом "во время разговора с Филоненко у последнего пробегала мысль о том, что он что-то знает по делу убийства Урицкого, но, скорее, был склонен приписать ее желанию похвастаться своей актуальностью в борьбе с большевиками перед правыми кругами и союзниками, с которыми Филоненко был тесно связан".

Новые данные о личности Каннегисера, его связях с право-эсеровскими организациями были рассмотрены следственными органами, которые пришли к выводу, что они, однако, недостаточны для определенных суждений. В обвинительном заключении по делу правых эсеров указывалось: "Следствием установлено, что Каннегисер находится в тесной связи с организацией партии с.-р., входил в организацию Филоненко и в свое время был одним из назначенных военных комендантов партии с.-р. в Выборгском районе при подготовке попытки восстания и был на одном из заседаний военного штаба на Невской заставе".

В 1926 году в эмигрантском сборнике "Голос минувшего на чужой стороне", издававшемся в Париже под редакцией С.П.Мельгунова и В.А.Мякотина, была опубликована статья-воспоминание под названием "Белые террористы". Автор статьи, бывший капитан лейб-гвардии Преображенского полка, принимавший участие в борьбе с большевиками в Петрограде, скрывавшийся за инициалами "КН.", рассказал в ней о Каннегисере и об обстоятельствах убийства М.С.Урицкого.

По словам автора, в мае 1918 года по приглашению Каннегисера он вступил в террористическую группу, возглавляемую Филоненко, которая поставила своей целью "истребление видных большевистских деятелей".

"Слежка подвигалась медленно, — писал "Н.Н.", — хотя Каннегисеру и удалось проследить Урицкого до его квартиры, но оказалось, что он почти не бывал дома, оставаясь даже ночевать в ЧК.

Вторым препятствием являлась малолюдность улицы. Я выходил на слежку несколько раз в роли разносчика папирос, но безрезультатно, и первоначальный план — убить Урицкого у его квартиры — нам пришлось оставить. Вскоре через Филоненко были получены сведения, что Урицкий едет на совещание в Москву. Эти сведения ему удалось добыть, пробравшись под видом маляра в саму ЧК".

Но и замысел убить Урицкого на вокзале не был проведен в жизнь (Урицкий не поехал в Москву). Тогда в организации возник новый проект.

"На одном совещании, — продолжал автор, — Филоненко было предложено несколько изменить тактику. Представлялось возможным произвести террористический акт над целой группой лиц.

Филоненко удалось достать 5 баллонов с сильной кислотой, которые, по его плану, должны были быть разбиты на предполагавшемся в скором времени Всероссийском съезде Советов, результатом чего явилась бы смерть если не всех, то большинства собравшихся".

Автор подробно рассказал, как шли приготовления к этому акту, как чекисты арестовали рассказчика, как Урицкий допрашивал его и отпустил на свободу под подписку о том, что он не будет в дальнейшем заниматься контрреволюционной деятельностью.

Далее анонимный автор писал: "После выхода из ЧК я не принимал уже активного участия в организации, так как вскоре уехал из Петербурга. Работа же там шла своим чередом. Каннегисеру наконец удалось проследить Урицкого и… он убил его 4 выстрелами в упор".

Владимир Ленин должен был выступать в этот день на заводе Михельсона. Соратники, узнав о гибели Урицкого, пытались удержать, отговорить его от поездки на митинг.

Чтобы их успокоить, вождь пролетариата сказал за обедом, что, может, он и не поедет, а сам вызвал машину и уехал, разве могло что-нибудь остановить Ленина? Он был безгранично самоуверен, как и все, кто наделён природной способностью манипулировать людьми.

А в это время среди толпы рабочих завода, носящего впоследствии имя Ильича, затаились террористы. После окончания митинга Ленин, сопровождаемый криками рабочих, вышел на улицу, направился к машине и… упал, пронзенный пулями террористки Каплан.




ЗАГАДКА СМЕРТИ ФАННИ КАПЛАН


Верный ленинец — комендант Кремля П.Мальков в своих не самых правдивых мемуарах свидетельствовал: " Я работал у себя в комендатуре, как вдруг тревожно, надрывно затрещал телефон. В трубке послышался глухой, прерывающийся голос Бонч-Бруевича:

— Скорее подушки. Немедленно. Пять-шесть обыкновенных подушек. Ранен Ильич… Тяжело…

— Ранен Ильич?.. Нет! Это невозможно, этого не может быть! Владимир Дмитриевич, что же вы молчите? Скажите, рана не смертельна? Владимир Дмитриевич!..

Отшвырнув в сторону стул и чуть не сбив с ног вставшего навстречу дежурного, я вихрем вылетел из комендатуры и кинулся в Большой дворец. Там, в гардеробной Николая II, лежали самые лучшие подушки.

Ворвавшись во дворец, ни слова не отвечая на расспросы перепугавшихся служителей, я вышиб ногой запертую на замок дверь гардеробной, схватил в охапку несколько подушек и помчался на квартиру Ильича.

В коридоре около квартиры растерянно толпился народ: сотрудники Совнаркома, кое-кто из наркомов. Обхватив руками голову, упершись лбом в оконное стекло, в позе безысходного отчаяния застыл Анатолий Васильевич Луначарский…

Всегда плотно прикрытая дверь в квартиру Ильича стояла раскрытой настежь: возле двери, загораживая собою вход, держа винтовку наперевес, замер с каменно-неподвижным лицом часовой.

Увидев меня, он посторонился, и я передал находившемуся в прихожей Бонч-Бруевичу принесенные мною подушки.

Потянулись томительные, долгие минуты. Я стоял, словно прикованный, не в силах сдвинуться с места, уйти от этой двери. Взад и вперед проходили, пробегали люди, а я все стоял и стоял…

Вот в квартиру Ильича вбежала Вера Михайловна Бонч-Бруевич, жена Владимира Дмитриевича, чудесная большевичка и опытный врач. Ни на кого не глядя, ни с кем не здороваясь, стремительно прошел необычно суровый Яков Михайлович Свердлов. В конце коридора показалась, поддерживаемая под руку кем-то из наркомов, сразу постаревшая Надежда Константиновна.

Она возвращалась с какого-то заседания и до приезда в Кремль ничего, ровно ничего не знала. Все расступились. Прерывисто дыша, с трудом передвигая внезапно отяжелевшие ноги, Надежда Константиновна скрылась за дверью.

Наконец появился профессор Минц, еще кто-то из крупнейших специалистов… Наступил вечер, надвигались сумерки, надо было расходиться, а толком все еще никто ничего не знал, не мог сказать, что с Ильичем, насколько опасны раны, будет ли он жив.

Я вернулся в комендатуру, но работать не мог. Все валилось из рук. Мозг упорно сверлила одна неотступная мысль: как-то сейчас он, Ильич?

Ночь прошла без сна, да и думал ли кто-нибудь в Кремле в эту ночь о сне? Несколько раз за ночь я отправлялся к квартире Ильича. Все так же неподвижно стоял перед дверью часовой. Царила глубокая, гнетущая тишина. Там, в глубине квартиры, в комнате Ильича, шла упорная борьба со смертью, борьба за его жизнь. Там были Надежда Константиновна и Марья Ильинична, профессора и сестры.

Как хотелось в эти минуты быть рядом с ними, хоть чем-нибудь помочь, хоть как-то облегчить тяжкие страдания Ильича!

Казалось, будь от этого хоть какая-нибудь, самая малая польза, самое ничтожное облегчение, всю свою кровь до последней капли, всю жизнь до последнего дыхания я отдал бы тут же, с радостью, с восторгом. Да разве один я?

Но сделать я ничего не мог, даже в мыслях не решался переступить заветный порог и уныло бродил из конца в конец пустынного коридора мимо обезлюдевшей в ночные часы приемной Совнаркома, мимо дверей в кабинет Ильича.

Из-под этой двери, за которой еще сегодня днем звучал такой знакомый, такой бодрый голос, в полутемный коридор пробивался слабый свет. Там, за столом Ленина, склонившись над бумагами, бодрствовал Яков Михайлович Свердлов.

Жизнь продолжалась. Пульс революции дал глубочайший перебой, но ничто не могло остановить его мощного биения.

Уже в день покушения на Владимира Ильича, 30 августа 1918 года, было опубликовано знаменитое воззвание Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета "Всем, всем, всем", подписанное Я.М.Свердловым, в котором объявлялся беспощадный массовый террор всем врагам революции.

Через день или два меня вызвал Варлам Александрович Аванесов.

— Немедленно поезжай в ЧК и забери Каплан. Поместишь ее здесь, в Кремле, под надежной охраной.

Я вызвал машину и поехал на Лубянку. Забрав Каплан, привез ее в Кремль и посадил в полуподвальную комнату под Детской половиной большого дворца.

Команата была просторная, высокая. Забранное решеткой окно находилось метрах в трех-четырех от пола. Возле дверей и против окна я установил посты, строго наказав часовым не спускать глаз с заключенной. Часовых я отобрал лично, только коммунистов, и каждого сам лично проинструктировал. Мне и в голову не приходило, что латышские стрелки могут не усмотреть за Каплан, надо было опасаться другого: как бы кто из часовых не всадил в нее пулю из своего карабина.

Прошел еще день-два, вновь вызвал меня Аванесов, предъявил постановление ВЧК: Каплан — расстрелять, приговор привести в исполнение коменданту Кремля Малькову.

— Когда? — коротко спросил я Аванесова.

У Варлама Александровича, всегда такого доброго, отзывчивого, не дрогнул на лице. ни один мускул.

— Сегодня. Немедленно.

— Есть!

Да, подумалось в тот момент, красный террор — непустые слова, не только угроза. Врагам революции пощады не будет!

Круто повернувшись, я вышел от Аванесова и отправился к себе в комендатуру. Вызвав несколько человек латышей-коммунистов, которых лично. хорошо знал, я их обстоятельно проинструктировал, и мы отправились за Каплан.

По моему приказу часовой вывел Каплан из помещения, в котором она находилась, и мы приказали ей сесть в заранее подготовленную машину.

Было 4 часа дня 3 сентября 1918 года. Возмездие свершилось. Приговор был исполнен. Исполнил его я, член партии большевиков, матрос Балтийского флота, комендант Московского Кремля Павел Дмитриевич Мальков, собственноручно.

И если бы история повторилась, если бы вновь перед дулом моего пистолета оказалась тварь, поднявшая руку на Ильича, моя рука не дрогнула бы, спуская курок, как не дрогнула она тогда…".

На следующий день, 4 сентября 1918 года, в газете «Известия» было опубликовано краткое сообщение: "Вчера, по постановлению ВКЧ, расстреляна стрелявшая в тов. Ленина правая эсерка Фанни Ройд (она же Каплан)".

Жизнь и смерть Фанни Каплан — загадка. Есть сведения, что и звали то её вовсе не Фанни, а Дора.

Британский агент Роберт Брюс Локкарт писал в своём дневнике: "В пятницу 30 августа Урицкий был убит Каннегисером, а вечером того же дня молодая еврейская девушка Дора Каплан стреляла в Ленина. Одна пуля попала в лёгкое, над сердцем. Другая попала в шею, близко от главной артерии…" Нет ничего удивительного в этой путанице с именами. Дора или Фанни — какая разница. Жившие в конспирации профессиональные революционеры сами забывали свои настоящие имена. Вы лучше вспомните, кто нами руководил… Кто из вождей осуществлял руководство массами под именем, данным ему при рождении родителями? Большинство пользовались партийными кличками и псевдонимами. Своеобразная игра? Прятки? От кого?

Летом 1994 года по радио «Маяк» передавали сенсационные воспоминания историка, в своё время работавшего в карательных органах. Голос пожилого человека объяснял, что утверждение коменданта Кремля П.Малькова о том, что он собственноручно застрелил Фанни Каплан и сжег с помощью Демьяна Бедного, — ложно.

Историк (бывший советский прокурор) рассказывал, что комендант Кремля вернулся из ссылки сломленным, на него оказывали давление, и писал он свои мемуары под чужую диктовку. Последнее не вызывает сомнений. Хотя диктовал, может, и сам Мальков, но коррективы и акценты, конечно, вносили и расставляли другие люди.

Выступающий утверждал, что Фанни Каплан не была расстреляна осенью 1918 года. До 1939 года она якобы содержалась в одном из лагерей под Свердловском в особо секретной камере со всеми удобствами. Кому и зачем понадобилось это тайное оружие в виде террористки, покушавшейся на Ленина — абсолютно не ясно.

Но все-таки в данном случае мы склонны больше верить Павлу Дмитриевичу, рука которого не дрогнула, спуская курок.




"ТЕРРОРИСТЫ БУДУТ СЧИТАТЬ НАС ТРЯПКАМИ!"


"2 сентября ВЦИК, заслушав сообщение Я.М.Свердлова о покушении на жизнь В.И.Ленина, принял резолюцию, в которой предупреждал прислужников российской и союзнической буржуазии, что за каждое покушение на деятелей советской власти будут отвечать все контрреволюционеры и их вдохновители.

"На белый террор врагов рабоче-крестьянской власти, — говорилось в резолюции, — рабочие и крестьяне ответят массовым красным террором против буржуазии и ее агентов". Народный комиссар внутренних дел Г.П.Петровский подписал приказ, в котором требовал от местных властей положить конец расхлябанности и миндальничанию с врагами революции, применяющими массовый белый террор против рабочих и крестьян.

В приказе предлагалось взять из буржуазии и офицерства заложников и при дальнейших попытках контрреволюционных выступлений в белогвардейской среде принимать в отношении заложников репрессии, подтверждая законность применения красного террора.

Совет Народных Комиссаров объявил 5 сентября 1918 года, что все лица, причастные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам, подлежат расстрелу".

Итак, красный террор получил как бы законодательное обоснование. И еще обратим внимание на логику большевиков: если 1 сентября "выстрел в Ленина ВЧК с полным основанием расценила как преступление против рабочего класса в целом", класса, понятно, многочисленного, то на другой день в приказе Петровского уже клеймится "массовый белый террор против рабочих и крестьян".

За сутки к рабочим прибавились и крестьяне. Видимо, массовость белого террора катастрофически нарастала. А на массовый белый террор надо отвечать массовым же красным террором. Логично.

Надо только привыкнуть к мысли, что выстрел в Ленина равнозначен стрельбе по рабочем и крестьянам "в целом".

О терроре стоит сказать немного подробнее. Вот, например, гневное послание Ленина председателю Петроградского совета Зиновьеву. Письмо написано 2б июня 1918 года, то есть спустя пять дней после убийства Володарского и за два месяца до выстрелов Каннегисера и Каплан.

"Т.Зиновьеву и другим членам ЦК. Также Лашевичу.

Тов. Зиновьев! Только мы сегодня услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что вы (не Вы лично, а питерские цекисты или пекисты) удержали.

Протестую решительно!

Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную.

Это не-воз-мож-но!

Террористы будут считать нас тряпками. Время архивоенное.

Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров, и особенно в Питере…

Привет Ленин.

P.S. Отряды и отряды: используйте победу на перевыборах.

Если питерцы двинут тысяч 10–20 в Тамбовскую губернию и на Урал и т. п., и себя спасут, и всю революцию, вполне и наверное. Урожай гигантский, дотянуть только несколько недель".

Причинная связь между ожидаемым урожаем и необходимостью террора выражена в этом письме достаточно ясно. Ведь не собирать урожай, а отбирать его в Тамбовской губернии и на Урале должны были 10–20 тысяч питерцев.

Итак, была дана команда, и "красный террор" начался.

В Киеве, например, расстреливаемых заставляли ложиться ничком на кровавую массу, покрывавшую пол, стреляли в затылок и размозжали череп. Заставляли ложиться одного на другого, еще только что пристреленного. Выпускали намеченных к расстрелу в сад и устраивали там охоту на людей.

В отчете киевских сестер милосердия регистрируются такие факты. В "лунные, ясные летние ночи", "холеный, франтоватый" комендант губ. ЧК Михайлов непосредственно сам охотился с револьвером в руках за арестованными, выпущенными в голом виде в сад.

Французская писательница Одетта Кён, считающая себя коммунисткой и побывавшая по случайным обстоятельствам в тюрьмах ЧК в Севастополе, Харькове и Москве, рассказывает в своих воспоминаниях со слов одной из заключенных о такой охоте за женщинами даже в Петрограде (она относит этот, казалось бы, маловероятный факт к 1920 г.!) В той же камере, что и эта женщина, было заключено еще 20 женщин-контрреволюционерок, ночью за ними пришли солдаты. Вскоре послышались нечеловеческие крики, и заключенные увидели в окно, выходящее во двор, всех этих 20 женщин, посаженных на дроги. Их отвезли в поле и приказали бежать, гарантируя тем, кто прибежит первым, что они не будут расстреляны. Затем они были все перебиты…

В Брянске, как свидетельствует С.М.Волковский в своих воспоминаниях, существовал «обычай» пускать нулю в спину после допроса. В Сибири разбивали головы "железной колотушкой"… В Одессе — свидетельствует одна простая женщина в своих показаниях — "во дворе ЧК под моим окном поставили бывшего агента сыскной полиции. Убивали дубиной или прикладом. Убивали больше часа. И он все умолял пощадить".

В В Екатеринославе некий Валявка, расстрелявший сотни «контрреволюционеров», имел обыкновение выпускать "по десять-пятнадцать человек в небольшой, специальный забором огороженный двор". Затем Валявка с двумя-тремя товарищами выходили на середину и открывали стрельбу.

В том же Екатеринославе председатель ЧК "тов. Трепалов" ставил против фамилий, наиболее ему не понравившихся, сокращенную подпись толстым карандашом «рас», что означало — расход, т. е. расстрел; ставил свои пометки, так что трудно было в отдельных случаях установить, к какой собственно фамилии относятся буквы «рас». Исполнители, чтобы не «копаться» (шла эвакуация тюрьмы), расстреливали весь список в 50 человек по принципу: "вали всех".

Петроградский орган "Революционное Дело" сообщал такие подробности о расстреле 60 по Таганцевскому делу.

"Расстрел был произведен на одной из станций Ириновской ж.д. Арестованных привезли на рассвете и заставили рыть яму. Когда яма была наполовину готова, приказано было всем раздеться. Начались крики, вопли о помощи. Чаете обреченных была насильно столкнута в яму, и по яме была открыта стрельба.

На кучу тел была загнана и остальная часть и убита тем же манером. После чего яма, где стонали живые и раненые, была засыпана землей". Вот палачи московские, которые творят в специально приготовленных подвалах с асфальтовым полом с желобком и стоком крови свое ежедневное кровавое дело.

Три палача: Емельянов, Панкратов, Жуков, все члены российской коммунистической партии, живущие в довольстве, сытости и богатстве. Они, как и все вообще палачи, получают плату поштучно: им идет одежда расстрелянных и те золотые и прочие вещи, которые остались на заключенных. Они выламывают у своих жертв золотые зубы, собирают золотые кресты…".

С.С.Маслов рассказывает о женщине-палаче, которую он сам видел. "Через 2–3 дня она регулярно появлялась в Центральной-Тюремной больнице Москвы (в 1919 г.) с папиросой в зубах, с хлыстом в руках и револьвером без кобуры за поясом. В палаты, из которых заключенные брались на расстрел, она всегда являлась сама.

Когда больные, пораженные ужасом, медленно собирали свои вещи, прощались с товарищами или принимались плакать каким-то страшным воем, она грубо кричала на них, а иногда, как собак, била хлыстом… Это была молоденькая женщина-лет 20–22".

Были и другие женщины-палачи в Москве.

С.С.Маслов как старый деятель вологодской кооперации и член Учредительного собрания от Вологодсклой губ., хорошо осведомленный о вологодских делах, рассказывает о местном палаче (далеко не профессионале) Ревекке Пластининой (Майзель), когда-то скромной фельдшерице. Она собственноручно расстреляла 100 человек

В Вологде чета Кедровых — добавляет Е.Д.Кускова, бывшая в это время там в ссылке — жила в вагоне около станции. В вагонах проходили допросы, а около вагонов — расстрелы.

При допросах Ревекка била по щекам обвиняемых, орала, стучала каблуками, иступленно и кратко отдавала приказы: "К расстрелу! К стенке!" "Я знаю до десяти случаев, — говорит Маслов, — когда женщины добровольно "дырявили затылки". О деятельности в Архангельской губ. весной и летом 1920 года этой Пластининой-Майзель, которая была женой знаменитого Кедрова, сохранились и такие воспоминания: "После торжественных похорон пустых, красных гробов началась расправа Ревекки со старыми партийными врагами. Она была большевичка. Эта безумная женщина, на голову которой сотни обездоленных матерей и жен шлют свое проклятие, в злобе превзошла всех мужчин ВЧК.

Она вспоминала все меленькие обиды семье мужа и буквально распяла эту семью, а кто остался не убитым, тот был убит морально. Жестокая, истеричная, безумная. Она придумала, что белые офицеры хотели привязать ее к хвосту кобылы и пустить лошадь вскачь.

Уверовав в свой вымысел, она едет в Соловецкий монастырь и там руководит расправой! Вместе со своим новым мужем Кедровым. Дальше она настаивает на возвращении всех арестованных комиссией Эйдука из Москвы, и их по частям увозят на пароходе в Холмогоры, усыпальницу русской молодежи, где, раздев, убивают их на баржах и топят в море.

Целое лето город стонал под гнетом террора.

"Как ни обычна «работа» палачей — наконец, человеческая нервная система не может выдержать. И казнь совершают палачи преимущественно в опьяненном состоянии — нужно состояние «невменяемости», особенно в дни, когда идет действительно своего рода бойня людей. В Бутырской тюрьме даже привычная к расстрелу администрация, начиная с коменданта тюрьмы, всегда обращалась к наркотикам (кокаин и пр.), когда приезжал так называемый "комиссар смерти" за своими жертвами и надо было вызывать обреченных из камер.

"Почти в каждом шкафу, — рассказывает Нилостонский про Киевские чрезвычайки, — почти в каждом ящике нашли мы пустые флаконы из-под кокаина, кое-где даже целые кучи флаконов".

В состоянии невменяемости палач терял человеческий образ.

"Один из крупных чекистов рассказывал, — передает авторитетно свидетель, — что главный (московский) палач Мага, расстрелявший на своем веку не одну тысячу людей, как-то закончив «операцию» над 15–20 людьми, набросился с криком "раздевайся, такой-сякой" на коменданта тюрьмы Особого Отдела ВЧК Попова, из "любви к искусству" присутствовавшего при этом расстреле. "Глаза, налитые кровью, весь ужасный, обрызганный кровью и кусочками мозга, Мага был совсем невменяем и ужасен", — говорил рассказчик. "Попов струсил, бросился бежать, и только счастье, что своевременно подбежали другие и скрутили Мага"…

И все-таки психика палача не всегда выдерживала. В отчете сестер милосердия Красного Креста рассказывается, как иногда комендант ЧК Авдохин не выдерживал и исповедывался сестрам. "Сестры, мне дурно, голова горит… Я не могу спать… Меня всю ночь мучают мертвецы"…

"Когда я вспоминаю лица членов ЧК: Авдохина, Терехова, Осмолова, Никифорова, Угарова, Абнавера или Гусига, я уверена, — пишет одна из сестер, — что это были люди ненормальные, садисты, кокаинисты — люди, лишенные образа человеческого".

В психиатрических лечебницах зарегистрирована как бы особая "болезнь палачей" — мучающая совесть и давящие психику кошмары захватывают виновных в пролитии крови.

Одно время ГПУ пыталось избавиться от этих сумасшедших путем расстрела их, и несколько человек таким способом были избавлены от кошмара душивших их галлюцинаций.

Просмотрите протоколы Деникинской комиссии, и вы увидите, высшие чины ЧК, не палачи по должности, в десятках случаев производят убийства своими руками. Одесский Вихман расстреливает в самих камерах по собственному желанию, хотя в его распоряжении было шесть специальных палачей. Атарбеков в Пятигорске употреблял при казни кинжал. Роверр в Одессе убивает в присутствии свидетеля некоего Григорьева и его двенадцатилетнего сына…

Другой чекист в Одессе "любил ставить свою жертву перед собой на колени, сжимать голову приговоренного коленями и в таком положении убивать выстрелом в затылок". Таким примерам нет числа…

Смерть стала слишком привычна. Мы говорили уже о тех циничных эпитетах, которыми сопровождают обычно боль-шевисткие газеты сообщения о тех или иных расстрелах. Так упрощенно-циничной становится вся вообще терминология смерти: "пустить в расход", «разменять», "идите искать отца в Могилевскую губернию", "отправить в штаб Духонина", "сыграл на гитаре", "больше 38-ми я не смог запечатать", т. е. собственноручно расстрелять, или еще грубее: «нацокал», "отправить на Машук — фиалки нюхать"; комендант петроградской ЧК громко говорит по телефону жене: "Сегодня я везу рябчиков в Крондштадт".

Так же упрощенно и цинично совершается, как много раз уже отмечали, и самая казнь. В Одессе объявляют приговор, раздевают и вешают на смертника дощечку с номером. Так, по номерам и вызывают. Заставляют еще расписываться в объявлении приговора.

В Одессе нередко после постановления о расстреле обходили камеры и собирали биографические данные для газетных сообщений.

Эта «законность» казни соблюдается в Петрограде, где о приговорах объявляется в особой "комнате для приезжающих".

Орган Центрального Комитета коммунистической партии «Правда» высмеивал сообщения английской печати о том, что во время казни играет оркестр военной музыки. Так было в дни террора в 1918 году. Так расстреливали в Москве царских министров, да не их одних. Тогда казнили на Ходынском поле и расстреливали красноармейцы.

Красноармейцев сменили китайцы, Цозже появился как бы институт наемных палачей — профессионалов, к которым время от времени присоединялись любители-гастролеры.

Ряд свидетелей в Деникинской комиссии рассказывают о расстрелах в Николаеве в 1919 году под звуки духовной музыки.

В Саратове расстреливают сами заключенные (уголовные) и тем покупают себе жизнь. В Туркестане — сами судьи. Утверждают свидетели, что такой же обычай существовал в Одессе в губернском суде — даже на ЧК. Я не умею дать ответа на вопрос, хорошо или плохо, когда приводит казнь в исполнение тот, кто к ней присудил…

К 1923 году относится сообщение о том, как судья В. непосредственно сам убивает осужденного: в соседней комнате раздевают и тут же убивают… Утверждают, что в Одессе в ЧК в 1923 году введен новый, усовершенствованный способ расстрела.

Сделан узкий, темный коридор с ямкой в середине. С боков имеются две бойницы. Идущий падает в яму и из бойниц его расстреливают, причем стреляющие не видят лица расстреливаемого.

Не могу не привести еще одного описания расстрелов в московской ЧК, помещенного в N4 нелегального бюллетеня левых с.-р. Относится это описание к тому времени, когда велись прения о правах и прерогативах ЧК и Рев. Трибунала", т. е. о праве ЧК выносить смертные приговоры. Тем характернее картины, нарисованные пером очевидцев: "Каждую ночь, редко когда с перерывом, водили и водят смертников "отравлять в Иркутск". Это ходкое словечко у современной опричнины. Везли их прежде на Ходынку. Теперь ведут сначала в N11, а потом из него в N7 по Варсонофьевскому переулку. Там вводят осужденных — 30-12-8-4 человека (как придется) — на 4-й этаж. Есть специальная комната, где раздевают до нижнего белья, а потом раздетых ведут вниз по лестницам.

Раздетых ведут по снежному двору, в задний конец, к штабелям дров и там убивают в затылок из нагана.

Иногда стрельба неудачна. С одного выстрела человек падает, но не умирает. Тогда выпускают в него ряд пуль, наступая на лежащего, бьют в упор в голову или грудь.

10-11 марта Р.Олехновскую, приговоренную к смерти за пустяковый поступок, который смешно карать даже тюрьмой, никак не могли убить. 7 пуль попало в нее, в голову и грудь. Тело трепетало. Тогда Кудрявцев (чрезвычайник из прапорщиков, очень усердствовавший, недавно ставший «коммунистом», взял ее за горло, разорвал кофточку и стал крутить и мять шейные хрящи. Девушке не было 19 лет.

Снег на дворе весь красный и бурый. Все забрызгано кругом кровью. Устроили снеготаялку, благо — дров много, жгут их на дворе и улице в кострах полсаженями. Снеготаялка устроила кровавые жуткие ручьи.

Ручей крови перелился чрез двор и пошел на улицу, поперек в соседние места. Спешно стали закрывать следы. Открыли какой-то люк и туда спускают этот темный страшный снег, живую кровь только что живших людей…"


(Мельгунов Т. Красный террор в России. М., 1992)


"В Киеве чрезвычайка находилась во власти латыша Лациса. Его помощниками были изверги Авдохин, "товарищ Вера", Роза Шварц и др. девицы. Здесь было полсотни чрезвычаек, но наиболее страшными были три, из которых одна помещалась на Екатерининской ул., N16, другая — на Институтской ул., N409 и третья — на Садовой ул., N5. В одном из подвалов чрезвычайки, точно не помню какой, было устроено подобие театра, где были расставлены кресла для любителей кровавых зрелищ, а на подмостках, т. е. на эстраде, которая должна была изображать собою сцену, производили казни.

После каждого удачного выстрела раздавались крики «браво», «бис» и подносились бокалы шампанского. Роза Шварц лично убила несколько сот людей, предварительно втиснутых в ящик, на верхней площадке которого было проделано отверстие для головы.

Но стрельба в цель являлась для тех девиц только шуточной забавой и не возбуждала уже их притупившихся нервов. Они требовали более острых ощущений… выкалывали иглами глаза, или выжигали их папиросой, или же забивали под ногти тонкие гвозди.

В Киеве шепотом передавали любимый приказ Розы Шварц… когда уже нельзя было заглушить душераздирающих криков истязаемых.

"Залей ему глотку горячим оловом, чтобы не визжал, как поросенок…" И этот приказ выполняли с буквальной точностью".

"Применялись в киевских чрезвычайках и другие способы истязания. Так, например, несчастных втискивали в узкие деревянные ящики и забивали их гвоздями, катая ящик по полу".

В Москве был "садист Орлов, специальностью которого было расстреливать мальчиков, которых он вытаскивал из домов, или ловил на улицах".

"В Одессе: Вера Гребенщикова лично застрелила 700 человек. Использовали линейный корабль «Синоп» и «Алмаз», прикрепляли железными цепями к толстым доскам и медленно, постепенно продвигали, ногами вперед, в корабельную печь…

Чекисты Ямбурга на кол посадили офицеров Нарвского флота.

В Киеве жертву клали в ящик с разлагающимися трупами, потом объявляли, что похоронят заживо. Ящик зарывали, через полчаса открывали и тогда производили допрос. Удивительно ли, что люди действительно сходили с ума?"

Князь Н.Д.Жевахов. Воспоминания. Королевство С.Х.С., 1927.Т.2).


(Н.Д.Жевахов — тов. Обер-Прокурора св. Синода; воспоминания охватывают март 1917 — январь 1920 г.г.)




"ПРОФЕССИОНАЛЬНЫХ ПОКУШЕНИЙ НА ТОВАРИЩА СТАЛИНА НЕ БЫЛО!"


Одна из самых страшный тайн советской эпохи — покушение на ее вождей. Сегодня кое-что стало известно о нападениях одиночек " с нездоровой психикой" на Хрущева, Брежнева, Андропова. Однако покушения на "товарища Сталина" так и остались в тени.

Генерал-лейтенант Кирилл Москаленко:

В первых числах ноября 1942 года я был вызван в Ставку на совещание. Закончив дела в Генштабе, зашел к Г.К.Жукову поинтересоваться, нет ли каких поручений. Георгий Константинович выглядел до крайности озабоченным и не скрывал этого. Неожиданно он предложил мне:

— Оставайтесь в Москве до 7-го. Посмотрите военный парад на Красной площади в столь необычайной обстановке, кое-что вместе обсудим…

Когда утром 7 ноября я вышел из «эмки» на набережной Москва-реки, со стороны Васильевского спуска, ко мне подошли два офицера НКВД и с непроницаемыми лицами козырнули: — Извините, генерал, но таков порядок: предлагаем вам оставить личное оружие в машине.

У меня в голове мелькнуло: "Наверняка здесь, в Москве, что-то стряслось! Такого еще не бывало!".

Покосил глазами по сторонам: так и есть! Трясли не только меня, но и всех других военных, выходивших из машин. И только поздней ночью, с глазу на глаз, Жуков успел шепнуть мне, что какой-то мерзавец совершил нападение на товарища Сталина.

Нотариус Лев Левицкий:

В этот злосчастный вечер я возвращался из Замоскворечья, с именин моего брата, работника одного из Наркоматов. Решив сократить путь, я направился к дому через спуск у храма Василия Блаженного и далее напрямик, через Красную площадь. Уже успел поравняться с Лобным местом, как впереди, — мне показалось, что от здания бывшей городской думы, — раздались гулкие в ночной тишине выстрелы.

Извините за откровенность, но что прикажете делать в этой обстановке мне — бедному, несчастному гражданину? Который в своей жизни не только ни с кем не воевал, но даже не зарезал цыпленка? Короче говоря, от этой стрельбы я для себя ничего хорошего не ожидал и счел за благо рухнуть на брусчатку мостовой.

В нескольких шагах впереди меня, со стороны Спасской башни, на бешеной скорости пронесся автомобиль и скрылся на улице Куйбышева.

Тут послышались шаги, вокруг меня суетились какие-то товарищи с револьверами в руках, все в военной форме.

— Товарищ майор! — крикнул один из них. — Здесь вот еще один соучастник!

Меня за шиворот подняли с земли, заломили руки за спину, связали и втолкнули в подъехавший крытый автомобиль.

Продержали месяца три в «Бутырках». Допрашивали непрерывно, причем почти все время — по ночам. Перед первым допросом в кабинете следователя меня бегло осмотрел очень крупный начальник и сказал заполнившим кабинет командирам:

— Вы с этой дряхлятиной поосторожнее! Он нам нужен живым!

А месяца через три случилось невероятное: с меня (кстати говоря, тоже ночью) взяли расписку "о неразглашении" и… выпустили с миром! И что за напасть: тоже глубокой ночью, когда трамваи уже давно не ходили. Мне ничего не оставалось, как до рассвета переминаться с ноги на ногу у входа в тюрьму, чтобы по дороге не нарваться на новые выстрелы.

Полковник КГБ в отставке Михаил Яремич: Профессиональных покушений на товарища Сталина не было.

В первую очередь, это наша, чекистов, заслуга: мы его берегли, как отца родного! Кроасноармейца Дмитриева, пальнувшего в Иосифа Виссарионовича осенью 42-го, я вообще в расчет не беру. Четыре выстрела из трехлинейки, пронесенной в центр города из-за недосмотра неопытной милиции. Да еще не прицельно, а так, от фонаря, в белый свет, как в копеечку. Нет, это не серьезное нападение, а детсадовская шутка.

Правда, время тогда, в начале войны, было суровое: приняли выходку этого плоскостопого вояки за теракт, провели следствие.

Установили, что целью стрельбы действительно было покушение на товарища Сталина. Тем более, что сам Дмитриев во всем сознался. Залепили ему расстрел по приговору военной коллегии Верховного Суда.


(Алиби N 14, 1995)




"НА КРАСНОЙ ПЛОЩАДИ СТРАШНАЯ НЕПРИЯТНОСТЬ"


Из воспоминаний генерал-полковника М.С.Докучаева, бывшего начальника 9-го Главного управления КГБ СССР.

Война еще более усилила фактор подготовки и проведения террористических актов против Сталина и его соратников в целях нанесения удара по советскому руководству и стране не только на фронте, но и в тылу. В эти годы были задуманы, тщательно готовились и проводились дерзкие акты по физическому уничтожению руководителей нашей страны, высоких военачальников, ученых и других известных советских деятелей.

В 1941 году террорист несколько дней осуществлял наблюдение на Красной площади за работой сотрудников служб безопасности при проезде из Кремля и по улице Куйбышева автомашин с руководителями партии и правительства. Он примелькался службе охраны, и его стали принимать за своего сотрудника; 6 ноября его привезли на Красную площадь на автомашине с оружием, и он представился сотрудникам безопасности как назначенный на этот участок для усиления охраны в предпраздничные дни.

Когда из Кремля вышла машина с А.И.Микояном, этот террорист вскочил вовнутрь Лобного места и открыл огонь по автомашине. Он стрелял метко и расчетливо, но пули его оружия отскакивали от брони автомобиля. Водитель, почувствовав удары по стеклам, быстро свернул к Васильевскому спуску и ушел от обстрела.

В борьбу с террористом вступили чекисты: майор госбезопасности Степин, капитан Цыба и сержант Вагин. В перестрелке был тяжело ранен в ногу майор Степин (впоследствии генерал-майор, скончался 11 сентября 1989 года). Однако капитан Цыба успел метнуть гранату вовнутрь Лобного места и тяжело ранил бандита. Цыба и Вагин бросились туда и схватили его. Впоследствии он скончался, так и не сказав, кто он такой и по заданию кого совершил этот террористический акт.

За свои подвиги в борьбе с терроризмом майор Степин был награжден орденом Красного знамени, а капитан Цыба и сержант Вагин — орденами Красной Звезды.

Шестого ноября 1942 года в 16 часов начальнику отдела СМЕРШ московского корпуса ПВО полковнику Масленникову позвонили из Управления НКВД г. Москвы: "На Красной площади задержан на месте преступления боец стрелкового полка ПВО Дмитриев. Он сделал попытку террористического акта — стрелял по правительственным машинам из засады у памятника Минину и Пожарскому".

Москва готовилась встретить 24-ю годовщину Октябрьской революции. Серые холодные дома, занавешенные окна, ежедневный вой сирен воздушной тревоги, пулеметные очереди, артиллерийские разрывы в небе в перекрестье прожекторов.

В тот день я сидел в кабинете в здании бывшего Наркомата заготовок в Уланском переулке, где размещался штаб Московского корпуса ПВО. Я работал старшим оперуполномоченным особого отдела корпуса. Зашел секретарь отдела и сказал, чтобы я срочно явился к Масленникову. Без всяких предисловий тот приказал мне вызвать оперуполномоченного Долбилина с материалами на рядового Н-ского стрелкового полка Дмитриева. Потом, помедлив, добавил: — На Красной площади страшная неприятность…

Долбилин явился минут через тридцать и наскоро рассказал мне о происшедшем. Из засады у памятника Минину и Пожарскому боец Дмитриев несколько раз выстрелил по машинам, выезжавшим из Спасских ворот. Одна пуля разбила фару в машине Микояна. Люди, к счастью, не пострадали. Дмитриева тут же схватили дежурившие на Красной площади работники НКВД.

Незадолго до этих событий Дмитриев был переведен из зоны охраны Рублевского водохранилища в свой полк в Москву. В день покушения дежурил в гараже полка, расположенном недалеко от Красной площади.

Дмитриев родился В Москве в 1910 году в рабочей семье, родители его проживали в Москве, до этих пор никакими компрометировавшими его материалами органы не располагали.

Случившееся потрясло меня. Стрелять по правительству, когда враг на подступах к городу! Все руководство страны для нас умещалось тогда в родном слове — Сталин. Первый вывод напрашивался сам собой: значит, есть организация, которая сумела это совершить.

Вскоре вместе с Масленниковым мы были в здании НКВД. Привели Дмитриева. Среднего роста, среднего телосложения, круглолицый и темноволосый. Передо мной стоял мой ровесник. Растерянности или страха на его лице на было.

Первый вопрос задал начальник Управления НКВД Евсеичев:

— Что вас заставило совершить это преступление?

Дмитриев отвечал твердым голосом, полный уверенности в правоте своих действий. Я хорошо запомнил его слова.

— До войны, в газетах, по радио, в выступлениях руководителей всегда говорилось, что если начнется война, мы будем воевать на территории противника. Немец все дальше лезет, смотрите, уже до Москвы дошел. Поэтому я решил совершить свой суд за обман народа.

— Вы руководствовались своим мнением или выполняли чье-то задание? — спросил Евсеичев.

— Это было мое собственное решение.

Никто из нас не верил, что человек может решиться на такой отчаянный поступок в одиночку, но Дмитриев категорически отрицал свою принадлежность к какой-либо организации.

В тот же день я отправился к месту прежней службы Дмитриева в Рублево. Командир и сослуживцы Дмитриева отзывались о нем только положительно. В допросах прошла вся ночь. Вернувшись в Москву утром 7 ноября, я пошел к Масленникову, но тот был в отъезде, и заместитель начальника отдела Фетисов разрешил мне отдохнуть до его возвращения, никуда не отлучаясь.

Но день все же, несмотря на войну, был праздничный, и я решил ненадолго отлучиться и навестить своего сослуживца. Вместе пообедали и выпили по случаю праздника немного спиртного.

Бессонная ночь дала о себе знать, я прилег на диван, попросив товарища разбудить меня через пару часов, и крепко заснул.

Мне снился сон, что меня всюду разыскивает дежурный по отделу. Проснулся. Рядом, на топчане, спал мой товарищ. Часы показывали час ночи.

В ужасе, я побежал в отдел. Оказывается, тут уже подняли тревогу, разыскивая меня, и едва я вошел в кабинет Масленникова, он набросился на меня с бранью… В общем, итогом был мой перевод в другую часть, в особый отдел противовоздушной артиллерийской дивизии и больше к делу Дмитриева я отношения не имел.

Спустя несколько месяцев я узнал, что дело это закончено. Рядового Дмитриева судили по законам военного времени…


(Кожухов Ф.С. Покушение на Сталина в 41-м году. Совершенно секретно, N 4, 1994).




В СЕНТЯБРЕ 1944 ГОДА ОНИ ЕДВА НЕ ВЗОРВАЛИ СТАЛИНА


5 сентября 1944 года. Ночь. Пустынный перекресток у поселка Карманово Смоленской области. На посту — старший лейтенант милиции Ветров. Он в промокшей шинели. Глаза слипаются от усталости. Его подняли по тревоге: над линией фронта обстрелян немецкий самолет. И Ветров третий час стоит на раскисшей обочине, ведя наблюдение.

Машины, повозки… Тормозит мотоцикл, на котором двое военных — майор и его спутница, младший лейтенант. На груди майора — звезда Героя Советского Союза. Взяв документы, Ветров читает: "Таврин П.И. зам. начальника ОКР «Смерш» 39-й армии, 1-го Прибалтийского фронта". На войне было неписаным правилом: офицерам такого ранга вопросов не задают.

Но Ветров спросил: "Из Прибалтики на мотоцикле добираетесь?". "Это что за вопросы!" — прикрикнул майор. Однако его заносчивость Ветрова не смутила. "Странно, — подумал он. — Всю ночь дождь, а майор и его спутница не промокли". "Прошу вас заехать в Карманово. Нам нужно сделать отметку, что вы выехали из нашей зоны". "Вам тут в тылу делать нечего!" — возмутился майор. Но на подмогу к Ветрову уже бежали сотрудники, дежурившие поодаль.

Все документы Таврина были в порядке. В райотделе НКВД майор показал удостоверение и телеграмму Главного управления «Смерша», по которой выехал в Москву. Тем не менее старлей Ветров, выйдя в другую комнату, сумел через Гжатск связаться — мгновенно! — с Москвой. Было 5 часов утра, но милиционеру быстро ответили: в штабе 39-й армии Таврин не значится, в Москву его не вызывали. Ветров бросился к мотоциклу «майора» и обнаружил в коляске 7 пистолетов, гранаты, мину, оружие неизвестной конструкции, 116 печатей, бланки документов…

На самом деле он был Шило Петр Иванович. Перед войной в Саратове его, бухгалтера, осудили за растрату. В тюрьме Шило сколотил группу и организовал побег. По фиктивным справкам получил документы на Таврина. Был призван в армию. Воевал. В мае 1942 года на фронте его вызвали в особый отдел и спросили: по каким мотивам изменил фамилию? В ту же ночь Шило-Таврин перешел линию фронта и сдался в плен.

Случай в его судьбе. Дождь заливает потолок и стены барака, Петр Шило приносит кипятку простуженному напарнику по нарам Жоре, шоферу из Москвы. Они держатся вместе. Осторожные разговоры по ночам. «Таврин» не поверит, узнав, что перед ним — бывший член Военного совета 24-й армии Георгий Николаевич Жиленков. Вскоре он исчезает из лагеря и становится правой рукой генерала Власова.

Летом 1943 года Шило-Таврин увидел Жиленкова в Летницком лагере. Под музыку, поднявшись на деревянный помост, тот призывал вступить в армию Власова. После «агитки» Петр Шило подошел к Жиленкову. "Я о тебе позабочусь, — сказал бывший сокамерник — Нам нужны надежные люди".

Из протокола допроса П.И.Шило: "В последних числах августа 1943 года я был доставлен в Берлин к полковнику СС Грейфе. Он выяснил причины, побудившие меня дать согласие на сотрудничество с германской разведкой, после чего рассказал о заданиях, которые могут быть мне даны для работы на территории СССР. Он сказал, что может использовать меня для разведки, диверсии и террора".

Его готовили в Берлине ровно год. Тщательно продумывали «легенду». Он должен был появиться в Москве как Герой Советского Союза. Кроме Звезды Героя, в немецкой разведке ему выдали орден Ленина, орден Александра Невского, два ордена Красного знамени, орден Красной Звезды и две медали "За отвагу". Образ «героя» продумывали до деталей. В кармане кителя Шило-Таврин будет носить стершийся на сгибах номер "Правды".

Его отпечатали в берлинской типографии. В подлинный номер газеты втиснулся очерк о подвигах Таврина на фронте.

Впрочем, о боевых ранениях в немецкой разведке позаботились тоже. В госпитале под наркозом хирурги сделали на теле Таврина три глубоких надреза.

Из протокола допроса П.И.Шило: "Мне было указано, что мои документы абсолютно надежны и что по ним я могу проникнуть в Москву, не вызвав подозрений.

Обосновавшись в Москве, я должен был, расширяя круг своих знакомых, устанавливать отличные отношения с техническими работниками Кремля. При этом Краух рекомендовал мне знакомиться с женщинами — стенографистками, машинистками, телефонистками.

Через таких знакомых я должен был выявить маршрут движения правительственных машин, также установить, когда и где должны происходить торжественные заседания…" Вместе с Шило-Тавриным в Москву направилась и его жена Лидия Бобрик-Шилова. Они познакомились в Риге. Ее подготовили как радистку.

Ему не только вручили радиоуправляемую мину большой разрушительной силы, но и доверили новое секретное оружие. Специально для него немецкие конструкторы разработали одну из моделей «фаустпатрона», который еще только готовился в серию.

Из протокола допроса Шило-Таврина: "Я был снабжен специальным аппаратом под названием «панкеркнаке» и бронебойно-зажигательными снарядами к нему. Аппарат портативный и может быть замаскирован в рукаве пальто. В ствол помещается реактивный снаряд, который приводится в действие нажатием кнопки: стрельба произодится снарядами, которые пробивают броню толщиной 45 мм.

"Панкеркнаке" я должен был применить на улице во время прохождения правительственной машины".

С Шило-Тавриным занимаются немецкие психологи. Напор, быстрота реакции, жестокость, способность войти в доверие, лживость, актерское перевоплощение — качества, которые нужны не меньше, чем оружие. Петра Шило привозят в Берлин к известному террористу Отто Скорцени, чьи портреты не сходили с первых полос газет. Он сумел похитить отстраненного от власти Бенито Муссолини и привезти в Берлин.

Из протокола допроса Шило-Таврина: "В беседе Скорцени объяснил мне, какими личными качествами должен обладать террорист. Он заявил, что если я хочу остаться живым, то должен действовать решительно и смело и не бояться смерти, так как малейшее колебание и трусость могут меня погубить. Весь этот разговор сводился к тому, чтобы доказать мне, что осуществление террористических актов вполне реально, для этого требуется только личная храбрость и при этом человек, участвующий в операции, может остаться живым…" Петр Шило должен был проникнуть на торжественное заседание в Большом театре. Оставить в зрительном зале радиоуправляемую бомбу и уйти. Подать сигнал должна была жена…

Под обломками должны были погибнуть руководители СССР, известные военачальники, директора заводов. Взрыв в Большом театре, считали в Берлине, вызовет хаос в стране и остановит наступление советских войск на фронте.

Все было задумано дерзко и с размахом. Однако до Москвы Таврины не доехали. Их остановили на милицейском посту.

Что стало потом с провалившимися агентами? Их использовали. В Москве поместили на квартиру, откуда Лидия Бобрик передала в Берлин радиограмму: доехали благополучно. И началась радиоигра. Еще полгода в Берлине получали от Таврина донесения типа: "Познакомился с женщиной-врачом, имеет знакомых в Кремлевской больнице".

Таврины оставались в этом доме еще семь лет после войны. Их адрес был известен в Берлине. Но на связь с ними никто не пришел. Оба террориста были осуждены и расстреляны в 1952 году.


(Овчинникова Л. В сентябре 44-го они едва не взорвали Сталина. Комсомольская правда. 14 ноября, 1995).




ПОКУШЕНИЕ НА ГИТЛЕРА


После того, как война перенеслась в Германию, стало ясно, что продолжение войны для Германии бессмысленно. Но несмотря на бесцельность сопротивления, нацистская верхушка заставляла громадное большинство своего народа слепо следовать за ней, сражаться и приносить бесчисленные жертвы за безнадежное дело.

И до тех пор, пока Германия еще сражалась, гитлеровская машина власти функционировала, существовала тотальная диктатура. У Гитлера и его единомышленников-маньяков была только одна цель — продлить существование нацистского строя любой кровью.

Все эти события сыграли роль катализатора оппозиционных настроений среди военных. Наиболее прозорливые из них в этот день поняли, что война проиграна, что начался необратимый процесс, который мог завершиться лишь полным крахом рейха. Вместе с нацией чудовищное поражение потерпела и армия. И если военные стали серьезно подумывать о возможности прямого вмешательства в события, то это было не столько результатом возмущения в их среде преступлениями нацизма, сколько попыткой спасти то, что еще можно было спасти. Преступления нацизма совершались у них на глазах на протяжении многих лет, не вызывая стремления попытаться покончить с этим. Страх перед грозящим поражением, стремление сохранить свои привилегии — вот что выводило военных из привычного равновесия.

Безнадежность дальнейшего сопротивления уже оценили и поняли даже некоторые из тех, кто в свое время привел к власти Гитлера, верил и поддерживал его в предвоенные годы и годы войны. Но теперь к ним пришло разочарование. Уже в 1944 году возникло сильное недовольство Гитлером, которое привело к тому, что в истории называют "Заговором 20 июля 1944 года".

Еще в 1943 году в штабе командования сухопутных сил на Бендлерштрассе существовал план на случай чрезвычайных обстоятельств иод кодовым названием «Валькирия». План предусматривал меры, которые должны быть приняты в случае внутренних беспорядков или крупномасштабного саботажа со стороны миллионов иностранцев, которые находились тогда в Германии.

Главная роль, согласно этому плану, отводилась армии резерва, а также частям, расквартированным в столице и вокруг нее — гвардейскому батальону в Берлине и офицерским училищам в его окрестностях. По иронии судьбы, план «Валькирия» был утвержден самим Гитлером.

Поскольку с планом были знакомы многие участники заговора, то ими позднее было разработано секретное приложение к этому плану. Согласно этому приложению, план можно было использовать также для свержения нацистского режима. Приложение предусматривало убийство Гитлера и немедленную организацию нового военного правительства в Берлине, которое должно было с помощью войск вермахта нейтрализовать самые опасные органы нацистского режима: СС, гестапо и СД.

В заговоре 20 июля 1944 года принимали участие абсолютно разные группы людей, с разными программами и убеждениями. Это были реакционеры, которыми руководил бывший бургомистр Лейпцига Герделер и так называемые патриоты, которых возглавил тридцатисемилетний полковник Штауфенберг. Он был потомком семьи, принадлежащей — из поколения в поколение — к военной аристократии. Правнук Гнейзенау по матери, он уверовал в достоинства нацистского режима, сулившего обеспечить возрождение величия Германии. В юности Штауфенберг, будучи штабным офицером, как и многие патриотические настроенные немцы, верил, что Гитлер призван спасти Германию от катастрофических последствий и позора Версальского договора. Состоя при легендарном Роммеле в Северной Африке, он был тяжело ранен, лишился глаза, правой руки и двух пальцев на левой руке. В июне 1944 года он был назначен членом штаба Армии резерва. По своей должности Штауфенберг должен был регулярно являться с докладом лично к Гитлеру.

По инициативе группы, руководимой Штауфенбергом, состоялась встреча между социал-демократами, которые готовились к заговору, и представителями подпольного коммунистического движения в Германии.

Кандидатура Штауфенберга наиболее подходила для осуществления заговора, который предусматривал ликвидацию Гитлера. Он мог сделать это в одну из своих деловых встреч с фюрером. Готовилось несколько вариантов. Две первые попытки — 11 и 15 июля — были отложены в последнюю минуту. К этому времени гестапо производило налеты все более часто, становились регулярными аресты среди военных.

20 июля 1944 года. В этот день в ставке ожидали Муссолини, который после переворота в Италии был арестован и заключен в крепости в Абруццах, но оттуда его освободила эсэсовская команда, которую возглавил полковник Скорцени. Ничего утешительного своему другу и сообщнику Гитлер сказать не мог и мысль о свергнутом диктаторе действовала на него удручающе. Но ведь отказаться от визита Муссолини он не мог. И фюрер приказал созвать совещание, чтобы обсудить положение на фронтах.

На совещание был снова вызван для доклада полковник Штауфенберг, который должен был дать отчет о резервах. Получив сообщение о назначенном визите к Гитлеру, он решил: будь что будет, на сей раз он расправится с ним.

Побудительные мотивы Штауфенберга четко обрисованы Гизевиусом: "Штауфенберг не желал, чтобы Гитлер увлек с собой в могилу всю армию. Будучи военным человеком до кончиков ногтей, он считал, что спасти армию означало спасти родину…" Успешная высадка войск союзников во Франции и их продвижение в Италии, где был взят Рим, поражение немецких войск на Восточном фронте показали Штауфенбергу, что далее медлить нельзя, поскольку иначе спасать будет уже нечего.

Доклад Штауфенберга был назначен на 12.30.

А пока Гитлер как обычно прогуливал свою овчарку Блонди на территории "особой зоны № 1" — "Волчьего логова". Даже внутри огороженной зоны Гитлера тщательно охраняли: по пятам за фюрером шествовали два вооруженных охранника. Фюрер встал поздно, мысли о предстоящей встрече с Муссолини и положение на фронте не давали ему покоя.

Тревога и дурные предчувствия заставили Гитлера в последнюю минуту дать распоряжение об изменении места проведения совещания: не в бункере, как это было обычно, а в бараке.

Когда Штауфенберг, который должен был по плану подложить бомбу в бункер, приехал в Растенбург, он узнал от генерал-фельдмаршала Вильгельма Кейтеля об изменениях, внесенных фюрером в распорядок дня и изменении места проведения совещания. Но полковник решил не отступать. Однако у него и его помощников оказалось очень мало времени на приготовления. Помогать Штауфенбергу должны были его адъютант фон Хафтен, с которым он приезжал в ставку, а также генералы Штиф и Фельгибель. Генералы должны были немедленно передать в берлинский центр сообщение о гибели Гитлера (а в успехе операции они почти не сомневались), затем вывести из строя систему связи ставки и изолировать ее от внешнего мира. Должность начальника связи ставки занимал Фельгибель. На него заговорщики возлагали особые надежды.

Полковник Штауфенберг выходил для доклада из кабинета Кейтеля. Но ему требовалось время, чтобы привести в действие механизм действия бомбы. Поэтому он под предлогом того, что забыл у Кейтеля свою фуражку, вернулся в штабное помещение и установил механизм бомбы. Теперь каждая минута могла решить исход дела. До взрыва оставалось 10 минут.

Штауфенберг был взволнован, но старался сохранить внешнее спокойствие. Он сказал Кейтелю, что ждет срочного звонка из Берлина и поэтому не может задерживаться. Полковник вошел в зал заседаний. Начальник оперативного отдела генерального штаба Хойзингер заканчивал свой доклад о положении на фронтах.

После него должен был выступать Штауфенберг. Но тут Хойзингер коснулся вопроса о резервах и Кейтель предложил дать слово Штауфенбергу. Полковник замер: если предложение поддержат — ему конец. У него не будет повода уйти с совещания до взрыва бомбы. Но Гитлер велел продолжать доклад Хойзингеру. Тогда Штауфенберг прошел в зал и поставил портфель под стол. Напротив сидел Гитлер. Под предлогом звонка из Берлина, Штауфенберг вышел из барака. Портфель оставался под столом.

В 12 часов 42 минуты в бараке, где находились 24 человека и сам Гитлер, раздался взрыв.

…Мария Илларионовна Васильчикова (по прозвищу Мисси) в 1919 году покинула Россию, была беженкой в Германии, Франции, Литве. Когда в 1939 году разразилась Вторая мировая война, Мисси и ее сестра Татьяна находились в Силезии. Мисси не являлась гражданкой Германии, но с ее знанием пяти европейских языков и секретарским опытом она довольно быстро устроилась на работу — сперва в бюро радиовещания, а затем в Информационном отделе Министерства иностранных дел. Тут она вскоре подружилась с группой убежденных противников гитлеризма, которые впоследствии стали активными участниками заговора. В 1944 году она вела подробный дневник.

"Четверг, 20 июля… Граф Клаус фон Штауфенберг, полковник Генерального штаба, положил бомбу у ног Гитлера во время совещания в ставке Верховного главнокомандования в Растенбурге, в Восточной Пруссии. Бомба взорвалась и Адольф погиб. Штауфенберг ждал снаружи до момента взрыва, а потом, увидев, как Гитлера выносят на окровавленных носилках, побежал к своему автомобилю, спрятанному где-то поблизости, и вместе со своим адъютантом Вернером фон Хафтеном поехал на местный аэродром и прилетел обратно в Берлин. Во всеобщей неразберихе никто не заметил его исчезновения.

Прибыв в Берлин, Штауфенберг немедленно явился к О.К.Х. (штаб командования сухопутными силами) на Бендлер-штрассе, который к этому времени был захвачен заговорщиками и где собрались Готфрид Бисмарк, Хельдорф и многие другие.

Сегодня вечером в шесть предполагалось сделать сообщение по радио, что Адольф мертв и сформировано новое правительство.

Новым рейхсканцлером должен был быть Гёрделер, бывший мэр Лейпцига. Он связан с социалистами и считается блестящим экономистом. Наш граф Шуленбург (Авт. — Граф Вернер фон дер Шуленбург в 1934–1941 гг. был послом Германии в СССР. Разделял позиции заговорщиков, но официально так и не примкнул к ним) или посол фон Хассель (Авт. — Барон Ульрих фон Хассель был послом в Италии. Стал активным заговорщиком) будет министром иностранных дел. Первое, что я подумала — что, может быть, не следовало бы ставить лучшие умы во главе того, чему суждено быть всего лишь временным правительством".

И далее в тот же день она записала: "Я пошла умыться. Лоремари поспешила наверх. Прошло всего несколько минут, когда я услышала за дверью медленные шаги, и она вошла со словами: "Только что было сообщение по радио: некто граф Штауфенберг пытался убить фюрера, но провидение спасло его…" Что же произошло в ставке?

Итак, в 12.42 бомба взорвалась. Стенограф Гитлера был убит на месте, Брандт — начальник штаба военно-воздушных сил, начальник отдела кадров ОКБ Шмундт умерли от ран. Представитель Геринга в ставке Гитлера Боденшатц и адъютант Гитлера Боргман были тяжело ранены. Сам Гитлер отделался легкими ожогами, была парализована его правая рука и на время он потерял слух.

Первое сообщение о взрыве по радио было сделано в 18.25 и не содержало никаких имен. Имя графа Штауфенберга не упоминалось: "Сегодня было совершено покушение на жизнь фюрера с применением взрывчатки… Сам фюрер не пострадал, если не считать легких ожогов и царапин. Он немедленно вернулся к работе и, согласно программе, принял Муссолини для длительной беседы".

Когда Муссолини прибыл в ставку, то увидел совершенно неожиданное зрелище: дым покрывал хаотическое нагромождение балок, разбитого стекла и т. д. Затем состоялся прием, во время которого нацистские главари дружно восхваляли «провидение», спасшее Гитлера.

Сам фюрер воспринял свою невредимость как подарок судьбы, как чудо, которое обязательно должно повлечь за собой перелом в ходе войны. Он обратился к Муссолини со словами: "После моего сегодняшнего спасения от верной смерти, я более чем когда-либо убежден в том, что смогу довести до счастливого конца наше общее дело".

Окрыленный провалом заговора Гитлер развил лихорадочную деятельность: жертвами нацистского террора в эти дни стали тысячи человек. Фюрер засыпал фронт приказами, повелевая удерживать позиции любой ценой.

Люди, которые подозревались в участии и приготовлении заговора, подверглись арестам и допросам. Каждый вечер Гитлер смотрел кинохронику — снятые на пленку допросы, судебные заседания. Пытки и унижения, которым подвергались обвиняемые, вызывали у фюрера чувство удовлетворения, радовали его и пробуждали фантазии.

Из дневника Мисси: "…Готфрид (Авт. — Граф Готфрид фон Бисмарк — внук князя Отто фон Бисмарка. Был гражданским губернатором Потсдама. Стал одним из главарей заговора против Гитлера, несмотря на то, что принадлежал к нацистской партии с момента ее основания) шагал по комнате туда и обратно, туда и обратно. Я боялась взглянуть на него. Он только что вернулся с Бендлерштрассе и повторял: "Этого не может быть! Это обман! Штауфенберг видел его мертвым. Они разыгрывают комедию и используют двойника Гитлера, чтобы оставить все как есть". Он пошел к себе в кабинет позвонить Хельдорфу (Авт. — Граф Вольф-Генрих фон Хельдорф — в 1944 году состоял в чине генерала СА главной полиции Берлина. Несмотря на быстрое продвижение в рядах нацистской партии, к 1944 году стал одним из участников заговора и ярым противником Гитлера).

Готфрид вернулся в гостиную. Он не дозвонился до Хельдор-фа, но узнал кое-что: главная радиостанция была упущена — восставшие захватили ее, но не смогли пустить в ход, и теперь она опять в руках эсэсовцев. Однако офицерские училища в пригородах Берлина взялись за оружие и сейчас двинутся на столицу.

И действительно, через час мы услышали, как по Потсдаму грохочут танки Крампницского бронетанкового училища, направляющиеся к Берлину. Мы высунулись в окна, глядя, как они проезжают, и молились. На улицах, практически пустых, никто, похоже, не знал, что происходит. Готфрид все настав вал, что Гитлер не мог уцелеть, что «они» что-то скрывают…

Немного позже по радио объявили, что в полночь фюрер выступит с обращением к германскому народу. Мы поняли, что только тогда узнаем наверняка, обман это или все же нет. И все же Готфрид упорно цеплялся за надежду. Он говорил, что даже если Гитлер действительно жив, его ставка в Восточной Пруссии так далека от всего, что режим все-таки можно свергнуть прежде, чем он снова вернет себе контроль над самой Германией…

С наступлением ночи распространились слухи о том, что восстание развертывается не столь успешно, как на это надеялись. Кто-то позвонил с аэродрома: "Военно-воздушные силы не присоединились". Они требовали личного приказа Геринга или самого фюрера. Тогда и Готфрид высказался скептически — впервые за все время. Он сказал, что такие вещи надо делать быстро: каждая потерянная минута наносит делу непоправимый урон. Тем временем полночь давно прошла, а Гитлер все еще не выступал".

Гитлер выступал по радио в час ночи 21 июля. Он сказал, что маленькая клика тщеславных, бесчестных и преступно-глупых офицеров, не имеющих ничего общего с германскими вооруженными силами, а тем более с германским народом, создала заговор с целью устранить его и одновременно свергнуть Верховное командование вооруженных сил.

Бомба, подложенная графом фон Штауфенбергом, взорвалась в двух метрах от него и серьезно ранила несколько преданных сотрудников, одного смертельно. Сам он остался цел и невредим. Он рассматривает это как подтверждение воли провидения, желающего, чтобы он продолжал дело всей своей жизни — борьбу за величие Германии. Теперь эта крошечная кучка преступных элементов будет безжалостно истреблена. А затем следовали распоряжения по восстановлению порядка.

21 июля утром танки из Крампница возвращались в свои казармы, так ничего и не добившись. А ведь именно курсанты Крампницского бронетанкового училища были одной из тех частей, которые, по расчетам заговорщиков, согласно секретному приложению к плану «Валькирия», должны были захватить Берлин. Когда им сообщили, что Гитлер мертв, они, действуя по плану, двинулись на Берлин, и заняли предписанные им позиции. Но когда их командир, непричастный к заговору, узнал, что Гитлер цел и невредим, и что это "некоторые офицерские круги" предприняли «путч», то он сам собрал свои танки и повел их обратно в казармы.

После выступления Гитлера по радио Мария Васильчикова (Мисси) сделала следующую запись: "В два часа утра заглянул Готфрид и сказал упавшим голосом: "Сомнений нет, это был он".

Итак, Гитлер жив. Что же произошло? Почему провалился так четко отработанный план? Ни у кого не было сомнения, что фюрер погибнет от взрыва бомбы. Кто же виноват в промахе? Что его спасло?

Ежедневные совещания Гитлера, которые обычно проводились в бункере, были перенесены в наземное деревянное помещение, стены которого при взрыве бомбы рассыпались, это дало возможность выхода значительной части энергии взрыва. Поскольку Штауфенберг был однорук и мог завести запал только одной бомбы, а первоначальный план предусматривал разместить в его портфеле две бомбы, то взрыв оказался значительно более слабой силы. Когда Штауфенберг вышел из комнаты, сказав, что у него срочный разговор с Берлином, штабной офицер Брандт, нагнувшись над одной из карт; передвинул портфель в котором лежала бомба, на другую сторону тяжелых деревянных козел. Это, видимо, тоже смягчило силу удара после взрыва.

Согласно плану, генерал Фельгибель (Авт. — Начальник связи Гитлера) после взрыва должен был сообщить о смерти Гитлера генералу Ольбрихту в Берлин. После этого он оборвет всякое сообщение между Растенбургом, где проводилось совещание, и внешним миром. Но каково же было его удивление, когда он увидел, как Гитлер выбирается из развалин — весь в пыли, немного поцарапан, в растрепанном костюме — но живой. Сообщение Фельгибеля было следующим: "Произошла ужасная трагедия… Фюрер жив…".

Осторожность не спасла Фельгибеля — эсэсовцы тут же перехватили его канал связи.

Штауфенберг не видел, что произошло после взрыва. После того, как раздался оглушительный грохот и здание рухнуло, превратившись в облако пламени и дыма, Штауфенберг и его адъютант Хафтен, беседовавшие в отдалении, вскочили в свой автомобиль и, не дав прийти в себя часовым пропускных пунктов, которые уже получили сигнал тревоги, помчались на аэродром, а оттуда улетели в Берлин.

В Растенбурге теперь была известна личность несостоявшегося убийцы и по всей Германии передавались приказы об аресте Штауфенберга.

Самолет Штауфенберга приземлился в 1550 на отдаленном военном аэродроме. Адъютант пошел звонить, чтобы узнать, почему на месте нет машины. Когда Хафтен позвонил на Бендлерштрассе, Ольбрихт спросил у него, погиб ли Гитлер. Он получил положительный ответ и дал приказ о вводе в действие плана «Валькирия». Но пока Штауфенберг и Хафтен добирались до штаба, генералу Фромму стало известно, что покушение было безуспешным, о чем он и сообщил Штауфенбергу.

Это сообщение привело Штауфенберга в ярость. Он стал кричать, что Гитлер мертв, он сам подложил бомбу. К тому же все равно поздно — план «Валькирия» уже введен в действие.

— По чьему приказу? — возмутился Фромм.

— По нашему, — ответили Ольбрихт и Штауфенберг.

Бледный от гнева и страха за свою судьбу, Фромм приказал Штауфенбергу застрелиться, а Ольбрихту — отменить распоряжение о введении плана «Валькирия». Но те тут же разоружили Фромма и посадили под арест в его же собственном кабинете.

Пути назад не было. Из штаба командования сухопутных сил на Бендлерштрассе начали поступать приказы «Валькирии» различным военным штабам. Но в это время уже шли приказы об ответных мерах.

На Бендлерштрассе начали собираться другие участники заговора. Генерал Бек, фельдмаршал Эрвин фон Вицлебен, которого заговорщики наметили на командующего вооруженными силами, граф Хельдорф, Готфрид Бисмарк и другие. Никто не знал, что делать дальше. Неразбериха усиливалась.

По личному приказу Гитлера на Бендлерштрассе был отправлен полковник Ремер. Он должен был восстановить там порядок.

Верные Гитлеру офицеры захватили здание и арестовали заговорщиков.

Генералу Беку было позволено покончить с собой, но у него не хватило на это силы. После двух неудачных попыток застрелиться, его прикончил унтер-офицер. Ольбрихт, начальник штаба полковник Мерц фон Квирнхайм, Штауфенберг и Хафтен после военно-полевого суда были расстреляны во дворе при свете фар. Штауфенберг выкрикнул: "Да здравствует наша святая Германия!".

Трупы сначала похоронили на кладбище. Но на следующий день по приказу Гитлера их эксгумировали, сорвали с них форму, ордена и сожгли, рассеяв пепел по ветру.

За считанные дни после неудавшегося переворота были арестованы жена, дети, мать Штауфенберга, а также его теща, братья, дядья и их жены. Все они были расстреляны.

Обращаясь к нацистским гауляйтерам 3 августа, Гиммлер так оправдывал эти меры: "Пусть никто не говорит нам, что это большевизм. Нет, это не большевизм, это древний германский обычай… Когда человека объявляли вне закона, то говорили: этот человек предатель, у него дурная кровь, в ней живет предательство, она будет истреблена. И… вся семья, включая самых отдаленных родственников, истреблялась. Мы разделаемся со Штауфенбергами вплоть до самых отдаленных родственников…".

С арестованными обращались особенно жестоко. Пытки были просто невыносимы: чаще всего использовалось завинчивание пальцев. Вспомнили даже о средневековой «дыбе». Но надо отметить, что «сломались» немногие.

В заговоре участвовали высшие офицеры, начиная с главнокомандующего Западным фронтом фельдмаршала Ганса фон Клюге и военного губернатора Франции генерала Генриха фон Штюльпнагеля. Последний, правда, узнав, что Гитлер жив, приказал освободить 1200 важнейших чинов из СС, которые были арестованы ранее по его же приказу.

Фельдмаршал Роммель, долгое время один из любимых генералов Гитлера, неоднократно подвергался агитации заговорщиков и сочувствовал их целям. После высадки союзников в Нормандии он отправил Гитлеру ультиматум с требованием немедленно прекратить войну на Западе. Через два дня, когда он возвращался с нормандского фронта, его автомобиль обстреляли самолеты союзников и он получил тяжелое ранение. Пока он выздоравливал дома в Германии, стали известны его контакты с заговорщиками. 14 октября он получил ультиматум: покончить с собой или быть арестованным и судимым вместе с семьей. Роммель выбрал первое — он принял яд.

Большую часть заговорщиков содержали в тюрьме Лертер-штрассе, построенной в 1840-ом году. Здание состояло из четырех корпусов. Один — военная тюрьма — подчинялся вермахту, а два других перешли в ведение гестапо и использовались для содержания политических заключенных.

Охрана состояла из обыкновенных тюремных надзирателей, но за ними, в свою очередь, присматривали эсэсовцы — в основном фольксдойче (немцы, родившиеся за пределами Германии и эмигрировавшие в Третий рейх), приученные к жестокости операциями против партизан в России. Убирали камеры, разносили еду вспомогательные служащие.

От заката до рассвета в камерах горел свет — если только над головой не было бомбардировщиков. Пока охрана укрывалась в убежище, узники оставались запертыми в своих камерах. Многие из них погибли при бомбежках. Оставшиеся в живых узники позже говорили, что среди падающих бомб их охватывало чувство безопасности — это были единственные моменты, когда за ними не наблюдали.

Казнили заговорщиков в тюрьме Плётцензее, которая находилась недалеко от Лертерштрассе. Поскольку обычно в Германии казнили путем отсечения головы и виселиц не было, то к железной балке в камере для казней прикрепили обыкновенные крюки для подвешивания мясных туш.

На казнях присутствовал Главный прокурор рейха, несколько охранников, два кинооператора и палач с двумя своими помощниками. На столе стояла бутылка с бренди. Осужденных вводили по одному: палачи одевали им на шею узел. Чтобы смерть наступала не от перелома шеи, а от медленного удушения, Гитлер распорядился заменить веревку фортепианной струной. Некоторые жертвы бились и дергались по двадцать минут, а рядом стрекотали кинокамеры, палачи отпускали непристойные шуточки. Потом кинопленку передавали в ставку Гитлера для просмотра.

До сих пор историки спорят насчет точного количества жертв заговора 20 июля. Согласно официальным нацистским источникам, сразу после мятежа было арестовано около 7000 человек. В 1944 году было казнено 5764 человека, а в оставшиеся пять месяцев нацистского правления в 1945 году — еще 5684. Из этого огромного количества жертв только около 160–200 человек непосредственно были замешаны в заговоре. Из них: 21 генерал, 33 полковника и подполковника, 2 посла, 7 дипломатов высших рангов, один министр, 3 государственных секретаря, начальник уголовной полиции и ряд высших чиновников, губернаторов провинций и крупных полицейских чинов.

Уже будучи в Вене, Мария Васильчикова 6 сентября 1944 года вспомнит свой последний день в Берлине и сделает запись в дневнике: "Когда кухарка Марта будила меня сегодня утром, она проворчала: "В моей молодости такого не бывало, но это 20 июля все поставило вверх дном!".

…Заговор 20 июля 1944 г. в разные времена привлекал внимание не только историков, но и людей других специальностей. Например, технических работников. Существовало много версий.

Вот одна из них: "Меня, как специалиста по использованию взрывчатых веществ, не все в этой истории устраивало. А потому изложу свою, наверняка спорную, но более достоверную версию.

Во время взрыва Гитлер был убит. В дальнейшем роль его исполнял двойник.

За одно я могу поручиться: любой человек, который находился на расстоянии полутора-двух метров от взрыва одного килограмма взрывчатки, даже самой слабенькой (расчетное безопасное расстояние при такой величине заряда — 15 метров), не смог бы в течение многих дней, даже недель не только говорить, но и слышать: у него лопнут барабанные перепонки, он будет сильно контужен. Не мог Гитлер разговаривать с Ремером, тем более по телефону. Это исключено. Другое дело — обращение Гитлера к народу вечером того же дня. Это была просто звукозапись. В Германии уже тогда существовали кассетные магнитофоны или просто рекордеры для записи на пластинки. Да и на мистификации фашисты были большими мастаками.

Полагаю, что это основной прокол гитлеровцев, которые просто не успели тщательно продумать правдоподобную версию фальсификации. Что такое взрыв одного килограмма взрывчатого вещества? В одной ручной гранате типа РГД содержится 75 граммов взрывчатки, да еще послабее гексита. Таким образом, взрыв, который осуществил Штауфенберг, был очень мощным и эквивалентным взрыву 15 ручных фанат.

Перед Кейтелем и его командой встал вопрос: что делать?

Двойников у Гитлера, впрочем, как и других диктаторов, опасающихся «благодарности» своего народа, хватало. Я не располагаю документами или фотографиями Гитлера до и после покушения.

Воспользуюсь немецкими официальными данными. После покушения он стал сутулиться, что при росте 158 сантиметров, как и всем людям низкого роста, несвойственно. Стал намного реже публично выступать; совершенно на другом месте стал складывать ручки.

Для оппонентов моей версии сразу хочу подарить пару доводов, опровергающих ее. После взрыва уцелели два генерала. Но, возможно, они после своего доклада отошли к окнам и благополучно вылетели из них вместе с рамами.

Мне представляется, что после покушения, когда Гитлер все-таки был убит, его роль играл двойник, под неустанным надзором фашистской верхушки, жизнь и благополучие которой целиком зависели от него".

Вот такова одна из версий. Кто знает, может когда-нибудь она найдет документальное подтверждение.




ОПЕРАЦИЯ "БОЛЬШОЕ ОСВОБОЖДЕНИЕ"


Вечером 19 октября 1977 года в журналистских кругах Франции и ФРГ распространился слух о том, что найден труп Ганса-Мартина Шлейера. Новость об убийстве председателя Федерального объединения союза немецких работодателей (БДА) через несколько часов подтвердили агентства ДПА и Франс Пресс. Редакция «Либерасьон» верхнеэльзасского города Мюльхаузена и бюро ДПА в Штутттарте получили «коммюнике» "отряда Зигфрида Хаузнера" следующего содержания: "43 дня спустя мы оборвали жалкое и продажное существование Ганса-Мартина Шлейсра. Господин Шмидт, пытаясь удержаться у власти, с самого начала спекулировал жизнью Шлейера. Он может забрать его труп в Мюльхаузене на улице Шарля Пегю в зеленом "Ауди 100G1" с номерами города Бад-Хомбург".

В узком переулке между вокзалом и больницей оперативная группа французской полиции обнаружила машину. Она стояла у предназначенного на снос дома, где обитали лишь несколько бродяг. По их показаниям, «Ауди» стояла здесь уже несколько дней.

Машину отправили в полицейское управление на экспертизу.

Немедленно подключилась к расследованию и уголовная полиция ФРГ: сотрудники Федерального ведомства выехали в Мюльхаузен. А их коллеги в Висбадене установили, что одна западногерманская газета 5 и 8 октября помещала объявление о продаже автомашины марки «Ауди» с этим номером за 2 тысячи 900 марок По предположению полиции, покупателем был некий Кристиан Клар — давно разыскиваемый террорист, подозреваемый в причастности к убийствам генерльного федерального прокурора Бубака и банкира Понто.

Объявленный в ФРГ и во Франции розыск преступников велся с размахом.

Убийство Шлейера явилось последним актом кампании террора и насилия, начатой в Кельне 5 сентября 1977 года небольшой группой политических экстремистов анархистского толка.

Вечером того дня, когда было совершено похищение, в черном «Мерседесе», кроме Шлейера и его шофера, сидел сотрудник службы безопасности. Они ехали по району Браунсфельд в Кельне.

Сзади на машине штутгартского земельного ведомства уголовной полиции их сопровождали еще двое сотрудников службы безопасности.

Поворот с Фридрих-Шмидтштрассе на Винсенс-Штатсштрас-се оказался роковым. Сделав его, обе машины вынуждены были остановиться. Желтый «Мерседес», стоявший поперек проезжей части, и детская коляска слева, у тротуара, блокировали дорогу.

Все произошло в течение четырех минут. Из стоявшего на левой стороне улицы автобуса «Фольксваген» выскочили пятеро вооруженных неизвестных и устремились к машине. Загремели выстрелы. Шлейера вытащили из автомобиля и втолкнули в автобус, который тут же умчался на бешеной скорости. Его попытался догнать шофер такси, видевший все происшедшее. Однако из-за красного сигнала светофора на следующем перекрестке он вынужден был прекратить преследование.

Три сотрудника службы безопасности и шофер были убиты.

Свидетели вызвали полицию. В 17 часов 36 минут на место происшествия прибыли две радиофицированные патрульные машины.

А переданный через минуту сигнал тревоги обязывал перекрыть все улицы в радиусе 20 километров.

Оцепив место происшествия, полицейские ждали уголовную полицию. Воинствующие анархисты, именующие себя "Фракция Красной Армии" — "Роте Армее Фракцион" (РАФ), были известны в начале 70-х годов как группа "Баадер — Майн-хоф". Похищение Шлейера явилось началом уже четвертой скандальной акции, предпринятой ими в течение полугода.

7 апреля 1977 года лидер этой группы Ульрика Майнхоф застрелила в Карлсруэ генерального прокурора ФРГ Зигфрида Бубака, его шофера и сотрудника службы безопасности. Бубак возглавлял расследования деятельности главарей РАФ. Его твердость и беспощадность при судебных разбирательствах, когда дело касалось "защиты конституции", были общеизвестны.

Очередной жертвой террористов стал председатель правления Дрезденского банка Юрген Понто. Он был застрелен 30 июля 1977 года.

Затем по плану лидеров РАФ следовал обстрел разрывными патронами здания генеральной федеральной прокуратуры в Карлсруэ из квартиры, находящейся напротив. Однако намеченное на 25 августа 1977 года преступление удалось предотвратить.

По сообщениям западных агентств, в период с 1971 года до начала октября 1977 года в результате террористических актов в ФРГ было убито 30 человек, в том числе 10 террористов. 105 ранено и 14 захвачено в качестве заложников. Отдел по борьбе с терроризмом Федерального ведомства уголовной полиции (БАК) ставит в вину террористическим группировкам всех мастей 36 покушений на убийство и 45 попыток совершить преступление с применением взрывчатых веществ.

Все эти бессмысленные действия нанесли огромный вред. Они дают повод властям все более ощутимо ограничивать демократические гражданские права и свободы. На совести террористов и небывалое наращивание мощи авторитарной государственной власти, усиление ее органов безопасности. Похищение Шлейера также внесло свою лепту в этот процесс. Кроме того, оно окружило этого человека ореолом мученика, хотя к лику святых его менее всего можно было причислить.

Похищенный, а впоследствии убитый Ганс-Мартин Шлей-ер родился в 1915 году в семье председателя земельного суда. Уже в 1931 году, за два года до прихода фашистов к власти, он стал членом Гитлерюгенда. Несколько позднее вступил в НСДАП, а затем и в ряды СС (членский билет N227014). Изучая право в Гейдельберге, дослужился до руководителя имперской национал-социалистической студенческой организации. А в мае 1937 года донес на ректора университета Фрейбурга, профессора, д-ра Метца за отказ дать разрешение вождю германских студентов выступить в университете.

Год спустя, после аннексии Австрии, студенты Инсбрукского университета получили в лице Шлейера ярого проповедника фашистской идеологии. На том же поприще он подвизался и в Карловом университете Праги. Ас 1941 года на совести Шлейера как руководителя канцелярии президиума "Центрального союза промышленности Богемии и Моравии" была эксплуатация мощностей чешской промышленности для нужд гитлеровской военной экономики.

Находясь всегда на стороне крайне правых, Шлейер и после 1945 года не изменил себе — вступил в ХДС, заседал в наблюдательных советах, в 1959 году стал членом правления Даймлер-Бенц АГ, и, наконец, в 1976 году — председателем Федерального объединения союза немецких работодателей (БДА) и Федерального объединения германской промышленности (БДИ). Шлейер всегда отличался жестокостью и непреклонностью.

Так, его "твердую руку" почувствовали забастовавшие в 1963 году рабочие земли Баден-Вюртемберг, требовавшие повышения заработной платы. Они подверглись беспощадным увольнениям.

Последовательный противник права профсоюзов на участие в принятии совместных с администрацией решений, Шлейер подавал жалобу в Федеральный Конституционный суд на и без того уже ограниченный закон правительства ФРГ о данных полномочиях рабочим профессиональных организаций.

5 сентября этот человек попал в руки РАФ. Около 18 часов агентство ДПА сообщило о похищении Шлейера.

Кельнское похищение не было сюрпризом. Задолго до этого события осведомители информировали Федеральное ведомство уголовной полиции о готовящемся скандальном покушении, так называемом "Большом освобождении". И целью его было освобождение приговоренных 28 апреля 1977 года к пожизненному заключению и отбывающих наказание в тюрьме Штаммхейм лидеров РАФ: Андреас Баадера, Яна Карла Распе и Гудрун Энслин.

Поэтому логично, что сразу после исчезновения Шлейера были приняты серьезные меры предосторожности. Караульные посты в Штаммхейме и других тюрьмах, где находились члены РАФ, усилили военными полицейскими патрулями. В правительственный квартал Бонна ввели бронетранспортеры и вооруженные пулеметами части федеральной пограничной охраны. Предприняли дополнительные меры по охране некоторых политических деятелей.

Провели совещания большого и малого кризисных штабов. В тюрьмах сотрудники уголовной полиции тщательно обыскали камеры членов РАФ. Сначала ограничили, а затем и вовсе прервали контакты заключенных с внешним миром, включая и их связи с адвокатами. Арестованные перестали получать газеты, слушать радио и смотреть телевизор. От остальных узников они были изолированы с самого начала.

Прошли обыски в канцеляриях адвокатов, защищавших на процессе анархистов, в кварталах множества граждан. Глупейший донос или просто безобидный намек являлись поводом для тщательной проверки даже самых безупречных лиц.

Федеральный министр внутренних дел Майхофер передал расследование дела в БКА. Его президент Герольд и шеф ведомства уголовной полиции земли северный Рейн-Вестфалия Хамахер взяли на себя руководство операцией. Кроме того, в Кельне создали боевой клуб, координирующий розыск.

6 сентября похитители вновь потребовали от федерального правительства прекращения расследования. Вторым их условием было освобождение одиннадцати названных поименно заключенных с тем, чтобы они смогли вылететь в "любую страну по их выбору".

Требовалось вручить каждому денежную сумму в размере 100 тысяч марок и позволить вылететь 7 сентября в 12 часов из франкфуртского аэропорта в сопровождении пастора Ни-емеллера и швейцарского адвоката, генерального секретаря международной федерации по правам человека Пайота. В случае невыполнения их требований террористы угрожали убить Шлейера.

Письмо заканчивалось следующими словами: "Мы исходим из того, что Шмидт, продемонстрировавший в Стокгольме способность быстро принимать решения, постарается также без промедления определить свое отношение к этому оплывшему жиром магнату, снимающему сливки с национальной экономики.

6.9-77. Бригада "Зигфрид Хаузнер", РАФ".

Среди одиннадцати заключенных, которых требовали освободить террористы, наряду с Андреасом Баадером, Яном Карлом Распе и Гундрун Энслин речь шла об Ирмгард Меллер, приговоренной в 1976 году за "членство в уголовной организации" к 4 с половиной годам тюрьмы, о Венере Беккер, приговоренной в 1974 году к 6 годам наказания для несовершеннолетних. Затем перечислялись: Гюнтер Зонненбург, обвиненный за участие в покушении на Бубака и тяжело раненый в голову во время ареста, Карл-Гейнц Деллво, Ганна Элизабет Краббе и Бернард Мария Резнер, арестованный в апреле 1975 года после налета на посольство ФРГ в Стокгольме, Вернер Хоппе, схваченный в 1972 году после перестрелки с полицией в Гамбурге и приговоренный к десяти годам заключения, Ингрид Шуберт, приговоренная в 1971 году к шести годам за попытку освобождения заключенных и в 1974 году к последующим тринадцати годам тюрьмы за три налета на банки.

Похитители потребовали предать их ультиматум гласности, опубликовать в прессе и объявить по телевидению.

Но Федеральное ведомство уголовной полиции не решалось на такой шаг. 7 сентября во время телевизионной передачи у террористов потребовали "несомненного доказательства" того, что Шяейер еще жив. В ответ на это похитители прислали видеопленку, на которой был снят президент БДА.

Шлейер держал в руках белую доску со словами "пленник РАФ". Были также переданы ответы на вопросы полиции, чтобы не было сомнений в подлинности ультиматума.

В конце сентября — начале октября, несмотря на предостережение террористов, полиция вновь активизировала розыск, применение которого в определенных случаях могло бы искусственно вызвать хаос в уличном движении. Во время операции "Красный свет" все светофоры нужно было молниеносно переключить на «красный» и блокировать все движение.

8 октября одна парижская газета опубликовал написанное от руки письмо Шлейера, где он призывал федеральное правительство принять срочное решение. В письме лежала фотография: "31 день в плену РАФ".

Далее события развертывались следующим образом.

13 октября, в четверг, ровно в 12 часов 55 минут с аэродрома в Пальма де Мальорка поднялся самолет авиакомпании «Люфтганза» «Ландсхут» — Боинг-737. Он взял курс на Франкфурт-на-Майне. Самолет должен был приземлиться в 15 часов 10 минут на аэродроме Франкфурта-на-Майне. Однако там его не дождались. Уже около двух часов дня диспетчер миланского аэропорта доложил об отклонении этого самолета от курса. Он приземлился в Риме в 15 часов 45 минут. Непосредственно после прибытия в Рим некий Вальтер Мохамед передал сообщение с борта «Ландсхута». Он заявил, что самолет, 86 пассажиров и 5 членов экипажа захвачены группой террористов. Их отпустят лишь только после освобождения находящихся в немецких тюрьмах «товарищей». В противном случае заложники будут убиты.

Боннскому правительству сразу же сообщили эту новость.

На аэродром выехал сотрудник посольства ФРГ в Риме. Но террористы никого не подпустили к самолету. Однако командиру экипажа Шуману удалось переправить "на волю" шифрованное послание.

Оказавшиеся в пакете четыре сигареты позволили специалистам Федерального ведомства уголовной полиции определить число бандитов. Но кто они, не представляли.

Вначале предполагали — арабы, потом — два араба и два немца. Среди террористов были две женщины. В пятницу утром в 2 часа 32 минуты угнанный самолет приземлился в Бахрейне. Террористы потребовали выпустить на свободу 9 немецких заключенных группы «Баадер-Майнхоф» и двоих арабов — Махди и Хассейна, отбывающих наказание в Турции, в стамбульской тюрьме.

Уже час спустя они полетели дальше и около шести прибыли в Дубай. Теперь террористы наставали на освобождении уже одиннадцати немцев. Кроме того, они запросили 15 миллионов американских долларов. А от правительства ФРГ потребовали немедленного начала переговоров с Социалистической Республикой Вьетнам и Йеменом по поводу предоставления политического убежища освобожденным.

Остальные условия этого ультиматума (самолет с немцами — членами РАФ на борту должен лететь через Стамбул, чтобы забрать обоих арабов; все арестанты достигают конечной цели своего маршрута к воскресенью, 16 октября 1977 года. Срок ультиматума истекал в 8 часов. В противном случае террористы угрожали убить Шлейера и заложников. Затем они предупредили правительство ФРГ о полном прекращении контактов.

После угона самолета вновь объявился "отряд Зигфрида-Хаузнера". Он заявил, что присоединяется к ультиматуму "отряда Мученика Калимета", выполняющего "операцию Кофр Каддум". Поэтому осознает необходимость в сопровождении освобожденных пастором Ниемеллером и адвокатом Пайотом.

В ночь с пятницы на субботу в Дубай прибыл государственный министр Вишневски для переговоров с местным правительством и террористами.

В это время в ФРГ семья похищенного президента Федерального объединяя союзов немецких работодателей на свой страх и риск вступила в контакт с РАФ, родственники пытались выкупить Шлейера за 15 миллионов американских долларов. Это стало известно полиции. Сотрудник службы безопасности сорвал переговоры, намеренно предав гласности предстоящую сделку.

Деньги должны были передать 14 октября в отеле «Интер-континенталь» во Франкфурте-на-Майне. К назначенному сроку там собралось множество репортеров и сотрудников уголовной полиции. Похитители не появились.

В 10 часов 30 минут Федеральное ведомство уголовной полиции сообщило две новости. Во-первых, попытка передать деньги сорвалась. И, во-вторых, у адвоката Пайота имеется новая информация для похитителей.

Жизни Шлейера, пассажиров и экипажа самолета «Ландсхут» были в руках Федерального правительства.

В воскресенье 15 октября в 11 часов 25 минут пилот захваченного самолета попросил федерального канцлера учесть в своем решении, что речь идет о жизни пассажиров, в том числе женщин и детей. Через несколько часов сын Шлейера Ганс-Эберхард обратился в федеральный Конституционный суд с ходатайством о принятии временного распоряжения, которое заставило бы власти выполнить ультиматум террористов. В Бонне на специальное заседание срочно собрался кабинет правительства. В стране стало известно намерение правительства силами ГСГ9 взять штурмом захваченный самолет «Люфтганзы». В 17 часов 41 минуту государственный министр Вишневски опроверг этот слух. А группа ГСГ9 тем временем находилась уже в Анкаре.

Вечером, около половины восьмого, турецкие власти заявили о своем согласии выполнить требование террористов, но лишь в том случае, если правительство ФРГ поступит аналогичным образом.

Пока в Бонне, уже третий раз за этот день, совещался под председательством федерального канцлера Шмидта "малый кризисный штаб", в Карлсруэ первый сенат федерального Конституционного суда отклонил просьбу Ганса-Эберхар-да Шлейера. Опасались, что, отдав требуемое распоряжение, сенат окажет содействие успеху террористов. Таким образом, тактика правительства практически была одобрена самым высшим судебным органом.

"Отряд Мученика Калимета" тем временем согласился на отсрочку ультиматума до 13 часов в воскресенье 16 октября.

Однако Бонн не предпринимал никаких мер для выполнения требований.

За сорок минут до истечения нового срока «Ландсхут» вылетел из Дубая и около трех часов ночи приземлился в столице Сомали — Могадишо. Подаренная бандитам очередная отсрочка позже была вновь продлена. Однако террористы, демонстрируя свою решительность, выбросили из самолета труп убитого несколькими часами раньше командира экипажа «Ландсхута» Юргена Шумана.

Государственный министр Вишневски сразу же вылетел в Африку для тайных переговоров с правительством Сомали. Вместе с ним в спецсамолет сели руководитель отдела по борьбе с терроризмом Федерального ведомства уголовной полиции, шеф группы ГСГ9 — Вегенер и другие эксперты органов безопасности. Находящаяся в это время на Крите группа ГСГ9 получила приказ лететь в Могадишо.

На аэродроме в Могадишо Вишневски удалось с помощью психолога установить контакт с террористами. Вопросы и неопределенные обещания помогли выиграть время до наступления темноты.

Под покровом ночи приземлилась группа ГСГ9. А в 23 часа 50 минут Вишневски отдал приказ к штурму самолета. Через 10 минут спецгруппа, забросив "ослепляющую фанату" в носовую часть «Ландсхута», изорвала двери и ворвалась в салон.

Семь минут спустя "операция Кофр Каддум" закончилась полным поражением террористов. Трое террористов были убиты, четвертая — женщина — тяжело ранена. Несколько заложников и один солдат получили легкие ранения.

В 0 часов 12 минут Вишневски доложил в Бонн: "Работа выполнена". В 0 часов 31 минуту агентство ДПА передало в эфир: "ГСГ9 освободила заложников". Люди вздохнули с облегчением.

А 8 часов спустя, 18 октября 1977 года в 8 часов 35 минут, ДПА сообщило озадачивающую новость: "Баадер и Энслин покончили жизнь самоубийством". Вскоре стало известно, что умер также Ян Карл Распе, и Ирмгард Меллер находится в тяжелом состоянии из-за миогчисленных ножевых ран. Итак, все руковдство РАФ, так называемое "твердое ядро", было мертво. Ульрика Майнхоф, как известно, повесилась 9 мая 1976 года в своей камере, в тюрьме Штаммхайм.

Вероятно, то, что произошло на самом деле в Штаммхайме в ночь освобождения заложников, навсегда останется тайной. Сразу же после сообщения о смерти лидеров РАФ было высказано подозрение, что умерли они не доброй воле. Из первых служебных донесений происшедшее выглядит так: в 7 часов 41 минуту надзиратели нашли в камере заключенного Распе с огнестрельной раной головы.

Они вызвали транспорт для перевозки раненого в тюремную больницу и лишь затем около 8 часов осмотрели камеры других арестованных. Было обнаружено, что Андреас Баадер и Гудрун Энсли совершили «самоубийство». А Ирмгард Меллер нанесла себе множество ран в грудь хлебным ножом.

Сам момент и детали происшедших событий заставили сомневаться в официальном сообщении. Причиной смерти Баадера и Распе, скончавшегося в 9 часов 40 минут в больнице, были огнестрельные раны головы. Пистолеты нашли рядом с телами. У Баадера обнаружили рану от "выстрела в затылок" у основания черепа.

Распе скончался от сквозного пулевого ранения в правый висок. Баадер умер от так называемого асбсолютного выстрела в упор, т. е. пистолет в момент нажатия курка касался кожи. В случае с Распе нельзя утверждать то же самое. Однако с уверенностью можно сказать: стреляли с близкого расстояния к голове.

Гудрун Энслин повесилась на кабельном проводе, закрепленном на окне камеры. Таковы данные медицинского осмотра, подтвержденные адвокатами умерших. Защитник Баадера — Хельдман допустил даже, что его подзащитный мог сам выстрелить себе в затылок.


(Файкс Г. Полиция возвращается. М., 1983).




УЖЕ В ПЯТЬ ЛЕТ ОН ПОЧУВСТВОВАЛ ПРОЯВЛЕНИЕ НЕСПРАВЕДЛИВОСТИ


Он родился в семье, в которой славили ирландских героев, поднявших восстание против Англии в начале столетия и завоевавших незавйсисмость в южной части страны.

Догерти вспоминал, что уже в пять лет почувствовал первые проявления несправедливости. "Я помню, как пошел в школу и стал учить английский вместо нашего национального языка. По истории мы проходили то, что нам навязывали. Главным образом это была история Тюдоров и других королевских династий Англии. О нашей стране нам ничего не говорили.

Когда мы изучали географию, нам показывали карту Англии, Шотландии и Уэльса, Европы, Соединенных Штатов, но ни разу мы не видели карту своей собственной страны. Это ведь оскорбительно. Я знал больше о Бирмингеме и Манчестере, чем о своем городе и прекрасных землях, раскинувшихся вокруг него".

Увлечение оружием вскоре привело Догерти в лапы ИРА — незаконного боеспособного партизанского формирования. В четырнадцать лет он уже преступил закон, участвуя в ограблении со взломом и кражах. Тогда же примкнул к молодежному крылу ИРА. С ненавистью к британским войскам на его земле, Догерти был очень желанным рекрутом.

В отдаленных районах Великобритании и на западном побережье Ирландии он прошел пропагандистскую обработку и тренировку, которые укрепили его дух и дали в руки оружие, превратив в активного боевика,

Он стал профессиональным информатором ИРА, орудовавшей на улицах Белфаста: предупреждал о приближении полиции или армейских патрулей, заманивал солдат в засады и участвовал в операциях по срочной переброске террористов в "горячие точки" страны.

Он также стал членом команды «наколенников», успевших завоевать дурную славу. Эти группы патрулировали танцевальные залы и питейные заведения, верша скорый суд и расправу над теми, кого уличали в пьянстве, наркомании или во враждебном отношении к ИРА. Догерти впоследствии заявил, что он представлял из себя нечто большее, чем борец за "общественную нравственность", отстаивал национальные интересы "всеми доступными средствами".

Армия пыталась выкорчевать и сдержать терроризм, который захлестывал страну. На глазах Догерти солдаты в полночь вытащили из постели всю его семью, а его самого офицер разведки долго допрашивал о членстве в юниорской организации ИРА. 22 января 1972 года, когда ему исполнилось семнадцать, Догерти без суда и следствия интернировали в один из британских лагерей.

Он заявил, что подвергался пыткам в лагере Гирдвуд. В то время как наблюдатели комиссии по правам человека пришли к выводу, что некоторые террористы действительно подвергались грубому и бесчеловечному обращению в лагерях для интернированных, у Догерти не было никаких оснований утверждать, что с ним плохо обращались. И конечно же, он никогда не подвергался воздействию электрошоком, который, по его словам, широко применялся в лагере.

Выйдя из лагеря, Догерти вступил в ИРА и поклялся в верности терроризму, положив руку на Библию, на револьвер и на трехцветный флаг. Так он стал волонтером роты «Си», входящей в третий батальон Ирландской республиканской армии. В начале семидесятых от деятельности подобных подразделений страдало прежде всего население: от беспорядочных взрывов бомб, от убийств на религиозной почве; от бесчисленных расстрелов охранников и полицейских.

Догерти ни разу не был обвинен в убийстве, хотя сотрудники службы безопасности имели достаточно подозрений. Только один раз, в 1973 году, после трех месяцев службы в ИРА полиция задержала его за ношение стартового пистолета, которым он, бывало, пугал местную молодежь.

После освобождения, накануне Рождества этого же года, ему приказали явиться в третий батальон для выполнения активных действий. Он должен был оставаться "на ходу". Боссы ИРА уже имели на него свои виды.

Его группе предписывалось убивать полицейских и солдат, применяя мощное оружие, полученное из Америки. И опять Догерти не были предъявлены обвинения в нападениях.

Инцидент, из-за которого его заочно приговорили к пожизненному заключению за убийство, произошел примерно в середине 1980 года. Тогда боссы из ИРА приказали Догерти напасть на первый же британский армейский патруль, который появится возле дома на Энтрим-роуд, выбранного его группой для засады.

Догерти знал, что военные автомобили постоянно курсируют по этой улице, и надеялся выбрать здесь хорошую цель.

К этому времени Догерти и его банда уже пролили немало крови в операциях ИРА.

Догерти лично составил план операции и распорядился поставить пулемет в одном окне, а из другого вести огонь из винтовок и револьверов. Он поручил члену группы вечером накануне засады угнать автомобиль, чтобы приехать самим и подвезти оружие. Он также приказал взять в заложники семью в доме, где они собирались захлопнуть ловушку.

Все это входило в арсенал приемов ИРА при убийствах. Но Догерти и его дружки не знали, что армейская разведка уже держит их в поле зрения. Служащие 14-й разведывательной роты через осведомителя узнали о засаде, запланированной на 2 мая 1980 года. Подразделению специальной службы были даны подробные инструкции по захвату террористов.

В ночь, предшествующую засаде, волонтеры ИРА угнали голубой фургон и передали его группе Догерти, которая загнала его во двор дома N371 по Энтрим-роуд. Автомобиль предназначался для отхода группы.

На следующее утро в доме остались только девятнадцатилетняя Розмари Комерфорд и ее двухлетний сын.

Она вспомнила: "В 10.30 утра в дверь постучали, и я открыла. Передо мной стояли двое мужчин, и один из них сказал, что они из Ирландской республиканской армии. Говоривший направил на меня револьвер и добавил, что они хотят захватить дом и держать меня с сыном в качестве заложников. Затем он отвел нас в спальню, находящуюся в тыльной части дома. Его молчаливый товарищ остался с нами.

Думаю, в кармане у него было оружие. Я слышала, как гот человек ходил по дому. Около 12.30 пополудни позвонила в дверь моя сестра Тереза, и человек, сидевший с нами, приказал мне посмотреть, кто пришел. Он распорядился впустить сестру и сказал, что она тоже останется в спальне. Потом пришел мой муж Герард, и все повторилось".

В два часа дня, когда Догерти и другие террористы заняли в оккупированном доме позицию с отличным обзором, капитан Герберт Уэстмакотт, тридцати четырех лет, и его группа двигалась к месту засады. Ветеран спецслужбы и его люди прошли специальную подготовку ведения, борьбы с террористами в городских условиях. Они были асами своего дела, но на сей раз ошиблись в определении точного входа в дом, что дало боевикам, находившимся внутри, время для спасения. Боевики первыми открыли огонь, и капитан Уэстмакотт упал в лужу крови. Британское правительство позднее обвинит Догерти в убийстве капитана Уэстмакотта.

Лабораторный анализ одежды, сделанный позднее, показал, что из всей банды, состоявшей из четырех человек, только у Догерти были специфические следы, свидетельствовавшие о том, что это он стрелял из пулемета, из которого был убит капитан Уэстмакотт.

Попавшие в западню, Догерти и его люди планировали какое-то время продержаться, а затем, прежде чем бойцы спецслужбы предпримут атаку на их позиции, забросать нападающих гранатами. Но как нарочно, словно англичане хотели разочаровать пропагандисткую машину ИРА, уповавшую на жестокость, они дали шанс убийцам, находившимся внутри. По просьбе Догерти, после того как бойцы спецслужбы продержали их несколько часов в окружении, в дом был приглашен священник для наблюдения за их сдачей.

Британские специалисты, проводившие допрос, намеревались сломить Догерти. Они знали, что он активный боевик ИРА, который, возможно, убивал и раньше. Но тот был хорошо натаскан своими инструкторами для игры в кошки-мышки. На каждый вопрос, на который он не мог ответить, следовал ответ вопросом. Догерти был убежденным республиканцем, он с любовью вспоминал о медалях своего дедушки, завоеванных еще в начале столетия в войне против Англии.

Его ответы во время допросов — это что-то среднее между бравадой и глухим молчанием, между надменностью и сквернословием.

Надлом произошел только тогда, когда упомянули имя его матери. Он заявил, что хотел выйти из движения, но это ему не удалось, что хотел только одного — чтобы жизнь Ирландии стала свободной. Как и другие боевики ИРА, Догерти считал Англию злым роком его родины, веками страдающей под игом "владычицы морей".

Это убеждение постоянно укреплялось ожесточенной антибританской пропагандой и кровавыми конфликтами между католиками и протестантами — представителями основных религиозных конфессий в Северной Ирландии.

19 июня 1981 года Догерти одержал-таки столь необходимую его руководителям победу: поднялась страшная шумиха, вызванная его успешным побегом из тюрьмы вместе с семью боевиками.

Используя оружие, тайно доставленное в камеру сторонниками ИРА, они одолели охрану и переоделись в их форму, сумели беспрепятственно пройти контрольные пункты на пути к служебному выходу из тюрьмы. На улице произошла перестрелка между силами безопасности и группой ИРА, посланной подобрать беглецов, Догерти благополучно прибыл в свои пенаты. Но ни дома, ни у друзей ему жить было нельзя, ведь именно здесь британские службы искали бы его в первую очередь.

Он прятался в домах сторонников ИРА, официально не значившихся в списках ни одной террористической организации. Через несколько дней его переправили через границу с Ирландской Республикой, в самый отдаленный район. Проведя несколько месяцев в ожидании, он услышал новость из Белфаста, что судья кассационного суда Хаттон признал его виновным в убийстве и заочно приговорил к пожизненому заключению, проинформировав министра внутренних дел, что Догерти должен отсидеть в тюрьме как минимум тридцать лет.

Это решение ударило по его славе "великого беглеца", как теперь его называли сторонники республиканцев. Хозяева в Белфасте знали, что поисковые службы перевернут все вверх дном, чтобы найти убийцу, поэтому решили дать ему новое имя и переправить в Америку, где многолюдная ирландская община, которая ежегодно жертвовала милллионы долларов на ведение войны, бралась обеспечить его безопасность. Догерти оставил Ирландию под именем Генри Дж. О'Рейли в феврале 1982 года, готовый «похоронить» себя до тех пор, пока боссы не призовут его на службу, когда улягутся страсти.

В Нью-Йорке Догерти сначала получил работу в строительной компании и снял квартиру в семье ирландца, симпатизировавшего республиканцам Ольстера. Позже ему пришлось поработать и чистильщиком обуви, и коридорным в отеле. По поддельному документу он даже умудрился устроиться барменом в бар Клэнои на Манхэттене. Здесь вместе с чаевыми он зарабатывал до 120 долларов в день и считал, что его дела идут хорошо. Он заимел подружку, удобную квартиру в Нью-Джерси и с легкостью приспособился к жизни без строгой дисциплины ИРА. И думала-то ему все удалось.

Власти так и не нашли достаточно убедительных мотивов для депортации Догерти.

Во время слушания в сентябре 1990 года, после дюжины судебных решений в его пользу, террорист Догерти дал классическое "двойное объяснение" убийства Уэстмакотта. Он сказал: "Это убийство должно было оказать давление на британское правительство и вынудить его пойти на переговоры. А также показать британскому правительству, что его присутствие на севере Ирландии не оправдано ни с политической, ни с военной точки зрения. Оно не должно подавлять ИРА, потому что ИРА выживет и нанесет ответный удар".

И это было сказано человеком, заявившим американскому суду, что он вышел из организации еще в 1982 году!

До 1992 года ни один политический узник не содержался так долго в тюрьме по единственному обвинению — за нелегальный въезд в Америку. На Белый дом, теперь занятый администрацией Буша, по-прежнему оказывалось давление из здания на Даунинг-стрит, ключи от которого перешли в руки Джона Мэйджора.

В феврале 1992 года дело Джо Догерти было передано в Верховный суд США. Догерти настаивал на иммиграционном слушании в отдельном суде, надеясь получить вожделенное политическое убежище. Но через девять лет после первого ареста и заключения преступника правосудие, наконец, восторжествовало.

Верховный суд отклонил все дальнейшие слушания.

19 февраля к Догерти пришли, чтобы, по его же собственным словам, "привести в исполнение приговор в преисподней британской тюрьмы".

Из тюрьмы в штате Кентукки преступник был отправлен в Северную Ирландию, где были люди ИРА, отбывающие сроки в Белфастской тюрьме на Крумлин-роуд, откуда он совершил свой знаменитый побег, они встретили его тортом и чаем.


(Авт. — сост. Холл А. Преступления века. Популярная энциклопедия. Мн.: "Интер Дайджест", 1995).




ИЛЬИЧ, КОТОРОГО МЫ НЕ ЗНАЛИ


Его подлинное имя — Ильич Рамирес Санчес. Более известен как Карлос или Шакал Карлос.

Кто-то говорил, что он родился в Сантьяго-де-Чили.

Кто-то утверждал, что в столице Колумбии Боготе. Разведывательные службы некоторых стран считали его родиной Израиль. Другие специалисты с этим не соглашались и оспаривали место рождения — от США до СССР.

В четырнадцать лет Карлос возглавлял молодежное коммунистическое движение в Каракасе, Венесуэла. Он был завербован КГБ раньше, чем ему исполнилось пятнадцать лет.

30 мая. 1972 года. Двадцать семь человек были убиты и шестьдесят девять ранены, когда трое членов "Красной Армии Японии" открыли огонь из автоматов в аэропорту "Лод",

Тель-Авив. Нападение организовал Карлос. Двое из напа