Александр Александрович Бушков - Колдунья [= Колдунья поневоле]

Колдунья [= Колдунья поневоле] (Колдунья-1)   (скачать) - Александр Александрович Бушков

Александр Бушков
Колдунья


Пролог

Они бежали — женщина со свертком в руках впереди, мужчина — отставая на несколько шагов не из-за того, что он выбился из сил, а потому, что неосознанно пытался заслонить. Время от времени оба, не удержавшись, напрягались — и отчаянным рывком преодолевали пространство дюжины в две обычных человеческих шагов, прыжком-полетом, взмывая порой выше кустов. И тут же сдавленно хрипели друг другу:

— Побереги… Побереги…

И оба, опомнившись, старались бежать только ногами. Ветки хлестали по лицу, с протестующим писком кидалась врассыпную зверячья мелочь. Здесь, как оказалось, стояла поздняя осень, ноги то и дело утопали в ворохах жестких листьев, а кое-где лужи оказались подернуты тончайшей корочкой первого ледка.

Мужчина не смотрел назад — он и так видел орду несущихся следом силуэтов: проворных, вертких, то почти похожих на людей, то враскорячку прыгавших совершенно по-звериному, да и видом не отличавшихся от зверей — на то они и мерцающие, сами не способны постоянно пребывать в каком-то одном качестве. Но этот их недостаток — если это недостаток — с лихвой одолевается кучей достоинств, из-за которых они и незаменимы как погоня кое для кого…

Азартный, радостный рев и визг он уже слышал и ушами. Думать было не то что некогда, но как-то не хотелось: он понимал, что все кончено, но не пытался ни осознавать это, ни тешиться надеждами на чудо.

Под ногами звонко лопался ледок и шуршали листья. Женщина поскользнулась, рухнула на одно колено, пискнул потревоженный младенец. Не замедляя бега, мужчина рывком поднял ее за откинутый на спину капюшон, толкнул вперед. Обернулся к темным проворным силуэтам, с невероятной скоростью вившимся меж деревьями совсем рядом, выбросил руку и разжал пальцы.

Охапка ослепительно-синих, остроконечных лучиков ударила навстречу погоне: визг, вой, кувырком летят сбитые посреди бега темные фигуры, неописуемый, не человеческий и не звериный рев боли…

Не останавливаясь, женщина простонала отчаянно:

— Побереги, ей же не хватит… Береги!

Он не послушался: пламя больше в преследователей не швырял, но, ускоряя бег, напрягся и, как уж мог, полуобессилевший, омахнул лес на далекое расстояние вокруг, не менее пяти полетов арбалетной стрелы…

И это было не зря: примерно на половине доступного ему радиуса мужчина увидел нескольких всадников, судя по нарядам, не последних людей здесь. Очень много собак, и оружие, и витые трубы, совершенно не похожие на охотничьи рожки, из которых трубят там. Охота. Это не бедняки. Охота…

И он, уже не обращая внимания на умоляющие крики женщины, призывавшей поберечь жалкие крохи того, что у них осталось, метнул мысль. Уже не мог позволить себе посмотреть, что из этого вышло: темные проворные тела заходили с боков, пока еще не опередили и не взяли в кольцо, но неслись уже вровень.

— Все! — крикнул он. — Все! Бесполезно!

Она остановилась почти моментально — она была решительна и умна. А еще она была красива, как она была красива даже сейчас, растрепанная, запыхавшаяся и выбившаяся из сил, с разметавшимися золотистыми волосами: нежный профиль в полуобороте, глаза сверкают яростью и надеждой…

Это была его последняя внятная мысль, потому что думать и испытывать эмоции стало некогда: впереди, с воем и гомоном, рассыпаясь навстречу полумесяцем, высыпала меж деревьев еще одна стая мерцающих. Засада. Что-то новое, раньше такого не бывало. В сплошное кольцо их возьмут через несколько мгновений.

Вот теперь времени не было совсем. Каждый миг на счету. Он рванул с шеи плоский овальный медальон, цепочка порвалась, конечно, но это ни на что не влияло и ничему не вредило. Сунул медальон под синее покрывало ребенка, поглубже, чтобы не выпал.

Все, что у них оставалось, одним выплеском обрушилось на завернутую в синее атласное покрывало малышку — и женщина сильным рывком подбросила ее в воздух, но синий сверток, конечно же, не упал, а поплыл над землей, закутываясь дымчато-полупрозрачной сферой, покрытой пульсирующими звездами. Потом только стал медленно опускаться в листву, к протянувшемуся по земле темному могучему корню. Мужчина дернулся было, но тут же вспомнил, что здесь деревья неподвижны и корни ухватить не могут…

Вырывая из ножен клинок, сверкнувший ослепительно, золотисто-алым, он успел еще заметить, как далеко за спинами налетающего скопища то мохнатых, то гладкокожих тел замаячил ловчий: черный конь, гораздо более плоский, худой и высокий, чем кони здесь, из-под надвинутой на глаза высокой шляпы виден только крючковатый нос, маленький брюзгливый рот, острый подбородок…

Мужчина увидел герб на плоской сумке всадника, но осознать увиденное уже не успел. Темная воющая лавина навалилась на них, разъединила, сбила с ног, поволокла в разные стороны. Он заметил сквозь переплетение гибких тел острый промельк ее пылающего клинка — и заработал своим, со всей возможной быстротой нанося удары и полосуя, рыча и ухая, не обращая внимания на рвущие его тело когти и зубы, на боль и тоску…

И ничего уже не видел, кроме темных тел вокруг, слившихся в одну упругую массу, заслонившую солнечный свет. Ниже затылка рвануло так, что он все-таки крикнул — и ощутил, как уходит из-под ног земля.

А потом в происходящее ворвался медный рев охотничьего рожка. И все изменилось, схлынули темные тела мерцающих, очень далеко отсюда мелькнул повернувший ловчий, трещоткой созывавший стаю полузверей, уводивший за собой…

Под щекой грудились сухие листья, и не удавалось пошевелиться, ни за что. Рука не чувствовала эфеса, тело не ощущало холода начавшей подмерзать земли. Зато ни малейшей боли не ощущалось, было удивительно спокойно и, быть может, даже приятно, никуда не надо бежать, не надо больше драться, остается только лежать и умирать, и лучше бы поскорее, потому что он видел совсем неподалеку мертвое, неподвижное лицо своей женщины со щекой, обезображенной ударом когтистой лапы, — и лучше бы совсем не умирать, потому что малышка остается одна, а он еще не изучил толком здесь и ничего предсказать не может…

В глазах туманилось. Гончие остановились над ним, шумно дыша, в растерянности вертя головами — перед ними был человек, и еще один, но то, что во множестве лежало вокруг них…

Одна из собак, уставясь на то, что лежало вокруг людей и не находя этому объяснения в прежнем опыте, жалобно завизжала и, поджимая хвост, стала отступать. Это он еще различил — и увидел, как вокруг лежащей у корня малышки истаивает дымчато-полупрозрачная сфера, как становятся все меньше сияющие звездочки: жалкие крохи защиты, все, что у них оставалось, подошло к концу, к концу, к концу…

И ничего не стало.

Верховые медленно приближались, кое-кто из них засовывал за кушак пистолеты. Стояла тишина, пахло кровью и еще чем-то совершенно непонятным. Кто-то громко охнул:

— Х-хосподи Иисусе…

И забыл от удивления перекреститься.

— Ваше сиятельство…

— Дите, ей-богу, дите! Светится!

— Собак на сворки, живо!

— Живо, живо, дармоеды!

— Ваше сиятельство, это что ж…

— Ох ты! Тает все!

— А дите-то, дите?

— Подберите ребенка, растяпы, кому говорю! Что пялитесь?

— Сию минуту, ваше сия…

Уже не было ни полупрозрачно-дымчатого сияния, ни золотистых звезд. Только захныкавший в своем атласном покрывале младенец. Отчаянно, с недоумением и тоской, завыла гончая. Верховые оторопело спешивались.


Глава первая
Тени на лунном диске

Коней оставили, надежно привязав у молодого дубка неподалеку от тропы, на той поляне, где, по легенде, останавливалась государыня Елизавета Петровна, будучи в гостях у дедушки нынешнего князя. А впрочем, иные связывали поляну и с государем Петром Федоровичем, и с государыней Екатериной. До истины доискаться было уже трудновато — тем более что все упомянутые коронованные особы (как и некоторые другие) в разное время бывали в здешних местах…

Кони стояли спокойно, самую чуточку прядая ушами, ночные звуки вокруг были самыми обычными — от криков птиц до тех загадочных, но вполне обыденных, каких хватает в чащобе после полуночи. А главное, какие бы страхи и ужасы ни рассказывали про здешний край, с поляной людская молва никогда не связывала ничего потустороннего, выражаясь городским ученым языком образованных людей… Это и придавало уверенности.

Они огляделись, стоя тихонечко. Полная луна, снежно-белая, с неуловимым оттенком синевы, висела высоко над лесом, казавшимся сплошной темной массой, четкие тени с безукоризненными, как у знаменитых скульптур, очертаниями казались такими непроницаемо-черными, что представлялись бездонными пропастями или морскими глубинами. Шагни — и во мгновенье ока провалишься куда-то к центру земли, крикнуть не успеешь…

— Полная, — прошептала Татьяна с оттенком вопроса.

— Полнее не бывает, — уверенно сказала Ольга.

И действительно, лунный диск, покрытый загадочными темными пятнами, был безукоризненным, как и тени, — олицетворение мрака и олицетворение света — без малейшей щербинки, без всякого изъяна. Лучшего и желать нечего…

Давно бы следовало пуститься по тропинке, словно вырезанной в темной стене леса, но было жутко. Рука невольно тянулась перекреститься, но тут же вспоминалось, что нательные кресты они сняли. Как и требовалось для успеха гадания. Эта сторона задуманного дела тоже не прибавляла ни уверенности в себе, ни простого спокойствия: без креста русскому человеку тяжко, даже в нынешние просвещенные времена, даже в тысяча восемьсот двадцать восьмом году от Рождества Христова. Вольнодумство и прочие рискованные прибауточки на самые запретные темы хороши исключительно при свете дня. Ночью, в чащобе, вдали от крещеного мира все смотрится и ощущается совершенно иначе…

И они по-прежнему стояли возле спокойных коней — две девушки в мужских костюмах наподобие гусарских, абсолютно неуместных в городах, но вполне допустимых в провинции согласно очередному веянию легкомысленной французской моды. Вокруг простиралась бескрайняя темная чащоба, щедро насыщенная разнообразными ночными звуками, весь мир состоял из серебристого лунного света и чернильно-непроницаемых теней — вперемежку. Пора было на что-то решаться.

Ольга завела руку за спину, коснулась заткнутого за широкий кожаный ремень пистолета, кончиками пальцев проверила угловатый кремень. Он был завинчен надежно. Смешно, конечно — когда это оружие помогало против лесной нечисти? — но она сразу ощутила себя гораздо увереннее. Почти обычным голосом поинтересовалась:

— Ну что, раздумала?

— Ничегошеньки подобного, — сказала Татьяна сердито. — Стоило огород городить, чтобы повернуть теперь… Пошли!

Она подхватила большое решето — предмет, казавшийся в лунной ночи и посреди лесной чащи совершенно неуместным, — и сделала энергичный шаг вперед. Ольга двинулась следом, и они, уже не останавливаясь, зашагали плечом к плечу по неширокой лесной тропинке, ступая по перемещавшимся полосам лунного холодного сияния и черной тени. Темные деревья подступали совсем близко, и поначалу то и дело казалось: вот-вот, в следующий миг, из темного переплетения сучьев и листвы на спину обрушится нечто такое, от чего и конец придет вмиг. Но время шло, ничего не происходило, воздух был прохладен и свеж, ночные звуки не таили ничего ужасного, и помаленьку девушки успокоились, шагали бодро и браво, словно настоящие гусары.

А потом бравое настроение как рукой сняло — впереди послышался знакомый шум, совершенно такой, как днем, но сейчас звучавший чуть ли не зловеще. Замаячила рябь лунной дорожки на спокойной воде. Показалась мельница.

Окошко не светилось. Высокое колесо безмятежно вращалось, производя размеренный шум, и в водяной пыли над ним причудливо посверкивали отблески лунного сияния, наподобие многочисленных крохотных радуг. Это было красиво, но сердце по-прежнему замирало в нешуточном страхе.

Приходилось вновь и вновь напоминать себе то, что они обе прекрасно знали с детства: с одной стороны, мельника Сильвестра вся округа по неведомо откуда идущему убеждению испокон веков считала первым другом, кумом и побратимом нечистой силы. С другой же, несмотря на это всеобщее убеждение, ни разу не доводилось слышать, чтобы в окрестностях мельницы хоть что-то плохое стряслось с кем-либо из жителей.

Ольге пришло в голову, что есть и третья сторона, в отличие от монеты, могущей похвастать только двумя: никто вроде бы до сих пор не набирался смелости приходить к мельнице ночью без ведома хозяина, который еще неизвестно как к этому отнесется…

«А почему, собственно, нам следует трястись от страха?» — не без спеси подумала она. В конце концов, Татьяна — дочь и наследница полновластного хозяина здешних мест (отсюда и далеко за горизонт, куда ни посмотри), сама Ольга — княжеская воспитанница со всеми проистекающими отсюда правами. И что же, пугаться какого-то мужика только оттого, что окрестная молва его считает в родстве-свойстве с нечистой силой? К тому же современная наука, достоверно известно, на нечистую силу смотрит исключительно скептически…

Все это были современные, правильные, прогрессивные мысли. Беда только, что обе девушки большую часть жизни прожили как раз в этой глуши, а значит, поневоле прониклись всеми здешними поверьями, обычаями и установлениями. И, немаловажно уточнить, направлялись к мельнице как раз для того, чтобы всерьез произвести те самые действия, к которым наука тоже относится крайне скептически. Гадать шли. Значит, верили в гадание — а отсюда плавно проистекало, что верить следует и кое во что прочее

В голове царил совершеннейший сумбур, и Ольга вновь коснулась пистолета, ощутила его умиротворяющий холодок, грубую материальность.

Они остановились, прислушались. Размеренно постукивало колесо, столь же размеренно погромыхивали на мельнице жернова, со стороны избушки не доносилось ни звука, свидетельствовавшего о присутствии человека. Ольге пришло в голову, что она, собственно, ведать не ведает, как проходит процесс молотьбы… нет, молотьба — это на поле, а здесь — меление… или как-то иначе. В общем, она понятия не имела, как именно называется производство муки из зерна. Но не в том дело. Интересно, требуется ли постоянное присутствие мельника? Может, он проделал что-то необходимое и лег спать или вообще отсутствует? Тогда не так страшно…

— Ну что? Струсила? Тогда давай я пойду…

— Ничего подобного, — ответила Татьяна звенящим от волнения голосом. — Сейчас я…

На запруде, ярко освещенной лунным светом, не было ни малейшего шевеления. Вокруг стояла тишина. Над мельничным колесом посверкивали крохотные радуги — отчего-то сплошь сине-зеленые проблески с узенькой алой каймой. Татьяна решилась — передвигаясь на цыпочках, бесшумная, как привидение, она приблизилась к самой воде, вытянула над ней руку с решетом так, чтобы сквозь него пролетали радужные брызги.

Ольга одобрительно притопнула. Все пока что складывалось великолепно: Татьяна, пятясь, отступала, как и полагалось согласно наставлениям. Держала решето перед собой обеими руками — иначе говоря, лунный свет решетом носила, как и следовало для успешного гадания.

— Ну? — жадно спросила Ольга.

— Не мешай, — азартно отозвалась подруга. — Собьешь… И не смотри, нельзя же…

Ольга, спохватившись, отвернулась, чтобы не помешать в столь деликатном деле. Татьяна, она знала, сейчас смотрит через решето на луну. Из мрака доносился ее решительный шепот:

— Стоит луна выше облака ползучего, выше леса шумящего, выше воды текучей, зверя рыскучего, человека доброго и лихого… Стоит выше сорока сороков обид с горестями и веселья с радостями… Покажи мне, луна, суженого, назначенного, где бы ни был, о ком бы ни думал, чем бы ни занимался…

Настала тишина. Сколько она продолжалась, Ольга не взялась бы определить. Потом послышалось явственное «Ай!» и что-то шумно упало наземь.

Она обернулась — ну конечно же, решето. Оно валялось в траве, перевернутое, а Татьяна замерла, зажав щеки ладонями.

— Ну? — нетерпеливо вскрикнула Ольга.

— Видела… — завороженным шепотом откликнулась Татьяна. — Оля, я правда видела… Словно окошко открылось, и я смотрю сверху… Этажа со второго. А он внизу идет…

— Врешь!

— Чем хочешь клянусь… — Она отняла руки от лица, выпрямилась, легко было рассмотреть, что на ее губах играет мечтательная улыбка. — Приятный. Нельзя сказать, чтобы юноша, но и не преклонных лет… Лицо значительное, и на фраке — звезда, я только не рассмотрела, какая… Но как четко видно было! Кажется, руку протяни — и дотронешься…

— Красивый?

— Во всяком случае приятный, — с той же загадочной улыбкой нараспев произнесла Татьяна.

— Главное, это не Анатоль, надо полагать…

— Да уж наверное не Анатоль, — сказала Татьяна, не меняя позы, глядя в ту же сторону. — А впрочем, ничего удивительного, вся эта история с самого начала не имела никаких перспектив, потому что батюшка ни за что бы не согласился… В общем, я не разочарована. Сразу видно, человек солидный, с положением и безусловно светский…

Какое-то время Ольга пыталась определить, в самом ли деле подруга увидела кого-то на лунном диске или попросту дурачится. По всему выходило, что на шутку это не похоже…

— Ну, что же ты? — поторопила ее Татьяна.

Ольга присела, подняла решето и решительно направилась к воде, уже забыв обо всех страхах. Старательно зачерпнула лунного света и стала пятиться от реки, держа перед собой решето, сиявшее радужными капельками. Подняла его, произнесла все нужные слова.

Сквозь переплетение нитей луна казалась совсем рядом, до нее можно было дотронуться. Холодный белый диск, покрытый загадочными темными пятнами, внезапно подернулся рябью, словно на него наползало облако, помутнел, стал неразличимым, а там и вовсе исчез…

Словно круглое окошко распахнулось в какой-то яркий, многоцветный, залитый солнечным светом, игравший яркими красками неведомый мир. И все замелькало. Наискось пронеслось черное изогнутое крыло, словно бы летучей мыши, и тут же его раздернула круглая дыра с огненными краями, расширявшаяся, растущая… Пронеслись лица, которые не удавалось рассмотреть подробно, кто-то вздыбил коня прямо напротив Ольгиного лица, а потом к ней, увеличиваясь, вырастая, метнулась черная когтистая лапа с шишковатыми суставами, на человеческую руку уж ничуть не похожая, показалось, что сию секунду схватит за волосы…

Ольга, вскрикнув, невольно отпрыгнула, выронила решето, и оно с тихим стуком покатилось по земле. Окошко в неведомый мир моментально пропало.

— Ну, кто? — нетерпеливо спросила Татьяна. Ольга едва перевела дух, сердце бешено колотилось.

Уже ясно было, что все это ей не привиделось, что гадание и в самом деле, как божилась Дуняшка, удалось… но почему вместо суженого-ряженого мелькали все эти непонятности? Что-то неправильное у нее получилось…

— Ну, видела? Какой из себя?

Не рассказывать же ей про странности — вот уж поистине чудеса в решете… Жаль, что никто не объяснил: что же должно означать, если вместо суженого представляется взору нечто совершенно непонятное?

— Военный, — лихо солгала Ольга, не колеблясь. — Кавалерист, определенно. Только он пронесся так быстро, что я вовсе не разглядела ни лица, ни мундира.

— Жалко. Так-таки и ничего?

— Я же говорю, стрелой промчался…

— Значит, молодой, — сказала Татьяна, подумав. — А почему так промчался… Может, он у тебя будет крайне ветреный? Но кавалерист — это весьма неплохо. Надо полагать, не из захолустья — туда, где мы обычно бываем, офицерику из провинциального полка попасть затруднительно. Как удачно все получилось… Я вот тоже не разглядела, какая у моего была звезда, но она была, не сомневаюсь… Если подумать…

— Пойдем отсюда, — сухо сказала Ольга, носком сапожка отбросив ненужное теперь решето. — Нечего нам тут больше делать.

Татьяна охотно согласилась — и всю дорогу до поляны, где оставили лошадей, тараторила без умолку, выдвигая разнообразные предположения касательно усмотренного в решете суженого (по какому ведомству он может служить, где суждено встретиться, и такой ли он в жизни, каким привиделся). Это ее так увлекло, что она совсем не замечала Ольгиного молчания.

Лошади оказались на месте, с ними ничего не произошло, и выглядели они так же спокойно. Теперь, когда главное было позади, страхи куда-то пропали вовсе, и девушки, севши в седла, двинулись по тропинке спокойной рысью.

Менее чем через полчаса показалось Вязино — точнее, далеко видимые отблески многочисленных огней. Усадьба была освещена со всем размахом, достойным русского князя и высокого иноземного гостя: большой дом, театр, флигеля и службы, прочие строения, разбросанные вольно, на значительной площади, все, одним словом, сияло огнями, отражавшимися в темном зеркале пруда, причудливо освещавшими беломраморные статуи в аллеях и затейливо подстриженные кусты.

— Красота, — сказала Татьяна, когда они остановили коней на пригорке, откуда обширная княжеская резиденция представала во всей красе. — Даже жалко будет уезжать отсюда, когда… Но не век же тут вековать, в глуши?

Ольга промолчала — ее собственное будущее представлялось гораздо более туманным. Девушки, оставшись незамеченными, поставили коней в конюшню (быть может, дав пищу слухам, что ночью на них снова катался домовой), боковыми дорожками обошли театр. Увидели мимоходом в высоких стрельчатых окнах, как на сцене под изящный аккомпанемент домашнего оркестра слаженно и самозабвенно танцуют домашние же грации, подготовленные не хуже парижских танцовщиц трудами парижского же балетмейстера, завлеченного князем в эту глушь столь высоким жалованьем, что позавидовал бы и министр.

Прекрасно виден был первый ряд кресел, где расположился князь с почетными гостями. Прусский посланник, ради которого и раскудрявливалось со всей возможной пышностью извечное русское хлебосольство, с точки зрения девушек, ровным счетом ничего интересного собой не представлял: сухой, как вобла, костлявый старец с желчным лицом запойного брюзги, увешанный звездами и заграничными крестами. Другое дело — кавалеры из его свиты. Среди них попадались весьма достойные девичьего внимания, а также нескромных мысленных фантазий экземпляры — но, к счастью, даже в эти просвещенные и прогрессивные времена никто еще не додумался измыслить электрический прибор, читающий девичьи мысли, — а потому само собой подразумевается, что юные обитательницы имения благонравны, наивны, скромны до невероятности… Ну, а сами они, как легко догадаться, вовсе не горели желанием разрушать иллюзии окружающих и представали такими, какими их желали видеть.

К примеру, благонравным девицам вовсе и не полагалось знать, какие еще обязанности, кроме балетных, выполняют при князе Вязинском грации в воздушных платьях лучшей парижской работы, — но они-то прекрасно знали, а потому переглянулись, фыркнули и на цыпочках двинулись дальше, стараясь не попадать в полосы света из окон. Им сейчас обеим полагалось лежать в их покоях по причине легкого недомогания. Кстати, еще одно преимущество благонравной девицы: стоит ей заявить о легком недомогании, никто не пустится в расспросы, все, понимающе переглянувшись украдкой, оставляют юные создания в покое. А то, что создания тем временем исхитрились прогуляться верхом в чащобу, чтобы по всем правилам погадать на суженых согласно исконной деревенской традиции, будем надеяться, на свет божий не выплывет, как и кое-что другое…

Так никого и не встретив, они прокрались к задней двери, еще раз переглянулись, улыбнулись друг дружке с видом опытных заговорщиков и разошлись в разные стороны. Ольге предстояло пройти мимо лестничного марша, украшенного монументальным произведением живописи. Эта картина ее пугала в детстве, но вот уже лет восемь как не вызывала не то что страха, но и простого раздражения — взрослея, справилась с детскими страхами, отодвинувшимися куда-то невероятно далеко…

И теперь, словно самой себе что-то доказывая, пытаясь взять реванш за детские беспричинные страхи, Ольга остановилась перед картиной — высотой не менее чем в два человеческих роста и ширины соответственной, в массивной золоченой раме, на которую, полное впечатление, пошла целая корабельная сосна.

Это была, конечно, мастерская копия со знаменитого французского оригинала работы Энгра «Гибель императора Наполеона под Аустерлицем» — но исполнил ее по заказу князя не доморощенный труженик кисти, а кто-то из учеников самого Энгра, прельщенный теми же аргументами, что и парижский балетмейстер.

Ольга стояла перед монументальным полотном, задрав голову. Насколько она знала, картина была написана в полном соответствии с печальным событием двадцатитрехлетней давности: Бонапарт, пораженный смертельно австрийской картечью, сидел на земле, беспомощно разбросав ноги в белоснежных лосинах и начищенных сапожках, он последним усилием простирал куда-то в пространство правую руку, даже в свой последний миг пытаясь то ли изречь, то ли указать нечто величественное, как и следовало великому полководцу. Слева склонялось трехцветное французское знамя, вокруг толпились раззолоченные маршалы и гвардейцы в высоких медвежьих шапках, вставали на дыбы храпящие кони, повсюду стлался серо-багровый пороховой дым, а справа, вдали, виднелась скачущая полным галопом кавалерия — можно было различить алые доломаны, высокие черные кивера, а при некотором напряжении глаз и фантазии даже рассмотреть на киверах русского двуглавого орла.

Именно в этих несущихся во весь опор всадников любил порой указывать гостям князь Вязинский, обронив значительно:

— Кто-то из этих центавров и есть я, господа. Затрудняюсь, правда, определить точно, который — каналья Энгр в такие тонкости не вдавался, за что я, впрочем, не в претензии…

Самое интересное, что он нисколечко не преувеличивал — князь и в самом деле был тогда с тем гусарским эскадроном, что налетел вихрем и взял в плен растерявшихся, столпившихся вокруг умиравшего Бонапарта маршалов и генералов. На чем закончились как Аустерлицкое сражение, так и попытки Франции продолжать завоевания в Европе…

Именно умирающий Бонапарт и пугал Ольгу в детстве — бледным лицом, пронзительным взором напоминал кровососущего упыря, о которых как-то рассказывала Бригадирша. Так и казалось: вот-вот спрыгнет с полотна, оставив причудливый вырез, набросится, вцепится крючковатыми пальцами, высосет кровь…

Уже отворачиваясь, чтобы уйти, Ольга встрепенулась. Краем глаза заметила… да нет, ерунда же, откуда…

И замерла. Неизвестно, как это получалось, но император поворачивал худое ястребиное лицо, словно единственный из персонажей картины был живым среди нарисованных плоских исторических и не особенно личностей.

Ольга отпрянула, упершись спиной в вычурные лестничные перила. И видела теперь, что ей вовсе не почудилось: Бонапарт повернул голову еще больше и смотрел прямо на нее будто бы светившимися изнутри глазами, алыми яркими искорками, рука, которой он неизвестно на что указывал приближенным, дрогнула, изменила положение, слегка согнулась в локте, простираясь теперь в сторону Ольги, и пальцы изобразили некий непонятный жест — а узкие губы раздвинулись в улыбке, что в сочетании с горящими глазами производило не самое приятное впечатление.

Она, пожалуй, была слишком удивлена, чтобы испугаться. Настолько нелепо выглядел оживающий персонаж картины — на ярко освещенной множеством свечей лестнице, среди знакомой обстановки, в уютном доме, где отродясь не встречалось никакой чертовщины!.. Никаких сомнений, что она не спала и не грезила, все происходило наяву, и это было самое непонятное…

Император вновь сделал загадочный жест, неведомо что означавший. «Доигрались, — мелькнуло в голове у Ольги. — Нечего было связываться с дурацким крестьянским колдовством, предупреждали же умные люди: не буди лиха, пока оно тихо…»

Она передвинулась вправо вдоль перил — и по ним громко чиркнул засунутый за пояс пистолет. Ольга и не пыталась протянуть за ним руку, это было бы уже чересчур: стрелять в доме, и во что? В картину… Она просто-напросто принялась помаленечку отступать в сторону ведущего к ее комнате коридора, надеясь, что все как-нибудь утрясется само собой, как только она потеряет картину из виду. Вот уже совершенно не видно ожившего императора, и никто, разумеется, не покинул картины, не пустился за ней следом, мало ли что может почудиться… Привиделось после всех ночных приключений, напряжения и страхов, детские воспоминания сыграли злую шутку…

Уже почти успокоившись, Ольга улыбнулась — и едва не схватилась все же за пистолет, но вовремя опомнилась и убрала руку. Возникшая перед ней сгорбленная фигура в капоте и в чепце никакого отношения к потустороннему миру не имела: это Бригадирша, по своему обыкновению не производя ни малейшего шума, брела куда-то целеустремленно и не столь уж медленно. Она до сих пор была довольно бодрой, несмотря на восемь десятков лет за спиной, — и не выказывала никаких признаков помутнения рассудка.

Облегченно вздохнув, Ольга сказала со всей вежливостью:

— Добрый вечер, бабушка…

Строго говоря, старуха не приходилась бабушкой не только Ольге, но и Татьяне — а, точности ради, являлась двоюродной сестрой отца князя Вязинского, поселившейся в имении в незапамятные времена по совершенно забытым нынешним поколением причинам, когда девушек еще и на свете не было. И никто не помнил, почему так вышло. К классическим приживалкам старуху никак нельзя было отнести, поскольку она располагала значительными средствами и вроде бы даже парочкой собственных имений с пятью сотнями душ где-то далеко отсюда. Просто в старые времена она отчего-то именно здесь обосновалась, и все к тому привыкли. Домашние к ней обращались «бабушка», а за глаза звали Бригадиршей — поскольку ее покойный муж именно до этого чина дослужился в те безвозвратно унесшиеся годы, когда в армии были еще бригадиры. Почему-то имя ее и отчество не употреблялись совершенно, и Ольга вновь поймала себя на том, что их решительно не помнит.

— Доброй ночи, душа моя, — молвила Бригадирша совершенно безмятежно, без тени укора.

— Я… хотела прогуляться по парку, — сказала Ольга с непонятно откуда взявшимся чувством вины: Бригадирша в жизни не делала замечаний ни ей, ни Татьяне, не пыталась играть роль строгой воспитательницы и уж никогда не наушничала.

— A beau mentir qui vient de loin.[1]

Лицо старушки было, с точки зрения безжалостной молодости, ужасным — сплошная сеть морщин, а вот глаза были ярко-синие, ничуть не выцветшие и не потускневшие. Поневоле вспоминалось, как однажды престарелый граф Лассиц, мечтательно закатывая глаза, говорил князю: «Вы и представить себе не можете, как кружила головы Жюстин при дворе двух императриц и недолгом царствовании Петра Федоровича…» Ну да, конечно, Жюстин, Устинья Павловна…

— По парку, так по парку, — кротко сказала Бригадирша. — Лишь бы не там, где изволит сомнительно блистать этот пруссак, похожий на жердь с прицепленными погремушками…

Всем в усадьбе было прекрасно известно, что Бригадирша питает к пруссакам категорическую нелюбовь — за то, что в Семилетнюю войну год продержали в плену, предварительно изранив картечью и саблями, будущего бригадира, а тогда поручика. Этот ее пунктик принес Устинье Павловне определенные житейские неудобства во времена незадачливого Петра Федоровича — но послужил наилучшим образом при следующем царствовании…

— Мир, право, перевернулся, — скорбно продолжала старушка. — Родовитейший русский князь должен в видах политики принимать эту прусскую глисту чуть ли не с раболепием…

— Политика, бабушка, вещь циничная, — сказала Ольга.

— Кто ж спорит? В мою молодость политикой, бывало, до того увлекались, что самодержцев мимоходом душили, а простых князей с графами, не говоря уж о полковниках и прочих поручиках, шеренгами гнали кого на плаху, кого в Сибирь… Но вот при чем тут прусский парвеню, который у себя дома слаще трески ничего не видывал? Волдырь на ровном месте — Пруссия… Мы с ней, изволите ли видеть, вознамерились дружить пылко… Qui a le loup pour compagnon, porte le chien sous le hoqueton.[2] Душа моя, у тебя вид отчего-то испуганный… — Синие глаза глядели проницательно и умно. — Тебя, часом, не этот ли шалопай напугал?

— Какой? — недоуменно спросила Ольга.

— Да вон тот корсиканский выскочка с картины, — сказала Бригадирша самым обыкновенным тоном. — Кому же еще здесь безобразничать?

— Как это? — спросила Ольга неуверенно.

— Как, как… Идешь мимо него ночью, а он, прохвост, начинает руками показывать невесть что, таращиться как живой, глазами вертеть… Ты, конечно, голубушка, девица, как нынче выражаются, современная и прогрессивная — правильно я ваши словечки выговариваю? — только такие вещи вовсе от вашего прогресса не зависят и происходят сами по себе, хоть ты тресни… В самом деле, никогда не видела, как он из себя живого строит?

— Может быть… — в растерянности произнесла Ольга.

— Значит, видела, — удовлетворенно сказала старушка. — То-то и бледновата… Пренебреги, душа моя. Никакого вреда он никому причинить не волен, а то, что вертит глазами и водит ручонками — дело житейское… Это бывает. Напущено на картину, вот и весь сказ. У кого болото, у кого лес с разбойниками, а у нас напущенная картина. Случается. Скажу тебе по совести, в округе бывают вещи и поопаснее, так что я бы на вашем месте по лесам не носилась очертя голову…

Ольга искренне сказала:

— Вот уж где мы не встречались ни с чем… таким, так это в лесах. Разбойники, конечно, водятся, где же без них…

— Я не про разбойников говорю. Я про другое.

— В жизни не видела, — сказала Ольга.

— А ты не зарекайся, не зарекайся… Ступай уж, что тебе лясы точить с выжившей из ума старухой… Пруссак где, вот кстати?

— Изволят любоваться балетом, — сказала Ольга, заметно повеселев после того, как узнала столь успокоительные новости о картине.

— Сказала б я, чем ему любоваться, без прикрас и простыми словами, как было принято без лишних церемоний при государыне Елизавете Петровне, да не хочу подавать дурного примера современному юношеству в твоем лице… Ступай уж, егоза…

И старушка двинулась дальше. Ольга видела, как она, задержавшись напротив картины, выпростала из обширных складок капота сухонький кулачок и мимоходом погрозила — настолько привычно, что это, сразу ясно, происходило не в первый раз. Сразу вспомнились все россказни, кружившие вокруг Бригадирши — что она, в молодости частенько наезжая в Париж, по живости характера присутствовала на сеансах черной магии, приятельствовала со знаменитыми то ли шарлатанами, то ли настоящими колдунами вроде Калиостро. Вовсе уж глухо говорили о какой-то ее амурной истории, оказавшейся самым причудливым образом перемешанной то ли с некромантией, то ли с другим чернокнижием. Вполне могло оказаться, что если на картину и в самом деле напущено, то не просто так, а в честь конкретного адресата — болтают еще, что Бонапарт, будучи еще генералом, поссорился с Бригадиршей в Париже, и в этой невнятной истории опять-таки присутствовало нечто такое, что не к ночи поминать. Люди восемнадцатого столетия, как известно, жили ярко, очертя голову бросаясь в любые приключения, лишь бы приятно щекотало нервы и будоражило кровь…

Ольга вдруг остановилась и, убедившись, что Бригадирша уже скрылась за поворотом коридора и свидетелей нет, вернулась к картине. Прекрасно знала о себе, что строптивости и решительности в характере хоть отбавляй, вот и теперь не выдержала…

Покойный император, бледный, как стена, медленно повернул к ней узкое лицо, недружелюбно сверкнул глазами, переместил руку — иначе, чем в прошлый раз, сделав совершенно другой жест — столь же непонятный, впрочем, как и в первый раз.

Но теперь ей уже не было страшно, скорее — весело.

— И это все, на что вы способны, ваше величество? — спросила Ольга полушепотом. — Пугать девушек со стены? А ведь вы, говорят, были лихим полководцем и предприимчивым любовником, во что же вы превратились — пыльное, обветшалое пугало…

Она осеклась, отступила на шаг — во мгновение ока что-то произошло, и покойный император стоял теперь перед ней. Как и писали историки, он оказался низкорослым, ниже Ольги чуть ли не на голову — но глаза жгли, словно два уголька, лицо было настолько холодным и властным, что она невольно стала отступать к стене, а он надвигался, мертвенно-бледный, плотно сжавший губы, выглядевший совершенно реальным, на белом камзоле алели кровавые пятна в тех местах, куда угодила картечь, то ли ей казалось, то ли и в самом деле потянуло промозглым холодком…

А потом отступать стало некуда, и Ольга уперлась спиной в резную деревянную панель. Вполне осязаемые холодные пальцы больно стиснули ее подбородок и принудили опустить голову, так что они теперь смотрели Друг другу в глаза.

— Вы мне напоминаете нахального и бесцеремонного щенка, мадемуазель, — отрывисто произнес мертвый император. — Ваше счастье, что с вами мы не ссорились…

— А что вам сделала старуха? — запальчиво спросила Ольга, твердо решив не поддаваться страхам. — Двадцать лет… да нет, наверняка больше, грозите ей со стены…

Холодом от ее странного собеседника и в самом деле веяло — но не ощущалось запахов разложения, тлена, о которых так любят упоминать рассказчики страшных историй. Это и понятно, в некотором смятении чувств подумала Ольга, он же вовсе не покойник, выбравшийся из могилы, очень уж далеко отсюда похоронен, тут что-то другое…

— Старуха? — Бледный император улыбнулся уголком узкого рта. — Милая моя, тридцать с лишним лет назад это была никак не старуха, скорее уж пожилая чертовка с самыми неожиданными мыслями и идеями… Короче говоря, это старые дела, и касаются они лишь тех, кто в них был замешан… Вы действительно не боитесь? В такой ситуации с вами всякое может приключиться…

— Не пугайте, — сказала Ольга, собрав всю отвагу. — Если бы вы могли мне что-то сделать, давно бы сделали. А вы только грозите с полотна… Кстати, почему мне? Я-то вас ничем не обидела, меня вообще не было на свете, когда…

Его лицо вдруг изменилось — словно бы он пытался выйти из созданного художником образа — задергалось в странной гримасе, как будто накрепко сшитое нитками, которые теперь он движениями мускулов пытался порвать. И это было довольно жутко.

— Эжени, — сказал вдруг Бонапарт. — Ты меня совершенно не помнишь? Нисколько? Это неправильно, Эжени, я никогда не верил всем этим глупостям… Это же ты…

Он придвинулся вплотную, схватил Ольгу за плечи, бесцеремонно притягивая к себе, воздух стал по-настоящему морозным, так что показалось, будто вокруг мечется вихрь снежинок. Ледяные губы коснулись ее щеки, волос, губ.

Ольга отчаянно вырывалась, совершенно так, как если бы имела дело с живым бесцеремонным наглецом, распустившим руки под влиянием горячительных напитков и законченного беспутства.

— Ступайте вы… откуда пришли! — вскрикнула она отчаянно, вздрагивая от пронизывающего холода и ледяных прикосновений. — Да воскреснет Бог и расточатся… Никакая я не Эжени, понятно вам? С чего вы взяли? Пустите!


Глава вторая
Загадки остаются

Внизу громко хлопнула дверь, послышались уверенные, веселые голоса — это общество возвратилось с балета. В следующий миг произошло нечто непонятное, больше всего похожее на порыв ветра, пронизанного несущимися снежинками и россыпью искр, — и Ольга обнаружила, что осталась в совершеннейшем одиночестве. Если только рядом с ней и в самом деле кто-то был совсем недавно. Пламя многочисленных свечей слегка подрагивало — но это можно было приписать и ветерку, ворвавшемуся в парадную дверь следом за хозяином и гостями. В коридоре было пусто, и, насколько Ольга могла разглядеть с того места, где так и стояла, прижавшись к стене, на картине все обстояло по-прежнему: император указывал цепенеющей рукой куда-то в пространство, а сподвижники стояли в прежних позах.

Не было особенного страха, разве что досада: знакомый и уютный дом вдруг повернулся к ней неожиданной стороной. Пытаясь перевести дух и все еще чувствуя пронизывающий холод — что, конечно же, было самовнушением, — она подумала, что в жизни не слышала ничего касаемо оживающей картины даже от самых болтливых дворовых, любивших почесать язык о выдуманных ими самими привидениях. Как расценить этакие новшества, непонятно. Бригадирша должна знать, как никто другой, следовало бы с ней поговорить, она обожает повествовать о старых временах… вот только, как выяснилось, кое о чем старательно умалчивает…

Шаги и голоса приближались, и Ольга на цыпочках скользнула в коридор, ведущий к ее комнате, — как-никак ей сейчас полагалось недомогать, и не было никакого желания встречаться с важным гостем, несмотря даже на присутствие в его свите интересных кавалеров.

Как и следовало ожидать, Дуняша не спала, сидела в своей комнатке, но это бдение, есть такие подозрения, было вызвано не ревностью к службе, а любопытством. Ну да, она так и кинулась навстречу:

— Как там было, барышня?

— Как и следовало ожидать, — сказала Ольга устало и прошла в свою комнату, где на столике мерцала одинокая свеча в оловянном английском подсвечнике.

Вынула пистолет из-за ремня, положила его на столик, упала в кресло и вытянула ноги. Дуняша проворно присела на корточки и взялась за голенище.

— Оставь пока, — отмахнулась Ольга. — Иди к себе, я немного отдохну.

— Барышня…

Глаза верной горничной были красивые и глуповатые, горевшие тем самым неодолимым любопытством, которое сгубило праматерь человечества. Ольга прикрикнула:

— Ступай к себе, говорю! Потом позову.

Подействовало. Дуняша вышла с превеликой неохотой, тихонько притворила за собой дверь. Ольга откинула голову на обитую старинным штофом спинку кресла, прикрыла глаза.

Сейчас ее не занимало даже неожиданное сошествие с картины покойного французского императора — мало ли какой чертовщины не случается в жизни, владения князя Вязинского отнюдь не исключение…

Разочарование от гадания было настолько сильным, что слезы готовы были брызнуть из глаз, и она старательно сдерживалась, собрав в кулак весь свой характер, отнюдь не мягкий и вовсе не напоминавший натуру тех томных созданий, о которых так слезливо писывал господин Карамзин.

В девятнадцать лет пора уже обрести в жизни некоторую определенность — чего Ольге не удавалось до сих пор. Впереди была совершеннейшая неизвестность.

Главным образом из-за того, что она до сих пор не знала, кто же, собственно говоря, она такая. Ее воспитывали наравне с Татьяной Вязинской, не делая меж девушками ни малейших различий, о ней заботились, берегли и лелеяли точно так же, как единственную княжескую дочку, наследницу всего, что только у князя имелось, за всю жизнь ей ни словом, ни намеком, ни полувзглядом не показали, что она ниже.

И тем не менее Ольга Ивановна Ярчевская, всему свету известно, не более чем княжеская воспитанница. Девица, кровным родством ни с кем из обитателей усадьбы не связанная.

Еще несколько лет назад, выйдя из детства и начиная терзаться первыми взрослыми мыслями, она попыталась хоть что-то прояснить касательно своего происхождения и обстоятельств появления здесь — но за все эти годы не продвинулась ни на шажок. Впереди была та же глухая стена. Некий товарищ юности князя, человек благородного сословия, девятнадцать лет назад скончался вместе с женой во время какой-то очередной эпидемии, состояния после них не осталось, как и родственников. Вообще ничего не осталось, кроме младенца, которого благородно и взял к себе в дом князь Вязинский.

Именно так звучало то, что было известно как самой Ольге, так и всем окружающим. И с некоторых пор эта короткая «биография» ее категорически не устраивала.

Прежде всего потому, что никаких подробностей не удавалось доискаться. Более того, еще подростком она обнаружила, что князь откровенно в них путается: однажды сказал, что ее отец был офицером и умер, будучи в отпуску, в другой — что покойный служил по какому-то сугубо статскому департаменту. Один раз упомянул, что ее покойные родители обитали в Тульской губернии, другой — что младенца везли из-под Вологды. Ольга, в то время еще совсем молоденькая и наивная, не сумела промолчать и прямо обратила внимание князя на несообразности — после чего разговор о ее родителях уже не поднимался вообще, сводясь к той самой парочке фраз, что цитировались выше. Именно это старательно повторяли все, кого она, став постарше, поумнее и преисполнившись некоторой житейской опытности, пыталась расспрашивать уже не без хитрости.

А еще потому, что она никогда в жизни не слышала эту фамилию — Ярчевские — от кого бы то ни было. Никто не знал таких людей или их родственников, а это было странно: российское дворянство, связанное целой паутиной уз родства и свойства, по сути, представляло собою одну большую деревню наподобие близлежащей Вязинки. И тем не менее никто никогда не упоминал о Ярчевских. И Ольге давно уже приходило в голову, что фамилия эта просто выдумана, как и ее отчество.

Одно время она подозревала, что все гораздо проще, незамысловатее. Что она дочь не неведомого Ивана Ярчевского, а именно что князя Вязенского — но появившаяся на свет при обстоятельствах, о которых в светском обществе упоминать не принято. Они с Татьяной прекрасно знали, что князь, изъясняясь в духе эпохи, частенько дарил своим вниманием не только прелестниц из крепостного театра, но и достойных внимания юных жительниц округи из числа принадлежавших к крепостному сословию. Все это было в порядке вещей, делом совершенно житейским (все равно что пользоваться стаканами и тарелками из собственной буфетной). Могло оказаться, что в результате очередного галантного приключения его сиятельства остался сиротой младенчик женского пола (то бишь Ольга), и князь о дитяти позаботился именно таким образом: то ли из высокого душевного благородства, то ли по капризу души.

Одно время она всерьез пыталась высмотреть в обращении князя с ней какие-то особенные признаки, говорившие именно об отцовстве. И не находила. Временами князь с ней обращался даже теплее, чем с Татьяной, а временами с обеими держался так, словно они были для него чужими. Так ничего и не удалось установить со всей определенностью.

А ведь она уже вошла в тот возраст, когда следует думать о будущем. Не проводить же всю жизнь в непонятном качестве «княжеской воспитанницы»? Жутко представить, что она до старости так и будет ходить по этим коридорам… Нет, к ней все здесь прекрасно относились, господа как к равной, а люди — с подобающим почтением, но должно же наступить какое-то будущее? При том, что до сих пор на эту тему не звучало даже и намеков. По некоторым скупым обмолвкам можно было подозревать, что скромного приданого она все же удостоится… а что потом? Стать супругой какого-нибудь захолустного владельца полусотни душ, армейского поручика в глуши или мелкого петербургского чиновничка, ютящегося на верхнем этаже доходного дома?

Ей этого казалось мало. Трудно сказать, оформить в словах, чего она хотела и на что претендовала. Ольге просто-напросто хотелось жить заметно, ярко, интересно — как жили в свое время Бригадирша и ее подруги, ветреные красотки осьмнадцатого столетия, у которых пылкая любовь к мужьям как-то сочеталась с многочисленными плотскими романами и амурами, а жажда приключений заносила то в постель иноземного авантюриста (алхимика, бретера и шпиона — все вместе), то в самую гущу очередного заговора, где проигравших журили не в гостиной, а на плахе, то в вовсе уж загадочные и покрытые мраком тайны предприятия.

Хотелось не то чтобы блистать и покорять — просто хотелось жить интересно. Именно так она несколько раз и обращалась к Богу: «Господи, сделай мою жизнь интересной!» При одной только попытке представить себя супругой какого-нибудь коллежского регистратора (потрепанный капот, чад на кухне, вороватая прислуга в лице одной-единственной глупой бабы) или захолустного поручика где-нибудь в Тамбове или Оренбурге охватывало такое отчаяние, что впору утопиться. Определенная доля вины лежала, конечно, на романах из богатой княжеской библиотеки, но только что доля. Что-то было в самом Ольгином характере, пылком, беспокойном и упрямом, протестовавшее в полный голос против тусклой жизни…

Оттого-то она и возлагала немалые надежды на гадание — еще большие, чем Татьяна. Появление на лунном диске суженого, без сомнения, внесло бы в жизнь какую-то определенность, можно было бы хоть что-то узнать о будущем… и, быть может, набраться дерзости и попытаться его изменить. Но все внезапно сорвалось. Гадание по Дуняшиному рецепту, безусловно, действовало — но преподнесло совершеннейшие загадки, не поддающиеся толкованию…

Повернув голову к двери, не отрывая затылка от мягкой спинки, Ольга громко позвала:

— Дуняшка!

Та возникла так молниеносно, словно все это время стояла у двери, держась за ручку. Возможно, так и было: девчонка аж притопывала на месте от неодолимого любопытства…

— Иди-ка сюда, — сказала Ольга, не меняя позы. — И рассказывай, что за глупостей ты мне насоветовала…

Дуняшка присела на корточки у ее ног, подняв голову, глядя с некоторой обидой. Особым умом она не блистала (дурочкой, впрочем, тоже не была), но к Ольге, смело можно сказать, была привязана и служила не за страх, а за совесть. Но сейчас она вызывала у Ольги глухое раздражение.

— Не получилось что-то? — осторожно спросила девчонка. — Быть того не может, барышня. У всех, кто ни пробовал, получалось: и у Алены, и у Прасковьи, у всех… Гадание старое, с незапамятных времен… Я сама Федечку в полнолуние высмотрела и потом сразу узнала, едва глянула… — Она ойкнула, зажала рот рукой, глаза стали вовсе уж большими, испуганными. — А может… обнаружился такой, что не по нраву? Старый или еще что… Тут уж я не виновата, это не от меня зависит, чему быть, то и видится…

— Да нет, тут кое-что другое… — сказала Ольга, всеми силами подавляя злость на ни в чем не повинную горничную. — Я никого не видела, понимаешь? Никого. Татьяна высмотрела какого-то степенного, солидного, со звездой… а я не видела даже отвратного старика. В решете маячила какая-то совершеннейшая чушь: кони несутся, люди, кажется, сражались, потом мелькнуло что-то вовсе уж непонятное… Нет, — решительно повела она рукой, предупреждая угаданный вопрос. — Все я делала правильно, ни словечком не сбилась. И все равно маячило непонятно что.

— Барышня, так не бывает, коли уж гадание на суженого. Или он вам покажется, каков есть, или ничего не будет — решето да луна… По-другому не бывает, я в жизни не слышала…

— А вот представь себе, — прервала ее Ольга, — именно так и было, как я рассказываю. Что на этот счет гласит ваша народная мудрость?

Девчонка медленно помотала головой:

— В жизни не слышала, чтобы случалось не так и не этак…

Хоть ты кол ей на голове теши! Как выразилась бы Бригадирша — long cheveux, courtres idees.[3] Или Ольга была чересчур придирчива и возле мельницы в самом деле случилось нечто странное, не укладывавшееся в прежние правила? В конце концов, до сегодняшней ночи она и знать не знала, что мертвый император не только выпрыгивает из картины, но еще и несет всякую чушь, неведомо с кем тебя перепутав…

И тут в голове блеснула великолепная идея. Склонившись, Ольга проворно сграбастала Дуняшку за косу — несильно, не в целях причинения боли, — легонько притянула к себе, так что их лица почти соприкоснулись. Спросила шепотом:

— Дунечка, а вот что скажи-ка, родная… Знаешь еще какое-нибудь гадание, чтобы показалось грядущее? Откуда-то я смутно помню, что мельничное гаданье лицезрением суженого не ограничивается…

Девчонка молчала, округлив глаза. Ольга встряхнула ее уже сердито, сказала мечтательно:

— Не ценишь ты хорошего отношения. Другая на моем месте тебя бы на конюшню отправила или вообще в дальние деревни с глаз долой определила за свиньями ходить…

— Барышня, истинный Бог, я от вас, кроме добра, ничего не видела! Я ж тоже с понятием…

— Вот и говори, — сказала Ольга. — Как выразились бы в те самые незапамятные времена — глаголь, голубица моя, без запинки да без заминки…

— Ох, барышня… Опасно это. И палец нужно колоть, и вообще, против христианской веры…

Ольга спросила с ехидной улыбкой:

— А на суженого гадать, рассуждая пристрастно, — не против ли христианской веры? Помнится, в Библии насчет любой ворожбы высказывается неодобрение…

— Вам виднее, вы-то Библию читали, а я вообще читать не умею, я ж не отец дьякон…

— Не увиливай, — решительно сказала Ольга. — Есть такое гадание? Сопряженное с мельницей и полнолунием?

— Ну, есть…

— Излагай, чадушко, — решительно сказала Ольга. — Бог не выдаст — свинья не съест…


Через четверть часа, благополучно выскользнув из дома незамеченной через ту же заднюю дверь, коих в особняке имелось предостаточно, Ольга направилась к конюшне, шагая быстро и размашисто, чтобы не передумать. Луна висела над крышами, безукоризненная, без малейшей щербинки, и такая огромная и яркая, что почему-то именно сейчас верилось: там, как давно уже говорят и пишут в книгах, обитают лунные жители…

Ольга остановилась с маху. Походило на то, что ей сегодня категорически не везет. Именно у ворот той конюшни, где стояли их с Татьяной кони, ярко горел фонарь, повешенный на крюк у входа, и в зыбком круге света стояли несколько человек — люди, все до одного, — там был и Данила, главный княжеский стремянный, и парочка псарей, и кто-то еще, кого она сейчас не распознала. Все вроде бы выглядели трезвехонькими — но разговор шел крайне громкий и энергичный, главным образом состоявший из тех народных словечек, которые благонравной барышне и знать не полагалось — но это только в теории, а на практике, выросши в деревне, пусть даже в княжеском богатом дворце, чего только не узнаешь…

Ольга колебалась какое-то время, но потом решилась. Слишком многое было поставлено на карту, чтобы отступать — особенно теперь, когда в небе сияла полная луна. Она чувствовала, что если сейчас отступит, потеряет кураж, в другой раз может и не решиться на подобное предприятие…

А посему она звонко откашлялась и двинулась к воротам, нарочито громко шагая. Ругань сразу смолкла, все повернулись к ней, а узнав, принялись, смущенно покряхтывая в кулак, отступать бочком-бочком, исчезая в тени. Данила развел руками:

— Это мы так, барышня, промеж себя, сплошные глупости…

И наладился было следом за остальными, но Ольга проворно поймала его за полу архалука, и вырываться он, конечно же, не решился, замерев всей своей медведеподобной фигурой в позе почтительной и выжидательной.

— Что у вас тут? — спросила Ольга.

— Да эх… — Он замолчал. Повертел головой. — Чистая комедия, барышня. Этому прусскому немцу приспичило, оказывается, посмотреть настоящую псовую охоту…

— Так ведь не время, — сказала Ольга.

— А я что говорю? Никак не время. Но немец важный, его сам государь принимать будет в видах дипломатии… Короче, завтра князь решил устроить охоту — как бы настоящую, по всем правилам, только немец, понятно, знать не должен, что ему будут изображать театр… — Данила досадливо покрутил головой, превеликим усилием воли удерживая в себе простые народные слова. — Мы люди маленькие, наше дело сторона, ежели его сиятельству так нужно, изобразим в лучшем виде, только получится-то истинное безобразие… Кто ж из охоты театр делает? Эх, кандибобер… Жили без дипломатии столько лет, и дальше б жить столь же беспечально, да никогда не знаешь, с какого дерева шишкой тюкнет по маковке… Нам-то что, мы люди исполнительные, просто с души воротит, уж простите на откровенном слове…

— Могу себе представить степень возмущения вашего… — сказала Ольга сочувственно.

— Не то слово, барышня, тут никакой степени не хватит…

— Заседлай Абрека, — сказала Ольга. — И забудь, что меня видел. Не конюха же будить?

— Оно, конечно…

— Ну?

Неизвестно, что там Данила себе думал, но он, покачивая головой, послушно направился в конюшню. Ольга ждала, нетерпеливо притопывая ногой. Что стремянный кому-то проговорится, она не опасалась. Величайшим достоинством княжеского поместья было то, что в нем полностью отсутствовало бабье: ни властной супруги, ни ехидины тетушки, ни приживалок, обожающих сплетничать и наушничать. Женщины среди прислуги имелись, конечно, в немалом количестве, но не было вышепомянутых и подобных им, подходивших под категорию «вредного бабья», как это однажды поименовала Татьяна. Бригадирша была не в счет — отроду не сплетничала и не наушничала. По этой причине жизнь поместья в некоторых отношениях была крайне привлекательной — что позволяло Ольге с Татьяной в великой тайне вытворять многое, немыслимое при других обстоятельствах в другом обществе. Меж собой, конечно, ловчие, псари и прочая публика, состоявшая под началом Данилы, не удержатся от пересудов, но давно известно, что дальше них это так и не пойдет…

Довольно быстро Данила вывел заседланного Абрека. Подал Ольге поводья. Она привычно нашарила стремя носком сапога, взлетела в седло, перекинула поводья через голову коня.

Данила топтался рядом, словно бы невзначай положив руку на седло. Помявшись, сказал негромко, будто рассуждал вслух сам с собой:

— Не след бы, барышня, ночами одной ездить. Разбойнички заегозили.

— Васька Бес? — спросила Ольга. — Тот самый, знаменитый и легендарный? Данила, он вообще-то существует в природе? Сдается мне, что народная молва придумала этакую собирательную фигуру, которой все и приписывают. В округе и правда пошаливают, я верю, но, подозреваю я, мелкие делишки ничтожных проказников приписывают Бесу и раздувают до небес.

— Зря вы так, барышня, — угрюмо сказал Данила. — Васька Бес точно есть. Самая натуральная гнусная персона. Уж я-то знаю. Его сиятельство, наслушавшись жалоб, неделю назад мне велели взять поболее молодцов и изловить Беса к чертовой, простите на худом слове, матушке…

— И что же не поймал? — с любопытством спросила Ольга. — Ты же все леса, поля и тропинки на полсотни верст в округе знаешь как свои пять пальцев. А испугаться ты его не можешь, ты ж ничего на свете не боишься…

— Так-то оно так… Тут другое. Думаете, Ваську зря Бесом прозвали? Люди говорят, он душу продал черту, носит этого черта с собой в финифтяной табакерке, потому и уходил до сих пор и от капитана-исправника, и от меня… Право слово, то, что он откалывал, только чертиком в табакерке и объяснить можно. Уж коли я его взять не смог…

— И ты этому всерьез веришь, Данила?

— Как знать… Обыкновенный человек от моих молодцов ни за что бы не ушел в Калязинском бору. А Васька ушел. И собак как-то ухитрился со следа сбить. Мы ж за ним пускали не кого попало, а Тявкушу с Рогдаем, за которых сам барон Корф его сиятельству предлагал заплатить серебром по весу… Так ведь ушел… Таких собак опутал, поганец… Ничего, — с оттенком мрачного торжества сказал Данила. — Люди говорят, что Ваське подходит срок с чертом расплачиваться, а в заклад было поставлено известно что. Даст Бог, избавимся… Одним словом, барышня, поосторожнее бы вам с ночными прогулками… Васька, долетали слухи, собрался перебираться куда-то в полуденные края, потому что здесь его стало изрядно припекать. Вот на прощанье и шалит — и касаемо добычи, и насчет всего прочего. Позавчера на Евлампьевой гати, это вам уже не сплетни, остановили коляску с женой капитана из губернского гарнизона. Обобрали до нитки, даже серьги из ушей вынули, а напоследок, как бы поделикатнее при барышне изъясниться, капитаншу вовсе уж охально изобидели… Может, егеря с вами послать, коли уж вам такая нужда носиться по ночам?

— Обойдусь, — сказала Ольга. — Спорить готова, у этой незадачливой капитанши не было ни Абрека, ни пистолета тульской работы…

— Раз на раз не приходится…

— Не каркай, старинушка, — сказала Ольга весело. — Qui dort jusqu'au soleil levant, vit en misere jusqu'au couchant.[4]

— Оно, конечно, — проворчал Данила, из гордости не прося разъяснений. — Вам с коня виднее…

Он убрал руку с седла и отступил, крутя головой. Ольга дала коню шенкеля, проехала шагом по липовой аллее, свернула направо и, оставив позади строения, подняла Абрека в размашистую рысь.

Прохладный ветер бил в лицо, и она понукала коня не из каприза, а с настоящим нетерпением, неслась полями и перелесками почти галопом, потому что луна начинала клониться к горизонту и следовало успеть. Второй раз, она отчего-то знала точно, ее не хватило бы на столь дерзкое предприятие.

Поляну, где они оставляли лошадей в прошлый раз, Ольга проехала не останавливаясь. Дурной беззаботности за ней никогда не водилось, и разговоры Данилы насчет разбойников она приняла всерьез. Абрека следовало оставить как можно ближе к мельнице — уж ее-то наверняка обходил десятой дорогой и Васька Бес, будь у него хоть три чертика в табакерке…

Она спрыгнула с седла, когда мельница уже показалась впереди и стали видны радужные искры над колесом. Старательно привязала поводья к подходящей ветке и тихонечко пошла к мельнице, стараясь ни о чем не думать, чтобы не поддаться малодушию и не повернуть назад.

Остановилась, чутко прислушиваясь. Все было в точности как прежде — тишина, ни огонька на мельнице. Размеренно шумело колесо, причудливыми сполохами вспыхивали крохотные радуги, на сей раз почему-то сине-алые, без малейшей примеси других цветов. От неширокой спокойной речки веяло сырой прохладой, посередине медленно проплыла коряга с четкими очертаниями. Поежившись от зябкой сырости, Ольга решительно шагнула вперед, встала так, что от глухо рокочущего колеса ее отделяла лишь полоска воды шириной аршина в три. На воде кипели брызги, лопались пузыри…

Ольга отшатнулась — показалось, что совсем рядом, в кипени пронизанных лунными отблесками брызг помаячила белоснежная узкая рука, похожая на человеческую, женскую. В русалок она не верила… почти. Порой о них рассказывали люди, которым следовало бы верить во всех других отношениях…

Сердясь на себя за минутные колебания, девушка подошла к самой воде, достала из рукава ленту, которую носила в волосах достаточно долго. Пошарив пальцами по воротнику, отыскала иголку, выдернула ее и, зачем-то зажмурившись, уколола палец. Передернувшись от мгновенной боли, тут же открыла глаза, выжала на ленту капельку крови, воткнула туда же иголку. Сунула палец в рот, пососала его, пока кровь не перестала выступать.

Глубоко вздохнув, решилась. Тщательно примерившись, бросила ленту под колесо и попала удачно — ленту тут же накрыла толстая обомшелая плица, утянула под воду. Пока что все шло гладко. Подняв глаза к луне, Ольга старательно принялась повторять услышанный от Дуняшки наговор:

— Чистой кровью и светлой сталью чествую тебя, вода текучая, жалую тебя лентой из косы, девичьей красы. Расступись, вода текучая, окажи милость, покажи, что будет и что стрясется с рабой божьей Ольгой, к добру ли то или к худу. Открой незримое, вода текучая, озари грядущее, месяц ясный…

Она замолчала, стоя на берегу в нешуточном напряжении мыслей и чувств, не сводя глаз с мельничного колеса, как ее научили.

Какое-то время ничего не происходило, потом на оси колеса засветилась яркая точка, и сияние стало распространяться в стороны, вширь, медленно и неотвратимо заливая все колесо, превратив его в круглое окошко, за которым оказалась зеленая равнина, где высокая трава металась тугими волнами, словно под порывами бури. Ольга застыла, чувствуя, как ее волосы, подхваченные тем же вихрем, растрепались с невероятной быстротой, вмиг развалилась прическа, лишившись ленточек и заколок, пряди золотистых волос хлестали по щекам, метались за плечами, порой закрывали лицо, мешая видеть…

Бушевавшая над странным полем буря унялась, как по волшебству, Ольга увидела, что там высоко стоит на небе ясное солнце, и неведомая равнина, поросшая непонятной травой с торчавшими кое-где высокими кустами, усыпанными гроздьями желтых цветов — ничего даже отдаленно похожего не нашлось бы во всей округе, — показалась вполне приятной, уютной даже…

Это впечатление рассеялось мгновенно. Почти молниеносно, как не случается в природе даже при самой оголтелой буре, небо заволокло черно-серой пеленой, словно вмиг задернули великанский занавес, прямо в лицо Ольге полетели бешено крутящиеся струи снега, и она ощутила на лице множество холодно-мокрых прикосновений: крупные снежинки стегали ее по щекам и тут же таяли, угодив в здешнее лето. Снежная пелена стала непроглядной, сквозь нее ломилось что-то высокое, черное и, кажется, живое, но рассмотреть его толком никак не удавалось еще и оттого, что снежный вихрь слепил, залеплял глаза.

Молнии сверкнули сквозь него короткими ветвистыми промельками, и все вновь изменилось столь же молниеносно: снежную бурю словно вымело чародейской метлой куда-то за пределы видимости, за круглую раму чудесного окошка, и на ее месте раскинулось необозримое водное пространство, зеленовато-голубое, сверкающее мириадами искорок, солнечными зайчиками, и Ольга смотрела на море — это было, конечно же, море, догадалась она тут же, хотя моря прежде не видела воочию никогда, если не считать Финского залива, — словно бы через переплетение снастей корабля. Ну да, вот и кусочек палубы виден, чистые, светло-желтые доски…

И тут на нее буквально надвинулась, занимая собою все круглое окошко, совершенно непонятная харя — то ли человеческая, то ли звериная, так быстро выросла, что рассмотреть ее черты, как ни старалась, не удалось, остались только глаза, ставшие преогромными, зеленые, с каким-то странным зрачком, не круглым и не кошачьим, уставившиеся на Ольгу не то чтобы свирепо или зло, но с таким чужим выражением, что она, ойкнув, отпрыгнула назад, едва не упала, споткнувшись о толстый корень, вылезший на поверхность земли, с трудом удержала равновесие, неуклюже взмахивая руками, — а когда прочно встала на ногах, ничего уже не было. Самое обыкновенное мельничное колесо, которое исправно вертелось под напором высокой воды, как ему и положено.

А рядом, всего-то в нескольких шагах, стояла темная фигура. Потом она шевельнулась, неспешно выходя в полосу лунного света.

Мельника Сильвестра Ольга узнала сразу, хотя видела до того не более двух раз. Такую персону забудешь не скоро: вроде бы старик, но непонятного возраста, прямой и кряжистый, как дуб, с длинной седой бородой, орлиным носом и белой шевелюрой, содержавшейся в таком порядке, какого у обычных мужиков никогда не встретишь. И одежда на нем была чистая, словно праздничная, и несло от него не потом, дегтем и сапогами, как от обычного деревенского жителя, а, похоже, какими-то сушеными травами.

Ольга испугалась, конечно, припомнив все россказни, что ходили о хозяине мельницы, с тех пор, как она себя помнила. Но что теперь делать, она решительно не представляла — не пистолетом же его стращать? Изрядный колдун, говорят, и пули умеет то ли ловить на лету, то ли отводить от себя в другом направлении…

Мельник остановился от нее шагах в двух. Луна уже клонилась к горизонту, но света было еще достаточно, чтобы прекрасно разглядеть друг друга. Какое выражение на лице у нее самой, Ольга не знала, надеялась лишь, что она все же не выглядит перепуганной насмерть деревенской замарашкой, — а вот что на уме у Сильвестра, понять невозможно: очень уж малая часть его физиономии доступна обозрению, разве что глаза…

— Вот, значит, как, — произнес мельник спокойным, почти равнодушным голосом. — Барышня изволят озоровать у самого моего домовладения… Такие страхи напускают, что крещеную душу дрожь пробирает…

Пожалуй, в его тоне звучала явная ирония. Предельным усилием воли Ольга взяла себя в руки и постаралась ответить ему в той же интонации:

— Надеюсь, ущерба вашему домовладению я не нанесла?

— Нельзя сказать, — кивнул мельник. — Какой там ущерб… Занятное зрелище, и не более того…

— Вы видели? — вырвалось у Ольги.

— Мудрено было бы не видеть этакого представления… Пороть вас некому, барышня Ольга Ивановна, уж простите на дерзком слове. Ну да я человек не крепостной, вольный и сам по себе, к тому ж у себя дома, так что некоторые откровенности мне дозволены…

Его речь показалась Ольге чересчур правильной для простого мужика, да и держался он как-то иначе, без тени той пентюховости, что свойственна самым умным и хватким крестьянским мужичкам, никогда не забывающим, что имеют дело с обитательницей господского дома…

— Значит, видели… — протянула она. — А не подскажете ли, любезный Сильвестр… отчества не знаю…

— Ефимович.

— А не подскажете ли, любезный Сильвестр Ефимович, что все виденное должно означать? Ничего не понимаю. Мне сказали, все, что я увижу, будет ясными картинами, понятными сразу. А получилось…

— Что ж брались за то, чего не умеете?

— Я все правильно делала, как объяснили…

— Объяснил волк козе, что на обед употребляет… — проворчал мельник. — А почему вы, барышня, решили, что я в таких делах должен что-то понимать?

— Да говорят… — сказала Ольга осторожно.

— А если всё, что говорят, — правда? И оберну я вас, милая барышня, склизкой лягушкой? Или придумаю иное утонченное издевательство?

Глядя ему в глаза, Ольга выпрямилась и, чувствуя, что поддаваться нельзя ни в коем случае, сказала с расстановкой:

— Бог не выдаст, свинья не съест. Что-то я не слышала от людей о вашей склонности к утонченным, — она подчеркнула голосом господское слово, — издевательствам. Всякое болтают, но, мне только сейчас в голову пришло, ни разу не слышала, чтобы вы злобствовали…

— Ну, а коли все же? — строго спросил мельник.

— Ну, и что же мне делать прикажете? — пожала она плечами, глядя дерзко и решительно. — Чему быть, того не миновать. На колени я перед вами все равно не встану и убегать с визгом не буду… Как будет, так и будет…

— Ага, — сказал мельник. — Надо полагать, вы, Ольга Ивановна, отчаянная? Иногда это качество донельзя полезное, но иногда-то много бед приносит… Ладно. Не вижу удовольствия в том, чтобы вас пугать до полусмерти… и ваше счастье, что не попались вы мне в старые года, когда я сам по молодости любил пошучивать замысловато… Стар я уже стал, а потому — спокоен…

— Так что же это было? — спросила Ольга.

— Не знаю, — сказал мельник. — Не может один человек знать и понимать все на свете. Одно скажу: есть у меня догадка, что жизнь вам предстоит бурная. Не хочется и думать, насколько, не мое это дело, простите за бесчувственность, вы мне не дочка и не иная родня…

— Всего-то? — облегченно вздохнула Ольга. — Я-то уже подумала невесть что…

Мельник покачал головой с таким видом, словно огромным усилием воздерживался от наставительных тирад, потом вдруг почти бесшумно повернулся и неторопливо пошел к мельнице, бросив через плечо:

— Езжайте домой, барышня, не годится приличной девице шататься ночью по лесам. И держите ухо востро, в здешних местах неспокойно…

Еще миг — и его уже не было. Показалось даже, что он вообще не входил в избушку, а оказавшись в тени, попросту исчез. Ольга хотела его окликнуть, но подозревала, что это ни к чему не приведет — разговор окончен…

— Бурная жизнь, говорите? — тихонько сказала она самой себе. — А собственно, судари мои, что тут страшного? Главное, не прозябать в какой-нибудь дыре…

Абрек отыскался на том же месте, спокойный, ничем не испуганный и даже не встревоженный. Взлетев в седло, Ольга двинулась по узенькой лесной дороге, чему-то бездумно улыбаясь.

Мерно постукивали копыта, луна наполовину опустилась за лес, усыпанное звездами небо было безоблачным, и на душе, вот странно, стало удивительно спокойно…

Вдруг Ольга встрепенулась, почувствовав в окружающем нечто неправильное, быстро оглянулась по сторонам, и все ее спокойствие моментально улетучилось.

Вокруг был обширнейший луг, кажется, тот, что именовался Серебрянским. А может, уже и Хомяковский — они примыкали друг к другу, разделенные лишь узкой полоской леса… ага, все же Хомяковский, потому что овраг остался позади…

Слева, от леса, к ней во весь опор неслись трое верховых — на проворных низкорослых лошадках, вроде бы донской или калмыцкой породы. Ольга как-то сразу, к месту вспомнила, что по рассказу капитан-исправника, Васька Бес со своими дружками угнал недавно у ротмистра Обольянова полдюжины «калмычек»…

Она присмотрелась. Верховые неслись, несомненно, прямо к ней, рассыпаясь неким подобием лавы. С первого взгляда опытному человеку вроде нее было ясно, что к верховой езде они не особенно и привычны, подпрыгивают на конских спинах совершенно не в лад аллюру, да и посадка самая мужицкая, локти растопырены, ноги раскорячены…

Что-то под луной блеснуло металлом на поясе того, кто был к ней ближе всех. В любом случае вели они себя предельно подозрительно, молча обкладывали, как собаки кабана…

Ольга подхлестнула Абрека, проехалась по его бокам татарской нагайкой, и горячий жеребчик взвился. Расстояние меж ней и подлетающими верховыми моментально увеличилось, так резко, словно они остановились на всем скаку. Чего, разумеется, не наблюдалось — они, широко рассыпавшись, пустились следом, что-то крича, определенно неприязненно и грубо. Никаких сомнений в том, что это разбойники, уже не оставалось…

Мысленно прикинув взятое ими направление, Ольга повернула Абрека влево, к дороге — и поскакала напрямик через луг. На большой дороге она без труда от них ускачет, а там и село Грудинино, с ночными караульными, не рискнут сунуться за ней туда, а кружным путем обогнать негде…

Она скакала к лесу — но потом ей вдруг пришла в голову нехорошая догадка. Походило на то, что ее именно туда и направили… Она уже года четыре участвовала в княжеских охотах, немало наслушалась про повадки зверей — в том числе и волчьей стаи…

Именно так волки и охотятся — загоняют добычу туда, где другие ждут в засаде. А значит, дорога и лес…

Она дернула поводья, разворачивая Абрека вправо. И вовремя — из леса наперерез ей выскочили еще трое верховых, один из них взметнул продолговатый предмет, и грянул ружейный выстрел. Судя по свисту пули, целили в Абрека, но, слава богу, промахнулись…

Ольге помогло то, что засада едва стронулась, их кони еще не успели набрать аллюра — и она вихрем пронеслась мимо, Абрек ударил плечом и моментально сбил с ног невысокую чужую лошаденку, шумно грянувшуюся оземь вместе с всадником. И, храпя, понес галопом.

Еще двое выскочили справа — да сколько ж их тут?! Одного Ольга обскакала без труда, но у второго то ли лошадь была получше, то ли он сам оказался неплохим ездоком — он заходил справа по широкой дуге, несясь с вызывающим опасения проворством, Ольга могла уже разглядеть бородатое лицо, темный кафтан, вскинутое ружье: судя по сноровке, этот прохвост, несомненно, служил раньше в кавалеристах…

Нельзя было растеряться, испугаться, замешкаться. Одним движением вырвав из-за пояса пистолет, Ольга навела его на скачущего с ней голова в голову на расстоянии всего-то десятка саженей человека и потянула спуск, молясь в душе, чтобы на полке оказалось достаточно пороха…

Пистолет исправно громыхнул, выбросив полосу густого дыма. Она успела заметить, как разбойника вынесло из седла, а его лошадь, оставшись без седока, еще какое-то время неслась рядом, но потом свернула в сторону, на луга.

Пригнувшись к конской шее, Ольга работала плеткой. Абрек несся полным галопом, скачка была дикая, достаточно копыту угодить в рытвину, чтобы они оба поломали себе шеи, но тут уж приходится рисковать… Ветер бил в лицо, разметав волосы девушки и конскую гриву, грохотали копыта, заходящая луна, казалось, несется справа, сопровождая их с той же скоростью…

Вскоре Ольга поняла, что погоня безнадежно отстала, но не придерживала коня, на том же аллюре пронеслась через спящее Грудинино (так быстро, что ни одна собака не успела взлаять, лишь какой-то полуночник, испуганно охнув, опрометью кинулся с дороги) и помчалась к поместью, иногда оглядываясь предосторожности ради…


Глава третья
В окрестностях большой охоты

Утро выдалось прекрасное, совершенно безоблачное, ясное. Два высоких окна Ольгиной спальни выходили на западную оконечность огромного парка, и потому сюда не доносилось ни звука, свидетельствовавшего бы о начале приготовлений к пресловутой «большой охоте на волков». Но судя по стрелкам ее крохотных, украшенных бриллиантами французских часиков, они уже в самом разгаре. Нетрудно догадаться, что князь Вязинский будет действовать со всей обстоятельностью и прилежанием — коли уж того нежданно потребовали высокие государственные интересы и дипломатические надобности…

Прошлепав босыми ногами к окну, она легонько нажала на высокую створку, и в спальню хлынул ни с чем не сравнимый летний утренний воздух провинции: чистейший, с едва уловимой ноткой прохлады, пахнущий лугами и лесами. Ольга дышала полной грудью, стоя у приотворенного окна. Насколько хватало взгляда, кудрявились зеленые кроны деревьев, мир был невероятно свеж, деревья, затейливо подстриженные кусты вдоль аллеек, лужайки на английский манер — все сияло столь пронзительно-чистыми оттенками аквамаринового, изумрудного, что казалось, будто все окружающее с заката и до рассвета приводили в безукоризненное состояние полчища проворных лакеев. Да не русские ленивые копуши, а прилежные аккуратисты немцы, вроде их главного садовника господина Пертцеля, невероятно педантичного подданного баварского короля, вызывавшего у своих здешних подчиненных едва ли не мистический ужас… Господин Пертцель, разумеется, вызывал суеверное почтение, а не неведомый здесь баварский король, о существовании коего большая часть дворовых, ручаться можно, и представления не имела ни малейшего…

Ольга разнежено стояла у окна, медленно втягивая чистейший воздух, напоенный ароматом травы и листвы. В такое утро любые мелкие хлопоты казались смешными и несущественными, и о своем вчерашнем рискованном приключении она даже и не вспоминала: в конце концов все великолепно обошлось, она невредимой и незамеченной вернулась в имение, тихонько поставила Абрека в стоило и прокралась к себе в спальню никем не замеченная. Не станут же сподвижнички Васьки Беса заявляться к князю под парадное крыльцо и жаловаться, что нынче ночью при попытке ограбления в его владениях запоздавшего путника они подверглись с его стороны пистолетному обстрелу. Да и вряд ли они поняли, что перед ними девушка.

Подхваченная неким веселым азартом и, можно бы сказать, благолепием нынешнего прекрасного утра, Ольга в два счета справилась с костюмом для верховой езды и сапогами сама, не тревожа Дуняшку: поход так поход, время давно прошло, но так и не раздался призывающий к завтраку гонг — хотя охота была фальшивой, князь прилежно соблюдал обычную традицию. Перед большой охотой — никаких завтраков за столом…

Выйдя в прихожую, Дуняшки она там не обнаружила — но пропажа сыскалась тут же, торчала в коридоре, о чем-то со счастливым лицом перешептываясь со своим, можно сказать, официальным нареченным Феденькой, исполнявшим достаточно серьезные обязанности младшего княжеского цирюльника (Вязинский был горячим сторонником борца за чистоту русского языка адмирала Шишкова и в обиходе беспощадно преследовал употребление тех иностранных слов и обозначений, для которых имелись отечественные эквиваленты). Увидев Ольгу, нерадивая горничная ойкнула, сделала большие глаза и прикрыла рот ладошкой:

— Барышня, простите, я тут отлучалась…

Феденька благоразумно покинул место действия, притворившись с озабоченным видом, будто вспомнил о каком-то неотложном деле. Дуняшка невольно проводила его невероятно глупым от лютой влюбленности взглядом.

Не то чтобы у Ольги испортилось настроение, но все же она ощутила легкий укол неприкрытой зависти: по сравнению с ее собственной полнейшей житейской неопределенностью и туманными видами на будущее, у людей, у крепостных, все обстояло вполне благополучно. Вольности эта парочка, конечно же, лишена, но вряд ли испытывает от этого хоть малейшие душевные терзания: будущее известно заранее, и оно, можно сказать, лучезарное — князь против их законного брака ничего не имеет, мало того, пребывающего у него в милости жениха без подарка ни за что не оставит. И будут они счастливы своим куцым, примитивным счастьем… но Ольге-то и тем нельзя похвастаться.

— Барышня, простите уж…

— Прощаю, — рассеянно сказала Ольга, привлеченная звуками доносившейся с нижнего этажа суеты, как-то не особенно и похожей на приготовления к охоте.

Она подошла к вычурным перилам, посмотрела вниз. Там, понукаемая старшим дворецким, проворно суетилась целая орава дворовых — тащили мебель, которую на ходу продолжали ловко омахивать перьевыми метелками мальчишки-казачки, узлы с бельем, шандалы, еще что-то… Учитывая, что это крыло традиционно отводилось для гостей, особой загадки в этом зрелище не таилось…

— Гости ожидаются? — спросила Ольга.

— Изволили угадать, барышня, — моментально ответила Дуняшка, после сегодняшнего промаха демонстрируя расторопность.

— А почему вид кислый, словно лимон раскусила, не подумав?

Дуняшка оглянулась, понизила голос:

— Вы уж думайте, барышня, что хотите, можете смеяться над необразованной девкой, но я его боюся… Господина камергера я имею в виду. Вот вы изволите улыбаться, а мне про то, что он чернокнижник и колдун, говорил не кто-нибудь, а Пелагея Лукерьевна, а уж она-то толк понимает, кого угодно спросите, к ней даже мельник Сильвестр относится уважительно…

— Ах, вот оно что… — протянула Ольга, слегка нахмурясь. — Господин камергер изволят пожаловать?

— Они самые, и с целой компанией. Уже к вечеру ожидаются, прибегал верховой. Смейтесь не смейтесь, а пока они здесь, я нижний этаж буду обходить винтовой лестницей, хоть и придется делать круг чуть ли не по всему дому. Взгляд у него нехороший, простите дуру на глупом слове, глянет, как двумя шильями ткнет… Неужели не замечали?

— Глупости, — сказала Ольга чуточку рассеянно. — Смотри не болтай особенно, дуреха, мне бы на месте его сиятельства могло и не понравиться, что о его родном брате люди шепчут такое…

— Не сомневайтесь, я с понятием. Только говорю вам по совести: Пелагея Лукерьевна толк знает, а уж она говорила без всяких двусмысленностей… Чернокнижник, говорит, самый натуральный, у них в Санкт-Петербурге таких полно, разве что не в столь высоких чинах, дурной город, говорит Пелагея Лукерьевна, на гиблом месте построен… — Дуняша понизила голос до едва слышимого — антихристом, и несказанное количество мертвецов под него вместо свай заколочено, под этот их сырой камень… В таком месте чему доброму ни за что не завестись, а вот наоборот — извольте…

— Помалкивай, чадушко, — сказала Ольга беззлобно. — А то, как Бог свят, розог отведаешь, и даже я не смогу отговорить его сиятельство. Особенно если услышит про антихриста…

Ее великолепное расположение духа понесло некоторый урон — как раз из-за ожидаемого визита господина камергера, младшего брата князя, в отличие от генерала практически безвылазно пребывавшего в Санкт-Петербурге, где он вроде бы играл значительную роль при нынешнем дворе…

Говорили о камергере, конечно, всякое, сплетничали старательно и обильно — с превеликой оглядочкой, конечно… Ольга уже не в первый раз слышала, что камергера подозревают в чернокнижии, колдовстве и обладании загадочными книгами из тех, что способны принести владельцу несказанные выгоды и могущество, но в то же время, как известно, требуют в обмен бессмертную душу. Верила она во все это плохо. Точнее говоря, плохо верила в жуткое чернокнижие и некое могучее колдовство, а также в заговоренные книги. Ведовством мелким этот мир, конечно, был насыщен гораздо сильнее, чем кажется образованным, прогрессивным и вольнодумным горожанам — оно, ведовство мелкое, провинции присуще испокон веков, от гаданий, всевозможных наговоров-заговоров и присух до пастушьего, рыбацкого, мельничного и прочего похожего прадедовского искусства. Сколько она себя знала, окружающие гадали на женихов и невест, порой насыпали град на посевы врагов, накладывали заклятья на благополучную поездку, на сбережение стада, на добрый улов — и тому подобное. Но это было совсем другое — именно что мелкое, житейское, подручное… никакое не колдовство даже, а так, провинциальное умение время от времени пользоваться не силами даже, а, если можно так выразиться, штучками. В которые горожане верили плохо, но они, штучки эти, тем не менее существовали по углам. Простая и совершенно неграмотная крестьянка Ульяна заговаривала зубную боль, а столь же темный крестьянин Пахом за скромную плату накладывал на амбары какие-то слова, навсегда изгонявшие мышей и не позволявшие являться новым. И так далее, и тому подобное. Дело было совершенно житейское. А вот книжные страхи вроде заколдованных книг, вызова самого Сатаны в реальной жизни на Ольгиной памяти не случались. Что бы там ни рассказывала, пребывая в добром настроении, Бригадирша…

Так что в чернокнижные доблести господина камергера Ольга не верила. Гораздо сильнее верилось в другие, опять-таки насквозь житейские детали: собственную тюрьму с палачами и цепными медведями в подвалах, а также гарем из юных красоток, где попадались не только крепостные девки, но и дочки людей свободных, но бедных и малозначительных для того, чтобы добиться справедливости в единоборстве с камергером…

Последнее как раз и заставило ее досадливо поморщиться. Были причины. С некоторых пор — не первый год пошел — она частенько при визитах камергера к старшему брату ловила на себе недвусмысленный взгляд столичного визитера, нисколько не соответствовавший, кстати, Дуняшиному выражению — «глянет — как шильями кольнет». Если рассудить с позиций кое-какого жизненного опыта, нет ничего странного в том, что как раз таким взглядом нестарый и довольно ветреный дворянин поглядывает украдкой на девушку… скромно выразимся о себе самой, не лишенную обаяния.

Тем более что господин камергер ни разу не только не переходил границ светских приличий, но и даже никогда не оказывался в опасной близости к таковым. Ни разу не дал повода себя упрекнуть. И тем не менее Ольге эти взгляды были отчего-то откровенно неприятны без каких бы то ни было вразумительных объяснений. С определенного времени многие на нее так поглядывали, а кое-кто и пытался легонько ухаживать со всем политесом, полагавшимся воспитаннице князя Вязинского. Нормальные девушки (а какая же она, по-вашему?) в жизни не обижаются на подобные знаки внимания и не тяготятся ими, скорее уж наоборот. И все же камергер вызывал у нее некое внутреннее отторжение. Совершенно непонятно, почему: мужчина был видный, галантный, обходительный, способный заинтересовать своей персоной превеликое множество особ женского пола — а вот поди ж ты, не лежала к нему душа, и все тут. Абсолютно необъяснимая антипатия…

Досадливо пожав плечами, в очередной раз не найдя объяснений своим мыслям, она направилась к лестнице — во дворе уже раздавалась пронзительно-медная трель охотничьего рожка. Не в первый раз бывавшая на охоте Ольга сразу определила, что этот сигнал не имел никакого смысла — вероятнее всего, начиналась показуха, устроенная для заграничного гостя из тех самых высших политических соображений…


Когда не более чем через четверть часа они с Татьяной легкой рысью подъехали к парадному крыльцу, там уже царило сущее столпотворение. У крыльца гарцевали не менее полусотни верховых, причем ловчие, псари, доезжачие и прочие княжеские охотничьи люди вопреки обычной практике щеголяли в ярких парадных казакинах с цветными кушаками — алых, ярко-синих, малиновых и изумрудно-зеленых. Последний раз такое случалось девять лет назад, в честь визита цесаревича Константина. За поясом у каждого торчало совершенно ненужное на настоящей охоте количество охотничьих ножей в богатых ножнах, добрая половина вооружилась пистолетами и ружьями, что и вовсе категорически противоречило традициям волчьей охоты: настоящий волчатник скорее со стыда сгорит, чем отправится в поле с огнестрельным оружием.

Княжеские люди наперебой старались принимать как можно более картинные позы, без нужды хлопали арапниками, горячили коней, усатые то и дело браво покручивали усы, а те, кто был лишен этого мужского украшения, старались щегольнуть какой-нибудь другой ухваткой. Несомненно, до всех до них через посредство Данилы было доведено княжеское строжайшее указание избегать откровенного балагана, так что на всех без исключения лицах читалась преувеличенная азартная серьезность — но вовсе без ужимок не обошлось. Сам Данила с видом величайшей сосредоточенности время от времени подносил к губам витой рожок, начищенный так, что от него отскакивали мириады солнечных зайчиков, и, надувая щеки до предела, с побагровевшей физиономией испускал очередную трель, лишенную внятного смысла.

Собак, разумеется, на сворках было приведено множество — и, как следовало ожидать, это были сплошь не достигшие и года щенки. Никак нельзя было портить добрых, состаенных собак бутафорской охотой. Ну, с точки зрения иностранца, в жизни не видевшего настоящей русской псовой охоты, все выглядело крайне убедительно: картинные псари, чуть ли не сотня собак, пение рожков, блестящее оружие, деловитая суета…

Курьезная все-таки вещь — высокая дипломатия, подумала Ольга, натягивая поводья у парадной лестницы.

Показался князь на чалом жеребце, державшийся столь торжественно и строго, что трудно было бы догадаться о фальши сегодняшней охоты, не знай Ольга всего заранее. Рядом на смирном мерине Воронке (еще Ольга с Татьяной в раннем детстве учились на нем премудростям верховой езды, а следовательно, знатный гость — наездник не из умелых) трусил прусский сановник, на сей раз в простом коричневом фраке, без единой регалии. Сейчас его вытянутая по-лошадиному физиономия вовсе не выглядела желчной и угрюмой, как давеча, — и Ольга не без фривольности подумала, что причиной надо полагать, ночное общение с княжескими актрисами. Пруссак с откровенным любопытством таращился на скопище людей и собак, всерьез увлеченный русской национальной забавой. А вот среди полудюжины кавалеров его свиты…

А вот среди полудюжины кавалеров его свиты, чинных и подтянутых, Ольга заметила рыжего круглолицего молодого человека в прусском гусарском мундире, который вопреки общему настроению держался что-то очень уж вольно — откровенно ухмылялся во весь рот, озираясь весьма даже критически, с таким видом, словно его распирал смех. Положительно, у него был вид человека, единственного здесь отягощенного знанием некой тайны, которую его так и подмывает по легкости характера огласить всему свету. Случайно встретившись с девушками взглядом, гусар состроил неподражаемую гримасу, из которой стало совершенно ясно: этот немец достаточно разбирается в русской псовой охоте, чтобы с ходу понять, какой балаган перед ним разворачивается. Ну, это уже были не Ольгины заботы…

Тем более что в конце аллеи показалось семейство Челищевых в полном составе: отставной подполковник, тучный и краснолицый, со всегдашним выражением брюзгливого чванства на сытой физиономии, его супруга, костистая дама в фиолетовой амазонке, и, наконец, два добрых молодца в палевых с серебром мундирах Белавинского гусарского полка, Борис и Мишель…

Ни один посторонний наблюдатель, будь он самым проницательным выжигой на свете, глядя на обмен приветствиями двух блестящих гусар с Ольгой и Татьяной, не смог бы заподозрить подтекста. Вежливые поклоны, исполненные светской любезности взгляды, и не более того…

Запело, залилось медными трелями сразу с полдюжины рожков. Торопливо семенивший ливрейный лакей поднес князю на серебряном блюде серебряную же чарку доброй запеканки,[5] князь ее с удовольствием осушил, не дав упасть на землю и капельке, не поморщившись. Со звоном отставив чарку на овальный поднос и дождавшись, когда лакей отбежит, медленно извлек из-за обшлага мундира большой красный фуляр, расправил его, встряхнул — и, подняв платок над головой, крестообразно махнул им в воздухе.

Все моментально пришло в движение. Вслед за князем и его гостем деловито зарысил Данила, щеголявший золотыми позументами, мохнатой черкесской шапкой и шейной медалью на Аннинской ленте, выхлопотанной ему кем-то из знатных гостей. За ними — все остальные. Молодые, не натасканные толком гончие и борзые производили невероятный шум, с лаем и визгом пытаясь опередить друг друга, так что в любую минуту сворки могли перехлестнуться, и у егерей начался жаркий денек…

Охота, растягиваясь длинной кавалькадой, двигалась меж полей и перелесков под неумолчное зудение рожков, совершенно неуместное в настоящем предприятии. Хотя никто и не посвящал Ольгу в детали бутафории, она обладала достаточным охотничьим опытом, чтобы примерно представить, что же произойдет: Данила пожертвует одним из давно разысканных волчьих логовищ, выведет охоту к гнезду (время близится к девяти часам утра, так что серые должны уже там собраться), а дальше, на взгляд несведущего пруссака, все произойдет опять-таки картинно: убегающие волки, спущенные своры, гам вселенский… Волков наверняка пристрелят, чтобы преподнести шкуры важному гостю, одним словом, все пройдет как по маслу…

Ну а что касается их с Татьяной дел, то никто не удивится, если кто-то из участников охоты, оказалось, исчез из виду, отбился, пропал на короткое время…

Ехавшая совсем рядом Татьяна подтолкнула ее локтем. Ольга бросила взгляд в ту сторону — ага, оба гусара, находившиеся уже на значительном отдалении, мелькнули меж деревьями на петлястой боковой тропинке и очень быстро исчезли из виду. Пора…

Девушки придержали лошадей, дождались, когда их минуют последние егеря, свернули на ту же тропинку и пустились вскачь. Вряд ли кто-то заметил их исчезновение.

Минут через десять они оказались на проезжей дороге, довольно широкой, но столь густо заросшей высокой травой, что даже нездешнему стало бы ясно: путники здесь чрезвычайно редки. И в самом деле, вот уже лет пять, с тех пор как проложили Игуменский тракт, эта дорога, очень старая и некогда одна из самых оживленных в губернии, потеряла былое значение и оказалась заброшенной.

А потому в глазах всей округи новый хозяин постоялого двора, к которому девушки сейчас подъезжали, выглядел блажным растяпой, выбросившим пусть и совсем невеликие, но все же деньги, совершенно зря. Никакого мало-мальски солидного дохода от проезжающих ждать не приходилось за полным отсутствием таковых. По этой причине (странности не должны оставаться без попыток объяснения) досужая молва стала изощряться, пытаясь усмотреть в действиях нового хозяина потаенный смысл: то ли он натворил где-то дел и хоронился теперь в глуши, то ли был колдуном наподобие Сильвестра и жаждал уединения, то ли… Гипотезы кружили самые идиотские, в зависимости от полета фантазии. Кто-то уверял даже, что новый владелец постоялого двора — не кто иной, как Наполеон Бонапарт, который вовсе не погиб при Аустерлице, а, видя несомненный крах своих дерзких планов по завоеванию всей Европы, поступил, в общем, благоразумно: изменил внешность, прихватил все алмазы из королевской сокровищницы и, притворившись мелким хозяйчиком, забился в здешнюю глушь, полагая не без оснований, что уж тут-то его искать не станут. Поскольку свои сторонники по какому-то неведомому закону природы находятся у самых завиральных теорий, кое-кто всерьез верил, что у старой дороги поселился сам Бонапарт, и даже частенько езживал мимо, пытаясь высмотреть хозяина и отыскать в нем сходство с неистовым корсиканцем, четверть века назад не на шутку взбудоражившим Европу…

И никто, понятное дело, не мог знать, что «хозяин» был доверенным слугой блестящих братьев-гусар, ради собственных целей выложивших на эту покупку пригоршню рублевиков…

Их, конечно же, ждали — не успели девушки подскакать к высоким потемневшим воротам (перед которыми виднелись свежие следы копыт гусарских коней), как их правая половинка, словно по волшебству, распахнулась внутрь, и Ольга с Татьяной влетели во двор, не останавливаясь, а створка без всякого скрипа моментально захлопнулась за их спинами — ну, разумеется, не по волшебству, а благодаря проворству стоявшего за ней слуги. Двор, где в старые времена умещалось не менее двух десятков телег, был пустехонек, зарос травой столь же буйно, как и заброшенная дорога, собачья цепь возле пустой конуры успела проржаветь, бочка неподалеку от нее совершенно рассохлась, окна приземистого здания покрыты пылью, а тесовая крыша в нескольких местах начала гнить. Всеобщее запустение, одним словом.

Бросив слуге поводья и нисколько не озабочиваясь более лошадьми, девушки уверенно поднялись по широкому крыльцу — доски поскрипывали под ногами, но пока что держались. Оказавшись в обширных сенях, девушки лукаво переглянулись и разошлись в разные стороны, Ольга направо, Татьяна налево. Бодро простучав каблуками сапог по голым доскам коридорного пола, Ольга распахнула скрипучую дверь — и оказалась в совершенно другой обстановке, разительно не похожей на здешнюю заброшенность и пыльное запустение.

Комнатка была старательно побелена, выметена, окошко занавешено плисовой портьерой в сине-красную полосочку, постель застелена свежими простынями, столик, тумбочка и пара легких кресел выглядели безукоризненно, нигде ни пылинки…

Борис, не теряя времени, кинулся навстречу, и Ольга привычно забросила руки ему на шею, прикрыла глаза, закинула голову, подставив шею жадным поцелуям. Все происходило в совершеннейшем молчании, достаточно привычно, бравый поручик, с нешуточной сноровкой расстегивая крючки ее украшенного витыми шнурами кафтанчика, теснил Ольгу к постели, чему девушка нисколечко не сопротивлялась. Кафтанчик полетел на пол рядом с гусарским доломаном, прозвучали два-три невразумительных словечка, взлетели белоснежные простыни, слились тела…

В тихом омуте черти водятся, знаете ли. Частенько может оказаться, что благонравные девицы из лучших домов не столь уж и благонравны, но держат сие в величайшей тайне, приобретя опыт, в котором их никто и заподозрить не мог. В свое оправдание, выпади ситуация, когда придется давать какие-то объяснения, Ольга с Татьяной, вероятнее всего, сослались бы на жизненные обстоятельства. А обстоятельства следующие: князь Вязинский, пусть и с тщательным соблюдением внешних приличий, давно содержит настоящий гарем из крепостных красавиц — что в надлежащее время стало известно и его дочке, и его воспитаннице, обогатив их знания об окружающем взрослом мире. В библиотеке имения немало фривольных французских романов, будоражащих девичье воображение, где многие вещи названы своими именами, а иные гравюры заставляют щеки гореть и уноситься фантазиями в весьма легкомысленные области бытия. К этому можно добавить и рассказы Бригадирши о ее бурной молодости посреди лишенного всякого пуританства восемнадцатого столетия. Учитывая все это, а также деревенскую, по сути, жизнь, где не одни лишь крестьянские детишки сызмальства знакомятся со взрослыми сторонами того же бытия, ничего удивительного нет в том, что две чуточку ветреные красавицы с горячей кровью, которых никто, в сущности, толком и не воспитывал, однажды в общении с двумя красавцами-гусарами зашли довольно далеко, пусть и не теряя головы. Случается…


Глава четвертая
Печальное свидание

К сожалению, в любом, даже самом бурном романе рано или поздно наступает время, когда улетучивается сладостное забытье и настает пора думать и говорить всерьез, совершенно трезво и даже холодно. Примерно это и произошло с Ольгой — накопилось достаточно оснований для серьезного разговора… Включая самые свежие открытия, с которыми неизвестно еще, правда, как поступить…

Она мягко, но непреклонно отстранила обнимавшую ее руку, приподнялась и уселась в постели, положив под спину пышную подушку. Сердечный друг, ее первый и пока что единственный мужчина, недоуменно взглянул, вновь попробовал было заключить ее в объятия, но, уловив что-то, оставил попытку.

— Оленька, солнышко, что…

— Солнышко, — произнесла она с расстановкой, с легкой улыбкой глядя в беленый потолок. — Звезда моя, золотце, пленительная прелесть, гений чистой красоты… последнее, как я недавно точно установила, заимствовано у санкт-петербургского поэта, что, впрочем, неважно… Что еще? Насколько мне помнится, чуть ли не полный набор классических эпитетов из древней мифологии: наяда, дриада… разумеется, нимфа…

— И амазонка, конечно, — сказал Борис, старательно переводя разговор на самый шутливый тон. Что-то он явно почувствовал, но пока не относился к этому серьезно…

— Ах да, я и запамятовала, — сказала Ольга с той же ироничной улыбкой. — И амазонка, конечно… Милый, это прекрасно, спору нет, это красиво, романтично. Наш роман протекал пылко, бурно, мне не в чем тебя упрекнуть… И все же позволь тебя спросить: что дальше?

— То есть?

Ольга терпеливо произнесла, предельно внятно выговаривая слова:

— Я имею в виду будущее. Наше с тобой. Должно же у нас быть какое-то будущее, не правда ли? Это прекрасно, все, что здесь происходит. — Она небрежным жестом обвела комнату рукой. — Действительность оказалась даже приятнее смутных девичьих фантазий. Но, Борис… Рано или поздно настает время, когда начинаешь задумываться над будущим. Такие уж мы, женщины, приземленные и практичные существа… Меня вдруг охватило неодолимое желание узнать, каким ты видишь наше будущее.

— Тебя что-то не устраивает?

— Угадали, милый поручик…

— Что?

— Я же говорю, полная непроясненность будущего. Мы уже с дюжину раз были здесь, и это, повторяю, прекрасно… Ну а дальше? Я этой темы до сих пор не затрагивала, но сейчас, уж не посетуй, настал такой момент… Хочется полной ясности. Если ты намерен просить моей руки, я, признаюсь по секрету, готова…

Она ощутила тягостный и горький сердечный укол — видя, как изменилось, даже исказилось его лицо, как на нем мелькнули самые разнообразные и, как на подбор, неприятные для нее чувства: досада, недовольство, раздражение, пожалуй, даже легкая злость. Услышанное, убито констатировала про себя Ольга, ему пришлось крайне не по вкусу…

— Ты знаешь, я совершенно не думал…

— А не пора ли подумать? — спросила Ольга тоном, исключавшим всякие шутки. — Прости за откровенность, но я все же не деревенская девка, которую уманивают на сеновал, а потом дарят дешевый перстенек и с прибауточкой отправляют восвояси. Наши отношения, согласись, приняли достаточно серьезный оборот. Такой, что впору думать о будущем…

Судя по лицу Бориса, все те чувства, что она подметила прежде, лишь углубились. У него был вид не застигнутого врасплох неожиданным оборотом разговора, а человека, услышавшего нечто совершенно для себя неприемлемое…

— Оленька, — наконец промямлил он с жалкой улыбкой. — Не все так просто…

— То есть? Ты меня не любишь? Только, пожалуйста, ответь по существу, без всяких нимф и дриад. Не водятся в нашей глуши дриады, да и нимфы, подозреваю, тоже…

— Я люблю тебя.

— Тогда?

— Это все очень непросто… — он старательно избегал Ольгиного взгляда.

— Так непросто, что я не пойму? Попробуй изложить как можно доступнее для глупой деревенской девчонки.

— Ну, видишь ли…

— Это, по-моему, не доступные объяснения, — сказала Ольга. — Это называется — увертки…

— Оленька…

— Ну увертки же…

— Боже мой, — сказал он убитым тоном. — Было так хорошо… Тебе непременно нужно все опошлить? Что ты ухмыляешься?

— А как тут не ухмыляться? — воскликнула Ольга. — Если я наконец-то вживую переживаю сцену из французского романа. «Ссорящиеся любовники»…

— Что ты хочешь?

— Ясности, милый, одной ясности… Я уже не спрашиваю, намерен ли ты просить у князя моей руки: по твоему лицу вижу, что мысль эта тебе категорически поперек души, как выражается наш Данила по другому поводу… Но почему? Ты дворянин, офицер, неужели не можешь быть предельно честным с девушкой, которой внезапно потребовалась полная ясность?

Он резко обернулся к ней и вскрикнул незнакомым голосом:

— Но ты же не можешь упрекать меня в том, будто я что-то обещал! Я ничего не обещал, вспомни хорошенько, никогда, ни единым словечком. Или ты решила, будто что-то подразумевалось?

— Интересные реплики, интересный тон, интересное выражение лица, — нараспев сказала Ольга, притворяясь веселой, хотя на душе скребли кошки. — Сочетание всего этого, вместе взятого, о многом свидетельствует прямо, какие там загадки… Ясно теперь, что предложения руки и сердца мне от тебя не дождаться. Но могу я узнать причины? Я за собой не знаю ничего такого, что дало бы тебе повод со мной порвать… Тогда?

Борис был хмур.

— Ты не понимаешь, — сказал он, глядя в сторону. — Родители никогда не согласятся… Прости за откровенность, но положение в обществе у тебя самое неопределенное. Воспитанница в богатом доме, девушка неизвестного происхождения… Одно ясно, что не крепостная, но этого мало.

— Для тебя или для папеньки с маменькой?

— Я от них, знаешь ли, завишу всецело, — отрезал Борис. — Не хотелось признаваться, но… Они фактически разорены, имение перезаложено. Мне… У меня… Короче говоря, я давно уже подозреваю, что они мне подыскали в Санкт-Петербурге подходящую невесту. Разговора ни разу не заходило, но, судя по некоторым обмолвкам…

— С великолепным приданым, надо полагать?

— Надо полагать, — грустно кивнул он. — Оленька, душа моя, ты должна понять… Если я пойду наперекор — это совершеннейший крах. Все рухнет. Все. У меня не будет достаточно средств, чтобы служить в Санкт-Петербурге, придется уйти в какой-нибудь глухой полк, в жуткую дыру… Вся жизнь будет кончена. Останется только пуля в лоб. Есть обстоятельства, которые сильнее нас…

— Иными словами, роман аббата Равешоля «Эмили, или удары рока», том второй, страница сто тринадцатая, — сказала Ольга, обнаружив вдруг, что испытываемые ею чувства все же далеки от черной печали. — А может, какой-то другой французский роман. Где-то я эти реплики уже читала.

— Это не роман, это жизнь! — почти крикнул поручик. — По крайней мере я тебе ничего не обещал…

— А моей предшественнице?

— Ты о чем?

Ольга разжала кулачок, и с ее ладони свесилась синяя лента из дешевенького атласа.

— Ленточка сия забилась меж постелью и изголовьем, хозяйка, надо думать, о ней забыла, так и не хватилась. Атлас дешевенький, такие коробейники носят по деревням для крестьянских девок. Ты даже простыни после нее не распорядился сменить. Впрочем, судя по отсутствию запахов, моя предшественница довольно чистоплотна — ну разумеется, блестящий столичный гусар не имел бы дел с распустехой…

— Послушай…

— Это не сцена ревности, не бойся, — сказала Ольга. — Смешно было бы таковую устраивать в моем положении. Так что можешь обойтись без объяснений…

Она поднялась с постели и принялась одеваться, повернувшись спиной к человеку, внезапно ставшему совершенно чужим. На душе по-прежнему скребли кошки, но все обстояло легче, чем ей представлялось, гораздо легче…

— Оля… — послышалось чуть ли не просительно.

Она не спеша обернулась, спокойно застегивая последние крючки кафтанчика, презрительно изогнула бровь:

— В чем дело, поручик?

— Но нельзя же так…

— А как, интересно, следует в подобной ситуации поступать? — спросила Ольга спокойно. — Махнуть на все рукой и по-прежнему навещать это уютное гнездышко? — она ехидно улыбнулась. — Тщательно следя, чтобы не встретиться со своими… не знаю, как и сказать? Компаньонками? Сослуживицами? Или для всех нас, дурочек, годятся мужицкие слова?

— Но…

— Вот теперь я начинаю кое-что понимать, — безжалостно продолжала Ольга. — Твой братец, в отличие от тебя, с Татьяной уже раза два заговаривал о законном браке. Что ж, учитывая, что она — единственная наследница князя, твои папенька с маменькой будут только рады… — и спросила тоном самого живейшего участия: — Интересно, она хоть привлекательная, эта особа с богатым приданым, которую тебе подыскали? Иногда среди богатых невест попадаются сущие крокодилы, и мне больно думать, в какую пытку превратится выполнение супружеского долга. А впрочем, кто ж тебя неволит?

— Я и не знал, что ты можешь быть такой…

— Интересно, какой? — пожала плечами Ольга. Ее голос звучал холодно и презрительно. — А чего вы, собственно, ожидали, поручик, в ответ на этакие откровения? Истерических слез на манер французских романистов? Или дальнейших отношений, как будто ничего и не было? По-моему, вы не настолько глупы… Ну что же, самая пора подвести некоторые итоги. Я вам бесконечно благодарна, дорогой Борис Владимирович, за все, что вы для меня сделали в отношении приобретения мною определенного жизненного опыта. Как знать, окажись на вашем месте кто-то другой, возможно, все обстояло бы не вполне удовлетворительно. Но что до прочего… — она злорадно ухмыльнулась. — Не объясните ли, как прикажете поступить с нашим будущим ребенком? Бог мой, что с вами, господин поручик? У вас, право, вид человека, пораженного молнией… Вот именно. Я уже начинаю чувствовать под сердцем плод нашей грешной любви… Что прикажете делать?

Какое-то время царило напряженнейшее молчание, и Ольга не без удовольствия любовалась ползущими по лбу поручика капельками пота. Все же из сострадания (не к данному субъекту, конечно, просто садистического в ее характере не было) она не стала затягивать паузу надолго. Сказала с улыбкой:

— Да полно, успокойтесь, я пошутила. Может юная и легкомысленная девушка рискованно пошутить, или это чисто мужская привилегия?

Насколько она разобрала, поручик пробормотал себе под нос самые что ни на есть мужицкие словеса — с которыми благонравная девица, обитая в деревне, рано или поздно все же познакомится.

— Зато какая радость охватила вас при известии о том, что ребенок — не более чем шутка, — сказала Ольга, печально покривив губы. — Самая лютая, я бы сказала, радость изобразилась на вашем лице… Прощайте, поручик. Искренне надеюсь, что мужчины, которые мне еще встретятся в жизни, будут ничуть на вас не похожи…

Резко развернувшись на каблуках, она вышла, решительно прошагала по коридору, твердо ставя ноги. Честно говоря, к глазам так и подступала предательская влага, но Ольга изо всех сил старалась держать себя в руках — тоже мне сокровище, не стоит слез, постараемся превозмочь… Жаль, конечно, что именно так закончился первый настоящий роман, но ее положение в этой жизни таково, что без твердости характера ни за что не выстоять. Девица самого непонятного происхождения и неопределеннейшего положения в обществе — тут он кругом прав, послушный сынок разорившихся родителей…

Остановившись на крыльце и окинув взглядом пустой двор, она, не церемонясь, крикнула громко:

— Коня!

Откуда-то сбоку вынырнул тот самый лакей, глянув ей в лицо, что-то для себя определил и проворно кинулся в конюшню, не задав ни единого вопроса и не промедлив ни секунды.

— Что случилось? Ты так неслась по коридору, что я решила, будто что-то стряслось…

Татьяна уже стояла рядом, застегивая верхние крючки. Ольга молчала, правду сказать язык не поворачивался: с младенчества вместе, почти родные сестры, неизвестно, что она испытывает к своему Мишелю…

В молчании они сели на коней и шагом выехали за ворота. Предательские слезинки вновь искали выхода, и Ольга их старательно удерживала.

— Что-то произошло?

Ольга не ответила.

— Объяснились?

— Можно и так сказать.

— И результаты, судя по твоему лицу, отнюдь не блестящие, — сказала Татьяна как-то очень уж печально. — Так?

Ольга кивнула:

— Блестящему гвардейскому гусару, как оказалось, не пара бесприданница самого неясного происхождения…

— Не переживай, — сказала Татьяна. — У меня, собственно, то же самое. То есть… Мне-то как раз был в самых цветистых и чувствительных выражениях предложен законный брак, но до меня дошли известия, что Челищевы совершенно разорены и ищут выхода в невесте с хорошим приданым… А это заставляет относиться к Мишелю с некоторыми подозрениями… — она натянуто улыбнулась. — В особенности если вспомнить, что решето мне показало кого-то совсем другого… Короче говоря, полный разрыв. У тебя, как я понимаю, тоже? Две несчастных девицы, соблазненных и злодейски брошенных, ехали шагом по унылой дороге…

Они переглянулись и рассмеялись, хотя и чуточку невесело.

— Ну, по крайности, теперь есть некоторый опыт, — сказала Ольга. — А это, согласись, немаловажно. Жизнь, в конце концов, отнюдь не кончена?

— Ну, безусловно. Особенно если вспомнить, что завтра имеет честь пожаловать господин камергер. Который на тебя, Олюшка, порой бросает совершенно недвусмысленные взгляды. — Татьяна подняла глаза к небу и выразительно продекламировала: — Госпожа камергерша, Ольга Ивановна…

— Вот уж бред, — с чувством сказала Ольга. — Уж не настолько я его очаровала… А ты, значит, тоже эти взгляды подметила?

— Трудновато было бы не подметить. Что ты хмуришься? Если быть практичными, то муж из него получился бы идеальный — состояние, положение в обществе, да вдобавок более чем вдвое тебя старше…

— А вот не лежит у меня к нему душа, и все тут, — сказала Ольга. — Сама не могу понять, в чем тут дело, но не лежит душа, хоть ты тресни…

— Жаль. Многие на твоем месте ситуацию бы использовали. Мне он, к сожалению, родной дядя, и я не могу строить планов, а вот тебе следовало бы задуматься. Ловя на себе столь заинтересованные взгляды такого мужчины, быть может, и имеет смысл строить практические планы…

— Уймись, искусительница, — сказала Ольга беззлобно. — Бог ты мой, ну и хороши же… Слышал бы кто… Благонравные девицы из хорошего дома…

Они снова расхохотались, уже веселее. В конце-то концов, давненько кружит анекдот о поручике, забравшемся в шкаф, чтобы подслушать разговоры благонравных светских барышень, да так там и скончавшемся от жгучего стыда…

Ольга огляделась. Как-то так получилось, что они незаметно для себя свернули на дорогу, тянувшуюся мимо мельницы Сильвестра — но пугаться этого, конечно же, не следовало, они тут уже бывали однажды темной ночью, и все обошлось, что ж за опасности могли подстерегать при свете дня?

Ясным днем мельница выглядела и вовсе безобидно — лишенный всякой мистики приземистый домишко с крышей, поросшей редкой зеленой травкой, размеренный шум колеса, плеск воды, погромыхивание жерновов…

Она присмотрелась и, словно размышляя вслух, произнесла:

— Интересно, с кем это он? Что-то не бывало в наших местах столь экзотического человека…

Сильвестр стоял к ней спиной, и его собеседника Ольга разглядела прекрасно. Почему-то его в первую очередь хотелось поименовать «турком», такой уж у него был вид: длинное синее одеяние с золотой тесьмой на груди и широкими рукавами, обширные красные шаровары, туфли с загнутыми носами, на голове — определенно восточная чалма. Именно таких турок она не раз видела на картинках. Молодой человек с черными усиками стрелочкой и черными глазами, с девичьей точки зрения, скорее приятный…

— Ты о ком? — недоуменно спросила Татьяна.

— О турке, конечно! Вон же он, толкует с мельником.

— Никого там нет, — решительно сказала Татьяна. — Мельник там один, стоит, смотрит на запруду…

— Шутишь?

— Ни капельки.

Судя по тону подруги, она и впрямь не шутила. Но ведь говоривший с Сильвестром турок был, Ольга отчетливо его видела с невеликого расстояния в пару десятков саженей![6] Синий халат с золотой тесьмой, белозубая улыбка и усики, придающие вид переодетого гусара, смуглая физиономия, лукавый взгляд…

— Точно не видишь турка?

— Да нет там никого, — досадливо пожала плечами Татьяна. — Один мельник.

Ольга в это время повернулась к ней, а когда вновь бросила взгляд на мирно беседовавших, обнаружила, что там и в самом деле остался один Сильвестр. Не померещилось же ей? Незнакомец странного облика был виден отчетливо и выглядел вполне реальным, нимало не похожим на привидение. Впрочем, она в жизни не видела ни единого привидения, так что сравнивать не с чем…

Решительно пришпорив Абрека, Ольга вмиг оказалась рядом с мельником, неспешно обернувшимся на конский топот.

— Здравствуйте, — сказала она.

Мельник молча поклонился — опять-таки совершенно не крестьянская ухватка…

— Не подскажете ли, с кем это вы только что говорили? — решительно спросила Ольга. — И куда он делся? Молодой, с черными усиками, одет, как турок…

— А не ошибаетесь, барышня? — спросил Сильвестр, глядя как-то странно. — Турок?

— Доподлинный, — сказала Ольга уверенно. — В синем халате и чалме, я прекрасно рассмотрела…

— Турок, говорите…

Пронзительные светло-синие глаза неотрывно смотрели на нее из-под кустистых бровей, совершенно седых — и Ольга с неприязнью отметила, что во взоре мельника нет ни неудовольствия, ни враждебности. А была там совершенно неуместная снисходительность — так умудренный жизнью взрослый смотрит на малого ребенка, сказавшего или сделавшего нечто чертовски наивное… «С какой это стати? — мысленно взвилась Ольга. — Какое у него право так таращиться?»

— Ах, вон оно что… — произнес Сильвестр с легонькой ноткой иронии. — Ну да, конечно… Это не турок, милая барышня, это, надобно вам знать, татарин Ахметка, сынок казанского купца, что задержался сейчас в Калинках дать лошадям отдых. Малый молодой совсем, стеснительного нрава, вот и юркнул в лес, завидев столь блестящих барышень…

— Да что за глупости? — В голосе Татьяны прорезались властные отцовские нотки. — Турок, татарин… Не было с вами никого, я бы видела…

— Значит, не было, — сказал мельник с величайшим терпением. — Простите великодушно, барышни, у меня сейчас жернова вхолостую загрохочут, нужно идти… — он с достоинством повернулся и, уже отойдя на пару шагов, оглянулся на Ольгу: — Турок, говорите…

На сей раз это прозвучало абсолютно серьезно. Глядя вслед мельничному колдуну, Ольга ощутила некое подобие растерянности: только что завершившаяся сцена была ей непонятна. То ли турок, то ли татарин, причем Татьяна его не видела отчего-то, а вот она разглядела прекрасно и ручаться могла, что столкнулась не с видением, а с живым человеком. Ну, от этой мельницы и ее хозяина можно ожидать и не такого…

— Скачем? — спросила Татьяна. — Пора и к охоте присоединяться, нас, чего доброго, искать примутся.

— Езжай, — сказала Ольга. — Мне одной побыть хочется, вдали от всего… и от всех.

— Оля…

— Не утешай. Нет необходимости. Просто хочется побыть одной, вот и все…


Глава пятая
Чертик из табакерки

Абрек брел по узенькой лесной тропинке, временами наклоняя голову и лениво ухватывая пучок особенно сочной травы. Ольга давно бросила поводья, погрузившись не то чтобы в раздумья — о чем тут лишний раз думать?! — скорее уж в некую отрешенность. Не то чтобы печаль лежала на сердце — просто-напросто некий кусочек жизни оказался вдруг вырван и навсегда отброшен прочь, настолько неожиданно все переменилось, что привыкнуть было трудно, и это мучило. Если считать…

Абрек вдруг взвился на дыбы так, что она едва удержалась в седле и правая нога упустила стремя — а в следующий миг несколько рук грубо стащили ее с коня и бесцеремонно бросили наземь. Дыхание на миг перехватило. Она услышала удалявшийся топот копыт, судя по звукам, Абрек галопом уносился прочь.

Лежа на земле — вокруг маячили чьи-то ноги в простых мужицких шароварах и сапогах, — она схватилась за пояс, но пистолета там, конечно же, не оказалось, Ольга его сегодня с собой не брала, потому что собиралась исключительно на свидание, а не в рискованные странствия по чащобе…

— Ага! — громко сказал кто-то с видимым облегчением и расхохотался. — Нету пистоля, как бог свят! Сегодня не начудесит…

— Паскуда, — ответил второй голос с неподдельной злобой. — За ноги бы привязать к двум березам да деревца-то и отпустить со всем усердием…

— Цыц, шантрапа! — вмешался кто-то властным тоном командира. И продолжал с несомненной иронией: — Как ни учишь вас, сиволапых, галантерейному обхождению, а вы, все одно, как будто снова в хлеву коровам хвосты крутите… Это кто ж так поступает с благородной барышней? На земле лежать оставили, да еще пугаете всякими ужасами… С такими ножками делать можно что угодно, только не к березам их привязывать… Помогите барышне подняться, да не грубо, а с обхождением, черти б вас в лесу о гнилой пень приложили…

Сразу несколько рук вцепились в девушку и подняли на ноги в тщетных попытках изобразить требуемое «обхождение». Она затравленно озиралась. Вокруг толпилось человек семь, на вид — мужики мужиками, вот только за поясами у всех ножи и пистолеты, иногда дорогие, от лучших мастеров, а у двух в руках ружья, опять-таки не убогие мужицкие. Физиономии были самые что ни на есть продувные, мирным крестьянам не свойственные. Она уже начинала кое-что понимать, но верить не хотелось…

Перед ней, расставив ноги в начищенных сапогах, стоял обладатель ироничного голоса. На деревенского мужичка он походил мало: щеголял в поддевке из тонкого сукна, красная рубаха перехвачена широким поясом, на который, несомненно, пошла дорогая кружевная шаль, за пояс заткнуты кухенрейтеровский пистолет и широкий, прямой охотничий кинжал в ножнах, обтянутых синим бархатом с серебряными накладками. Через плечо у него вдобавок к имевшемуся арсеналу висела кавалерийская сабля образца, состоявшего и сейчас на вооружении (Ольга, выросшая в доме генерала, обладавшего большой библиотекой на всевозможные батальные темы, в оружии разбиралась неплохо).

Субъект этот, довольно молодой, был чернявым и горбоносым, как цыган, и в левом ухе у него болталась тяжелая золотая серьга с крупным изумрудом — определенно дамская. Казака изображал из себя, надо понимать…

Тот, что стоял справа, бесцеремонно протянул руку, качнул корявым указательным пальцем сережку в ухе Ольги и удовлетворенно осклабился:

— А камешек-то — брыльянт!

— Дура ты, братец, уж прости на худом слове, — сказал чернявый. — Настоящий брильянт — это сама барышня и есть. Вы нас, барышня, не извольте опасаться, казак красотку не обидит, а по крайности непременно сначала согласья спросит…

Остальные так и грохнули. Ольга бросила быстрый взгляд по сторонам, но так и не увидела возможностей для бегства — Абрека и след простыл, нападавшие плотно ее обступили, не вырваться. Тут и гадать не стоит, это, конечно же…

— Васька Бес? — спросила она, глядя в глаза чернявому.

Он ухмыльнулся, блеснув великолепными зубами, без нужды поправил саблю жестом, который наверняка считал картинным.

— Кому Бес, а кому и Василий Лукич… А вас, милая барышня, Ольгой Ивановной кличут?

— И что с того? — спросила Ольга, по-прежнему глядя ему в глаза и стараясь не выказывать испуга. — Извольте объяснить, отчего такое нахальство…

— Фу-ты, ну-ты! — расхохотался тот, что трогал сережку. — Княгиня, ага! Того гляди, на конюшню отошлет…

— Ну какое нахальство, Ольга Ивановна? — с невозмутимым и невинным видом пожал плечами Бес. — Это не нахальство, а, можно сказать, закон ремесла. По должности полагается. Коли уж мы разбойнички, как-то испокон веков и положено господ прохожих и проезжающих без церемоний брать за шкирку да избавлять от всего лишнего…

— Вынуждена вас разочаровать, — в тон ему ответила Ольга. — При мне ни денег, ни драгоценностей, разве что сережки… Можете снять, если уж так приспичило.

— Что снять, а что оставить, я уже сам разберусь, — заверил Бес, окинув девушку взглядом, который ей крайне не понравился. — Может, сначала развлечемся приятной беседой? — Он протянул руку, потеребил рукав Ольгиного кафтанчика. — Приметная одежка, и конь приметный… Это не вы ль вчера, милая барышня, и с пистолета ночью палили, да так ловко, что человека до смерти застрелили? Хороший был человек, можно сказать, моя правая рука, так что отсекли вы мне правую рученьку, в переносном смысле выражаясь… Нехорошо, ай, нехорошо, а еще барышня из приличного дома… Совесть не мучает?

— С какой стати? — Ольга вскинула голову. — Я вас не просила за мной гнаться… и уж тем более палить по мне из ружей.

— Да где ж по тебе, — угрюмо сказал один. — Я по коню целил, не бреши…

— А какая разница?

— А я-то думаю, что за стрелок лихой попался, — продолжал Бес. — А это Ольга Ивановна изволили пистолетом окаянствовать. Нехорошо…

— Что вам нужно? — резко бросила она, стараясь не поддаваться страху.

— Да что ты, атаман, с ней церемонии разводишь? — нетерпеливо рявкнул кто-то. — Такого парня загубила, тварюшка мелкая… До печенки ей ножичком дотянуться, вот и весь сказ…

— Только приголубить сначала, — поддержал другой, столь же неприязненный голос. — Чего добру пропадать? А потом, конечно, можно и ножичком пошарить меж ребрышек…

Бес, чуть повернув голову, сказал непререкаемым тоном:

— Если какая неотесанная скотина еще раз вмешается в беседу мою с благородной барышней, так о березу шваркну, что всякая охота пропадет невоспитанность показывать…

Отставив ногу в начищенном сапоге, он полез в карман, извлек овальную табакерку, всю в разноцветных эмалях, подцепил двумя пальцами понюшку табаку и сосредоточенно, едва ли не священнодействуя, зарядил обе ноздри. Постоял, будто прислушиваясь к чему-то, потом его лицо исказила гримаса, и он оглушительно, с удовольствием чихнул. Несмотря на нехорошую серьезность ситуации, Ольга не сводила глаз с табакерки — интересно, правда или все же врут?

— Любопытствуете? — усмехнулся Бес, перехватив ее взгляд.

— Любопытствую, — сказала Ольга.

Может быть, тянуть время, насколько удастся? По окрестностям рассыпалась многочисленная охота, всякое может случиться, места вокруг все же не самые глухие…

— Многие любопытствуют, — сказал Бес.

— А все же, правду говорят или врут?

— Про что?

— Ну, что в табакерке у вас не один только табачок…

— Так вам все и выложи, Ольга Ивановна…

Ольга нашла в себе достаточно хладнокровия, чтобы улыбнуться разбойничку обворожительным образом:

— Неужели не расскажете, если я душевно попрошу?

— Это как же это — душевно?

— Так вам все и выложи, Василий Лукич… — сказала Ольга кокетливо, повторяя его слова и интонацию. — Ну что, расскажете?

Все же мужчины, к какому бы сословию ни принадлежали, скроены на одну колодку — под ее лукавым взглядом Бес глупо ухмыльнулся, приосанился и, придвинувшись, сказал с неуклюжей грацией деревенского волокиты:

— Давайте, коли любопытствуете, договоримся…

Пора! Момент представлялся как нельзя более удачным — в окружавшем ее кольце возникла брешь, один из разбойников, глядя, как атаман любезничает с пленницей, неодобрительно крякнул и отвернулся, отступил на шаг, его сосед тоже смотрел в сторону с выражением неописуемой скуки на лице…

Ольга рванулась меж ними в сторону чащобы…

И кубарем полетела наземь, сбитая чьей-то подножкой, больно ушибла плечо. Медленно поднялась, вся в пятнах от сочной травы, стряхнула землю и прошлогодние сосновые иголки. К ней придвинулись с двух сторон и цепко ухватили за локти.

— Ай-яй-яй, Ольга Ивановна, — сказал Бес удрученно. — Только у нас с вами наладилась доверительная беседа, как захотели вы нас бесповоротно покинуть… Нет уж, извольте задержаться.

— Что вам нужно? — спросила Ольга, оставив попытки усыпить его бдительность мнимым кокетством.

— Хорошие вопросы задаете, правильные… Вы глазками-то не сверкайте и строптивую лошадку из себя не изображайте, — с ласковой угрозой посоветовал Бес. — И не таких обламывали…

Ольга глянула на него в упор уже без всякого дружелюбия:

— А вы не боитесь, что князь вас по сучьям развесит, не прибегая к полицейской помощи?

— Чтобы повесить, барышня, надо сначала изловить, — без всякой видимой злобы сказал Бес. — А это у княжеских егерей что-то неуклюже получается…

Вокруг захохотали. Бес, держа свою табакерку в сложенной ковшиком ладони, поглаживал ее пальцами другой руки так любовно, прямо-таки завороженно, что Ольга поневоле начинала верить россказням.

— Да и то сказать, — продолжал он с деланным безразличием. — Повесят нас, если, конечно, повесят, когда-нибудь потом… а вы, барышня, пока что у нас гостевать изволите, а не в княжеской усадьбе блеманже кушаете… Вы уж этого не забывайте, будьте так добры…

— Что вам нужно?

— Вот тут некоторые только что говорили насчет ножиков и печенок, — сказал Бес с таким видом, словно удручен был несдержанностью своих людей. — Откровенно говоря, Ольга Ивановна, вас бы и впрямь не грех ножичком пощекотать за Феденьку-сокола, коего вы вчера застрелили. Лихой был малый и пользу приносил большую, я уж было даже собирался сделать его есаулом при своей персоне…

— Ага, — сказала Ольга. — В атамана играете? Во взаправдашнего…

— Ольга Ивановна… — помрачнел Бес. — Вы уж меня не гневите, не время сейчас изображать сердитую барыню, ох, не время. Да и какая из вас барыня? Мы ж не темные какие, многое слышали. Вы нашему князиньке, дай ему Бог здоровья, не более чем воспитанница без роду и племени…

— И потому он, полагаете, ваше поведение одобрит?

— Вовсе я так не полагаю, — серьезно сказал Бес. — Это я так… чтоб вы не корчили из себя ее сиятельство княгиню Перекудыщенскую… А знаете, что я полагаю? Что князь Вязинский вас, хоть вы и непонятного рода-племени и неизвестно, из каких будете, любит и обожает почти как родную дочку. А это, я вам скажу, славно… Ах, как славно…

— Что вы имеете в виду?

Вплотную приблизившись к Ольге, Бес взял ее под локоток и тихо, задушевно сообщил:

— Знаете, Ольга Ивановна, хоть я сам и сугубо русский человек, православный христианин, а все ж не на шутку меня удручает наша отсталость от культурных Европ… Не умеем мы по-европейски дела проворачивать. Все одно: напрыгнули из кустов на большой дороге, Деньги отобрали, кольца-сережки обснимали — и дай бог ноги. А Европы — оне просвещенные, в том числе и в благородном разбойном ремесле. О чем у меня есть самые доподлинные известия, из первых уст. Свел я как-то знакомство с одним душевным старичком, надо вам знать. Теперь-то он уже умер, но порассказать успел много. Ходил этот дедушка — еще не будучи дедушкой — в итальянский поход с генералиссимусом Суворовым, царствие обоим небесное. И как-то, насмотревшись на тамошние красоты, взял да и сбежал из солдат куда глаза глядят. И прижился, знаете ли — итальянское наречие освоил, работенку себе нашел. А работенка у него была нехитрая: прибился к разбойничкам, что шалят в итальянском городе Риме и его окрестностях — в Италии этой, будьте уверены, с разбойничками обстоит еще почище, чем в нашем богоспасаемом Отечестве: так и кишат… Ну, потом знакомец мой, будучи наделен практическим умом, рассудил, что от столь предосудительного ремесла следует отшатнуться вовремя. Завязал в узелок нажитое, выправил доподлинный итальянский паспорт и в Россию уже вернулся заправским итальянцем — мало ли у нас на жительстве пришлого народу? Вот и порассказал про итальянские обычаи. Право слово, Евро-опа! Есть чему поучиться, очень даже…

— Куда вы клоните?

— А клоню я туда, что касаемо вас, драгоценная барышня, мы и применим европейскую, то бишь римскую ухватку. Увезем вас сейчас в тихое местечко, где вас ни одна собака не сыщет, раздобудем перо с бумагой, и напишете вы его сиятельству, генералу князю Вязинскому, проникновенное письмишко, где подробно обрисуете свое незавидное положение. И душевно его попросите завязать в узелочек этак пару тысчонок золотом да положить в указанное место — если хочет вас видеть живой, целехонькой во всех смыслах… Натуральная Европа-с! Чистейшей воды город Рим, где такие ухватки в большом ходу. Вот вам и весь сказ…

— Не дождетесь от меня такого письма, — сказала Ольга.

Быть может, и следовало, мнимо соглашаясь, выждать дальнейшего развития событий, благоприятного повода для бегства? Нет, чересчур рискованно: могут утащить в такое место, откуда ни за что не вырвешься… В голове у нее понемногу складывался план: выхватить кухенрейтер из-за пояса Беса, а заодно и пистолет у того, что торчит справа, шарахнуть из обоих на кого Бог положит — и посмотреть, кто бегает быстрее. План был рискованный донельзя, но другого попросту не приходило в голову…

— Ольга Ивановна! — воскликнул Бес с укоризной. — Мы ж, можно так сказать со всей уверенностью, при исполнении служебных обязанностей находимся, а значит, излишнюю доброту проявлять не след. Какая тут доброта, когда пара тысяч золотом маячит? Мы ж вас можем и старательно попросить исполнить нашу скромную просьбицу, так что непременно напишете, криком изойдете, прося, чтобы вам побыстрее перышко дали и чернильницу придвинули… Вы уж нас не заставляйте поступать не по-христиански…

— Князь с вами после такого тоже может не по-христиански поступить.

— Эх, Ольга Ивановна… Мы все равно в скорости из этих мест двинемся в края поблагодатнее. Да и не взять нас княжеским псам, что двуногим, что мохнатым.

Он зажал в кулаке табакерку, поднес ее к правому уху и, наклонив голову, блаженно улыбаясь, вслушивался с таким видом, словно все пересуды были правдой и внутри в самом деле сидел некто, способный говорить членораздельно. Разбойники взирали на него с суеверным ужасом и искренним почтением.

Не было времени гадать, правда ли то, что болтают, или Бес старательно ломает комедию для всех сразу. Момент был самый удобный, другого могло и не представиться…

Ольга двигалась быстро и решительно, не сделав ни одного лишнего движения, заранее зная каждый свой шаг, каждое действие. Миг — и в ее руке оказалась деревянная, покрытая мелкой насечкой рукоять кухенрейтера, и большой палец с усилием взвел курок на два щелчка. Одновременно она выдернула намеченный пистолет у того самого разбойничка, повернулась, держа пальцы на спусковых крючках, надавила…

Словно дымчатое стекло возникло меж ней и Бесом — и обе пули, она отчетливо видела, с визгом от него отразившись, ушли в небо. Как она могла ухитриться заметить полет пуль, непонятно, но ведь видела — вот они, скребнув по этой полупрозрачной преграде, вертикально взмывают вверх двумя черными продолговатыми жуками, вот тает странная преграда…

Несколько рук грубо ее сграбастали, выкрутили из пальцев оружие так ожесточенно, что Ольга вскрикнула от боли.

Бес торжествующе скалился, маяча у нее перед лицом эмалевой табакеркой, словно расшалившийся ребенок. Разбойники, сгрудившиеся вокруг, выглядели пришибленными и были бледны, как полотно.

— Ну, Васька… — послышался чей-то запинающийся голос. — Это ж как тебе ворожит…

Приосанившись, Бес спрятал табакерку, шагнул вперед и окинул гордым взором свое приунывшее воинство:

— Как дети малые, право слово… Сколько вам толкую, что со мной и из пекла вернетесь, а вы все всерьез не принимаете… — И повернулся к Ольге: — Ну, что порешили, красивая и чистенькая? Будешь писать проникновенную весточку?

Ольга выпрямилась. Страха не было, Внутри все кипело от злости. Как бы там дело ни обстояло с ее происхождением и родителями, всю сознательную жизнь она провела на положении барыни, которую в жизни пальцем не тронули, ни разу ничем не укорили, не говоря уж об унижениях, вещи немыслимой. В ней играла натуральнейшая барская спесь не привыкшего сгибаться человека…

— Кнутами бы тебе выписать проникновенные письмена и по спине, и ниже, — сказала она, глядя яростно. — Есть у меня предчувствие, что так и будет, каторжанская твоя рожа. Жаль, что я вчера ночью не по тебе целила…

Довольно долго стояла нехорошая тишина. Наконец кто-то хохотнул:

— Сильна девка…

Прекрасно было видно, как Васька Бес изо всех сил пытается сохранить презрительную невозмутимость — должно быть, на тот самый, прельстивший его европейский манер. Что интересно, атаману это удалось: его лицо все же осталось почти спокойным, только рука стиснула бронзовый эфес сабли так, что костяшки пальцев побелели.

— Ну, вот так, значит… — процедил он, все еще превозмогая бешеную злобу. — Поговорили, значит, с улыбочками и прибауточками, а теперь пора хмуриться… Растяните мне эту соплю, как барыньку намедни…

Ольгу моментально опрокинули наземь и прижали руки к выступающим из земли корням сосны так, что она не могла и пошевелиться. Бес навалился на нее бесцеремонно и грубо, его лицо, исполненное дурацкого самодовольства, казалось столь отвратительным, что даже плюнуть в него казалось невозможно.

— Ну ладно, — сказал он, ухмыляясь. — Всяких валяли: — и крестьяночек, и городских мещанок, а давеча огуляли с полным нашим удовольствием госпожу капитаншу, благородную дворянку. Посмотрим, по-другому ты устроена или все то же самое. Может, покричать хочешь? Сделай такое одолжение, чтоб было еще приятственнее…

Ольга, бившаяся в тщетных попытках освободиться, сдавленно прохрипела парочку самых что ни на есть мужицких словечек.

— Ишь ты, без запинки чешешь… — фыркнул Бес. — И где только нахваталась? А еще княжеская воспитанница… Ладно, — сказал он деловито. — Пройдемся по тебе всемером, а потом посмотрим, будешь ты гордая или наберешься ума, пока чего похуже не стряслось…

С ухмылочкой глядя ей в глаза, он принялся расстегивать крючки кафтанчика, распахнул его, повозился, примеряясь к пуговицам полотняной рубашки, потом, мотнув головой, попросту разорвал рубашку на груди, уставился, громко сопя, прохрипел:

— Ох, я ж тебе сейчас грудяшки-то помну…

— Хороша, — громко сказал кто-то за его плечом. — Это тебе не капитанша… Атаман, чего тянешь? Мы ж тоже не железные…

— Не переживай, всем хватит, — ответил Бес хрипло, не отрывая взгляда от Ольги. — Ну-ка, штаны с нее быстренько сдерите, чтобы мне не возиться… Сапоги сначала, дурья башка! Приобвыкай барышень раздевать…

Что-то непонятное хлестнуло по всей поляне — будто бы вихрь, но игравший всеми оттенками радуги, походивший на поток воды, сверкавший разноцветным сиянием. Этот загадочный порыв накрыл Ольгу и Беса, вмиг завертев последнего так, что он кубарем полетел куда-то вверх и вбок, в глазах замельтешили ослепительные искры…

Еще ничего толком не понимая, но чувствуя себя свободной, Ольга приподнялась и села, прислонившись к теплому стволу толстой сосны, обеими руками запахивая на груди разорванную рубашку.

По поляне бесцельно бродили разбойники — шатаясь, словно пьяные, неуверенно, будто слепые, кружили так, словно им завязали глаза и заставили играть в жмурки, — хотя ни у кого на лице повязок не было. Двое столкнулись лбами и, шарахнувшись в стороны, продолжали бесцельное кружение.

Ольга вскочила и лихорадочно стала застегивать кафтанчик, не всякий раз попадая крючком в петлю. Что произошло, она не понимала, но ясно было, что ситуация изменилась бесповоротно и всем теперь не до нее…

Разбойники бродили по поляне, время от времени испуская жалобные, испуганные крики — звали друг друга, пытались друг у друга доискаться, что же произошло, кто-то кричал, что его «печет», а другой вопил, что «смертушка пришла» — и видно было, что опасаться их более не следует…

Один Васька Бес выглядел так, словно непонятное его обошло стороной, — но и он Ольгой не интересовался уже совершенно. С исказившимся лицом прижался к дереву, одной рукой сжимая эфес сабли, так и оставшейся в ножнах, а в другой, вытянув ее перед собой, держал табакерку и бормотал что-то несвязное. Рука ходила ходуном.

А неподалеку от него стоял мельник Сильвестр, заложив обе руки за витой шелковый поясок с кистями, он-то как раз выглядел невозмутимым и спокойным, словно монумент.

— Уйди! — прямо-таки взвизгнул Бес, махая табакеркой, словно дьякон кропилом. — А то не знаю, что и сделаю…

— Так сделай, — хладнокровно отозвался мельник, не меняя позы и не двигаясь с места. — Или кишка тонка? — Он всмотрелся и презрительно объявил, словно под ноги сплюнул: — Тонка… Васька ты, одно слово — Васька… Нахватаетесь вершков и мните из себя невесть что…

На Ольгу он не обратил ни малейшего внимания, словно ее и не было. Она торопливо застегивалась, громко всхлипывая от пережитого страха.

Васька, уронив руку с табакеркой, уже совершенно другим тоном, не то что просительным, а униженным, промямлил:

— Сделайте божескую милость, отпустите… Зарекусь, ей-ей, зарекусь…

— Зарекалась свинья в грязи валяться, да видали ее намедни посреди лужи…

— Чем хотите поклянусь…

— Ладно, — сказал мельник, на секунду прикрыв глаза. — Считай, что я тебя предупредил — а предупреждаю я, соколик, единственный раз… Будешь еще пакостить на моей земле — костей не соберешь, слякоть… Сгинь!

Торопливо кивая, заискивающе улыбаясь, Васька вмиг отклеился от сосны и стал пятясь отступать, отдуваясь, гримасничая, дергаясь и кланяясь, потом вдруг сделал огромный прыжок и припустил в чащобу, стремглав, не оглядываясь, ухитрившись каким-то чудом не запутаться ногами в болтавшейся длинной сабле. Словно очнувшись от наваждения, разбойники толпой кинулись следом, сбившись в кучу, топоча, вскрикивая в панике. Поляна моментально опустела.

Стоя вполоборота к Ольге, Сильвестр поднял правую руку со сложенными ковшиком пальцами, нацелился ею в сторону леса и принялся совершать такие движения, словно вытягивал невидимую веревку.

Вскоре показался Абрек со сбившимся на сторону седлом, рысью подбежал к Ольге и остановился, словно у коновязи.

— Аккуратнее следует, барышня, — сказал Сильвестр с явным недовольством. — Говорил я вам уже, что в здешних местах неспокойно…

— Я вам так благодарна… — промямлила Ольга, не в силах подыскать слов.

— Обойдусь…

Ольга присмотрелась. Мельник выглядел, полное впечатление, нездоровым: на лбу обильные бисеринки пота, лицо пожелтело и скулы заострились, уголок рта дергается то ли в нервном тике, то ли в приступе боли. Положительно с ним было что-то не так, вчера выглядел не в пример бодрее, а сейчас — краше в гроб кладут…

— Вам… нездоровится? — тихо спросила Ольга. — Не позвать ли нашего…

— Обойдусь, — повторил Сильвестр, и его лицо вновь перекосилось в определенно болезненной гримасе. — Съел что-то, гриб скверный попался. Езжайте-ка, барышня, в имение и впредь будьте осторожнее…

Ольга растерянно кивнула, чувствуя, как ее прошибает крупная дрожь. Сказала упрямо:

— Нет, вы и точно захворали. У князя прекрасный врач, господин Гааке… Если необходимо…

— Пройдет, — отрезал мельник. — Не годится из-за пустяка тревожить ученого немца. Немцы в наших мужичьих хворях разбираются плохо, мы уж как-нибудь сами…

Ольга посмотрела на него с сомнением, но настаивать не отважилась — пронзительный взгляд мельника ее прямо-таки отталкивал. Отвернувшись, превозмогая дрожь в руках, она принялась поправлять седло, кое-как затянула подпругу, перекинула поводья на шею Абрека. Обернулась. Сильвестр стоял на том же месте, в паре шагов от нее.

— Езжайте, барышня, — сказал он непреклонно. — Ни к чему мне ваш ученый немец. Отлежусь…

Он величественно кивнул, собрался было уйти, но вдруг резко обернулся и, глядя в упор, громко осведомился:

— Турок, говоришь? Н-ну…

Прозвучало это скорее весело, чем грозно, и Ольга отметила, что лицо у Сильвестра стало отрешенным и словно бы добрым, а взгляд утратил прежнюю колючесть.

Потом он повернулся и размеренным шагом ушел в чащобу с таким видом, словно был несокрушимым и вечным. Ничуть не походила его бодрая поступь на походку больного человека. Ольга какое-то время смотрела ему вслед, не в силах разобраться в своих хаотично мелькавших мыслях и чувствах, потом, бросив опасливый взгляд в ту сторону, куда убежали разбойники, вскочила на коня и дала ему шенкеля.

Проскакав версты три, она увидела на лугу идущую шагом свору гончих, четырех конных доезжачих и облегченно вздохнула.


Глава шестая
Сплошные неприятности

Две большие дорожные кареты, запряженные шестеркой лошадей каждая, остановились у парадной лестницы, и все пришло в движение. Князь Вязинский выступил вперед, раскинув руки, и на его серьезном, значительном лице появилась неподдельная улыбка самого что ни на есть непритворного радушия. За его спиной остановились Татьяна с Ольгой, а также персоны помельче: домашний врач, ученый немец Гааке, парочка окрестных помещиков, приехавших к обеду, Бригадирша. Позади всех скромно помещался петербургский визитер, совсем молодой университетский адъюнкт-профессор со смешной малороссийской фамилией Нагнибеда. К князю он прибыл с рекомендательным письмом с просьбой позволить поработать в библиотеке над какими-то старинными фолиантами — на что князь согласие дал по извечной доброте. Положение Нагнибеды и правда в данный момент представлялось несколько двусмысленным — с одной стороны, несомненный городской барич, с другой — вроде бы и не гость, поскольку никем не зван. А потому сам он чуточку тушевался, хотя обращение с ним в имении было самое дружелюбное…

Первым из передней кареты проворно, словно юноша, спрыгнул камергер Вязинский — в простом синем фраке, без лент и звезд (хотя имел таковых целых три). Князь кинулся к нему навстречу, они обнялись, отстранили друг друга, разглядывая с приятными улыбками, снова обнялись, расцеловались троекратно. Если судить с чисто женской точки зрения, следовало признать, что камергер, будучи всего тремя годами моложе брата, выглядит все же не в пример авантажнее — ни единого седого волоса в темной шевелюре (а генерал поседел совершенно, пусть даже его седины благородны и красивы), ни единой морщинки (в противоположность князю), одним словом, ни за что ему не дашь его лет: осанист, быстр в движениях и, надо отдать ему должное, чертовски привлекателен. Просто удивительно было, отчего у Ольги не лежит к нему душа…

Дворня, в значительном количестве толпившаяся на почтительном отдалении, наблюдая встречу братьев, расцвела умильнейшими улыбками, большей частью притворными, но изображенными с несомненным актерским мастерством: ну, на то она и дворня, чтобы мастерски лицедействовать…

— Племянница! — воскликнул камергер, картинно разбросав руки. — Нет-нет-нет, я теперь тебя даже в щечку по-родственному целовать не рискну: совсем взрослая, само совершенство… Андрюша, ты, право, сатрап. Держать взаперти, вдали от Петербурга, двух столь пленительных граций, способных стать украшением даже дворцового бала… Пора в столицу, пора, что-то ты засиделся в глуши, того и гляди, шерстью обрастешь и начнешь по-медвежьи рявкать! Через две недели, между прочим, как раз и состоится дворцовый бал в честь летних маневров, и следовало бы тебе подумать заранее, самое время начинать заказывать платья и прочее… Оленька, вы ли это? — он демонстративно отпрянул, прикрыв глаза ладонью. — Полгода мы с вами не виделись, и этот срок добавил заключительные штрихи к картине несказанного совершенства… Нет, в Петербург, в Петербург!

Он держался, разумеется, как светский человек, но в его взгляде Ольга без труда читала весёлые, дерзкие мужские желания — но смущаться и не подумала, с какой стати?

Камергер сделал еще шаг.

— Устинья Павловна, нижайший поклон! Рад видеть вас в добром здравии, что, надеюсь, буду повторять еще лет сорок…

— И вам того же, голубчик, — церемонно ответила Бригадирша.

— Господин Гааке, рад вас видеть! Судя по цветущему виду тех, кто, не дай бог, может стать вашим пациентом, вы свои обязанности несете исправно. Хороший врач — не тот, кто лечит мастерски, а тот, кто хвороб не допускает на десять верст вокруг…

— О да, герр камергер, о да, — чинно раскланялся кругленький немец. — Делаю все, что в силах моих и медицины…

Камергер улыбался, рассыпал комплименты и шутки, причем видно было, что делает это он совершенно искренне, в силу веселости души. Все, кто на него смотрел, невольно ощущали подъем духа. Милейший человек, душа общества… отчего же его присутствие на Ольгу буквально давило? Не в откровенных же взглядах причина, когда это они девушек раздражали?

Приехавшие с камергером терпеливо дожидались в сторонке, всем своим видом показывая, что они люди воспитанные и ни за что не станут своей торопливостью нарушать ритуал чисто семейной встречи. Их было четверо. Ольга знала только одного — генерала Друбецкого, мало изменившегося за тот год, что она его не видела: еще один картинно-величественный старый вояка с благородными сединами и решительным лицом итальянского кондотьерри. Остальные…

Если вновь взяться судить исключительно по-женски, то интереснее всех был молодой человек, судя по модному платью, носимому с некоторой небрежностью, принадлежавший к высшему обществу. В Петербурге она таких навидалась немало. Правда, этот ничуть не походил на томных и хрупких франтиков с Невского: высокий и сильный на вид, с ястребиным носом и уверенными серыми глазами (его светлые волосы значительно превышали ту длину, что предписывалась модой, что придавало ему вид то ли музыканта, то ли представителя какой-то другой области изящных искусств). Ольга мысленно примерила на него наряд дикого скандинавского воина из книги по средневековой истории: кольчугу, рогатый шлем, звериную шкуру на плечи, снабдила боевым топором. Получилось впору: действительно, не похож на тех самых франтиков, которых только и можно представить в их нынешнем виде пустых прожигателей жизни…

Второй, судя по мундиру и эполетам, был полковником гвардейской пехоты, представительный мужчина лет сорока с продолговатым лицом и ухоженными короткими бакенами. Ольге он показался каким-то дюжинным: не красавец и не урод, не брюзга не весельчак, не зол и не добр, не азартный картежник и не скучный домосед… Одним словом, обыкновенный. Ничего в нем нет, способного привлечь не то что женский, а вообще интерес: благопристойная посредственность, пожалуй.

Четвертый был и вовсе неинтересен: одетый в черное мужчина под пятьдесят с непроходимо унылым желчным лицом, напоминавший то ли гробовщика, то ли скучнейшего педанта из министерства финансов, озабоченного лишь скучной цифирью… а может, и неутешного вдовца в трауре. Ольга взглянула на него только раз и тут же перестала обращать на незнакомца в черном внимание.

— Петра Илларионовича представлять нет необходимости, — сказал камергер, взяв за локоток Друбецкого. — А вот остальные в представлении, конечно же, нуждаются. Граф Казимир Биллевич (светловолосый изящно поклонился). Владелец имений, лесов с вепрями и лешими и чуть ли не городов с озерами. Мой большой друг, путешественник и книжник, охотник и азартный игрок, а также вдохновенный рыцарь Красоты и Грации, — он ухарски, по-родственному подмигнул девушкам. — Каким-то удивительным образом все это в нем сочетается весьма даже гармонично, завидую… Полковник Павел Карлович Кестель, славный боевой офицер, недавно переведен в Петербург из Новороссии, прошу любить и жаловать. С ним, Андрюша, вам найдется о чем поговорить, общих знакомых множество, одни походы проделывали… (Полковник раскланялся вполне светски.) И наконец, Готлиб Рудольфович фон Бок, можно сказать, восходящая звезда ключевого департамента министерства финансов, действительный статский советник, большая умница и опять-таки мой добрый приятель… Андрюша!

Ольга обернулась даже раньше, услышав за спиной сдавленный вскрик наподобие стона. Бригадирша, помертвев и полузакрыв глаза, оседала наземь и, если бы ее не подхватили два проворных лакея, вот-вот растянулась бы на мощенной мраморными квадратными плитками дорожке. Возникла некоторая суета, все лица стали озабоченными, князь, сведя брови, отдал распоряжения — и старушку бережно повели к дому, а следом заторопился неожиданно обретший пациентку доктор Гааке. Использовав момент, Ольга направилась следом с таким видом, словно и ей было необходимо во всем участвовать, — отчего-то именно сегодня, в противоположность прошлым встречам, камергер ей был особенно неприятен. Насколько она могла заметить, никто ее поступку не удивился — тем лучше…

В комнате Бригадирши наметился поначалу легкий переполох — сбежались горничные и куча прочего дворового народа, коему вовсе не было надобности тут находиться. Но кругленький немец, несмотря на свой простецкий вид, в профессиональном отношении был орлом: не особенно и повышая голос, не прилагая особых усилий, он в минуту очистил помещение от всех лишних, оставив одну-единственную горничную и Ольгу (возможно, оттого что она не суетилась и не глазела, а стояла в уголке). Лавровишневые капли, нюхательные соли… Не прошло и нескольких минут, как со всей заботливостью уложенная в постель старушка открыла глаза, глянула вполне осмысленно, и ее щеки приобрели почти нормальный цвет. Разогнувшись, немец отошел к Ольге и, утерев пот со лба синим платком, сказал тихонько:

— Осмелюсь полагать, ничего страшного. Легкий обморок с головокружением. Что поделать, годы… Думаю, следует оставить эту прилежную девушку, а нам с вами удалиться, чтобы почтенная дама могла отдохнуть…

— Все уйдите, — вдруг произнесла старушка сильным, звучным, почти обычным голосом. — Только ты, Оленька, останься… — и в ее голосе прорвались жесткие, непререкаемые барские нотки прошлого столетия. — Я понятно изъясняюсь?

И горничная, и доктор Гааке вмиг оказались за дверью, аккуратно притворив ее за собой, а Ольга в некоторой растерянности осталась стоять на том же месте. Бригадирша поманила ее сухонькой рукой:

— Еще ближе, душа моя, а то услышат… Смеяться станут… Полагая, что самые умные, а старуха соскочила с ума… Хоть умом, верь, душа моя, я не повредилась ничуточки… Еще ниже наклонись…

Ольга терпеливо склонилась к постели, откуда резко пахло всевозможными аптечными снадобьями, только что пущенными в ход в немалом количестве.

Глаза у Бригадирши были молодые и ясные, как всегда, она и в самом деле нисколечко не походила на настигнутую маразмом дряхлость…

— Это мне наказание, наверное, — тихо, но чрезвычайно внятно выговорила старушка. — За то, что Бога подзабыла, за то, что его гневила сплошь и рядом, за то, что забавлялась с вещами, от которых держаться бы подалее…

— Все обойдется, Устинья Павловна, — сказала Ольга тем бодро-покровительственным тоном, каким говорят с детьми и больными. — Доктор сказал, что это всего лишь легкий обморок…

— On trouve remede a tout, excepte a la mort,[7] — отрезала старушка. — Что он понимает, немец, особенно доктор — у них вместо мозгов цифирь с латинскими этикетками… Обморок сам по себе по макушке не бьет… Точно, это мне выпало такое наказание. Оленька, я ведь, право слово, не виновата! — вырвалось у нее чуть ли не со стоном. — Такое уж было ерническое, легкомысленное время — осьмнадцатое столетие. Не верили ни в Бога, ни в черта, кидались в такие забавы, что сейчас дрожь прошибает до самых пяток…

Ольга терпеливо сидела у постели, наклонясь к изголовью. То, что она слышала, было бессвязным и непонятным, но на бред не походило…

Бригадирша обвела взглядом комнату, не поворачивая головы, скривилась:

— Ну кто ж думал… Ни иконы, ни крестика, а как молиться, я, чай, и запамятовала вовсе… Душа моя, сделай милость — не откладывая, раздобудь мне…

— Что?

— Икону, а лучше две, лампадку, книгу какую-нибудь… духовную… не помню, что и полагается… Библию, Псалтирь… С молитвами… И совсем бы хорошо было покликать… как его там… отца… имя-то забыла…

— Отца Алексия?

— Это он — в имении?

— Он, конечно.

— Ну, значит, его… Пусть прихватит все, и поскорее… Вдруг и обойдется…

— Что случилось?

— А если он — по мою душу? — выдохнула Бригадирша. — Вроде бы и прожито — больше некуда, а все равно страшно, когда так вот, будто гром с ясного неба… — Она крепко ухватила Ольгу за руку, взгляд был совершенно разумным и печальным. — Как я вообще жива осталась, когда его увидела…

— Кого?

— Да этого самого графа, — сказала Бригадирша. — Пана Казимира. Ты, Олечка, можешь сколь угодно думать, что старуха выжила из ума, только я тебе говорю твердо и клянусь чем угодно: видывала я уже этого молодца. Пятьдесят с лишним лет назад, при дворе матушки Екатерины. Когда еще Речь Посполитая была сама по себе, не раздерганная на три части. Нисколечко не изменился, разве что нынче он без парика, поскольку их теперь не носят… Та же стать, те же глаза, и походка та же, и даже перстни те же, два приметных, я их помню досконально. Именно что граф Казимир Биллевич, знатный литовский магнат… И леса у него, тут Михаил Дмитриевич, не зная того, угодил в самую точку, не только с лешими, а еще и с ведьмами… У них в Литве ведьмы были знатные… а наверняка и сейчас есть, никуда не делись… От них, быть может, и нахватался… Мы тогда были молодые, глупые, в Бога не верили и черта не боялись в соответствии с духом века, и случались такие забавы, что мне сегодня и выговорить жутко… Самой не верится, а ведь все это было — все, что он тогда, хвост передо мной распуская, вытворял… — она дышала тяжко, прерывисто. — Ну да, и о том речь шла, что стареть он не будет до-олго… и если я захочу, могу тоже… Только я не осмелилась, Олюшка, всякое вытворяла, а на это не осмелилась, как только узнала, через что предстоит пройти… А он, выходит, смогПереступил. И стоит он теперь такой же молодой и статный, как чуть ли не шестьдесят лет назад, а я лежу трухлявою колодой… Только жалеть тут не о чем — душу, хочется верить, сберегла… Что так смотришь? Не веришь?

— Устинья Павловна, — сказала Ольга как могла убедительнее. — Вы, мне представляется, совершенно не подумали об очень простом объяснении. Самом что ни на есть приземленном, ничего общего не имеющим со… всякими ужасами. Дети похожи на родителей, а внуки — на дедушек-бабушек. И этот молодой человек — не более чем внук вашего графа. Титул передается по наследству, да и в том, что он — тоже Казимир, ничего нет удивительного: по всему миру, во многих фамилиях есть излюбленные имена, особенно если принадлежат они предкам известным, чтимым… Вот и здесь мы с таким столкнулись. Фамильное сходство, фамильное имя…

— Мед бы пить твоими устами… Только это не внук, верно тебе говорю. Он самый. Никакой внук не будет так похож, до мельчайшей черточки, да и перстни, весьма непростые, не дались бы ни сыну, ни внуку, уж поверь ты мне на слово. Долго рассказывать… и жутко, иначе бы рассказала… Это он, говорю тебе, тот Казимир. Не знаю уж, как он меня узнал в нынешнем убогом виде, с тех пор не встречались, но что узнал — можно ручаться. Так насмешливо глянул, что не нужно никаких слов…

— Показалось вам, Устинья Павловна, — сказала Ольга.

И подумала не без грусти: началось. Крепка была Бригадирша, до последнего момента пребывала в здравом уме и трезвомыслящем соображении, но пришла и ее пора… Жаль, искренне жаль, старушка всегда была к ней добра и расположена. Грустно-то как…

Старушка смотрела на нее печально и строго.

— Рассердиться бы на тебя, да по справедливости и нельзя — я в твои годы… да и долго потом была такая же, пока гром не грянет, мужик не перекрестится…

Ольга подумала мельком, что Бригадиршу действительно крепко приперло, как выражаются мужики, — будь дела не так плохи, она непременно бы изрекла французскую пословицу, русских от нее в жизни слыхивать не доводилось…

— Ладно, ладно, — сказала Бригадирша, откинувшись на пышные подушки и скорбно поджав губы. — Думай, что тебе угодно: из последнего ума выжила старуха, заговариваться стала, чудится ей средь бела дня всякая чушь… Но ты все ж услужи бедной скорбной умом, принеси икону и все прочее. Руки, чай, не отвалятся, и спина не треснет. Душевно тебя прошу…

— Да, конечно, — сказала Ольга и вышла в коридор.

На нее выжидательно, с немым вопросом уставились все там находившиеся — доктор, добрая дюжина сбежавшейся дворни, лакеи.

Ольга медлила. Говоря по совести, в княжеском имении не было никого (речь идет о господах, конечно), кто относился бы к вере истово. По торжественным дням службы, конечно, отстаивали все, это считалось таким же хорошим тоном, как принимать гостей, давать балы и пользоваться веером. Но этим и ограничивалось, ни малейшего рвения по обычным дням никто не проявлял, к исповеди ходили раз в сто лет, перед сном не молились, так что отец Алексий не мог пожаловаться на тяжкие пастырские труды. Ольга, как и все, не чувствовала в душе порыва каждодневно и регулярно исполнять все, что предписывалось. Икона у нее в комнате, правда, имелась, как у всех, тем и ограничивалось.

Если совсем откровенно, она плохо представляла даже, в каких выражениях просить у священника требуемое старушкой и как с ним держаться…

— Как себя чувствует больная? — спросил доктор Гааке.

— Хорошо, можно сказать, — задумчиво произнесла Ольга. — Разве что заговаривается чуточку…

Понятливо покивав, доктор обошел ее и нырнул в дверь старушкиной спальни. Ольга огляделась. И, высмотрев Ларионовну, игравшую среди горничных Бригадирши роль этакой статс-дамы, вспомнила, что просьбу эту можно без всякого труда переложить на прислугу — для того люди и существуют, чтобы приходить на помощь в случае любых надобностей…

Двинувшись прямо на зевак — перед ней торопливо расступились, — она взяла старуху за острый локоток, отвела в сторонку и вполголоса распорядилась:

— Ларионовна, беги, не мешкая, к отцу Алексию. Барыня требует икону, лампаду, божественные книги… Незамедлительно. Ты уж справишься, я на тебя полагаюсь…

— Настолько уж плоха… — протянула старуха. — При добром здравии ведь и в голову бы не пришло… Лучше поздно, чем никогда, сколько я ей говорила…

— Ступай! — притопнула Ольга.

— Барышня!

К ней протискивалась Дуняшка с каким-то странным лицом, то ли удивленным, то ли перепуганным. Наклонилась к Ольгиному уху и зашептала:

— Дивные дела, господи… Там к вам мальчонка прибежал, от мельника… Изволите выслушать или прогнать прикажете? Не хватало еще, чтоб Сильвестр лез со своими делишками в имение…

— Ну, такие вещи не тебе решать, — сказала Ольга рассеянно, глядя, как Ларионовна прытко удаляется по коридору. С выполнением странной просьбы Бригадирши, таким образом все в порядке. — Где он?

— Где ж ему быть? Чай, не на парадной лестнице. У заднего крыльца мнется. Племянник он мельнику, что ли…

— Пойдем посмотрим, — сказала Ольга.

У заднего крыльца и точно маялся босой крестьянский мальчишка, которого Ольга смутно помнила — где-то доводилось видеть.

— Что случилось? — спросила она холодно.

Мальчишка с видом глупым и старательным произнес, как заученное:

— Помирают, стало быть, Сильвестр Фомич. Совсем плохи, не встают с утра. Так и говорят: конец, мол, пришел. И некому водицы подать, не говоря уж про помощь. Вот Сильвестр Фомич и просят великодушно вашу милость явиться по доброте душевной, хотя б молитовку какую прочитать. Все бросили, в избу заходить не хотят…

Удивительное дело, но в его взгляде Ольге почудилась откровенная неприязнь, решительно идущая вразрез с просьбой и заискивающим тоном…

Думала она недолго. Как-никак была крепко обязана Сильвестру за избавление от разбойников — к тому же, что греха таить, это был удобнейший повод отлучиться из дома и подольше не встречаться с господином камергером…

Не прошло и часа, как она верхом на Абреке въезжала в Кистеневку. Спрашивать избу мельника не пришлось — издали был заметен одинокий домишко, стоявший на отшибе от деревни, едва ли не в полуверсте. И возле него собралась немаленькая толпа, представлявшая собою, если прикинуть, все население Кистеневки, способное ходить самостоятельно. Совсем уж близко никто не подходил — мужики и бабы, старики и дети, старухи, девки и молодые парни сгрудились полукругом саженях в десяти от избенки. Изба выглядела ухоженной, содержавшейся в порядке и заботе (чем выгодно отличалась от иных крестьянских), вот только при ней не было ни единого дворового строеньица: ни хлева, ни конюшни, ни амбара, ни даже собачьей конуры. И огорода не было. Надо полагать, мельник, будучи бобылем, хозяйством не занимался совершенно — а значит, не испытывал в том ни желания, ни потребности.

Ольга шагом подъехала к собравшимся, спрыгнула с седла, не глядя бросила поводья в чьи-то моментально протянувшиеся услужливые руки. По толпе прошел заинтересованный шепоток, как порыв ветра, и тут же утих. Любопытство в устремленных отовсюду глазах было каким-то бессмысленным, вроде коровьего — и эти лениво-примитивные взгляды Ольгу отчего-то разозлили. Похлопывая татарской нагайкой в чеканном серебре по голенищу сапожка, она двинулась прямо на толпу.

К некоторому ее удивлению, перед ней не торопились расступаться. Чуть раздались в стороны, и все, дорогу не освободили. Взгляды стали какими-то озабоченными, напряженными. Послышалось глухое ворчание, смысл коего она не понимала.

Ольга остановилась, недоуменно подняв бровь излюбленным княжеским жестом. Ворчание крепло, усиливалось, и наконец от тех, кто стоял ближе всех к ней, Ольга услышала что-то вполне членораздельное:

— Барышня, не надо бы туда…

— Неча там делать… Известно, Сильвестр…

— Мы уж и матицу разбирали, и кол втыкали в потолок, а он все не кончается — известно…

И сразу несколько голосов забубнили:

— Известно… Известное дело…

— Барышня, по-доброму — не след… Не стоит…

С непонятно откуда взявшейся злостью Ольга шагнула вперед, подняла плетку к чьей-то глупо скособоченной бородатой физиономии и произнесла с холодной господской уверенностью, за которой стояли долгие столетия:

— Дайте дорогу…

Подействовало: «добрые поселяне» (как эту разновидность человечества именуют в пьесах на театре), оттаптывая друг другу ноги и неуклюже пихаясь локтями, довольно прытко раздвинулись, образовав узкий проход, по которому она решительно направилась к избе.

Нагибаться не пришлось, притолока была высокая, сработанная под немаленький мельников рост. В горнице было полутемно (оба окна занавешены чистыми тряпицами), пахло сушеными травами и свежим бельем. Мимолетно глянув вверх, Ольга, к своему удивлению, обнаружила, что там зияет узкая продолговатая дыра: матицу, толстое бревно, на котором держался потолок, выворотили напрочь, а рядом с дырой виднелся толстый кол, забитый меж разошедшимися досками. Пожав плечами, она шагнула внутрь, огляделась, глаза привыкали к полумраку.

Рядом с порогом стояла крынка с водой. У противоположной стены, на постели, звучно пошевелился человек, оттуда послышался слабый голос:

— Спасибо, барышня…

За спиной Ольги раздался голос проводившего ее сюда юного посланца — азартный, дрожащий от непонятного возбуждения, исполненный, казалось, жгучей надежды:

— Дяинька Сильвестр, позволь, я те напиться подам… Жажда мучит, поди… А, дяинька…

— Цыц! — прозвучал неожиданно сильный и резкий окрик. — Миколка, цыц! Не по себе дерево рубишь, мелкота… Пошел вон сей же момент, а то… Кому говорю? Я еще живой пока, смотри, хлебало завидущее… Ну?

Мальчишка проворно юркнул в дверь и громко захлопнул ее за собой. Мельник пошевелился:

— Водички бы…

Подхватив крынку, Ольга без колебаний подошла к постели. Насколько ей удалось рассмотреть, мельник, много лет державший всю округу в почтительном страхе, выглядел хуже некуда: лицо невероятным образом иссохло, так что кожа обтянула скулы, челюсти, подбородок, ястребиный нос стал узким и заострился, рот провалился. Почти ничего не осталось от кряжистого, сильного, уверенного в себе человека, с которым она виделась не далее как позавчера, словно его подменили самым чародейским образом. Но голос был прежний, знакомый, звучный и властный, почти не подъеденный хворью.

Из-под одеяла в цветочек вынырнула худая голая рука с обтянутыми кожей крючковатыми пальцами, больше похожими на гвозди, — бог ты мой, и это та самая широкая ладонь, что позавчера так уверенно покоилась на крученом поясе?!

Мельник глотал воду жадно и громко, добрую половину проливая на одеяло. Ольга кинулась было помочь, но Сильвестр так зыркнул в полумраке, что она остановилась.

— Чего уж теперь… — сказал он, словно бы в оправдание. — Эти — там?

— Вся деревня, наверное, — сказала Ольга.

Мельник уронил руку с пустой крынкой, разжал пальцы, и крынка, жалобно погромыхивая, укатилась под кровать.

— Дуралеи, — обронил он с нескрываемым презрением. — Не было разговоров, что самое время клад искать?

— А вы знаете, что-то такое я слышала, — вспомнила Ольга, подумав. — За спиной явственно прозвучало: теперь, мол, не грех и клад поискать, то-то, поди, запасено…

— Я ж говорю — дуралеи, — процедил Сильвестр. — Бывает, конечно… вот только у меня никакого клада нет… по крайней мере такого, каким эти мизерабли могли бы воспользоваться.

— Мизерабли? — подняла брови Ольга. — Откуда вы знаете такие слова?

— А почему б и не знать? — судя по тону, мельник ухмыльнулся.

— Значит, не зря про вас говорили…

— Что?

— Что человек вы непростой

— Как посмотреть… — сказал Сильвестр.

— Послушайте, — сказала Ольга. — Что я могу для вас сделать? Откровенно говоря, молитвы я и не знаю наизусть, разве что «Отче наш» с грехом пополам… Может быть, послать за доктором? В имении хороший доктор, даром что немец…

— Да доктор здесь уже ни к чему. Что немец, что швейцарец. Все, Ольга Ивановна. Это — рубеж. А потому все усилия будут бессмысленны и напрасны…

Его речь звучала гладко и свободно, совершенно не по-мужицки, и Ольга окончательно уверилась, что имеет дело с человеком, в некотором смысле деревне абсолютно чужим. В голове у нее завертелись реальные истории и полусказочные россказни о блестящих гвардейцах, ставших деревенскими отшельниками, о титулованных дворянах, растворившихся в коловращении простой жизни, как тут было не вспомнить о легенде, согласно которой не кто иной, как сам государь император Александр Павлович не скончался своей смертью в Таганроге, а в облике лапотного мужика ушел бродить по Руси…

Что бы там ни было и как бы дело ни обстояло, в одном можно быть уверенным твердо: у Сильвестра не было ни малейшего сходства с государем императором Александром Павловичем.

— Подойдите поближе, — сказал Сильвестр, и Ольга послушно приблизилась. — Ну что же, Ольга Ивановна… Высмотрел я вас, уж простите…

— Господи, за что?

— За все, — загадочно произнес мельник. — Возможно, я поступаю плохо, но, цинично выражаясь, в моем положении с моим прошлым за спиной о совести рассуждать как-то и смешно… Грехом больше, грехом меньше — какая, в сущности, разница… Потому что ведь есть в вас что-то, угрызения совести заглушающее…

— Да о чем вы?

Везло ей сегодня на бредящих — только что Бригадирша, а теперь и этот…

Глаза Сильвестра странно поблескивали, как освещенные изнутри синие стекляшки.

— Не зря ж говорится — на кого Бог пошлет, — сказал он внятно и словно бы чуточку насмешливо. — Что уж теперь… Ольга Ивановна, запоминайте накрепко: Джафарке ни за что не давайте сесть на шею, он, сами убедитесь, баловник и ветрогон, лишь только покажете слабину — на шею сядет и ножки свесит. Покруче, главное, со всеми покруче, а то заездят они вас, а не наоборот…

— Какой еще Джафарка? — в совершеннейшем недоумении спросила Ольга. — О ком вы говорите?

— Узнаете, — хмыкнул мельник. — С Джафарки начинайте. Если что, кувшинчик на мельнице, там найдете. И при надобности — об пол с маху, да хорошо бы не единожды. Тут-то его и поставит по стойке «смирно», как бывалого солдата на смотру. Мельница, считайте, ваша, это с избой могут творить что угодно, сиволапые и бессмысленные, хоть сжечь, — а вот мельница никому не по зубам… И остальных, говорю вам, покруче держите — они доброе отношение почитают за слабость и отвечают, поганцы, соответственно… Ну, да вы, насколько я могу судить по редким нашим встречам, девушка самостоятельная, характера не слабого, да вдобавок, простите великодушно, расположены кое к чему, мне думается. Как выражаются в далеких иностранных землях, un doigt pris dans l'engrenage, toute la main у passe…[8]

Ольга уже ни капельки не удивилась, что загадочный мельник знает французский, на котором изъясняется, как можно сделать вывод, с непринужденностью человека, владеющего языком в совершенстве. Но вот все его мутные речи выглядели совершенно непонятными…

— Может, все-таки доктора? — робко поинтересовалась она.

— Тьфу ты! Я же говорю, поздно и бесполезно… Дайте руку, Ольга Ивановна, смелее, смелее… Ну, коли уж так вышло… Вы, главное, не переживайте особо. A forse de mal aller, tout ira bien.[9] Ну, давайте руку…

Он вновь выпростал из-под одеяла руку, похожую на худую птичью лапу, требовательно потянулся к ней, и Ольга, после долгих колебаний (холоднющая, наверное, как лед…) протянула ладонь — и ее тут же сжали пальцы мельника, по-прежнему сильные, нисколечко не холодные, наоборот, едва ли не пышущие жаром, будто распахнулась дверца на совесть натопленной печи, ало-золотой внутри…

Трудно описать все, что она почувствовала. От жарких пальцев, намертво ухвативших ее ладонь, вмиг распространилось нечто, не имевшее названия в человеческом языке, сотрясшее все тело в судорогах, звонко и туго изнутри ударившее по коже, словно сильная струя воды, заполнившая сосуд… Перед глазами полыхнули цветные пятна, на миг пустоватая горница озарилась, стала видима вся с нереальной четкостью, от мышиной норки в углу, за печью, до слегка осевшей доски подоконника и ореховой скорлупы в дальнем углу.

Ольгу сначала швырнуло куда-то вниз, словно земля провалилась под ногами, потом завертело в полной темноте, причудливо бросая и ворочая…

И вдруг все прекратилось так же молниеносно, как и началось. Она, склонившись, стояла в полутемной горнице у низкой постели, сжимавшие ее ладонь крючковатые пальцы, явственно холодея, медленно разжимались, и стоило Ольге сделать слабое, испуганное движение, как рука мельника упала с постели и замерла, едва касаясь половиц кончиками растопыренных пальцев.

Мельник лежал неподвижно, наполовину утонувшее в подушке лицо было застывшим, неподвижным, мертвым. Он не шевелился, дыхания не слышалось, губы не шелохнулись. Глаза стали тусклыми.

Что-то прошумело снаружи — словно сильное хлопанье множества птичьих крыльев, послышалось и тут же оборвалось хриплое карканье, будто разом взмыла испуганная стая воронья. Странные звуки унеслись вверх, стихли, оставив давящую, тяжелую тишину.

Ольга пошатнулась, ощутив легкое головокружение.

Темные, мохнатые клубки брызнули из-под кровати и с невероятной скоростью принялись кататься по горнице, удивительным образом ухитряясь не сталкиваться. Кажется, их было дюжины две, они так суетились, что точно сосчитать не удалось бы и человеку, пребывавшему в самом спокойном настроении. А с Ольгой все еще происходили странности: то она, полное впечатление, не чувствовала пола под ногами, словно бы взмывала вверх, пусть и невысоко, а потом приземлялась с явственным толчком в подошвы; то горница принималась вертеться вокруг нее, словно ярмарочная карусель; то с потолка сыпалось нечто поскрипывающее, визжащее, а когда она задирала голову, не видела ничего…

Ошарашенная всем этим, она так и стояла у изголовья, вцепившись в деревянную спинку кровати, и как завороженная смотрела на неподвижное лицо Сильвестра — вот чудо, не испытывая ни тени испуга ни перед покойником, ни в отношении всех этих странностей вокруг нее.

Внезапно все кончилось — горница стала совершенно пустой и тихой, солнечный свет пробивался сквозь щели в занавесках, мир вокруг стал прежним, спокойным, устойчивым. Только кровать с покойником, большой табурет поодаль да крынка, во время всех этих пертурбаций выкатившаяся из-под кровати и лежавшая теперь посередине горницы.

Встряхнув головой, Ольга прислушалась к своим ощущениям и мыслям. Мысли пребывали в совершеннейшем сумбуре, собственно, их не было вообще, никаких, ни здравых, ни глупых, но пропало и головокружение, девушка чувствовала себя бодрой.

Потом появились и мысли. Целых две. Сначала Ольга подумала, что ничего удивительного в только что завершившихся непонятных явлениях нет: известно ведь, что колдуны умирают иначе, чем обычные люди. В этой связи еще что-то крутилось в голове, некие важные истины, но сейчас она не могла припомнить, о чем речь.

А вторая мысль — что делать ей теперь тут больше нечего. Даже молитву читать не пришлось, да теперь и поздно, надо полагать…

Не оглядываясь на покойника, она вышла из избы.

Стоявшие близко от нее шарахнулись, отпрянули моментально, образовав широкий проход, куда смогла бы проехать шеренга из четырех гусар. В задних рядах кто-то громко, пронзительно охнул и тут же умолк, словно поперхнувшись. Собравшиеся медленно-медленно отступали, словно перед Ольгой двигалась целая дюжина проворных гайдуков, невидимых, правда, и распихивала сельчан со всем рвением.

Один Миколка остался стоять на прежнем месте — и уставился на Ольгу со столь жгучей ненавистью, что ей стало не по себе. Никак нельзя было предполагать в подростке такой лютой злобы. Взгляд из тех, про которые говорится: мог бы — убил бы… Но ведь она ничегошеньки ему не сделала!

Ей стало вдруг уныло, даже мерзко среди этих людей, вытаращившихся на нее с раскрытыми ртами и глупо округлившимися глазами. Она направилась к своему коню. Державший его мужик, не выпуская уздечки, попятился, и Абрек поневоле пошел за ним.

Незадачливый коновод, как можно было ожидать, споткнулся обо что-то, полетел вверх тормашками, что выглядело крайне комично, но никто не засмеялся. Ольга ускорила шаг и протянула руку к поводу.

Абрек шарахнулся, задирая голову, похрапывая и кося огромным лиловым глазом, издал жалобное ржанье, сделал даже попытку взвиться на дыбы.

— Да что с тобой? — в сердцах бросила Ольга. — От этих болванов заразился?

Конь пятился, дрожа всем телом, и ей никак не удавалось схватить свободно свисавшую уздечку.

Словно вспомнив вдруг что-то, она подняла руку, сложила пальцы ковшиком, как Сильвестр давеча, — и ощутила, как нечто так и ударило от нее в сторону коня. Точнее обрисовать происшедшее не представлялось возможным, потому что она не знала таких слов — если они вообще были в языке, что весьма сомнительно…

Как бы там ни было, Абрек перестал пятиться и дрожать, Ольга без малейшего труда ухватила повод и привычно взлетела в седло. Толпа продолжала расступаться, лица оставались столь же глупыми. «Глупость пейзанина переходит все мыслимые пределы, — выразился однажды доктор Гааке, когда тщетно пытался втолковать какому-то сельчанину, что лекарственные порошки следует растворять в воде и пить, а не натирать ими больное место. — Причем это утверждение, фройляйн, справедливо для всей Европы, боже упаси, не подумайте, что я веду речь об одной только России…»

Сейчас Ольга, глядя с высоты седла на эти дурацкие рожи, готова была с прилежным немцем согласиться. Проехав мимо последних, она с облегчением дала Абреку шенкеля, и он пошел крупной рысью.

Какое-то время она не оглядывалась — но потом, отъехав уже достаточно далеко, отчего-то почувствовала в этом настоятельную необходимость и, остановив коня на пригорке, повернула голову.

Отсюда прекрасно было видно всю деревню. И мельникову избу тоже. Но уже не было избы — на ее месте плескалось, корчилось, рвалось в небо золотисто-рыжее пламя, почти бездымное, ярое…

— Идиоты, — сказала вслух Ольга, пожала плечами и тронула коня — вмешиваться было бессмысленно — зачем, какой в том прок?

Обратная дорога заставила ее не раз удивиться.

Черт-те что происходило то ли с окружающим миром, то ли с ней самой. Несколько раз из леса доносились предельно странные звуки, такие, что непонятно было даже, живое существо их издает или это какой-то чисто природный курьез, — некое металлическое цокотанье, заливистый свит неясного происхождения. Остальные оказались еще более трудноописуемыми.

Два раза в придорожных кустах маячило нечто непонятное, не имевшее сходства ни с чем знакомым, — вроде бы уже и проступала некая фигура, но стоило коню приблизиться, все таяло, как дым на резком ветру.

Ольге пришло в голову, что она могла подхватить от мельника какую-то заразу, от которой он и скончался в одночасье, изменившись чуть ли до неузнаваемости. Но по размышлении эта мысль показалась вздорной: в жизни не слышала о хворобах, сжиравших столь быстро, да вдобавок молниеносно поражавших тех, кто умирающего коснулся. Ничего у нее не болело, жара или лихорадки не чувствовалось. Просто-напросто с окружающим миром, а то и с ней самой — определенно что-то сегодня происходило, и невозможно было доискаться до причин. Но, удивительное дело, она отчего-то не испытывала ни малейшего волнения или тревоги — словно именно так и должно быть…

Уже оказавшись совсем рядом с усадьбой, Ольга услышала очередные странные звуки — но, в отличие от предшествующих, быстро их распознала: на псарне выли собаки. Все разом, сотни две, от взрослых до щенков. Видно было, как меж двумя собачьими хлевами мелькнули бегущие псари.

Картина была неприятная для слуха и в чем-то даже жутковатая — но всеобщий вой очень быстро прекратился, и когда Ольга подъехала к конюшне, стояла тишина. Конюхи забрали у нее жеребца привычно, как делали это не один десяток раз, и держались они, как обычно — вот и слава богу, а то она уже начинала думать, что с ее внешностью произошли какие-то изменения, заставившие крестьян враз ополоуметь…

И все же, оказавшись в своей комнате, она первым делом направилась к зеркалу. Облегченно вздохнула: зеркало тоже не показывало никаких перемен в Ольгином облике, разве что выяснилось, что она чуточку бледнее обычного. Что и не удивительно: попробуйте присутствовать при смерти колдуна, сопровождавшейся множеством странностей…

В комнату осторожно проскользнула Дуняшка и молча маячила за плечом с таким видом, словно у нее были неотложные дела.

— Что такое? — с легким раздражением осведомилась Ольга.

— Барин о вас уж три раза спрашивали. Велели пригласить, как только объявитесь…

— Зачем я понадобилась?

— Нам не докладывают… А только велено пригласить, как объявитесь…

— Ну что же, — сказала Ольга спокойно. — Подай палевое платье. И причеши, как полагается…


Глава седьмая
Наследство во всей красе

В кабинет генерала она вошла без всякого волнения — никогда в жизни не приходилось испытывать перед князем не только страх, но и робость. К некоторому ее удивлению, кроме князя в кабинете присутствовал и граф Биллевич, давно успевший переодеться с дороги — в жемчужно-сером фраке, с безукоризненно повязанным галстуком, заколотым булавкой с крупным брильянтом, а также при трех орденских звездах. Ольга не узнала ни одной, так что все это, определенно, были заграничные ордена. Вспоминая все, что говорила Бригадирша, она мысленно зачислила беседу все же на счет старческого маразма: граф нисколько не походил на долгоживущего чернокнижника, демонического в нем не усматривалось ни капли — просто-напросто светский, элегантный молодой человек, как уже отмечалось, Довольно симпатичный.

Князь, Ольга моментально подметила, выглядел чуточку сконфуженным, что при его всегдашней невозмутимости было даже странно. Повинуясь гостеприимному жесту генерала, она опустилась на изящный венский стул, после этого уселся и хозяин кабинета, а вот граф остался стоять у стола, старательно отводя взгляд.

Генерал, и верно, был смущен. Без нужды перебирал бронзовые безделушки на столе, выстраивая собак, медвежат и прочую живность (он был охотник до таких фигурок) в некое подобие воинского строя. Похоже было, что он стремится оттянуть разговор. Граф, наоборот, нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

— Оленька… — произнес наконец князь. — Дело для меня несколько неожиданное, а для тебя, сдается, и подавно… Но что уж тут… Как говорится, житейский сюрприз… Одним словом, господин граф только что просил у меня твоей руки. Я, как человек передовых взглядов, не могу, разумеется, навязывать свое мнение, но, думаю, ты все же должна выслушать господина Биллевича… Житейское дело…

Ольга испытала безмернейшее удивление. Вскинула глаза на графа — тот, словно только этого и ждал, шагнул вперед, остановился перед ее стулом и грациозно склонил голову.

— Именно так и обстоит, Ольга Ивановна. Андрей Дмитриевич — ваш опекун, и потому естественным было обратиться к нему согласно правилам… Я прошу вашей руки. Честно признаться, я не мастер говорить красивые слова, придется прибегнуть к избитым фразам, но что поделать, если они крайне точно выражают мои чувства… Только вы можете составить мое счастье. Я не самый лучший человек на свете, но, льщу себя надеждою, и не самый худший, и я сделаю все, чтобы вы были счастливы…

Ольга чувствовала, что краснеет, жарко и обильно. Можно носиться по лесам на полудиком жеребце наподобие легендарных амазонок, палить из пистолета в разбойников, пускаться ночной порой на рискованные гаданья к колдуновой мельнице и совершать еще множество шальных поступков — однако бывают ситуации, когда любая девушка, какая бы она ни была отчаянная, пунцовеет в смущении…

Генерал, чуть растерянно улыбаясь, произнес:

— От себя могу добавить, Олюшка, что господина графа самым превосходным образом аттестовал мой родной брат, а это, согласись, кое-что да значит… Скажу по совести, я и Татьяне не желал бы лучшего жениха… Говоря попросту, мне представляется, что это превосходная партия — я человек военный и дипломатничать не приучен. Ты, конечно же, вправе решать сама, взвесь хорошенько и подумай…

Ольга наконец-то справилась со смущением. Шуткой здесь, разумеется, и не пахло, но настолько все это неожиданно…

Она подняла глаза и спросила почти обычным голосом:

— Господин граф, неужели за те короткие минуты, что вы меня здесь видели, я успела внушить вам такие чувства?

Биллевич ответил без малейшей запинки:

— Ольга Ивановна, вы изволите ошибаться. Я, конечно, человек чуточку легкомысленный, но все же не такой вертопрах, чтобы терять голову после мимолетного знакомства. В прошлом году в Санкт-Петербурге я имел счастье наблюдать вас трижды: на балах у Воротынских и Шпильгагенов и на обеде у Путятина. Выражаясь высокопарно, вы ранили мне сердце еще у Воротынских. Вы, конечно же, меня не помните, не обращали внимания — мудрено ли такой красавице, пользовавшейся большим успехом и окруженной самыми блестящими кавалерами… Мы даже не были друг другу представлены, но вы остались в моем сердце. Я наводил о вас справки, искал встречи, и вот представился случай… Вы вольны, конечно, меня отвергнуть…

Он говорил что-то еще, гладко, убедительно и горячо, но Ольга не слушала, вновь охваченная нешуточным изумлением, но уже по совершенно другому поводу…

От лица графа, от его шевелящихся губ, от рук, когда он делал мягкие, плавные жесты, исходило нечто странное — синие полупрозрачные ленты наподобие тумана или цветного фейерверочного дыма. Сохраняя постоянные очертания, эти туманные цветные струи сплетались причудливыми гирляндами наподобие тех, что мастерски вырезал из бумаги на Рождество лакей Филипп, складывались в обширные фестоны, тянулись к Ольге, прямо к ней, смыкались вокруг уже почти непроницаемым синим куполом, заслоняя от взора кабинет и обоих мужчин. Касались обнаженных рук, плеч, лица, висков, лба — и всякий раз следовал легонький укол, не болезненный, но досадный. Сама не в силах объяснить, что она делает, Ольга каким-то непостижимым образом напряглась — и острые кончики загадочных лент отшатнулись, словно под порывом ветра, уже не прикасались к коже, беспомощно повисали на некотором отдалении, а потом вся окружившая ее синяя паутина стала истаивать, истончаться, проглянули лица князя и его гостя, обстановка кабинета. Ольга тем же непонятным ей самой образом наперла — и воздух совершенно очистился от синих полупрозрачных струй.

Судя по безмятежному лицу князя, для него это зрелище так и осталось незамеченным. А вот на лице графа проглянуло неприкрытое удивление, словно он ожидал чего-то другого. Он произнес еще несколько высокопарных, банальных, гладких фраз — а потом замолчал.

— Убедительно звучит, право! — воскликнул князь преувеличенно бодрым тоном, пытаясь снять возникшую неловкость. — Сразу видно, Олюшка, что сердце ты растревожила нашему гостю всерьез… Что скажешь, душа моя?

Ольга улыбнулась почти спокойно:

— Граф, я отвечу банальностью же: все это слишком неожиданно, и мне следует подумать… Безответственно было бы решать такие дела, пользуясь военными терминами, с налету…

На лице графа по-прежнему отражалось крайнее изумление. Явно события развивались не так, как было им намечено. Однако он ответил с невозмутимостью истинно светского человека:

— Ольга Ивановна, я ни за что на свете не желал бы вас принуждать и выказывать нетерпение. Разумеется, подумайте, я буду ждать вашего ответа…

Хорошо еще, что не добавил «с трепетом», мысленно фыркнула Ольга, это было бы уж чересчур. Но каковы ухватки! Поневоле начинаешь верить, что за словами Бригадирши что-то есть. Трудно признать, что старушка во всем права, но что-то тут определенно нечисто…

Она опомнилась, видя, что графа уже нет в кабинете и они с князем остались наедине.

— Оля, подумай, — серьезно сказал князь. — Это не забава, жених настроен серьезно. Кто бы стал так шутить… Ты только, боже упаси, не подумай, что я хочу от тебя избавиться. Клянусь тебе чем угодно: ты для меня как родная дочка, я себя не опекуном, а отцом чувствую. Это твой дом. — Он сделал обеими руками широкий жест. — Живи хоть до скончания веков. Но послушай… Отцовский долг в том и заключается, чтобы дочерей пристроить со всей надежностью и, пардон, выгодой для них же самих. Честью клянусь, я и для Тани лучшего жениха бы не желал: молод, недурен, богат несказанно, принят при дворе… Мишенька заверяет, что человек весьма и весьма неплохой — не мот, не пьяница, не картежник, доброго нрава. Графиня Ольга Ивановна Биллевич, — произнес он с некоторой мечтательностью. — Чем плохо? Будущее твое будет устроено раз и навсегда. Прости старого рубаку за прямоту, но ведь, насколько мне известно, нет у тебя пока сердечного друга, ведь верно? Ни от чего тебе не надо отказываться и никакую прежнюю любовь попирать не придется… Прав я?

— Правы, Андрей Дмитриевич, — сказала Ольга со вздохом. — Я вам бесконечно благодарна за участие во мне на протяжении всех этих лет…

— Ну, полно, полно! Я ведь… не благодарности ради…

— Я понимаю. За что и уважаю вас бесконечно… Но хотела бы обдумать все, как следует…

— Помилуй бог, кто ж тебя неволит! — смущенно замахал на нее руками князь. — Думай, сколь душе угодно. Только ты все же взвесь все выгоды такого сватовства и не забудь про недостатки оного — каковых просто не имеется, на мой взгляд…

— Да, конечно, — сказала Ольга тоном примерной девочки.

Ни за что ведь не поверит, расскажи она про сомкнувшуюся вокруг нее синюю паутину. Никто не поверит… кроме Бригадирши. Поговорить с ней откровенно? Или следует пожалеть старушку, которой и так сегодня выпали нешуточные переживания? Знать бы, чего еще от этого субъекта ждать…

— Погоди, — сказал князь, завидев, что она поднялась со стула. — Тут еще одно странное дельце. День сегодня удивительный, сплошные сюрпризы… Поутру, еще До Мишенькиного с гостями приезда, нагрянул стрюцкий из уезда (у князя это уничижительное словечко служило универсальным обозначением для чиновничьего племени). Бумагу привез… Ты что же, выходит, была знакома с мельником Сильвестром?

Ольга насторожилась и ответила, тщательно подбирая слова, взвешивая каждое:

— Мы с Татьяной частенько проезжали мимо мельницы и не раз видели его. Здоровались вежливо, перекинулись однажды парой слов…

— И только?

— Помилуйте, Андрей Дмитриевич, — сказала она с восхитительной невинностью во взоре и тоне. — А что бы еще?

— Действительно, что бы еще… И все равно странно. Стрюцкий, знаешь ли, привез сделанное по всей форме завещание. В твой адрес. Представь себе, именно тебе Сильвестр взял да и оставил, как говорится, нажитое… А поскольку в уезд на рассвете дошло известие, что мельник преставился…

— На рассвете?

— Ну да. А что тут такого удивительного? Мельник, надо полагать, заранее кому-то распорядился. Заплатил, должно быть, денежки у него водились, стрюцкий, точно, ждал и себе благодарности, да я его отправил несолоно хлебавши…

Вот это интрига, подумала Ольга. Сильвестр, выходит, обо всем позаботился заранее… Она улыбнулась:

— Что же, он мне оставил мельницу?

— Не только, — сказал князь серьезно. — Тут, видишь ли, закавыка… Земли мои велики, сама знаешь, но посреди давным-давно торчали Сильвестровы земли. Вот тут все обозначено. — Он показал несколько бумаг. — Примыкающие к мельнице луга, Козихинский лес, еще земли… Верст десять в длину да с полдюжины в ширину. — Он откровенно почесал в затылке. — Почему мой батюшка эту землю Сильвестру в свое время продал, я, честно скажу, так и не доискался — но отцовскую волю следовало уважать… Одним словом, земли эти отныне, в соответствии с юридически выраженной волей покойного — эва, каких словечек я от стрюцкого нахватался! — отныне по закону твои, госпожа помещица Ольга Ивановна. Хоть с кашей ешь, хоть в банчок проигрывай. Твое. Вот уж неожиданность, а?

— И еще какая, — честно ответила Ольга.

— Не копеечка в кармане, а малость получше… — князь хитро покосился на нее. — Только не идет ни в какое сравнение с владениями благородного графа Биллевича… Что притихла?

Ольга подняла голову и прямо, открыто глянула ему в глаза:

— Андрей Дмитриевич, коли уж зашел серьезный разговор… Я никогда не спрашивала… но не пора ли?

— О чем?

— Кто мои родители… и почему я у вас оказалась. Если вам, конечно, известно, кто мои родители… По-моему, я уже в том возрасте, когда полагается знать такие вещи…

Рука князя непроизвольно дернулась так, что бронзовые безделушки, нарушив точный строй, раскатились по столу.

— Оля, — сказал он наконец. — Я тебе могу сказать одно — во-первых, ты совершенно законный ребенок, а во-вторых, твои родители были самого благородного происхождения. И это все, что тебе следует знать…

— Почему?

На сей раз князь молчал гораздо дольше.

— Ну, коли уж ты сама считаешь, что достаточно взрослая, изволь выслушать взрослые причины. Твоих родителей нет. То есть, их все равно что нет… В свое время случилось… некое предприятие. Очень дерзкое предприятие, направленное против таких лиц в государстве, что… Твои родители были в том самым серьезным образом замешаны. Я просто-напросто не знаю, что с ними и живы ли они вообще… Понимаешь?

Ольга кивнула. Ничего удивительного не было в том, что она только что услышала — в книгах об этом, конечно, не писали, но она достаточно наслушалась о российских дворцовых переворотах и заговорах против Первого Лица Империи, которые иногда оканчивались успехом, а иногда потерпевшие поражение и в самом деле исчезали на необъятных просторах империи Российской, словно в воздухе растворялись. Объяснение было, на первый взгляд, убедительное… вот только она достаточно хорошо знала князя, чтобы понять: сейчас он ей преподнес только что придуманную ложь. Он не любит врать, и видно, как переживает, тяготится, но почему-то именно ложью и отделался…

А значит, дальнейшие расспросы бесполезны: если князь решил поступать именно так, а не иначе, будет твердо стоять на своем, никакие уговоры не помогут…

Сделав вид, что услышанное ее полностью устроило, она перевела разговор:

— Значит, я теперь вроде помещицы?

— Пожалуй, — облегченно вздохнул князь, явно радуясь перемене темы. — Захудалая, правда, но, с точки зрения закона… Лес и луга, в общем, никакой практической пользы не имеют, поскольку ни для каких хозяйственных целей не используются, а вот мельница на бойком месте — дело другое. Сильвестр справлялся сам, а вот тебе, душа моя, непременно бурмистр понадобится. Не находишь ли нужным, чтобы Федотыч занялся еще и этим?

Ольга охотно подхватила эту тему, и они принялись вроде бы беззаботно и непринужденно обсуждать дела по нежданному наследству. Но в голове у нее все это время крутилась одна мысль: благородный граф Биллевич врал как сивый мерин. Не было его ни в одном из тех мест, что он перечислил Ольге. Есть у девушек примечательное качество: будучи на балу или в ином увеселении, высмотреть всех до единого интересных молодых людей (как и наоборот, впрочем). Вовсе не обязательно потом держать в памяти всех до единого, но всегда можно сказать с уверенностью: видела ты этого господина прежде или столкнулась в первый раз.

Так вот, она могла поклясться чем угодно, от случайного наследства до бессмертной души, что в жизни не встречала графа прежде, ни в одном из тех мест его не было среди приглашенных. Разве что прислуживал, нацепив лакейскую ливрею, — кто же запоминает лица превеликого множества чужих лакеев? Но это предположение абсурдно, не мог же он все разы представать в образе лакея? Один раз — возможно, мало ли примеров, когда молодые люди из общества выкидывали подобные фокусы, чтобы попасть, скажем, в некий дом, где не могли быть приняты обычным образом. Такие штучки в юности откалывали и полковник Загоецкий, и сам князь, о чем как-то вспоминали со смехом… Но чтобы всякий раз, во всех этих местах? Нет, граф врал. Ольга никогда его прежде не встречала. А это делало ситуацию еще загадочнее…


Сон у нее всегда был крепким, и просыпалась она в определенное время сама, так что Дуняшке очень редко приходилось хозяйку будить. Но на сей раз, когда она открыла глаза, с первого взгляда поняла, что стоит еще натуральная ночь: спальня была залита серебристым лунным сиянием, да и с постели видно, как огромная бледная луна висит над верхушками деревьев…

В спальне кто-то был. Послышалось шевеление, потом раздались тяжелые неуклюжие шаги. Рывком отбросив одеяло, Ольга села в постели, инстинктивно сжимая на груди тончайшую ночную рубашку. На легкую Дуняшкину походку это ничуть не походило, скорее уж на мужицкое топотанье…

Она не испугалась — скорее разозлилась. Отродясь в имении не случалось подобных вещей.

— Кто там? — бросила Ольга в пространство уверенным барским тоном.

Топотанье приблизилось. И Ольга смогла издать лишь слабенький нечленораздельный звук вроде жалобного писка, а потом у нее прямо-таки отнялся язык, а заодно и возможность шевелиться.

Две высоких, широченных фигуры надвинулись из темного угла, прямо к постели. Ростом и размахом плеч они, в общем, не особенно и превосходили иного крепкого мужика, но лица, лица! Их физиономии имели лишь отдаленное, гротескное сходство с человеческими: и гораздо шире, и форма какая-то не такая, не вполне человеческая, и уши острые, как у белок, и зубья в приоткрытых ртах были чересчур широкими для человеческих (этакие гнутые квадраты), и волосы стоят ежиком, отчего напоминают то ли сапожную щетку, то ли кабанью щетину. Одним словом, таких среди человеческого рода не водится — разве что в ярмарочных балаганах, куда испокон веков прибивались всякие уроды. Друг на друга похожи, как близнецы, а вот одежда, что преудивительно, никакой экзотики в себе не таит и крайне напоминает обычную мужицкую: рубахи с подпояской, мешковатые шаровары, сапоги гармошкой…

Вот такая парочка придвигалась к постели, скалясь от уха до уха (и даже острыми ушами пошевеливая при этом), подталкивая друг друга локтями, гримасничая и испуская звуки, похожие на мужицкое опять-таки веселое гмыканье…

А потому трудно упрекать Ольгу в том, что она пустила в ход известное женское оружие: зажмурилась, набрала в грудь побольше воздуха и испустила столь пронзительный и громкий визг, что просто удивительно, как не разлетелись оконные стекла и кувшин с прохладительным лимонным морсом на ночном столике.

Весь дом на ноги она вряд ли подняла бы, но левое крыло второго этажа, где находилась ее спальня — уж будьте уверены. Следовало ожидать, что незамедлительно поднимется переполох, послышится топот ног и в спальню ввалится многочисленная дворня…

Однако, как она ни прислушивалась, ничего подобного не происходило. Стояла совершеннейшая тишина. Один из пугающих визитеров, осклабясь, гнусаво произнес:

— Так это… Кто ж придет… Не слышно ж им-то…

Второй абсолютно схожим голосом прогудел:

— Не извольте бояться, новая хозяйка. Мы не какие-нибудь, мы верные и порядок блюдем строго. Работенку бы нам, мы завсегда исполнительные, не то что какие-нибудь…

— Работенку давай, хозяйка, — поддержал первый.

Оба так и застыли там, где остановились, шагах в трех от постели, глупо ухмыляясь и выжидательно таращась на Ольгу. Она вонзила ногти себе в предплечье и зашипела от боли — все это, несомненно, происходило наяву, и незнакомцы были не ночными кошмарами, а существовавшими на самом деле жуткими созданиями…

Одним отчаянным прыжком Ольга соскочила с постели, быстро обогнула парочку и рванула на себя створку окна, уже твердо намереваясь устроить всеобщий переполох. Створка, обычно подчинявшаяся легкому касанию, даже не шелохнулась, как будто была заколочена намертво, чего, разумеется, не могло быть, Ольга сама ее закрывала перед сном малое время назад…

Ободренная тем, что они так и стоят на месте, не делая попыток схватить ее или воспрепятствовать, она кинулась к двери, всей тяжестью тела навалилась на бронзовую начищенную ручку. Дверь, как и окно, не поддалась, словно ее приперли снаружи неподъемной колодой…

Повернувшись к ней, странная парочка ухмылялась все так же идиотски. Один сказал настойчиво:

— Хозяйка, давай работу. Без дела нам сидеть никак невозможно. Ты в дверь-то не торкайся, она ж тоже запечатана, и никто не слышит. Какое им дело, о чем мы с хозяйкой беседуем?

— Какая я вам хозяйка? — вскрикнула Ольга.

— Скажешь тоже! Самая что ни на есть доподлинная. Потому как ваши мы теперь, хошь с кашей трескайте, хошь на березу садите заместо дятла. Мы завсегда исполнительные.

Что-то полузабытое, смутно знакомое стало приходить на ум — но Ольга все еще была слишком потрясена, чтобы рассуждать здраво. Парочка тем временем приблизилась к ней вплотную, поднялись могучие руки, ухватили ее за плечи, за руки. Ольга не в силах была и шелохнуться — хватка у них оказалась медвежья. От обоих густо несло каким-то неживым запахом вроде мокрой древесины, неведомо сколько пролежавшей в кадке с затхлой дождевой водой. Ольге стало нешуточно больно, она дернулась, но высвободиться, конечно, не смогла. Странные, стискивая ее не на шутку, талдычили вразнобой:

— Давай работу, хозяйка! Изнываем без работы, измаялись, невмочь нам прохлаждаться. Сильвестр Фомич, бывало, уж знал, как своих верных слуг занять, чтоб, значит, никакой лености и в помине…

От боли и испуга у Ольги начала кружиться голова, она пошатнулась…

— Те-те-те! — раздался новый голос, гораздо более человеческий, звонкий и непринужденный. — Вы почему здесь, бессмысленные? А ну-ка, улетучьтесь оба пока что, хозяйке время нужно в себя прийти. Только два таких чурбана, как ваши милости, могут не понимать таких очевидных вещей… А ну-ка, брысь отсюда живенько!

Произошло нечто не менее удивительное: оба верзилы вдруг истончились, съежились, ссохлись, на глазах превращаясь в некое подобие колышущихся толстенных веревок, сохранивших слабое сходство с их первоначальным обликом, — а там и вовсе стали утончаться в веревочку, в ниточку, и ниточки эти с неописуемым звуком метнулись к замочной скважине, в каковой вмиг и исчезли, укорачиваясь с поразительной быстротой, пока не пропали совсем.

Ольга обернулась в сторону нового голоса. Не то чтобы ей стало спокойно, но очередная персона оказалась совсем другого облика: перед ней стоял тот самый турок, который тогда беседовал с Сильвестром, одетый в точности так же, с той же дерзко-веселой улыбкой. В отличие от исчезнувших, он выглядел совершенно натуральным созданием из плоти и крови, более того, практически человеком, а не чудищем из кошмара. Даже пахло от него не гнилым деревом, а чем-то восточным, наподобие благовоний.

— Не извольте пугаться, прелестная хозяюшка, — заговорил он с нахальством балованного слуги. — Я этих уродов пока что прогнал, больше они вас не потревожат. А вот нам с вами, ей-ей поговорить по душам прямо-таки необходимо…

— Кто вы? — растерянно спросила Ольга.

Блеснув великолепными зубами, «турок» сообщил:

— Смиренный и ничтожный Джафар к вашим услугам, луноликая. Вообще-то у меня есть еще множество имен, как у нашего народа в обычае, но вам вряд ли интересно. Можете меня называть попросту Джафаром…

Это про него говорил Сильвестр, вспомнила Ольга. И особо предупреждал держать в строгости. Но это ведь… Да, никаких уже сомнений…

Все мгновенно встало на свои места. Ей уже приходилось слышать, как маются колдуны, не в силах умереть, если не передадут кому-то свое предосудительное умение. Все совпадало до мельчайших подробностей. И мельник с ней выкинул чрезвычайно грязную шутку. Понятно теперь, почему на нее смотрел с такой злобой малолетний Миколка: он, теперь ясно, сам рассчитывал завладеть наследством, но у мельника были свои расчеты…

Ольга так и стояла посреди комнаты, уронив руки, силясь привести взбудораженные мысли хоть в какой-то порядок. Страха не было, уныния тоже — только злость на человека, который с ней вытворил такое…

— Подождите! — вскрикнула она жалобно. — Что же, я теперь… Быть такого не может…

— Очень даже может, прелестная, — деловито заявил Джафар. — Вы теперь полноправная наследница покойного нашего хозяина, повелительница наша. Чему лично я могу только радоваться: одно дело — быть прислужником старого сварливого отшельника и совсем другое — оказаться в подчинении у такой красавицы, средоточия достоинств и добродетелей, светоча очей и утехи для сердца… Красота ваша туманит разум, — заговорил он вкрадчиво, — и глаза ваши светят, подобно звездам, в ненастье и в ясную погоду…

Неизвестно, как это получилось, но Ольга обнаружила, что «турок» завладел ее рукой и бесцеремонно перебирает пальцы, поглаживает ладонь. Судя по ощущениям, его пальцы были теплыми, живыми, настоящими

— Что вы себе позволяете? — спохватилась Ольга, стряхнула его руку, подошла к постели и бессильно опустилась, почти упала на нее. — Что же это… Я же теперь… Мне и в церковь нельзя будет…

— Можно подумать, прелестница, вы прежде в церкви проводили с величайшим рвением все свое свободное время, — хмыкнул Джафар, неведомо как оказавшийся рядом. — Глупости все это, ходите в церковь, когда заблагорассудится, лишь бы там не нашлось прохвоста, который на вас глянет сквозь игольное ушко… Но мало кто, согласитесь, таскает в церковь иглы, да еще таращится сквозь них на присутствующих…

— И что тогда произойдет?

— Да ровным счетом ничего. Правда, такому будет совершенно ясно, что вы из себя представляете, а это, как учит меня немалый жизненный опыт, — лишние хлопоты… А впрочем, положение ваше в этом доме таково, что опасаться, право же, не следует…

Он примостился рядом. Ольга сидела опустошенная и растерянная, чувствуя себя так, словно непоправимо заблудилась в глухом лесу.

— Колдуны губят душу… — произнесла она печально.

— Ай, да бросьте вы эти глупости… Кто ее видел, душу? Зато выгоды, вытекающие из вашего нового положения, столь разнообразны и обширны, что вам это очень быстро придется по нраву, поверьте знающему жизнь цинику…

Он опять играл ее пальцами, но Ольга уже не обращала на это внимания, печально понурившись.

— Но ведь… — сказала она беспомощно. — Вы же, насколько я понимаю, черти…

— Да что вы такое говорите, красавица моя! — воскликнул Джафар, словно бы даже оскорбившись. — Это вы от неопытности всякие страхи выдумываете… Ну какие из нас черти? Где вы у меня видите рожки с копытцами, а также хвост? — он снял чалму и склонил голову. — Можете потрогать, ежели не верите.

Ольга, как во сне, подняла руку и поворошила курчавые волосы, и в самом деле не обнаружив ничего даже отдаленно похожего на рожки.

— Убедились? — сладчайшим голоском сказал Джафар, вновь завладевая ее рукой. — Мы, милая барышня, слуги. Верные исполнители, и не нужно себя стращать жуткими словечками, к нам вовсе не относящимися. В этом мире полным-полно самых разных созданий, что ж вы в первую голову начинаете вспоминать невесть что…

— И все равно, — сказала Ольга задумчиво. — Вы же — не от Бога, а совсем наоборот…

— Сплетни! — воскликнул Джафар. — Неопытность ваша… Поди разбери в этом сумасшедшем мире, кто тут от кого… да и зачем? Жизнь надо принимать такой, какая она есть, и нас в том числе. Я же повторяю, милая Оленька…

— Какая я вам Оленька? Да еще милая?

— Не сверкайте так на меня глазами, хозяюшка, — без малейшего смущения сказал Джафар. — Говорю вам, нечего печалиться, в нашем лице вы обрели исполнительных и верных слуг, озабоченных одним: как быстро и точно выполнить ваши приказания…

— Нет у меня никаких приказаний!

— Будут, — мягко, но настойчиво заверил Джафар. — Вам без этого теперь и нельзя, порядок такой, не нами заведено, не на нас и кончится. Ваше дело приказывать, наше — повиноваться. Вы уж подумайте, как вам работою загрузить этих двух болванов, а то ведь они назойливые и настырные, как сборщики налогов. Я их пока что отправил, но вы уж сами их должны в руках держать, а то, предупреждаю по доброте, и задушить ненароком могут, они ж без работы звереют…

— Ну отчего мне все это?

— Судьба, надо полагать, у вас такая…

Его рука лежала на Ольгиной талии, но она и этому не воспротивилась, пребывая в странном оцепенении. Повернула голову и посмотрела в его лукавые глаза:

— Говорите правду! Можно ли от вас как-то избавиться?

— Вынужден вас разочаровать, прелестная, — сказал Джафар весело. — Такие вещи случаются навсегда. И мы с вами теперь одной веревочкой повязаны на всю оставшуюся жизнь. Свои люди, не чужие… И что бы нам, Оленька, не наладить сразу самые что ни на есть теплые отношения? Не чужие ведь, а никто вас отныне не поймет лучше, чем скромный ваш спутник и преданный слуга Джафар… Столько веков обитаю на этом свете, а столь ослепительной красавицы еще не видывал. Коли уж нам с вами по этой жизни шагать долго-долго в теснейшем единении, давайте всерьез дружить?

Он бережно, но настойчиво опрокинул Ольгу на измятую постель, в два счета спустил кружевную рубашку с плеч и примостился рядом, вкрадчиво нашептывая на ушко ласковые глупости, поглаживая и целуя в шею. Она вновь чувствовала себя, как во сне, когда нет сил сопротивляться происходящему. Уверенные руки прошлись по ее телу под жаркий шепот, туманивший голову, побывали везде, и это было приятно, что греха таить, рубашка упорхнула на пол, Ольга закинула голову, часто дыша…

И в единый миг очнулась от наваждения — в самый последний момент. Сама не знала, как это получилось, она не руками оттолкнула назойливого приставалу, чуть-чуть не добившегося своего, — а словно бы мыслью нанесла такой удар, что Джафар, охнув, как от резкой боли, слетел с постели и кубарем покатился по полу.

Сердито подхватив рубашку, Ольга торопливо в нее нырнула, закуталась одеялом, вскочила с постели и, твердо стоя на ногах, повелительно вскрикнула:

— Отвяжись, болван!

Джафар поднимался с пола, преувеличенно жалобно стеная и причитая на непонятном языке.

— Кто бы мог подумать, что за столь очаровательной внешностью кроется каменное и безжалостное сердце? — запричитал он. — Если в чем я и виновен, то лишь в том, что поддался вашим чарам, о самая прекрасная из колдуний этой огромной и суровой страны, где мне до сих пор не по себе… — и сделал пару осторожных шажков в сторону постели. — Я лишь стремился к дружескому единению…

— Еще захотел? — прикрикнула Ольга. — Шарахну ведь! Сам видел, у меня получается…

— Кто бы спорил, — уныло откликнулся Джафар, оставаясь на прежнем месте. — Я-то, наивный и романтичный, в простоте своей полагал, что отныне, освободившись от железной хватки сурового старца с рычащим именем, я обрету родственную душу, с которой…

Ольга, уже вполне овладевшая собой, усмехнулась:

— Меня ты уж точно не обретешь, прощелыга. Толковая хозяйка настолько далеко в отношениях со слугами не заходит…

— Милая Ольга, вас не трогает моя беззаветная влюбленность? — убитым голосом вопросил Джафар.

— Абсолютно, — отрезала она. — И попробуй только снова начать — получишь еще чувствительнее… Уяснил? Можешь сесть, если тебе хочется, только без глупостей…

И сама опустилась в ближайшее кресло, поплотнее закутавшись в легкое одеяло. Джафар с несказанно печальным видом сел в соседнее. Ольга отчаянно пыталась подыскать нужные слова, взять верный тон. Она уже убедилась, что новоявленные слуги и в самом деле готовы при малейшей слабине сесть на шею и ножки свесить. Слезами и причитаниями горю не поможешь, значит, нужно как-то со всем этим осваиваться, они ведь не отстанут, и надеяться нечего…


Глава восьмая
Первые впечатления

Выдерживая серьезный, деловой тон Ольга начала:

— Вы, стало быть, служили мельнику…

— Как вы уже догадались…

— А до того чем занимались?

— Тем же самым, — сказал Джафар. — Очень долго, знаете ли. Такая уж у созданий вроде меня судьба — к хозяевам попадаем помимо своего желания и сменить очередного не вправе. Порой это так мучительно… — В его голосе звучал надрыв певца из цыганского хора. — И не объяснить, как я несказанно рад, что после длиннейшей вереницы пошлых субъектов, среди которых так редко попадались достойные люди, мне выпало стать верным слугой столь очаровательной…

— Я о чем предупреждала? — прикрикнула Ольга.

— Виноват, каюсь… — покладисто откликнулся Джафар. — Какие будут приказания?

Ольга спросила в лоб:

— А какие вообще бывают приказания? Что я, собственно, должна делать?

— Должны? — удивленно поднял брови Джафар. — Никому вы ничего не должны. Делайте, что хотите. Что в голову взбредет. Вы теперь ни от кого не зависите и ни к кому не обязаны прислушиваться. Ну, разумеется, возможности ваши, надобно знать, далеки от всемогущества. Звезду с неба вы не достанете, зато дождь с градом устроите запросто — на весь уезд. Столицу с четырех концов не запалите — а вот стог сена или там дом, в котором мы с вами сидим, — весьма даже свободно. И так далее. Говорю вам с большим знанием дела: и того, что у вас есть, вполне достаточно, чтобы устроить себе распрекрасную жизнь. Клады можете искать, людей очаровывать… Как это — что делать? Согласно моему, не удивляйтесь, многовековому жизненному опыту, всякий, обладающий даром, подобным вашему, принимался устраивать собственные дела… — Его лицо озарилось. — Вот, скажем, что далеко ходить! Возьмем вашего опекуна. Военные — люди предусмотрительные, из-за того, что ходят под смертью, и потому привыкли составлять завещания загодя… Не угодно ли ознакомиться?

На его лице появилась хмурая сосредоточенность, он наклонился вперед, протянул руку, и она исчезла, словно заслоненная зеркалом фокусника. Джафар задумчиво приговаривал, делая такие движения плечом, словно откручивал что-то или ворошил:

— Завещание у нас, стало быть, в ящике стола, а ящик заперт на двойной замок, сработанный в славном немецком городе Бремене… От людей сойдет, да не от нас, так что мы быстренько сделаем… ага!

Он откинулся назад, рука вновь появилась, держа несколько листов гербовой бумаги.

— Интересуетесь? Вас это, пленительная хозяйка, тоже затрагивает…

— Читайте сами, — сказала Ольга. — Мне как-то неудобно.

— Теперь вас такие предрассудки не должны тревожить. Вы, хозяюшка, стоите в стороне от рода людского. Он — сам по себе, а вы — сами по себе. Так что вырабатывайте умение не особенно и обращать внимание на прежние правила и прочие этикеты. Ну, ладно… Итак, что у нас? Ну вот… Все, как и следовало ожидать, в случае кончины его сиятельства достается родной дочери Татьяне Андреевне. А чем же облагодетельствовали воспитанницу, Ольгу свет Ивановну? Ага, ага… А Ольге Ивановне светит капиталец в двадцать тысяч, помещенный на ее имя в петербургский банк господина Штейнгауза, да двести душ в этом и соседнем уездах. Негусто…

— По-моему, это достаточно щедро, — возразила Ольга.

— Скажете тоже! Тут и сотой доли не будет от того, что получит Татьяна.

— Но она-то, в конце концов, родная дочь, а я — приемыш, воспитанница…

— Все равно, это страшно несправедливо, — убежденно сказал Джафар, одним движением руки отправил бумаги в никуда, так что они моментально исчезли с глаз, развалился в кресле и заговорил серьезно: — Так вот, вы, хозяйка, можете без особых усилий эту несправедливость исправить. Вам совсем нетрудно будет устроить так, чтобы по новому завещанию вы генеральское достояние поделили поровну. Что вы, что вы, я вас и не подстрекаю отобрать у Танюши все. Я ж не зверь какой, у меня тоже сердце имеется… — продолжал он вкрадчиво. — А поровну — это как раз справедливо. Чем она лучше вас? Только тем, что ее, а не вас угораздило родиться генеральской дочкой? Вот мы справедливость-то и восстановим…

— Не пойдет, — сказала Ольга.

— Ценю ваше великодушие и душевное благородство. При виде столь совершенных добродетелей мои чувства к вам становятся еще более… Ах, простите, хозяюшка, увлекся. Что бы вам еще посоветовать? Езжайте в Петербург, а там вы в два счета подтолкнете какого-нибудь сановника на вас жениться. Императорские балы, высший свет и все такое… Ей-ей, это вполне в ваших силах.

— Почему у вас все идеи какие-то скучные?

— А что еще человеку нужно? — с искренним недоумением спросил Джафар. — Милая Оленька, я которую сотню лет наблюдаю за человечеством, кручусь как белка в колесе по воле очередного хозяина и ни разу не видел, чтобы дело обстояло иначе. Всегда одно и то же: люди жаждут золота и почестей… Неважно, как именно называются монеты и какой титул носит верховный властелин. Потому что желание одно: собрать как можно больше этих самых монет и оказаться как можно ближе к этому самому властелину. Где бы ни происходило дело, куда бы меня ни заносило. Даже у голых дикарей в жарких странах — а меня однажды угораздило там побывать в услужении — то же самое. Разве что некоторые жаждут еще военной славы или возможности без труда заполучить любую приглянувшуюся женщину — или, соответственно, мужчину, если владелец моего… в общем, меня — женского пола. Всегда одно и то же…

— Вот тут я вас и поймала, — сказала Ольга не без торжества.

— Простите?

— А прежний ваш хозяин? Мельник? Он-то, насколько я знаю, совершенно не стремился куда-нибудь поближе к императорскому двору, на золоте не ел, в карете шестеркой не ездил. Что-то у вас не складывается…

— Ах, мельник… — усмехнулся Джафар. — Тут дело другое. Он с некоторых пор попросту пресытился, понимаете? Ему это наскучило — блеск двора, генеральские мундиры, горы брильянтов и все такое прочее. Прискучило, понимаете? А допрежь Сильвестр наш — кстати, никакой и не Сильвестр — форменным образом блистал, забавляясь чинами и титулами. Долго жил на свете, вот и наскучило. Назови я вам то его имечко, под которым он в истории значится, вы б ахнули и не поверили, хотя это чистая правда. Ну, так тоже бывает, когда живешь дольше, чем обычный человек. Наскучило, вот он и сидел последние сорок лет в вашей глуши. Согласитесь, основной тенденции, про которую я вам толкую, это нисколечко не противоречит: одному прискучит, другому нет, но прежде-то оба с превеликим азартом и удовольствием извлекали выгоду из своего умения…

— Все равно, — сказала Ольга. — Как-то все это скучно, то, чем вы меня прельстить пытаетесь…

— Приобвыкнитесь, звезда моих очей… — протянул Джафар с нескрываемым превосходством. — Ой, приобвыкнитесь, попомните мои слова… А впрочем, наше дело маленькое. Наше дело — приказы исполнять. — Он лукаво улыбнулся. — Олечка… А может, все же попробуем подружиться? Мы теперь одного поля ягоды, никто лучше меня не поймет и не оценит и душу твою мятущуюся, и красоту неземную, никто лучше и не приласкает. Сама подумай: за сотни лет приобретаешь такое умение исполнять все женские желания, что ни один из смертных не сравнится…

— Ты о чем-нибудь другом в состоянии думать? — фыркнула Ольга.

— Никоим образом, — серьезно сказал Джафар. — Когда ты сидишь вот такая, пленительно распустив кудри, и обнаженная ножка в нечаянном бесстыдстве виднеется…

Ольга торопливо запахнула одеяло, убрав под него ноги, и, не особенно раздумывая, распорядилась:

— Убирайся прочь. Оставь меня в покое. Мне сейчас необходимо побыть одной…

— Слушаю и повинуюсь, — покладисто вскочил Джафар, низко поклонился. — Едва во мне возникнет надобность, позови, и я моментально к твоим услугам…

Его слова звучали все тише, а сам он становился все прозрачнее, пока не исчез окончательно. Но тут же у двери сгустился насыщенный серебристым лунным сиянием воздух, и появились оба болвана, одинаковые с лица, глупо ухмылявшиеся. Двинулись к Ольге, гундя:

— Хозяйка, давай работу… От безделья с души воротит…

— А душа-то у вас есть, бессмысленные? — усмехнулась она уже без всякой робости.

— Откуда? — прогудел тот, что справа. — Но говорится так, вот и нахватались у людишек… Работу давай!

Волной накатился уже знакомый запах мокнущего в затхлой воде чурбана, к ней протянулись грубые лапищи. Но она словно прожила с момента пробуждения посреди ночи не пару часов, а пару лет — чувствовала себя на удивление спокойно и уверенно. Властно прикрикнула:

— Стоять! Будет вам работа…

Оба моментально остановились, насторожив острые беличьи уши. Ольга, посмеиваясь, сказала с расстановкой:

— Знаете, где на реке Бурундайке отмель с песочком? Ах вы, умницы мои… А ну-ка живенько туда. И свейте мне веревку из песка длиною в пять аршин. Пока не исполните, на глаза не показывайтесь. Живо!

Оба кивнули и, кланяясь, растаяли в воздухе. Ольга и не ожидала, что получится так легко и просто — что ж, приходится признать, что крестьянские сказки, по крайней мере некоторые, берут начало из действительности…

Она вспомнила про «кувшинчик», о котором упоминал Сильвестр как о средстве обуздать Джафара. Следовало завтра же поискать на мельнице — чутье подсказывало, что она еще хлебнет горя с нахальным и женолюбивым восточным созданием

Ольга стояла у окна, глядя на полукругом видневшуюся из-за леса луну. Не было ни страха, ни тоски — скорее уж, если прислушаться к себе, наличествовала некая потаенная гордость: одним махом оказаться из княжеской приживалки, сиротки с неясным будущим и убогим капитальцем от генеральских щедрот… ну, известно, кем она оказалась, ни к чему повторять это слово лишний раз даже про себя…

От этой уверенной гордости чуточку кружилась голова. Ольга в единый миг стала кем-то: теперь не было нужды беспокоиться о будущем. Будущее, такое впечатление, устроено — и оно во исполнение мечтаний обещает оказаться безусловно интересным

По всему телу приятно пульсировала, заливая до кончиков волос, до кончиков пальцев, некая сила, которую она еще не изучила толком, — но не пора ли осмотреться в неожиданно доставшемся наследстве?

Ольга, фигурально выражаясь, шла словно в потемках, будто вспоминая забытый сон. Плавным жестом отвела руки от груди, раскинув их в стороны, — и стоявшее рядом кресло, больно задев ее бок ножкой, взмыло, перевернулось спинкой вниз, словно на невидимой веревке, стало подниматься к потолку, где вот-вот должно было войти в роковое соприкосновение с хрустальной люстрой…

Остановить его удалось в последний момент, когда причудливо выточенные ножки уже почти касались хрустальных подвесок — Ольга теперь знала, как это делается. Осторожно опустила кресло на пол, не прикасаясь к нему руками. Подняла в воздух оловянный английский подсвечник с догоревшей почти свечой, подвесила в аршине от стола и, сосредоточившись, мысленно чиркнула неким огнивом.

Свеча послушно зажглась, так и висела в воздухе, догорающий фитилек чадил и постреливал искорками. Вернув свечу на место, Ольга тем же образом побаловалась с зеркальцем, графином, черепаховым гребнем и другими безделушками с туалетного столика, заставляла вещи летать под потолком то журавлиным клином, то вереницей, танцевать и кружить.

Очень быстро это наскучило, и она, почувствовав в углу живое, вытянула туда руку, щелкнула пальцами, мысленно повторяя слова, которые теперь откуда-то знала. Из дальнего угла комнаты, от пола, поднялась вереница крохотных меховых комочков, посверкивавших темными бусинками глаз: не менее полудюжины домашних мышей, полумертвые от страха, закружили вокруг Ольги в хороводе, попискивая от ужаса и отчаянно вертя хвостиками. Она водила указательными пальцами, перемежая мышей со своими безделушками, выстраивая запутанные фигуры, — пока и эта забава не надоела. Вернув все на месте, она стала рыться в своем сознании, словно в незнакомой кладовке: ага, это мы умеем теперь, и это тоже… с большого расстояния ничего притащить не сможем, но для этого есть одинаковые-с-лица… так, можем отводить глаза, проделывая это несколькими разными способами… и даже это, кто бы мог подумать… кого бы оборотить свиньей ненадолго, из тех, что безусловно заслужил? А впрочем, что тут долго думать… Кандидатура прекрасно известна… Ух ты, и так можем! А собственно, почему она решила, что это страшно — быть ведьмой? Только потому, что наслушалась сказок от всевозможных завистников вроде малолетнего Миколки? Ничего особенно ужасного в ее нынешнем положении пока что не усматривается…

Так-так-так… А это уже совсем интересно, господа мои, иные руку на отсечение отдали бы ради такого умения — и не только записные сплетницы, обожающие подглядывать и подслушивать, но и шпионы, скажем, для них такой дар был бы лучшим подарком. Нужно попробовать…

Жаль, что всей этой благодатью нельзя делиться, подумала Ольга. Забавлялись бы вдвоем с Татьяной… Ладно, попробуем-ка, не откладывая…

Она сосредоточилась, напряглась и словно бы дернула шнурок, раздвигавший портьеру, — только так это можно было коряво и скудно описать на человеческом языке.

Невидимая портьера раздвинулась послушно, и перед Ольгой оказалось окно в жаркий, безоблачный день, там, насколько хватало взгляда, протянулись желтые пески, и вдали, погромыхивая колокольчиками, шагал самый настоящий верблюжий караван. В лицо пахнуло жарким ветром, она ощущала жар горячего песка — пригоршня раскаленной пыли, подхваченная порывом ветра, едва не запорошила глаза, так что Ольга едва успела прикрыть глаза ладошкой, ощутила на щеках прикосновения горячих песчинок.

Осторожно убрала руку. Караван двигался в прежнем направлении, ослепительно белое солнце сияло над песками…

Что-то, то ли большая птица, то ли гонимый ветром куст, с немалой скоростью приближалось к ней справа. Что-то полет слишком целеустремленный для сорванного бурей куста…

Непонятное черное пятно, приблизившись, превратилось в человеческую фигуру, за плечами которой бился по ветру полосатый плащ. На нее с интересом уставились черные глаза, можно было отчетливо разглядеть лицо, гораздо длиннее и уже человеческого, очень странное, словно бы из ярко освещенного изнутри молочно-белого стекла, по которому играют сполохи огня… Мамочки, да у него клыки звериные! И уши волчьи!

Когда физиономия этого загадочного существа оказалась у самого ее лица и к ней протянулась из широкого рукава длинная то ли рука, то ли лапа с кривыми когтями, Ольга едва успела захлопнуть окно. Даже отступила на шаг, опасаясь, что неведомое существо, чего доброго, вломится в ее спальню. Впредь нужно осторожнее, а то угодишь неведомо в какие земли, где обитают непонятные твари…

Попрактиковаться проще и безопаснее дома, где, согласно поговорке, и стены помогают… Выписывая у щек круги согнутыми пальцами, отклоняя то вправо, то влево запястья, Ольга принялась бродить по дому — то есть сама она, конечно, оставалась на месте, это ее взгляд путешествовал.

Куда ни попади — темнота, мерное похрапывание, — ну да, большинство обитателей дома десятый сон видят перед рассветом, когда спится крепче всего. Ничего интересного… ага, а вон там горит свет… Посмотрим, по какой причине полуночничает господин камергер, есть сильное подозрение, что и он, подобно прусскому высокому гостю, отдал должное доморощенным актрисам…

Ольга усмехнулась не без легкомыслия, покачала головой: вот именно, в десятку. У изголовья постели камергера горел ясным пламенем восьмисвечовый канделябр, а на постели сплелись два обнаженных тела, в такой позиции, что сразу следовало отмести предположение, будто они там обсуждают финансовую политику Сардинского королевства или виды на урожай. Ай-яй-яй, игриво подумала Ольга, отводя взгляд от постели, а еще петербургский сановник, вхожий во дворец. Стоило попасть в подходящие условия… Все мужчины одинаковы.

Она хотела было уйти — но присмотревшись, осталась, охваченная изумлением и даже злостью. Незатейливые события как раз подошли к концу, камергер приподнялся и сел на постели, а девица осталась лежать, запрокинув голову и уставясь в потолок. И Ольга без всякого труда — в спальне было достаточно светло — признала в ней Дуняшку. Вот это уж оказалось совершеннейшей неожиданностью. Какова вертихвостка. Мы, откровенно признаться, тоже не монашки — но у этой паршивки, в отличие от нас, жених имеется, все уши прожужжала про то, какая у них большая и чистая любовь… А втихомолку, оказывается, со столичными гостями колобродит…

Возмущенно фыркнув, Ольга хотела уже совершить то, что в переводе на человеческие понятия называлось бы «повернуться и уйти», но задержалась. Присмотревшись, она стала подозревать, что дело определенно не в порядке. Дуняшка так и лежала навзничь, таращась в потолок с безмятежной улыбкой, — но улыбка эта больше походила на искусственную гримасу, хорошенькое личико напоминает застывшую маску, да и поза выглядит не вполне естественной…

Ольга моментально вспомнила, как граф пытался ее оплести — и посуровела. Все оборачивалось какой-то неожиданной стороной, весьма неприглядной, способной не на шутку встревожить: хорошенькие же гости нагрянули в имение… Теперь уже нет никаких сомнений, что горничная похожа на жертву некоего дурмана, — у человека, который сам собой распоряжается, не может быть такого лица и улыбки…

Ольга осталась. Зло поджав губы, наблюдала, как камергер лениво водит кончиками пальцев по девичьему телу, словно рассеянно гладит кошку или иное неразумное создание. Услышала его спокойный, приятный голос:

— Ну что, довольна?

Не меняя позы и не шевелясь, Дуняшка ответила неестественно ровным голосом:

— Я вам бесконечно благодарна, господин камергер, что снизошли до деревенской дурехи…

Камергер ничуть не переменился — оставался столь же обаятельным и светским, но теперь он казался Ольге каким-то другим существом, ничего общего не имевшим с прекрасно знакомым ей человеком. Хорош же он настоящий… Но постойте… выходит, не только граф, но и он что-то такое умеет?

— Вот и умница, — сказал камергер самодовольно. — А то нужно ж было удумать — сберегать невинность для какого-то холопа в лаптях и сермяге… Подожди, милая. Когда я наконец-то доберусь до твоей хозяюшки, я тебя поставлю возле постели с канделябром, а там и позабавимся все вместе…

— Как вам будет угодно, ваше сиятельство, — безучастным тоном отозвалась Дуняшка.

«Ах, во-от у вас какие планы, господин камергер, — подумала Ольга прямо-таки в ярости. — Ну, это мы еще посмотрим…»

Ее так и подмывало не мысленно, а самым натуральным образом ворваться в спальню и надавать пощечин этому лощеному проходимцу, но, в здравом размышлении, она поняла, что не следует свои способности обнаруживать — пока неизвестно толком, на что еще Михаил свет Дмитриевич способен. В конце концов, она делает первые шаги, не стоит увлекаться…

Она тихонечко отодвинулась — и пустилась по другим комнатам. У полковника Кестеля было темно. Спальня фон Бока оказалась пустой. Генерал Друбецкой не спал, но у него-то ничего интересного как раз не происходило: генерал сидел при свече, с видом крайне мрачным и угнетенным, перед ним красовалась наполовину опустошенная бутылка, а на полу стояли две пустых. Выглядел генерал так, словно его с рассветом собирались волочь на плаху — никакого преувеличения, именно такое у него было лицо…

В отведенной графу Биллевичу комнате, наоборот, царило оживление, нимало не соответствовавшее ночной поре и приличному дому…

Комната была ярко освещена сразу четырьмя шандалами. Граф и немец фон Бок, оба без фраков и жилетов, сидели за столом с бокалами в руках. Сразу видно было, что оба пребывают в крайне благодушном и веселом настроении, — даже немец растерял всю свою мрачность, Улыбался во весь рот. Звучала какая-то странная музыка, идущая неведомо откуда — нечто подобное Ольга слышала на костюмированном балу у князя Цицианова, когда его привезенные из Тифлиса оркестранты играли восточные мелодии.

Посреди комнаты, спиной к Ольге и лицом к обоим развалившимся в креслах мужчинам, самозабвенно танцевала обнаженная девушка, легонько перемещаясь на месте, шажок влево, шажок вправо, извивалась всем телом, подняв руки над головой, темные распущенные волосы струились по спине, бедра колыхались в такт присвистывающей и булькающей мелодии, вся ее изящная и гибкая фигурка напоминала пламя на ветру. Ольга невольно засмотрелась. Кто из доморощенных актрис мог такое уметь, она решительно не представляла.

Наконец музыка смолкла, и немец несколько раз ударил в ладоши с довольным видом.

— Браво, мой друг, браво, — повернулся он к графу. — Вы и в самом деле превосходный дрессировщик.

— Бывали задачи и посложнее, и вы это великолепно помните… — сказал Биллевич с показной скромностью. — Коли уж мы вынуждены здесь торчать, нужно же как-то развлекаться… Иди сюда, прелестное создание, будем разбираться, кто из нас тебе нравится первым…

— О, я не претендую… — хохотнул немец. — Друг мой, вы всегда и во всем первый, вам и честь…

— Ну, мало ли что, — ответил граф с ухмылочкой. — Вдруг у нашей гостьи есть свои предпочтения…

Немец так и закатился:

— Хорошо сказано! За что я вас уважаю, мой друг, так это еще и за безукоризненное чувство юмора… Ну, золотко, иди к господину графу, плохому он тебя не научит…

Девушка подошла к графу и непринужденно уселась ему на колени, обвив рукой его шею… а в следующий миг Ольга, пораженная до глубины души, узнала Татьяну. И обмерла: лицо закадычной подруги, почти сестры, было таким же кукольным, как давеча у Дуняшки, никаких человеческих чувств и эмоций на нем не усматривалось совершенно, а широко раскрытые глаза поражали пустотой. Еще одна одурманенная жертва, скорее всего не осознающая, что с ней происходит… Хорошенькие же гости нагрянули! Это даже не разбойничья ватага Васьки Беса, это нечто стократ худшее… кто они такие, чтоб им всем провалиться! Кто они такие на самом деле? Выходит, нисколечко не врала молва о камергере, и действительность оказалась еще непригляднее…

Граф тем временем, бесцеремонно взяв Татьяну за подбородок, осведомился с напускной серьезностью:

— Ну, что скажете, очаровательная? Есть ли у вас какие-либо возражения против первого кандидата на вашу благосклонность, то бишь моей скромной персоны?

— Казимир, ты меня уморишь! — прямо-таки закудахтал фон Бок, утирая слезы. — Как это у тебя получается?

— Тебе всегда недоставало чувства юмора, Каспар, согласись, — невозмутимо ответил граф, поглаживая прильнувшую к нему Татьяну так, что у Ольги поневоле сжались кулаки. — А жить нужно весело… Итак, красотка?

— Помилуйте, разве я могу отказать столь блестящему рыцарю? — сказала Татьяна, улыбаясь застывшей улыбкой карнавальной маски. — Отнесите меня в постель и погрузите в пучину утонченного блуда…

— Каналья! — хохотал немец. — Откуда берешь словечки?

— Это не я, Каспар, — серьезно сказал граф. — Это она сама, следовало бы наконец уяснить. Я просто легонечко раскрепостил то, что у нее таилось в глубине сознания, вот и все… Что-то раскрепостил, а что-то попридержал, вот и результат. Ладно, ступай пока к себе, ты же знаешь, терпеть не могу праздных зрителей. Когда мне надоест, я тебя непременно позову.

Ольга отдернулась — и оказалась у себя в спальне, вся дрожа от злости и нетерпения. Следовало немедленно принять какие-то меры… вот только какие? Поднять на ноги весь дом? Но неизвестно еще, получится ли. Кто знает, что умеет эта троица, вполне может оказаться, что обитатели дома так и будут спать беспробудно, пока не настанет утро. Коли уж она сама, как оказалось, способна погрузить человека в глубокий сон, вполне возможно, что и эти…

Ольга вдруг просияла. Притопнула левой ногой и крикнула:

— Двое одинаковых с лица! Ко мне, живо!

Почти сразу же возле окна сгустились темные тени, и перед ней, как лист перед травой, встали оба верзилы, вывалянные по уши в желтом речном песке, струями текущем из их напоминавших ковши пригоршней. Один уныло промямлил:

— Не получается пока, хозяйка, хоть ты тресни… Ничего, мы стараемся, мы трудолюбивые…

— Потом! — вскрикнула Ольга. — Есть другая работа… Отправляйтесь в комнату графа Биллевича… я покажу, где это. Там будет девушка. Ее нужно забрать оттуда и переправить сюда… а тем двум мужчинам, что с ней, задать хорошую трепку. Сможете?

— Чего ж не смочь, дело привычное…

И оба в мгновение ока растаяли. Ольга облегченно перевела дух… но ее трудолюбивые и исполнительные помощнички сразу же возникли вновь, причем Татьяны с ними не было.

— Никак невозможно, хозяйка, — протянул один уныло. — Там такой… Там этот… Он нас самих клочьями по закоулкам пустит…

— Никак невозможно, — поддакнул второй. — Растреплет на куделю, нам с ним не тягаться…

— Я вам приказываю! — взвилась Ольга.

Оба дрожали, как листья на ветру.

— Хозяйка, прикажи чего полегче, — решительно сказал один. — А то не по себе дерево рубишь. Нам неохота, чтоб, значит, на клочки…

— Ну, тогда идите веревку вейте! — вскрикнула Ольга и, не успели они еще растаять в воздухе, громко позвала: — Джафар!

Турок возник моментально, словно все это время пребывал где-то рядом.

— Что прикажете, пленительная?

— Там Татьяна… У графа… — торопясь, сказала Ольга. — Нужно ее выручать…

— Татьяна? А, ну как же, ваша названая сестричка… Что следует делать?

— Доставить ко мне. А тем двум дать трепку. Живо!

— С полным нашим… — пробормотал Джафар, взмахнул рукавами синего халата, свел ладони перед лицом — и, превратившись в облачко дыма, исчез под потолком.

Прошло буквально несколько секунд — и облачко дыма, вновь возникнув около люстры, обрушилось вниз, на лету превращаясь в Джафара. Лицо у него было грустное, турок растерял прежнюю уверенность и нахальство.

— Как ни печально мне это говорить, хозяйка, но связываться не рискну и вам не советую, — сказал он, понурившись. — Умоляю, не считайте меня трусом, я просто трезво оцениваю свои силы… Против этой компании у меня нет никаких шансов, так что и пытаться не стоит, иначе останетесь без преданного слуги…

— Да кто они такие? — растерянно спросила Ольга.

— Сильные… — уныло ответил Джафар. — Вот вам и вся правда, пленительная, и другой…

— Сгинь! — притопнула Ольга ногой.

Оставшись в одиночестве, она почувствовала себя даже не заблудившимся в лесу ребенком — путником, застигнутым на ночной дороге вдали от жилья волчьей стаей. Что-то в окружающем мире изменилось мгновенно и бесповоротно, неизвестно откуда надвинулись страшные тени, готовые растоптать мимоходом, и она ничего не могла поделать…

Ничего?

— Ну, это мы еще посмотрим… — пробормотала Ольга сквозь зубы.

Она распахнула высокую створку окна, высунулась по пояс в безмятежную ночную прохладу. Задрала голову. Вон то окно на третьем этаже, конечно же, оно…

Напряглась, собрала все силы в некий кулак, представила себе трещащие, высокие языки огня — и словно бы тетиву спустила, освобожденная сила незримо рванулась к тому окну, воздух, казалось, стал жарким…

И почти сразу же за окном взметнулись отблески колышущегося пламени. Вполне возможно, Ольга, как все новички, малость переусердствовала и сыпанула гораздо больше, чем нужно, — но тут уж лучше перебрать, чем недосолить…

Пламя за окном разрасталось, крепло. Там, Ольга знала совершенно точно, сейчас занялись огнем портьеры, белье на постели, скатерть на столике — а там и мебель, все, что было деревянного. Текли секунды, прошла почти минута, а не похоже, чтобы те, кто в комнате пребывал, способны оказались как-то унять разбушевавшееся пламя. Вполне возможно, этого умения за ними не числилось, хотя в чем-то другом они наверняка были гораздо сильнее…

Ольга ждала, по пояс свесившись из окна. И дождалась — на дворе, откуда-то слева, послышался заполошный вопль не вполне трезвого человека (кажется, кто-то из ночных сторожей):

— Пожа-ар! Горим! Горим, православные!

Внизу пробежал еще кто-то, Ольга видела, что сразу в нескольких окнах первого этажа — ну да, там, где людская — затеплились огоньки свечей. Под окнами отчаянно застучал в колотушку сторож, к нему бежал еще кто-то, шумно проламываясь сквозь аккуратно подстриженные кусты.

Паника понемногу разгоралась — в точности как бушевавшее в комнате графа пламя. Слышно было, как топочут и перекликаются в коридоре. Начиналась та бессмысленная суета, что свойственна первым минутам какого-нибудь несчастья.

Вот теперь вполне можно было «проснуться» — тут мертвый вскочит! — и, что было бы вполне объяснимо, поинтересоваться причинами переполоха. Накинув пеньюар, Ольга вышла в прихожую, где обнаружила Дуняшку, лежавшую навзничь с закрытыми глазами на своей постели. Наклонилась, услышала тихое посапывание — ага, спит, — откинула одеяло. Горничная была совершенно нагая — понятно, камергер поторопился от нее избавиться, заслышав этакий гвалт…

В коридоре мимо нее опрометью пронеслось несколько дворовых, один тащил ведро с водой, расплескав уже добрую половину, сам мокрехонький. По всему дому стоял шум, топот и крики — правда, в происходящем уже наметилась некоторая упорядоченность, пожар был злом привычным, давним…

Никто не обращал на нее внимания. Ольга распахнула дверь к Татьяне и, не обращая внимания на горничную, сидевшую на своей постели с видом полнейшей растерянности, прошла в спальню. С несказанным облегчением убедилась, что Татьяна, судя по всему, крепко спит — тоже совершенно нагая, надо полагать возвращенная в свою комнату каким-то окольным путем.

— Что же это за компания такая? — тихонько задала она вопрос вслух самой себе.

И ответа, конечно же, не получила…

Вернувшись к себе, Ольга почувствовала жуткую слабость, перед глазами все плыло. В первый миг она испугалась, решив, что таким образом ей ответили, определив, кто прервал на самом интересном месте предосудительные забавы, но это больше походило на невероятную усталость — слишком многое она освоила за считанные часы и, в некотором смысле, попросту надорвалась…

Рядом неожиданно возник Джафар, осторожно коснулся ее локтя и сказал с неподдельной заботой:

— Лягте и спите, прелестница, вам необходимо… Отчаянная вы, хозяйка, я восхищен… Знали бы, с кем связываетесь… Хорошо еще, что они не доискались виновника, уж я-то чувствую. Но если будете продолжать, может и не обойтись…

Она уже не слушала — закрыла глаза и провалилась в сон, как в омут, канула в восхитительное беспамятство…


Глава девятая
Воздыхатель

Наутро, при солнечном свете и лазурном небе, все происшедшее ночью казалось дурным сном. Вот только, подойдя к окну, Ольга увидела копоть вокруг окна отведенной графу комнаты, выбитые стекла — и с превеликой неохотой признала, что ничего ей не привиделось, все было.

За завтраком генерал и остальные слегка подшучивали над графом Биллевичем — а тот мастерски изображал сконфуженность. Как тут же поняла Ольга из разговора, непосвященным дело было представлено так, будто граф, определенно перебрав хозяйского вина, поданного ему в комнату, неосторожно оставил на полу канделябр с зажженными свечами, пламя перекинулось на кисейные занавески, оттуда на мебель и балдахин постели. Камергер комически ужасался — он-то, неосторожный, представил Ольге жениха как образец добродетели и умеренности, а тот самым беспардонным образом злоупотребил его доверием. Добродушно подтрунивал фон Бок — оказывается, именно он, проходя мимо спальни графа, почуял дым и поднял тревогу. В общем, за столом царила самая непринужденная атмосфера, и оттого Ольге было еще тяжелее: при свете дня все эти загадочные господа выглядели совершенно безобидными, мало того — милыми и обаятельными. Она и представить не могла, что найдется кто-то, способный ей поверить. И пытаться нечего. Решат, что она повредилась рассудком, в смирительный дом, конечно, не запрут, но созовут на подмогу доктору Гааке целую роту эскулапов и уже никогда не будут относиться серьезно к ее словам и поступкам. Поверить и отнестись со всей серьезностью способна одна Бригадирша, но она не в счет, ее саму, чего доброго, посчитают вышившей из ума — Ольга в приступе жгучего стыда вспомнила, что именно так сама и думала совсем недавно…

Но ведь придется что-то делать! Сомнительно, чтобы эта компания так просто отвязалась от Татьяны (которая, как быстро установила Ольга посредством окольных расспросов, ничегошеньки из событий этой ночи не помнила, считала, что попросту крепко спала без сновидений). И уже совершенно непонятно, зачем графу понадобилось делать ей предложение — если они так вели себя не только с крепостной девкой, но и с княжной, дочерью своего гостеприимного хозяина…

Одним словом, она едва досидела до конца завтрака. Под каким-то предлогом ускользнула от Татьяны, естественно, бросившейся расспрашивать насчет графского предложения руки и сердца, о котором услышала за столом, и прямиком направилась в покои Бригадирши.

Старушке, сразу видно, полегчало. Она так и осталась в постели, но, судя по подносу у изголовья, только что позавтракала и сидела на подушках с видом довольно-таки бодрым. Доктора при ней не было, а горничная сидела в прихожей — значит, ухудшения состояния больной никто не опасался…

— Ну, как там этот прохвост? — спросила Бригадирша чуточку воинственно. — Который ухитряется не стареть, ну, ты понимаешь, о ком я…

— Граф? — уточнила Ольга. — Вот о нем-то и речь… Мне думается, нужно перед вами извиниться. За то, что я вам не поверила.

— Ага! — торжествующе воздела указательный палец старушка. — Неужели устроил нечто такое, что тебя окончательно убедило? А я ведь говорила, что из ума не выжила…

— Все еще хуже, — устало сказала Ольга, присаживаясь в изголовье. — Если бы он был один…

Она принялась рассказывать все с самого начала, с того момента, как прибежал босоногий посланец умирающего мельника. Старушка слушала внимательно, ни разу не перебив, разве что порой меленько крестилась, и видно было, что эта процедура для нее в новинку (Ольга отметила, что в комнате появилось сразу три иконы, а на столике лежит толстенная растрепанная книга в кожаном переплете, на котором вытиснен православный крест).

— Вот так, — закончила она, чувствуя огромное облегчение. — Теперь, вполне может оказаться, вы мне не поверите…

— Это с какой такой стати? — живо возразила Бригадирша. — Эка невидаль! Дело совершенно житейское. Чего я только в жизни не навидалась, милая моя… Однажды в Париже — я тогда была, конечно, не нынешней дряхлой развалиной — принялся за мной ухаживать некий кавалер… Кавалер, доложу тебе, был не из последнего десятка — красив, остроумен, краснобай, каких мало, дважды дуэлировал из-за меня, серенады на испанский манер ночью под окнами пел… Я тогда, не в пример будь взято, согласно правилам восемнадцатого столетия была особою легкомысленной — и в конце концов пригласила кавалера в спаленку на философические беседы о смысле жизни и сути бытия. — Она бледно улыбнулась, глядя куда-то в невозвратное прошлое. — Как сейчас помню: ночь лунная, в парке как раз зацвели каштаны, тишина и свежесть, я стою в том самом палевом платье с фламандскими кружевами, которое произвело несказанный фурор на балу у герцога Орлеанского, с рубиновым фермуаром на шее, жду пылких слов и умелых лобзаний… И представь себе, этот мошенник, вместо того чтобы наброситься на меня со всей куртуазностью, притискивает к стене и разевает рот… а там у него вместо зубов — натуральные клычищи, острые, как иглы, кривые, и ладит он вцепиться мне в глотку… Еле отбилась, хорошо еще, один добрый знакомый научил кое-чему полезному. Не кавалер это был вовсе, а упырь, жаждавший кровушки. Всякое бывало — восемнадцатое столетие, знаешь ли, было богатым на чертовщину. А ты хочешь, чтобы я тебе не верила… Отчего же не верить? Говорю тебе, дело житейское: ты теперь ведьма, вот и все. — Увидев невольное движение Ольги, старушка успокаивающе погладила ее по руке. — Ну ладно, ладно, сболтнула не подумавши, не ведьма ты, а, пожалуй что, колдунья.

Ольга печально улыбнулась:

— Autan entre mordu d'un chien que d'une chienne…[10]

— Ну, это ты чересчур, — серьезно сказала Бригадирша. — Есть тут разница, есть. Ведьма — это что-то вовсе уж жуткое, а колдунья, если поразмыслить… ну, не такое уж и страшное. Ты же не виновата, что этот старый пройдоха именно тебе спихнул обузу с плеч…

— Вашими бы устами…

— Ну, не переживай. Жизненный опыт мне нашептывает, что с колдовством, душа моя, дело обстоит, как с кухонным ножиком — им с одинаковым успехом можно и хлебушка нарезать, и человека порешить до смерти. Не в ножике грех, а в руке, что его держит… Так что, душа моя, попробуй-ка ты пустить свое умение на добрые дела.

— Хорошо вам говорить… — сказала Ольга. — А я, откровенно скажу, и не представляю даже, что это за добрые дела. О чем ни подумаю, в первую очередь приходит на ум исключительно возможность творить тот или иной вред…

— Не помирай прежде смерти, — твердо сказала Бригадирша, очевидно, не отыскав в памяти французского изречения, подходившего к случаю. — Осмотришься, обязательно что-нибудь найдешь — ну вот хотя бы постарайся отогнать эту нечисть от Танюшки. Они ж не успокоятся… а к князю жаловаться не пойдешь… да и князя они могут в два счета оплести

— Не представляю, что и делать…

Бригадирша взмахнула сухим кулачком:

— Молодежь пошла какая-то квелая… Зачем же руки опускать, сударыня? Возьми своих холопов в оборот, расспроси как следует, хозяйка ты им или кто? Быть не может, чтобы не нашлось средства… От любой нечисти есть средство, Оленька, даже от самого Сатаны. Ты же и не искала толком? Вот и возьмись. Или будешь смотреть, как они измываются над Танюшкой?

— Знала бы как — в гроб бы загнала… — сердито сказала Ольга.

Старушка усмехнулась, ее глаза смотрели жестко и молодо, словно на Ольгу уставился сам восемнадцатый век, причудливым образом совмещавший утонченнейшую галантность и жуткие злодейства.

— А на худой-то конец, голубушка… Мало ли травок? После которых душа вмиг отлетает туда, где ни печали тебе, ни воздыхания? Коли уж они такие твари, то и обращение с ними должно быть соответствующее. Мало ли случаев, когда за барским столом невезучему гостю попадался не тот грибочек? Повар, орясина, просмотрел… Все съели, как ни в чем не бывало, а бедолага один-единственный грянулся оземь, едва выйдя из-за стола… Помнишь, как у Несвицких тому титулярному советнику по оплошке повара в тарелку угодила поганка? Едва откачали. А время нынче грибное, на грибы и грешить будут… Что так смотришь, не одобряешь?

Ольга сказала медленно:

— Вы знаете, если не останется другого выхода… Нужно же как-то это прекращать… Но они, кто их знает, и почуять могут…

— А они почуяли, что это именно ты им огоньку подпустила?

— Уверена, что не доискались. Иначе, чует мое сердце, сразу нагрянули бы, кипя от негодования, отношения выяснять…

— Вот видишь? Если они сильнее твоих… холопьев, это ни о чем еще не говорит. Тут, милая моя, обернуться может по-всякому. К сильному детинушке, у которого в зубах шпага, а в каждой руке по пистолету, может подкрасться сзади этакий плюгавый недомерок да ткнуть шилом точнехонько в сердце. И где он будет, твой сильный, на каком кладбище? Не бывает на этом свете такой уж неодолимой силы, чтобы с ней ничего не могли поделать все другие… — старушка помолчала, потом с видом принявшего решение человека сообщила чуть ли не торжествующе: — А ведь придумала! На худой конец… Если уж совсем ничего нельзя будет поделать, беги ко мне. Возьму пистолет — их в доме видимо-невидимо, даже у тебя имеется, — попрошу Ермилку-кузнеца сделать серебряную пулю, он у нас на все руки мастак — да грохну прямехонько в лоб чертову графу. Против серебряной пули, как мне объяснили еще в Париже, страшно вспомнить, сколько лет назад, ни одна нечисть не устоит. А со старухи какой спрос? Подумают, из ума выжила окончательно, сунут взятку губернским властям, да и замнут дело…

— Это уж вы чересчур, — сказала Ольга. — Это и впрямь какое-то восемнадцатое столетие получается…

— Ну и что? Неплохое было столетие, по совести говоря. Умели справляться со всякой мерзостью, не таскаясь по судам и не приваживая денежками юридических крючков. Мне бы только удержать в руке да попасть, куда следует…

— Оставьте, — сказала Ольга. — Уж до такого я постараюсь не допустить.

— Но если что, говори без церемоний. Ради такого дела я и пистолет взять готова…

— Не придется, — твердо сказала Ольга. — Непременно что-нибудь отыщу…

Она отправилась к себе, быстроты ради послала Дуняшку в конюшню распорядиться, чтобы заседлали Абрека, и принялась переодеваться в «гусарский» костюм. Успев надеть лишь сапоги и чикчиры,[11] почувствовала на себе чей-то жадный взгляд. Поскольку в спальне не было обычных людей, разве что искусно спрятавшихся, она не раздумывала долго. Торопливо надела рубашку и, не оборачиваясь, бросила через плечо:

— Объявись-ка, Джафар…

Турок послушно материализовался в двух шагах от нее, безмятежно улыбаясь, топорща усики в стрелочку, одним словом, не выказывая никаких признаков раскаяния.

— Я тут явился с докладом, — сказал он как ни в чем не бывало. — И решил подождать, видя, что вы заняты, не предлагать же мне было свою помощь в одевании, это попросту неприлично…

— А разглядывать меня исподтишка — прилично? — поинтересовалась Ольга.

— Пожалуй, — сказала турок. — Вы так прекрасны и пленительны, госпожа моя, что невозможно удержаться от опрометчивых поступков. Ну что мне прикажете с собой поделать, если я никогда не относился к тем уродам, что предпочитают мальчиков? Наконец, есть в этом нечто от почитания изящных искусств — ваша нагота столь совершенна, что всякий ценитель прекрасного не упустит случая…

Черт его знает, но как-то само собой так оказалось, что Джафар неизвестно когда придвинулся к ней вплотную, взял за локоток, а свободную руку уже тянул к незастегнутой на груди рубашке. Уже обвыкшаяся с привычками своего «иноземного холопа», как наверняка выразилась бы Бригадирша, Ольга не стала возмущаться словесно, а нанесла удар, который у обычных людей примерно соответствовал сильному тычку локтем в бок. Джафар отскочил, охнув от боли.

— Вот объясни ты мне, беспокойное создание, — сказала Ольга, надевая кафтанчик и тщательно застегивая крючки. — Почему вы все… ну, ты понимаешь, о ком я… такие озабоченные насчет прекрасного пола? Мне это кажется, или в самом деле явная озабоченность присутствует? Ты мне проходу не даешь, эта компания, что нагрянула с камергером, непотребства вытворяет…

— Ну и словечки у вас, госпожа моя, — поморщился турок. — Я бы выразился, это не озабоченность, а повышенное стремление к общению с прекрасным, свойственное тем существам, в чьей натуре преобладает огонь. Духи бывают разные — огня и воды, воздуха и земли. Конечно, дело ваше, верить или не верить, но говорю вам как знаток — хорошо еще, что вы столкнулись с духами огня. Духи земли, например, к женским прелестям совершенно глухи… но зато обладают массой других, еще более неприятных привычек, так что сталкиваться с ними не советую…

— А я — кто? — спросила Ольга в лоб. — К чему принадлежу, к какой стихии?

— А вы ни к какой стихии и не принадлежите. Вы, прелестница — колдунья, и все тут, а уж какие духи вам достанутся в подчинение или в качестве врагов, зависит от случая. Будь покойный Сильвестр-эфенди кем-то другим, вам совершенно иная публика досталась бы в слуги… а может, и во враги. Сложный это предмет, с налету не разберешься, вам еще многому учиться предстоит…

— Вот и начнем, — сказала Ольга решительно. — Камергер и его шатия — кто они такие?

— Как бы вам преподнести доступнее, госпожа моя… Они — Ночное Племя.

— Спасибо, — сказала Ольга. — Преогромное вам мерси с решпектом… Объяснил понятнее некуда… Кто они — черти? Упыри? Заклятые души? Можешь ты не вилять, а объяснить простыми словами?

— В том-то и суть, что не могу, — сказал Джафар с грустным видом. — Потому что человеческих слов, простите великодушно, не имеется. Вы, люди, напридумывали себе для обозначения существ с Той Стороны множество словечек… иногда эти словечки, согласен, очень точно обрисовывают сущность, а иногда категорическое выходит заблуждение… Упырь — он и есть упырь, тут все правильно. С чертями тоже, в общем, нет промашки. Но есть еще масса созданий, которых вы, люди, не умеете отличать друг от друга, потому что ничегошеньки о них не знаете. Вот я, к примеру, джинн… люди о нас имеют довольно точное представление. Но как я вам объясню, что такое Ночное Племя, если ваши мудрецы о них и не слыхивали — очень уж они ловко умеют прятаться, — а потому и словечек не придумали? Вы разве еще не поняли, что обнаружили целый мир? С превеликим множеством разновидностей и видов, из коих далеко не всех классифицировали и занесли в реестры…

— Интересно, — сказала Ольга. — Вы всегда так гладко, по-ученому изъясняетесь?

— Как у вас говорится, с кем поведешься, от того и наберешься, — сказал Джафар. — Лет двести назад сложилось так, что мне пришлось служить у одного крайне ученого и книжного человека… нет, не в этой стране, далеко отсюда. Ну, тут уж положение обязывало, поневоле за долгие годы нахватался ученых материй, тем более что и работу он мне поручал соответствующую. Все от хозяина зависит, госпожа моя. Смотря кто он… У купца я нахватался одних тонкостей, у воина — других, у книжника — третьих.

Ольга усмехнулась:

— Ну, а у меня ты чего рассчитываешь нахвататься?

Джафар, глядя с поразительным простодушием и задушевностью, ответил, приложив руку к груди:

— Что касается вас, пленительная госпожа моя, то я все еще льщу себя надеждой, что мы когда-нибудь подружимся и будем рука об руку шагать по жизни, встречая ее печали и радости, как два любящих сердца…

— Дело, конечно, твое, — сказала Ольга. — Но я на твоем месте пустыми мечтаньями не увлекалась бы… Ладно. Нет таких слов в человеческом языке… Будем искать ощупью. Ночное Племя… Служат они, я так понимаю, злу?

— Это очень сложный и запутанный вопрос, госпожа моя, — что есть зло и что есть добро, тут мы рискуем заплутать в таких философических дебрях…

— Да? — подняла бровь Ольга. — По-моему, добро есть добро, а зло есть зло…

Джафар в наигранном восторге поднял глаза к небу:

— Клянусь семью мудрецами, я восхищен кристальной ясностью, с какой вы излагаете сложные истины. Так и представляется, что слышу высокомудрого книжника Аль-Хаукаля Аль-Мавераннахри… Мудрейший был человек, и слава о его учености простиралась от Кордобы до Багдада… да вот однажды ввязался он в дворцовые интриги, за что и был сожжен на костре из собственных ученых трудов, отчего и остался потомству неизвестен… Очень четко вы все изложили, возражать глупо. Зло есть зло, а добро есть добро… вот только понять бы нам всем, ничтожным, что есть добро, а что есть зло…

— Но это же ясно!

— Вы полагаете, прелестная госпожа моя? — притворно изумился Джафар. — Позвольте тогда один многозначительный пример… Вы, как я понимаю, намерены всеми силами противиться тому, чтобы наши… гости добрались до вашей названой сестрички? Похвальное намерение. Вот только вас отчего-то совершенно не трогает участь девицы по имени Дуняша, до которой уже добрались и намерены продолжать…

Ольга уставилась на него с нешуточным изумлением, опустила глаза, смущенно пожала плечами:

— Я и в самом деле как-то не подумала об этой стороне дела…

— А почему? — вкрадчиво спросил Джафар.

— Ну… — Ольга добросовестно попыталась разораться в собственных мыслях и побуждениях. — В конце концов, Дуняшка — крепостная девка, и как-то так испокон веков принято, что порой благородные господа…

— Вот именно, госпожа моя, вот именно! Великолепный пример того, как трудно порою отделить зло от добра. Когда Ночные охальничают с вашей названой сестричкой — это одно, а когда они прижали крепостную девку — это совсем другое… Не огорчайтесь, вы просто-напросто лишний раз продемонстрировали, как трудно сформулировать истины и добраться до сути. Как выражался мой ученый хозяин, мессер Галилео…

— Меня совершенно не интересует, как он выражался, — оборвала Джафара Ольга. — Оставим высокие материи. У меня есть насущные, простые, житейские задачи… Что они вообще могут, эти твои Ночные? В чем их опасность?

— Могут они очень многое, — признался Джафар. — Но, как явствует из названия их племени, сильны они исключительно ночью, а с рассвета и до заката могущество свое утрачивают полностью. В отличие, скажем, от колдуна или колдуньи, которые такими ограничениями не обременены большей частью…

— Есть какое-нибудь средство, чтобы им помешать? — напрямик спросила Ольга.

— Чрезвычайно трудно будет таковое найти… пожалуй что, даже и невозможно…

Нотки неуверенности в его голосе, весь его вид Ольге многое сказали, и она нехорошо прищурилась:

— Боишься связываться, а?

— Боюсь, — печально согласился Джафар. — Слишком много риска и слишком мало надежды. Джинны, да будет вам известно, тоже смертны…

— А что ты вообще можешь?

— Для вас — что угодно… или почти все, — оживился Джафар. — Могу отыскать множество кладов, в том числе и спрятанных в незапамятные времена, могу раздобыть с другого конца света чуть ли не любой предмет, от алмаза из царской сокровищницы до слона… вот с башней или замком, честно предупреждаю, не справлюсь, сил не хватит. Могу устроить бурю или самум в пустыне, могу привести в замешательство приличную толпу людей, снабжать вас любыми яствами и питиями…

— Интересно, — сказала Ольга без особого интереса. — Вот только решительно не представляю, чем мне в нынешнем положении поможет песчаная буря, слон или яства… даже слон как-то без надобности. Скажи лучше, что мы можем предпринять, чтобы они от Татьяны отвязались раз и навсегда?

— Положительно, в голову ничего не приходит…

Он выглядел, как самый честный и правдивый джинн на свете, но у Ольги возникли стойкие подозрения, что этот волшебный красавчик попросту не хочет связываться с теми, кто сильнее его. Что ж, она правильно сделала, что собралась на поиски той вещицы…

Не прошло и получаса, как она подъехала к мельнице — уже совершенно безбоязненно, потому что теперь это были ее собственные владения. Мельница, вот чудо, исправно работала — размеренно шумело колесо, погромыхивали жернова, а у ворот как ни в чем не бывало дожидались помола два мужика с пустыми телегами, при ее появлении проворно вскочившие с земли и сдернувшие высокие шапки, похожие на гречневики. Правда, когда Ольга, закинув повод Абрека на брус коновязи, хотела войти в калитку, один из мужиков, посмелее, почти загородил ей дорогу и сказал, не глядя в глаза:

— Вам, барышня, нешто есть дело до такого места?

Вид у него был глуповатый, но решительный. Ольга глянула на него свысока и ответила с расстановочкой:

— Есть дело, любезнейший. Поскольку теперь я тут хозяйка. Наследница, можно сказать…

Мужицкую физиономию прямо-таки перекосило, и «добрый поселянин» шарахнулся в сторону, отошел ко второму, и оба о чем-то зашептались, бросая на Ольгу настороженно-пугливые взгляды, в которых она, однако же, увидела явное почтение. Удовлетворенно улыбнулась и прямиком направилась на мельницу.

Там было шумно, от стука жерновов ломило в ушах, в воздухе висела мучная пыль, совсем как туман, в котором смутно угадывались массивные жернова, еще какие-то громоздкие устройства. Ольга растерянно озиралась. Из тумана навстречу ей двинулась темная фигура и, подойдя поближе, неуклюже склонилась в почтительном поклоне. Фигура имела мало общего с человеком — она вся, от пяток до ушей, была покрыта кучерявым темным мехом, сквозь который светили красным два глаза-плошки. Да и сложением от человека чем-то неуловимо отличалась. Ольга, не испытав ни малейшего страха — с чего бы вдруг? — осведомилась:

— Как дела?

Существо просипело:

— Не извольте беспокоиться, хозяйка: мелем справно, деньги ссыпаем в чугунок, вот, извольте посмотреть…

Как-то сразу чувствовалось, что это создание сродни скорее темному и прилежному деревенскому мужику, чем развязному и велеречивому Джафару. В его приниженной позе, в голосе было нечто от исправного лакея.

Ольга с любопытством спросила:

— А как же вы с мужиками обходитесь? Не пугаются?

Существо издало звук, отдаленно напоминающий смешливое фырканье.

— Не извольте беспокоиться, мы, к ним выходя, натуральным мужичком скидываемся, так что никакого перепугу, как же иначе, давно трудимся, дело знаем…

Ольга вспомнила, что, проезжая мимо, пару раз видела во дворе беседовавшего с мужичками плюгавенького человечка, вывалянного в мучной пыли с головы до ног, совершенно обычного на вид. Надо полагать, оно самое и было…

Помольщик забубнил:

— Если какие приказы или проверить что желаете, мы завсегда к услугам…

— Где у прежнего хозяина лежали… — Ольга запнулась, не зная, о чем, собственно, идет речь. — Разные вещи?

— Сундучок изволите? — с готовностью подхватило создание. — Сей момент, будьте надежны…

Оно нырнуло куда-то в бледный мучной туман и вскоре вернулось, неся перед собой самый обыкновенный крестьянский сундучок, обитый расписанной под «мороз» жестью. Предупредительно сообщило:

— В горенку пройти извольте, там нету этого беспорядка…

Ольга двинулась за ним мимо угловатых коробов, сторонясь грохочущих жерновов. Распахнулась низенькая дверца, и она оказалась в небольшой комнатке с выходившим на реку оконцем, где было чисто и не имелось мучной пыли. Привычно, словно обращалась к обычному лакею, распорядилась:

— Поставьте на стол и идите.

Сундучок оказался заперт, но теперь для нее такие вещи трудностей не представляли: она попросту прижала к скважине указательный палец, сосредоточилась, толкнула — и крышка поднялась с мелодичным звоном.

Внутри в некотором беспорядке лежали самые неожиданные предметы — аккуратные холщовые мешочки, на ощупь полные монет, орден Святой Анны с мечами, массивная серебряная ложка с неизвестным ей гербом, почему-то увенчанным не короной, а чалмой, какие-то тяжелые цепочки, несомненно, золотые, но очень уж грубой работы (нельзя исключать, древние), еще мешочки, на сей раз набитые чем-то вроде сушеных ягод, старинный план города с надписями на немецком (названия города не имелось), странный образок, где на одной стороне был несомненный Георгий Победоносец, а на другой — нечто напоминавшее голову Медузы Горгоны, увитую щупальцами…

Лениво вороша все это, Ольга наткнулась на что-то округлое, тяжелое, очень гладкое на ощупь. Вытянула эту вещь, за которой потащилась длинная золотая цепочка, на сей раз филигранной работы. Овальный медальон, судя по весу, золотой, с сине-красными эмалевыми узорами.

Повертев его, Ольга быстро отыскала сбоку крохотный плоский шпенек, и медальон раскрылся. Внутри оказалась миниатюра, искуснейшим образом выполненная на фарфоровой пластинке: портрет молодой девушки со спускавшимися на обнаженные плечи локонами, в лазоревом, очень открытом платье, отделанном по вырезу и плечам роскошными кружевами. Насколько она могла разобраться, наряд этот принадлежал даже не восемнадцатому веку, а еще более ранним временам — нечто подобное ей случалось видеть на полотнах старых фламандцев. Нигде ни надписей, ни инициалов, но лицо, вот диво, ей чем-то знакомо, и ошибки тут быть не может…

Внезапно Ольга испытала потрясение.

Это был ее собственный портрет — словно в крохотное зеркальце смотрелась. Прически такой она никогда, конечно, не делала, никто не носит теперь таких причесок, но сомнений быть не может: это она, запечатленная кистью искуснейшего мастера в пышном платье, какие вышли из моды лет двести назад…

Ольга долго стояла, зажав в руке изящную безделушку, время от времени поглядывая на изображение и всякий раз убеждаясь, что оно — ее собственное. Или девушки, похожей на нее как две капли воды…

Искать объяснений у помольщика было бы бесполезно, Ольга знала это заранее — не по его умишку такие вещи. Очередная загадка, каких, чувствуется, будет еще предостаточно… Опустив медальон в карман, она стала выкладывать на тесаный стол все, что оставалось в сундучке.

Узкий кинжал с затейливой золотой рукояткой, три флакончика из синего стекла, плотно закрытые пробками — определенно налитые под горлышко. Прислушавшись к себе, Ольга не нашла в новой памяти никаких подсказок: быть может, для этого требовалось вынуть пробки, принюхаться, попробовать на язык. Ну, с этим можно и подождать… Связка непонятных ключей, чересчур затейливых для простых мужицких замков… Еще один флакон, но пустой, из молочно-белого стекла, причудливой формы… Горсть небольших, гладко отшлифованных стеклянных шариков — темно-красные, темно-желтые, темно-синие…

Вот насчет них у Ольги моментально появилась полная ясность: пожар, засуха и ливень, соответственно. Достаточно бросить в нужном месте с соответствующими наговорами, которые она теперь прекрасно знала. Целая горсть разнообразных бед, способных испортить жизнь целому уезду, — жутковатые безделушки поднакопил Сильвестр…

Два темно-зеленых шарика никак не отозвались на ее мысленный вопрос: ну, можно отложить вдумчивое знакомство с наследством на потом… Ага!

Из опустевшего сундучка она достала тяжелый кувшинчик — в ладонь размером, пузатенький, с высоким узким горлышком, за версту пахнущий востоком. Судя по тяжести, он был не иначе как серебряный, хотя почти почернел за долгие годы. К горлышку на чеканной цепочке прикреплена серебряная же пробка, а пузатые бока украшены выпуклой арабской вязью, которую Ольга прочитать не могла. Она злорадно улыбнулась, пряча кувшинчик на груди: вот и отыскалось средство сделать Джафара шелковым…

Убрав все обратно в сундучок, она захлопнула крышку, вышла и повелительно сказала моментально возникшей из завесы мучной пыли мохнатой фигуре:

— Пусть постоит пока. Я за ним потом… пришлю.

— Как прикажете, хозяйка, — пробубнило существо. — Будут новые распоряжения?

Ольга не представляла, какие распоряжения давать этому примитивному созданию.

— Да нет, пожалуй, — сказала она. — Пусть все идет, как шло.

— Хозяйка…

— Да?

— Этот расходился. Третью ночь всплывает и копошится, даже к мельнице в прошлый раз тянулся, в окошки стучал… Ему, надо полагать, опять надобно…

— Кому? Чего?

— Ну этому, который на дне… — Создание указало мохнатой конечностью за окошко. — Снова проснулся, давненько не всплывал.

— Да кто?

— Этот, который на дне… — бубнило существо. — Лучше бы вам сегодня ночью прибыть и самой озаботиться, а то покою от него не будет, известное дело…

— Хорошо, — сказала Ольга, прекрасно понимая, что точных подробностей не добьется. — Ночью буду, разберусь…

Все совершенно как у людей, подумала она, направляясь к двери. В мире Той Стороны, как называет его Джафар, тоже, как выяснилось, имеются свои орясины, вроде деревенских дурачков, с грехом пополам способных быть подпасками или сено в копны метать…

Когда она вышла, телеги, нагруженные мешками с мукой, как раз выезжали на дорогу. Мужик со второй, оглянувшись на нее случайно, торопливо снял шапку и поклонился, после чего с видимым облегчением подхлестнул соловую лошаденку. Как сказал кто-то из великих людей, пусть боятся, лишь бы уважали. Или наоборот?

— Ольга Ивановна…

Она обернулась. Мужицкие телеги были уже далеко, а перед ней стоял господин камергер собственной персоной — у коновязи, рядом с Абреком, была привязана его гнедая лошадь. Выглядел он совершенно спокойным, улыбался дружелюбно и весело, ничто не заставляло заподозрить, что он явился сводить счеты…

— Я вас напугал?

— Ну что вы, — сказала Ольга. — С чего бы вдруг? Просто я никак не рассчитывала вас здесь увидеть…

— Мне сказали слуги, что вы именно сюда направились. Знакомитесь с наследством?

— Конечно, — сказала Ольга. — Для вас, это, разумеется, не стоящий внимания пустячок, а для меня — немалое подспорье.

— Интересно, как случилось, что мельник именно вам отказал все? Я о нем слышал краем уха, любопытный был человек…

Камергер смотрел испытующе, и Ольга ответила невиннейшим взглядом, пожала плечами:

— Смешно, но все, должно быть, оттого, что я с ним всегда вежливо здоровалась…

— Возможно, — как ни в чем не бывало сказал камергер. — Завещатели иногда действуют по самым неожиданным побуждениям…

— Ну, а вы-то зачем здесь оказались?

— Хотел поговорить с вами наедине и без лишних свидетелей. В усадьбе было бы не совсем удобно…

— Вы меня интригуете, — произнесла Ольга тоном законченной простушки.

Камергер ответил без улыбки:

— Меньше всего мне хочется вас интриговать, я намерен внести полную ясность, не откладывая. Ольга Ивановна… Олечка… Я человек прямой и не привык плести дипломатические кружева. Поэтому позвольте без обиняков… Простите за банальность, но я влюблен в вас самым беззастенчивым образом. Это не сразу родилось, но с некоторого момента я стал понимать, что мне не нужен никто, кроме вас… Вы чудо, прелесть, и мне никуда от вас не деться. Поверьте, это не скоропалительное желание, я достаточно долго все обдумывал… И мне хотелось бы, чтобы вы ответили на мои чувства…

Ольга не отвела взгляда, смотрела ему в глаза, честные, умные и чуточку печальные. Можно сказать, он сейчас был великолепен — зрелый красавец мужчина, обаятельный и обходительный. Не знай она о нем всего, вполне вероятно, сейчас испытывала бы жгучую неловкость оттого, что вынуждена разочаровать такого мужчину. Или, наоборот, не стала бы разыгрывать недотрогу — что греха таить, камергер был чертовски привлекателен, а она, увы, уже не могла себя числить среди непорочных лилий и на некоторые вещи смотрела теперь просто. Но, зная его подноготную…

— Я, признаться, не вполне понимаю… — сказала Ольга, хлопая ресницами с наигранным изумлением. — С одной стороны, это объяснение в любви… С другой же… Простите, но вы, мне прекрасно известно, давным-давно состоите в законном браке…

— К сожалению, — с досадой поморщился камергер. — И в наше время, увы, невероятно трудно, почти невозможно законным образом изменить состояние дел. Да, я не могу предложить вам руку. Но вот все остальное — к вашим услугам. Все, что вам взбредет в голову. Все, что способен предложить людям вроде нас с вами этот мир.

— Мне, наверное, следовало бы оскорбиться? — задумчиво протянула Ольга. — Взрослая девушка прекрасно понимает, что такое предложение означает…

Камергер приблизился к ней вплотную и взял за руку.

— Олечка, вы только не обижайтесь на мою откровенность… Но, положа руку на сердце, мы оба прекрасно знаем, что вы уже, как бы поделикатнее выразиться, прекрасно знакомы с иными сторонами взрослой жизни…

Ольга, не отнимая руки, взглянула ему в глаза.

— Любопытно, откуда же у вас такие сведения?

— Недавно, буквально вчера, мне довелось выпить пару-тройку бутылок в компании некоего обитающего по соседству гусарского поручика, который был весьма невоздержан на язык. Кое-какие подробности меня убедили, что я имею дело не с хвастливым враньем. — Его голос звучал мягко, прямо-таки обволакивал. — Оленька, вы и не представляете, как я был рад, когда этот болтун мне все выложил. Во-первых, я узнал, что передо мной, назовем вещи своими именами, взрослая женщина, а во-вторых, точно знаю теперь, что вы совершенно свободны… Это ведь правда?

— Свободна, как ветер, — сердито сказала Ольга. — Но каков подлец…

— Не самый добропорядочный юноша, — согласился камергер. — Он вас не стоит, давайте забудем о нем. Разговор у нас предельно откровенный… Да, я не могу сделать вас законной супругой… но я позаботился, чтобы вы в самом скором времени получили таковой статус, да вдобавок и титул…

— Ах, вот оно что… — прищурилась Ольга. — Значит, господин граф не для себя старался?

— Ну разумеется, — непринужденно сказал камергер. — Казимир — настоящий друг… и я оказал ему весьма ценные услуги, чтобы рассчитывать на ответную признательность. Он вбил себе в голову, что жениться не будет никогда — но согласился ради нашей дружбы этому зароку изменить. Брак с ним не накладывает на вас ни малейших обязательств по отношению к нему — я просто-напросто, заботясь о вас, о вашем будущем, хочу дать вам достаточно прочное положение в обществе. Для всего света вы так и останетесь графиней Биллевич, а для меня… Согласитесь, это гораздо лучше во всех смыслах, нежели предлагать вам участь пошлой содержанки… У вас будет абсолютно устроенное будущее — и моя любовь. Неужели вы усматриваете в этом раскладе хоть толику чего-то недостойного?

— Да нет, пожалуй, — задумчиво произнесла Ольга. — Это где-то даже благородно, изящно, я бы сказала, устроено, в самом деле, мало общего с участью пошлой содержанки… Но я, уж не посетуйте, вынуждена вам отказать. Давайте сразу все расставим на свои места, чтобы не было никаких недомолвок. Так уж случилось, что вы в качестве любовника меня никак не прельщаете. Вы совершенно справедливо изволили подметить, что я — взрослая женщина в полном смысле этого слова. А женщина всегда точно знает, с кем она отправится в постель, а с кем ни за что туда не пойдет. Это взвешенное, рассудочное решение, а не минутный каприз. Я к вам прекрасно отношусь как к постороннему человеку, но в качестве… сердечного друга я вас категорически не вижу. Вы достаточно взрослый и умудренный житейским опытом человек, чтобы понять, насколько я сейчас серьезна и откровенна. Решение я приняла и менять его не собираюсь. Мне хочется, чтобы вы это осознали и более не возвращались к этому разговору…

Камергер так и не отпустил ее руку, продолжая взирать на Ольгу грустно-обаятельными глазами — что, вообще-то, могло бы произвести впечатление, но только не на того, кто знал о блистательном кавалере всю неприглядную правду…

— Это окончательный ответ, — нетерпеливо сказала девушка, резко высвободив руку. — Другого не будет…

— Оленька, милая… — произнес камергер прочувствованно. — Быть может, вы не верите, что я испытываю к вам настоящие чувства? Могу заверить…

Он говорил и говорил, убедительно, ярко, пылко — вот только при этом от его рук, лица, от всей фигуры потянулись к Ольге струи разноцветного тумана, подобные тем, какими ее пытался одурманить граф Биллевич, когда делал предложение. На сей раз все было гораздо красивее, многоцветнее и причудливее: полупрозрачные зыбкие ленты всех цветов радуги сплетались в затейливые фестоны, поражавшие игрой красок и их чистотой, Ольга услышала тихую, приятную, умиротворяющую музыку, обволакивавшую ее мягчайшими волнами, многоцветный купол совершенно закрыл их с камергером от окружающего мира. Она почувствовала себя беспомощной, коленки ослабели, и не было сил оттолкнуть уверенно обнявшего ее мужчину. Глаза стали сонно слипаться, Ольга чувствовала, как ее опускают в мягкую высокую траву, как один за другим, сами по себе, расстегиваются крючки кафтанчика, как под расстегнутую рубашку проникает теплая опытная ладонь…

Собрав все силы, она очнулась. И нанесла ответный удар — как теперь умела. Обычными словами, как водится, описать это было невозможно — но камергер, нелепо взмахнув руками, отлетел в сторону, упал навзничь, моментально пропали затейливые разноцветные ленты, и музыка больше не играла.

Поднявшись и неспешно приводя одежду в порядок, Ольга не без ехидства поинтересовалась:

— Вы не ушиблись, Михаил Дмитриевич?

Камергер бросил на нее недоумевающий и злой взгляд. Он поднялся, сделал какой-то жест — и от него в сторону Ольги стало быстро распространяться нечто вроде сиреневой паутины, на глазах становившейся все более затейливой и густой…

Ольга ударила. Если бы это мог видеть непосвященный наблюдатель, он рассказывал бы потом, что на пути паутины на миг возникло нечто вроде бешено вращавшегося огненного колес с зазубренными краями — и ошметки чародейской паутины прямо-таки брызнули во все стороны, моментально истаивая в воздухе, словно упавшие на раскаленную плиту снежные комочки…

Она ждала, напрягшись, изготовившись к суровой схватке. Однако камергер стоял неподвижно, скрестив руки на груди, словно Наполеон Бонапарт на какой-то из батальных гравюр.

— Ах, вот оно в чем дело, — сказал он насмешливо, определенно пытаясь сохранить хорошую мину при плохой игре. — Вот какое наследство досталось милой девочке… Стало быть, мадемуазель, вы теперь колдунья? Очаровательная ведьмочка…

— По-вашему, я сделала что-то неправильно или плохо? — усмехнулась Ольга. — Не буду хвастать, но у меня кое-что получается, не правда ли?

— Не стану отрицать, — холодно кивнул камергер. — Так-так-так… Самое время спросить, звезда моя: а не вы ли вчера своим пожаром подложили свинью моему другу Казимиру, когда он вздумал немного поразвлечься? Больше определенно некому. Не могут же в поместье оказаться два колдуна…

Ольга гордо выпрямилась.

— Ваш друг — мерзкая скотина… да и вы тоже.

— Значит, это ты?

— Значит, это я, — сказала Ольга. — И если ваш граф еще раз попробует протянуть лапы к Татьяне…

Она ждала сердитой отповеди, злого взгляда, но камергер, к ее несказанному удивлению, беззаботно расхохотался — вполне искренне…

— Ох уж эта юная самонадеянность… — сказал он даже добродушно. — Прелесть моя, ты что же, решила, что теперь можешь все? Можешь безнаказанно вредить кому угодно? Должен тебя разочаровать: ты лезешь в игры, где все козыри заранее на руках у других… Не стоит с нами связываться, — продолжил он деловито и сухо. — В порошок можем стереть.

— Коли уж у нас пошел откровенный разговор… — сказала Ольга. — Слышала я от мужичков грубую поговорку: не напугаешь ежика голой задницей…

— Положительно, ты просто прелесть, — сказал камергер. — Ну что же, не вижу причин, почему мне при таком обороте дел отказываться от прежних намерений… Ты не поверишь, но такой ты мне еще больше нравишься. А потому давай без дипломатии. Сейчас ты увернулась. Новичкам всегда везет в игре, это любой картежник знает… Но отступаться я не намерен. Либо ты мне уступишь по доброй воле, либо обойдусь и без твоего согласия. — Он нехорошо усмехнулся. — У меня появилась точная и ясная цель, знаешь ли. В таких случаях я себя чувствую превосходно и подобные ситуации меня только воодушевляют. И все же… Мне хотелось бы, чтобы все состоялось добровольно. У тебя еще есть время подумать, если согласишься, все будет именно так, как я тебе обещал — весь мир к твоим ногам. А взятая силком добыча — это уже другое, к ней и отношение соответствующее. Не торопись, подумай.

— Я и не собираюсь, — сказала Ольга.

— А все же?

Она, обаятельно улыбнувшись, сказала:

— А вот позвольте спросить, дражайший Михаил Дмитриевич… У вас вообще-то получается с женщинами без всех этих магических штучек? Или непременно нужно дурману напускать?

Судя по его исказившемуся лицу, Ольга задела его весьма болезненно. Конечно, она наверняка сгущала краски, вряд ли все именно так и обстояло — но оскорбление, сразу видно, было нешуточное…

— Значит, вот так?

— Выходит… — улыбнулась Ольга, на всякий случай изготовившись к защите.

Ничего не произошло. Камергер, по-прежнему стоявший в наполеоновской позе, произнес холодно, чеканя слова:

— Я хотел, как лучше, милая Оленька, и решение зависело только от тебя. И этот разговор я обязательно припомню, когда ты будешь лежать голая и беспомощная на какой-нибудь мшелой доске… Ну а я, соответственно, буду делать, что заблагорассудится. Ты и не представляешь, на что мы способны, когда появляется ясная цель…

— Что до вас, то я и сама вижу, насколько вы несимпатичная публика.

Камергер с улыбкой сказал:

— Да нет, ты и не представляешь, насколько мы несимпатичная публика… Ну ладно, не будем попусту тратить время. Я же вижу, что это у тебя позиция, а не каприз… До встречи в другой позиции, милая Олюшка…

Он изящно поклонился с грацией светского человека, повернулся и зашагал к своей лошади беспечной и легкой походкой фланирующего по Невскому человека, совершенно удовлетворенного и жизнью, и своим местом в ней. Так ни разу и не обернувшись, он отвязал лошадь, ловко взмыл в седло и взял с места коротким галопом.

Ольга задумчиво провожала его взглядом, пока он не скрылся из виду за поворотом дороги. Страха не было, но серьезная озабоченность присутствовала. Она одним махом оказалась в другом мире, переполнном существами, о которых Ольга мало что знала — и многие из них, тут и гадать нечего, могли казаться крайне опасными. И покоряться нельзя, и отступить, похоже, невозможно. Она горько усмехнулась: хотела интересной жизни — вот и получила полной мерой…

Возвращаясь из конюшни в дом, она увидела у парадной лестницы две княжеских коляски. Тут же конюх одной рукой держал под уздцы каракового жеребца князя, а другой — ту белую кобылу, на которой здесь разъезжал камергер.

— Что это за сборы, Степка? — окинула она недоуменным взглядом непонятные приготовления.

Лакей, в отличие от иных своих собратьев смышленый и себе на уме, ответил взглядом столь же недоуменным:

— Да вот, барышня, как гром с ясного неба… Господа все уезжают в Богдановку…

Ольга сначала решила, что прекрасно поняла, в чем тут хитрость: расположенная верстах в двадцати отсюда Богдановка была своего рода малой резиденцией князя, именно там гости мужского пола, не обремененные присутствием дам, проводили время в особенно веселых забавах со сговорчивыми грациями из домашнего театра. Но тут же сообразила, в чем странность.

— А что же… прочее? — спросила она, оглядываясь.

— А никакого прочего, — не моргнув глазом, ответил Степка. — Одни господа, и только…

Дальнейший разговор невозможно было поддерживать, не выпадая из роли благовоспитанной невинной барышни, и она прошла мимо. Но удивление осталось. Развлекательные выезды князя с гостями в Богдановку обставлялись совершенно иначе: туда с утра отправляли лакеев, корзины с вином и съестными припасами, поваров и, главное, граций в немалом количестве, а также музыкантов. Подобные предприятия в силу своего размаха готовились загодя, и о них было заранее известно всему дому — но сейчас ничего подобного не было. Хозяин и гости ни с того ни с сего отправились за двадцать верст… зачем? Это было достаточно интригующе — и Ольга с радостью вспомнила, что теперь у нее есть возможность потешить любопытство…

А пока что были дела и поважнее. Поднявшись к себе, она удобно устроилась в кресле и позвала:

— Джафар!

Турок почти моментально возник перед ней, подтянутый, бравый, улыбавшийся не без дерзости.

— Госпожа моя…

Мило ему улыбаясь, Ольга достала из-под кафтанчика потемневший сосуд с арабской вязью по пузатым бокам, подняла руку и что есть силы шарахнула им об пол. Сосуд подпрыгнул, как мячик, потом еще несколько рази с грохотом покатился под столик.

На Джафара эта манипуляция произвела ошеломительное действие — на несколько секунд вместо него возникла странная, колеблющаяся, дергающаяся фигура, в которой невозможно было угадать ни малейшего сходства с каким бы то ни было одушевленным или неодушевленным предметом. Полное впечатление, что джинна закрутило в узел, а потом этот узел хорошенько повертело в воздухе, будто подхваченную порывом ветра тряпку.

Когда Джафар вновь обнаружился в своем прежнем обличье, он выглядел не лучшим образом: лицо страдальческое, бледное, руки-ноги дергаются, вид пришибленный, угнетенный, ошеломленный…

— Ну, каковы впечатления? — спросила Ольга, сдвинув брови.

— Госпожа моя! — воззвал Джафар неподдельно жалобным голосом. — За что такое обращение? Наизнанку выворачивает…

— Это еще цветочки, сударь, — сказала Ольга со всей суровостью, на какую была способна. — А могут быть и ягодки. Если я вам прикажу должным образом, вы смирнехонько вернетесь в сосуд, верно ведь?

— А куда ж деться? — убитым голосом подтвердил джинн.

Ольга безжалостно продолжала:

— А потом кувшин можно на совесть заткнуть пробкой и преспокойно выкинуть в реку. На середину, где поглубже. С произнесением соответствующего заклятья, объявляющего, что я, сокол мой иноземный, отказываюсь от твоих услуг. И выйдет тебе полная отставка, как солдату после двадцати пяти лет службы, и будешь ты совершенно свободен… Нужна тебе свобода?

— От такой свободы вы уж меня избавьте… — с искренним страхом промолвил Джафар.

— Не хочется?

— Категорически!

— Ничего удивительного, — сказала Ольга. — С одной стороны, будешь ты совершенно свободен. С другой — лежать тебе на дне реки, пока кто-нибудь не вытащит… а случиться это может очень и очень не скоро, лет сто пройдет… Что ежишься? Даже поболее, чем сто?

— Случалось и гораздо поболее, — признался нерадивый слуга.

В нем уже не было ни тени дерзости или своевольства — стоял, как солдат на смотру, глядя умоляюще, Уныло.

— Возможно, это будет слишком жестоко, — промолвила Ольга, словно рассуждая сама с собой. — Но мне такой слуга не нужен, не чувствую я в тебе особенной надобности, уж прости за прямоту. Когда от тебя требуется помощь, изворачиваешься и не хочешь дать совета… хотя, чувствую, прекрасно знаешь, как добиться того, что мне нужно. Да вдобавок беспрестанно хватаешь за бока и пристаешь с пошлостями… Ни пользы от тебя, ни толку. А если так, какой смысл тебя держать на службе? Иди на все четыре стороны…

— Госпожа моя! — патетически воззвал Джафар. — Простите на первый раз! Такая уж натура, никак не в состоянии удержаться, оказавшись рядом с прелестницей, каких давно…

— Опять? — грозно нахмурилась Ольга.

— Простите, тысячу раз простите! Виноват, недооценил вашей твердости и хватки, позволил себе неприглядное поведение… Клянусь, в последний раз!

— Ну ладно, — сказала Ольга. — Я вообще-то не злая, только если меня допекут… Поверю, так и быть. Но — до первого замечания, и это уже не шутки. Уяснил?

— Накрепко!

Ольга встала, подобрала кувшинчик и, вернувшись на прежне место, рассеянно им поигрывала, временами постукивая пузатым бочком по подлокотнику, отчего Джафар всякий раз вздрагивал, передергивался и в конце концов умоляюще протянул:

— Госпожа моя, оставьте… Я, право, осознал…

— Посмотрим, — сказала Ольга, отставив кувшинчик так, чтобы был под рукой. — Итак… Есть какое-нибудь средство защитить Татьяну от этой нечисти? Я имею в виду, средство, которым я сейчас могла бы воспользоваться?

— Есть, — признался Джафар с печальным видом. — Только должен вас предупредить, хозяйка: защитить-то оно защитит, но они непременно узнают, кто его применил, и могут нам причинить множество неприятностей…

— Могу тебя обрадовать, — усмехнулась Ольга. — Они уже знают, кто я, и намерены со мной, я подозреваю, подраться…

— Правда?

— Очень мне нужно тебя обманывать…

На турке лица не было.

— А ведь как спокойно и беспечально жилось у Сильвестра Фомича… — протянул он уныло. — Особых трудов не требовал, в чужие дела не мешался, благородного витязя из себя не строил, спасать никого не рвался и уж тем более не связывался с существами, которые нас с вами могут растереть в пыль… Какая была жизнь — тихая, размеренная, спокойная…

— Ну, я же тебе предлагаю прекрасный выход, — сказала Ольга. — В кувшин — и в реку. Авось новый хозяин тебе попадется не такой беспокойный, как я…

— Нет уж, предпочитаю рисковать… Вы, прелестница, и не представляете, какая это мука — долгие годы сидеть в проклятом кувшине, мучиться неизвестностью…

— Ну, тогда не ной, а занимайся делом, — сказала Ольга без особой жалости. — Вот, кстати… Что это за тварь в реке, про которую мне говорил помольщик? Которая живет рядом с мельницей. Он жаловался, будто она стала подниматься со дна, чего-то требовать…

— А… — протянул Джафар без малейшего удивления. — Ну да, что-то давненько не показывалась…

— Кто это?

— Представления не имею. Погодите! — вскрикнул он, видя, что Ольга положила пальцы на горлышко кувшинчика. — Я хотел сказать, не знаю, что она такое и как называется. Есть сильные подозрения, что никакого названия у нее и нет. Это какое-то создание из невообразимо древних времен… а то и из той поры, когда времени еще не было, как выражался один мой знакомый книжник. Понятия не имею, когда она тут взялась и откуда. Когда я… поступил на службу к Сильвестру, она уже тут обитала.

— А что ей нужно?

— Крови, — совершенно будничным тоном сказал Джафар. — То есть — человека. Заглотнет — и успокоится надолго. А если не получит своего, начнет сама рыскать, я, правда, не знаю, что в этом случае будет, но покойный Сильвестр Фомич этого, по-моему, боялся больше всего на свете. Вот и… отправлял к ней таких, которых не жалко. Вам тоже придется…

— И не подумаю, — отрезала Ольга.

— Придется, — сказал Джафар преспокойно. — Она же в ваших владениях обитает, как бы тоже по наследству досталась, вам с ней ладить предстоит, а то такое начнется по всей округе — небо с овчинку покажется, как у вас говорят. И, между прочим, вам эта тварь необходима — потому что именно с ее помощью и можно противостоять Ночным… Ну, нельзя сказать, что с ее помощью, просто — при посредстве…

— Рассказывай подробнее, — велела Ольга. И многозначительно поиграла пальцами вокруг горлышка кувшина. — И если окажется, что ты врешь или о чем-то умалчиваешь…


Глава десятая
Ночь в Богдановке

Здешнее имение, «малая резиденция», конечно же, значительно уступало усадьбе в Вязине — но было тем не менее обширным, состояло из десятка флигельков, привольно рассыпанных вокруг белого одноэтажного дома с колоннами. Одним словом, все как нельзя более приспособлено для того, чтобы гости чувствовали себя вольготно.

Парк был небольшой, но густой, специально так устроенный. Солнце опустилось уже совсем низко, и узкие аллеи, обсаженные высокими деревьями и густым кустарником, превратились в некое подобие темных туннелей, ведущих в неизвестные, но определенно неприятные места.

Ольга ступала почти бесшумно, благо до листопада было еще далеко и сухие листья под ногами не шуршали.

Первого караульного она почуяла сразу, гораздо раньше, чем он сам мог бы ее заметить. Сквозь переплетение темных ветвей словно бы проглянул синий полупрозрачный силуэт, будто вырезанный из бумаги — это означало, что сторож совсем неподалеку, саженях в четырех от нее, по другую сторону аллеи.

Судя по его позе, он сохранял напряженную бдительность, то и дело чутко озираясь — и наверняка прислушиваясь к малейшему шороху. Ольга провела ладонями перед лицом, сверху вниз, и при этом кое-что прошептала. Сия процедура как раз и была тем, что темное мужичье именовало «отводить глаза». Теперь Ольга могла двигаться даже с превеликим шумом — караульный ее все равно не увидел бы и не услышал.

Джафар, прихваченный в качестве вероятного подкрепления, бесшумно двигался за ее правым плечом. Не было нужды оглядываться, она и так знала, что вид у верного слуги крайне удрученный. Очень уж ему не хотелось лезть в волчье логово, но куда денешься? Первые попытки ныть и причитать, а также напоминать о нешуточном риске были Ольгой безжалостно пресечены…

Еще один синий силуэт — второй караульный, за деревом. На синем фоне багрово-красным выделяется нечто… ага, как две капли воды напоминающее заткнутый за пояс пистолет. Ольга прошла мимо, невидимая и неслышимая.

И еще двое, в разных местах. Тоже вооруженные пистолетами и кинжалами. С гостями приехало шестеро камердинеров и лакеев, и все они, надо полагать, сейчас окружили на приличном расстоянии главное здание. Ольга недоумевала про себя: в отсутствие девиц и музыкантов это совершенно уже не напоминало какое бы то ни было развлечение. Что еще остается благородным господам, если они обходятся без женского общества и музыки? Ассортимент невелик: вино и карты… но с какой стати мирным картежникам и бражникам окружать себя вооруженной охраной, если вокруг нет ни войны, ни пугачевщины? Подобные предосторожности принимаются лишь тогда, когда развлечениями и не пахнет. Тут даже не сошлешься на противоестественные пороки, присущие иным субъектам — Ольга своими глазами убедилась, что по крайней мере половине гостей не свойственны противоестественные пороки и интересуются они как раз девушками…

Завернув за угол аллеи, образованной двумя стенами высоких кустов, подстриженных в форме башенок и кубов, она резко остановилась, даже отступила на полшага.

Поперек аллеи по земле протянулось нечто, напоминающее то ли рыбацкую сеть, сплетенную из бледно-золотистого сияния, то ли паутину из зыбкого неяркого света. Это загадочное явление, не имевшее наверняка ничего общего с природными феноменами, достигало двух аршин в ширину и, насколько удавалось разглядеть, уходило в обе стороны — сквозь кусты тянулось вправо и влево, очень возможно, окружая кольцом весь белый домик с колоннами по обе стороны низкого крыльца.

Эта штука Ольге категорически не нравилась, был в ней некий неприятный, опасный запах или оттенок — конечно, если пользоваться человеческими словами, которые, как обычно, не исчерпывали всей диковинности внезапного препятствия…

Ольга взглянула на темнеющее небо — слева уже появились первые звездочки, целых три, бледными искорками светившиеся в зените. Это облегчало задачу — теперь она могла…

Ольга сделала плавный жест обеими руками — и бесшумно поднялась в воздух. С непривычки дело шло не лучшим образом, словно у начинающего пловца или неопытного всадника, ее кренило в стороны помимо желания, равновесие сохранять было трудно, но все же она более-менее сноровисто поднялась над аллеей, над кустами, вровень с кронами темных деревьев. Было диковато и жутко висеть в воздухе, не ощущая под ногами землю, — но одновременно ее охватил пьянящий восторг Необычайного.

Она медленно поплыла вровень с кронами над тускло сиявшей внизу паутиной — теперь-то она видела, что та и впрямь охватила дом сплошным кольцом. Это, конечно же, нечто вроде ловушки, прикрепленной к колокольчику ниточки — но знать бы, действует она только на земле или еще и бдит за прилегающим воздушным пространством…

Паутина точнехонько внизу, Ольга двигалась уже над ней… В любой момент она была готова кинуться прочь или драться — в конце концов еще не наступила совершеннейшая темнота, еще не ночь, только поздний вечер, так что враги не набрали силы…

Несколько мгновений томительной тревоги. За спиной что-то неодобрительное тихонько ворчит Джафар, не отстающий ни на шаг — если только это выражение применимо к двум созданиям, плывущим в воздухе…

Вот и все, паутина осталась позади. И никакого переполоха, никто не появился, ни люди, ни какие-нибудь другие… Вообще-то это еще ничего не значило, их могли увидеть и ждать, когда добыча сама придет в руки, — но лучше не терзаться, обдумывая бесчисленные возможности и повороты событий…

Ольга стала опускаться, остановилась в тени высокого дерева. Белый домик с колоннами был от нее в сотне саженей — вот теперь достаточно, чтобы туда проникнуть

Оставаясь на месте, Ольга двинулась вперед — двинулись ее взгляд, зрение и слух. Аллеи, дорожки, крыльцо… В доме светится единственное окно — ага, туда и следует…

Не покидая укромного местечка в тени раскидистого дуба, она одновременно оказалась в комнате. Не стала продвигаться вглубь, задержавшись у подоконника — и так прекрасно видела и слышала все, что происходило в комнате.

Не только на развеселые посиделки с доморощенными актрисами, но и на обычную вечеринку с вином и картами это ничуть не походило. Стол был почти пуст: пара бутылок вина, тарелки с изюмом и печеньем. Шестеро мужчин сидели вокруг стола в напряженных позах, с видом крайней сосредоточенности, мрачные и хмурые. Перед кем-то стоял полный стакан, перед кем-то уже пустой — но все показывало, что не ради выдержанного вина из княжеских подвалов они тут собрались…

— В конце концов, я мог бы напомнить, что вы, господа генералы, в свое время дали не просто честное слово участвовать, а еще и взяли на себя совершенно недвусмысленные обязательства, — сказал фон Бок с кислой физиономией. — Причем, что немаловажно, пошли вы на это без малейшего принуждения. Вам было сделано некое предложение, которое после размышлений было вами принято. То, что это случилось два года назад, не меняет сути дела.

— Это по-вашему так, — сказал князь Вязинский с застывшим лицом. — По мнению моему и Петра Илларионовича, — он кивнул на склонившего голову в знак подтверждения Друбецкого, — это коренным образом меняет дело…

Граф Биллевич, необычайно серьезный и собранный, метнул на него быстрый, цепкий взгляд.

— То есть вы намерены нам сообщить, что участвовать отказываетесь?

— Вы поняли мои слова наилучшим образом, — поклонился князь не без иронии.

— Так дела не делаются, любезный…

В голосе князя почувствовался металл:

— Не знаю, как там у вас, ваше сиятельство, в вашем разлюбезном отечестве, а у нас в России слово «любезный» обычно означает обращение к человеку мелкому, незначительному. Я вас извиняю, учитывая ваше нездешнее происхождение и незнание тонкостей русского быта, но на будущее попросил бы…

Из глаз Биллевича словно молния сверкнула.

— Вы собираетесь учить меня хорошим манерам?

— При необходимости — почему бы и нет? — безмятежно ответил князь.

— А вам не приходило в голову, что ваши намерения могут быть чреваты…

— Казимир, Андрюша! — вмешался камергер. — Что вы, право, как юные корнеты, вбившие себе в голову, что ради подтверждения своего удальства и мужественности следует постоянно нарываться на дуэль… Несерьезно, господа! Мы собрались здесь не ссориться и уж тем более не дуэлировать. Нам предстоит обсудить серьезнейшие дела… Андрюша, Петр Илларионович… — произнес он необычайно задушевно. — Возможно, граф выбрал не лучший тон, но, надеюсь, вы его простите, он был безмерно удивлен тем, что услышал… Я, кстати, тоже. Друзья мои, граф всецело прав в сути: два года назад вы и в самом деле добровольно обязались участвовать в некоем предприятии. То, что по ряду веских и серьезных причин предприятие это пришлось отложить на два года, по моему глубочайшему убеждению, ничего не меняет. Не вышло тогда — нужно пытаться сейчас. Поскольку, как уже прозвучало, вы оба приняли участие добровольно, согласитесь, мы вправе потребовать объяснений… Не так ли? Это от похода во французскую ресторацию или загородной прогулки можно отказаться в последний момент без объяснения причин, а предприятие наше гораздое серьезнее… Итак?

— Извольте, Мишель, — сказал Друбецкой. — Два года — большой срок для таких дел. Взгляды и убеждения могут решительным образом измениться.

— Два года назад мы думали совершенно иначе, — сказал князь. — Два года назад нам и в самом деле представлялось, что отстранение цесаревича Николая Павловича от трона будет наилучшим выходом. Но прошло немало времени… И, озирая то, что государем Николаем Павловичем сделано — а сделано немало, — я пришел к выводу, что сейчас любые действия против императора были бы вредны и пагубны для России. Два года назад ваша программа представлялась спасением — но сейчас я считаю, что свержение государя и претворение в жизнь прошлых планов вызовет лишь хаос, гражданскую войну, всеобщее смятение, неисчислимые бедствия…

— Совершенно согласен, — кивнул Друбецкой. — Теперь, когда государь доказал, что может управлять империей наилучшим образом, ничего, кроме страшного вреда, ваш переворот не вызовет. Поэтому должен категорически заявить, что участвовать мы ни в чем не намерены — и приложим все силы, чтобы удержать от сего пагубного решения всех своих подчиненных, кто в свое время был вовлечен

— Вы способны до конца жизни носить ярлык клятвопреступника? — холодно поинтересовался Кестель.

— Полковник, что за детство… — поморщился князь. — Не передергивайте, право. К чему эта демагогия? Мы просто-напросто по здравом размышлении не собираемся предпринимать ничего, что могло бы послужить во вред государю и России — а это совсем другое… Ничуть не против правил чести взять назад опрометчиво данную клятву участвовать в злодеянии.

— Андрюша… — почти умоляюще проговорил камергер.

Князь отрезал:

— Не надо этого тона! Прости, но тут уж не играет роли никакое родство… Я тебя искренне призываю одуматься. Ты же всегда был умен… Устраивать такое в нынешних условиях — неразумно…

— А ничего и не придется устраивать, — добавил Друбецкой. — Поскольку без нашего участия, откровенно говоря, ничего и невозможно. И поскольку мы своим отказом, уж не посетуйте, выбиваем почву из-под ног у всего предприятия, вам, господа, следовало бы смириться с неизбежным. Распустите «Союз благоденствия», забудьте обо всем и вернитесь к нормальной жизни…

— А если это невозможно? — с застывшей улыбкой спросил граф Биллевич.

Друбецкой встал, выпрямился, его голос звенел от сильного внутреннего напряжения:

— В конце концов, господа, я присягал государю… Все, что мы замышляли, происходило до присяги. Теперь я ею связан… а потому, даже сам не участвуя, но продолжая покрывать вас, как раз и буду клятвопреступником. Если не будет другого выхода, если вы станете упорствовать, я оставляю за собой право принять решения, которые мне крайне не по сердцу, но иначе просто нельзя…

— Другими словами, вы намерены стать доносчиком? — нехорошо прищурился фон Бок.

— Вы неправильно подбираете слова, сударь, — тем же звенящим голосом ответил Друбецкой. — Если вы внезапно узнаете, что некий… да что там далеко ходить, если вы узнаете, что пресловутый Васька Бес, шалящий в здешних местах, намерен завтра ограбить и зарезать путника на большой дороге, то, поставив об этом в известность полицию, вы будете не презренным доносчиком, а спасителем человеческой жизни. А ведь в нашем случае на кону не жизнь одного-единственного человека, а судьба страны… Так что даю вам слово боевого офицера: если вы нынче же не пообещаете отказаться навсегда от ваших безумных планов, я колебаться не буду… Можете вы дать мне слово, что оставите свои планы?

Воцарилось долгое молчание. Потом камергер сказал мягко:

— Боюсь, генерал, подобного обещания от нас не дождаться…

— Ну что же, — сказал Друбецкой с невероятным спокойствием. — В таком случае, позвольте откланяться…

Он коротко поклонился, повернулся на месте, пристукнув каблуками и щелкнув шпорами, после чего решительно устремился к выходу. Демонстративно хлопнул дверью — так, что с косяка осыпалось чуточку штукатурки.

— Господа! — почти умоляюще воскликнул князь. — Миша, полковник, Готлиб Рудольфович… Неужели вы не способны понять голос здравого смысла? Сейчас не получится ничего, кроме вреда… И потом, вы же знаете Друбецкого, он никогда от своих намеченных целей не отступится…

— Один раз, как мы только что убедились, отступился, — ядовито бросил фон Бок.

— Господа…

— Андрюшенька, родной… — мягчайшим тоном произнес камергер. — Отступать мы не намерены.

— Но это же настоящее безумие! Какими силами?

— Да уж какими в состоянии…

— Бред!

— Мне больно, что мы не понимаем друг друга… — удрученно сказал камергер.

— А мне, по-твоему, нет? Друбецкой не отступится… Я, конечно, попробую его уговорить…

Князь порывисто вскочил и выбежал из комнаты. Ольга за ним не последовала — самое интересное, кажется, только начиналось, в этой самой комнате…

— Скоты, — после недолгого молчания обронил фон Бок.

— Хуже, — сказал камергер. — Гораздо хуже. Убежденные люди. А вот это по-настоящему страшно, господа мои. Труса можно запугать, скота и подонка — купить. Человека, убежденного в собственной правоте, ничто не остановит…

— Вы полагаете? — нехорошо усмехнулся Кестель, и фон Бок одобрительно кивнул. — Такого человека, и вы это прекрасно знаете, может остановить превеликое множество вещей — главным образом состоящих из железа, хотя возможны и другие средства, о которых вы прекрасно осведомлены…

— Ну, это уж… — поморщился камергер. — Речь, в конце концов, идет о моем родном брате…

— Ну, не стоит лицедействовать, — усмехнулся фон Бок. — Есть некий предел, за которым нет места родственным чувствам…

Граф Биллевич прервал их энергичным жестом:

— Да полноте… Дело тут не в родственных чувствах, ведь правда, Михаил Дмитриевич?

— Ну разумеется, — сказал камергер. — Я просто хотел бы обойтись без крайностей. Нет необходимости, когда речь идет о моем брате, прибегать к крайностям. Он, вы прекрасно понимаете, никогда нас не выдаст. Его тонкая, ранимая натура, скорее приличествующая не боевому генералу, а какому-нибудь романтическому поэтишке, ни за что не позволит ему выдать родного брата… но ведь невозможно выдать вас, не впутав меня? Так что он промолчит. Будет терзаться, ругать себя за колебания и слабодушие, но никогда никого не выдаст.

— Не спорю, — кивнул граф. — А вот Друбецкой — дело другое. Этот-то без колебаний…

— Отсюда вытекает, что меры следует принять к одному Друбецкому, — сказал камергер. — Надеюсь, никто не возражает? Вот и прекрасно. Никак ему не следует возвращаться в Петербург… Кто возьмет на себя обязанность озаботиться?

— Как выражаются полуобразованные мещане, с полным нашим удовольствием… — усмехнулся граф Биллевич. — Субъект, именуемый Васькой Бесом, все еще торчит в здешних лесах. В золоте он нуждается отчаянно, а вот моральными принципами, к нашему облегчению, нимало не озабочен. Прекрасный выход: нынешние разбойники настолько обнаглели, что способны покуситься и на проезжающего генерала… Я озабочусь, господа, можете этим не забивать себе более голову… Но что это? На ваших лицах по-прежнему неприкрытая грусть, откровенное уныние…

— Оставьте ваши подтрунивания, — сердито отозвался фон Бок. — Это ведь конец всему. Убить, убрать иным способом мы можем только эту строптивую парочку… но нет никакой возможности кого-то принудить вывести полки. Даже ночью нам это не удастся. Столько людей одновременно нам не удержать… Все рухнуло!

— Я ручаюсь не только за себя, но и за свой полк, — не без напыщенности произнес Кестель.

Немец резко повернулся к нему:

— Павел Карлович, толку-то в вашем полку! Коли это один-единственный полк… Я вас безмерно уважаю, но против петербургского гарнизона вы со своим полком, простите великодушно, слабоваты будете… С Вязинским и Друбецким мы располагали бы силой в шестьдесят тысяч штыков. При нынешнем раскладе примерно столько же будет против вашего отважного полка. Я не отменный специалист в военных вопросах, но прекрасно помню, что штыков у вас не более двух тысяч… и даже менее. Я, разумеется, с самого начала не принимаю в расчет писарей, плотников, денщиков, фурлейтов, фельдшеров и прочую нестроевую сволочь… С этим убогим количеством солдат ни о чем серьезном говорить нельзя.

Кестель вскочил. Его лицо кривилось в какой-то непонятной гримасе.

— Так какого же… какого же рожна вы два года назад меня уговорили пойти на сделку?

— А мы вас не особенно-то и уговаривали, милейший Павел Карлович, — елейным тоном произнес фон Бок. — Вы сами на всех парусах неслись навстречу. Усматривая для себя превеликую выгоду. Мы же, честное слово, не виноваты, что обернулось именно таким образом…

Кестель буквально рухнул в кресло, уронил голову на руки.

— Да вы попросту бездари, — простонал он, не поднимая головы. — Косорукие бездари… Отравить два года назад императора Александра, отравить цесаревича Константина — и не прихватить за компанию Николая… Все было бы гораздо проще и легче…

— Павел Карлович, друг мой, мы все же — не олицетворение совершенства, — пожал плечами камергер. — Никто тогда не принял Николая всерьез, да вдобавок никто не знал, что именно в его пользу было составлено завещание императора… Никто не видел в нем реального претендента на трон, полагали, достаточно будет поднять гвардию, предъявить требования, и все устроится наилучшим образом… Недодумали, не все знали, упустили момент… Еще не поздно все исправить…

— Как?! Одним моим полком?

— Ну, в конце концов, есть менее шумные средства, не требующие многолюдства, боя барабанов, переворота…

Кестель рывком поднял голову:

— Вы серьезно?

— Ну разумеется, — мягко, будто ребенка утешал, сказал камергер. — Никому из нас нельзя уже отступать: выбора нет совершенно, обязательства, принятые нами на себя перед…

Он замолчал, оглянулся на темные окна, и Ольга увидела в его глазах откровенный страх — как, впрочем, и у других. Четверо косились на окна, за которыми простиралась густая ночная тьма, и лица у всех были невеселые.

Кестель горько рассмеялся:

— Ну, это радует — не мне одному придется при неудаче держать ответ…

— К сожалению, вы правы, друг мой, — сказал камергер с наигранной бодростью. — Но у этого положения есть и полезная сторона, да-да, представьте себе… Когда четверо решительных, смелых людей, лишенных всех и всяческих предрассудков, прекрасно понимают, что выхода у них нет и проиграть они просто не вправе… Именно такие ситуации и принуждают выложиться до конца, господа мои. Ничего особенно страшного не произошло — всего-навсего стало ясно, что на штыки рассчитывать не приходится. Это еще не конец. Как справедливо заметил кто-то из древних философов, любой конец в то же время — начало чего-то нового…

— Через две недели — большие маневры в Царском Селе, — сказал фон Бок с явным намеком.

— Вот именно, — кивнул камергер. — Слишком удобный случай, чтобы им не воспользоваться. А посему прошу всех сохранять хладнокровие. Друбецким займется граф, так что все, я уверен, кончится благополучно. Нам остается подождать каких-то две недели, — он улыбнулся почти беззаботно. — А потому, друзья мои, можете пока развлекаться и далее… я имею в виду ваши, граф, с Готлибом забавы. Вчера вам, правда, помешали…

Фон Бок зло сказал:

— Узнать бы, кто это путается под ногами…

— А что тут гадать? — безмятежно сказал камергер. — Никаких особенных загадок. Так уж сложилось, что наша очаровательная Олечка случайно оказалась наследницей колдуна из захолустья. Этого отшельника, что торчал на мельнице. Ну вот она и вступилась за названую сестричку… Мне это совершенно точно известно… Нет-нет. — Он решительно поднял руку. — Ни один из вас к ней и близко не подойдет, даже не сделает ни малейших попыток… ну, вы понимаете. Это моя добыча, и любого, кто будет путаться под ногами, я накажу незамедлительно. Вам всем понятно? Вот и прекрасно. Или вы против, фон Бок?

Немец торопливо сказал:

— Нет-нет, я о другом… Если она вмешалась, значит, каким то образом могла за нами наблюдать?

— Логично, — кивнул камергер, вдруг помрачнев.

— А где тогда гарантия…

— Гром вас разбей, вы правы! — вскочил камергер. — Никакой гарантии… Казимир, немедленно покличьте…

Ольга поняла, что самое время убираться восвояси. Она отступила к тому месту, где затаилась под дубом, не мешкая поднялась в воздух и понеслась прочь так быстро, как только была способна. В ушах туго посвистывал ветер, стало холодно, освещенное окошко белого домика превратилось в крохотного светлячка далеко внизу.

Потом она начала снижаться, не сбавляя скорости, от холода сводило все тело, ветер выжимал слезы из глаз. Оглянувшись, Ольга увидела некое подобие тускло-огненных летучих мышей, круживших над усадебкой, — но с радостью отметила, что они не собираются бросаться ей вслед. Сердце замирало в сладком ужасе, когда она с невероятной для этого столетия скоростью летела вниз, вниз, вниз, к тому месту, где оставила коня.

По неопытности немного не рассчитала и приземлилась так неуклюже, что не удержалась на ногах и кубарем покатилась по сырой траве. Джафар помог ей подняться на ноги, покачал головой:

— Вовремя убрались, госпожа моя. Убедились теперь, что это за публика?

— Убедилась, — сказала Ольга. — А заодно убедилась, что никак нельзя сидеть сложа руки…


Глава одиннадцатая
Госпожа помещица в своих угодьях

Река была спокойной, как всегда, она сияла мириадами колышущихся серебристых блесток, и мельничное колесо исправно, казалось даже, с некоторой скукой, перемалывало отблески лунного света, превращая их в чистейше-прозрачные радужные снопики. Вот только что-то большое и темное — никак нельзя ошибиться, не чудится — стояло совсем близко к поверхности воды, и от реки вроде бы начинало тянуть холодом…

За плечом пошевелился Джафар. С происхождением этого иноземного создания до сих пор не было полной ясности — то оно определенно из плоти и крови, то ведет себя, как бесплотный клочок тумана, — и никаких особенных звуков не раздавалось, но все равно у Ольги сложилось впечатление, что ее нежданный слуга постукивает зубами от страха. Не ушами она это слышала, а как-то иначе чувствовала.

Не оборачиваясь, сказала без улыбки:

— Как выражались во времена юности князя, умирать — один раз, а потому в штыки…

— Я, представьте себе, госпожа моя, отнюдь не военный, — язвительно отозвался джинн. — И в штыковые атаки ходить не нанимался… по крайней мере пока не будет точного и недвусмысленного приказания.

— Ты что, чувство юмора растерял? Оно у тебя прежде определенно имелось…

— Прелестница… — грустно отозвался Джафар. — Тут можно потерять и кое-что поважнее чувства юмора, вы этого по молодости лет и краткости пребывания в нынешнем своем качестве не понимаете… От этого… от этой… в общем, от того, что под колесом, веет чем-то таким…

— Молчать, — сказала Ольга, опасаясь, что понемножку и сама начнет поддаваться страху. — Помогать будешь, если возможно… — Она вытянула руки перед собой, ладонями вниз и произнесла тихонечко то, что надлежало.

Какое-то время не было никакого результата. Но очень быстро темнота у поверхности воды сгустилась настолько, что лунные блестки на ее фоне стали вовсе уж ослепительно-яркими, а потом начали одна за другой гаснуть, словно их впитывала, проглатывала, растворяла поднимавшаяся над водой густейшая чернота.

У черноты не было ни четкого вида, ни подобия формы, ни зыбких хотя бы очертаний. В лунном свете из воды, ширясь и распространяясь, поднимался просто-напросто лоскут мрака, наподобие черного паруса, и у него не было ни поверхности, ни границ — кусок непроницаемой тьмы, режущий глаза и отдававшийся в затылке колючим неудобством…

Только чуть позже, определенным образом — непонятным ей самой — напрягши глаза, Ольга сумела рассмотреть нечто вроде болтавшихся лохмотьев, делавших эту тварь похожей на разодранный градом осколков штандарт. Чудовище приближалось к берегу, к ней, тянулось к ее лицу…

Ольга не смогла бы описать свои ощущения. Все было запредельно и не имело человеческих слов. Некая невероятная смесь лютого холода и ни на что не похожего отвратительного запаха, распахнутые настежь ворота в бездну — настолько чужие, не имеющие ничего общего с этим миром переживания, что сердце, казалось, и не бьется вовсе, помаленьку превращаясь в лед. Только теперь Ольга стала понимать Джафара — тварь оказалась настолько чужой, что не стало никакого страха, он перешел в омерзение, а там и оно выхлестнулось за все мыслимые пределы…

От чудовищы исходило нечто, что можно было определить как неодолимое желание утолить лютый голод, выжигающий нутро, а вслед и весь мир. И словно бы там присутствовала униженная мольба, как тоненькая золота каемочка по краю тарелки. Оно хотело есть, а просить толком было не способно не из-за спеси, а потому, что не умело этого делать…

Холод распространялся вокруг, обжигая до костей. Сознание мутилось, но Ольга держалась изо всех сил, выполняя руками странные движения, словно бы плетя перед собой некую паутину, служащую и препятствием для подступающей тьмы, и ловушкой. В приблизительном переводе на человеческие ощущения это выглядело так, будто она в одиночку пыталась поднять нечто неподъемное — да не просто поднять, а еще и заставить эту тяжесть выделывать сложные движения, утончиться и сузиться в одном месте, чтобы можно было отщипнуть кусочек. Как если б кто-то старался голыми руками отделить лоскут ткани от туго надутого воздушного шара.

Под ее пальцами — или в ее сознании? — клубились протест, злоба, отпор, непонятные чувства сущности, с которой, быть может, никогда еще так не обращались. И Ольга, напрягая мысль, пыталась уговорить нависшее над ней Нечто: лишь крохотную частичку, потому что она мне нужна позарез, а потом, вот чем угодно клянусь, и накормим, и наладим отношения, и станем друзьями… При этом ласковые уговоры требовалось неустанно перемежать с напором, потому что слабости это создание не простило бы…

А потом уже можно было обойтись самыми прозаическими вещами из обычного мира — и Ольга, расправив одним движением свой носовой платок, мысленно нанесла несколько ударов. В голове у нее словно звонко лопнула струна, в платок стало не то проливаться, не то сыпаться черное, шуршащее, обретавшее вес, потянувшее вниз руку, будто пригоршня дроби. Еще один сильный удар — и лоскутья мрака стали отползать, уменьшаться, сквозь них проглянули деревья на том берегу и лунные блики на воде — а там и река очистилась полностью, она вновь сияла безмятежными серебристыми блестками, каплями «живого серебра»…

Торопливо увязав платок — не руками, конечно, — Ольга опустилась, едва не упала в высокую траву. Трава с тоненьким хрустом ломалась под ней, превращаясь в ледяную кашицу, и это было на самом деле, а не казалось. Холод медленно, ужасно медленно рассеивался, уступая место обычной ночной прохладе, показавшейся сейчас обжигающей.

И во всем теле, и в сознании творилось нечто неописуемое.

— Госпожа моя, вам суждено быть великой колдуньей, — прошептал за плечом Джафар. — С этим созданием справиться при первой же встрече…

— Что это? — спросила Ольга. — Или — кто оно такое?

— Представления не имею, — чуточку сварливо отозвался джинн. — Я же говорю, из каких-то невообразимо древних времен, а то и из времен до времени. На нашей стороне черты, госпожа моя, хватает таких вот, насквозь непонятных, заблудившихся в чужих временах, вы еще не самое опасное видели… Привыкайте, коли уж взялись.

— Сказать по совести, я это себе представляла совсем иначе, — призналась Ольга, чувствуя разливавшуюся по всему телу невероятную усталость. — Колдунья при нужде произносит выученное назубок заклинание, делает пассы, и… и все устраивается наилучшим образом, как и было задумано. А тут на каждом шагу такие мысли, чувства и ощущения, какие людскими словами описать невозможно…

— Привыкайте, — усмехнулся джинн. — Это с вами, прелестница, знаете ли, надолго. Оч-чень надолго, вы еще и не осмотрелись-то толком, не обвыклись, не обжились. Прошлись по верхам, с краешку…

— Но ведь все удалось?

— Везет вам, — сварливо отозвался джинн. — Ждалось, конечно, а могло и так обернуться, что оно бы вас сглотнуло, как лягушка муху. Не зря же Ночное Племя того, что у вас в руках, боится до ужаса — а они мало чего боятся, знаете ли…

Ольга встрепенулась, спохватившись:

— Ну, в таком случае, чего стоим? Ноги в руки — и рассыпь-ка все это вокруг Таниной спальни, как мне объяснял…

— А может, вам самой лучше…

Не хотелось ему признаваться, что у нее попросту нет сил хотя бы пошевелиться, — в воспитательных целях следует изобрести совсем другие мотивы…

— Ага, — ядовито сказала Ольга. — Я еще буду за тебя выполнять вовсе уж пустяковую работу, с которой тебе справиться — раз плюнуть! Коли уж есть госпожа, должен быть и слуга… Кувшинчик… — добавила она многозначительно. — Так что, милый друг, лети и трудись… Кому говорю?

С видимой неохотой приняв из ее рук тяжелый узелочек, Джафар стал медленно растворяться в воздухе, причем еще долго слышалось его недовольное ворчание. Когда он пропал окончательно, Ольга с невероятным облегчением опрокинулась прямо в таявшую ледяную кашицу бывшей травы, разбросала руки и, лежа без движения, уставилась на звезды, крупные и мерцающие. Силы понемногу возвращались, что-то успокоительное лопотали кроны деревьев под легким ветерком, размеренный шум мельничного колеса был приятен, и оказалось, что невероятно славно лежать вот так, посреди необозримой ночной чащобы, зная, что отныне никакая опасность ее здесь встретить не может, что она тут хозяйка и может многое из того, что обычные люди сделать не в состоянии. Эти новые ощущения оказались несказанно радостными и пьянящими, сейчас она ни о чем не жалела и не боялась будущего.

— Ну и пусть, — сказала Ольга, глядя на звезды. — Вы же сами мечтали об интересной жизни, милая барышня? Вот вас кто-то и услышал… Переживем, а?

Потом она взлетела над травой — бездумно, как обычные люди, случается, вышивают или перебирают драгоценности. Уже обретя некоторое умение, вполне ловко перевернулась в воздухе и поплыла над темными верхушками деревьев как бы полулежа, опираясь локтем на невидимую подушку. Не было ни страха, ни неудобства — одно восхищение новой жизнью.

Внизу синим холодным светом блеснуло нечто странное: будто кучка тлеющих головешек прогоревшего костра, разве что цвет у головешек другой. Она остановилась в воздухе, посмотрела вниз. В общем, ничего странного: всего-навсего оказывает себя никем до сих пор не разысканный клад. То ли разбойнички закопали добычу, то ли, наоборот, кто-то предусмотрительный, не доверявший кладовым и банкам, сделал запасец про черный день. А может, в старые времена, когда гремела очередная война, здесь запрятали все достояние — да так за ним и не вернулись. Как бы там ни было, клад простой — не заговорен ни одним из многочисленных способов, ни единого заклятья на нем не брошено, покойник сверху не положен. Хороший, чистый клад. Нужно будет запомнить место, такие вещи в жизни юной небогатой девушке всегда пригодятся…

Она поплыла дальше, как дым костра с неспешным ветерком. Повернула голову, уловив краем глаза некое движение на реке. Неподалеку от берега в воде плескались изящные, зеленовато светящиеся силуэты, слышался девичий смех и обрывки разговоров. В первый миг Ольга не на штуку испугалась, впервые в жизни воочию узрев русалок, но тут же вспомнила, кто она теперь такая, и посмеялась над собой. Но задерживаться над тем местом все равно не стала: в отношениях меж населяющими эту сторону существовал, оказывается, свой этикет и свои правила, которые следовало соблюдать…

Надолго задержалась, присев высоко на ветке дерева — поскольку внизу, на обширной поляне, происходили интересные дела. Объявившийся там обычный мужик, которому вовсе нечего было делать в такое время и в таком месте, не спеша разделся, с крестьянской аккуратностью складывая одежду под деревом, на котором притаилась Ольга, — а потом старательно примостил в расщелину пня ножик острием вверх, проверил, хорошо ли держится, перекувырнулся через него… И не стало мужика, как не бывало, а объявился уже матерый волчище, принявшийся поначалу носиться по поляне, словно маленький веселый щенок, прыгая, катаясь по земле. Потом встал на лапы, отряхнулся и деловито затрусил в чащу. Ольга понятливо покачала головой: вот вынь сейчас кто-нибудь ножик — и бегать мужику в волчьем обличье, хорошо еще, если семь лет, а то и всю оставшуюся жизнь. Все так, как в крестьянских россказнях… а россказни ли это? Кто знает, сколько их еще окажется доподлинной правдой…

Задумавшись, Ольга, как оказалось, пролетела немалое время и немалое расстояние. Сверху местность казалась поначалу вовсе незнакомой, потому что выглядела совершенно иначе, но потом Ольга стала понемногу опознавать и дорогу, и деревеньку внизу с церковкой, а там и мостик показался вовсе уж характерный…

Как-то так получилось, что ее занесло в имение Челищевых — вот уже и барский дом виднеется, вот и службы, конюшни. Ни единое окно не светится.

Ольга хотела повернуть к себе домой, но вдруг остановилась в воздухе, приняв вертикальное положение стоящего человека.

Мысль пришла совершенно неожиданно, в ней смешались и обида, и озорство, и оскорбленная гордость…

Уже не колеблясь, Ольга решительно полетела к дому. Увидеть ее было некому — разве что единожды внизу неуверенно брехнула собачонка, судя по тявканью, маленькая и робкая.

Где окна Бориса, Ольга в точности не знала, но попробовала их учуять — и ведь получилось! Она замерла в простенке меж двумя окнами, чуть-чуть прикасаясь правой рукой к беленой стене, как будто это могло ей помочь в неподвижности удержаться в воздухе. Улыбаясь недобро, перебирала идеи, пока не остановилась на самой подходящей.

Она протянула другую руку к окну, сделала, что надлежало, — и створки распахнулись с тихим скрипом, свидетельствовавшим о нерадении прислуги: смазывать надо, родимые, не жалея маслица…

Гибко извернувшись в воздухе, Ольга проникла внутрь спальни, встала ногами на пол, зловеще усмехаясь, развела руки в стороны, пошевелила пальцами. Спальню моментально залил неяркий синеватый свет, напоминавший холодное мерцание гнилушек. Довольно явственно обозначились предметы мебели, кровать, затылок безмятежно спавшего бравого гусарского поручика. Подняв руку ладонью вверх, Ольга легонько толкнула спящего, а потом еще раз, гораздо сильнее. И осталась стоять у окна, торопливо шепча должные приказания.

Борис дернулся, как любой внезапно разбуженный чувствительным тычком человек. Моргая, завертел головой, увидел распахнутое окно, Ольгу в синем полумраке…

Все же нервы у него были покрепче, чем у провинциальной уездной барышни, саму себя запугавшей английскими мистическими романами. Он понимал уже, что не спит, что все это происходит наяву — но был все же не столько испуган, сколько изумлен.

— Что за черт? — воскликнул в сердцах.

— Это я, милый, — сказала Ольга, протягивая к нему руки, как на старинных гравюрах, где именно такие безнадежно влюбленные девушки с разбитыми навсегда сердцами и изображены. — Я тебя так любила, что и после смерти пришла навестить…

Для него ее голос звучал сейчас замогильно, не по-человечески, и Ольга ему виделась самой что ни на есть недавней утопленницей: с остановившимся стеклянным взглядом, синим лицом, уже начавшим распухать, облепленная мокрым платьем, с которого текла ручьями вода. Буро-зеленые водоросли свисали с нее там и сям, пара-тройка падких на мертвечину раков примостилась на плечах и под мышкой, из уха торчал колышущийся серебристый хвостик какой-то рыбешки. Ну и пахло в спальне соответственно: ядреным ароматом гнилой воды, протухшего ила, разложения плоти…

— Что за черт? — повторил бравый поручик уже гораздо неувереннее и, право же, боязливо: слишком много было деталей, свидетельствующих, что все происходит наяву…

— Не нужно было принимать все близко к сердцу, — сказала Ольга печально, приближаясь к постели бесшумной медленной походкой натуральнейшего призрака. — Но такие уж мы дуры… Я ведь утопилась, милый. В Купавинском бочаге. И не смогла там больше лежать, на дне так мерзко, одиноко и холодно… И мне было позволено прийти… Я не могу одна, любимый, единственный, не могу там одна больше… Пойдем со мной, там покой и тишина, каких на земле не сыщется…

Она подошла вплотную к остолбеневшему любовнику — бывшему, к счастью! — и, наклонясь, цепко ухватила его за руку. Разумеется, он сейчас чувствовал, что держащие его ладонь пальцы холодны, как лед, лишены жизни, мертвы, словно кусок дерева… И затхлая вода из бочага на него сейчас щедро проливалась, и все неприглядные запахи вокруг него сгустились, да вдобавок у Ольги изо рта и ноздрей черви поползли, длинные, белесые, противные, склизкие, в немалом количестве на постель посыпались, в широкий вырез ночной сорочки господина поручика…

Он даже не взвыл — тоненько пискнул что-то, изо всех сил вжимаясь спиной и затылком в стену, словно хотел ее таким образом проломить и сбежать от кошмара.

Ольга, оскалясь в омерзительной усмешке трупа, продолжала безжалостно:

— Пойдем со мной, любовь моя… Мне так одиноко на дне… Ведь это все из-за тебя случилось, ты меня бросил, растоптал чувства, вот я и не вынесла удара судьбы… Пойдем со мной на дно, мы будем лежать рядом, как встарь…

Зубы у него стучали, точно кастаньеты в руках испанского плясуна, а глаза закатывались под самый лоб. Ольга сделала мысль, соответствующую у людей щелканью пальцами, и на сцене появились новые действующие лица — двое одинаковых с лица, тоже, можно сказать, загримированные. Они и в своем-то обычном виде не отличались благообразием и обаянием, а уж сейчас, когда имели вид закоренелых утопленников, пролежавших на речном дне не менее пары месяцев… И пахло от них как надлежало.

Подхватив с двух сторон под микитки полуобезумевшего поручика, они заголосили наперебой:

— Голубчик, золотце, душенька, не серди хозяйку, пошли с нами… Это только поначалу жутковато, серденько, а потом привыкаешь, мы ж привыкли…

Борис пытался вырываться, лягаясь и даже кусаясь, но у этих субъектов, со злорадством отметила Ольга, не особенно и побрыкаешься. Два мнимых утопленника, ядрено вонявшие болотом и тленом, рассыпавшие с себя червей и трепещущих рыбок-трупожорок, враз выволокли поручика из постели и потащили к распахнутому окну, в котором, по задумке Ольги, стремившейся к театральному совершенству, светили нелюдские огни и кто-то зловеще подвывал.

Она жестом остановила слуг на полпути, задумавшись, что же дальше. Выбор у нее по части превращений других был довольно скуден и, как оказалось, сводился лишь к превращению в свинью, да и то до первых лучей солнца. Вообще-то и этого было достаточно, чтобы завершить театральное действо…

Ольга присмотрелась, покачала головой, брезгливо скривила губы. Судя по расплывшемуся на ночной сорочке бывшего возлюбленного пятну, а также сопутствующему запаху, бравый поручик окончательно себя потерял перед лицом столь зловещих сюрпризов.

И сразу стало скучно, глупо, все показалось ненужным и мелким. Сейчас, глядя на вульгарно обделавшегося любовника, раздавленного страхом, она уже и не верила почти, что именно этот красавец вскружил ей голову, сделал женщиной и привил желание взрослой любви. Вся жажда мести куда-то улетучилась, осталось разочарование, едва ли не стыд.

Она махнула слугам, чтобы отпустили добычу, и, когда они повиновались с видимой неохотой, безжалостно прикрикнула:

— Ступайте назад! Веревку вить, веревку! И чтоб на глаза не показывались, пока…

Верзилы растаяли в воздухе так медленно, что она успела рассмотреть их сокрушенные лица. Ольга сделала резкий жест, разведя руки, — и повсюду по комнате с грохотом опрокинулась мебель, перевернулась кровать, оборвались занавеси, брызнуло осколками высокое окно: чтобы не думал завтра, будто ему ночные события причудились в кошмаре…

Оттолкнулась от пола мысками сапог и вылетела в окно, как пущенная из лука стрела, ловко повернулась в воздухе и направилась в сторону Вязина, охваченная неким подобием грусти. Только что разыгранная сцена не доставила, как оказалось, никакого удовольствия, наоборот.

Что-то мелькнуло справа над лесом — похожее то ли на огромного ворона, каких в жизни не бывает, то ли исполинского нетопыря. Ольга не успела рассмотреть, но осталось впечатление чего-то хищного.

На обратном пути она то и дело оглядывалась, но странное создание так больше и не появилось — если только не померещилось в ночной игре лунного света и темных теней…


Глава двенадцатая
У мельницы

Джафар сказал не без опасений:

— Госпожа моя, не кажется ли вам, что поступки ваши становятся все рискованнее? Если один раз вам повезло, это еще не значит, что везти будет всегда…

Ольга еще раз взвесила на руке старую охотничью флягу, без всякого труда раздобытую в одной из кладовых, где подобного хлама валялось немало, — круглую и плоскую, из луженой меди, украшенную скудным узорчиком в виде листьев неведомого растения (судя по простоте, это было изделие провинциальных мастеров, а не городская работа). С усилием вставила толстую пробку, вновь выдернула.

— А почему ты решил, что дело именно в везении? — задумчиво спросила она.

— Ну…

Откуда в вас, любезный мой, эта трусость? — поинтересовалась Ольга.

— От долгой жизни, — честно признался Джафар. — Когда живешь долго, к этому как-то привыкаешь, знаете ли… А вдруг не получится?

— А вдруг и получится, — весело сказала Ольга. — Ну вот не нравится мне, что в двух шагах от моей мельницы обитает подобная тварь, и все тут! Попробую что-нибудь сделать… Ты за дорогой следишь?

— Обижаете! Постоянно. — Джафар закатил глаза, словно к чему-то прислушивался. — Коляска уже в полуверсте… Ничего до сих пор не произошло, спокойно едет… — Он встрепенулся. — А вот неподалеку от мельницы…

— Сама чувствую, — оборвала его Ольга.

Она присмотрелась — сквозь крышу мельницы, где они разместились на чердаке, сквозь деревья и густой кустарник. Шесть человек не спеша приближались и вскоре оказались уже у самой дороги, привычно укрывшись за ближайшими к ней деревьями — кое-кого она узнала без труда… Ага, пистолет за поясом, ножи посверкивают, а один, облегченно вздохнув, сбросил с плеч тяжеленный, сразу видно, хотя и небольшой мешок, явственно звякнувший чем-то металлическим. Надо полагать, прихватили с собой что-то вроде печных колосников, чтобы привязать к ногам жертв, когда на дно отправлять будут…

Ольга перевела взгляд на дорогу. Бричка катила не быстро и не медленно, судя по выбранному аллюру, кучер был опытный и заранее рассчитал, как преодолеет длинную дорогу. Генерал Друбецкой выглядел понурым и невыспавшимся и производил впечатление человека, полностью ушедшего в себя. Ну а на лице у кучера не было ничего, кроме привычной дорожной скуки.

Оно мгновенно изменилось, когда на дорогу высыпали Васька Бес с товарищами. Прежде чем кучер успел натянуть вожжи, на них уже повисли с двух сторон разбойнички, раздался пронзительный посвист, и все остальные кинулись к генералу. Тот, пребывая в расстроенных чувствах, слишком поздно попытался схватиться за эфес сабли, и обоих одолели, вытащили из брички с поразительной быстротой.

Дальше не было нужды смотреть. Ольга кинулась к шаткой лесенке и, пачкаясь многолетней пылью, спустилась вниз, в мучной туман, пробежала к двери мимо грохочущих жерновов. Выскочила наружу, как оказалось, в самую пору: на головы генералу и его кучеру успели накинуть мешки, и Васька Бес, серьезный и сосредоточенный, уже тянул из сапога кривой широкий нож — лезвие, отточенное и ухоженное, сверкнуло на солнце…

Судя по всему, Беса наставляли действовать быстро и решительно — он даже не пытался, вопреки своему всегдашнему обыкновению, сыпать прибауточками и насмехаться над очередными пленниками… Ольга выпрямилась, покрепче утвердилась на ногах, собрала силу, как уже умела, — и незамедлительно обрушила ее на разбойничков, так и не успевших к ней обернуться.

Ничего вроде бы не произошло посреди ясного солнечного утра — но шестеро, словно огретые по темечку некоей невидимой тяжестью, враз опустили руки, замерли, легонько пошатываясь, с видом совершеннейшего отупения.

Злобная веселая радость играла в ней, как пузырьки в бокале хорошего шампанского. Ольга быстро отделила подвергшихся нападению путников от нападавших и, грубо подталкивая движениями поднятых ладоней, погнала разбойников к берегу. Пятеро шагали послушно, не доставляя хлопот, а вот с Васькой Бесом временами приходилось повозиться: Ольга ощущала явное сопротивление, идущее словно бы не от Беса, а от некоей малой точки, слышала странное повизгивание, недовольное, скрипучее. Ох, похоже, не врали насчет табакерки… Что-то мелкое, но сильное и назойливое изо всех сил пыталось ей мешать, чем напоминало комара, вьющегося в темноте над ухом. Она даже ощутила явственный укол в ладонь, весьма болезненный — и, рассердившись, показала все, на что способна, невидимой жесткой сетью теснила шестерых к берегу, одновременно послав в глубину нечто вроде окрика…

Прозрачная зеленоватая вода потемнела, что-то обширное поднималось к поверхности, тяжело клубясь и разрастаясь — и над водой лохматыми языками поднялась тварь. При дневном свете она была столь же бесформенной, как давеча ночью — клубы тяжелого мрака, в котором вязнул взгляд, колыхание темных струй, вызывавшее омерзение где-то под ложечкой…

А потом эти струи накрыли шестерых, и на берегу на несколько мгновений водрузилась странная фигура: огромная черная клякса, из которой торчали шесть черных подобий человеческих фигур. Затем все это слилось в один ком, который, еще недолгое время полежав, стал широким потоком утягиваться в реку, удивительно напоминая выливаемую из ведра краску. Поток лился медленно, отяжелело, сыто

Ольга, не глядя, протянула назад руку и, ощутив тяжесть баклажки, направила ее горлышком к реке. Напряглась и сосредоточилась. Она и сама не могла бы объяснить, что сейчас проделывала — словно бы старательно тянула удочку, на которую клюнуло нечто тяжеленное, слабо сопротивлявшееся: ничего похожего на яростный отпор сильной рыбы…

Черная струя, появившаяся из реки, потекла в горлышко баклажки, сразу начавшей холодеть. Пальцам было зябко, но, в общем, можно и вытерпеть…

Сколько это продолжалось, определить было трудно, тем более что черная струя сопровождала свое плавное течение странными полузвуками-полуощущениями, для человека неприятными и порой даже болезненными, так что время от времени приходилось зажмуриваться и затыкать уши — мысленно

Наконец и это кончилось. В руках у Ольги осталась тщательно закупоренная медная баклажка, потяжелевшая так, словно ее залили «живым серебром», сиречь ртутью, до самого горлышка. И что-то внутри словно бы бурлило, колыхалось, и в ладони появились непонятные покалывания…

Плотно вставив пробку и забив ее ладонью изо всех сил, Ольга облегченно вздохнула — словно свалила с плеч тяжеленную ношу. Явная гордость собой присутствовала, что уж там…

За спиной не без сарказма заговорил Джафар:

— Ну и что вы теперь, госпожа моя, намерены делать с этим сокровищем? Какой от него толк в нашем хозяйстве?

Ольга сосредоточенно опутала горлышко словом, как полотном, завязала узел. Ответила устало:

— Как выражаются наши мужички, в хозяйстве и бечевочка пригодится… Пусть себе лежит где-нибудь в уголке, все лучше, чем на воле…

Она направилась к генералу Друбецкому и сорвала у него с головы мешок. То ли у ее заклинаний был какой-то побочный эффект, вогнавший путников во временное оцепенение, то ли они сами впали в некое подобие столбняка — но оба только сейчас опомнились, зашевелились, глянули осмысленно. Кучер, обведя окрестности недоуменным взглядом и убедившись в полном отсутствии опасности, принялся размашисто креститься. Генерал владел собой получше, но все же выглядел оторопелым.

— Ольга Ивановна? Да как же это… что это… Где они?

— Вам определенно ворожит кто-то, господин генерал, — сказала она весело. — Я как раз ехала мимо, и они, должно быть, испугались конского топота — за ними ведь полиция принялась охотиться всерьез. Видели бы вы, как они порскнули в чащобу, словно зайцы из мешка…

Видя, что взгляд генерала задержался на баклажке, Ольга как ни в чем не бывало повесила ее на пояс и продолжала самым естественным тоном:

— Ну что же вы стоите? Разбойники сбежали, дорога свободна, можно и ехать…

Кучер, как солдат, получивший военный приказ, проворно полез на козлы. Генерал медлил. Он озирался так, словно пытался усмотреть в окружающем некую подсказку, ответ на все странности.

— Все произошло так молниеносно…

— И столь же молниеносно кончилось, — сказала Ольга безмятежно. — Вас ничто более не задерживает, можете ехать… — Она подошла к генералу почти вплотную и добавила тихо: — А там, в Петербурге, сделайте то, что намереваетесь сделать, без малейшего промедления, убийц выдавать никакой не грех, а обязанность порядочного человека…

Будь он мужиком, смело можно было бы сказать, что Друбецкой на нее вылупился. Но он как-никак числился среди столбового дворянства с Рюриковичами в отдаленных предках, а потому вульгарные мужицкие словечки как-то не подходили. Но все же именно так и следовало его лицо охарактеризовать…

— Ольга Ивановна, я решительно не понимаю…

— Все вы понимаете, господин генерал, — сказала она тихо. — Что не хотите вновь путаться с мятежом — совершенно правильно. Но и оставлять всю эту компанию на свободе никак не следует, они ведь решатся на что-то еще. А вы присягали государю императору…

— Да, я… Разумеется… — Он отчаянно искал слова. — Боже мой, Ольга Ивановна… Кто бы мог подумать… Ну откуда вы можете знать?

— Ремесло такое, — сказала она, в общем, чистую правду, хотя и далеко не всю.

— Ремесло? Но не хотите же вы сказать, что вы… столь юная барышня из хорошего дома, состоите на службе в… Это уж слишком фантастично…

— Давайте не будем сейчас об этом рассуждать. И не стоит терять зря времени. Мало ли еще какие опасности вам могут встретиться по дороге. А в Петербург вам следует прибыть побыстрее…

— Да, конечно же… — Генерал пребывал в совершеннейшей растерянности, и какое-то время всерьез казалось, что он намерен ей откозырять, как начальству. — И, будьте уверены, все пройдет надлежащим образом… Но кто бы мог подумать…

Ольга легонько подтолкнула его к бричке, и он, растерянно мотнув головой, отвернулся, подобрал треуголку с разлохматившимся султаном, шагнул на ступенечку, тяжело свалился на сиденье. Кучер, получив столь же недвусмысленное понукание, хлопнул вожжами и со зверским лицом прикрикнул на лошадей. Бричка резво покатила по дороге.

— Кажется, меня можно поздравить с победой? — спросила Ольга, почуяв присутствие за плечом. — Все проделано идеально, а? Сегодня они уже не смогут предпринять ничего, верно? Они ж только ночью сильны.

— Совершенно верно, — с грустным видом подтвердил Джафар.

— Ну а почему такой похоронный вид?

— Уж простите, прелестница, для меня столь быстрое развитие событий — нешуточное потрясение. Ну что вам не жилось спокойно? Едва освоившись с наследством, ухитрились против себя восстановить не какую-то мелкоту, а…

— В конце концов, я не старалась специально, — сказала Ольга. — Если вспомнить все, рассудить здраво, они начали первыми.

— Допустим. Ну а зачем было лезть? Отошли бы тихонечко в сторонку, не связывались, жили бы спокойно, извлекая все выгоды из своего нового положения. А теперь мы с вами вовлечены в борьбу, сами должны прекрасно понимать. Они не успокоятся, будут мстить, достанется не только вам, но и неповинным прислужникам. Давненько я не попадал в такие переплеты…

— Очередная мужицкая мудрость, — сказала Ольга. — Всю жизнь за печью не просидишь…

«Неповинный прислужник» с осторожной укоризной начал плести что-то, по его мнению, опровергающее примитивные умственные изыски туповатых земледельцев. Ольга не слушала. Она смотрела на спокойную воду и думала о том, что впервые в жизни убила человека, и не одного, а сразу нескольких. Нет, ведь тогда, ночью, она не ранила, а убила одного из разбойников… А впрочем, какая разница? И тогда, и теперь все было совершено ради спасения человеческой жизни, а убитые были отъявленными негодяями. Значит, это может считаться добрым поступком? Да и то, что Татьяну она уберегла от притязаний ночных шалунов, тоже к злым делам не отнесешь. Выходит, не стоит вешать голову, не все еще потеряно?

В усадьбу она приехала в сравнительно хорошем расположении духа. И сразу отметила необычную суету: чересчур много дворни с тем предельно озабоченным видом, какой свойственен простолюдинам, выполняющим пустяковые поручения, мельтешило, маячило, трусцой перемещалось меж службами. В конюшне тоже наблюдалось необычное оживление. Ольга не стала задавать вопросов, молча передала Абрека конюху и направилась в дом: ей пришло на ум, что сумятица может объясняться и тем, что гости собрались восвояси. Чему оставалось только радоваться…

Лакей выскочил на нее, как пресловутый чертик из табакерки, встрепанный, запыхавшийся, просиявший на глазах.

— Барышня Ольга Ивановна! Наконец-то!

— А в чем дело? — спросила она мимоходом.

— Ну как же! Его сиятельство с утра вас ищут, всех на ноги подняли, даже девок… Велено, как только вас найдем, сказать, чтобы шли к барину немедля…

Положительно в доме что-то происходило: внутри продолжалась та же суета, из которой Ольга, как ни приглядывалась, так и не смогла определить, что стряслось… или — что готовится. Но вид у всех был крайне озабоченный…

Князь выглядел, по ее глубокому убеждению, как-то необычно. Когда она вошла, резко поднялся из-за стола, указал на кресло, впился каким-то очень уж сердитым взглядом, тут же вскочил и, заложив руки за спину, принялся вышагивать по кабинету так размашисто и гулко, что это свидетельствовало о крайнем волнении. Ольга терпеливо ждала. На миг в голову пришла дурацкая мысль: что камергер с компанией, не зная, чем ей еще напакостить, открыли князю, что она стала ведьмой, и он теперь места себе не находит, не зная, как к такому отнестись… Нет, не верится что-то…

Прекратив бесцельное кружение по обширному кабинету (и мимоходом сшибив локтем бело-синюю фарфоровую вазочку, чего даже не заметил), князь вернулся в кресло. Уставился в пол, вскинул на Ольгу глаза, опустил голову…

— Что случилось, Андрей Дмитриевич? — спросила она, пытаясь облегчить ему задачу.

В нем мешалась ярость с терпением, это чувствовалось. Казалось, он никак не мог подобрать нужный тон.

— Оля, — сказал князь отрывисто. — Смело можно сказать, что я для тебя был как отец…

— Я это всегда ценила и потому…

— И потому, — прервал он еще более резко, словно наконец-то отыскал нужную линию поведения и у него камень с души свалился. — И потому позволь тебе напомнить, что отцовские обязанности заключаются не только в том, чтобы ласкать и лелеять. Отец, ты, быть может, согласишься, имеет право при необходимости и выволочку устроить…

— Безусловно, — поддакнула Ольга.

— Рад, что ты это признаешь… — раскланялся князь не без сарказма. — Ну что же… Откровенно тебе признаюсь, я в затруднении. Никогда не думал, что мне придется вести беседы на такие темы… Вы росли без материнского воспитания, обе, что-то я не мог не упустить, но иначе и нельзя, есть области жизни, о которых отец с дочерьми все же не может разговаривать… Я считал, все наладится как-то само собой… — махнув рукой, он надолго умолк.

— Вы не могли бы говорить яснее? — тихонько произнесла Ольга.

Он вскинул голову, в глазах будто молния сверкнула.

— Изволь… Ты меня раздосадовала… поразила… убила… да я просто не нахожу слов! Господи ты боже мой! — Он взялся руками за голову, уперши локти в столешницу, и остался в такой позе. — Я, в конце концов, человек широких взглядов, прекрасно понимаю, что сердце… что природа… что все оно требует своего, что век у нас достаточно просвещенный, легкомысленный и монастырскими нравами не грешащий… Но есть же пределы! Если бы не брат, я бы, скорее всего, сгоряча вас шпагой проткнул вчера ночью… а впрочем, при мне не было оружия… Что я несу, господи?! Как ты могла?!

— О чем вы?

Князь поднял голову и ткнул в нее пальцем так, словно это было дуло пистолета, а дело происходило на дуэли.

— О том, что мы все трое собственными глазами изволили вчера лицезреть в конюшне. О некоей барышне, которая валялась голая в куче соломы с паршивым псарем и занималась с ним… О твоих ночных похождениях.

Она не оскорбилась — удивилась безмерно. Спросила, едва ли не заикаясь от изумления:

— Ночь? Конюшня? Похождения?

— Ну, что делать, уж прости за этакий подбор словес, — князь Вязинский распростер руки шутовским жестом. — Ты, быть может, предпочитаешь именовать это как-нибудь иначе и по-французски? Но я, уж не посетуй, в данном случае предпочитаю именно наш родной язык, выразительный и красочный. Я в своей отсталости и непросвещенности предпочитаю так и говорить: собственными глазами видел, как ты вчера ночью валялась на соломе с паршивым крепостным мужиком…

Ольга сидела молча — что-то уже начинало проясняться у нее в голове. Князь, вновь подперев голову руками, равнодушным и почти спокойным голосом рассказывал, как вчера ночью брат поднял его с постели, велел поторапливаться, и они в сопровождении полуночничавшего фон Бока отправились в конюшню, где, оставаясь незамеченными, довольно долго наблюдали за кувырканиями голой парочки в сене, причем лица участников этого незамысловатого действа сумели рассмотреть благодаря висевшему тут же зажженному фонарю достаточно ясно, чтобы опознать их со всей уверенностью…

— Тебе следует поблагодарить брата, — сказал князь саркастически, закончив монолог. — Я хотел было на вас кинуться, сделать что-то, но Михаил меня увел, уговорил не пороть горячку, не травмировать твою нежную юную душу ловлей с поличным в такой ситуации… Тебе следует быть ему благодарной…

— О да, — так тихо, что князь не смог бы расслышать, проговорила Ольга. — Я ему бесконечно благодарна, отслужу как-нибудь, чем смогу…

Теперь все прояснилось окончательно: камергер и его компания за неимением лучшего устроили гнусную шутку. Ничего сложного, она и сама смогла бы навести этакое видение, неотличимое от реальности.

— Только не надо меня уверять, будто среди обитающих в поместье крепостных девок есть твой точный двойник, — сказал князь. — Сама прекрасно понимаешь, что в такое объяснение ни один здравомыслящий человек ни за что не поверит. Твой точный двойник из числа обитателей усадьбы, о котором до сей поры никто не слыхивал… Фантасмагория, чушь! — Он чуточку беспомощно потер лоб. — В голове у меня все туманилось, я решил на всякий случай проверить, мы отправились к тебе в спальню, но тебя там не нашли, постель была пуста… — Он пристукнул кулаком по столу и едва ли не простонал: — Только подумать: крепостной псаришка… Я бы еще скрепя сердце попытался понять, окажись на его месте кто-то… О чем я, черт побери… — Он превеликим усилием воли взял себя в руки. — Короче говоря, я дал распоряжение собираться в дорогу. Мы все уезжаем в Петербург. Хорошо еще, прошло достаточно времени, чтобы рассудить спокойно… Отдать тебя в монастырь — не те времена. Выгнать на все четыре стороны с мешочком сухарей и парой золотых — чересчур мелодраматично, у меня не хватит духу, ты мне была все равно что дочерью… Поэтому мы все уезжаем в Петербург. Там будет гораздо проще держать себя в руках, пока эта дурь не пройдет. Подыщем подходящего жениха, не о графе же Биллевиче теперь всерьез рассуждать — и, матушка, будь уверена, за жениха этого ты выйдешь… Как ты меня огорчила, словами не передать…

Пока князь витийствовал, она, рассуждая холодно, давно преодолев первое удивление, уже придумала план действий. Слишком серьезной была ситуация, чтобы ограничиться слезами и уверениями в своей невиновности, которым в таком положении никто не поверит ни капельки…

Она вскочила, мастерски сделав вид, будто захлебывается от безутешных рыданий:

— Вы… Ваше… Как же…

И выбежала, закрыв лицо руками. Оказавшись в коридоре, моментально опустила руки, огляделась, приоткрыла дверь «атласной» гостиной и, после беглого взгляда убедившись, что никого там нет, сделала несколько замысловатых движений руками, мстительно улыбаясь, нечто про себя прошептала.

И вернулась в княжеский кабинет — с гордо поднятой головой, сухими глазами и непреклонным выражением лица. Подойдя вплотную к столу с золочеными углами, Ольга произнесла ледяным тоном, внутренне посмеиваясь:

— Ну и всполошили же вы меня, Андрей Дмитриевич… Всполошили, перепугали, ошарашили… Я не сразу и сообразила… Я, конечно, вас прощаю, откуда вам было знать…

— Ты изволишь меня прощать? — вытаращил глаза князь.

— Вот именно, — сказала Ольга безмятежно. — Хочу быть великодушной. Прекрасно понимаю, что вашей вины тут нет…

Князь медленно-медленно выпрямился во весь свой немаленький рост, его лицо побагровело.

— Уж не умом ли вы, сударыня, тронулись? — произнес он столь ледяным тоном, что подмывало оглянуться, не замерзли ли цветы, росшие под окном на клумбе.

— Андрей Дмитриевич, Андрей Дмитриевич… — покачала Ольга головой с видом глубочайшего сочувствия. — При вашем уме и жизненном опыте, генеральском чине и положении в обществе… Стыдно вам не знать того, что знает в усадьбе любой поваренок…

Кажется, ей удалось сбить князя с толку. Он совершенно утратил воинственный пыл, потому что такого тона и такого взгляда решительно не ожидал, потому что Ольга держалась совершенно не так, как ветреной грешнице в подобной ситуации следовало бы…

Она продолжала громко, уверенно, с видом осознающего свою правоту человека:

— Андрей Дмитриевич, о том, что в доме нечисто, что здесь давненько чудесит, знают, право слово, все до единого, не только дворня, псари и конюхи, но и мы с Татьяной, и Устинья Павловна. Я имею в виду все эти обманчивые мороки, все эти чертовы наваждения, которые можно наблюдать ночью… да и средь бела дня тоже. Все об этом знают, кроме вас, все давным-давно даже сплетничать перестали…

— Позволь, позволь… — Князь вяло попытался перехватить инициативу, как толковому военному и подобало. — Ты обо всем этом… Видения, привидения, оживающие картины и прочая мистическая белиберда?

— Именно, — отрезала Ольга.

— Слышать я об этом слышал, и не раз, — сказал князь, вроде бы начиная обретать прежнюю уверенность в себе. — Но вот верить в эту чушь меня никто не заставит. Устинья Павловна, меж нами говоря, начинает полегоньку съезжать с ума, а тупое и неразвитое мужичье испокон веков сочиняет дурацкие сказки…

— Сказки? — усмехнулась Ольга. — А своим глазам вы верите? Верите, надо полагать… Вот и прекрасно. Пойдемте!

Она цепко ухватила князя за рукав домашнего сюртука и потянула к двери. Ошарашенный ее напором, он не сопротивлялся, и Ольге довольно быстро удалось увлечь его к чуть-чуть приоткрытой двери. Приподнявшись на цыпочки, она быстрым доверительным шепотом сообщила князю на ухо:

— Давно хотелось вам сказать, но я боялась, что вы станете смеяться по причине той самой прогрессивности и отрицания всей и всяческой мистики… Не угодно ли?

Она кивнула на дверь «атласной» гостиной (именовавшейся так из-за синей атласной обивки в мелкий золотой цветочек), и князь, не рассуждая, придвинулся, всмотрелся в узкую щелочку, после чего застыл, как изваяние, издав странный звук вроде жалобного писка…

Ольге не было нужды смотреть из-под его локтя. Она и так знала, что его сиятельство сейчас там наблюдает в совершенном расстройстве чувств: ею же самой созданную иллюзию, убедительную, ни в чем неотличимую от реальности…

Посреди гостиной, примощенная лицом и грудью на вычурный венский столик с гнутыми ножками и мозаичной крышкой, красовалась девица, судя по платью — одна из горничных. Вот только платье у нее было задрано по пояс, а сзади примостился великолепно узнававшийся господин камергер — и с превеликим старанием, сияя победительной улыбкой, пользовал девку тем манером, который в прочитанных Ольгой в величайшем секрете от всех мемуарах Казановы именовался «итальянским». Картина была убедительная, неприглядная, исполненная, как выражаются французы, экспрессии, а главное, ничем не отличалась, как и было сказано, от доподлинной реальности…

Небрежно отстранив князя, Ольга распахнула дверь пошире и, стоя на пороге, громко топнула ногой, крикнула:

— Брысь, сатанинское отродье!

Увлеченная итальянским блудом парочка моментально принялась истаивать в воздухе, пока не исчезла окончательно — только в воздухе явственно витал запашок серы.

Остолбеневший князь имел вид человека, коего вот-вот поразит апоплексический удар. Опасаясь переусердствовать, Ольга подхватила его под руку, увлекла обратно в кабинет, усадила за стол. Оглядевшись, налила полный стакан вина из стоявшего тут же графина, опустошенного уже наполовину — князь перед разговором с ней придавал себе таким образом решимости.

Осушив высокий стакан одним глотком, князь неловко ткнул его рядом с графином и воззрился на Ольгу совершенно неописуемым взглядом, в котором смешались самые разнообразные чувства, кои долго было бы перечислять.

— Ну вот, теперь вы убедились, Андрей Дмитриевич, что в доме морочит? — сказала она чуточку даже и покровительственно.

— Быть такого не может…

— Но ведь было?

— Да, действительно… — Князь помял затылок. — Но, в конце концов, есть естественнонаучное объяснение: кровь бросилась в голову, я уже немолод… От жары такое тоже может почудиться превосходнейшим образом…

— Жары особенной сегодня не было, — сказала Ольга, прилагая героические усилия, чтобы сохранять серьезность. — Я же только что видела то же, что и вы — Михаила Дмитриевича в непристойной позе с какой-то… Что, и мне кровь бросилась в голову по причине возраста? Я же говорю: все в доме имели случай хоть однажды да наблюдать загадочные вещи… или не особенно загадочные, это как посмотреть… Бывало и позаковыристее — как мужички выражаются…

— Но ведь тебя не было в спальне…

— Это вам так показалось, — сказала Ольга. — А я всю ночь спала, видела сны… Убедились теперь?

— Черт знает что…

— Но вы ведь убедились? После того как собственными глазами наблюдали одно такое омрачение?

— Пожалуй, — сказал князь растерянно. — Я никогда не думал, что в наш век…

— Ну а что же поделать? — пожала плечами Ольга, стараясь не подпускать в голос излишнее превосходство. — Оказывается, это все же существует и не является одними лишь глупыми сказками неразвитого крестьянского народа…

— Какая гадость…

— Совершенно с вами согласна. Тем более что и сама оказалась невольным образом замешана — без собственного ведома…

— Господи боже мой! — простонал Вязинский. — Я и не знаю, как теперь просить у тебя прощения за все, что наговорил…

— Что вы, я вас уже простила, — сказала Ольга быстро.

Чересчур велик был соблазн подольше послушать самые прочувствованные извинения — но, во-первых, князь и сам стал игрушкой в руках проходимца-брата, а во-вторых, если взглянуть беспристрастно, кое-какие настоящие грешки схожего характера за ней все же имелись…

— Всю жизнь! — с горечью промолвил князь. — Всю жизнь я старался не давать веры этим мужицким бредням, да и рафинированной мистике тоже… Хотя слышал многое…

— Ну что же тут поделать, если оно существует, — сказала Ольга. — Не в наших силах что-то переменить…

И подумала: а что, если рассказать князю все? Объяснить, что представляет собою его дражайший братец, что это за шайка с ним нагрянула…

Нет, вряд ли поверит, даже теперь, после увиденного собственными глазами. Правду иногда полезно человеку предоставлять крохотными аптекарскими дозами, когда она слишком велика, в нее обычно не верят…

— И все же ты должна меня простить…

— Давным-давно простила, — сказала Ольга со всей возможной убедительностью. — Вы же сами были настолько благородны, что употребляли в отношении нас с вами слова «отец» и «дочь». Дочь никогда не будет сердиться на отца из-за глупого недоразумения, особенно при таких вот обстоятельствах…

— Спасибо, моя милая, — сказал генерал с видимой неловкостью. — И, знаешь ли… Теперь тем более не стоит отменять поездку в Петербург. Коли уж в доме началось такое… то есть, продолжается, как выяснилось… Я поговорю кое с кем. Мне объясняли, у попов есть какие-то молитвы на этот счет, обряды, что ли… Не знаю, как это называется, я к религии никогда особой рьяности не проявлял… В общем, пусть приберутся тут, пока нас не будет. Нет, положительно пора в Петербург! Иначе вы с Татьяной тут совсем одичаете, как в романе о Робинзоне Крузоэ… Да и дела серьезные, дела…

При последней фразе его лицо исказила мучительная гримаса. Ольга прекрасно понимала, что его гнетет, но ничем не могла обнаружить своего знания, да и совета дать не могла, и помочь тоже. Потому что понятия не имела, как бы сама поступила на месте генерала…

Тут подвернулся прекрасный повод уйти — появился управитель с какими-то бумагами и неотложными делами, весь в хлопотах по обеспечению столь серьезного предприятия, каким, безусловно, была поездка в Петербург. Ольга этим и воспользовалась. Суета в доме достигла уже всех мыслимых пределов, и она в поисках тихого местечка для серьезных размышлений забрела в липовую аллею, в тень, присела на скамейку, опять-таки историческую: как гласила фамильная молва, именно на ней светлейший князь Потемкин пылко объяснялся в любви предмету своей очередной страсти (учитывая успехи князя на этом поприще, имени предмета молва не сохранила ввиду множества кандидатур).

Стоявшая перед Ольгой задача пугала грандиозностью и сложностью: следовало во что бы то ни стало предотвратить заговор против императора — который, скорее всего, из-за невозможности военного мятежа свелся к подготовке вульгарного цареубийства. Во-первых, она считала себя обязанной это сделать — потому что знала то, чего не знал никто, только она одна из посторонних, быть может, видела руку с кинжалом, поднимавшуюся за спиной монарха. Во-вторых, что греха таить, это был бы уж безусловно добрый поступок…

Она так и не поняла в точности, что представляли собой камергер и его приятели, но кое-какие подробности все же от Джафара выведала. Сам он в сем вопросе не был знатоком, поскольку речь шла о временах невероятно отдаленных, — но кое-что все же знал.

В незапамятные времена, до Великого Потопа (который, как уверял Джафар, не выдумка попов, а чистейшая правда, даже, пожалуй, приуменьшенная) существовали свои, совершенно нынче забытые державы, великие города, континенты, от которых не осталось и следа. Едва ли не всё и не все были сметены Потопом — но остатки человечества уцелели… а заодно и остатки невероятного древнего черного колдовства. Примерно так это выглядело в общих чертах. Зло, надо полагать, возрождалось и отвоевывало позиции даже быстрее добра — потому что, к сожалению, давно известно: зло всегда было проворнее, беззастенчивее и решительнее добра…

Джафар приводил какие-то названия, сохранившиеся в памяти подобных ему имена, пересказы каких-то событий — но такие подробности Ольгу сейчас не интересовали, так как ничем не могли помочь в достижении цели.

Самое скверное — это то, что и ее, и ее противников сковывали одни и те же ограничения.

Люди, которых и далее для простоты следует именовать вслед за Джафаром Ночным Племенем, отнюдь не всемогущи. Могущественны — да. Но не всемогущи. Чтобы устранить императора, к примеру, приходится пользоваться сугубо принадлежащими этой стороне средствами: подбивать военных на мятеж, подсылать убийцу. У колдовства, куда ни ткнись, есть пределы. Ничего не стоит с помощью магических штучек поджечь ночью с четырех концов императорский дворец — но никакой магией нельзя заставить императора сложить руки на груди и остаться лежать в своей спальне, пока ее не охватит пламя. Далеко не всякого можно принудить магией и далеко не ко всему — иначе и не стоило бы огород городить, достаточно одурманить полдюжины генералов, и они выведут солдат, как болванчиков…

Одним словом, в сути своей любое колдовство, любая магия все же мелки, а кроме того, потаенны. Всякое их применение сопровождается немалым числом ограничений, запретов и строгих правил.

Так вот, Ольги это касалось точно так же. То, что у нее помыслы были благородными, а у камергера с компанией — низкими, никакой роли не играло.

Предположим, ей удалось бы совершить невероятное и добиться аудиенции у императора — но отсюда вовсе не следует, что он ей поверит, услышав о заговоре. Человека можно одурманить колдовством, усыпить, превратить ненадолго в свинью или шелудивую собачонку — но нельзя заставить поверить в то, чему он верить не хочет.

Тогда? Ей по силам, пожалуй, было на краткое время прикинуться самым что ни на есть взаправдашним начальником III отделения князем Волконским, явиться к императору и убедительно, с фамилиями, датами и подробностями рассказать о том, что уже было совершено злодеями, и о том, что они пока только замышляют. Вот ему император безусловно поверит…

Ну а дальше? Что предпримет император, поверив? Развернет некие действия, предпримет некие шаги… и вот тут очень скоро объявится настоящий Волконский, ни о чем подобном не ведающий, начнутся недоуменные вопросы, нестыковки, сомнения — и пиши пропало.

Точно так же нет никакого смысла, прикинувшись уже государем императором, отдать соответствующим лицам приказ о незамедлительном аресте всей шайки. Их, конечно, арестуют, но очень быстро возникнут те же самые проблемы… Снова все пойдет прахом…

И наконец, самое существенное. Чтобы заниматься всерьез камергером и его друзьями, придется много и долго перемещаться по Петербургу, пользуясь совершеннейшей свободой… что для проживающей в столице барышни из знатного семейства попросту невозможно. Это здесь, в глуши, в забытой всеми провинции Ольга могла, не спрашиваясь и никого не предупреждая, часами пропадать неведомо где, отлучаться из усадьбы, когда захочет, носиться по окрестностям на коне в мужском наряде. В Петербурге у нее не будет и сотой доли той свободы. Ну, предположим, ночью никто и знать не будет, что она покинула дом через окно, и, чтобы ее найти, следует очень постараться, причем исключительно колдовским манером… но ведь могут возникнуть какие-то дела, которые следует решать средь бела дня?

Препятствия казались непреодолимыми. Где-то в глубинах сознания маячила некая идея, но Ольга пока что не могла ее осознать, возможно…

— Отдыхаете после трудов праведных, прелесть моя? — раздался рядом звучный, ироничный, бархатный голос.

Она спокойно подняла глаза, придав себе вид величайшего хладнокровия. Улыбнулась с вызовом:

— Вполне вероятно, прелесть. Но уж никак не ваша.

— Нам не дано предугадать будущее… — сказал камергер небрежным светским тоном.

— Я бы на вашем месте не питала особенных иллюзий касательно будущего.

— Дурочка, — сказал он мягко, без малейшей попытки оскорбить. — Девчонка. Дуреха из дикого леса. Ты, разумеется, не знаешь, откуда тебе знать… но поверь на слово, что в данном случае я проявил величайшее терпение.

— Только не говорите «ангельское», — усмехнулась она. — Вы же прекрасно знаете, что вам это определение не подходит.

— Ну разумеется, — сказал он спокойно. — Величайшее терпение… Потому что я постоянно делал скидку на твою неопытность, заносчивость и все прочие недостатки, присущие неопытной юности… начинающей колдунье. Но терпение у меня небезграничное, а доброты и благородства, признаюсь, во мне маловато… да что уж там, нет вовсе. К тому же я сплошь и рядом нахожусь в положении, когда вынужден прислушиваться к мнениям других лиц. И кое в чем от них зависеть. Планы, которым ты со щенячьим азартом пытаешься помешать, — не только мои планы. И мне становится все труднее тебя оберегать от… нетерпеливых и недоброжелательных, скажем так.

— Что вам нужно?

— Ты сама все прекрасно понимаешь. Тебя. По доброму согласию, по доброй воле…

— Не дождетесь. Еще и оттого, что я, как вы совершенно справедливо подметили, взрослая женщина и прекрасно знаю, чего хочу, и могу сказать с уверенностью, кто мне нравится, а кто нет.

— Ты и не представляешь, какой силе пытаешься…

— А какое это имеет значение? — спросила Ольга, щуря глаза. — Если я заранее знаю, что от ваших рук на моем теле меня, простите, вытошнит?

— Ты играешь с огнем…

— Ах, как грозно сузились у вас глаза… — сказала она, не переставая улыбаться, пусть и не безмятежно. — Оставьте. Вы полным ходом приближаетесь к тому рубежу, когда станете смешным. Вот именно, смешным, несмотря на все ваши возможности… К чему они, если по доброй воле вы никогда меня не получите? Простите за банальную фразу, прямиком происходящую из какого-то английского романа ужасов… но не убраться ли вам обратно в ту преисподнюю, которая вас породила?

Ах, как он был невозмутим! Лицо не дрогнуло, голос не изменился, глаза не посуровели… Ольге даже стало чуточку завидно, сама она таким самообладанием похвастать не могла.

— Я могу принять это за объявление войны…

— Ваше право.

Безупречно раскланявшись в стиле английских денди, камергер приподнял цилиндр, повернулся и направился прочь непринужденной, легкой походкой. Ольга смотрела ему вслед хоть и с тревогой, но без особенного страха. Как-никак не в ее натуре было пугаться угроз.

А главное, она только что сообразила, что даст ей в Петербурге полную свободу действий.

Якобы непреодолимое препятствие на деле состояло только в том, что в городах вроде Петербурга (да и вообще в городах) свободы поступков совершенно лишены девушки из благородных домов.

Но кто сказал, что в Петербурге ей непременно следует быть девушкой все время?


Глава тринадцатая
Блеск каменного города

Для нее это был далеко не первый бал, а потому Ольга успела свыкнуться со здешним особым воздухом — ежесекундно пронизанным сотнями откровенных мужских взглядов, скользивших по обнаженным плечам, рукам, всему телу. И она с затаенной насмешкой поглядывала на дебютанток, которым все это было в новинку, и краска нет-нет, да и расцветала у них на щеках, как они ни пытались казаться невозмутимыми. С другой же стороны, все последующие балы уже не несут в себе того неописуемого словами, полного сладкого ужаса и греховного очарования, какими наполнен для девушки первый бал…

Все шло, в общем, как обычно — а как иначе? Сияние тысяч свечей, безукоризненная музыка, уверенные в себе царицы балов и робкие юные девушки, изо всех сил старавшиеся быть, как надлежит, непринужденными и спокойными; пустейшая, но гладкая светская болтовня (было в ней что-то сродни деревенскому щелканью семечек, пришло Ольге в голову), разнообразнейшие мундиры, искусные танцоры и танцоры посредственные, свежие сплетни, свежие интриги, давным-давно увядшие живые цветы, приколотые к бальным туалетам дам; внезапно вспыхивавшие увлечения и недоразумения, грозившие скорой дуэлью… Все, в общем, как обычно.

На Ольге было платье из белого тюля, по особому шику этого сезона украшенное гирляндой из бархатных дубовых листьев — ну, а что касалось драгоценностей, то Ольга и здесь не утерпела, чтобы не использовать свои новые возможности: в дополнение к тем, что у нее имелись от щедрот приемного отца, добавила кое-какие украшения, из заржавевшего котла, в последнюю перед отъездом ночь извлеченного одинаковыми с лица по ее приказу из-под корней векового дуба в Курапинском лесу. Один из доброй дюжины кладов, который она обнаружила в окрестностях — и решила превратить в свою казну, необходимую для успеха задуманного плана. Осмотрев другим зрением все клады, она выбрала именно этот — потому что там хватало и золотых монет, и старинных драгоценностей (а вот другие оказались победнее). Конечно, увлекаться не стоило: согласно строгому бальному этикету девушки, в отличие от замужних и немолодых дам, могли позволить себе лишь небольшие серьги, скромные браслеты и легкие медальоны. Но и в рамках этих правил можно было проявить изобретательность. А потому Ольга, надев подаренный князем медальон, дополнила туалет украшениями из клада: серьги и в самом деле были небольшие, но работы изящнейшей, да к тому же с великолепными рубинами величиной поболее вишневой косточки — а пара браслетов, опять же с рубинами, явно была выполнена тем же мастером, что и серьги, в тон им. И приличия не нарушены, и душу потешить удалось. Судя по перехваченным дамским взглядам, завистниц у нее после сегодняшнего бала должно было прибавиться — что ее нисколечко не волновало.

Увы, случилось не досадное недоразумение, но нечто вроде — когда оркестр грянул мазурку, выяснилось, что она осталась без кавалера. Снова те же самые строгие правила хорошего тона: кадриль, вальс и польку девушка из хорошего дома могла танцевать с любым, даже только что, минуту назад представленным ей мужчиной, а вот мазурка и котильон, танцы, в некотором роде, интимные, дозволялись лишь с кавалерами, вхожими в дом родителей девушки (или, понятно, лиц, их заменяющих).

А меж тем тот, с кем она с превеликой охотой протанцевала бы мазурку (и, сугубо между нами, не ограничилась бы только этим), в доме Вязинского не бывал никогда. И потому он танцевал сейчас с какой-то белокурой незнакомкой, по пристрастному мнению Ольги, чересчур жеманной и неуклюжей. Все три дозволенных танца Ольга протанцевала с ним, но потом непреодолимым барьером встали те самые строгие правила — и тут уж не могло помочь и колдовское умение, потому что решительно непонятно, как его в таких условиях применить…

Алексей Сергеевич, молодой человек со смешной короткой фамилией, невольно связывавшейся в сознании с артиллерией, ей приглянулся, прямо скажем, моментально. Нельзя сказать, чтобы он был особенно красив, черты его лица даже вызывали на ум нечто африканское, но Ольга сразу разглядела в нем некую бившую через край внутреннюю энергию и обаяние, нешуточное обаяние, то есть те свойства, что порой пленяют девушку совершенно, хотя она и не в состоянии выразить ясными словами, что же ее так привлекло. Было в нем нечто залихватски притягательное, и все тут. Ну а поскольку иные стороны жизни были ей прекрасно знакомы, то ее мысли, что греха таить, простирались гораздо дальше девичьей восторженности и романтического обожания. Вот только… Она вновь напомнила себе, что здесь не Вязино, и в городе, чего ни коснись, есть свои дурацкие правила, порой превращающиеся в сущие оковы на ногах. Вслух об этом не говорят, конечно, но всем прекрасно известно, что порой мужчины поддерживают серьезные отношения с замужними или вдовыми дамами — но вот что касается незамужних девиц, то подобные отношения с ними светской моралью настрого запрещены. Тут вам не затерявшееся в глухих лесах Вязино. Слишком уж сильны моральные запреты, вколоченные в сознание представителей мужского пола. И даже если она сама сделала бы первый шаг навстречу, предмет ее симпатии, никаких сомнений, в ужасе отшатнулся бы и постарался сбежать под любым предлогом. Несмотря на то, что сам, очень возможно, отчаянно того же, что и она, жаждал. Запрет накрепко вбит в… как это именует ученым термином доктор Гааке? Ах да, подсознание. Короче говоря, перед ней во всей грозной несокрушимости встало очередное серьезное препятствие: ей чертовски нравился этот молодой человек, некрасивый, но обаятельный до ужаса, и Ольга без малейших колебаний довела бы их отношения, завяжись таковые, до логического и приятного конца — вот только объект интереса (да чего уж там — вожделений) никогда на это не пойдет, как бы сам ни пылал страстью. Но ведь не бывает непреодолимых препятствий? Что-то такое забрезжило у нее в голове, некий призрак великолепной идеи…

— Рад видеть вас во всем очаровании и блеске юности…

Она узнала голос — и повернула голову без малейшего страха или неуверенности. Протянула:

— Вашими молитвами, господин граф…

Граф Биллевич безмятежно ей улыбался — безукоризненный светский щеголь, чья подлинная сущность, конечно же, была для всех окружающих тайной за семью печатями. Ольга попыталась представить, что произошло бы, возьмись она разоблачать перед здешним обществом черного мага и колдуна, живущего, как теперь ясно, гораздо дольше, чем положено нормальному человеку. Да ничего бы и не произошло, общество посчитало бы, что юная воспитанница князя Вязинского то ли взялась шутить неудачно и плоско, то ли сошла с ума у себя в лесной глуши…

Показалось ей, или при слове «молитвы» его лицо чуть заметно исказилось в непроизвольной гримасе?

— За вами, мадемуазель Ольга, числится должок, — сказал граф непринужденно.

— Простите?

— Прошло достаточно много времени, и я могу спросить, каков же будет ответ на мое предложение, сделанное в Вязино…

— Отрицательным будет ответ, — сказала она небрежно, улыбаясь мило и непринужденно, так что окружающие ничего и не заподозрили бы, решив, что наблюдают обычную светскую беседу.

— Можно узнать, почему? Неужели я вам настолько противен?

— Ну, не претендуйте на столь уж серьезные эмоции, — сказала Ольга без улыбки.

Сказано это было таким тоном, какой, пожалуй, мог быть приравнен к полновесной пощечине. И граф это, несомненно, понял. Но остался невозмутимым.

— Вы настолько уверены в себе?

— Простите?

— Бросьте, — сказал граф. — Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Восхитительная ситуация, когда нет надобности притворяться и лицедействовать. Я хорошо знаю, кто вы теперь, ну, а вы… вы тоже кое-что знаете обо мне. Самую чуточку, конечно… Не правда ли?

— Мне и этой чуточки достаточно, знаете ли.

— Другими словами, вы уже составили обо мне самое скверное впечатление? Но почему? Вы меня не знаете, понятия не имеете, каков я, какова моя душа. Если вас отвращает моя ночная сущность, то позвольте вам напомнить, что и вы, красавица моя, если откровенно, имеете теперь кое-какое отношение к тем самым силам, про которые принято выражаться «не к ночи будь помянуты»… Не так ли?

Ольга прикусила губу — он был совершенно прав…

— Между нами не столь уж большая разница, — мягко сказал граф. — Примерно та же, что меж мелкопоместным дворянином и владельцем богатейших имений. Или меж поручиком и генералом. Оба первых — дворяне и помещики, оба вторых — офицеры, так что различия касаются исключительно ступенек, на которых они в данный момент находятся, и не более того…

— Вы полагаете?

— Уверен.

— Ах, вот как? — с самой ядовитой иронией, на какую только оказалась способна, улыбнулась Ольга. — Я видела кое-какие ваши забавы…

— Вот вы о чем… — Граф, честное слово, улыбался не смущенно, а словно бы насмешливо. — Но ведь это забавы и есть, милая моя. Есть обычные люди, и есть другие, такие, как мы с вами. И другие вправе поступать со стадом обычных, как заблагорассудится. Вам еще не стала проникать в сознание эта истина? Ну, это вопрос времени. Когда вы освоитесь, сами поймете, что мы вправе поступать с обычными по своему хотению…

— Очень надеюсь, что никогда не превращусь в нечто вам подобное…

— Не зарекайтесь, — сказал граф с очаровательной улыбкой. — В этом есть своя прелесть, сами потом убедитесь, когда распробуете свои возможности…

— Послушайте, — сказала Ольга. — Можете вы мне откровенно ответить на несложный вопрос?

— К вашим услугам.

— Зачем я вам? Зачем вся эта комедия с предложением?

— Это вовсе не комедия, — серьезно сказал граф. — Это осмысленное, серьезное намерение.

— Зачем?

— Извольте, будем откровенны… Во-первых, милая Ольга, вы мне нужны затем же, зачем любому нестарому мужчине очаровательная девушка…

— Судя по некоторым рассказам, «нестарым» вас именовать не вполне уместно…

— Ах, вот оно что, — сказал Биллевич весело. — Старушка меня все же узнала? То-то взгляд у нее стал таким заполошным, даже расхворалась, бедная… Все верно. Мне и в самом деле чуточку побольше лет, чем можно подумать… но могу вас заверить, что я самый настоящий человек из плоти и крови и мой облик — не маска. Не думайте, будто достаточно меня перекрестить или, скажем, ударить осиновым колом, как я моментально превращусь в дряхлого старика, а то и вовсе в скелет. Не тот случай, честное слово.

— Как интересно…

— Отсюда как раз и вытекает «во-вторых», — сказал он без улыбки. — Вы меня интересуете не только как женщина. Я одинок. Мне нужна спутница. Такая же, как я, из тех же, что и я. Я готов учить вас и развивать, как ученый профессор учит и развивает студента. Вместо жалкого набора примитивных трюков, который вам нежданно достался от деревенского ремесленника, вы сможете овладеть такими силами и возможностями, о каких и представления сейчас не имеете. Перед вами распахнутся такие горизонты, откроются такие миры…

— Заманчиво.

— И совершенно реально. Вам достаточно только подать мне руку… Успокойтесь, я в переносном смысле, — рассмеялся он, увидев, что Ольга непроизвольно отпрянула. — Вам стоит лишь пойти со мной… Поверьте, вы меня всерьез заинтересовали. Не годится себя хвалить, но скажу без ложной скромности: я стремлюсь жить интересно, не размениваясь исключительно на те самые пошлые забавы, свидетельницей которых вы, надо полагать, оказались. А вот мой друг, камергер Вязинский, между нами — как раз ужасающий примитив, если можно так выразиться. В нем нет ни жажды поиска, ни страсти к дальнейшему познанию, он всецело ушел в извлечение выгоды из своего положения. Вы его интересуете исключительно как очередная красивая игрушка, которую он потом выбросит. И не более того. Уж я-то его знаю… Меж тем мне нужна именно спутница. В каком-то смысле мои побуждения можно и назвать любовью, стремлением создать семью. Не иронизируйте.

— И не собираюсь, — серьезно сказала Ольга.

— Как все ограниченные люди, Вязинский прямолинеен до глупости. И это меня беспокоит. Коли уж он решил вас заполучить, он приложит все силы… перед которыми у вас нет должной защиты. Защитить вас могу только я. Так что решайтесь. Выбор у вас небогат — или стать моей ученицей, спутницей, возлюбленной, или будете жалкой игрушкой в руках Вязинского.

— Ну, это мы еще посмотрим…

— Не глупите. Вы не представляете, с кем имеете дело. Очень уж не равны силы. Соглашайтесь, Ольга. Вы и не представляете, что перед вами откроется, какие глубины, какие миры, дьявольски интересные, ничем не похожие на этот плоский кукольный ящик, что вы видите вокруг. Я хочу вам исключительно добра.

Вполне могло оказаться, что он был искренен. Но это ничего не меняло…

— Вы говорили, что я не знаю, какова ваша душа… — задумчиво произнесла Ольга. — Вы так полагаете? А если я примерно догадываюсь, как с вашими душами обстоит дело? — Она смотрела графу в глаза, не отрываясь. — Есть у меня сильные подозрения, что ваша душа — и души ваших друзей — давным-давно проданы, заложены, и это не тот случай, когда можно выкупить у ростовщика заклад. И когда-нибудь ростовщик за своим закладом явится… Я права?

В глазах у него что-то мелькнуло — некая тень, мрачная и неописуемая, словно на миг распахнулось окошко с видом на черную бездну, вызывавшую исключительно омерзение. И Ольга окончательно уверилась, что оказалась права.

— С моей душой, знаете ли, еще ничего толком не ясно, — сказала она так, словно рассуждала вслух. — Во всяком случае, у меня, как позволяют судить некие житейские наблюдения, есть еще шанс. А вот касаемо вас — крепко сомневаюсь. Ваша душа уже не вам принадлежит. И вы меня за собой тянете в первую очередь для того, чтобы не было так жутко и одиноко там, где вы все оказались…

Лицо графа на миг исказилось злобной гримасой, которую он оказался не в состоянии сдержать.

— Вот и выходит, что нам с вами не по дороге, — продолжала Ольга уверенно. — С любым из вас. Давайте откровенно, что уж теперь играть в прятки… Я попытаюсь все же делать добро — то, чего от вас наверняка не дождаться.

— Этим? — Он пренебрежительным жестом обвел зал. — Вот этим? Да поймите вы, что это не более чем тупое стадо, над которым мы все возвышаемся, господствуем, превосходим, которое годится лишь на то…

— Вот тут мы с вами решительно не сходимся, — сказала Ольга. — И потому-то нам не по пути.

Биллевич говорил еще что-то, убедительно, с неподдельным пылом. Она не слушала, глядя на танцующих. Бравурно гремела одна из мазурок Шопена, пристукивали каблуки в благородной удали, пары неслись в сложных антраша…

Неподалеку, у колонны, Ольга заметила ротмистра Топоркова, вхожего в дом Вязинского — настоящего гусара, считавшего, что день бесцельно прожит, если он обошелся без корзины шампанского, дуэли и романтической влюбленности. В последнем состоянии ротмистр находился постоянно, но, поскольку его нынешняя платоническая симпатия Варенька Олесова отсутствовала, бравый гусар явился на бал при шпаге, давая тем самым сразу понять, что танцевать он сегодня не будет — и стоял сейчас у колонны в крайне живописной позе, наглядно свидетельствовавшей о раздирающей его душу грусти: руки сложены на груди, голова понуро склонена, кудри поникли, лихие бакенбарды выглядят неухоженными, а усы меланхолично обвисли.

У Ольги промелькнуло в голове, что имеется великолепная возможность избавиться от Биллевича раз и навсегда: достаточно лишь намекнуть ротмистру, что граф ей чем-то досадил или вел себя неподобающе — и бравый павлоградец незамедлительно пришлет секундантов, а учитывая, что и саблей, и пистолетом он владеет одинаково хорошо…

Нет, здесь это не годилось. Она подозревала, что граф преспокойно может пустить в ход кое-какие свои способности, а значит, нельзя подвергать ротмистра опасности, которой он не может противостоять…

— Достаточно, — сказала она, прервав очередной монолог графа. — Мне кажется, не осталось неясностей?

Он явно намерен был продолжать, но что-то отвлекло его внимание.

— Мы еще поговорим об этом, — сказал он невозмутимо. — Времени у вас, правда, мало, так что подумайте…

Изящно раскланялся и отошел. Гремела мазурка, мимо мчались пары в искусных фигурах, движениях и переходах. Ольга помаленьку продвигалась вдоль зала, пока не оказалась там, где в углу, на креслах, чинно восседали дамы, чей возраст уже не позволял участвовать в подобном веселье. Остановилась рядом с Бригадиршей, невероятно величественной в бальном платье, ничуть не похожей на домашнюю, залитой сверканием фамильных брильянтов. Спросила с хорошо рассчитанной небрежностью:

— Ма тант, вы ведь знаете решительно всех… Кто этот молодой человек? — И легким движением веера указала на Алексея Сергеевича, как раз миновавшего их.

Бригадирша, ничуть не удивившись, ответила просто:

— Прекрасная партия, милая моя. Не особенно богат, но отмечен государем, да к тому же, как уверяют, прекрасный поэт. В юности был вольнодумцем и проказником, но потом остепенился, служит в Третьем отделении, где на хорошем счету…

Последнее обстоятельство Ольгу заинтересовало не на шутку — помимо того интереса, что у нее уже имелся…

Она хотела продолжать разговор, но заметила справа людей, которых после известных событий и не чаяла увидеть вместе: камергера Вязинского и генерала Друбецкого. Они, как ни в чем не бывало, шли куда-то с видом целеустремленным и решительным.

Как ни в чем не бывало? Некоторые странности моментально бросились ей в глаза: если присмотреться внимательнее, не вызывало сомнения, что камергер как раз невозмутим и даже, пожалуй, весел, а вот у генерала вид человека, которого препровождают помимо воли куда-то, куда он, безусловно, не хотел бы идти по собственному побуждению. И улыбка не безмятежная, а напряженная, и лицо застыло в понурой безучастности…

Не раздумывая, Ольга двинулась вслед за ними на некотором отдалении, благо это ни у кого не могло вызвать подозрений здесь, среди многолюдства и постоянных перемещений.

Странноватая пара достигла широкой лестницы, спустилась по ней и свернула налево, к дверям знаменитого зимнего сада, которому хозяин дома уделял невероятно много времени и денег, стремясь сделать его достопримечательностью Петербурга. Не в кадках, а в земле, заполнявшей глубокий котлован с проложенными в нем трубами парового отопления росли всевозможные экзотические деревья и кусты, большей частью представлявшие собою единственные в Российской империи экземпляры. Здесь было жарко, почти душно, волнами накатывали непривычные запахи листьев и травы, кое-где яркими пятнами выделялись невиданные цветы, а в клетках, укрытых в зеленых кронах, шумно возились, испуская странные крики, заморские птицы.

Атласные белоснежные туфельки изрядно запачкались землей, но Ольга упрямо шла вперед. Далеко впереди, едва заметные в переплетении ветвей, двигались камергер с генералом.

Она остановилась как раз вовремя: оба подошли к невысокой стеклянной двери, которую тут же предупредительно распахнул перед ними ливрейный лакей — и моментально захлопнул, едва они скрылись внутри, а сам остался стоять, точно на страже, лицо у него сделалось напряженное и злое, ничуть не похожее на физиономию вышколенного слуги.

Дверь была из матового синего стекла, так что рассмотреть что-либо внутри не представлялось возможным. Заморочить неприятного стража соответствующим заклинанием, внушив ему, что он не видел, как Ольга прошла внутрь, и вообще все забыл? А если он… какой-нибудь такой? Не из простых свиней свинья, как мужики выражаются?

Она досадливо встряхнула головой: забыла, что идти за ними вовсе и не обязательно…

Отодвинувшись в сторону, так, чтобы ее совершенно скрыло пышное дерево, она привычно напряглась всем телом, всем рассудком и, оставаясь на месте, послала себя внутрь.

Ничего особенного там не оказалось — всего-навсего небольшая курительная комната с паркетным полом и парочкой причудливых кустов в широких приземистых кадках. Генерал сидел на диванчике, вертя в руках незажженную сигару, а камергер стоял перед ним, небрежно заложив руки за фалды парадного, со звездами, вицмундира и наблюдал за своим визави, пожалуй, даже весело.

— Не угодно огоньку? — осведомился он любезнейшим тоном, поднося к сигаре генерала вытянутый указательный палец, на конце которого ярко пылал желтый огонь длиной не менее чем в вершок.

Генерал был настолько погружен в свои раздумья, что машинально раскурил от этого огонька сигару и затянулся. Потом, опомнившись, вздрогнул, метнул на камергера неприязненный взгляд и пробормотал:

— Опять ваши шуточки…

— Ну что вы, — сказал камергер непринужденно. — Не шуточки, а мелкие бытовые удобства…

— Значит, и все остальное — ваших рук дело?

— Что именно?

— Бросьте. Вы прекрасно все понимаете.

— Помилуйте, о чем вы? — поднял брови камергер.

— Обо всей этой чертовщине, которая меня преследует третий день. И если бы только меня…

— Да, у вас вид невыспавшегося, изнуренного человека… — с той же светской непринужденностью кивнул камергер.

— Злорадствуете?

— Никоим образом. Просто констатирую факт. Я отчего-то полагал, что у вас, старого вояки, нервы окажутся значительно крепче…

— Да поймите вы, не во мне дело! — вскинулся Друбецкой. — Я в жизни видывал всякое, и чертовщину тоже. Если бы дело касалось меня одного, я бы справился, чихал бы я на все эти ваши видения, мохнатые лапы из-под кровати и утопленников с вытекшими глазами, что шляются по дому после полуночи… И на все прочее… Но ведь это обрушилось на жену и детей! Вы хоть представляете, каково им? Тут с ума можно сойти…

— Охотно верю, — кивнул камергер. — Впрочем, в наши планы вовсе не входит доведение до сумасшествия вашего семейства…

— Благодарю покорно! — шутовски раскланялся генерал. — Но если это будет продолжаться…

— Не хочу вас огорчать, но это будет продолжаться, — мягко сказал камергер. — Более того, вынужден с прискорбием сообщить, что главное, собственно, еще и не начиналось — так, предварительные репетиции… Сидите! — резко прикрикнул он, когда генерал попытался вскочить. — Будьте мужчиной, черт бы вас побрал… Неужели вы полагаете, что ваши крики и негодующее маханье руками хоть что-то в происходящем изменят? — Он безмятежно улыбался. — Разумеется, ваше превосходительство, у вас всегда остается возможность жаловаться. Отправляйтесь к обер-полицмейстеру, генерал-губернатору, а то и повыше — и сколько вам угодно жалуйтесь, что злонамеренный камергер Вязинский каждую ночь насылает на вас нечистую силу, каковая буйствует и бесчинствует в вашем доме, от подвала до чердака, пугает ваших чад и домочадцев, а посему вы просите власти принять к означенному камергеру самые решительные меры…

— Ну что вы насмехаетесь? Вы же прекрасно понимаете, что меня после этаких откровений упекут в смирительный дом!

— Вот то-то и оно, дружище, то-то и оно, — серьезно сказал камергер. — Упекут, невзирая на ваши титулы, чины и ордена. Такое уж столетие на дворе, прогрессивное и атеистическое, в нас, грешных, никто толком и не верит… Что дает невиданную свободу рук, согласитесь… — Он резко переменил тон. — Дражайший генерал, я вас умоляю, перестаньте заламывать руки, словно истеричная барышня из английского романа ужасов. Давайте поговорим трезво и взвешенно, как серьезные люди. Никто не собирается развлекаться. Вам просто-напросто продемонстрировали, на что мы способны… и могу вас заверить, что эта демонстрация не явила и сотой доли того, на что мы реально способны…

Генерал передернулся:

— Представляю себе…

— Не представляете, — сказал камергер. — Совершенно не представляете, это все были цветочки, а ягодки и в самом деле очень быстро могут свести с ума… Давайте о деле. Я вовсе не собираюсь заставлять вас вернуться в известное вам общество. В конце концов, вольному — воля… Но мне категорически не нравится, что вы предпринимаете недвусмысленные шаги к тому, чтобы выдать кое-какие известные вам замыслы и планы… Вы ведь уже начали предпринимать кое-какие шаги в этом направлении, готовить почву, не отпирайтесь. Рассказать вам, о чем вы говорили с Кирсановым, или передать полностью вашу беседу с генералом Берхгольцем? Вы крутитесь вокруг Тайной канцелярии…

— И даже ведет интересные беседы с нашим стихоплетом Алексеем Сергеевичем, — сказал тихо вошедший граф Биллевич. — Интригующие, я бы сказал, беседы… Ничего еще не сказано прямо, но господин генерал, тут и гадать нечего, определенно готовит почву для того, чтобы выложить всё

— Я же не слепой, — сказал Друбецкой угрюмо. — Я прекрасно понимаю, что вы задумали. Не зря же вы принялись так обхаживать этого болвана Вистенгофа. Представляю, для чего вам понадобился флигель-адъютант императора…

— Ваша проницательность делает вам честь, — криво усмехнулся Биллевич. — Но сдается мне, что вы зарвались, милейший… В конце концов, что вам император? Отец родной? Совсем недавно вы хладнокровнейшим образом участвовали в заговоре, имевшем целью штыками свергнуть его с престола, а потом вдруг стали добропорядочным, словно немецкая булочница… Не будем толочь воду в ступе. Назовем вещи своими именами. Вы человек умный и прекрасно уже понимаете, с кем столкнулись. Против обычных заговорщиков у вас, согласен, были бы все шансы… но не против нас. — И помолчав, он продолжал деловито, сухо: — Давайте расставим все точки. Если вы еще хоть единым словечком попробуете кому-то хотя бы намекнуть о том, что вам известно, против вас будут играть всерьез. Понимаете? Всерьез. И дело кончится вовсе уж печально, добро бы для вас одного, но ведь и для всего вашего семейства… Разумно ли ради каких-то притянутых за уши принципов рисковать родными и близкими? Ни один император не в состоянии вам их вернуть, не забывайте… Я не собираюсь уговаривать вас, словно красну девицу, я просто-напросто рисую вам безрадостные перспективы, способные воспоследовать в том случае, если вы проявите упрямство. Или вы полагаете нас людьми, способными пугать напрасно?

Воцарилось молчание. Генерал наклонился вперед, ссутулившись, уронив голову, в его руке дымилась забытая сигара.

— Будьте вы прокляты, — сказал он глухо. — Вы мне не оставляет выбора…

— Напротив! — воскликнул Биллевич, потрепав его по плечу. — Мы вам предоставляем прекрасный выбор: наслаждаться жизнью, делать карьеру, пребывать в лоне семейства… Все зависит от вас самого.

— И, в конце концов, ваши терзания будут недолгими, — поддержал камергер. — Скоро это решится…

— Значит, все-таки маневры? — спросил генерал, не поднимая головы.

— Да какая вам разница? — пожал плечами Биллевич, похлопывая генерала ободряющим жестом. — Все идет помимо вас, вдали от вас, от вас же самого требуется одно: успокоиться и перестать заниматься тем… чем вы пытались было заняться. И все будет прекрасно. Никто не пострадает, ни вы, ни ваши близкие… — он усмехнулся. — Я не буду брать с вас никаких клятв — это совершенно ненужные пошлости… Вы уже имеете представление о наших возможностях. Поэтому буду краток: если ты, сукин сын, и дальше станешь болтать о чем не следует, то проживешь еще достаточно долго, чтобы увидеть, какие интересные вещи будут происходить с твоим семейством… Уяснил?

Генерал кивнул, не поднимая головы, с видом сломленным и безучастным. Конец, подумала Ольга, покидая курительную. На Друбецкого — никакой надежды, отныне действовать придется исключительно самой…

Выходя из-под дерева, она краем глаза уловила слева какое-то неправильное шевеление и резко отпрянула.

Змеиная голова, зеленая и плоская, с буграми над крохотными глазками, проворно втянулась назад в переплетение корявых ветвей и длинных вислых листьев. И тут же справа выметнулась вторая, на длинном извивавшемся теле, покрытом буро-зеленой чешуей, сплетавшейся в причудливые узоры.

Ольга отбила ее точным ударом, нанесенным, конечно, не рукой. И, приподняв обеими руками подол бального платья, кинулась бежать к выходу — похоже было на то, что ее наконец-то обнаружили и остались этим крайне недовольны…

С противным шипением змеи выбрасывали головы то справа, то слева, разевая пасти до невероятных пределов, целя белоснежными, изогнутыми ядовитыми клыками, грозя порхающими раздвоенными языками. Ольга отшвыривала их меткими ударами, и они отлетали прямо в чащу…

Наконец она оказалась на широкой беломраморной лестнице, где степенно прохаживали самые разные люди, ведать не ведавшие о тех потаенных страстях, что разыгрывались по углам гостеприимного и хлебосольного особняка. Настроение, в общем, было не столь уж мрачным: Ольга вновь убедилась, что эти типы не способны пока причинить ей ощутимого вреда, даже обнаружить ее присутствие не в состоянии, а значит, есть надежда выиграть: при всех оговорках и строгих правилах, которыми, как оказалось, связано колдовство, шансы все же имеются…

К ее радости, ротмистр Топорков пребывал на прежнем месте, все так же стоял у колонны со скрещенными на груди руками, словно аллегорическая фигура Уныния, а также Безответной Любви. Ольга не испытывала к нему особенного сострадания, поскольку прекрасно знала уже от лиц осведомленных, что подобные влюбленности случаются с ротмистром не менее дюжины раз в год, если не более, и являются скорее атрибутом гусарской жизни, нежели натуральными терзаньями…

— Василий Денисович, — сказала она, подойдя поближе. — Могу я вас попросить о небольшой услуге?

Бравый ротмистр охотно очнулся от любовной меланхолии, прищелкнул каблуками.

— О любой, Ольга Ивановна!

— Видите ли… — сказала она, глядя открыто и смущенно. — Завтра в Петербург прибывает мой кузен, Олег Петрович Ярчевский. Юноша молодой, застенчивый, в столице прежде никогда не бывал, и я за него чуточку опасаюсь: вы же понимаете, и соблазны большого города, и робость провинциала… Не были бы вы так любезны за ним присмотреть на первых порах? Пока он не освоится настолько, что я перестану за него беспокоиться?

— Я, конечно… — Видно было, впрочем, что Топорков не в особенном восторге от просьбы, чего, как офицер и дворянин, старался не показать. — Он остановится у Вязинского?

— Не совсем… Пожалуй, нет, — сказала Ольга. — Юноша гордый и самолюбивый, не желает поселяться у богатого дальнего родственника… Он будет снимать домик на Васильевском.

— А можно ли узнать, он в статской службе? В военной? Или вообще не служит пока?

— Он — корнет Белавинского гусарского полка, — сказала Ольга торопливо.

Топорков моментально переменился, теперь на лице у него были искреннее любопытство и радость:

— Гусар? Ну, конечно, Белавинский гусарский — армейская кавалерия, да и расквартирован в жуткой дыре, где-то под Одессой, кажется… Но все равно, гусар есть гусар, это совершенно меняет дело! Каюсь, Ольга Ивановна, я поначалу испугался, что родственничек ваш из статских, а то и, не приведи господь, из студентов… Студентов я, признаться, опасаюсь, очень уж они своеобразны, нашему брату с ними тягостно — как пойдут рассуждать о высоких материях, в которых приличный гусар ничего не смыслит… Корнет, говорите? Белавинец? Ну, это совсем другое дело! Честью клянусь, что незамедлительно возьму юношу под пристальную опеку и не хуже отца родного помогу освоиться в Петербурге! За мной он будет, как за каменной стеной, не сомневайтесь!

— Милый Василий Денисович, я в вас и не сомневалась нисколечко… — сказала Ольга, а затем с искусством, присущим исключительно прекрасному полу, в несколько секунд сменила на лице полдюжины разнообразнейших выражений, от робости и смущения до умоляющей просьбы. — И еще одно… Мне бы очень хотелось, чтобы существование моего кузена и само его пребывание в Петербурге остались тайной для всех, в первую очередь для князя Вязинского. Иными словами, никто не должен связывать его со мной…

Внимательно посмотрев на нее, Топорков воскликнул с большим воодушевлением:

— Ах, вот как! Будьте покойны, Ольга Ивановна, гусары — народ сообразительный, и растолковывать дважды им не нужно… — он состроил ухарскую физиономию и подмигнул с глубокомысленным видом. — Совершеннейшая тайна! Ни одна живая душа… Можете на меня положиться!

Ольга обворожительно ему улыбнулась и отошла в глубь зала — увидела, что Бригадирша делает ей недвусмысленные знаки, прося подойти.

— Душа моя, — сказала старуха, кивая на свою соседку. — Вот тут Пелагея Саввишна хотела у тебя спросить…

Помянутая Пелагея Саввишна была особой крайне властного облика, с заметными черными усиками под носом и пронзительным взглядом, под которым всякий заранее чувствовал себя неловко, начиная за собой подозревать разнообразнейшие забытые прегрешения.

— Понимаете ли, милочка… — сказала старуха густым, почти мужским басом. — Я вот к вам приглядываюсь-приглядываюсь и все более убеждаюсь, что ошибки быть не может… Не удовлетворите ли любопытство?

— Извольте, — сказала Ольга выжидательно.

— Не расскажете ли, как к вам попали эти серьги и браслеты? Чем больше смотрю, тем яснее, что они — те самые…

Ольга нашлась моментально:

— Я их вчера приобрела в ювелирной лавке на Моховой. Знаете, одна из тех лавчонок, что служат еще и ломбардами… Хозяин, по-моему, совершеннейший прохвост, но камни, сдается мне, настоящие…

— Еще бы, — сказала Пелагея Саввишна. — Доподлинные персидские рубины. Второго такого гарнитура, пожалуй что, и нет, потому что француз Жакоб, который его мастерил, уже через полгода совершенно по-русски помер от водки, а прежде он таких вещей тоже не делал…

— Значит, вы их знаете?

— Ну еще бы, — пробасила старуха. — Мне ли их не знать, если батюшка мне их отдал в приданое за первым мужем, не к ночи будь помянут… Вы, милая, не огорчайтесь, вы, понятное дело, тут совершенно ни при чем, и я на драгоценности, не подумайте, не претендую. Зачем, коли вы их честно купили у мошенника-ювелира, а может, и не мошенника вовсе. Он-то тоже наверняка ни при чем. Слишком много лет прошло… Это, изволишь ли знать, мой первый муженек, когда окончательно запутался в картах да в векселях, прихватил все золотые безделушки, что в доме нашлись, а заодно и все мои драгоценности, да исчез так надежно, что последние сорок лет о нем не было ни слуху, ни духу. А теперь, вишь ты, всплыло кой-что… Интересно только, где все это время пролежало. Единственное, во что я не верю — что муженек, чтоб ему на том свете на мосту провалиться, жив-здоров и сам все это ростовщику продал. Во-первых, при его замашках и образе жизни ни за что бы не прожил сорок лет, а во-вторых, не стал бы драгоценности сии сорок лет беречь. За первым углом, наверное, и спустил, прощелыга…

Где пролежали все это время драгоценности, Ольга, конечно же, не собиралась рассказывать — ни к чему. Не колеблясь, вынула из ушей серьги, сняла браслеты и протянула суровой старухе.

— Возьмите, Пелагея Саввишна, и не спорьте. Мне они обошлись в сущий пустяк, а для вас это как-никак фамильное…

— Ох, да что ж ты, право, я ведь и не требую ничего такого… — отнекивалась старуха.

Правда, исключительно для виду: Ольга прекрасно рассмотрела, как загорелись у нее глаза, едва драгоценности оказались на ее сухой, сморщенной ладони, как глаза уставились в невозвратное прошлое, а лицо словно бы помолодело чуточку. И она вдруг поняла, что эта костлявая мужеподобная старуха, никаких сомнений, в молодости была очень красива…

— Ну, спасибо, душа моя, коли так, — сказала старуха, любуясь рубинами с отрешенной улыбкой. — Уважила великодушно… Считай, что я теперь твоя должница на всю оставшуюся жизнь… Хотя сколько мне осталось этой жизни, если подумать… Так что, если будут какие нужды, просьбы и неотложные дела, поторопись. Где найти графиню Закремскую, тебе всякий покажет…

Ольга посмотрела на нее с неподдельным интересом: оказывается, это и была легендарная графиня Закремская, звезда екатерининского царствования, причина несказанного множества дуэлей и сумасбродств…

И еще подумала, что впредь с драгоценностями из клада нужно обращаться осторожнее: поскольку все они, наперечет, достались закопавшему клад неправедным путем, могут случиться и более досадные неожиданности. Судя по всем приметам, клад был закопан давно, очень давно, но тем не менее…

…Когда они все уже сидели в карете, Бригадирша что-то принялась рассказывать про свою давнюю подругу, графиню Закремскую, уважаемую всеми императорами, вплоть до нынешнего. Ольга слушала плохо, она смотрела в другую сторону, на отъезжавшую карету камергера Вязинского.

Стояла петербургская белая ночь, и она прекрасно рассмотрела то, что, кроме нее, вряд ли кто-то другой мог сейчас увидеть, — иначе окружающие не вели бы себя так равнодушно…

Кучер на козлах камергерской кареты был самый обыкновенный, осанистый и пузатый, высоко, чуть ли не под мышками, подпоясанный согласно щегольству представителей этого ремесла, в высокой шляпе с неизбежными павлиньими перьями. А вот на запятках вместо двух ливрейных лакеев помещались два неприятных и странных создания: сгорбленные, какие-то корявые, с лицами, напоминавшими в профиль крючконосые птичьи головы. То ли они с ног до головы заросли клочковатой неопрятной шерстью, то ли были укутаны в какие-то неописуемые лохмотья, изрезанные тонкими полосками. Одним словом, существа, заведомо не принадлежавшие этому миру.

Так они и укатили на запятках камергерской кареты в белую ночь, нелепые и корявые. А поскольку никто, кроме Ольги, не обратил внимания на этакое зрелище, то либо они были невидимы для окружающих, либо обычному глазу представали вполне благообразными лакеями-людьми, с которыми все в полном порядке, ничем не выделяются…

Под журчащий говорок Бригадирши Ольга погрузилась в раздумья. Здесь, в Петербурге, она уже не раз ощущала близость некоей другой жизни — и речь шла вовсе не о камергере, графе Биллевиче и их компании. Просто-напросто, как почувствовалось с первых дней, в Петербурге были и другие жители, не имевшие отношения к человеческому роду. Ольга ни разу их не видела, но много раз чувствовала. Человеческим языком этого не объяснить — то средь бела дня на одной из главных улиц столицы натыкаешься на медленно тающий в воздухе клок алого, причудливого, неправильного тумана, неопровержимо свидетельствующего, что кто-то совсем недавно тут магичествовал; то прямо в богатой гостиной обнаружишь на паркете свежий след, которого никто кроме тебя не замечает; то ночью над спящим городом режущей нотой пронесется никем из обычных людей не услышанный вой, символизирующий что угодно, только не доброе, безмятежное, веселое; то боковым зрением отметишь прошмыгнувшее нечто, умчавшееся прежде, чем удастся его опознать. То… Да мало ли! Главное, здесь, как она знала совершенно точно, помимо людей, обитало еще и другое племя, до поры до времени их пути-дорожки пока не пересекались, но к возможной встрече следует приготовиться заранее, потому что неизвестно, чего от нее ждать…

Оказавшись наконец в своей спальне — время близилось к рассвету, — Ольга устало присела в кресло, в том самом бальном платье, обшитом бархатными дубовыми листьями, с букетиком окончательно увядших живых цветов на груди.

Для беспокойства не было причин. До больших маневров, во время которых, несомненно, и планируется покушение на императора, чуть менее двух недель — бездна времени в запасе. Из беседы Друбецкого с заговорщиками она узнала имя, которому следовало уделить внимание и попытаться кое-что разузнать. Ее новый знакомый Алексей Сергеевич был не только поэтом и объектом нескромных мечтаний, но и служащим Тайной канцелярии — а это сулило интересные варианты развития событий. Как и знакомство с графиней Закремской, вхожей во дворец, где она бывала совершенно запросто. Оставалось предпринять некие чисто рутинные шаги…

Особой усталости не было — и Ольга принялась за дело. Позвала сначала тех, кто попроще — поскольку и они подходили для выполнения несложной работы.

Одинаковые с лица исправно перед ней предстали — но в совершенно непривычном виде. Прежде такого с ними не случалось: оба были совершенно прозрачны, так что сквозь них виднелись обои и мебель, и едва угадывались глазом — два смутных, призрачных силуэта. Как Ольга ни старалась, вновь и вновь произнося нужные слова, ничто не менялось: оба урода так и остались туманными контурами. Судя по их жестикуляции, они ее, несомненно, видели, махали ручищами и строили гримасы, определенно пытаясь что-то объяснить, шевелили губами, прямо-таки глотку надрывали — но ни звука не доносилось, как они ни надсаживались. В конце концов Ольга, раздосадованная и недоумевающая, отослала их назад. Ей пришло в голову, что оба они, вполне вероятно, были наподобие крепостных крестьян привязаны к определенному месту проживания, которое ни за что не могли покинуть — к усадьбе Вязино и прилегающим лесам. Ну, предположим, дело обстояло даже хуже, чем с мужиками, — крестьянин, в конце концов, может злонамеренно удариться в бега, а ее незадачливые слуги, по всему видно, и на это не способны… Печально. Но не смертельно.

Она вызвала Джафара. И здесь ее ожидал неприятный сюрприз: джинн явился, как всегда, в ту же минуту, но был он совершенно не такой, как обычно. Сейчас он впервые предстал не фигурой из плоти и крови, вполне осязаемой и материальной, а полупрозрачным призраком, разве что различимым чуточку получше, чем те двое. Ольгу он видел, что есть мочи рвался к ней, словно пытаясь проломить некую преграду вроде толстой стеклянной стены, делал движения руками, будто хотел разгрести что-то вязкое, однако никаких результатов это не давало, и Джафар с горестно исказившимся лицом что-то кричал, выкатив глаза, в надежде, что она поймет по движению губ, — но подобными талантами Ольга не обладала, и до нее так и не донеслось ни звука. Меж нею и Джафаром постоянно мельтешила некая редкая, но явственно угадывавшаяся завеса из шевелящихся мохнатых точек, и девушка никак не могла понять, что же это такое.

Ну, по крайней мере итог был понятен: она осталась одна-одинешенька. Какие-никакие, но эти трое были все же помощниками, а теперь приходилось рассчитывать только на себя. Странно все-таки: если двое одинаковых с лица, существовали сами по себе, без всяких приспособлений, то старинный сосуд, в котором Джафар, если можно так выразиться, временами обитал и с которым был определенным образом связан, преспокойно покоился в ее малом дорожном сундучке, совсем неподалеку от спальни…

Осененная внезапной мыслью — весьма неприятной, — Ольга вышла из спальни, на цыпочках прокралась мимо Дуняшки, которая спала, уронив голову на столик в углу, миновала еще две отведенных ей комнаты и распахнула дверку чуланчика. Свеча не понадобилась — она и в полумраке видела прекрасно.

Ольга подняла мелодично звякнувшую крышку малого дорожного сундучка и принялась перебирать свертки, футляры, узелки и прочие укладки.

Старинного сосуда, «штаб-квартиры» Джафара, нигде не было. И не было старой охотничьей баклажки, в которую она совсем недавно загнала жутковатое существо, обосновавшееся под мельничным колесом…

Спокойно, приказала она себе. Может, ты просто запамятовала, куда их положила…

Стала перебирать свертки, методично и неторопливо, как настоящий немец, стараясь не поддаваться суете. Аккуратно выкладывала рядом с сундучком все просмотренное — и вскоре сундучок стал совершенно пуст. Сосуд и баклажка так и не отыскались — хотя она прекрасно помнила, что укладывала их собственными руками.

Ольга сидела прямо на паркете, обхватив руками колени, и пыталась привести в порядок мысли. Сначала был соблазн свалить пропажу на вороватых петербургских слуг и предпринимать поиски в этом направлении — но эту мысль сразу же пришлось отбросить: в сундучок, уезжая из Вязино, она старательно уложила еще и увязанный в несколько узелков клад, состоявший из золотых и серебряных монет, а также драгоценностей. Так вот, узелки оказались в полнейшей неприкосновенности, а это осложняло дело и направляло мысли в ту сторону, о которой, право же, и думать не хотелось…

Какой вороватый лакей, дорвавшись до барского сундука, унесет лишь старый непонятный сосудик, который в глазах постороннего человека не стоит и пятака? И прихватит вдобавок ничем не примечательную старую фляжку, цена которой — грош в базарный день? Настоящий вор непременно взял бы несколько монеток из множества, да в придачу обязательно бы покусился на драгоценности, выбрав из пары пригоршней что-нибудь мелкое, чего могут скоро и не хватиться…

Странные, однако, здесь побывали воры… Значит, им была превосходно известна настоящая ценность этих на первый взгляд никчемных вещей… Камергер со своей шайкой? Не в силах серьезно ей повредить, пустились на мелкие пакости? Или здесь что-то другое? Но что именно? И можно ли попытаться похищенное отыскать теми методами, что там, в глуши, исправно сработали бы?

Ольга незамедлительно приступила к делу. Встала, выпрямилась, сцепила пальцы особенным образом, вывернула ладони и, нацелив их на сундучок, сделала кругообразное движение руками, произнося про себя надлежащие слова.

Горькое разочарование. Если бы все удалось, на полу в виде затейливой полоски цветного тумана, напоминающей причудливую кружевную ленту, высветился бы след, позволяющий понять, в каком направлении исчезло похищенное, а также сделать кое-какие выводы о сущности и личности похитителя.

Но — не удалось. След предстал в виде узенькой полосочки, протянувшейся на пару вершков, а далее исчезал. То ли здесь побывал кто-то гораздо сильнее ее, то ли он умел то, чего она не умела…

Нельзя сказать, что все пропало, но и ничего веселого, конечно…


Глава четырнадцатая
Похождения юного гусара

Юный корнет Белавинского гусарского полка, неторопливо шагавший по Невскому, особенного внимания не привлекал — строго говоря, вообще не привлекал внимания, поскольку офицеров по Петербургу разгуливало несказанное количество, причем гораздо более блестящих полков, нежели армейская кавалерия. Ольга давно подметила, что взгляды встречных гвардейских офицеров соскальзывали с нее, словно капелька воды с бильярдного шара. Ну разумеется, господа гвардейцы моментально отмечали привычным взглядом светло-серый с синими выпушками мундир провинциального гусарского полка, расквартированного где-то у черта на куличках, да вдобавок видели, что на эполетах у «корнета» непрезентабельно сияют одинокие звездочки — стало быть, невелика птица, не заслуживает внимания столичных обитателей…

Ее это нисколечко не обижало, напротив, только радовало, потому что позволяло оставаться как можно более незаметной. Птичка-невеличка — корнет из далекой провинции, кому он может быть интересен…

К мужскому костюму она привыкла в Вязино, а потому и гусарский мундир (сшитый якобы к святочным маскарадным гуляньям) никаких неудобств не причинял. Серьезные неудобства доставляла только тяжелая сабля, без которой офицер, согласно строгим уставам, не мог появляться на публике — она оттягивала пояс, временами чувствительно била по ногам, а то и норовила меж них запутаться. Кое-как Ольга приспособилась с ней управляться, но до того успела перехватить пару-тройку откровенно насмешливых взглядов — когда едва не растянулась, споткнувшись о тяжеленные начищенные ножны. Хорошо еще, что для молоденького корнета, явно только что надевшего военный мундир, такое поведение и такие казусы были чем-то, надо полагать, обычным — гораздо больше подозрений вызвал бы офицер в годах, путающийся в сабле… И все равно пришлось пережить немало неприятных минут.

Но, главное, удалась основная задумка. Все окружающие, голову в заклад ставить можно, видели в ней исключительно юного офицерика самого что ни на есть мужского пола. Это и была та великолепная идея, что пришла ей в голову еще в Вязино. Девушка из благородного дома крайне стеснена в свободе действий? Прекрасно. Но мужчина-то ничуть не стеснен! Так и родился на свет «корнет Ярчевский».

А потому в ее распоряжении оказалось практически все светлое время суток. Главное было — вернуться в особняк князя Вязинского в женском обличье, не особенно припозднившись. Здесь в ее пользу служили некоторые нюансы столичной светской жизни. Благородная девица не может вести себя подобно мужчине — гулять по городу в одиночестве, посещать трактиры и кухмистерские, совершать торговые сделки, выходящие за пределы покупки кружев и лент, непринужденно следить за кем-либо, наводить справки… Зато она с полным на то правом может днями напролет отсутствовать, возвращаясь под родную крышу только к вечеру. Оправданий этому множество: светские визиты, чай у подруг, посещение портних и галантерейных лавок… Князю и в голову не придет проверять, где она была. Так что днем по Петербургу может разгуливать, сколько его душе угодно, провинциальный корнет — и не просто бесцельно убивать время, а заниматься разнообразнейшими делами, совершенно естественными для мужчины…

Невский, как известно знатоку Петербурга, — улица, сочетающая разнообразнейшие контрасты. Невских, собственно говоря, два. Наряду с величественными зданиями широкого проспекта, всегда полного гуляющей публикой, существует и Старый Невский, застроенный весьма непрезентабельными домишками. Простые деревянные заборы, скрывающие небольшие домики, ничуть не похожие на Строгановский дворец или Александрийский театр, — прямо-таки деревенская патриархальность, захолустье, череда безымянных проулков и пустырей…

Ольга свернула в один из таких закоулков, где за заборами лениво побрехивали собаки, улица была немощеная, а единственным представителем «общества» оказалась она сама, то бишь юный корнет, в правой руке несший небольшой сверток, обернутый полосатой китайкой и перевязанный синей лентой — так что мог сойти и за подарок, с которым офицер отправился к кому-то в гости…

Забор, возле которого она остановилась, в противоположность своим собратьям справа и слева, был более основательным. Если соседские выглядели чуточку легкомысленно — с огромными щелями, куда можно просунуть кулак, не говоря уж о том, чтобы прекрасно рассмотреть внутренность двора, — этот построен был старательно, не вполне по русскому обычаю: доска к доске, сбитые без малейшей щели, аккуратно соединенные поперечными плахами. Заглянуть внутрь ни за что не удастся, а перелезть трудновато…

И вновь, как всякий раз, попадая сюда, она подумала о том же: почему, интересно, во дворе нет собаки? В целях соблюдения некоей гармонии основательность и непреодолимость забора прямо вопияла о том, чтобы ее дополнили громадным злющим псом, а то и двумя, днем исходившими бы лаем на толстых цепях, а ночью носившимися на свободе. Меж тем во дворе не видно было ни конуры, ни цепи, ничего, что свидетельствовало бы о присутствии собаки хотя бы в недавнем прошлом, и это было чуточку странно…

Ольга привычно потянула массивное бронзовое кольцо, и оно на несколько вершков выступило из забора, таща за собой прочную крученую веревку. Разумеется, она не слышала, как брякал колокольчик в доме, но не сомневалась, что он сейчас заливается вовсю, как бубенцы на лихой тройке.

Как обычно, ждать пришлось недолго. С той стороны забора послышались тяжелые и быстрые шаги, заскрипел широкий засов, и калитка приотворилась. В образовавшейся щели показалась часть широкой мрачной физиономии верзилы Михеля, превосходившего Ольгу ростом на добрых две головы: тяжелая багровая щека, густая бакенбарда цвета перца с солью, вечно прищуренный цепкий глаз…

Слуга — или кем он там приходился хозяину — узнал Ольгу сразу, распахнул калитку на всю ширину и с некоторым почтением посторонился:

— Прошу вас, господин корнет…

Нагнув голову, чтобы не задеть поперечный брус высоким султаном кивера, Ольга вошла в небольшой двор, отмеченный опять-таки нерусской чистотой — там не было ничего лишнего, ни единой ненужной вещи, не говоря уж о всевозможном хламе. Точнее говоря, там вообще ничего не было, двор был пуст, как поверхность бильярдного стола перед игрой.

Небольшой бревенчатый домик, стоявший посреди двора, тоже отличался безукоризненной ухоженностью, как будто его регулярно мыли со щелоком (чего, разумеется, быть не могло даже у немцев). Верзила Михель, пропустив ее вперед, топотал следом с грацией ожившей бронзовой статуи. Ольга сама открыла дверь, хорошо смазанные петли не издали ни малейшего скрипа, и она оказалась в чистенькой прихожей.

— Хозяин ожидает, где обычно, — прогудел за спиной Михель и дальше не пошел, присел на жесткое кресло в углу, напротив окошка.

Ольга открыла внутреннюю дверь, свернула направо, поднялась по короткой лестнице и, не утруждая себя стуком в дверь — не пристало как-то гусару, пусть провинциальному, деликатничать с подобными торгашами, — распахнула ее на всю ширину.

Господин Шлитте сидел за столом с таким видом, словно проводил там двадцать четыре часа в сутки. Стол был совершенно пуст, если не считать огромной лупы в бронзовой оправе и канцелярских счетов из темного дерева, с белыми кругляшками — а за спиной хозяина вздымался чуть ли не под потолок железный несгораемый ящик, грандиозное сооружение, каким-то чудом до сих пор не проломившее пол и не сверзившееся на первый этаж. Имелись еще две цветных литографии на стене, одна изображала государя императора Николая Павловича в конногвардейском мундире, а вторая — вид на какой-то город, скорее всего, немецкий — с высокими шпилями колоколен, украшенных лютеранскими петухами, старинным замком справа и аллеями тщательно подстриженных деревьев. Городок был настолько аккуратен и куколен, что вызывал лютую скуку.

Ольга без приглашения уселась на предназначенное для посетителей кресло, такое же жесткое, как и в прихожей, закинула ногу на ногу, уперла саблю в пол, держа руку на эфесе, а другой придерживая сверток на коленях. Уставилась на хозяина так, как и подобало чуждому торгашества гусару: нетерпеливо, с некоторым превосходством.

Господин Шлитте, в свою очередь, взирал на нее терпеливо и уныло — невысокого роста пожилой немец с густыми бакенбардами, тонким бледным носом и постоянной меланхолией во взоре. Через некоторое время он первым нарушил молчание, кивнув в сторону свертка на коленях у Ольги:

— Судя по объему поклажи, вы, господин корнет, на сей раз припасли нечто более основательное…

— Угадали, — сказала Ольга, без лишних церемоний выкладывая сверток на стол. — Прошу…

Господин Шлитте медленно развязал ленту, медленно сложил ее, медленно развернул китайку. Столь же неторопливо разложил на ней пригоршню драгоценностей и немалое количество старинных монет, где преобладали золотые, но хватало и серебряных. Задумчиво покивал:

— Действительно, вы на сей раз решили не мелочиться, мой юный друг…

— Предстоят немалые расходы, — сказала Ольга непринужденно. — Женитьба, знаете ли, предстоит, а такие вещи требуют расходов…

Немец уныло улыбнулся.

— Вы решаетесь на столь ответственный шаг в столь юном возрасте?

— Родители настаивают, — не моргнув глазом, ответила Ольга. — А ссориться с суровыми родителями, способными изменить завещание, знаете ли, неблагоразумно…

— В высшей степени, — согласился господин Шлитте. — Приятно видеть такую рассудительность…

— Вы, наверное, успели подметить, господин Шлитте, — весело сказала Ольга, — что я — человек рассудительный и практичный…

Немец печально покивал.

— Вот именно, вот именно… И это, боюсь, означает, что вы и на сей раз станете со мной торговаться самым прежестоким образом, требуя несуразных денежных сумм…

— Справедливых сумм, — решительно поправила Ольга. — Я прекрасно понимаю, Карл Карлыч, что и вы должны что-то заработать на этой негоции…

— Рад, что вы это понимаете.

— Но, с другой стороны, прибыль ваша не должны быть несуразной, — продолжала Ольга! — Все было бы иначе, приноси я вам ворованные вещи, тут уж, как говорится, не до жиру, особо не поторгуешься. Однако, коли уж все это мне досталось совершенно честным путем, приходится торговаться…

Немец на миг поднял веки, и его хитрые глазки буквально укололи собеседницу.

— И тем не менее вы, господин корнет, не идете к Делонгу, к Генгроссу или к иным ювелирам, расположившим свои заведения на главных улицах, а даете себе труд навещать наше захолустье…

— Что поделать, — сказала Ольга, не моргнув глазом. — Порой даже при самых честных сделках люди стремятся избежать огласки…

— О, разумеется, — согласился немец. — Вот вы упоминали о прибылях… Могу вас уверить, милейший корнет, что они в нашем ремесле весьма даже невелики. Что уж говорить о несуразной выгоде… Все это еще нужно продать, а вот вам деньги следует отдать уже сейчас, не зная, когда я возьму свое…

— По-моему, совсем не трудно будет продать такие прекрасные камни.

— Ах, господин корнет, господин корнет! — страдальчески поморщился немец. — Я ведь не учу вас воинскому искусству, верно? Потому что прекрасно понимаю: в каждом ремесле свои секреты и особенности. Как и в моем. Это только кажется, что камнями торговать просто, а на деле здесь таится превеликое множество секретов…

Задумчиво уставясь в потолок, Ольга произнесла с расстановкой:

— А в самом деле, не пойти ли мне к Делонгу?

Господин Шлитте встрепенулся:

— К этому мошеннику?! Да он вас обманет и обсчитает, попомните мое слово! Фасад у него, конечно, в сто раз респектабельнее моего, но изнанка…

— Тогда — к делу, — сказала Ольга.

— Я еще даже не посмотрел камни…

— Ну так сделайте такое одолжение.

— И, откровенно говоря, меня смущают некоторые аспекты…

— Вы что же, полагаете, что камни — краденые? — возмутилась Ольга. — Да я вам за такое… — И она коснулась эфеса.

— Ну что вы, что вы, корнет! — замахал на нее Шлитте узенькими ладошками. — Никто вас не подозревает в подобных вещах… да и украшения подобные в числе украденных не значатся — мы ведь люди честные, с полицией живем душа в душу и стремимся быть в курсе всех новостей… Но поймите меня правильно, умоляю… Кроме вульгарной кражи, с драгоценностями случаются и прочие разнообразнейшие… коллизии. Весьма разнообразнейшие… Молодой дворянин всегда выпутается из неприятной истории, а все шишки достанутся бедному ювелиру…

— Меня, право, умиляет выражение «бедный ювелир», — сказала Ольга. — Все равно что «честный интендант» или… Ну, впрочем, неважно. Я же вам уже говорил, что дело совершенно чистое. Когда мы с офицерами были в увеселительной поездке, случайно наткнулись на клад. Именно мне поручили продать находку, узнав, что я еду в Петербург. Так что все честно… хотя вы правы, возможны некоторые… коллизии.

И она улыбнулась самым плутовским образом. Немец понимающе покивал головой: в конце концов, если клад найден на чужой земле, о чем хозяин не поставлен в известность, это и в самом деле являет собою нарушение законов империи…

— Ну ладно, ладно… — протянул господи Шлитте. — Давайте посмотрим…

Он взял лупу и принялся разглядывать сквозь нее не одно какое-то украшение, а всю кучку, лежавшую на расстеленной материи…

Ольга едва сдержала удивленный возглас. Из глаз немца исходило нечто вроде пучка светло-синего сияния, лупа его увеличила и словно бы расширила, так что драгоценности оказались в конусе синего света. Она старательно придала лицу безучастное выражение: обычному человеку замечать такие вещи никак не полагалось. Ай да Шлитте, выходит, непрост немец…

Продолжалось это недолго. Сияние погасло, ювелир отложил лупу и сказало словно бы с некоторым разочарованием:

— Да, вот именно…

С чем она столкнулась, с какой разновидностью колдовства, Ольга не могла определить — но подозревала, что это было что-то вроде проверки ее искренности, иначе почему немец стал уныл? Должно быть, и в самом деле увидел, что имеет дело с кладом, а значит, цену не собьешь так, как сбивают ее на заведомо ворованное…

Шлитте долго перебирал драгоценности, откладывая их по одной направо, шевелил губами, что-то прикидывал про себя. Потом принялся за монеты. Потом долго перебрасывал костяшки счетов, старательно бормоча под нос нечто непонятное. И наконец назвал цену.

Это был, конечно, не грабеж, но что-то чертовски к нему близкое. Ольга преспокойно назвала свою — уж в чем в чем, а в стоимости драгоценностей девушка с определенного времени прекрасно разбирается, даже не будучи колдуньей…

— Ограбить меня хотите? — взвился Шлитте.

— Ну что вы, — усмехнулась Ольга. — Наоборот, иду на некоторые уступки. И не говорите, что вы ничего на этом не заработаете, все равно не поверю…

Тяжко вздохнув, господин Шлитте осведомился:

— Господин корнет, вы случайно не из евреев? Нет? А немцы у вас в роду имеются? Или, на худой конец, греки?

— Полагаете, русский человек торговаться не приучен?

— Ну, большей частью…

— Считайте, что я — исключение, — сказала Ольга. — Давайте с этим покончим. Или вы даете мою цену, или я все-таки рискну пойти к Делонгу…

— Ах, господин корнет, кто бы мог ожидать, что под столь юной внешностью скрывается душа опытного торговца…

Он говорил что-то еще, плел пустяки, но Ольга не обращала внимания. Гораздо интереснее оказалось то, что слова немца сопровождало: от его плавно двигавшихся над столом ручек стали исходить полосы белесого тумана, пронизанные тусклыми искорками — они тянулись к Ольге, смыкались, словно закутывая ее в некий кокон…

Вот эти штучки она знала: клятый немец пытался, пусть и не особенно искусно, повлиять на нее, подавить волю, заставить согласиться на его цену. Нельзя сказать, чтобы он был особенно силен, но, судя по ухваткам, не новичок в этом ремесле, умело и уверенно действует…

Велик был соблазн треснуть его в ответ так, чтобы полетел вверх тормашками — с ним она бы справилась. Но выдавать себя не стоило, и Ольга сделала так, чтобы ювелировы заклинания обтекали ее, как вода обтекает неподъемный камень, бесцельно утягивались куда-то в пространство — и позаботилась, чтобы немец не понял, в чем тут дело, не догадался, не заметил отпора…

Прошло еще несколько минут, прежде чем господин Шлитте понял всю тщетность своих усилий и уныло замолчал.

— Ну, что же? — спросила Ольга, сделав такой жест, словно собиралась вновь все завернуть. — Я ухожу к Делонгу?

— Зачем же! В ваших аргументах есть рациональное зерно, и вы меня убедили, я обожаю логику, как всякий немец…

И он, страдальчески вздыхая, принялся выкладывать на стол ассигнации, имеющие хождение наравне со звонкой монетой, а также саму эту монету в виде серебряных рублей и золотых полуимпериалов. Ольга не сводила с него глаз, ожидая очередного подвоха, но не усмотрела такового: это были самые настоящие деньги, а не те обманные, что очень быстро превращаются в кармане когда в черепки, когда в угольки…


Дверь квартиры на Мойке ей распахнул пожилой лакей в криво застегнутой ливрее, выглядевший так, словно его разбудили — хотя было лишь два часа пополудни.

— А что, любезный, дома ли Алексей Сергеевич? — спросила Ольга с присущим гусару небрежным напором.

Сей немудрящий вопрос лакей обдумывал долго и в конце концов, пожав плечами, признался:

— Дома…

— Отлично, — сказала Ольга. — Доложи-ка, братец… хотя нет, я хочу сделать барину сюрприз. Скажи, пришел человек, превосходно его знающий, но ему самому не известный…

Посмотрев на лакея, она тут же сообразила, что задала бедняге чересчур сложную работу: никак не похоже было, что он сумеет все это правильно повторить. И торопливо добавила:

— Короче говоря, доложи: корнет Белавинского гусарского полка, поклонник его поэтического таланта…

— Ну и поклонялись бы себе, — проворчал сонный лакей. — Чтоб без беспокойств… Как я доложу, если барин, очень может быть, еще почивает… Он вчера, почитай, и не ложился…

— Работал? — поинтересовалась Ольга с тем почтительным трепетом, какой, конечно же, полагался восторженному поклоннику поэта.

— Какое там, — зевнул лакей. — В карты дулся ночь напролет… Говорю вам, ваше благородие, очень может быть, что и почивать изволит, а мне, простите великодушно, резону нет из-за каждого поклонника шею под вразумление подставлять…

Отступать Ольга не собиралась и, недолго думая, достала крайне весомый аргумент — серебряный кружок, на одной стороне которого раскинул крылья императорский орел, а на другой печатными буквами сообщалось, что достоинством эта монета в полтину. Сунула в руку лакею и обнадежила:

— Если барин меня примет немедленно, получишь вторую такую же. Понял, старинушка?

Лакей чуточку оживился и направился в комнаты, бормоча что-то насчет того, что никакие серебряные полтины не помогут от того самого телесного вразумления. Вернулся он очень быстро и, пожимая плечами, проговорил:

— Извольте пожаловать, только, честью предупреждаю, барин изволят пребывать не в настроении, так что тут уж я не виноват, ежели что…

Ольга сунула ему вторую полтину и прошла в комнаты. Объект ее женского интереса сидел в домашнем шлафроке, поигрывая над чистым листом бумаги скверно очинённым гусиным пером — пытался придать себе занятой вид. Он был хмур, нечесан и, похоже, пребывал в состоянии устойчивой враждебности ко всему окружающему миру. Вряд ли он вчера остался в выигрыше, иначе держался бы совсем иначе. В ответ на Ольгин вежливый поклон кивнул так холодно, что это понял бы любой провинциал. Выжидательно уставился на стопку бумаг в ее руках с видом человека, пришедшего к зубному врачу и твердо знающего уже, что простым осмотром не ограничится.

— Корнет? — произнес он вопросительно.

— Белавинского гусарского, Алексей Сергеевич, — без промедления ответила Ольга.

— Это где же такой расквартирован? — без всякого интереса продолжал поэт.

— В Новороссии, но это абсолютно не важно сейчас, — сказала Ольга. — Будучи давним поклонником вашего поэтического таланта…

— Ах, оставьте… — поморщился Алексей Сергеевич. — Скажу вам, юноша, чистейшую правду: к таланту непременно следует обзавестись еще и чугунною жопою, чтобы высиживать за столом дни напролет… Что у вас?

— Я дерзнул представить на ваш суд свои первые поэтические опыты… — сказала Ольга, протягивая стопу листов. — Я, конечно, понимаю, что веду себя в высшей степени дерзко, но желание предстать перед вашим судом оказалось сильнее всего…

Поэт с нескрываемой скукой взял у нее листы. Ольга, повинуясь его небрежному жесту, опустилась в кресло. Сама она поэтическим даром не обладала нисколечко — а потому без зазрения совести просто-напросто переписала с дюжину стихотворений, которые ей и Татьяне писали в альбомы гости.

Должно быть, и те, кто так старательно скрипел перьями в Вязино, успехами в стихосложении похвастаться не могли — на лице Алексея Сергеевича тут же отразилась смертная тоска и уныние…

— Странно, — сказал он, бросив на Ольгу поверх листов беглый взгляд. — Мы с вами вроде бы не знакомы, но не могу отделаться от впечатления, что я вас где-то уже видел, совсем недавно… Вы не были позавчера у Нарумовых?

— Не имел чести, — сказала Ольга.

— И все же…

От волнения у нее кончики ушей стали горячими — начиналось главное…

— Это очень просто объяснить, Алексей Сергеевич, — сказала она с расстановкой. — Вы не меня видели, а мою кузину Оленьку, вы с ней вчера танцевали у Салтыковых… Мы ужасно похожи, это все отмечают.

— Позвольте, позвольте… Так, значит, вы…

Ольга встала и прищелкнула каблуками, так что шпоры отозвались малиновым звоном.

— Олег Петрович Ярчевский, к вашим услугам…

Она с радостью отметила, что с поэтом произошли несказанные перемены: он отбросил листки с убогими виршами, вскочил, бесцельно дернулся вправо-влево (сонливость и дурное настроение улетучились совершенно), смущенно пробормотал:

— Что же вы стоите, право, садитесь, садитесь… Действительно, вы чрезвычайно похожи… Значит, вы и будете кузен Ольги Ивановны… Семен! Семен! Ты куда провалился, болван? За смертью тебя посылать, что ли? Живо, рейнвейна, и что там у тебя еще… Одна нога здесь, другая там! Не угодно ли рейнвейна, корнет? Неожиданность, право…

Ольга старательно прятала удовлетворенную улыбку. Любая женщина моментально поняла бы, что создавшуюся ситуацию можно смело назвать многообещающим началом: коли уж он так бурно отреагировал на упоминание о своей вчерашней партнерше по танцам, есть основания питать надежды…

— Что же все-таки с моими первыми поэтическими опытами, Алексей Сергеевич? — спросила она настойчиво.

— Ах, опыты… Да, конечно, опыты… Ну что вам сказать, практически в каждом стихотворении присутствуют рифмы, и размер соблюден, и… — Судя по его лицу, рифмы в данный момент его интересовали менее всего. — В общем, продолжайте… Вы надолго к нам? Тоже были в Вязино?

— Нет, — сказала Ольга. — Честно признаться, я вообще не общаюсь с князем — старые семейные раздоры, знаете ли…

— Жаль…

Это было произнесено с неподдельной грустью — ага, догадалась Ольга, он наверняка считал, что «корнет» может ввести его в дом Вязинского. Вот именно, многообещающее начало…

Чтобы чуточку пришпорить события, она сказала:

— Откровенно говоря, я дерзнул к вам явиться по настоянию кузины. Она крайне высоко вас ценит и сегодня, когда мы виделись у Олесовых, только о вас и говорила. Весьма рада была с вами познакомиться, вспоминала о вчерашнем бале…

— Ну, не преувеличивайте, — сказал Алексей Сергеевич таким тоном, словно страстно желал, чтобы его слова немедленно опровергли. — Она пользовалась таким успехом, что моя скромная персона должна была совершенно потеряться на фоне всех этих блестящих кавалеров…

— Что за вздор! — энергично сказала Ольга. — Ни о ком из этих кавалеров она ни словечком не упомянула, а вот о вас говорила с необычайным воодушевлением… Что это?

Поэт тоже повернулся к двери, за которой происходило что-то непонятное и шумное — грохотали шаги, звенели шпоры, послышалось унылое бормотанье Семена — а в следующий миг дверь распахнулась и, оттесняя унылого цербера, в комнату ворвались несколько офицеров: Василий Денисович Топорков (он-то главным образом и производил весь этот шум), двое его однополчан (судя по мундирам, гродненских гусар) и невысокий конный артиллерист с усами едва ли не шире эполет.

— Ба! Ба! Ба! — загремел Топорков. — Ну, это уж, Алешенька, ни в какие ворота не лезет: в такой прекрасный день сидеть в халате, словно орловский помещик, бумагами шуршать, аки крыса канцелярская… Мы за тобой, и не перечь! Коляски у крыльца, шампанское грозит степлиться… — Он наконец обратил внимание на постороннего офицера. — Корнет? Не имею чести…

Ольга испытала секундное замешательство — столь неожиданным оказалось вторжение доброго знакомого. Присмотревшись к ней внимательно, Топорков вдруг патетически воскликнул:

— Минуту! Молчание, господа, молчание, я должен умственно сосредоточиться…

Все притихли. Ротмистр выпрямился посреди комнаты, сделал чрезвычайно озабоченное лицо, свидетельствовавшее об усиленной работе мысли, упер в лоб указательный палец и простоял так некоторое время. Окружающие смотрели на него с недоумением.

— Вот оно! — ликующе возвестил Топорков, воздев тот самый палец. — Разрази меня гром, юноша, если вы — не корнет Ярчевский, кузен Ольги Ивановны!

— Действительно, — сказала Ольга, поклонившись. — Олег Петрович Ярчевский, к вашим услугам… Как вы догадались?

— Голова гусару дана не для того только, чтобы отращивать на ней усы и бакенбарды, — важно сказал Топорков. — Увидевши мундир Белавинского гусарского и ваше поразительное сходство с Ольгой Ивановной, я употребил присущую мне интуицию и моментально сделал логические умозаключения… — Он гордо оглядел друзей. — Таков уж я, да-с!

— По уму, Васенька, тебе б давно в генералы, — сказал артиллерист.

— Увы, друг мой Лихарев, увы, — воскликнул Топорков. — В генералы не выйдешь без приличной войны, а в Европе вот уж четверть века царит такая скука, что застрелиться тянет… Ну что же, господа, знакомьтесь — кузен Ольги Ивановны, корнет Ярчевский, поручик Тучков, поручик Тулупов, капитан Лихарев. Должен вам сказать, господа, что не далее как вчера Ольга Ивановна просила меня взять господина корнета под свое покровительство, о чем я сейчас и объявляю. Ну, наконец-то, будем знакомы, у нас, гусар, попросту! — Он сграбастал Ольгу в охапку и крепко обнял, едва не поломав ребра. — Покажись-ка, молодой человек, покажись… Ну что же, все не так уж скверно. Вид, в общем, бравый, мундир сидит отлично… усы, конечно, очень не помешали бы, ну да это дело наживное… Орел! А на Ольгу-то как похож! Ежели нарядить тебя в платье, пожалуй, и не отличишь!

Решив, что кашу маслом не испортишь, Ольга выпрямилась, положила руку на эфес сабли и произнесла ледяным тоном:

— Вы хотите сказать, господин ротмистр, что гусарский корнет — а точнее я сам, в женском платье был бы неотличим от девицы?! Да за подобное оскорбление следует…

— Браво! — воскликнул артиллерист. — Вот это — лихо! Ну что, Васюк, будете рубиться? Комната просторная…

— Ну! Ну! Ну! — вскричал Топорков, прижав руки к груди умоляющим жестом. — Ну прости уж, брат, с языка сорвалось, язык у меня, все говорят, без костей… А ты, князь, думай, прежде чем говоришь. Ольга Ивановна мне, как человеку чести, доверила покровительство над ее кузеном, кое я клялся исполнить в точности — и прикажешь с ним рубиться сразу же? Я сболтнул, он был настолько благороден, что извинил… Ведь верно?

— С условием недопущения подобного впредь, — сказала Ольга.

— Горяч! — удовлетворенно сказал Топорков, покосился на стол, где в беспорядке валялись листы бумаги, исписанные убогими виршами провинциальных рифмоплетов. — Положительно, господа: они тут и в самом деле стишки читают! Боже мой, что творится с даровитой молодежью, какое она себя находит времяпровождение… Алешка! Надевай сюртук, и едем веселиться. Говорю тебе, две коляски у крыльца, нас уже ждут, все глаза проглядели… Живо, живо! А то не посмотрю, что ты состоишь при Третьем отделении, так всыплю… Ну, собирайся! — Он схватил поэта в охапку, вытолкнул его из комнаты и оглушительно заорал в незакрытую дверь: — Семен, каверза ты двуногая, живо одеваться барину! Сейчас поедем, господа… — Он вернулся к Ольге и дружески приобнял ее за плечи. Заговорил с чрезвычайной серьезностью: — Ну что же, корнет, Василий Денисыч Топорков не привык манкировать своими обязанностями и нарушать слово. Коли уж я твоей кузине обещал стать для тебя и покровителем, и лоцманом в житейском море сего богоспасаемого града, я, будь уверен, за дело возьмусь всерьез и в два счета из провинциального мальчишки сделаю совершеннейшего петербуржца, совершеннейшего гусара… Ты, конечно, понтируешь?

— Как же без этого, — кивнула Ольга.

— Прекрасно. Гусар без карт — не гусар. Только уговор: без моих советов не понтировать! А то, знаешь, братец, тут есть иные дома, где не то что семишник,[12] а орех с рождественской елки ставить не годится… Ну, я тебе потом подробно разъясню, у кого играть можно, а кого следует обходить десятой дорогой. Что у нас далее?

— Дуэли, разумеется, — сказал один из гусар.

— Э, нет! — живо возразил Топорков. — Вот с этим мы как раз спешить не будем. Искусству хладнокровного бретерства тоже следует учить долго и старательно — чтобы юнец и по сущим пустякам не лез в драку, и не трусил в серьезных делах… Дуэльное искусство мы отложим на потом, для карт сейчас не время… Остаются иные доблести, которыми должен обладать настоящий гусар, и мы немедля отправимся знакомить новичка с необходимыми гусару навыками… Алеша! Ну где ты там? Не во дворец собираемся, право!

И, едва завидев Алексея Сергеевича, схватил его под руку, увлекая к дверям. От Топоркова исходила некая особенная сила, время в его присутствии словно ускоряло бег, а люди начинали двигаться так прытко, как сами за собой не подозревали. Миг — и Ольга очутилась в одной из двух колясок, еще миг — и они уже не на Мойке, а на Большой Подяческой… По громогласному указанию Топоркова кучер натянул вожжи возле неширокой лестницы трехэтажного дома, и все со смехом и шутками выскочили из колясок. Ольга, не собираясь ни о чем спрашивать, попросту шла за спутниками, с любопытством оглядываясь. Они оказались в обширном вестибюле с уходящей наверх мраморной лестницей, устланной ухоженным ковром со сверкающими медными прутьями. Дверь за ними с поклоном притворил осанистый седоусый швейцар в ливрее с тремя воланами и несколькими медалями на груди, судя по усищам и выправке — отставной солдат, быть может, даже гвардейский. Ольга спросила осторожно:

— А удобно ли мне являться в незнакомый дом? Я ведь не знаю хозяев…

Судя по тому, что она уже видела, дом был если не роскошным, то безусловно богатым и какому-нибудь мелкому чиновничку принадлежать не мог — бери выше…

Все расхохотались, словно услышали невероятно остроумную шутку, а громче всех, конечно же, Топорков.

— Бесподобно, мой юный друг! — еле выговорил он, смахивая даже слезу. — Экий ты остряк! Удобно, конечно, еще как удобно, а что до знакомства с хозяйкой, то ты его сей же миг и сведешь, вот она, грядет голубица!

На площадке показалась белокурая женщина лет тридцати, в сером платье из узорчатого органда с рукавами а-ля пагода, с роскошным брильянтовым ожерельем на шее. Ольга с первого взгляда определила, что это настоящие брильянты, а не стразы из дешевого стекла. Положительно, бедностью здесь и не пахло…

— Боже мой, какая честь! — воскликнула дама, лениво улыбаясь полными алыми губами. — Василь Денисыч… И какие люди с вами… Один только милый юноша мне незнаком…

— Ну, это дело поправимое, — прогрохотал Топорков. — Мадам Изабо, позвольте вам представить моего лучшего друга и, некоторым образом, протеже, корнета Олега Петровича Ярчевского…

Должно быть, ротмистр был очень уж накоротке с хозяйкой дома, если так запросто называл ее по имени — а впрочем, он со всеми был накоротке уже через пять минут после знакомства. Как бы там ни было, хозяйка, ничуть не обижаясь на фамильярность ротмистра, протянула Ольге руку для поцелуя — и при этом окинула столь проницательным взглядом светло-серых глаз, что Ольге на миг показалось, будто ее маскарад раскрыт. Ей в жизни не приходилось целовать руку женщине, а потому поцелуй получился чуточку неуклюжим — что, конечно же, окружающими будет принято всего лишь как свидетельство юности и провинциализма корнета, так что оснований для беспокойства нет. Но все же до чего проницательней взгляд у этой мадам Изабо…

Оставив в прихожей сабли, все направились в гостиную, где был накрыт овальный стол. Несколько минут спустя Топорков весело обратился к мадам Изабо, занявшей место во главе стола:

— Соблаговолите взять своей белоснежной ручкой колокольчик, звезда моя парижская…

Очаровательно ему улыбнувшись, мадам Изабо взяла со стола изящный позолоченный колокольчик на длинной ручке великолепной работы и несколько раз им тряхнула. Моментально распахнулись две другие двери в глубине гостиной, и оттуда, посмеиваясь и щебеча, появилось полдюжины молоденьких девиц — одна другой краше. Все они были изящно причесаны, одеты в модные платья — но из чрезвычайно тонкого муслина, с чуточку большими, чем дозволяли приличия, вырезами. Да какая уж чуточка — это уж форменная непристойность получается, подумала Ольга в некотором смятении.

Девицы, подойдя к столу, моментально, без церемоний и представлений, уселись на свободные кресла, улыбаясь мужчинам самым непринужденным образом. По правую руку от Ольги оказалась вертлявая симпатичная брюнеточка, декольтированная до того раскованно, что благонравной девице и смотреть в ее сторону было стеснительно…

— Меня зовут Луиза, — сказала она, подмигивая Ольге. — Вы, стало быть, уже офицер? В столь юные годы, надо же… А как вас зовут, красавчик?

— О… Олег, — еле выдавила Ольга.

— Прекрасное имя! — захлопала в ладоши разбитная Луиза. — Налейте мне шампанского, господин корнет, поухаживайте за дамой!

Только теперь до Ольги дошло, в каком заведении она оказалась и какова профессия мадам Изабо. Особенного смущения она не испытывала — не оранжерейный цветок, в конце-то концов, — но ее вдруг прошиб идиотский смех, который она сдержала с превеликими трудами. Ситуация и в самом деле была препикантнейшая: оказаться в публичном доме, будучи в роли мужчины… Не знаешь, то ли смеяться, то ли плакать, до того забавно и заковыристо…

Она бросила быстрый взгляд по сторонам. Ее спутники чувствовали себя, как рыба в воде: наливали девицам шампанское, о чем-то с ними шутили, держались непринужденно, с уверенностью завсегдатаев. Ай да Василий Денисыч, то ли сердито, то ли смешливо (она и сама не понимала) подумала Ольга. Так-то он понимает свои опекунские обязанности, так-то он полагает нужным помочь освоиться юному провинциалу… Мужчины, одно слово. Гусары…

Опомнившись, она налила шампанского Луизе — да и себе заодно. Луиза со своим бокалом расправилась мгновенно, Ольга лишь отхлебнула глоток — зная гусарские нравы, с вином следует обращаться осторожно, потому что тостов будет бесчисленное количество…

— Эй! Эй! — недовольно возгласил сидевший по левую руку от нее Топорков. — Корнет, так не годится! Что ж ты, братец, будешь за гусар, ежели хватаешь эти дамские наперсточки? Это, приятель, рюмка, — произнес он с явным отвращением. — А гусару из таких пить не пристало!

Ольга еще раз посмотрела на хрустальный сосуд у себя в руке — нет, обычный бокал, из которых обычные люди как раз и пьют шампанское…

— Шампуз, корнет, пьют стаканами! — пояснил Топорков крайне авторитетным тоном. — Взгляни-ка на наши…

Ольга взглянула — и внутренне ужаснулась. Перед ее спутниками стояли стаканы, куда входила едва ли не целая бутылка — и такой же, пустой, разумеется, возвышался перед ее прибором.

Она тут же нашла великолепнейший предлог:

— Увы, милейший Василий Денисыч, пить из стакана мне решительно невозможно. Я, видите ли, проиграл пари… ну, подробности вам вряд ли интересны, но только целый год со дня проигрыша я обязан пить исключительно из бокалов… Осталось три месяца…

— Черт знает что за нравы у вас в провинции, — в сердцах сказал артиллерист. — Ну нельзя же заключать пари со столь садистическими условиями! Еще три месяца — только из бокалов? Застрелиться можно! — И он, схватив свой стакан, осушил его до дна так решительно, словно боялся, что и его заставят соблюдать те же условия.

— Ну-ну… — сказал Топорков, чье лицо вдруг озарилось триумфальной улыбкой. — Нет такой преграды, которую гусар не смог взять или по крайней мере обойти… Девочки, а ну-ка принесите полковничий бокальчик!

Сидевшая рядом с ним девица с хихиканьем выскочила за дверь и тут же вернулась, обеими руками держа перед собой… в общем-то, действительно сосуд, как две капли воды похожий на бокал, но имевший столь устрашающие размеры, что уж в него-то поместилась бы не полная бутылка, а полторы. Ольга мысленно ужаснулась, представив возможные последствия.

— Извольте-с, мой юный друг! — торжествующе сказал Топорков. — Вот вам прекрасный повод и букву договора соблюсти, и потешить душу. Или вы скажете, что это не бокал?

— Ну, отчего же… — осторожно произнесла Ольга. — Он имеет полное сходство с бокалом, однако размеры…

— К черту размеры! Главное — совершеннейшее сходство. Бокал это? Бокал! Так что…

— Василий Денисыч, — сказала Ольга решительно. — Вы, конечно, можете меня считать излишне щепетильным в вопросах чести, но я ничего не могу с собой поделать… Когда мы заключали пари, молчаливо подразумевался бокал нормальных размеров. Так что, тысяча извинений, но с ним я и останусь…

— Оставь, Васюк, в самом деле, — сказал артиллерист. — Наш корнет крайне серьезно относится к делам чести, а это стоит лишь поприветствовать…

— Ну, я-то хотел как лучше, — чуть обиженно пробасил Топорков. — Ладно, унесите…

— Из него что, кто-то пьет? — спросила Ольга.

— Еще бы, корнет! — фыркнул артиллерист. — Еще бы! Это — персональный бокал полковника Чевакинского, который все сосуды, имеющие несчастье оказаться меньше, решительно презирает, в руки не возьмет даже под угрозой смерти… Ваше здоровье!

Шампанское лилось рекой, гремели тосты, смеялись раскрасневшиеся девицы, артиллерист подхватил свою, с позволения сказать, даму и пустился отплясывать с ней мазурку без музыки, Топорков взялся рассказывать довольно смешную, признаться, но совершенно непристойную историю про гусарского вахмистра, оказавшегося на постое у женатого мельника… Веселились все, один только Алексей Сергеевич держался чуточку натянуто, временами поглядывая на Ольгу с каким-то странным выражением. Ага, догадалась она, развеселившись от слегка ударившего в голову шампанского, опасается, что «корнет» ненароком проговорится кузине, какое заведение они совместно посещали. Но если его заботят такие вещи, значит… Пора удвоить усилия и пришпорить интригу, вот что это значит.

Как она ни береглась, как ни пропускала тосты, притворяясь, что пьет наравне со всеми, совсем не пить или ограничиться парой глотков оказалось невозможно — Топорков, как ни был увлечен своей девицей, все же строго относился к своим опекунским обязанностям, как он их понимал, и частенько подливал Ольге, приговаривая:

— Настоящий гусар обязан истребить все шампанское на свете… или по крайней мере сделать для этого все, что в его силах!

Как-то так само собой получилось, что Ольга оказалась в узком коридорчике — Луиза, похихикивая, вела ее под локоть, раскованно прижимаясь и играя бесстыжими глазами. Они оказались в небольшой комнатке, где клятая девица, не теряя времени, повисла у Ольги на шее и полезла целоваться, хихикая:

— Ой, господин корнет, а вы, я смотрю, и целоваться не умеете, как интересно… Как романтично… Не волнуйтесь, я вас быстренько обучу всем премудростям…

Бабушку свою поучи на плетне кукарекать, сердито подумала Ольга, решительно отстранила Луизу, нацелившуюся было расстегивать пуговицы ее доломана, села в кресло и сказала тоном, не допускающим возражений:

— Вот что… На людях я еще соблюдал, если можно так выразиться, приличия, но теперь изволь не приставать. У меня есть невеста, и я ее люблю по-настоящему, так что никогда… Ясно тебе?

На кукольном личике Луизы изобразилось искреннее изумление, она широко распахнула глаза.

— Но ведь одно другому не мешает? Знаете, сколько я повидала страстно влюбленных, счастливых молодоженов и прочих? Все к нам захаживают, а вы как думаете? Потому что одно дело — высокие чувства, а совсем другое — мужское веселье… — И она недвусмысленно нацелилась устроиться у Ольги на коленях.

— Э, нет! — Ольга решительно ее отстранила. — Мало ли как у вас в Питере принято. У нас, в провинции, нравы самые старомодные.

Луиза, по-кошачьи щурясь, шепнула ей на ухо:

— Вот и прекрасно. Давайте я вас чему-нибудь такому научу, что вам потом поможет невесту привести в совершеннейший восторг…

— Брысь! — прикрикнула Ольга уже сердито. Достала золотой империал и сунула в ладошку вившейся вокруг нее девице. — Получишь еще столько же, если не будешь приставать… и потом всем расскажешь, что господин корнет себя вел очень даже мужественно… Уяснила?

— Конечно, чего мудреного? — Луиза ловко спрятала монетку за лиф. — Дело житейское, я тут всякого насмотрелась, прихоти бывают самые разные… Но что же нам так-то сидеть, молча, как сычи? Хотите, господин корнет, я вам расскажу про свою злую судьбинушку и горькую участь, которая меня сюда загнала?

— Валяй, — сказала Ольга, откинувшись на спинку кресла. Хмель, к счастью, вроде бы понемногу выветривался.

В течение следующего получаса она выслушала пространную, невероятно душещипательную историю несчастной девицы, оказавшейся здесь не по своей развращенности, а исключительно по воле жестокого рока и коварства окружающих, ступившей на кривую стезю порока. Там был и злодей-соблазнитель, циничным образом воспользовавшийся неопытностью благонравной девицы, и суровые родители, не способные проявить сострадание к случайно оступившемуся дитяти, и завистники-интриганы, окончательно столкнувшие на кривую дорожку нуждавшееся в поддержке и сочувствии беззащитное существо. Словом, классический набор слезливых сцен, показывавших, что Луиза, безусловно, знакома с французскими авантюрными романами, откуда и черпала душещипательные сцены и замысловатые интриги — прямо-таки пригоршнями. Ольга не мешала ей увлеченно врать — все равно нужно было как-то скоротать время. Потом она еще долго выслушивала жалобы на чертову француженку мадам Изабо, тираншу, грабительницу и скопидомку. Напоследок решительно отвергла недвусмысленные намеки насчет того, что господину корнету неплохо было бы взять девицу на содержание, коли уж он намеревается вести в Санкт-Петербурге светский образ жизни.

…Вновь оказавшись в гостиной, где уже собралось общество, Ольга стоически вынесла откровенные намеки и подначки касаемо приобщения господина корнета к настоящей гусарской жизни — и, видя, что Алексей Сергеевич твердо вознамерился покинуть гостеприимное заведение мадам Изабо, тоже собралась восвояси, заявив, что у нее назначена не терпящая отлагательств встреча, касавшаяся служебных дел, из-за которых ее в Петербург и командировали.

Троица гусар и артиллерист остались. Топорков не без разочарования согласился, что служба — дело святое. И заверил, что не далее как завтра с превеликой охотой продолжит приобщение корнета к светской жизни, а также идеалам истинного гусара. Ольга душевно его поблагодарила, попрощалась с мадам Изабо (взиравшей на нее все так же странно) — и с превеликим облегчением выскользнула на улицу.

Какое-то время они молчали, сидя в коляске бок о бок. Потом Алексей Сергеевич с видом несколько конфузливым сказал, не глядя на Ольгу:

— Вообще-то, в подобном времяпрепровождении нет ничего особенно хорошего. Но таков уж Петербург, Олег Петрович: даешь себе решительный зарок порвать с предосудительными развлечениями, а потом налетает кто-нибудь вроде громокипящего Топоркова и увлекает все же за собой…

Ольга, искоса на него поглядывая, спросила:

— Простите, бога ради, если я скажу что-то бестактное… но неужели у вас нет возлюбленной? Вы молоды, обаятельны, определенно не бедны… У вас, блестящего петербургского кавалера, и нет возлюбленной?

— Это так просто не объяснить… — грустно сказал собеседник.

Притворяясь изрядно пьяной, Ольга залихватски ткнула соседа локтем в бок:

— Еще раз простите пьяную гусарскую фамильярность, но я человек простой, люблю с приятными людьми попросту… Вот знаете вы, например, что моей кузине вы чертовски пришлись по сердцу? Ей-же ей, Алексей Сергеич! Я, конечно, человек неопытный в таких делах, но голову даю на отсечение, что Оленьку вы весьма интригуете…

— Шутить изволите? — спросил поэт тоном человека, который жаждет, чтобы его немедленно переубедили.

— Сударь мой, вы говорите с дворянином и гусарским офицером! — фыркнула Ольга. — К чему мне врать? Я обожаю кузину, мы выросли вместе, и мне, право, хочется, чтобы она была счастлива, чтобы человек, который ей по сердцу, ее не сторонился… Известно ли вам, милостивый государь, как она переживала потом оттого, что не смогла танцевать с вами мазурку? Известно ли вам, что она о вас усердно расспрашивала общих знакомых? Точно вам говорю, вы ей по сердцу…

— Но позвольте, — осторожно произнес Алексей Сергеевич. — Насколько я понял со слов Топоркова, ваша кузина и вы… вас с нею связывает…

— Нас с ней связывают исключительно родственные отношения — и дружба, конечно, — сказала Ольга. — И не более того. Василий Денисыч милейший человек, но он сплошь и рядом строит теории на неправильно истолкованных обмолвках… Скажу вам по секрету: у меня есть возлюбленная, но это никоим образом не Ольга. Ольга, полное впечатление, в вас влюблена… — И с удовольствием отметила, что на физиономии спутника изобразился самый живой интерес, а также радость.

Поэт, однако, тут же помрачнел и произнес уныло:

— Бог ты мой, что такое — влюбленность юной девицы? Это настолько непостоянно и переменчиво…

Хохотнув басом, Ольга вновь ткнула соседа локтем под ребро и голосом Топоркова сообщила:

— Нашли юную девицу, Алексей Сергеич! К вашему сведению, Олечка — никакая не девица, а вдова. Не сойти мне с этого места, если я вам вру! Просто об этом мало кто знает…

Лицо поэта озарилось такой радостью, что Ольга могла считать дело выигранным.

— Но как же так…

— Все очень просто, — сказала Ольга не без превосходства. — Уж я-то знаю, сами понимаете… Год назад она вышла замуж за княжеского соседа по имению, отставного поручика Бубякина. Никаких особых чувств, мне доподлинно известно, там и близко не усматривалось: он был авантажен, умел говорить красиво, а Ольга, вы же знаете, воспитанница, едва ли не бесприданница, ей пришло в голову, что следует как-то устраивать жизнь… Да и ухаживать Бубякин умел… Короче говоря, они обвенчались. И прожили всего полгода. Бубякин по своему всегдашнему обыкновению травил зайца, лошадь споткнулась на полном галопе — копыто угодило в какую-то выбоину, — и оба сломали себе шеи. Я, откровенно говоря, более всего сожалею о лошади, отличная была кобылка… А самого Бубякина я терпеть не мог — одни усы да шпоры, как говорится, препустой был человечек… Ольга по нему не особенно и убивалась… Об этом в доме у князя не любят вспоминать, так что вы, если придется говорить с Вязинским, и виду не подавайте, что эта история вам знакома. Обещаете мне?

— Да, конечно… — сказал Алексей Сергеевич, глядя перед собой так отрешенно, что Ольга преисполнилась ликования. — Значит, ваша кузина…

— Моя кузина — очаровательная вдовушка, а никакая не девица, — сказала Ольга. — По-моему, это кое-что меняет…

Поэт не ответил. Весь дальнейший путь они провели в молчании, и лишь перед тем как выйти из коляски, Алексей Сергеевич, видимо, решившись, схватил руку Ольги и сказал отрывисто, словно бросался с головой в холодную воду:

— Корнет, голубчик… Вы не согласились бы передать Ольге Ивановне… от меня записку?

— Хоть двадцать, — сказала Ольга. — И ответы готов носить прилежнейшим образом. О сохранении тайны можете не беспокоиться — вы имеете дело с гусаром! В таких делах гусар вам — доблестный союзник, честью клянусь!

Итак, все складывалось прекраснейшим образом…


Глава пятнадцатая
Небо над городом

Высокие створки окна распахнулись бесшумно и легко, с улицы потянуло влажноватой сыростью. Кругом тишина, только где-то далеко постукивали колеса, судя по звуку — извозчичьей коляски. Ольга застегнула верхнюю пуговицу того самого гусарского костюма, что носила в Вязино. Она и сама не смогла бы объяснить, в чем тут дело, уж конечно, не в соблюдении приличий — кто увидел бы ее, невидимую? — но все равно подниматься в воздух в обычном платье было как-то… не вполне уместно. Как не вполне уместно наносить в бальном платье визиты…

Она легонько оттолкнулась ногами от пола, а ладонью от подоконника и, уже привычно изгибая тело, вылетела в окно третьего этажа петербургского княжеского дома. Замерла на минутку в воздухе, возле карниза, привыкая.

Это совершенно не походило на беззаботный полет над чащобами и полями вязинских окрестностей. В городе умеющий летать человек в первые минуты чувствует себя как-то странно. Напротив — темные окна здания на другой стороне улицы, рядом — крыша, внизу — узкая после привольных полей улица. Город стискивал ее, словно тесная клетка. Было непривычно и едва ли не тоскливо.

Ольга стала подниматься выше и выше. И сразу почувствовала разницу. Если в своей глуши она летала совершенно беззаботно, ничто не мешало, то здесь вдруг обнаружились непонятные помехи. Больше всего это походило на то, как если бы в небе над Петербургом стояла в воздухе мелкая крупа наподобие пшена, не особенно густо, но тем не менее… Беспрестанно ее лицо и руки ощущали слабые касания этой непонятной крупы, не причинявшей боли, моментально то ли пропадавшей, то ли отлетавшей в сторону, но все же оставлявшей неприятные ощущение…

Неизвестно, как это объяснить — среди доставшегося ей в наследство было немало такого, чем она пользовалась, однако не понимала того или этого, а спросить было не у кого. Быть может, это как-то связано с тем, что в городе живут многие тысячи людей. А может, все дело в иной географической широте? Не в силах найти ответа, она постаралась не обращать внимания на легкие касания этой странной крупы, благо никакой опасности та вроде бы не представляла.

Высота, отметила она, спохватившись, была уже изрядная. Стало гораздо холоднее, и огромный город почти целиком умещался в поле зрения — россыпь огней, яркими скоплениями отмечавших центральную часть Петербурга и превращавшихся в кучки тусклых светляков на окраинах. Слева скупыми бликами отсвечивала Маркизова лужа с колыхавшимся в ней отражением луны. Ольга стала помаленьку опускаться, чтобы, чего доброго, не простыть.

Город она знала плохо, а потому он сливался в темное скопище крыш, колоколен, куполов. Улицы, даже те, на которых она бывала, с высоты выглядели неузнаваемыми. Хорошо еще по Неве можно было с грехом пополам определяться — как только Ольга углядела высокий шпиль Адмиралтейства, темный город словно бы провернулся под ней, устроившись в соответствии с картой, которую она вечером изучала, просмотрев заодно и панораму с птичьего полета. И все равно ориентироваться оказалось трудновато. Впрочем, она не искала какого-то определенного места, просто-напросто соскучилась за две недели по вольным полетам в ночном небе…

Низко пролетев над крышей Кунсткамеры, она оказалась над темной водой и тут же свернула к набережной — как ни уверена в своих возможностях, а жутковато все же висеть высоко над глубокой водой…

Справа, на Васильевском, мелькнуло нечто странное — пронзительное синее зарево. Сначала она решила, что увидела очередной пожар, но тут же спохватилась: не бывает такого пламени, да и сияние это для пожара чересчур неподвижное, замершее

Ольга повернула в ту сторону, охваченная неодолимым любопытством. Миновала Линии, теперь внизу простиралась россыпь уединенных домиков, отделенных друг от друга обширными пустырями, тянулись какие-то длинные низкие здания казарменного вида…

Ну все, она была совсем близко. Синее зарево представляло собой нечто вроде купола, накрывавшего четко вырисовывавшийся под ним домик, самый обыкновенный, в один этаж, окруженный высоким забором. Сверху это выглядело, как изящная игрушка внутри стеклянного полушария, вроде пресс-папье, которое красовалось на рабочем столе Алексея Сергеевича…

Ольга шарахнулась в сторону — вереница небольших черных предметов понеслась, казалось, прямо ей в лицо. Замерла в воздухе. С дюжину этих предметов, представлявшихся сначала шарами, распахнули голые перепончатые крылья наподобие нетопырьих и, сбившись в стаю, кинулись на нее. Звук рассекаемого воздуха, мельтешение кожистых крыльев, ярко-алые точки глаз, визг, писк, стрекотанье, сердитое шипение…

Она, почти не задумываясь, отбила первую атаку. Небольшие, размером с кошку, существа рассыпались в стороны, будто стая воробьев, в которую запустили камнем, — но тут же, сердито шипя и подвывая, снова бросились на нее, она увидела у самой щеки когтистую лапку, увернулась в последний момент…

А потом, побуждаемая не разумом, а смутным инстинктом, развернулась в воздухе и кинулась прочь со всей прытью, на какую оказалась способна. Негодующий писк очень быстро отдалился, оставшись далеко позади, — никто и не думал ее преследовать. Вероятнее всего, с ней произошло то же самое, что с человеком, забредшим на чужое подворье, охраняемое целой стаей злющих собак. Ну что же, надо будет учесть и не бросаться очертя голову ко всему интересному. Положительно здесь она не одна иная

А ведь что-то такое подметилось с высоты… Ольга вновь пошла вертикально вверх, не обращая внимания на промозглый холод, и, оказавшись примерно на той же высоте, убедилась, что не ошиблась.

Там и сям, в разных местах города, наряду с уличными фонарями и освещенными окнами, горели и другие огни, которые никак не могли оказаться делом рук обычных людей: то куполообразное синее сияние, то ярко-желтый высокий пламень наподобие исполинской свечки, то целая россыпь мельтешащих, суетившихся ядовито-желтых, фиолетовых, красных огоньков, то нечто вроде огненной тускло-желтой паутины, протянувшейся едва ли не над целым кварталом, то извилистые линии разного цвета, пролегавшие, надо думать, прямо по мостовым и набережным. Да и на каналах там и здесь тускло, будто приглушенные слоем воды, светили огни самых причудливых оттенков и формы.

Это и была, она уже догадалась, изнанка Петербурга — другой мир, иной, потаенный, о котором большинство горожан и не подозревали. Другой город — как и обычный, живший своей оживленной жизнью, начинавшейся с закатом…

На всякий случай, наученная недавним печальным опытом, она старалась держаться в стороне от всех проявлений иной жизни. Ей пришло в голову, что она наблюдает всего лишь зеркальное подобие дневного города — ночной Петербург точно так же был полон холодного равнодушия к наивному провинциалу. И если в дневном городе у нее все же имелись кое-какие друзья и добрые знакомые, то здесь таковых не было — а навязывать свое общество, судя по стае летучих «цепных псов», тут категорически не принято…

Ей отчего-то стало грустно: ведь думалось поначалу, что все иные должны относиться друг к другу с небывалым радушием, как члены одной семьи. Но сначала столкнулась с камергером и его дружками, а теперь убедилась, что чужака здесь не спешат привечать…

Ольга летела над Екатерининским каналом, где роскошные особняки перемежались с двухэтажными барскими домиками самого патриархального вида и громадами доходных домов. Задержалась над Банковским мостом полюбоваться грифонами с золочеными крыльями — в лунном свете, да еще с воздуха они выглядели особенно таинственно, казалось, вот-вот оживут…

Вновь пустилась в путь, держась ниже крыш, на уровне третьего этажа…

Показалось, что ее ударила прямо в лицо некая стеклянная стена. Ольга замерла, не в силах сообразить, что произошло.

И ее на миг вышвырнуло в какие-то непонятные места, не имевшие ничего общего с обычным Петербургом. Прямо под ней упруго громыхнул взрыв, рванулось клочковатое багровое пламя, и послышались крики, и она ощутила чужую боль, пронизавшую тело от корней волос до кончиков ногтей, и вокруг лежал снег, на котором жутко алела кровь…

И тут же все кончилось, она висела в воздухе, словно лежала на невидимой стеклянной крыше, а внизу, в лунном свете, была обычная набережная Екатерининского канала, ни снега, ни крови. Только перед мысленным взором на несколько мгновений задержался образ странного храма, причудливого и высокого, чем-то напоминавшего Василия Блаженного — и растаял…

Ну, и что дальше? Прогулка получалась какая-то неприятная, безрадостная. Ровным счетом ничего интересного, к странным местам лучше не приближаться, а созерцание ночного города с небольшой высоты никакого удовольствия не доставляет… Это еще что?

Она повернула вправо, остановилась, присмотрелась. Нет, ей не почудилось — у окна второго этажа одного из тех самых патриархальных особнячков без всякой опоры висела темная человеческая фигура, удерживаемая в воздухе медленными взмахами внушительных крыльев — полупрозрачных, словно бы из черной кисеи или тюля, придававших человеку вид огромного нетопыря. Но все же это был именно человек, а не какое-то загадочное существо.

Ольга наблюдала за таинственным человеком, вися в воздухе совсем близко над ним, саженях в четырех. Даже если бы она не умела видеть в темноте, без труда его рассмотрела бы: за окном, возле которого он парил, в комнате загорелись несколько свечей. Довольно молодой на вид, бледный, одет ничуть не хуже франтов с Невского, галстучная булавка с большим брильянтом, разбрасывавшим острые лучики…

У окна показалась девушка с распущенными волосами, в ночном капоте. Крылатый человек заговорил, судя по интонациям, настойчиво и ласково — но Ольга, несмотря на разделявшее их малое расстояние, не могла разобрать ни слова. Это был не какой-то незнакомый ей иностранный язык, а именно что непонятная речь…

Зато слова девушки слышались отчетливо — она робко стала лепетать, что ей страшно, что она совершенно не готова к такому повороту событий, что маменька может проснуться… В ответ журчали те же непонятные, ласковые и убедительные слова, вызвавшие у Ольги болезненное покалывание в висках.

Что-то скверное ей почудилось в происходящем: в полуночном свидании, предположим, нет ничего необычного, но с каких это пор обычные воздыхатели располагают такими вот нетопырьими крыльями? Что-то знакомое крутилось в голове — и вызывало не самые приятные ассоциации…

Кажется, ночной гость девушку все же убедил — она распахнула створки, и Ольга увидела, что лицо у нее застывшее, а широко раскрытые глаза совершенно неподвижны, словно она двигалась и говорила, не просыпаясь.

А потом Ольга рассмотрела блеснувшие во рту бледного щеголя кривые клыки, белоснежные и острые. Он перегнулся через подоконник, просунулся к девушке, закинувшей голову, подставившей горло…

Ольга вынуждена была признать, что и насчет упырей оказалась чистая правда. И, не раздумывая, бросилась вниз — франт уже взял девушку за плечи, притягивал к себе, наклонясь над ее шеей, клыки влажно блестели…

Тут уж было не до изящества. То, что Ольга на него обрушила, походило не на изящный фехтовальный выпад, а скорее уж на мужицкий удар наотмашь в кабацкой драке. Но эффект оказался неплохим — крылатый упырь шарахнулся в сторону, словно сбитая кегля, ударился о стену дома, издал непроизвольно громкое шипение, в котором смешались боль, удивление и ярость… Он удержался в воздухе, сначала провалился к земле, но тут же взмыл вверх и бросился на Ольгу — целеустремленно, напористо, но как-то скособочась на левую сторону, и левое крыло взмахивало словно бы не в такт с правым, казалось смятым, скукоженным…

Ольга почувствовала удар — не особенно болезненный и сильный, впрочем, скорее разозливший ее, нежели нанесший ущерб. Кем бы ни был этот оскалившийся франт с мертвенно-бледным лицом и горящими, как уголья, глазами, но он против Ольги оказался определенно слабоват… Она без труда отбила второй удар и сама в молниеносном темпе нанесла полдюжины — так что упырь кубарем отлетел прочь, опустившись почти к самой мостовой, смявшись комом, отчаянно полоща крыльями, чтобы удержаться в воздухе…

Закрепляя успех — она имела из княжеских книг кое-какое представление о военном искусстве, — Ольга налетела на него, немилосердно колошматя. Он взмыл над каналом, попытался ответить ударом — но лишь попытался, не более того. Переводя на человеческие мерки той самой кабацкой драки, он был излупцован в кровь и особого энтузиазма более не проявлял. Ольга отвесила еще две великолепных затрещины, отбросивших противника далеко, и он, повернувшись спиной, что есть мочи пустился наутек. Замерев в воздухе над мостом, крикнул с беспомощной яростью:

— Попомнишь еще, стерва!

И скрылся в переулке так проворно, что было ясно: возвращаться не намерен. Ольга, переводя дыхание, пробормотала под нос:

— Как пошло и убого…

И вернулась к распахнутому окну, вплотную приблизилась к девушке, так и стоявшей у подоконника — глаза широко раскрытые, пустые, ни проблеска ясного сознания… На шее ни царапинки — значит, все обошлось, это было первое свидание

Заглянув внутрь небольшой спальни, Ольга понятливо покивала головой. Наклонилась к девушке, положила ладони ей на виски и сказала внятно, с расстановкой:

— Икону повесь, дуреха, завтра же. А сейчас ложись спать и не вздумай в следующий раз никому открывать окно… Все поняла, горе ты мое?

Девушка старательно закивала, размеренно, как китайский болванчик. Механическими движениями подняла руки, плотно притворила створки, дунула на канделябр и направилась к разобранной постели. Ольга оглянулась. Поблизости никого не было, чутье подсказывало ей, что получивший хорошую трепку упырь уже не вернется, — но для вящей надежности она нацарапала на оконных стеклах крест брильянтом из своего перстня.

Вновь оказавшись в небе над крышами, прислушалась к своим ощущениям. Она и сама не могла бы объяснить, в чем тут дело, но ей следовало навестить особняк камергера. Всякий раз, когда возникало желание подсмотреть или подслушать разговоры его и приятелей, она узнавала что-то полезное для себя — а потому следовало повиноваться внутреннему голосу…

Отыскать его, летя над крышами в ночном небе, оказалось задачей непростой — совсем не то, как если бы ходить по улицам, совершенно иные впечатления от города…

Но даже если бы она и заплутала, не нашла нужный дом, существовали, как выяснилось, надежные указатели — весьма своеобразные, надо сказать…

В ночном мраке громадный дом камергера выглядел так, будто его старательно иллюминировали к какому-то празднику. Вот только праздника сегодня не было никакого, да и иллюминация была абсолютно нечеловеческая: на гребне крыши протянулся аккуратный рядок зеленых огней какого-то особенно отвратного, болотного отлива, сиявших недобро, угрюмо; под рядами окон по всему фасаду змеилось нечто вроде светящихся гирлянд, пронзительно-синих, того же неприятного оттенка, образованных странными узорами, не похожими ни на что знакомое; из некоторых окон свисало нечто вроде светящейся бахромы, напоминавшей комья водорослей; по водосточным трубам струилось слабое зелено-буро-белое свечение, что делало их невероятно похожими на свисавших с крыши исполинских змей, зацепившихся хвостами за водосточный желоб и медленно извивавшихся, водя над самой мостовой плоскими головами. В промежутках меж всем этим порой вспыхивали, колыхались, гасли, перемещались нерезко очерченные пятна тусклого света, выглядевшие живыми. Ольга ничего не могла определить точно, но тем же необъяснимым чутьем определяла страшную силу, исходившую из огромного барского особняка — злую, решительную, к которой следовало отнестись с предельной серьезностью. Вокруг нее помаленьку смыкался липкий холод, вызывавший даже не страх в обычном понимании — скорее уж сильнейшее душевное неудобство, ощущение чего-то безмерно чуждого, мерзкого, невероятно древнего. Эти чувства были довольно схожи с теми, что она испытала, столкнувшись вплотную с обитавшим под мельничным колесом чудовищем, пережившим свои невообразимо отдаленные времена…

Впервые в сердце закралась неуверенность, даже робость — но Ольга справилась с ними усилием воли, напомнила себе, что отступать все равно поздно, карты сданы, расклад определился, драка началась, а значит, придется идти до конца.

Она, фигурально выражаясь, взяла себя за шиворот и хорошенько встряхнула: ведь уважать себя перестанешь, отступив, в совершеннейший хлам человеческий превратишься, тогда только и останется, что примкнуть к камергеру с Биллевичем и вовсю свой дар использовать исключительно себе на потребу, как они, — а так не хочется…

— Не переживай, — тихонько сказала она самой себе. — Мечтала об интересной жизни? Получай. Интересная жизнь, увы, и опасна…

Она поплыла в воздухе вдоль фасада, мимо темных окон, на некотором отдалении от разноцветных, разномастных, разнообразных огней (некоторые выглядели почти живыми существами, объемными, пухлыми, чересчур осмысленно для огней двигавшимися), стараясь не особенно пристально к ним приглядываться — порой от чересчур упорного взгляда на все это колдовское сияние начинало противно ныть в груди, и пальцы леденели, что, конечно же, было неспроста…

Очередная гирлянда, пышная, сиренево-красно-белая, вдруг колыхнулась в сторону Ольги, оторвалась от стены, и изрядная ее часть, выгнувшись наподобие петли, преградила ей дорогу — а две ядовито-зеленых медузы, ползавшие по фасаду, скоренько приблизились, повисли в воздухе, касаясь стены лишь краешком, с видом готовых броситься сторожевых собак…

Волной накатил странный сухой холод, казавшийся не морозным неощутимым воздухом, а чем-то вполне осязаемым, вроде ледяной плиты. В висках заломило.

Ольга замерла с колотящимся сердцем, боясь шелохнуться, напрягши все свое умение, посылая в окружающее пространство нечто вроде крика, означавшего: здесь никого нет и не было, кроме прохладного ночного воздуха…

То ли эти причудливые огни-твари оказались гораздо слабее ее, то ли попросту не учуяли, но гирлянда, вскоре развернувшись, вновь повисла в неподвижности, играя оттенками и переливаясь удивительно чистыми колерами, а медузы прилипли к стене на прежнем месте. Ольга осторожненько двинулась дальше. Над ее головой светились высокие аркообразные окна, слышались громкие голоса. Замерев в простенке, она прислушалась: судя по шуму, там всего-навсего кутила развеселая компания. Но ведь чутье ее никогда прежде не подводило…

Она поднялась к третьему этажу — держа руки по швам, в позе застывшего в шеренге солдата. Прекрасно знала, что невидима, но инстинктивно отпрянула, оказавшись у освещенного окна в полтора человеческих роста. Прижалась к холодной стене, выглядывая из-за лепнины.

Пожалуй, это и впрямь была развеселая гулянка — уставленный бутылками стол, хлопанье пробок, сверканье золотого шитья на военных мундирах, орденские звезды на фраках, главным образом молодые лица, хотя попадаются и седые, осанистые…

Ольга узнала камергера, с непроницаемым лицом восседавшего во главе стола. Узнала Биллевича, азартно толковавшего что-то соседу-гусару, — граф выглядел обычнейшим человеком, веселым, обаятельным. Больше знакомых лиц не было.

Незнакомый кавалергард как раз откупорил бутылку так лихо, что добрая половина пенного содержимого выплеснулась на стол и соседей — что они встретили молодецким ревом. Он плеснул в бокалы, первым схватил свой и заорал, блестя черными глазами, сверкая великолепными зубами, способными, пожалуй, перекусить гвоздь:

— За скорый конец тирана!

Соседи подняли бокалы и размашисто с ним чокнулись. Окружающие поддержали кавалергард одобрительным гулом, послышались выкрики ко всех сторон:

— Смерть тирану!

— Да здравствует республика!

— Свобода, равенство, братство!

— Революционную бритву тирану!

Шум стоял превеликий. Пожалуй, никакие это не шутки, подумала Ольга, разглядывая их лица — ожесточенные, исказившиеся, упрямые. Все было ясно: вряд ли под тираном, которому желают скорой смерти, подразумевался какой-то далекий иноземный монарх вроде турецкого султана… Значит, все продолжается. Значит, следует ждать выполнения намеченного плана, о котором она уже немало знала. Мундиры сразу четырех гвардейских полков… ага, еще и лейб-гвардии уланского… Офицеров не так уж много, всего, если считать и штатских, наберется дюжины три человек, но это еще не значит, что столь малая кучка не может быть опасной…

Среди всеобщей воодушевленной ярости камергер Вязинский встал и, не оглядываясь, направился к дверям в соседнюю комнату. Никто его отсутствия и не заметил — один Биллевич проводил трезвым внимательным взглядом.

Ольга проворно переместилась правее и оказалась у окна в соседнюю комнату. Она была гораздо меньше и ничуть не напоминала пристанище пьяного разгула: там за столом сидели полковник Кестель и какой-то незнакомец в мундире конногвардейцев, с флигель-адъютантским аксельбантом. На столе не имелось ни единой бутылки, он вообще был пуст, если не считать каких-то бумаг, лица у обоих были серьезные, сосредоточенные.

Камергер вошел, остановился перед гвардейцем. Тот торопливо вскочил и с некоторым волнением произнес:

— Я вас благодарю за оказанную честь, ваше сиятельство…

Кестель тоже встал, положил незнакомцу руку на плечо, замер в горделивой позе.

— Господин Вистенгоф, — проникновенно сказал камергер, тоже положив руку на плечо конногвардейцу отеческим жестом. — Я и передать не могу свое волнение, восхищение вашим душевным благородством и отвагою… — Он не без пренебрежения дернул подбородком в сторону залы, откуда доносился пьяный гвалт. — Безусловно, те господа, что там собрались, не подведут в нужное время… Но они чересчур шумны и болтливы для серьезных людей. Мы, собравшиеся здесь узким кругом, смею думать — другое дело. Вожди не должны шуметь и сотрясать воздух патетическими воплями. И я рад, господин полковник, сообщить вам, что отныне вы числитесь среди вождей общества нашего…

Ольга прекрасно видела лицо флигель-адъютанта — он был на седьмом небе от счастья, себя не помнил от радости: глупо выпученные глаза, напыщенная поза, словно скопированная с какой-нибудь древнеримской статуи… Это не колдовство, в смятении подумала она, никто его не обморочивает, им просто играют, как куклой, с помощью тех самых коварства и хитрости, что множеству обычных людей присущи…

— Разумеется, они, — камергер вновь небрежно кивнул в сторону шумной залы, — тоже необходимы для нашей цели. Но все они будут исполнять подчиненную роль. Зато вы, Петр Людвигович, вы — другое дело. Человек, от руки которого падет презренный тиран, будет историей поставлен рядом с Брутом и Робеспьером, в невероятной выси…

— Я не подведу, — сказал полковник. — Можете не сомневаться. По-моему, во мне мало сыщется от романтичного юнца или крикуна вроде этих. — Он не менее презрительно покосился в ту сторону. — У меня есть убеждения, у меня есть счеты. Вы даже не представляете, с каким удовольствием я всажу пулю в голову этому коронованному унтеришке…

Он говорил спокойно и просто, без всякой аффектации, голос звучал ровно, глаза смотрели безмятежно — и Ольга поневоле содрогнулась от этого сочетания: безразличия тона и содержавшегося в словах смысла…

— Позвольте вас поправить, — мягко сказал камергер. — Пистолет — это, знаете ли, ненадежно. Может подвести — мало ли будет причин… По-моему, это гораздо надежнее.

Он протянул полковнику кинжал в черных ножнах, кажется, металлических. Сверкнули кроваво-красные камни на затейливой рукоятке с крестовиной в виде птичьих лап.

— Пожалуй… — согласился полковник, до половины вытаскивая кинжал из ножен.

— Только не прикасайтесь к лезвию! — торопливо предупредил камергер. — Я постарался учесть все случайности и дать вам наибольшие шансы… — он дружески приобнял полковника и сказал невероятно задушевно: — Вы и не представляете, друг мой, с каким удовольствием я поменялся бы с вами местами… Но я человек не военный, боюсь, что в решающий момент рука дрогнет, не справлюсь…

— У меня не дрогнет, — мрачно заверил полковник, пряча кинжал на груди. — Честь имею, господа…

Он поклонился и вышел в другую дверь, не в ту, что вела в пиршественную залу. Когда дверь закрылась за ним, камергер со вздохом облегчения плюхнулся в кресло, откинулся на спинку, обитую синим атласом в розовый цветочек, прикрыл глаза. Сидя в таком положении, произнес:

— Неужели сладилось, Кестель?

— Смею думать, — сказал тот. — Боюсь спугнуть удачу, но все указывает на то, что — сладилось…

— Вашими бы устами…

— Ваше сиятельство, откуда этот пессимизм?

— Это не пессимизм, — возразил камергер. — Просто… что-то ноет, как зубная боль. Еще целых две недели ждать — а за это время может произойти столько нелепых случайностей… Их я больше всего и опасаюсь. Ничто так не губит, как нелепые случайности.

— Надеюсь, вы не девчонку имеете в виду?

— Ну разумеется, нет, — сказал камергер уверенно. — Уж ее-то — менее всего. Строптивая, совсем юная ведьмочка, от которой не следует ожидать серьезного вреда. Мало ли какую возвышенную чепуху она несла графу и мне… Одно дело — болтать языком в силу романтической натуры и совсем другое — противодействовать.

— Я бы на вашем месте не был так уверен, — сказал граф Биллевич, появившийся в комнате бесшумно, как кошка.

— Ну и привычка у вас — подкрадываться… — вздохнул Кестель, в первый миг прямо-таки подпрыгнувший в кресле.

— Дорогой друг, мне эта привычка за пару сотен лет позволила избежать кучи серьезнейших опасностей, которые вы себе и представить не можете, — сказал граф небрежно. — Так вот, друзья мои, позвольте на правах старшего… хотя бы годами, высказать парочку неглупых мыслей. Сдается мне, вы недооцениваете девчонку. Угрозу она представляет в первую очередь из-за своей натуры и юности. Интригана можно переиграть, алчного — купить деньгами или постами, труса — запугать. А вот особы вроде нашей Олечки тем и опасны, что еще не умеют играть в обычных декорациях. Смерти они не особенно боятся, потому что не способны осознать, насколько она страшна, золото их не интересует, интриги проходят стороной…

— Ну так укоротите ее наконец! — почти грубо произнес Кестель. — Я-то думал, что взялся служить настоящей силе, но давно уже слышу невнятные ссылки на некие непреодолимые обстоятельства…

— Вы, случаем, не жалеете, что со мной связались? — медовым голосом поинтересовался Биллевич.

Кестель насупился, помрачнел, поерзал в кресле и наконец ответил, ни на кого не глядя:

— Назад все равно дороги нет…

— Рад, что вы это понимаете… — кивнул Биллевич. — Драгоценный мой, ну разве я вам врал, что вы всемогущи? Вас, по-моему, обижает именно то, что я не всемогущ, а? Вы предпочли бы служить некоей грознейшей, неодолимой силе… Но такой силы на свете нет. Все, чего ни коснись, имеет свои пределы, рамки, оговорки, особые условия. Это не слабость, это совершенно другое. Да, так сложилось, что мы пока не можем с девчонкой ничего поделать. Теоретически рассуждая, она и в данную минуту может нас подслушивать…

Остальные двое невольно бросили взгляд на окно, и Ольга торопливо отодвинулась в простенок.

— Так вот, — повернулся Биллевич к камергеру. — Вы серьезно ошибаетесь в том, что девчонка ничего не предпринимает. Она что-то задумала, определенно, у меня есть кое-какие сведения. Еще не знаю, что, но вскоре выясню. Другое дело, что она попросту не успеет за эти две недели как-то нам помешать. Потому что никто не поверит правде. Настоящей, полной правде. Меня гораздо больше беспокоит этот виршеплет, Алексей Сергеевич. Вот с ним пора что-то делать, и незамедлительно. Он-то, в отличие от Оленьки, оперирует совершенно реальными, житейскими, привычными для всех категориями. Он представления не имеет о потаенной стороне дела — но его агенты опасно приблизились к реальной, житейской вещи под скучным названием «заговор в гвардии». А это уже гораздо серьезнее… Пора, пора с ним что-то делать, две недели — это срок, за который толковые ищейки могут невероятно много вынюхать… В общем, нужно всерьез этим озаботиться. А сейчас пойдемте к нашим революционерам, их не следует надолго оставлять одних, вожди должны почаще произносить пламенные речи, ободрять и воодушевлять…

Видя, что все трое направились к двери, и не ожидая более для себя ничего интересного, Ольга оттолкнулась ладонью от холодного камня стены, вылетела на середину улицы, замерла в нерешительности, выбирая меж возвращением домой и дальнейшей прогулкой. Скорее всего следовало вернуться. Такие прогулки в небе ночного города ее что-то совершенно не воодушевляли — скучно, уныло, иной Петербург, в общем-то…

Что-то резко дернуло ее, переворачивая вверх ногами, — и тут же некая мощная сила поволокла в сторону, к дому на противоположной стороне улицы. Это оказалось настолько неожиданно, что Ольга растерялась ненадолго — и какое-то время так и летела ногами вперед, увлекаемая чужой волей… да нет, не волей, а чем-то вроде зеленовато светящейся нити, обвившейся вокруг ее правого сапожка и тянувшейся к окну верхнего этажа, где она уже различала какое-то шевеление…

В окне маячили, теснились какие-то черные, скрюченные фигуры с горящими алыми глазками, уже доносился пронзительный писк, нечто вроде азартного лопотания, она рассмотрела, что алые глазки-бусинки сверкают словно бы из переплетения спутанной шерсти, не позволяющей рассмотреть лица… Или морды?

Окно и черные мохнатые силуэты, гомонящие, пищащие, были совсем близко, можно было рассмотреть, что комната за их спинами залита призрачно-синим светом и там колышутся столь уродливые, корявые, отвратные тени, что не хотелось даже думать о тех существах, которые могли их отбрасывать…

Ольга перевернулась в воздухе головой к окну, обеими руками схватила то, что представлялось светящейся нитью, рванула… Ладони обожгла резкая боль, но ее уже не тащили, как попавшегося на крючок пескаря, она остановилась в воздухе…

Еще одно усилие — и светящаяся нить лопнула с неприятным треском, обрывок ее соскользнул с голенища сапога, а другой, длинный конец с невероятной скоростью скрылся в окне. Ольга успела еще заметить, как черные задом полетели в глубь комнаты — будто оборвался канат, который они изо всех сил тянули…

Но больше она ничего не увидела — извернулась, взмыла над крышами и что есть духу припустила прочь — кто знает, какие еще сюрпризы способна против нее употребить эта неизвестная нечисть…

Сделав круг, чтобы сориентироваться, Ольга решительно повернула в сторону княжеского особняка — положительно ночные прогулки над городом все более напоминали путешествие по кишащим опасностями и дикими зверями экзотическим странам. Пожалуй, от них следовало отказаться, все равно ничего приятного они не приносят…

На обратном пути ее никто более не побеспокоил, но все равно впечатления остались самые неприятные: на здешней «иной стороне» она определенно была чужаком, к которому не питали никаких дружеских чувств…


Глава шестнадцатая
Картель

Ольга — точнее, корнет Ярчевский — вошла в прихожую. И, как было уже не в первый раз, убедилась, что теперь в этом доме корнет пользуется небывалым уважением: сонный Семен, едва ее завидев, каким-то чудом стряхнул сонную апатию и чуть ли не бегом помчался впереди, открывая двери, бормоча что-то в том смысле, что для господина корнета барин всегда дома, пусть и в ночь-полночь…

А там и хозяин кинулся навстречу, героическими усилиями воли удерживаясь от того, чтобы не выпалить мучивший его вопрос. Дабы не томить его, Ольга сразу вынула маленький конверт (надушенный, разумеется, запечатанный красной сургучной печатью, маленькой и изящной) и, подмигнув, вручила Алексею Сергеевичу.

— Судя по тому, с каким лицом особа письмо мне передавала, дела ваши идут более чем успешно…

Выхватив у нее конверт, Алексей Сергеевич с треском его распечатал, так что крошки сургуча разлетелись во все стороны, потом, не обращая уже внимания на корнета, отвернулся к окну и стал читать. Ольга деликатности ради отвела глаза, что было, конечно же, смешно, поскольку кто-кто, а уж она прекрасно знала, что недавно написала…

В приоткрывшуюся дверь осторожно просунулся Семен и унылым шепотом сообщил:

— Господин ротмистр Топорков изволят ломиться…

— Пусть подождет немного! — распорядился хозяин, не отрываясь от письма. — На пороге лежи, только задержи на пару минут!

Ольга не сомневалась, что письмо он перечитывает раз в третий — как-никак там было всего семь строчек, не более того. Выждав удобный момент, поинтересовалась:

— Ну как, прав я был насчет хороших новостей? У вас, друг мой, лицо стало совершенно дурацкое, а это неспроста, по своему опыту знаю…

Вместо ответа Алексей Сергеевич, оглушительно топоча домашними туфлями, исполнил вокруг стола несколько антраша мазурки, потом рухнул в кресло со столь блаженно-идиотским лицом, что Ольга фыркнула в кулак.

И спросила громко:

— Неужели — свидание?

— Именно, — ответил поэт, с блаженной улыбкой таращась в потолок. — Нынче же вечером… Корнет, вы и не представляете, как я вам благодарен! У вас легкая рука…

— Ну при чем тут я? — скромно сказала Ольга. — Коли вы ей нравитесь…

Судя по виду Алексея Сергеевича, он готов был совершить еще немало свойственных влюбленному глупостей в хорошем стиле этого столетия, как-то: покрыть письмо страстными лобзаньями, произнести вдохновенный монолог о своих чувствах, броситься корнету на шею со словами искренней благодарности. Таков уж был стиль эпохи, и Ольга приготовилась к неизбежному.

Однако ее избавило от излишне романтической сцены новое появление Семена, который на сей раз не голову в приотворенную дверь просовывал, а вошел, пусть и с некоторой опаской, помялся и изрек:

— Там двое офицеров к вашей милости…

— Я же сказал: задержи Топоркова!

— Так я не про Василь Денисыча… Другие два офицера, незнакомые, требуют вашу милость немедленно, по неотложному делу, суровые оба, и вид такой, словно драться готовы…

— Ладно, проси, дурак… — недовольно сказал хозяин.

Послышалось звяканье шпор, и вошли два офицера, четко печатая шаг, словно на плацу. Один, к некоторому Ольгиному изумлению, оказался тем самым кавалергардом, что вчера на вечеринке у камергера громче всех кричал о свержении тирана. Второго, ничем не примечательного поручика конногвардейцев, она видела впервые в жизни.

Вид у них и впрямь был суровый, хмурый, неприветливый, и держались оба до неприличия чопорно, настолько, что даже смотрели исключительно перед собой, как куклы, избегая лишний раз бросить взгляд по сторонам.

Они церемонным шагом прошли в кабинет и остановились посредине комнаты с видом людей, которые умрут, но больше и шагу не сделают.

— Чем обязан, господа? — спросил Алексей Сергеевич сухо — он, без сомнения, тоже отметил странности в поведении незваных гостей.

Кавалергард отчеканил:

— Милостивый государь! Я явился вам сообщить, что небезызвестный вам поручик Крюков считает себя несказанно оскорбленным вашей недавней эпиграммой, начинающейся со строк: «А ты, суровых правил турок…» Поскольку вы, вне всякого сомнения, ставили целью нанести поручику умышленное оскорбление, он поручил нам передать вам вызов…

— Что за вздор? — пожал плечами Алексей Сергеевич.

Конногвардеец ледяным тоном ответил:

— Возможно, для вас, милостивый государь, это и вздор, но поручик Крюков воспринимает ваши… гм… вирши как оскорбление. Угодно вам принять картель?[13]

— Что за глупости? — повторил поэт. — Эпиграмма эта была написана на поручика Свистунова, из чего не делалось никакого секрета, — она была мною прочитана в его присутствии с объявлением всему обществу, кого это касается… К слову, поручик Свистунов особенного неудовольствия не проявил, не говоря уж о картелях. Так что это явное недоразумение…

— Милостивый государь! — отрезал кавалергард. — Для дворянина подобные увертки, право же, неуместны! Я вам говорю чистейшим французским языком: поручик Крюков считает себя оскорбленным вашей эпиграммой и выбрал нас своими секундантами. — Он неприятно улыбнулся. — Разумеется, если вы считаете нужным идти на попятный… Правила вам, надо полагать, известны. Вам следует должным образом принести поручику Крюкову извинения, и, конечно же, не с глазу на глаз, а в обществе…

Ольга видела, как нехорошо сузились глаза поэта.

— Не вижу причин… — сказал он холодно. — Можете передать господину Крюкову, что его вызов принимается. — Он бросил яростный взгляд по сторонам. — Корнет, вы не откажетесь быть моим секундантом?

— Почту за честь, — сказала Ольга.

— А ты, Василь Денисыч? — спросил поэт у Топоркова, наблюдавшего эту сцену из соседней комнаты.

— Да непременно! — браво ответил ротмистр. — Кого, бишь, ты на этот раз убьешь? Ах, Крюкова… Препустой человечишка, и жалеть нечего…

— Господин Топорков! — зловещим тоном сказал конногвардеец. — Подобные отзывы о моем друге, знаете ли, чреваты…

— Да бога ради! — ухмыльнулся Топорков. — После того как Алексей Сергеич покончит с вашим другом, мы с вами непременно вернемся к затронутой вами коллизии… Если захотите, конечно. А сейчас нам, полагаю, нужно где-нибудь уединиться? В гостиной хотя бы… Прошу сюда!

Ольга, не рассуждая — она все равно скверно разбиралась в дуэльном кодексе, — вышла следом за тремя мужчинами в гостиную. Топорков, не садясь, спросил с крайне деловитым видом:

— Итак, ваши условия?

— Нынче же днем, на пистолетах, с десяти шагов, — отчеканил кавалергард, который, очевидно, был в этом крохотном отряде за старшего. — До первой крови. Имеются ли у вас возражения или дополнения?

Топорков думал недолго. Почти сразу же ответил:

— Пожалуй нет… Господин корнет?

— Присоединяюсь к вашему мнению, — сказала Ольга.

— Прекрасно, — кивнул кавалергард. — Черная Речка вас устраивает, господа?

— Пожалуй, — сказал Топорков, а Ольга снова кивнула.

— О докторе мы уже позаботились, так что вам нет нужды беспокоиться на сей счет, — изрек кавалергард. — Что-то еще? Нет? В таком случае в пять часов вечера, если не будет возражений…

Возражений не последовало. Оба офицера вытянулись в струнку, словно аршин проглотили, прищелкнули каблуками, поклонились и, слаженно шагая в ногу, покинули гостиную. Топорков, громко вздохнув, наклонил кудрявую голову и шумно почесал обеими пятернями затылок. Недоуменно пожал плечами:

— Черт знает что…

— В чем дело? — спросила Ольга, которой весьма не понравилось его чересчур уж озадаченное лицо.

— В дуэлях участвовал, корнет? В любом качестве?

— До сих пор не приходилось как-то, — сказала Ольга чистую правду.

— Вот то-то и оно, сокол ясный, иначе сразу бы почуял странности… Сколько я ни дуэлировал, сколько ни бывал в секундантах, а ни разу не случалось, чтобы картель, откровенно тебе скажу, попахивал… Эх ты, Белавинский гусарский! Сразу видно новичка… — Помолчав, он заговорил строго и серьезно: — Лыкошин, кавалергард, в дуэлях уж безусловно не новичок, да и Берг ему мало чем уступит. А меж тем эти господа и не подумали в точности соблюдать дуэльный кодекс: даже не заикнулись о возможности примирения сторон, что входит в первейшую обязанность дельного секунданта при передаче картеля. Они, права заявили, что дуэли не будет, если Алешка извинится, но это в столь вызывающей и оскорбительной форме было высказано, что ни один уважающий себя человек такого предложения не принял бы, если у него в жилах кровь, а не вода… Далее. Ты заметил, как им не терпится? Дуэль — нынче же днем, о докторе они уже сами позаботились… И, наконец, оба совершенно беззастенчиво валяли дурака: эпиграмма и в самом деле на Свистунова была написана, а вовсе не на Крюкова, которого тогда и близко не было…

— И что же?

— А то самое, братец… — поморщился Топорков. — Все это, вместе взятое, означает, что дело грязное. И затеваются такие дела по рассчитанному коварству, по злобе, чтобы гарантированно подвести неприятеля под пулю… Не дуэль, а сущий заговор… Но в то же время со всем этим категорически не сочетается условие стреляться до первой крови… Стоило ли огород городить, чтобы свести все к «первой крови» — условию новичков и трусов? Непонятое сочетание…

— Но в таком случае нужно что-то сделать…

— А что ты тут сделаешь, братец? — грустно усмехнулся Топорков. — Коли все по правилам? Не будет Алешка извиняться перед этим фанфароном, любой из нас на его месте не стал бы… — Он вновь впился пятернями в буйные кудри, помогая тем мыслительному процессу. — Нет, ничего не понимаю… категорически не сочетается такая спешка с «первой кровью»… Все они, трое, хоть и фанфароны, но все ж не дураки, отчего же на них напало сущее помрачение? А, что тут думать! Алешка его все равно убьет… Пошли, корнет, время не ждет!

— Куда?

— Ох ты, провинция… — поморщился Топорков. — Нужно купить пистолеты, потом самим отлить пули — готовым нет никакого доверия, с ними всякое может случиться, могут и не лечь на место и выпасть… нет уж, пули, запомни, следует отливать и подгонять исключительно самому. И еще на всякий случай нужно позаботиться о достаточно вместительной карете — вдруг окажется раненый? Наконец, нужно раздобыть винтовочного пороха: мелкий и полированный ненадежен, плохо вспыхивает… Ну, что стоишь? За мной, аллюр три креста!


Кавалергард со всего размаху вогнал саблю в землю, обозначив барьер, — и Ольга под менторским взором Топоркова старательно воткнула рядом свою. Затем кавалергард вежливо поинтересовался:

— Желаете отмерять шаги сами или доверите мне?

Ольга растерянно покосилась на Топоркова. Тот едва заметно пожал плечами: ему было безразлично.

— Я, пожалуй, доверю вам, — сказала она и отошла к Топоркову. Пока кавалергард (сущая верста коломенская) отмерял по обе стороны от барьера по десять шагов, она тихонько спросила: — Снова что-то не так, Василь Денисыч?

— Да не пойму я ни черта, — шепотом же ответил Топорков. — Он тебя не в пример порослее, значит, и расстояние получится больше… но вот к чему сей факт привязать и как его сочетать со всем прочим? Ничего я не понимаю! Впечатление такое, что их ничего и не заботит, кроме возможности произвести выстрел — а в остальном такая путаница, что замысел, если он есть, мне решительно непонятен… Дурость какая-то. Кипи Крюков злобой, твердо намереваясь убить, настаивал бы, чтобы твоими шагами мерили, чтоб расстояние было меньше… Ничего не понимаю… А, что там, пора!

Ольга огляделась. Поодаль стояли три кареты — кучеры, вытянув шеи с козел, азартно наблюдали за подготовкой. Рядом без всякого волнения прохаживался доктор, маленький человечек в черном. Дуэлянты, как им и полагалось, находились далеко друг от друга по разные стороны барьера. Стояла тишина, солнце было еще высоко на небе, день выдался безветренный…

Ольгу вдруг что-то неприятно укололо, она вскинула голову, огляделась, но ничего не увидела. А меж тем, подобный укол кое о чем свидетельствовал…

— К барьеру! — зычно провозгласил Топорков.

Дуэлянты, уже с пистолетами в руках, остановились в десяти шагах от барьера каждый. Ольга во все глаза смотрела на поручика Крюкова, якобы прежестоко обиженного предназначавшейся другому эпиграммой: самый обыкновенный офицер, ничего похожего на злобного интригана, ничего демонического в лице, наоборот, выглядит чуточку смущенным и вроде бы нервничает…

— Начинайте! — крикнул кавалергард.

Противники стали поднимать пистолеты…

Ольга едва не ахнула в голос. За правым плечом поручика Крюкова маячила высокая черная фигура неясных очертаний, словно бы окутанная густой дымкой или туманом, — как Ольга ни вглядывалась, и глазами, и особенным образом, не смогла рассмотреть четких очертаний. Нечто высокое, на голову выше Крюкова, чрезвычайно худое и словно бы приплющенное с боков, как гороховый стручок…

Как бы там ни было, но более всего это создание походило на человека: две ноги (больше похожие, правда, на птичьи лапы), две руки (тоже крючковатые, худые) и подобие головы, в верхней части которой остро посверкивали синим три глаза. Фигура эта была настолько реальна, что Ольга в первый миг поразилась, отчего она не вызывает удивления и недоуменных возгласов у остальных, и только потом сообразила, что они ее попросту не видят.

А потом думать уже было некогда — черная фигура ухватила под запястье руку Крюкова с пистолетом, стала ее поднимать, определенно помогая безошибочно навести пистолет… Вот она, разгадка! Только ей, Ольге, доступная!

Ольга ударила в то самое подобие головы, собрав всю свою силу, словно шпагой ударила, вонзая лезвие до эфеса; все ее умение было вложено в этот удар, вся ярость…

Как будто ее настиг некий рикошет — в лицо ударило тугим порывом ветра, все тело на миг охватил жар, по суставам, по нервам, по коже прошла мгновенная мучительная дрожь, непонятная, болезненная… Но там, где только что стояло чудовищное создание, уже расплывался высокий клуб черного дыма, еще сохранявший отдаленное сходство с человеческой фигурой.

Громыхнул выстрел Крюкова — но его рука с пистолетом была нелепо, высоко задрана в воздух, и пуля туго прожужжала где-то на уровне верхушек ближайших деревьев.

У Ольги от непонятной встряски подкосились ноги, перед глазами на миг все поплыло. Топорков — очевидно, истолковав это по-своему, — подхватил ее за локоть железными пальцами и страшным голосом прошипел:

— Держись, корнет, что ты, как баба… Учись, брат!

Она справилась с собой неимоверным усилием, выпрямилась, глядя во все глаза. Дуэлянты, как и следовало ожидать, стояли на прежних местах. У Крюкова был вид человека, готового вот-вот упасть в обморок самым позорным образом: дрожа всем телом, он резко пошатнулся, крупные капли пота поползли по его вискам, лицо побледнело.

Внимательно глянув на него и усмехнувшись, Алексей Сергеевич приподнял дуло пистолета и выстрелил в воздух. Опустив изящный кухенрейтер, громко осведомился:

— Господин Крюков, вы удовлетворены?

Тот кивнул, опустив глаза, все более заливаясь потом.

— Черт знает что! — воскликнул кавалергард. — Не узнаю Артемия. Зачем же нужно было огород городить?

— Может, он болен? — пожал плечами его приятель.

Ухмыляясь, Топорков спросил:

— Ну что же, господа, дуэль закончена? Насколько я могу судить, господин поручик совершенно недвусмысленно признал, что полностью удовлетворен… Хотя, помнится, кто-то из присутствующих выражал желание…

— Бросьте, Василь Денисыч! — в сердцах махнул рукой кавалергард. — Ничего не пойму, но в таком позорище я, помнится, не участвовал ни разу, и нет никакого желания это затягивать… Артемий, что с тобой? Доктор! Что вы стоите, ему определенно плохо!

Доктор, казалось, его не слышал — он застыл как вкопанный, уставясь на Ольгу с такой злобой, что его взгляд самым натуральным образом обжигал, ненависть ощущалась, как жар раскаленной печи. Теперь она не сомневалась, что именно этот маленький неприметный человечек, как две капли воды похожий на обычного, скучного, невыразительного немца-аптекаря из Литейной части, как раз и был причиной всех странностей.

— Доктор! — настойчиво звал кавалергард.

Тогда только человечек в черном опомнился, заторопился к поручику, которого уже поддерживал под локоть конногвардеец, с беспокойством заглядывая ему в лицо и твердя:

— Артемий! Артемий! Да что с тобой такое?

Появился флакон с нюхательной солью, еще что-то…

Насмешливо, с превосходством глядя на эту сцену, Топорков сказал громко:

— Полагаю, господа, в нашем присутствии нет более необходимости, так что позвольте откланяться. Где нас искать в случае такой необходимости, объяснять не стоит… Пойдемте, друзья?

Он подхватил ящик с пистолетами и первым направился к карете, насвистывая что-то бравурное. Ольга с трудом выдернула из земли саблю и отправила ее в ножны. Пальцы у нее еще подрагивали, и ноги слегка подкашивались — последствия удара и того сопротивления, с которым она столкнулась.

Когда карета отъехала, Топорков покачал головой:

— Действительно, позорище получилось редкостное… А ведь Крюков не трус, бретер известный… Пьян он был, что ли, до изумления или умом подвинулся? Ничего не понимаю.

— С глаз долой — из сердца вон, — сказал Алексей Сергеевич. — Все кончилось, и не стоит ломать голову. Что ты надулся, Василий Денисыч, как мышь на крупу? Ну не стрелять же мне было в него, такого

— Да я не в том смысле, — пожал плечами ротмистр. — Просто беспрестанно ломаю голову над этой предиковинной картиной — и никакого объяснения не нахожу. То ли комедия самого дурного пошиба, то ли вообще невесть что…

Какое-то время они вяло, без особого воодушевления и интереса спорили: стоит ли считать происшедшее какой-то непонятной интригой или все объясняется помрачением ума поручика Крюкова. Ольга лишь тоскливо вздыхала про себя: она-то правду знала, но кто бы ее слушал…

— Ну ладно, — сказал Топорков. — Гадать нам не перегадать… и все равно до истины, чую, не доищешься. Да и к чему? Все хорошо, что хорошо кончается. Ну что, поедем отметим удачную дуэль? И боевое крещение корнета, пусть и в качестве секунданта?

Алексей Сергеевич глянул на часы:

— Ничего не получится, Василь Денисыч. Неотложные служебные дела.

— У меня тоже, — сказала Ольга. — Как раз сегодня вечером в ремонтном депо предстоит получить пакет…

Топорков, и не подозревавший, что оба торопятся успеть на одно и то же свидание, пожал плечами:

— Скучные вы какие-то сегодня…


Ольга вновь выглянула в окно — и снова не увидела ни единого экипажа на тихой улочке, застроенной довольно редко. На сей раз, понятное дело, корнет исчез, от него остался лишь мундир в задней комнате.

Она была довольна собой. За пару дней удалось, не привлекая внимания дома постоянными отлучками, уладить все дела: на Васильевском острове корнетом был снят неплохой каменный домик, принадлежавший немцу-архитектору, на год вернувшемуся в свое отечество для устройства каких-то дел. Домик располагался уединенно, но и не так уж далеко от благополучных кварталов, был окружен по-немецки добротным забором, имелась и надежная прислуга, старательно подобранная означенным немцем. Корнет быстро нашел общий язык с кухаркой, лакеем, а также военным инвалидом с двумя медалями Силантием, совмещавшим обязанности сторожа, кухонного мужика и прислужника для тех домашних работ, которые кухарка выполнять не могла по своей женской природе, а лакей — по сословной спеси. Должным образом подмигивая, пользуясь многозначительными обмолвками-недоговоренностями, а также выдав некоторые наградные суммы в серебряной монете, корнет в два счета убедил эту троицу, что снял дом исключительно ввиду романтических чувств к некоей замужней даме, ничего не имевшей против свиданий, но требовавшей совершеннейшей тайны. Для Петербурга (да и любого другого большого города) это выглядело предприятием донельзя обычным — а потому прислуга, ручаться можно, приняла все это за чистую монету и сговорчиво согласилась провести предстоящую ночь вне дома. Собственно говоря, Ольга преподнесла им объяснение, не особенно и отличавшееся от правды — разве что в реальности не было ни гусарского корнета, ни замужней дамы, но это сути дела не меняло…

Она искренне надеялась, что дома все обойдется. Ближе к вечеру барышня «прихворнула», легла в постель и категорически велела ее не тревожить — а такие просьбы обычно скрупулезно исполнялись. Для пущей надежности в ее постели действительно наличествовало нечто, что даже с близкого расстояния совершенно не отличалось по виду от спящей Ольги Ивановны Ярчевской, — глаза закрыты, слышно размеренное дыхание… Правда, эта иллюзия растаяла бы в воздухе от первого же прикосновения человеческой руки (на нечто более совершенное Ольга, увы, оказалась не способна) — но, с другой стороны, кто в княжеском доме вздумает посреди ночи трогать руками спящую барышню? Разве что пожар случится и всех обитателей дома начнут спасать — но до таких крайностей, будем надеяться, не дойдет…

У Ольги радостно забилось сердце, когда она увидела медленно ехавшего по безлюдной улочке извозчика, старательно приглядывавшегося к окрестным домам — и Алексея Сергеевича за его спиной. Торжествующе улыбнулась: поэт являл собою образец портняжного искусства и олицетворение самой современной моды, он походил на картинку из парижского модного журнала и даже держал в руке гармонично подобранный букет из пармских фиалок — как Ольге уже было известно, продававшихся в Петербурге только в оранжерее бельгийского подданного Гравело по ценам, мягко выражаясь, изумляющим…

Критически оглядев себя в зеркале, она с присущей ей скромностью признала себя почти неотразимой: открывавшее плечи платье из шелкового муслина цвета «знойного арабского полдня», бальная прическа — разделенные пробором волосы пышными прядями спускались вдоль висков к ушам, посреди головы гребень, окруженный валиками из волос, жемчужная нить на манер диадемы. Одним словом, как ни скромничай, а в зеркале отражалась отнюдь не дурнушка…

Ольга спустилась во двор как раз вовремя, чтобы услышать нетерпеливый стук в калитку, которую немедленно и отворила. Любезный друг Алексей Сергеевич, как она отметила с женским тщеславием, был ежели не ослеплен, то по крайней мере поражен.

— Проходите же, — сказала она, прикидываясь простушкой, совершенно не замечающей, какими взглядами ее окидывают.

— Но…

— Я отпустила прислугу, — сказала Ольга все с той же наивностью. — Они так настойчиво выпрашивали выходной день, что я не смогла устоять из человеколюбия…

— Вы… получили мое письмо? — чуточку беспомощно вопросил поэт, все еще пребывавший в состоянии оторопи.

— Ну разумеется. — Ольга одарила его лучезарной улыбкой. — Иначе почему же я вас здесь жду в этот час?

— Что это за дом?

— У всякой женщины есть свои маленькие секреты, — сказала Ольга. — Неужели вы этого не знали? Ну идемте же, или вы намерены стоять здесь до темноты?

Она непринужденно забрала у него букет и первой направилась в дом. Провела гостя в маленькую аккуратную гостиную, обставленную со слащавым немецким уютом, принесла воды в небольшой хрустальной вазочке, поставила туда цветы. Обернулась с лукавой улыбкой:

— В ваших письмах вы были столь настойчивы и красноречивы, что бедная, неопытная провинциальная вдова просто не могла устоять перед одним из самых знаменитых светских львов…

— Вы надо мной насмехаетесь? — спросил он тоскливо.

— Вы меня, право, обижаете, Алексей Сергеевич, — сказала Ольга, испробовав на нем набор разнообразнейших улыбок. — Неужели вы меня считаете столь жестокой, способной заставить автора таких писем ехать через весь город исключительно для того, чтобы насмехаться над ним? — Ради усугубления ситуации она потупилась с наигранной робостью и спросила тихо: — Вы действительно меня любите?

Какое-то время она опасалась, что поэт бросится к ее ногам, — в сентиментальных французских романах это, конечно, выглядело красиво, но Ольге всегда казалось чересчур высокопарным и пафосным для реальной жизни. К счастью, этого не произошло. Алексей Сергеевич попросту приблизился к ней вплотную, взял за руку и сказал чуть растерянно:

— Я сам не знаю, что со мной происходит. Вы внезапно возникли из ниоткуда, и я потерял покой… Я понимаю, что говорю ужасные банальности, но только теперь понял, что такое «украсть сердце». Можете смеяться, но вы мое сердце украли…

В ней одновременно присутствовали две разных личности: волевая колдунья, с нешуточным искусством доведшая дело до сегодняшнего финала, и обычная девушка, которой приятно было слушать такие слова и чувствовать на себе такие взгляды. Правда, обе эти личности сливались в одну — молодую энергичную женщину, точно знавшую, чего она хочет…

— Почему вы молчите? — спросил Алексей Сергеевич.

— Потому что не собираюсь ничего говорить, — призналась Ольга с задумчивой улыбкой.

Сделала крохотный шажок — большего и не требовалось, чтобы преодолеть разделявшее их расстояния, — положила ему руки на плечи и решительно приблизила губы к его губам.

Надеялась, что он поймет все правильно. Так и случилось…


Проснувшись среди ночи, Ольга поначалу не поняла, что ее разбудило. Человек, получивший ныне полное право на звание сердечного друга, спал блаженным сном, дыша ровно и спокойно. И в комнате, и на улице стояла тишина, лунный свет причудливо освещал фиалки в вазочке, лежал на полу, отражался в застекленных хозяйских акварелях, изображавших неизвестные пейзажи. Все вроде бы было спокойно. И тем не менее что-то ее заставило проснуться…

Дело в том, что шевельнувшаяся в полосе лунного света невысокая тень принадлежала чему-то определенно живому, поднявшемуся над подоконником…

Старательно полуприкрыв глаза, Ольга притворилась спящей — но сквозь длинные ресницы рассматривала окно. Нечто небольшое, значительно уступавшее размерами человеку, ободренное ее мнимой неподвижностью, шевельнулось гораздо живее и прижималось к оконному стеклу, вглядываясь в комнату.

Учитывая, что находилось это окно на втором этаже, все было чуточку странно. Кошка? Но на кошку, а также на любое другое маленькое домашнее животное это создание нисколечко не походило, скорее уж напоминало маленького скрюченного человечка с невероятно длинными ручонками, которыми он цеплялся за карниз. Ну конечно, какая кошка смогла бы взобраться по гладкой кирпичной стене, лишенной архитектурных украшений…

Страха не было, конечно, — какой тут страх? Разве что раздражение на неизвестную тварь, взявшуюся столь беззастенчиво подглядывать за Ольгой в ее собственном, смело можно сказать на ближайший год, домовладении.

Тщательно продумав каждое движение, Ольга одним рывком спустила на пол босые ноги и метнулась к окну. Существо, издав явственно донесшийся через стекло испуганный писк, исчезло из виду. Прижавшись лбом к стеклу, Ольга увидела, как оно с невероятным проворством несется по освещенному лунным светом двору — определенно похожее на человека, но несущееся на четвереньках, — причем показалось, что задние конечности сгибаются у него коленками назад, как у кузнечика. Взлетело на забор…

Не рассуждая, Ольга послала вслед точный удар — весьма сильный, настигший странное существо на кромке забора.

Словно облачко черной густой копоти взлетело. Существо, будто кот, получивший изрядный пинок, не свалилось на ту сторону, а пролетело несколько саженей на середину улочки, покатилось там кубарем в пыли, взмыло на задние конечности и с поразительной быстротой припустило прочь, так что моментально исчезло из виду. Ольга недоуменно пожала плечами. Она так и не смогла для себя прояснить, с чем столкнулась — ее новый жизненный опыт ничего подсказать не смог, и она оказалась в положении ученого натуралиста, встретившего животное, которого не было ни в одном из толстых трудов…

В конце концов, особой опасности не ощущалось. Она напомнила себе, что этот город — для того, кто умеет видеть, — кишмя кишит неизвестными созданиями. Не похоже, чтобы это давало основания для беспокойства.

И она поступила просто, сделала все, что было в ее силах, — окружила домик невидимой полосой шириной в пару аршин, ступив на которую некоторые создания испытали бы примерно то же самое, что человек, вздумавший босиком пройти по раскаленным углям. Неизвестно, могло ли это помочь в данном случае, но больше она ничего не могла сделать: не вылетать же в окно, не гоняться же по переулкам и пустырям за этой тварью, очень возможно, представлявшей собою самую безобидную для нее разновидность мелкой нечисти. Вполне могло оказаться, что она в этих местах обитает издавна и домик немца навещает не впервые.

Ольга прошлепала босыми ногами к постели, осторожненько, чтобы не разбудить спящего, легла и, приподнявшись на локте, долго и задумчиво разглядывала свое, если можно так выразиться, приобретение. Совесть у нее была спокойна: она его не привораживала, ни разу не пустила в ход ни крошечки симпатической магии, вообще ничего не использовала из того, что было ей доступно. Он сюда пришел по собственному желанию, по собственной воле, а значит, не было никакого нарушения законов божеских и человеческих…

Это было приятно — осознавать, что хотят именно тебя, без всякого колдовского принуждения.


Как уже вошло в обычай, корнет Ярчевский был встречен в доме Алексея Сергеевича с большим радушием — разве что пушки не палили по причине их совершеннейшего отсутствия да многочисленная дворня не высыпала навстречу по той же причине. Ограничилось все неизменным Семеном, весьма шустро распахнувшим дверь перед почетным гостем.

Хозяин, правда, был сегодня то ли не в духе, то ли погружен в заботы. Он, конечно, поприветствовал корнета вполне дружески, но чувствовалось, что сегодня его тяготят дела. Проходя к креслу, Ольга украдкой бросила взгляд на стол, на груду бумаг — они ничем не напоминали черновики стихотворений, имели вид скорее казенный. Алексей Сергеевич был достаточно деликатен, чтобы прямо не пытаться отделаться от неожиданного гостя, но некоторое напряжение все же повисло в воздухе. Ольга сделала вид, что ничего подобного не замечает: она как раз пришла по серьезному делу, так что следовало проявить толстокожесть…

От предложенного чубука она отказалась — не стремилась нисколечко осваивать курение. Вот этот мужской обычай ей был решительно неприятен. Дождалась, когда хозяин, приняв от Семена зажженную трубку, сядет в кресло напротив, и, без малейшего промедления решив брать быка за рога, сказала:

— Простите великодушно, Алексей Сергеич, я же вижу, что вы заняты, и мой визит определенно не к месту сегодня… Но так уж сложилось, что у меня к вам важное дело. Не как к доброму приятелю или поэту, а скорее уж как к чиновнику Третьего отделения…

На лице хозяина моментально появилось незнакомое прежде выражение — острого интереса.

— Что-то стряслось? — осведомился он. — И требуется моя помощь…

— Мне — ни малейшей. Помощь требуется скорее государю…

Взгляд хозяина стал вовсе уж пронзительным.

— Корнет, вы, часом, не употребляли ли сегодня шампанское в чрезмерном количестве?

— Друг мой, я трезвехонек, — сказала Ольга.

— То, что вы сейчас произнесли — крайне серьезно…

— Я знаю, — сказала Ольга. — Потому я к вам и пришел, кто, кроме вас, сможет выслушать и принять меры… Других близких знакомых, имеющих отношение к… тем правительственным учреждениям, где вы служите, у меня попросту нет.

— Что случилось? — тихо и серьезно спросил Алексей Сергеевич.

— Пока — ничего. Но может случиться, и очень скоро. В гвардии составился заговор, Алексей Сергеевич. И не только в гвардии. Дело зашло достаточно далеко, всерьез говорят не только о мятеже, но и об убийстве императора. Я вам назову лишь главные фамилии: камергер Вязинский, полковник Кестель, граф Биллевич, фон Бок, полковник конной артиллерии Лансдорф, кавалергарды Криницын и Страхов, лейб-гусары Темиров и Карпинский… Это далеко не полный список. Более того: мне точно известно, что вскоре во время маневров на государя будет совершено покушение. И намеченный злоумышленник известен: флигель-адъютант Вистенгоф… Это очень серьезно. Они уже почти открыто пьют за «казнь тирана» — и, конечно же, затеяли все для того, чтобы потом каким-то образом переменить существующую власть… Вот и все, если вкратце.

Ненадолго повисло тяжелое молчание. Потом Алексей Сергеевич спросил:

— И откуда же вам это стало известно, друг мой?

Ольга без промедления ответила:

— Один из заговорщиков был несдержан на язык. Да и выпито было предостаточно…

— Так-так…

И снова настала тишина, на сей раз еще более напряженная и долгая.

— Отчего вы молчите?

— Думаю, — ответил Алексей Сергеевич. — Взвешиваю, прикидываю, обмысливаю… Положа руку на сердце, я бы не поверил ни единому вашему слову, друг мой, если бы вы стали уверять, что страшные заговорщики вовлекли и вас в свой круг, приняли членом тайного общества, открыли тайны и намерения…

— Что, это так неправдоподобно?

— Вот именно, — сказал хозяин. — Заговоры, особенно те из них, что связаны с захватом власти и свержением монарха, — материя сложная, специфическая. В подобное предприятие людей стараются вовлекать, исходя из голого практицизма — исключительно по причине их нужности. Меж тем вы, Олег Петрович, уж не обижайтесь, были бы им решительно неинтересны: корнет армейской кавалерии, расквартированной в сотнях верст от столицы, попросту не способен принести заговорщикам серьезной выгоды. В первую очередь мятежников интересовали бы люди, имеющие влияние на гвардию, на столичный гарнизон, состоящие на службе в таковых… Так что начни вы рассказывать о своем вовлечении в заговор, я бы вам не поверил. А вот проговориться по пьяному делу кто-то действительно мог. Вполне реально и жизненно, особенно для людей, не привыкших сдерживаться…

— И что же вы теперь намерены предпринять?

Алексей Сергеевич отвел взгляд.

— Вынужден вас разочаровать, друг мой, но, боюсь, ничего.

— Как так? — спросила Ольга сердито. — Заговор с целью военного мятежа, замысел на убийство императора… А вы так спокойны?

Когда хозяин заговорил, в его голосе явственно появились неприятно задевшие Ольгу покровительственность и легкость, словно он беседовал с несмышленым ребенком.

— Милый, дорогой Олег Петрович… Я вас люблю и уважаю, слово чести, считаю настоящим своим другом… но, тысячу раз простите, с вами попросту сыграла злу