Олег Игоревич Дивов - Вредная профессия [Сборник]

Вредная профессия [Сборник] 1231K, 278 с. (Дивов, Олег. Сборники)   (скачать) - Олег Игоревич Дивов

Олег Дивов
Вредная профессия (сборник)


Рассказы


ООО «Психотроника»

Только у нас! Для Вас и Ваших деловых партнеров!

– панические атаки

– бред воздействия

– страхи в ассортименте


Специальное предложение:

– сексуальные расстройства


Эксклюзивная VIP-услуга:

– разрыв гештальта


Для корпоративных клиентов:

– офисное бешенство

– групповая паранойя

– массовые беспорядки


Комплексное обслуживание:

– функциональная неврология и психосоматика


NEW!

– свободно плавающая тревога


Работаем до последнего клиента


Когда начнется муйня

Пульты раздавали всем желающим.

Сказали, третьего октября на каждом пульте замигает лампочка. Будет мигать пятнадцать минут. Если в это время нажмешь кнопку, значит, проголосовал. Наберем достаточно голосов – начнется муйня.

Сказали, может, не сразу. Россия страна большая, не исключены технические неполадки и организационные трудности. Но раз пообещали – сделаем.

Вовка, бабы Кати внук, работал продавцом в магазине «Напильники» и сложной техники не боялся. Парень рукастый, он первым делом свой пульт разломал. Нашел внутри таймер из дешевых китайских часов, светодиод и крошечную микросхемку. Ковырял так и этак, ничего не понял. И собрать пульт обратно не смог. Пошел взять новый, отстоял час в очереди, а ему не дали. Сказали, у нас по спискам, и ты уже брал. Он говорит, я потерял. Ему – не волнует. В России свобода, пользуйся, как хочешь. Можешь свой пульт терять, ломать, выкидывать, да хоть пропей его. А можешь дождаться времени и проголосовать за муйню. Твой личный выбор, юноша. Но второй пульт – фиг тебе. Это, сынок, называется демократия. Не задерживай очередь. И друзьям своим расскажи.

Баба Катя внука отчехвостила. Тот удивился – бабуля, ты же против муйни вроде и пульт не брала. Если так переживаешь, пойди возьми, мне отдай… А ты, баба Катя его спрашивает, проголосуешь тогда за муйню? Вовка: я еще подумаю, конечно, но сама погляди, такое вокруг болото, такая сизая тоска. Вроде и работа есть у каждого пацана, и в армию не берут, и международное положение наладилось. Короче, живи не хочу, а жить-то не хочется. Ничего же не происходит! И наши в футбол то выиграют, то проиграют, то выиграют, то проиграют – нервы уже на пределе буквально.

Да, и Ленка рыжая, продавщица из магазина «Брюки», которая как бы невеста Вовкина, того же мнения. Скука кругом невыносимая, хоть на стенку лезь. Сказала, тут и муйне обрадуешься, лишь бы что-то с места стронулось.

Дураки вы, баба Катя говорит. Они вам стронут. Они такую муйню на всю Россию-матушку запузырят, без слез не налюбуетесь. Что я, не знаю их, что ли.

Кого их, Вовка удивляется, никто ж не в курсе, была реклама только безымянная.

А мне и знать не надо, баба Катя говорит. Поживешь с мое – чуять будешь. Хотя вы столько и не проживете, балбесы, вас хлебом не корми, дай накликать муйню себе на голову. Ладно, допустим, завтра у вас муйня. Но вы же к ней почти месяц готовились! Это просто ужас какой-то, ты оглядись – верных полстраны ничего не делает, только обсуждает, начнется после третьего числа муйня или нет. От споров уже опухли, рожи синие, лыка не вяжете, бабы вас под руки по домам растаскивают… Ну, будет вам муйня, а потом вы чего учудите, лишь бы новый повод не работать?

Вовка плюнул и ушел на двор к мужикам-доминошникам. Разложил на столе пульт раскуроченный. Вот чего это, спрашивает. Мужики стаканы отодвинули, достали кто отвертку, кто вольтметр, повозились, задумались. Вроде похоже на брелок от противоугонки. Мощности кот наплакал, сигнал даже сквозь дом панельный не пробьет. Непонятно, как с таким пультом за муйню голосовать. Разве что страну накрыть полем, которое слабые импульсы улавливает. Но от самого-то поля волосы дыбом не встанут у трудящегося населения? Пожалуй, встанут, и не только на головах.

Повытаскивали свои пульты, давай кнопки нажимать, пока лампочки не горят. Нажимают и ржут. Забава новая. Гляди, муйня! О-па, где?! Да вон! Гы-ы!!! Ишь чего народу пообещали – муйню! Экая, понимаешь… Идея. Пока не вдумываешься, смешно. А как примеришь на себя да на всю Россию, поджилки трясутся. То ли со страху, то ли от возбуждения. С трудом, конечно, верится. Однако интересно. Вдруг получится? Вдруг что-то такое особенное произойдет?

Ну, это надо, чтобы третьего октября полстраны нажало.

Кстати, уже второе.

Баба Катя с балкона кричит внуку – сбегай за мукой, я пирогов соображу. Да живей поворачивайся, чего ноги волочешь, будто завтра коммунизм?!. Мужики ей – не-е, бабка, завтра муйня! Гы-ы-ы!!!

Дураки вы, баба Катя говорит. Иным уж по сороковнику, а как дети малые. Ладно, чего там, доживайте последний день, веселитесь. А потом они вам дадут муйни!

Да иди ты, паникерша. Мужики еще в домино поиграли, захмелели, стали прикидывать, скоро ли муйня будет после третьего. Уверенно так обсуждают, словно уже дело решенное. Хотя ни один вроде кнопку жать не собирается – да ну, что за глупость, не хватало нам еще всероссийской муйни для полного счастья!

Один говорит, бабы на работе болтали, по радио кодом передают дату начала муйни с точностью до часа. Если внимательно слушать, с какой буквы начинается каждый выпуск новостей, а буквы потом в числа перевести… Какая станция-то? Забыл. Ясен перец, не государственная. Было же вчера официальное разъяснение от правительства – мы к муйне никаким боком, а голосовать личное дело каждого, у нас демократия, не имеем права вмешиваться. Вы чего, не слышали?!

Ну, тогда суши весла, не будет никакой муйни, понял самый рассудительный. И тут надули. Блин, сколько можно. Права баба Катя, здоровые дядьки, а чисто дети попадаемся. Если правительство разрешило жать на кнопки, значит, все согласовано. И будет нам реальная муйня, вроде кока-колы или макдоналдсов. Рекламная акция, короче. Пульты можно выбросить на фиг. Ибо хочешь жми, хочешь не жми, а результат один. Скажут, вся Россия единодушно проголосовала, чтобы гражданам продавали на десять процентов больше американской муйни за те же деньги. Ура-ура, зашибись.

Вот гадство!

Вообще странно. Прикиньте, мужики, какие деньги в этот проект вложены. Во-первых, сами пульты, чуть не сто миллионов штук, на одной доставке разоришься. Во-вторых, пункты выдачи по всей стране. С компьютерами, персоналом, охраной. В-третьих, помните, как туго у них поначалу шло, к ним же то прокуратура, то налоговая, то пожарные, то менты, а потом они с Центризбиркомом бодались, едва до Верховного суда не дошло… Раздача пультов на полгода затянулась. И им нужно остаться с прибылью. Это что же такое под видом муйни нам попытаются втюхать?

Муйню и втюхают! Гы-ы!!!

Обидно, прямо скажем. В кои-то веки дали тебе право выбирать не одного дурака взамен другого, а нечто серьезное – и тут муйня какая-то получается. Что за судьба дурацкая! Хоть русским не родись. Ну, ты это… Не задерживай. Пей давай.

А народ подтягивается, будто день нерабочий. Весь магазин «Напильники» уже тут как тут. Думали Вовке по шее дать за прогул, да нет его. Ладно, не очень-то и хотелось, все равно муйня скоро.

Эй, тащите, что ли, радио. Вдруг там и вправду дату муйни объявляют, хе-хе… Как – зачем? Интересно просто. Что я, дурак, кнопку дурацкую нажимать? А пульт взял, ага. Ты же взял? И я взял. Дают – бери…

Вовка идет, несет муку для пирогов. Грустный. Потому что без пульта. Да ладно, Вов, наплюй, за тебя проголосуют, дураков хватит. Вон сосед пульт в толчок уронил. Не-е, вытащил потом. А у меня вообще женка отняла. Сказала, не фиг. Бабы, они понимают – решение ответственное, с муйней шутки плохи.

Да бабы первые и нажмут!

Тоже вариант. Короче, Вова, не переживай. Держи стакан.

…А по радио комментаторы заливаются соловьями. У каждого своя версия про муйню. Рекламную акцию со всех концов обмусолили. Кто-то уверяет, будто это такой социологический опрос тотальный и скрывается за ним именно власть – уж больно резко отмежевалась. Еще один про проверку на массовую внушаемость тарахтит. Сумасшедший в прямой эфир прозвонился, говорит, кнопка на пульте – Та Самая Кнопка, просто хотят разделить ответственность, короче, жмите, люди русские, покажем Штатам кузькину маму, даешь третью мировую термоядерную муйню! Другой псих про нашествие инопланетян задвинул, обхохотались все. А потом вручили микрофон старому и опытному, который еще при Брежневе в телевизоре сидел, и он серьезно так говорит: опомнитесь.

Я, говорит, понимаю, вам надоело все хуже горькой редьки. Вас бесстыдно натягивали последние двадцать лет. Уверяли, будто положение, в которое вас нагибают, очень модное и вся Америка уже так, а Европа вообще давно этак. Но сейчас-то, когда вроде жизнь наладилась, какого черта вы не проявляете ни гражданской ответственности, ни даже элементарного здравого смысла? За муйню собрались голосовать?! Россия! Ты одурела! Кто тебе сказал, что наступит именно муйня?! Ты эту муйню видела? Руками ее щупала, за щеку клала? Вот ты завтра нажмешь свою кнопку, а если вместо обещанной муйни наступит какая-нибудь дешевая поемень? А если просто – тыздец? Что будешь делать тогда, мать твою?!.

Тут старому и опытному звук прикрутили, сказали, нельзя в эфире по матери, у радио лицензию отнять могут.

Баба Катя с балкона: Вов, где мука, начинка уже готова для пирогов.

Да погоди, ба, тут дело серьезное.

Во дворе тишина, даже стекло не звенит, жидкость не булькает. Очень народ смущен намеком на возможный тыздец. Это вам, господа хорошие, не муйня. А уж надували русских… Тут снова галдеж поднялся. Борьку-раздолбая вспомнили, Мишку-предателя, Никиту-фантазера, Иосифа-людоеда, Лукича-обманщика, а один шибко начитанный аж до Вещего Олега дошел. Когда спросили, в чем Олег ему не прав, ответил: наоборот, единственный был честный президент, сказал – сделал – за что его и грохнули!

Дураки вы, баба Катя говорит. Это она за мукой спустилась, внука же не докричишься, принял Вовка на грудь, и ему все до фонаря, ведь завтра голосование, а там муйня не за горами.

Или тыздец. О чем публика старается не думать, но червь сомнения точит души, ослабленные перестройкой, диким капитализмом, олигархическим засильем, усилением вертикали власти и окончательно размазанные нынешней вялотекущей стабильностью.

Как есть дураки вы, баба Катя говорит. Вот мне семьдесят два, а я еще хоть куда. Потому что пряников сладких от жизни никогда не ждала, а просто трудилась, детишек растила, внуков нянчила. Долг свой выполняла. А вам муйню на блюдечке с голубой каемочкой пообещали, вы и рады – лишний повод работу прогулять. Да ты предложи мне эту самую муйню забесплатно – не возьму!

Пульт-то тебе забесплатно дали, возражают мужики бабе Кате в спину, – плевать она хотела на их ответ, знает, что дурацкий будет.

Да она не взяла, говорит Вовка, глядя с уважением бабушке вслед. Она против муйни. Я просил, мне возьми – послала.

Кремень бабка. На таких Россия держится безо всякой муйни. Наливай. За тебя, баба Катя! Еще сто лет живи без бед.

…Закуска на газете лежит, в газете написано – муйню затеяли транснациональные корпорации. Больше некому. Хотят российскую «нефтянку» прикарманить. Как муйня по стране пойдет, все ошалеют, бери нас голыми руками. Вопрос: чего тогда для обкатки технологии не устроить сначала муйню какой-нибудь Венесуэле. Она и поменьше будет, и не такой риск, если муйня неправильная получится. Россия ведь от обиды и врезать может. Ответ: Венесуэла, конечно, поменьше, зато поумнее, на муйню не купится. А русских этим только помани. Строго говоря, у каждого носителя русской культурной традиции жизнь проходит в ожидании муйни. Он к ней всегда готов, как ирландец к выпивке.

Все указывает на крупный международный капитал – и размах акции, и ее анонимность, и отстраненная позиция властей. Даже палки в колеса на первом этапе – грамотно спланированный пиар. Русские любят вступаться за обиженных. Побежали за пультами сломя голову. И лишнего не спрашивали, вполне удовлетворились куцыми рекламными проспектами, будто муйня дело житейское и насквозь понятное… А помните, как возмущались этим отдельные политики, кричали о преступном легкомыслии? Представьте себе, оказалось, если партия финансируется из-за рубежа, она непременно против муйни. Что, мало доказательств?..

Вечереет уже, а мужики во дворе спорят, не унимаются.

Тут пришла Ленка рыжая и еще девчонки из магазина «Брюки».

Баба Катя спустилась, пирогов у нее целый таз. Закусывайте, говорит, обормоты. А ты, Леночка, особенно.

Вовка убивается, что пульт сломал. Я, кричит, из принципа не нажал бы кнопку! Я понимаю теперь, до чего дело нешуточное! Может, судьба Отчизны решается. А может, и в глобальном смысле. Но кто разъяснит простому трудящемуся? Глаза ему откроет? Да нам, как всегда, одни по радио врут, другие телевизором лапшу на уши вешают, третьи из газет заливают! И все хотят от нашей законной муйни кусок урвать!

Поумнел, что ли, баба Катя говорит.

Ленка рыжая Вовку по плечу гладит – успокойся, хочешь, свой пульт отдам, только успокойся. Нашел из-за чего расстраиваться – из-за муйни.

Это тебе она муйня, Вовка кричит, а на самом-то деле она – муйня! И надо, чтобы у каждого свой голос. Хочу участвую, хочу не участвую. Но голос должен быть. А кто не взял или утратил, тот дурак! Это демократия, понимаешь? И я, выходит, от нее отказался!

На, возьми, Ленка ему свой пульт тычет. Вовка отмахивается.

Ты, Вов, напрасно так, мужики говорят. Демократия это не просто когда голос, а еще когда тебе ежедневно по ушам ездят, за кого его отдать, – и ты уже готов этот голос забить в глотку всяким агитаторам. У нас такая демократия вот где. Мы ею сыты по горло. Думаешь, почему народ за муйню? То-то и оно.

Ага-ага, Ленка рыжая встрепенулась: а знаете, как я вышла в лучшие продавщицы магазина «Брюки»? Да просто я клиенту товар не навязываю. Менеджер требует: облизывай их, облизывай, предлагай, спрашивай «что вы желаете», «что вам подсказать», а я ни в какую. Улыбаюсь клиенту, но первой на контакт не иду. Потому что нашего человека знаю как облупленного. Он вроде и хочет, чтобы облизывали, привык уже, но в глубине души по-прежнему терпеть не может, когда на него давят. И уверен, что хороший товар в лишней рекламе не нуждается. Вот так вам, ребята, муйню и впарили. Держи, Вовка, мой пульт, и будь счастлив. Домой пойду. К муйне вашей готовиться!

Мужики сидят, будто в дерьмо опущенные. Солнце зашло, во дворе темно, холодно, страшно.

И муйня вот-вот.

Конечно, если сразу начнется. Еще неизвестно, как у них пойдет, ведь предупреждали. А может, и тут надуют, вот что самое обидное. Вдруг эта история про муйню от начала до конца обман.

Вовка стакан опрокинул быстро и за Ленкой рыжей убежал, едва сдерживая рыдания.

Баба Катя таз опустевший подобрала и говорит: вы, конечно, решите каждый за себя, а я скажу. Жили мы по-разному. И хорошего много видели, и плохого. Вот мне семьдесят два года, и, бывает, накатывает такое подлое ощущение, будто всё мое поколение обокрали. Но у вас-то откуда это? Разве вам, кроме муйни, не на что надеяться? Не к чему стремиться? Возможностей мало? Плачетесь, жалуетесь, мол, тоска и разочарование – а представьте, из какой задницы мы страну поднимали. И какие идиоты, вам не чета, нами командовали. И как они всё профукали, что мы построили… Да я была бы обеими руками за муйню, если б она Россию исправила к лучшему. Только муйня не поможет, мужики. Потому что исправлять не страну надо, а людей. Это не Россия дурная, а вы дураки. А виноваты, по большому счету, ваши мамы-папы. И сейчас, пока осталось время, простите родителей своих за то, что они вас такими несчастными воспитали. Не умели по-другому, не знали. Как нас растили, так и мы. Вот, меня простите. Вот.

Чего спешишь-то, говорят мужики смущенно, не торопись, ты будто с нами прощаешься, зачем так пугаться муйни, все будет путем, честное слово. Эта муйня какая надо муйня. И потом, когда она еще начнется. Если вообще начнется – мы и такую возможность допускаем.

Да она вообще не начнется, баба Катя говорит. Неужели вы до сих пор не поняли? Это же проверка была! Чтобы узнать, какие мы и на что годимся. И чтобы каждый сам понял, какой он. Чего именно выяснили про нас, я даже представить не берусь. А вот мы за эти месяцы ни капельки в себе не разобрались. Как не понимали себя, так и не понимаем. Нам думать и думать еще об этом. И, боюсь я, сколько нас ни заставляй, вряд ли мы до чего путного додумаемся. Не чужая душа потемки, а своя в первую очередь. Ну, спокойной ночи, я пошла.

И ушла.

Ничего ей не сказали мужики на прощанье. Еще посидели немного, ни слова больше не говоря о муйне. Допили, что было, и тоже разошлись, унося наиболее уставших.

А утром, в девять, как и было обещано, пульт заморгал лампочкой.

Баба Катя на кухне пила чай, пульт лежал перед ней на столе, зазывно подмигивая красным глазом.

Баба Катя чай допила не спеша, отставила чашку, перекрестилась, улыбнулась чему-то мечтательно, протянула руку и нажала кнопку.

И началась муйня.


29.10.2003


ООО «Психотроника»

Головной офис в Ясеневе приглашает всех на аукцион офисного оборудования б/у

Задолбали соседи с их вечным ремонтом? Надоели молодые идиоты с их идиотской музыкой? Шумит под окнами улица? Тогда ваш выбор – Лот 1: Система подавления на сверхнизких частотах.

Описание: инфразвуковая пушка. Габариты 3,0х3,0х3,0 м. Эргономичный дизайн. Остаточный ресурс 100 часов на полной мощности. Питание от автономного дизель-генератора. Зона поражения – сфера с радиусом до 1 км.

Также пригодна для выведения грызунов, насекомых и микробов. Инструкция прилагается.


Ваши конкуренты работают в сфере высоких технологий? Бросьте им это через забор и расслабьтесь. Специально для промышленного диверсанта – Лот 2: Электромагнитная бомба.

Описание: компактный генератор ненаправленного ЭМ-импульса. Оформлен под подарочную коробку. Два механизма подрыва, часовой и «на удар». В комплекте одноразовая катапульта с дальностью метания до 100 м.

Также подходит для глушения рыбы.


Утомил бумажный спам? Ваша почта захламлена рекламными листовками? Мы предлагаем свежее решение. Довольно фильтровать корреспонденцию! Пора фильтровать корреспондентов.

Выбирайте Лот 3: Самоходный комплекс «Антиспам».

Система с естественным интеллектом на базе технологии «биг рашен хаммер». Автоматически выезжает по адресу корреспондента. Питание автономное.

Описание: кувалда 10 кг. Обслуживающий персонал (четверо мастеров без в/о, с в/п) в комплекте. Зарплаты не надо, сами добудут.

Возможна перенастройка комплекса «Антиспам» на снос небольших строений, забивание больших гвоздей и выбивание долгов промышленного масштаба.


Не хотите, чтобы ваши близкие занимались сексом без вашего ведома? Приобретайте Лот 4: Контрасекс механический.

Описание: описанию не поддается. Приглашаем на закрытую демонстрацию.

Дорого. Не гербалайф.


Дистанционное управление эмоциями. Убеждение, внушение, принуждение. Только у нас. Полный эксклюзив. Лот 5: Пугало универсальное.

Описание: жуть на палочке. Протестировано. Группу хулиганов до 10 человек мгновенно кладет на асфальт. Одиночную жертву вводит в долговременный ступор. В сумерках эффект усиливается. Для применения ночью – встроенная подсветка.

Идеально как охранная система в офисах и на складах. В комплекте – фотоэлементы и датчики движения. После срабатывания встроенный GSM-телефон автоматически вызывает «Скорую помощь» и экипаж МЧС. Во избежание случайных жертв заранее информируйте экстренные службы, что объект охраняется пугалом нашего производства.

Внимание! Храните пугало только в прилагающемся футляре, при использовании избегайте взгляда на «рабочую», т.е. переднюю сторону!


ООО «ПСИХОТРОНИКА»

Работаем до последнего клиента


Вредная профессия

С утра пораньше звонит налоговый и ласково так говорит:

– Ну чё, Сикорский, вешайся. К те москвич с проверкой двинул.

У меня кусок яичницы поперек горла – хрясь! Сижу, кашляю, глаза на лбу, душа в пятках.

– Эй! – кричит налоговый. – Старик! Не так буквально! Давай, вылазь из петли. Мож, обойдется еще…

Отдышался более-менее, кофе хватанул, язык обжег. Весело день начинается, одно слово – полярный.

– Какого черта этот москвич ко мне поперся? – в трубку бормочу. – Он же вас проверяет, вас!

– В том-то и дело, что нас. В квартальных файлах ковырялся и вдруг спрашивает – эт чё еще за хрень, «КБ Сикорского»? Мы ему – нормальное АО, как хочет, так и называется, имеет право… А он – да не, я интересуюсь, откуда у вашего Сикорского такие льготы нечеловеческие? Какой сумасшедший с какого потолка ему все это срисовал? Судя по схеме налогообложения, там ваще не коммерческая фирма, а государственный интернат для инвалидов детства. Ну, я и…

Замялся налоговый, вздыхает тяжело. Изображает, будто у него совесть есть.

– Чё ты? – спрашиваю, а в общем-то уже догадался, чего он. Иначе бы не позвонил.

– Ты извини, – говорит, – старина. Ну затрахал он нас, понимашь? До ручки довел. У меня прям само вырвалось – раз вы такой недоверчивый, господин советник первого ранга, так подите и лично оцените, чем Сикорский занимается и почто у него эдака бухгалтерия. Мол, были сигналы – не вертолеты он там конструирует…

– Спасибо, – говорю, – дружище. Век не забуду.

А сам уже в прихожей, куртку надрючиваю. Теперь на всех парах в ангар. Только бы успеть раньше москвича. Прямо вижу эту сцену – является дурак столичный с наглой рожей, удостоверением размахивает, финансовую отчетность требует, а ребята от него – кто по углам, а кто и под стол. Перепугаются, неделю потом работать не смогут от заикания и трясения рук. А с городом что будет? Одна у нас бригада такая уникальная, другой нету.

– Ткнул бы ты его в дерьмо носом, а, Сикорский?

– Размечтался! Как бы навыворот не вышло…

– Но у тя ж с документами порядок! Или нет?! – тревожится налоговый.

– Это единственное, с чем у мя порядок! – рычу и выкатываюсь за порог.

Опять двадцать пять. В смысле минус столько Цэ. По-нашему тепло. Подогреватель успел машину самую малость раскочегарить, завожусь легко. Первым делом схему города на дисплей. Та-ак, где мои героические сотрудники? Похоже, все еще ковыряются на Космонавта Мельника. От сердца малость отлегло. Вызываю техника-смотрителя.

– Пробили! – орет. – Вот прям тока что пробили затыку! А из колодца как хлестанет! Фонтаном! Игорь, ты не поверишь, у нас тут на всей улице от стены до стены – по колено… Ладно, с божьей помощью вычистим. Ты не волновайся, щас мы твоих каскадеров отмоем и мигом подвезем.

– Не надо мигом! – умоляю. – Медленно ехай, понял?

– Не-а. Чё случилось?

– Если медленно поедешь, ничё не случится. Просто к нам в ангар прям щас топает целый налоговый полковник из самой Москвы. А ты ж моих ребят знаешь… Короче, надо, чтоб я этого страшного дядьку встрел и подготовил.

– А-а… Ну, минут сорок-то я нашаманю, но больше чё-то не хочется. Они, понимаешь, по тебе дико соскучились. Нервные уже, у Кузи опять глаз дергается.

– Полчаса вполне хватит. Дергается, говоришь?.. Ничё, передергается.

Трогаюсь с места, а сам думаю: передергаться-то оно, конечно, передергается. И вообще, Кузе надо привыкать хоть полегоньку, но общаться с нормальными людьми. А то вот убздыхнет меня по весне сосулькой или, допустим, в катастрофу на машине въеду – и как тогда?.. Но все равно Кузю ужасно жалко. Если глаз у него – значит, к краю близко. Не может Кузя без меня подолгу. Целую ночь бригада на Мельника возилась, я в кои-то веки нормально выспаться успел.

Так, что нам еще нужно? У ребят привычка – как вернутся с пробоя, сразу ко мне в кабинет лезут. Не-ет, сегодня этот номер не пройдет. Звоню офис-менеджеру.

– Баба Катя! – кричу, едва на том конце трубку сняли. – Тревога! Шухер! Бегом в ангар! Станешь на входе, бригаду перехватишь и в жилой отсек ее загонишь! Чтоб никто ко мне ни ногой, пока сам не разрешу!

А в трубке внук ее спокойно так:

– Здрасте, дядя Игорь. Вы чё, забыли, у бабушки отгул сегодня. Она к маме уехавши, в шестой район. Свечи повёзши и лампу керосиновую, там у них с полуночи электричества нет.

– Зачем свечи, если и так светло?

– Это вы, дядя Игорь, у них спросите.

Из шестого района баба Катя к ангару вовремя никак не поспевает. Кто еще может перевозбужденную бригаду утихомирить? Разве психолог, который с нами работает. Вызываю. Блокирован номер. Значит, работает психолог. Только, увы, не с нами.

Если все сегодня обойдется, премию себе выпишу ненормальную. В психопатологическом размере.

Контора у нас на отшибе, считай за городской чертой, здоровый такой ангар. Удобно – я прямо внутрь заезжаю через подъемные ворота и у двери своего кабинета торможу. Вот она, конура родная, – тепло, светло, целая стена завешена грамотами от мэрии, в аквариуме жабиус дрыхнет. Сразу как-то легче на душе. Только вдруг телефоны звонить начинают – и на столе, и в кармане разом. Подношу к ушам обе трубки и слышу в реальном стерео трубный рев дорогого нашего градоначальника.

– Сикорский хренов! – мэр орет. – Чё, этот хрен московский у тебя уже?

– Ждем-с, – отвечаю. – Хорошо, успел я, а то боязно за ребят. Вдруг он кусается или еще чё…

– Ребята… Чё ты мне про ребят, твои интеллигенты хреновы всего Космонавта Мельника на хрен засрали, десять хреновых цистерн туда ушло художество ихое вывозить!

– А чё вы хотели? – спрашиваю. – Там же уклон и в самом низу затыка. Давление прикиньте! По нашим расчетам, просто обязано было пёрднуть, иначе никак. А Мельнику по фигу, он космонавт. И не такое небось видал.

– Ты у меня на хрен дошутишься! Язва, понимаешь, сибирская! Слышь, Игорь, хрен с ним, с Мельником, у меня к те разговор серьезный.

– Закон такой есть, – говорю, – «под давлением всё ухудшается»! Физика.

– Это ты про чё?! – удивляется мэр.

– Про затыку под давлением. Затыку пробили, давление получило выход и пёрднуло. Чё теперь, не пробивать больше?

– Да забудь ты на хрен про свое давление пердящее!

– У меня-то давление нормальное. Утром тока мерил. Сто двадцать на семьсят. Хоть на Марс запускай вместо Мельника вашего ненаглядного.

– Я Мельника этого не просил у нас в городе рожаться… – отдувается мэр. – Слышь, Игорь, ну прости. Не хотел на тя орать. С самого утра как начались форс-мажоры… В шестом районе отвал подстанции – знаешь, да? Потом у связистов какой-то облом системы загадочный, сидим теперь без спутника. А щас звонят – сына из школы грозятся выгнать, педагоги хреновы! Ну, думаю, хватает неприятностей для одного-то дня… Ничё подобного! Ты представь – какой-то тундрюк бухой прямо у мя под окнами на снегоходе в «Макдоналдс» въехал. Через витрину. Ну чё, ну вот чё тундрюку надо в этой хреновой бигмачной?!

– Вкус сезона попробовать, – говорю. – Фирменную приправу «МакСпирит». О, как ласкает тундрюкское ухо это знакомое – нет, я бы даже сказал – знаковое слово!

– В общем, Игорь, я чё решил. По закону ты не обязан докладывать налоговику о характере своей деятельности. Верно? Ну, вот и не говори, чем именно занимаешься.

Я от такой резкой перемены темы малость дурею, трясу головой и тут понимаю, что до сих пор сижу, как последний у-о, с двумя трубками.

– В документах чё записано – Сикорский предоставлят городу инжиниринговые услуги, так? Документы у тя в порядке, я знаю. Начнет москвич докапываться, какие такие услуги, скажи – идите на хрен, вертолеты конструирую, и ваще, у мя секретное КБ.

– А он ко мне после этого с прокурором не явится? – сомневаюсь.

– Прокурор ему сам явится! – мэр заверяет. – В кошмарном сне. Так и сказал – пускай тока ко мне сунется, я из этой евражки сошью варежку. Он знаешь где живет, прокурор-то? Из коляски не вывались – на Космонавта Мельника! Прокурору твои услуги, эта… – инжиниринговые! – не реже, чем раз в неделю требуются.

– Ну, если прокурор…

– Тока не проболтайся, а?

– Да мне болтать ваще незачем. И так за сто шагов до ангара понятно уж, чё за конструкторское бюро. Очень секретное.

– Мож, не собразит. Главна штука, молчи. Я даже представить боюсь, какая вонь подымется, если москвич узнает, до чё тут у нас все запущено.

– Насчет вони, – киваю, – это вы прямо в дырочку.

Градоначальник мою аллегорию игнорирует, советует мужаться и отключается. Кладу трубки по местам. Сижу, жду москвича, кошусь одним глазом на компьютер с бухгалтерией, другим – на ящик с бумажной документацией. Руки так и чешутся лишний раз все проверить. Э-эх, была не была! Ворошу бумаги, прикидываю, к чему москвич придраться может. И тут стук в дверь. Начальственный такой.

– Милости просим! – весело почти кричу. А поджилки-то трясутся. И мэр накрутил дальше некуда, и самому неуютно. Если обещанная вонь действительно поднимется, «КБ Сикорского» через полгода-год можно будет закрывать. Фирму жалко, а особенно жаль ребят – ну кому они, кроме меня, нужны…

Заходит страшный московский дядя. И вправду страшный. Здоровый шкаф, морда кабанья, взгляд свирепый. Носом крутит. Принюхивается.

– Здрасте, – хрюкает. – Полковник Дубов, налоговая полиция, внеплановая проверка… – и прямо-таки жрет меня круглыми поросячьими глазками.

А у вашего покорного слуги видок подозрительный донельзя – бумажками обложился, ни дать ни взять злостный неплательщик и уклонист от налогов по-быстрому бухгалтерию подчищает.

– Кто тут Сикорский?

Я аж оглядываюсь – да вроде нет больше никого в кабинете, только жабиус. Он, конечно, зверь для своей породы ненормально крупный, но все равно его за генерального директора даже с пьяных глаз не примешь.

– Я Сикорский, я. Вы присаживайтесь, господин полковник.

– Благодарю. Слушайте, а откуда запах такой жуткий? И на улице, и внутри. Канализацию пробило?

Засмеялся бы, да боязно, чересчур свиреп на вид полковник, не поймет юмора. У нас в городе про канализацию «пробило» – самое ценное слово. Потому что, значит, до этого ее намертво забило. Как давеча на Космонавта Мельника. А если забило – то, получается, что? Получается, должен прийти тот, кто умеет ее пробивать.

Ну а к запаху мы все привычные. Я не в том смысле, что только мы – «КБ Сикорского», – а вообще местные. Жизнь такая.

– Да здесь, – говорю, – на пригорке, роза ветров косая. Особенно по вторникам – чё тока сюда не несет. Тундрюки еще в позапрошлом веке жаловались, сам в городской хронике читал.

Ну, чес-говоря, про аборигенов я малость того.

В вечной мерзлоте фекальная канализация вообще плохо себя чувствует. Холодно ей, болезной. Тем более нашей, которую при царе Горохе тянули, наспех да неглубоко. И городишко раньше малюсенький был. Но худо-бедно дерьмо по трубам плавало. А сейчас тут опорная база громадной добывающей компании. Народу тьма, домов новых понатыкано, а сети-то коммунальные к чему подключали? К старой дохлой системе с узкими коллекторами, замкнутой на слабенькие отстойники. Да и качественный состав дерьма радикально изменился. Лет тридцать-сорок назад что по коллекторам текло – оно самое, газетами разбавленное. Так сказать, родственные материалы. А теперь народ чего только в унитазы не кидает, особенно милые дамы, хоть и запрещено это строжайше. Ну и клинит поток. Жуткие пробки образуются, дерьмо на улицу прет, а там его морозцем прихватывает – и вообще конец. Да и под землей потоку застаиваться ни в коем случае нельзя. Мало того, что мерзлота, так еще и ненормальная, перемерзшая – мы ведь кристаллический газ разрабатываем.

– Чем же это тянет? – полковник снова нюхает и окончательно косорылится. – И откуда? У вас офис насквозь провонял. Чистый сероводород. Неужели с комбината?

– Не-е, природный газ вовсе не пахнет, в него потом специально меркаптан добавляют. Я говорю – роза ветров. Кто его знает, чё летит да откуда. Мож, олень в тундре сдох…

М-да, про оленя – это я тоже слегка не очень.

Год назад комбинатские раскошелились и прекрасную регенераторную построили – вон она, рядышком, километра не будет. Только смысла в ней почти никакого, пока трубы под землей старые лежат. Эх, наврать бы полковнику, что это с регенераторной вонищу несет, – так ведь не пахнет, зараза! Словно не дерьмо через себя гоняет, а газ, будь он неладен.

То, что здесь под ногами газа хоть задом ешь, давно открыли. Только он у нас будто прессованный, в кристаллической форме. И вот наконец-то догадались, как его добывать и в дело пускать. Вполне безопасным методом, хоть в подвале собственном копай. Ура-ура, роют шахтищу, ставят рядом комбинатище, набивают город населением под завязку, все замечательно. Только совсем не замечательно вышло, когда промышленная разработка началась. Пока опытные партии добывали, побочных эффектов не было. А как принялись этот самый газ мегатоннами сквозь верхние слои почвы выволакивать, ее – почву – проморозило на всю катушку. Вместе, сами понимаете, с трубами. Ладно, воду подогревать можно. А дерьмо?! В каждый унитаз по кипятильнику?! Или прикажете комбинату закупить биотуалетов на полста тыщ народу, да еще и, главное, постоянно снабжать их реактивами?

То ли дело тундрюки – при любой погоде во чистом поле оправляются, и хоть бы что. Аж завидки берут. Веселые ребята. Примерно раз в месяц съезжаются к комбинату на снегоходах, в воздух из берданок палят и орут хором: «Русский, волка позорная, уходи свой Россия! Оккупанта-империалиста, твоя мама фак, рашен гоу хоум!» Комбинатские тут же им пару рюкзаков огненной воды – на! Аборигены водку хвать и обратно в тундру. И все жутко довольны. Вот тоже загадка природы – на водку у начальства всегда деньги находятся. А канализацию специальную высокоширотную проложить – нехватка средств.

Есть, конечно, вариант нарубить в мерзлоте ям, чтобы весь город туда с ведерками бегал. Но вы сами представьте, сколько придется людям за дискомфорт приплачивать и как дружно они от такой жизни алкоголизмом заболеют. Весело, да – выскакиваешь из подъезда с ведром дерьма, полным до краев, вокруг минус шестьдесят, в организме ни грамма… Нереально. Психика не выдержит. Мы ж не первопроходцы какие, а простые трудящиеся.

Короче говоря, чтобы городская фекальная система работала, в ней должно идти непрестанное шевеление. Которое нужно как-то обеспечивать. То есть пробки выявлять и немедленно пробивать.

Чем и занимается акционерное общество закрытого типа «Конструкторское бюро Сикорского».

Я сначала хотел контору назвать просто, как в том анекдоте: «Сливочная». А потом думаю – какого черта? Работа серьезная, ответственная, инженерного подхода требует… И вообще я парень с юмором. Вроде бы.

– А что за зверь удивительный в аквариуме? – полковник огляделся и на жабиуса толстым пальцем указывает.

– Жаба, – говорю. Без неуместных комментариев.

Вообще-то наш зверь – Жабиус Говениус Рекс. Из-за него Михалыч с перепугу сознание потерял, когда Жабиус прямо ему на ногу выпрыгнул. Увлекаемый бурным потоком. Из очка в женском туалете достославной мэрии. Как он в нашу канализацию угодил, как там выжил – загадка. Обогрели зверя, приютили. Гордимся теперь. Директор комбината по части рептилий малость двинутый, у самого игуана дома живет, так он на нашу жабу глянуть специально приезжал. Долго рассматривал, языком цокал, а потом сказал: «Надо же, и цвет какой, прямо маскировочный!» А какой еще может быть цвет, если жабиус, научно выражаясь, чистой воды – точнее уж чистого дерьма – канализационный эндемик?..

– М-да, – говорит полковник, разглядывая жабиуса. – Издалека везли? Африка небось?

– Вроде того, – соглашаюсь. Один черт. Либо у меня денег куры не клюют, либо я враль записной. И то и другое для налогового полицейского, считай, чистосердечное признание в воровстве.

Вот положение дурацкое! И знаю ведь точно, что ничего криминального полковник у меня не нароет, – все равно сердчишко ёкает. Эх, испортило русских засилье бюрократии, трусами сделало. Недаром мы нет-нет, а тундрюкам позавидуем. В «Макдоналдс» на снегоходе… Да-а. Про таких народ говорит – «не зря прожил жизнь».

И тут слышу – дизеля. Урчат на подъеме, тяжелое волокут. Так это же цистерны! Громадные цистерны с подогревом, дерьмо с Космонавта Мельника на регенераторную везут. Аккурат мимо ангара нашего. Ур-ра-а! Ничего выдумывать не надо, так и скажу полковнику – да вот откуда запахи…

А полковник в это время достает платок, зажимает им нос и теперь уж совсем не в переносном смысле хрюкает:

– Ладно, приступим.

Только приступить у нас не выходит, потому что один из дизелей вдруг надсадно взревывает у самого крыльца, будто ангар таранить собрался. Правильно сориентировать московского гостя, подготовить к встрече с бригадой я не успеваю. За стеной раздается жуткий грохот, и сквозь уплотнитель на двери кабинета пробивается такая вонища, что даже мой тренированный нос морщится. Дезинфекция, она похлеще дерьма будет раз в десять.

– А это что еще такое?! – выше платка москвич заметно наливается кровью.

– А это, уважаемый, – говорю, – вернулась с работы бригада пробойников!

«Хрен ли нам теперь?» – сказал бы в такой ситуации мэр. Вот и мне уже – не хрен.

– Ко-о-го бригада?!

И тут парни вваливаются в кабинет. Впереди Кузя со своим дергающимся глазом.

– Пробили! Игорь, мы ее пробили!

Полковник уже не краснеет, а, напротив, бледнеет. Ребята все, как один, в списанных армейских боевых скафандрах, только шлемы поснимали. А у Кузи в левой клешне – его любимая пропыра. И машет он ею в воздухе довольно опасно.

В общем, зрелище то еще.

Вонизьма тоже не дай бог.

Полковник сидя обалдевает. Впрочем, мне сейчас не до него, я смотрю на ребят, оцениваю, в каком они состоянии. Вроде ничего. Растут парни. Великая штука трудотерапия, если грамотно ее применять.

Тишка мне издали кивает, отстегивает варежки и лезет к аквариуму жабиуса кормить. Михалыч пытается вперед мимо Кузи пролезть и в ухо пропырой не схлопотать. А Кузя знай себе лопочет, рассказывает, как замечательно они сегодня пробили. Я его речь довольно хорошо разбираю – привык за пять лет, ёлы-палы, – но как раз сегодня меня сомнения одолевают. Потому что дешифровка Кузиного лепета следующая: когда парни уже всякую надежду потеряли осилить затыку, вдруг родилась блестящая идея – не продавливать, а разбивать.

Изобретатели хреновы, они взяли Кузю за ноги и головой вниз с пятиметровой высоты в магистральную трубу бросили! А он пропыру в клешнях зажал, перед собой выставил… Ну и вонзился в мерзлую какашку. И таки расшевелил ее.

«Пропыра» – это Кузя сам название выдумал. Четыре лома, сваренных вместе пакетом, и на конце железяка от топора-колуна, самого здорового, какой смогли найти. У нас, конечно, не только ручной пробойный струмент – техника всякая тоже имеется, – но, когда нужно в тесном коллекторе затыку расковырять, лучше пропыры ничего не придумаешь. А в боевом скафандре экзоскелет и сервоприводы, мы это дело слегка усилили – знай себе дерьмовую мерзлоту пыряй и в ус не дуй. Конечно, вместо штатных перчаток ставим варежки-клешни, иначе струмент не удержишь. Пять штук мне скафандров комбинатские снабженцы добыли, не знаю уж как, но вроде по закону все, списанная амуниция.

– Послушайте, Сикорский… – глаза у полковника совсем освиневшие. – Это что за сборище дебилов? Вонючих… Чем ваше так называемое бюро занимается?!

А у меня вдруг настроение приподнялось, ведь живы-здоровы парни да еще затыку пробили. Задача выполнена, любимый город может гадить спокойно. Так чего мне бояться? Ну и отвечаю я москвичу:

– Известно, чем занимается. Вертолеты конструирует!

Тут-то Михалыч шутку и испортил.

У Михалыча самый высокий в бригаде ай-кью. Под семьдесят. Но когда на тебе боевой скафандр, кустарными способами приспособленный для работы, в замерзшем дерьме по уши, интеллект не спасает – любое человеческое помещение для тебя, что посудная лавка для свежеразмороженного мамонта… Михалыч пробует обойти Кузю, неловко поворачивается, задевает полковника и роняет его на пол вместе со стулом. Прямо сносит.

Полковник не кричит, а визжит – свинья, она и в тундре свинья, – ему больно, его приложила бронированная махина в десять пудов. Кузя перепуганный отпрыгивает в сторону, роняет пропыру – вот уж повезло – и таращится на полковника, словно тот не со стула, а с Луны свалился. «Кузя!» – зову я, мне важно отвлечь парня, у него была раньше манера от страха закрывать лицо руками, а клешни-то он не снял, никак я их не отучу, чтобы, отстегнув шлем, первым делом свинчивали клешни…

– Не-ет! – ору.

Это Михалыч, намеренный исправить ошибку и загладить вину, нагибается и хватает полковника выше локтя страшной железной варежкой с усилителями.

– Звините-пжалста-я-больше-не-буду! – выстреливает наш умник покаянную фразу, которую еще в первой группе интерната на всю жизнь затвердил.

Конечно, Михалыч хочет полковника на место посадить, легко и непринужденно, будто ничего и не было. Он сейчас двоих таких кабанов на одной руке поднимет. Сжимается варежка.

– Сто-о-ой!!! Все назад! – кричу, а сам прикидываю, мне как, уже сегодня в коллекторе утопиться или погодя чуток?

Полковник живучий оказался. Вырвался и прямо на трех костях, не переставая выть, из кабинета бросился, головой дверь вышиб и куда-то ускакал.

В тундру, раны зализывать.

Тишка в наступившей тишине произносит:

– Н-ну, мэ-мэ-мэ… Михалыч. Н-ну, ты и мэ-мэ-мэ… Идиот.

Это значит, он Михалыча осуждает, но слегка. Они когда хотят кого-то всерьез оскорбить, говорят «у-о». Еще одна привычка интернатовская.

У Тишки ай-кью вообще нет. Он тесты проходить отказывается, и все. Обходными путями ему полтинник насчитали. Занизили, думаю.

Михалыч соображает, чего натворил, – и в плач.

Кузя видит, что Михалыч расстроен, и тоже принимается реветь.

Я выезжаю из-за стола, отстегиваю ребятам клешни, пока не начали ими слезы утирать.

В Тишке, похоже, разыгрывается командный дух, потому что глаза у него заметно мокрые. Но он еще держится. Это надо закрепить.

– Веди их в раздевалку, – говорю. – Проследи, чтобы приняли душ, и сам не забудь. Скафандры уложите аккуратно. Да, пропыру забери – вон она валяется. Через полчаса отвезу вас завтракать и баиньки.

Угу, отвез. Только мне удается кое-как успокоить ребят и помочь Тишке выгнать их из кабинета, опять звонок. Техник-смотритель шестого района. Я и забыл совсем, что у них разгонный насос в трубе стоит. Голь на выдумку хитра – раз дерьмо по собственной воле не плавает, ему турбонаддув устроили. Пока этого наддува не было, «КБ Сикорского» из шестого района просто не вылезало. Я там буквально дневал и ночевал. Да и ребята были еще неопытные, людей всяких боялись, а не только москвичей, приходилось бригадой непосредственно на месте командовать, чтобы парни защищенными себя чувствовали… А потом насос заработал, в шестом гораздо легче стало, вот и забыл я.

– Стопорится, – техник говорит. – Поднимается и стопорится. А напрягу только к вечеру дадут. Боюсь, поздно, не сдюжит насос. Чё делать-то? Мож, толканули бы слегка тяжелый слой?

«Тяжелый слой» – нижний, куда всякие инородные предметы опускаются, забухнув. Помню, дохлого оленя выковыряли. Как он туда угодил? Хотя жабиус тоже ведь откуда-то взялся, не из Африки же.

Да, толкать надо. Пропихивать из шестого в пятый, там уж оно самотеком разгонится. А то к вечеру на полтрубы завал нарастет, хоть всем городом разгребай.

– Три часа, – говорю. – Через три часа нас жди. Устали ребята, пусть хоть немного отдохнут. Сам с ними приеду. И чудес не обещаю. Умоталась бригада.

– Это твои-то три медведя, и умотались?

– Это они с виду три медведя. Психика зато как у котенка, не больше наперстка.

За стеной опять дизеля – новую порцию дерьма к регенераторной везут. Сижу, на спинку коляски откинулся, потолок разглядываю. Мечтаю об унитазах-биде с электронным управлением, как у меня дома. В каждую бы квартиру по такому агрегату – уже легче. Туалетная бумага, даже самая лучшая, в соединении с дерьмом очень неприятную пульпу образует, склонную к комкованию и замерзанию.

Еще мечтаю о федеральном законе, строго карающем за сбрасывание в унитаз использованных женских затычек и прокладок, а также упаковок от них. Оберток от конфет любых. Окурков. Пачек из-под сигарет. Бутылочных пробок (как они их туда роняют? зачем?). Объедков вообще, и кожуры банановой – отдельно. Яичниц подгоревших и другой некондиционной еды. Шприцев одноразовых и многоразовых. Клизм. Шерсти животных, как домашних, так и диких. Комьев вычесанных из головы волос, особенно – из головы женской. Перьев любой птицы. Расходных материалов компьютерных. Технической документации на пленках. Черновиков постановлений мэрии – в любом виде, из-за непомерного объема. Денежных знаков, включая иностранные. Бумажников – как с денежными знаками, включая иностранные, так и без. Пластиковых карт дебетных и кредитных, в том числе банков-нерезидентов. Часов наручных. Средств мобильной связи и комплектующих к ним. Манипуляторов типа «мышь». Инструментов коррекции зрения типа «очки». Посуды битой – какая радость, что небитая, слава богу, не пролезет! Головок торцевых к ключам гаечным. Отверток. Ленты изоляционной, в рулонах и кусками. Деталей унитазов – немаловажная деталь! Ножей, вилок, ложек. Носовых платков. Шарфов, кашне, галстуков. Носков дырявых. Трусов! Колготок разных!! Памперсов!!!

И кара должна быть адекватной – если что неположенное в унитаз бросил, пусть то же самое тебе в задницу вколотят!!!

Та-ак, пора звонить психологу. Уже не для ребят – для себя.

А тут и он сам, легок на помине, в кабинет заглядывает.

– Искал меня? – спрашивает. – Ну, что у вас? Как ребята?

– Ты где был?!

– У клиента. Срочная работа. Давай, клянись о неразглашении – я сейчас ради тебя нарушу профессиональную этику.

– Пусть в шестом районе навсегда электричество отключат!

– Серьезно. Уважаю. В общем, Сикорский, дело такое. Если что-то понадобится от нашего прокурора – обращайся ко мне.

– У него чё, проблема с головой?! – спрашиваю, а сам провалиться готов сквозь вечную мерзлоту. Вдруг поплохело мужику на почве дерьма, застывшего противотанковыми надолбами прямо под окнами? Мало ли, какие он, сумасшедший, из этого зрелища выводы сделает. Может, и понадобится мне от него вскорости дружеская услуга – чтоб не посадил лет на сто.

– У него проблема с женой. Супруга прокурора раскрыла глобальный заговор. Оказывается, это марсиане устраивают диверсии в канализации. Хотят загнать человечество обратно в каменный век и поработить. У нас они пока тренируются, а вот через месяц забьет трубы по всей планете – и конец цивилизации.

Ой-ё. То-то прокурор с самого утра вызверился и москвича обещал на варежки пустить.

– Съезжать им надо, – говорю, – с Космонавта Мельника.

– Это точно. Ну а у вас-то что за драма?

Обрисовал я ситуацию. «Растут парни, однако, – психолог говорит. – Еще полгодика назад было бы тебе весело…» Согласился ребят спать уложить и запрограммировать на полный отдых, чтобы пара часов – и как новые. Ну, двинули в жилой отсек. Это у нас в дальнем углу ангара есть как бы квартирка – на всякий экстренный случай, вроде сегодняшнего. Кухня там, спальня и все такое. Пожевать-отлежаться.

Слышу – шум, гам, ребята в душевой плещутся. Веселые уже. Психологу обрадовались, он им почти как родной. А уж новость о работе сверхурочной для бригады всегда праздник. Этим обалдуям дай волю, они себя как лошадей до смерти загонят. Точнее, до нервного истощения. Которое у моих питомцев наступает так быстро, что и глазом моргнуть не успеешь.

Им, беднягам, сама по себе жизнь на воле раем кажется.

Хотя почему «беднягам»? Любят свою работу, окружены вниманием, наслаждаются каждым прожитым днем… Как они на днях в снежки играли! Милые громадные тридцатилетние дуроломы. Счастливые. Детишки мои…

Радуешься за них, да? А вот пробросят по городу нормальные трубы – и что дальше, Сикорский? Ребята станут не нужны, и у города не будет резона из кожи вон лезть, чтобы подтверждать ежегодно твое опекунство. Ведь ты по закону не можешь быть опекуном. Ты по закону вообще почти ничего не можешь – да и помимо закона тоже… Дорастить парней до изменения им группы инвалидности – успеешь ли? Сумеешь ли? И потянут ли другую группу сами ребята?

А больше возможностей никаких. Улицы техника чистит, и даже в мусорщики нам не податься – сжигатель построили, а вывоз на полуавтоматах, знай кнопки нажимай. Нет в округе грязной работы. Прогресс, мать его, так и прёт семимильными шагами. И значит, что?

И значит, как только фекальную систему заменят, никакой прокурор ребят не выручит. Наоборот, город постарается забыть, аки кошмарный сон, это многолетнее свое позорище – бригаду пробойников, единственную и неповторимую, одну на весь мир, хоть в Книгу рекордов заноси. И ребята поедут доживать в интернат для у-о, а ты… На свалку истории. Тоже – доживать. Один-одинешенек, без детей, без жены – хотя, может, найдется какая сердобольная или просто на деньги падкая, уж денег-то «КБ Сикорского» в дерьме нарыло порядочно.

Прямо хоть диверсию учиняй. Нешто мы глупее марсиан?

– Ты что, депресснул? – психолог спрашивает. – Наплюй.

Мы на кухне сидим, чай пьем. Ребята в спальне дрыхнут. За стеной опять автоцистерны надрываются. Возить им сегодня – не перевозить.

– Да не, я так, о будущем задумался.

– А что задумываться? В будущем тебя, дорогой, ждет судебный иск от москвича. Вот увишь, он еще попробует дело до уголовного раздуть. Ничего, не переживай. Мне сейчас опять к прокуроровой жене надо – заодно потолкую с ее супругом, хе-хе… За ребят не беспокойся. Я перед выходом бригады на пробой опять сюда подъеду, взгляну, как они.

– На этот раз не опоздай.

– Постараюсь. Жена-то не своя, а большого начальника. Ей просто так не скажешь – мол, ивзините, сударыня, меня другие сумасшедшие ждут…

Уехал. Я в мастерскую закатился, проверил скафандры, на струмент взглянул. Трудно что-то серьезное с этими железяками без помощи ребят делать, тяжелое все, но поверхностный-то осмотр я и в одиночку могу. Вот непонятно, брать в шестой район «крота» или как. Не хотелось бы.

Наш «крот» – это не ваш «крот», тот, который наподобие ершика на длинном тросе с ручкой для вращения. Мы эти детские «кроты» именно ершиками и зовем, ими только унитазы да очки пробивать.

Наш-то «крот» – снаряд с переменной геометрией, такой комбайн самоходный для рыхления и подъема тяжелого слоя. Здоровый, сволочь, за машиной на прицепе таскаем. Всем хорош аппарат, да больно велик, даже в сложенном виде. Его можно только на стыке районов вниз загнать, где широкий спуск в коллектор. А поскольку в шестом сейчас тока нет, выходит, запитываться мы будем от седьмого – кабеля-то хватит?.. Ну его пока, «крота». Если увидим, что вручную не справляемся, техника-смотрителя попросим в ангар смотаться.

Эх, позарез мне нужен на подмогу толковый рукастый мужик. Да где его найдешь такого – чтобы у-о не боялся и на запахи не реагировал? «Комплексной бригаде пробойников требуется исполнительный менеджер – физически крепкий мужчина со слесарными навыками, страдающий хроническим насморком и способный нежно относиться ко взрослым детям».

На первый взгляд, таких полно – я ведь искал, пытался. Но у всех соискателей была, как сказал психолог, явная нехватка асоциальных наклонностей. Только услышат, что «КБ Сикорского» дерьмо ворочает, – сразу до свидания, несмотря на громадный оклад.

Гадить-то в трубу все молодцы, а вот обеспечивать по ней движение… Если для этого нужны асоциальные наклонности, тогда я не понимаю, какие – социальные. Распустился народ. Три четверти мира газом обеспечивает, вот и распустился. Еще фыркает, что из России банановую республику сделали. Хороши русские бананы, ничего не скажешь – сто лет назад полстраны на дырку ходило, и ничего, – а теперь каждому работнику подавай исправный унитаз, иначе не наймется. Желательно унитаз с интернетом. Или отдельно унитаз и интернет-II. Тьфу!..

Хотя, с другой стороны, жаловаться на всеобщую брезгливость мне грех – именно поэтому я и попал в десятку со своим «инжиниринговым проектом».

То есть в городскую канализацию попал.

Заехал в кабинет, с коляски на диванчик перевалился, задремал. От нервов, видимо. Неспокойно как-то, чую, боком выйдет «КБ Сикорского» инцидент с москвичом. Проснулся – вся душа в царапинах, так ее кошки поскребли. И главное, тишина. Ни звонка, ни стука в дверь. Как затишье перед бурей. Ребят поднял, сказал к выходу готовиться. Сижу, на аквариум гляжу, жабиусу завидую. Корма ему подсыпал. За одной стеной бригада железом лязгает, за другой моторы гудят – надоели уже.

Телефон. Я аж подпрыгнул. Ну, думаю, началось! А это техник-смотритель.

– Выходите, – говорит, – я уж в горку еду. Чё-то движение нынче у вас прям как в центре…

– Так цистерны же. Ладно, мы на улицу. Эй, ребята! Пошли!

Техник что-то еще буркнул – мол, не только цистерны, да я не дослушал, у меня другой звонок входящий. Надеялся – психолог. А оказался налоговый.

– Сикорский! – кричит. – Ты чё натворил?!

– Да ты понимаешь…

– Москвич силовую поднял и к тебе поехал! Сиди, не дергайся, я мэру уже позвонил! Главна штука – не дергайся! Застрелят на фиг!

По коридору ребята на выход топают, мне из кабинета хорошо слышно. Только я рот открыл, вдруг – ба-бах! Дверь входная.

– Стоять! Оружие на пол!

И мат-перемат, уши вянут.

Силовая, она всегда так – побольше напора, шума и матерной ругани. Чтобы сразу-то в налогоплательщика не стрелять, авось он испугается.

Да только не на тех напали.

Мне потом налоговый кассету с записью из коридора подарил. Она и так по городу ходила, но ее за большие деньги продавали, а он мне – бесплатно. «Как продюсеру», – сказал. У меня-то самого в коридор соваться пороху не хватило, я через ангар катился к запасному выходу, но что в это время происходило, теперь знаю и описать могу.

Значит, идет по коридору бригада пробойников в скафандрах с опущенными забралами. Шагает, как на парад. Веселая, отдохнувшая, с той, что утром была, заполошной и дерганой, – просто не сравнить, вообще другие люди. Впереди Кузя с Тишкой бок о бок. У Кузи в руке пропыра, а Тишка на плече тащит… Ладно, слово почти литературное, так что скажу – говнодав. Знатный струмент. Железнодорожный домкрат гидравлический с усилием разжима под сто тонн. К нему с двух концов приварены крышки от канализационных люков, только обточенные слегка, чтобы в любую трубу пролезало.

Сзади Михалыч топает, крестовины складные к говнодаву несет, из рельсов такие конструкции для упора.

А навстречу бригаде врывается группа силовой поддержки налоговой полиции. Все как положено – автоматы, броня, «оружие на пол», матюги.

Кузя, несмотря на устрашающие размеры, существо застенчивое до трусости. Михалыч больше всего боится совершить какую-нибудь ошибку. А вот Тишка у нас боец, особенно когда отдохнул и на своей территории. Сейчас он дома, только собрался на работу, и тут к нему вперлись какие-то дураки, по замашкам – полные у-о.

Поэтому он берет и с плеча швыряет говнодавом в толпу силовиков.

Я бы не хотел, чтобы в меня запустили железнодорожным домкратом. Даже простым, без крышек от люков. А вы?

Силовики валятся, как кегли, роняя друг друга и беспорядочно паля во все стороны. Из стен и потолка летят клочья. Бригаде все равно, скафандр пуля не берет. К тому же ребята просто не знают, что это такое – когда в тебя стреляют.

Силовики пытаются встать и открыть прицельный огонь по ребятам. Но Тишка издает через внешние динамики скафандра оглушительный боевой клич – он так давеча кричал, играя в снежки. Тормознувшие было Кузя с Михалычем понимают – это тоже игра. Кузя выставляет перед собой пропыру, а Михалыч крестовины, и вдвоем они бросаются на противника. И вышибают его из ангара к едрене матери. Снося поднимающегося по ступенькам москвича, бережно прижимающего к груди загипсованную руку.

Там у нас пешеходный выход – крылечко небольшое с перилами, и ступенек штук пять.

Я как раз выехал через запасной, но перед ним давно не чистили, у меня колеса вязнут в сугробе. Поэтому я временно обездвижен и могу только наблюдать, как клубок из десятка бронированных тел катится по ступенькам. Грохот, вопли и какой-то смутно знакомый поросячий визг. Хорошо, силовые вроде поняли, что стрелять в ребят без толку. Если б они по-прежнему во все стороны пуляли, тут бы мне точно конец настал. Да наверняка и москвичу заодно.

Вовек этой сцены не забыть. Стоп-кадр. Широкая раскатанная дорога, машин стоит видимо-невидимо. И налоговые, и будка техника-смотрителя шестого района, и цистерны с дерьмом – водители бесплатный цирк смотрят. Перед ними на площадке у ангара куча-мала, в центре Тишка виднеется, уже вновь овладевший говнодавом. Из-под кучи москвич выползти пытается, но его кто-то за ногу ухватил и, судя по выражению лица полковника, на болевой прием ее взял.

Кругом автоматы валяются, и пропыру Кузя потерял.

Тут на площадку влетает черный джип, из него прыгают мэр и прокурор. Секунду в ужасе на происходящее глядят, потом орать начинают, но поскольку их никто не слышит, бросаются кучу-малу самолично растаскивать. Это смелое решение – мэру тут же дают в репу, он падает, и куча его накрывает.

Я, главное, сижу, как последний у-о, в своей коляске, с места двинуться не могу. Кричать-то бригаде, чтобы прекратила, бессмысленно, пробовал, глотка уже сорвана.

Если б не техник-смотритель, не знаю, чем бы все закончилось. Ребята мои только во вкус вошли, а силовые, те вроде ошалели – в жизни им никто такого успешного сопротивления не оказывал.

Но техник, он то ли побоялся возможного смертоубийства, то ли просто решил социальную справедливость учинить. Короче, он подбежал к ближайшей цистерне, что-то водиле сказал, отцепил сливной шланг и потянул к месту драки. А водила на цистерне крышку откинул и руку в пульт запустил.

Техник им по-честному крикнул – хватит, мол, а то худо будет. Но силовые как раз Тишку свалили, Михалыч за него обиделся и начал всех направо и налево крестовиной дубасить. Ну, техник и махнул водиле. А тот улыбнулся широко, будто космонавт Мельник перед стартом на Марс, и ручку дернул.

Цистерна-то с подогревом, дерьмо как свежее, даже лучше. И насос там хороший стоит, мощный… Они, главное, не сразу поняли, что происходит, возились еще чего-то, кулаками махали. Ну, тонну они приняли на себя, это точно. Значит, налоговых десять рыл, считая с москвичом, моих обалдуев трое да от отцов города два представителя. Хотя прокурор не в счет, ему сразу говнодавом пониже спины угодило, и он под крыльцо улетел. Выходит, около семидесяти килограммов на нос. Моим-то все равно, они в это дело каждый день ныряют, а вот остальным, в целом, не понравилось. У них еще и обмундирование было, как бы сказать, не по форме.

В общем, решили пока больше не драться.

Техник-смотритель шланг бросил, в машину – прыг, и газу. Правильно, я считаю.

Дерьмовозы тоже с места снялись – и на регенераторную.

И тишина. Даже налоговые не матерятся – стонут только жалобно. И москвич не визжит, охрип, бедный. Потом оказалось – мало того, что ребра ему помяли, когда с крыльца сшибли, так еще ногу вывихнули.

Я кнопку ткнул на подлокотнике коляски, в ангаре ворота открылись.

– Внимание! – кричу. – Предлагаю всем немедленно пройти в отсек санитарной обработки! Дезинфекция за счет компании.

Из-под крыльца вылезает прокурор. Весь в белом – снегу там намело. Держит в руках две половинки чьего-то автомата, одну со стволом, другую с прикладом. Глядит с интересом на медленно оседающую гору дерьма, из которой выбираются участники побоища – кто на четвереньках, а кто и вплавь. Смотрит на меня – все, думаю, конец. А он только говорит, сочувственно так:

– Ну, Сикорский, и вредную же ты профессию себе выбрал!

– Да чё, – говорю, – нормальную… Всегда хотел служить людям. Чтоб им было хорошо!

…Мы теперь на помойке работаем. Ее раньше в городе вообще не было, нынче есть. А то мусоросжигатель сгорел от перегрузки. Ну, я санинспектору ящик огненной воды поставил, так он мне самолично план «утилизационной площадки» начертил и благословение с гербовой печатью нарисовал. Арендовало «КБ Сикорского» кусок тундры, вырыло котлован, подъезд к нему накатало. По совету психолога выдержал я паузу в несколько дней, чтобы город провонял как следует, – и к мэрии. Внутрь мне тогда не пройти было, ну, я не гордый, начальство у подъезда отловил.

Мэр вообще плохо выглядел в тот день – чего вы хотите, город в мусоре тонет и помощи ждать неоткуда, – а как меня увидел, затрясся весь и попробовал от самых дверей подъезда с разбегу в машину запрыгнуть. Поскользнулся, головой в сугроб – хрясь! Я уже тут как тут, колесом ему на шубу наехал, теперь быстро не отвяжешься от Сикорского. Тогда мэр решил инсульт симулировать. А я, пока все суетились, кому надо из помощников – свое предложение об оказании инжиниринговых услуг. Мэр таблеток сердечных поел, отдышался слегка, ему и говорят – спаситель наш тута. Мэр – чё, этот?! Ему – он самый.

И пошло все почти как раньше. Мне бульдозер под ручное управление переделали, ребята помогают машинам разгружаться, выскребают что прилипло. Новый сжигатель обещают не скоро – денег нет, – и от печальных дум о будущем я временно застрахован.

Техник из шестого района тоже к нам подался, исполнительным менеджером. Говорит, на помойке делается реальное дело, живое, для всеобщей пользы, да еще и весело. И то правда, на канализации нынче от тоски помрешь. Как только скандал до Москвы докатился, приехала к нам большая комиссия, а едва растеплилось, начали по городу класть современную морозоустойчивую фекальную систему. Конструкция продуманная, никогда не заткнется, с Аляски специалисты приезжали – только языками цокали.

Ребята поначалу слегка приуныли. Я их понимаю, все-таки «пробойник» звучит гордо, вы произнесите вслух – пробойник! – мощно, да? А «оператор У-площадки» – совсем не звучит. На том же комбинате операторов всяких, как в тундре оленей. Со шваброй бегает, а уже оператор. Психолог, и тот не сразу парням растолковал, что новая их профессия не менее опасная, героическая и нужная людям, чем прежняя. И тут я в один прекрасный день, орудуя рычагами и наблюдая, как бригада в мусоровозе копошится, слово придумал – «отбойник». Ребята ведь чем занимаются? Отбивают от кузовов машин куски прессованного мусора. Так и говорю: были вы пробойники, а теперь отбойники – какая разница? Повеселели. Действительно, какая разница?

Ведь эта наша работа на прежнюю до удивления похожа. Я уже мечтаю иногда, чтобы запретили населению мебельные гарнитуры на помойку выкидывать – а то возни с ними…

Вот, опять! Целых три холодильника. Я их, конечно, гусеницами утрамбую. Но котлован у меня не резиновый! А народ в него валит что ни попадя. Ладно б одни холодильники. Ужас, чего только мы не утилизируем. И в каких объемах. Едва за мусоровозами поспеваем, да и места уже в обрез, пора еще площадку открывать и искать человека на второй бульдозер.

Точно – запретить. Чтоб не смели выбрасывать, как то: снегоходы разукомплектованные и кузова автомобильные. Двигатели бензиновые, дизельные и электрические. Колеса в сборе, диски, шины, детали, подвески крупнее наконечника рулевой тяги. Плиты кухонные. Стиральные и посудомоечные машины. Прочую бытовую технику. Отдельно ванны, за них вообще бить смертным боем. Ванны процессу утилизации мешают невероятно, особенно большие гидромассажные, те просто нам на площадке отравляют жизнь. Технику множительную и электронно-вычислительную – тоже желательно на фиг. Мониторы разные – к чертовой матери. Туда же антенны спутниковые и усилители к ним. Никаких деталей систем вентиляции и кондиционирования. Под запрет – отопители любых видов. Мебель комплектную и некомплектную. Рамы оконные. Трубы любые. Совсем любые – включая музыкальные инструменты. Тоже любые. Игрушки детские, мягкие и жесткие. Игрушки взрослые, как в надутом, так и в сдутом виде…

И унитазы. С унитазами, конечно, довольно легко справиться, но они меня почему-то особенно раздражают!

«По самым предварительным оценкам, для модернизации коммунальных сетей России понадобится не менее 10 лет и 555 миллиардов рублей».

Из газет, осень 2001 г.


ООО «Психотроника»

представляет комплексные терапевтические программы нашего дочернего предприятия АО «Психфак»:

Скучно? Грустно? Некому руку подать? Воспользуйся услугой «Вызов собутыльников на дом».

Они решат все твои проблемы! Интеллигентные собутыльники с в/о и московской пропиской, в составе бригад от двух человек. Грамотно разольют, правильно ответят на вопрос «Ты меня уважаешь?», сбегают за добавкой. Профессиональная разделка воблы, варка макарон и пельменей.

Опция: запой от 3 суток до недели с последующим купированием.

Спецпредложения: конфликт с соседями, пьяная драка.

Вызов милиции бесплатно.


Специально для скучающих офисных рабов и интернет-зависимых.

Уникальный проект «ПОЧТИ КАК ЛЮДИ».

Невероятные приключения в обстановке, приближенной к реальной. Докажи себе, что ты мужик! Выбирай из списка или закажи пакетом (скидки до 30%):

Действующая модель надоевшей жены.

Эта сварливая тварь научит тебя поступать по-мужски.

Действующая модель любовницы.

Юная стерва, полная дура во всем, кроме денег и секса, выжмет из тебя все соки! Интим по желанию, без желания и против желания клиента.

Дети!!!

Обаятельный сорванец превратит твой дом в развалины, а его прелестная сестренка нагадит сверху!

В цену пакета входит страхование рисков. Почувствуй себя человеком!


Сослуживцы думают, что ты чмо? Нет проблем. Закажи услугу «ПРИЗРАК ОПЕРА».

Скажись на денек больным. В твое отсутствие офис посетят сотрудники МВД. Они перевернут всё вверх дном и допросят твоих коллег на предмет «где ты был с девяти до одиннадцати». Опционально: утечка информации. Широкий ассортимент подозрений: вооруженное ограбление, рецидивное многоженство, уклонение от уплаты налогов ЮКОСа и т.п.

Приходи в офис завтра и посмотри на эти испуганные рожи!


Эксклюзив для состоятельных клиенток!

«Вспомни годы молодые!»

Пьяный муж пришел со смены. Он отпахал у станка, пропил получку и огреб по морде, а на ужин нет мяса… СЕЙЧАС НАЧНЕТСЯ! Мы гарантируем, что твоя жизнь заиграет яркими красками!


И наконец, только для законченных экстремалов аттракцион «DAS BOOT» (ПОДВОДНАЯ ЛОДКА)

Месяц в коммуналке. Пять семей, один санузел. Полуподвал.

Опции: злостное хулиганство, пробой магистральной канализации, пожар, атака глубинными бомбами, аварийное всплытие.


ООО «ПСИХОТРОНИКА»

БЬЮЩАЯ В ГЛАЗ РЕАЛЬНОСТЬ

Работаем до последнего клиента


Мы идем на Кюрасао

Петр Тизенгаузен, молодой дворянин из мелкопоместных, был с придурью.

Еще в детстве его одолевали всякие идеи: то затеет вертеть дырку до центра земли и обрушит летний нужник; то возьмется изучать самозарождение мышей в грязном белье и увидит слишком много интересного; то задумается, чего люди не летают, и после ковыляет с ногой в лубках. Когда Петр наконец вырос и озаботился вопросами попроще, а именно, почто у девок сиськи и как от вина шумит в голове, родители юного Тизенгаузена заметно воспряли духом.

Но годам к восемнадцати, когда все ему стало окончательно ясно, понятно, доступно, а от этого как-то пресно, Петру нечто особенное вступило в голову.

От скуки Тизенгаузены держали парусную шнягу, на которой в ясную погоду гуляли по Волге-матушке под гармошку и самовар с баранками. Шняга была верткая, легкая, быстрая, не боялась волны, прелесть суденышко. На ней даже стояла пушчонка для потешной стрельбы, из разряда тех, которые пищалью назвать уже нельзя, а орудием еще совестно.

И вот на эту шнягу Петр Тизенгаузен вдруг зачастил.

Экипаж шняги состоял из шестерых мохнорылых обормотов под командой вольноотпущенного матроса деда Шугая. Тот Шугай, даром что дед, носил флотскую косичку, в ухе серьгу и за поясом нож. Еще он был знаменит аж на другом берегу Волги-матушки невероятным своим сквернословием и ловкостью в работе со всякой снастью. Рассказы деда Шугая о дальних походах и истоплении басурман тянулись часами, ибо на одно русское слово у него приходилось три-четыре морских. Но если слушать внимательно, то можно было узнать вещи поразительные – например, что у китаянок дырка поперек.

Главное, со шнягой дед управлялся отменно. Не было случая, чтоб его мохнорылый экипаж черпнул бортом воду, навалился на другое судно или, скажем, пропил с похмелья якорь, – что на Волге-матушке испокон веку считалось в порядке вещей.

Приняв командование и понизив деда Шугая до боцмана, каковое понижение было компенсировано дополнительной чаркой водки в день, Петр Тизенгаузен развил на шняге кипучую деятельность. Во-первых, он перекрестил ее из «Ласточки» в «Чайку». Во-вторых, заставил матросов основательно подновить судно и заново покрасить. В-третьих, оснастил «Чайку» рындой. И принялся на шняге по Волге-матушке разнообразно вышивать. И в вёдро, и в дождь, и при любом ветре «Чайка» сновала туда-сюда, оглашая великую русскую реку чудовищной руганью и вытворяя такие эволюции, что соседи Тизенгаузенов крутили пальцем у виска.

– Эх и угораздило же меня с моим талантом родиться в России! – возмущался Петр, когда ветер стихал и команда садилась на весла. – Что скажете, пиратские морды?!

– Ё! – дружно орали пиратские морды.

Экипаж шняги, надо сказать, разросся уже до дюжины мохнорылых, и морды у них вправду были довольно пиратские. Тизенгаузен самолично отбирал на борт мужиков, из-за чего даже имел серьезный разговор с папенькой.

– Как один острожники! – возмущался папенька. – Зарежут! Сожрут!

– А у меня пистолеты, – отвечал Петр.

Со временем эволюции шняги стали приобретать угрожающий оттенок: «Чайка» шныряла в опасной близости от других судов. Опытный глаз легко угадал бы в ее маневрах развороты для бортового залпа и абордажные заходы.

Вскоре со шняги, помимо обычной ругани, донеслась еще и пальба: Петр выставил на фарватер старый ялик и крутился вокруг него, поливая картечью из пушчонки.

Обеспокоенный папенька бросился к маменьке.

– Быстро жени мальчишку на соседской дочери, пока не началось!

Но было поздно.

Следующим утром на мачте «Чайки» взвился черный флаг. На квадратной тряпке были грубо намалеваны череп и кости.

– Прощайте, маменька и папенька! – крикнул Петр, стоя у руля. – Не поминайте лихом! Мы идем на Кюрасао!

Маменьке сделалось дурно. Папенька в сердцах плюнул шняге вслед.

– Да ты раньше Калязина потонешь, – сказал он.

Шняга подняла все паруса и, подгоняемая легким попутным ветром и крепким матом, унеслась.

Ликующий экипаж выпил по чарке водки за успех предприятия и во славу капитана.

– Стану адмиралом, будете пить по две, – пообещал Петр.

– Ё!!! – заорали пиратские морды.

Тизенгаузен подобрал команду умышленно – все его матросы были, помимо вдового деда Шугая, в разладе с женами и мечтали убраться куда подальше. Хоть на Кюрасао. Поглядеть заодно, правда ли у китаянок дырка поперек.

Шняга весело скакала по мелкой волне.

* * *

К обеду вышли на траверз села Концы. Стали на якорь в видимости скобяной лавки жида Соломона – больше в Концах ничего достойного внимания не было. Тизенгаузен высадил на берег десант во главе с огромным рыжим Волобуевым.

– Все ясно, пиратские морды? – напутствовал флибустьеров капитан.

– Ё! – ответили флибустьеры.

Жид Соломон, увидев выходящую на берег шайку и осознав, что морды приближаются сплошь пиратские, заперся в лавке. Волобуев со товарищи неуверенно потоптались у двери, постучали обухами топоров в ставни, и все было бы ничего, не вздумай Соломон показать флибустьерам в замочную скважину кукиш.

Десант запросил поддержки с моря.

– Наводи, – приказал Тизенгаузен канониру Оглоедову. – Пали!

Пушчонка жахнула по лавке и с первого раза засадила ядрышко аккурат в замочную скважину.

Лавка была захвачена без боя, только жид Соломон с перепугу остался на всю жизнь заикою. Жена его и дочери отделались не в пример легче, правда, следующей весной почти одновременно родили по мальчишке.

– Ну дает Соломошка! – изумлялись в Концах. – Заика, а ишь ты!

Пираты взяли в лавке богатый приз скоб, гвоздей и амбарных петель. Из скоб понаделали абордажных крючьев, гвозди порубили на картечь, петлями набили трюм в разумении когда-нибудь их выгодно продать.

«Чайка» ушла от греха подальше на другой, безлюдный, берег, чтобы первый успех подобающе обмыть, заесть и переспать. А утром пиратская шняга, еще веселее и шумнее прежнего, двинулась промышлять дальше.

План Тизенгаузена был прост: накопив пиратский опыт в относительно безопасных пресных водах, вырваться на оперативный морской простор, а там у кого-нибудь спросить дорогу на Карибы. Напрасно папенька думал сына женить на дочери соседа. В мечтах Петр видел себя зятем губернатора Тортуги, не меньше.

Вскоре на горизонте замаячило нечто большое и неповоротливое, отдаленно напоминающее транспорт с хреном. Оглашая берега эпитетами, «Чайка» начала маневр сближения. Канонир Оглоедов зарядил пушчонку сушеным горохом – на первый выстрел, для острастки.

Намеченная на абордаж жертва оказалась вблизи именно что транспорт с хреном.

– Вы чего?! – заорали оттуда сверху вниз. – Мать вашу!

Но крючья уже, хрустя, впивались в борт. Абордажная команда Волобуева, размахивая топорами, бросилась на приступ.

Капитан Тизенгаузен грозно ступил на палубу транспорта.

– Сарынь – на кичку! – крикнул он и стрельнул из пистолета в воздух.

За что немедленно получил вымбовкой по голове и упал.

– Ё! – рявкнул канонир Оглоедов.

Пираты дружно присели, жахнула пушчонка, и заряд гороха пришелся точно по мордасам вражеской команде, столпившейся вокруг мачты.

Транспорт сдался на милость победителя.

– До чего же мы, русские, несговорчивый и упёртый народ, – сокрушался Тизенгаузен, держась обеими руками за голову. – Я же вам крикнул, обормотам, сарынь – на кичку. А вы?

– Да мы тут все, в общем, не графья, – хмуро сказал капитан. – Чистая сарынь. А ты-то кто, мать твою, истопник хренов?

– Вот и вправду пущу на дно твое корыто – будешь знать, какой я истопник, – пригрозил Петр. – Капитан Тизенгаузен! Пиратская шняга «Чайка»! Слыхал? Ничего, еще услышишь. Деньги на бочку! А то картечью пальнем!

Денег набралось чуть более пятиалтынного. Зато хрена баржа везла, как метко заметил дед Шугай, очень много.

– Никто не хочет вступить в мою команду? – спросил Петр. – Ну и плывите отсюда… С хреном! И всем расскажите, что вас взял на абордаж капитан Тизенгаузен!

– Ага, – скучно ответили ему.

* * *

Когда баржа превратилась в пятнышко на горизонте, экипаж «Чайки» выпил по чарке, а Тизенгаузену перевязали голову его же шейным платком, к капитану подошел Волобуев.

– Слышьте, барчук, – сказал он. – Вы бы это… Не мое, конечно, дело, но лучше вам не хвалиться своей фамилией направо и налево. Вдруг поймают? Нас-то пороли, порют и будут пороть, дело привычное. А вам может показаться стыдно. Да и шкурка у вас, извините за выражение, не такая дубленая.

– Как стоишь перед капитаном?! – взвился Петр.

– Виноват, – громила вздохнул и ушел на корму.

– Я знаю, что делаю! – бросил Петр ему в спину.

Волобуев спиной изобразил недоверие, но больше ничего не сказал.

Команда, против ожидания, не роптала. Экипаж воодушевила легкость победы, а редкая меткость канонира вселяла надежду на новые успехи. А хрен… Все равно редьки не слаще. Да и награбленная мелочь была хоть мелочь, однако живые деньги.

На следующий день «Чайка» атаковала еще баржу, которую тянули против ветра бечевой. Наученный горьким опытом, Петр приказал открыть огонь загодя. Оглоедов виртуозно накрыл горохом бурлаков, затем влепил гвоздями по палубной надстройке – строго говоря, шалашу.

– Будешь у меня на фрегате главным канониром, – пообещал Петр.

Команда баржи трусливо покинула судно и убежала по берегу, как метко заметил дед Шугай, очень далеко.

На барже оказались мало того, что всякая мануфактура и провиант, так еще пара ружей с припасом и водки полведра.

Тизенгаузен закусил губу. Приз был что надо, но увести его за собой означало потерять скорость.

– Жалко, не фрегат у нас, – расстроился Оглоедов. – Сейчас бы все забрали.

Стоявший рядом дед Шугай метко заметил, что фрегату в Волге-матушке было бы тесно.

– Петли амбарные за борт, – приказал Тизенгаузен. – Грузите ткань. Ох, сколько же ее! Кто хочет, может намотать себе бархатные онучи. Хм… А не поставить ли нам алые паруса?

Дед Шугай метко заметил, что хотя тряпья красного полно, но команда устанет шить.

– Ты прав, мужественный старик! – согласился Тизенгаузен. – Что бы мы без тебя делали?

Дед Шугай объяснил что.

* * *

Утром пиратская шняга подошла к убогому селению Малые Концы. Капитан послал Волобуева с людьми на разведку.

– Ну, ты расспроси там, – туманно объяснил он Волобуеву.

Люди ушли и пропали. Канонир Оглоедов скучал у пушчонки, дед Шугай травил морские байки, Тизенгаузен разглядывал берег в подзорную трубу.

– Сходите за ними кто-нибудь, – распорядился он.

И остатки команды затерялись среди покосившихся домишек.

Через некоторое время с берега донеслась унылая пиратская песня:

По-над Волгой, да над Волгой
Да над Волгой, Волгой-ой!
Раздается по-над Волгой
То ли песня, то ли вой!
Этот вой зовется песней
По-над Волгой, Волгой-ой,
Потому что хоть ты тресни,
А помру я молодой!

– Перепились, сволочи, – понял Тизенгаузен.

– А то из пушчонки жахнуть? – с надеждой спросил Оглоедов, сглатывая слюну. Глаза у него едва не слезились, вероятно, от сострадания к поющим. – Глядишь, прибегут. Или лучше прикажите, я за ними смотаюсь?

– Всем оставаться на борту! Стрелять не будем, припаса жалко. Подождем еще.

Команда вернулась на борт только утром. Вид у пиратов был виноватый, дышали они в сторону.

Дед Шугай за неимением боцманской дудки обошелся словами. Команда послушно изобразила подобие строя во фрунт. Канонир Оглоедов, справедливо полагая, что его это все не касается, остался у пушчонки, недобро щуря левый глаз.

– Зачинщики – шаг вперед! – приказал Тизенгаузен. – Перепорю негодяев!

Пираты дружно, как один, шагнули.

Капитан Тизенгаузен впервые в жизни опустился до непечатных выражений. Как после метко заметил дед Шугай, капитану еще было чему учиться, но для начала выступил он неплохо.

– …А тебя, паразита, – сказал в заключение капитан, тыча пальцем в грудь огромному рыжему Волобуеву, – я с этого дня назначаю старшим помощником!

– За что, барин?! – взмолился Волобуев.

– А вот будешь моей правой рукой. И за каждое прегрешение этих обормотов мохнорылых схлопочешь горячих!

– Может, не надо? – попросил Волобуев. – Вон же, боцман есть…

Тизенгаузен покосился на деда.

Дед Шугай сказал, что он уже стар для всего этого, а Волобуев в самый раз.

* * *

С новообретенным старпомом шняга понеслась выискивать добычу, как укушенная. Казалось, она летела быстрее ветра. Может, у Волобуева и не было таланта моряка, зато он умел убеждать.

– Что там было-то хоть, в деревне? – спросил Тизенгаузен у боцмана.

Из объяснения деда Шугая следовало, что в деревне нашлась бражка и ничего больше интересного.

– И как пиратствовать с такой командой, а? – Петр вздохнул.

Дед Шугай сказал как.

Через пару часов впереди показалась такая же шняга, идущая галсами навстречу. Петр схватил подзорную трубу. Команда приободрилась. Но Тизенгаузен увидел что-то такое, отчего сел под мачтой и загрустил.

– Отставить, – сказал он. – Разойдемся.

Встречное судно приближалось. Вот уже стало видно, как над ним вьется дымок самовара.

– Эй! – раздалось над Волгой-матушкой.

Тизенгаузен вобрал голову в плечи.

– Да это же Петя! Тизенгаузен! Петюнчик! Эй, на барже! Лом не проплывал?! Ха-ха-ха-ха-ха!!!

Пираты заскрипели зубами. Капитан молчал.

– Петюнчик! Ты ли это? Спускай паруса! Давай к нам чай пить! Ой, глядите! Да у него флаг пиратский! Эй, Петюня! Дружище! Гроза морей! Ха-ха-ха!!!

Тизенгаузен сидел красный, как вареный рак.

– Капитан! – прошептал канонир Оглоедов. – А то жахнуть?

Петр молча показал ему кулак.

Шняги сходились под свист и улюлюканье с одной и гробовое молчание с другой.

– Адмиралу Тизенгаузену – ура! – надрывались на встречном судне.

А вот этого не надо было. Потому что Петр переменился в лице, вскочил на ноги, прошел к рулевому, отодвинул его и взял управление.

– К повороту, – сухо приказал он. – Слушай меня. Абордажа не будет. Оглоедов! Бей картечью по парусам. Бери выше, если кого там зацепишь – не пощажу.

Пиратский экипаж, до этого переносивший унижение стоически, теперь с горящими глазами бросился по местам. «Чайка» пошла на сближение.

– Давай, Оглоедов, – сказал Петр. – Покажи им. Пали!

Жах! У пушчонки засуетились, заряжая. Жах! На встречной шняге поднялась суматоха, там махали руками, истошно орали, кто-то сиганул за борт.

Паруса у встречного были уже как решето, а Тизенгаузен целил острым носом «Чайки» ему под корму.

– К повороту!

В последний момент «Чайка» легла набок. Хрясь! Мелькнули белые лица, раззявленные рты, воздетые кулаки – и промелькнули.

– Пусть теперь походят по матушке по Волге без руля-то да без ветрил, – сказал Тизенгаузен. – Чего молчим, пиратские морды?

– Ура капитану Тизенгаузену!!! – раздалось над великой русской рекой. – Ура! Ура! Ура!

Петр Тизенгаузен стоял на корме, твердой рукой направляя «Чайку» к великим свершениям. Над коротко стриженной головой капитана развевался пиратский флаг.

* * *

Водный приступ к богатому торговому селу Большие Концы стерегла крепостица. Это ветхое сооружение, возведенное, сказывали, аж при царе Горохе, было в новейшие времена оснащено российским штандартом и пушечной батареей при инвалидном расчете. Сейчас штандарт грустно висел книзу, пушки убедительно торчали из бойниц, инвалиды безалаберно покуривали на крепостной стене.

«Чайка» заблаговременно спустила пиратский флаг, прикидываясь гражданской посудиной. Тизенгаузен рассчитывал сбыть в Больших Концах награбленную мануфактуру, пополнить запас провианта да разузнать новости.

Не тут-то было. Едва шняга приблизилась к крепостице на выстрел, одна из четырех пушек окуталась дымом, шарахнула, и по курсу «Чайки» поднялся водяной столб.

– Ну-у, началось… – бросил Петр, стараясь не подавать виду, что на душе заскребли кошки.

Он послюнил палец и высоко поднял его над головой. Ветер дул еле-еле, впору было сажать команду на весла.

– Проскочим? Или не проскочим? – подумал вслух Петр.

– На таком ходу не проскочим, – уверенно сказал канонир Оглоедов. – Там в наводчиках Федор Кривой. Ему, заразе, целиться самое милое дело: лишний глаз не мешает. Сейчас еще далековато, а чуть ближе подползем – утопит нас с одного залпа.

– Откуда знаешь? – удивился Петр.

– Так Федор мой учитель, – гордо сообщил Оглоедов. – Я на этой самой батарее служил малость, пока в острог не загремел.

– За что посадили-то?

– За страсть к пальбе, – скупо объяснил Оглоедов.

– Понятно, – сказал Тизенгаузен. – Эй, старпом! Ложимся пока в дрейф, а там видно будет.

– Боцман! – рявкнул Волобуев. – Ложимся пока в дрейф, а там видно будет!

Дед Шугай метко заметил, что кричат людям прямо на ухо только глухие и тупые.

От крепости отвалил ялик и неспешно погреб к «Чайке».

Тизенгаузен, заложив руки за пояс, стоял под мачтой и размышлял, не поднять ли снова пиратский флаг, раз уж такое дело, но не мог решиться. Теплилась еще надежда, что им отсигналили по ошибке. А может, вышло предписание каждое судно так встречать в Больших Концах – ради предотвращения.

Ялик подвалил к борту. В лодчонке оказался красномордый прапорщик, неопрятный и пахнущий сивухой.

– Который здесь будет капитан Тузигадин? – спросил он. – Примите от коменданта пакет, ваше благородие.

Петр сделал каменное лицо и взял письмо так лениво, будто пакеты от комендантов приходили к нему каждый божий день.

– Подождите ответа, милейший, – буркнул он.

– Дык, – прапорщик кивнул. – Ага, и ты здесь, Оглоедина, морда разбойная? Дома не сидится, в истопники подался?

– А дома-то что хорошего? – мирно отвечал Оглоедов. – Баба постылая, работа каторжная да семеро по лавкам.

– Узнаешь теперь работу каторжную, – пообещал ему прапорщик.

Петр развернул письмо.

«Милостивый государь Петр Петрович! – писал комендант. – Поскольку велено мне губернатором бесчинства на Волге-матушке прекратить и самого вас, сыскав, представить, осмелюсь рекомендовать следующее. Сдавайтесь-ка вы, голубчик, подобру-поздорову, пока дело не зашло слишком далеко. Нынче еще можно ваше предприятие обрисовать как неумную проказу и выставить вас перед губернской властью, простите всемилостивейше, молодым романтическим идиотом. Смею надеяться, отделаетесь порицанием и вернетесь домой вскорости. Проявите благоразумие! То же и папенька ваш советует, от коего передаю сердечный привет и полное прощение».

Тизенгаузен сложил письмо вдвое, потом вчетверо. Снова развернул. Перечитал. Опять сложил. Окинул взглядом своих людей. Команда ждала, что скажет ей капитан, затаив дыхание. В глазах флибустьеров горели собачья преданность и русская надежда на авось.

Даже «молодой романтический идиот» сообразил бы, что станется с экипажем, вздумай «Чайка» сдаться. Пока Петр с комендантом будут гонять чаи, пиратов закуют в кандалы и ушлют, куда Макар телят не гонял. Ибо что положено Тизенгаузенам, то не положено Оглоедовым.

А ведь Петр обещал им Кюрасао.

– Флаг поднять… – хрипло выдавил Тизенгаузен.

Его не расслышали, команда заволновалась.

Петр откашлялся.

– Флаг поднять! – звонко скомандовал он. – Эй, прапорщик! Живо на борт. Ты мой пленный.

Прапорщик оттолкнулся было веслом, но красномордого выцепили багром за шкирку и с хохотом втянули наверх.

– Это вам даром не пройдет, – сказал прапорщик, лежа на палубе. – Нет такого закона, чтобы государева человека за шиворот таскать.

– Принайтуйте государева человека где-нибудь на самой корме, а то от него воняет, – распорядился Петр. – Боцман! Всем по чарке за почин сражения.

– Ура капитану Тизенгаузену! – взревела команда.

На мачте взвился черный флаг. Под ним «Чайка» сразу как бы приосанилась, заново ощутив себя не мирной речной шнягой, но отчаянным пиратским кораблем.

Крепость снова окуталась дымом и шарахнула аж во все четыре ствола. Комендант давал понять, что принимает вызов.

Петр ждал водяных столбов, но их не было.

– Берегут ядра, – объяснил канонир Оглоедов. – А вот продвинемся корпусов на десять – накроют нас.

– Боцман! – позвал Тизенгаузен. – Непорядок на борту! Всем по чарке – значит, и капитану тоже!

Водка была теплая и отдавала купоросом. Петр запустил руку в бочонок с квашеной капустой, нагреб посвежее, принялся жевать. Ничего умного в голову не шло. Проскочить мимо батареи в темноте при таком безветрии можно было и не думать – ночи стояли, как назло, самые лунные. Болтаться в виду Больших Концов, ожидая свежака, тоже представлялось глупым. На пристани за крепостью уже толпились любопытствующие. Петр раскрыл подзорную трубу. Так и есть – народ тыкал в «Чайку» пальцами, обидно смеясь. С крепостной стены инвалиды делали неприличные жесты. Того и гляди задницу покажут, сраму не оберешься.

«Что бы сделал на моем месте пиратский капитан? – размышлял Петр. – Интересно, а кто тогда я? Пиратский капитан. Ну, и как бы ты поступил, капитан Тизенгаузен? Наверное, взял бы противника на испуг. А ведь это мысль!»

– Давай на весла, пиратские морды, сдадим назад чуток.

Под язвительный хохот, доносящийся с пристани, «Чайка» отошла от крепости, приблизилась к берегу и отдала якорь.

– Волобуев! Сажай в ялик людей сколько поместится. И ружья возьмите!

Лодчонка ходко почесала к прибрежным кустам и скрылась в них. Назад греб один Волобуев. Но Тизенгаузен в трубу видел: люди никуда не делись, лежат вповалку на дне ялика. А вот из крепости разглядеть это было нельзя.

Ялик сновал туда-сюда, притворяясь, будто высаживает десант. Выглядело это однозначно: пираты, сообразив, что миновать крепость водой не смогут, решили приступить к ней с суши. Угроза была вполне значимой. Сколько пиратов на шняге, комендант точно знать не мог, но грузоподъемности суденышка как раз хватало для команды, способной душевно начистить рыла инвалидам с батареи. Вся надежда крепости в случае приступа была только на пушки.

Сделав вид, что высадил две дюжины буканьеров, Тизенгаузен прибрал ялик к корме и стал выжидать. Смеркалось. Наконец комендант не выдержал. Длинное рыло одного из орудий втянулось за стену. Потом другое, третье… В крепости шла ожесточенная работа: инвалиды, обливаясь потом, перетаскивали батарею, готовясь отражать атаку с берега.

Над Волгой-матушкой стояло вечернее безмолвие, в котором издали слышна была многоголосая ругань и извечное русское «Э-эй, ухнем! Эй, зеленая, сама пойдет!».

– Как же, пойдет она сама… – канонир Оглоедов только хмыкнул. – Пупок развяжется, тогда с места сдвинется.

– Мы – когда?.. – коротко спросил его Тизенгаузен.

– Рано, капитан. Сейчас они четвертую оттащат и замертво упадут. Я скажу, скажу.

Ветер стих окончательно. Команда вся сидела на веслах, даже вонючего прапорщика к делу приспособили. И ялик спереди запрягли.

– Теперь время! – прошипел Оглоедов.

– Команда, слушай! – шепотом крикнул Тизенгаузен. – И-и-раз!

«Чайка» легко тронулась, набирая ход.

До самой крепости дошли безопасно, потом шнягу заметили – над стеной раздался матерный визг, хлопнул ружейный выстрел.

– Накося выкуси! – заорал Волобуев. – И-и-раз! Навались, православные!

– Ё!!! – отозвались православные.

Инвалиды даже не пробовали вернуть пушки на место – ясно было, что не успеют. «Чайку» обстреляли из ружей, одна пуля засела в борту, другая расщепила весло.

– А то ответим, капитан? – с надеждой спросил Оглоедов.

– Было бы на кого припас тратить! – заявил Тизенгаузен надменно. – Впрочем… Пальни разок, чтоб знали. Только не вздумай по флагштоку. Там штандарт с гербом российским.

– Знамо дело, – заверил Оглоедов. – Мы же русские пираты, чай не басурмане какие.

Пушчонка жахнула картечью по крепостной стене, выбив из нее облако пыли. Под громовое «Ура капитану Тизенгаузену!» шняга уходила вдаль по Волге-матушке.

* * *

Наконец крепость осталась позади. «Чайка», облаянная собаками и ночным сторожем пристани, благополучно миновала Большие Концы. Выпили по чарке. Настроение на борту царило безмятежно-возвышенное. До флибустьеров дошло, что они ненароком совершили взаправдашний подвиг и обязаны этим своему капитану.

– А с государевым человеком что делать? – спросил Волобуев, предъявляя капитану прапорщика, взопревшего от весельной работы.

– За борт, – небрежно бросил Петр. – Заодно и помоется.

Государеву человеку, дабы не утоп случаем, вручили бочонок из-под квашеной капусты.

– Раздайся, грязь, – дерьмо плывет! – скомандовал канонир Оглоедов.

Прапорщика метнули за борт так рьяно, что он верных полпути до берега летел по воздуху. Бултыхнуло.

– Это вам даром не пройдет! – донеслось издали. – Нет такого закона, чтобы государева человека в воду кидать…

Дед Шугай сказал, какой зато есть закон.

– Ну, ты полегче, старина… – ласково попросил Петр. – Ох, да что это с тобой?

В лунном свете все казались бледными, но лицо деда было белее, чем хорошо накрахмаленное исподнее. Петр пригляделся и увидел, что плечо Шугая криво перевязано набухшей тряпицей.

– Ерунда, ваше благородие, – сказал боцман. – Пульку словил из крепости. Бывало и хуже. Заживет, как на собаке…

Тизенгаузена равно ужаснули ледяное спокойствие деда и внезапное исчезновение из его речи морских слов. Капитан смекнул: дело худо.

– К берегу! – потребовал он.

Дед Шугай удивленно посмотрел на капитана и вдруг упал.

На берегу Тизенгаузен приказал развести костер, вскипятить воды, порвать на бинты чистую рубаху, принести со шняги фонарь, острый нож и иголку с ниткой.

Приготовлениями руководил Волобуев.

– А это надо? – опасливо спросил он, глядя, как Тизенгаузен собственноручно правит нож на оселке. – Авось оклемается наш боцман. А гикнется, так на то и божья воля, значит.

– Не боись, – заверил Петр. – Я же дворянин, если ты забыл.

– Как можно! – Волобуев даже обиделся.

– Любого дворянина с детства учат воевать, – объяснил Тизенгаузен. – А заодно и штопать дырки, которые случаются в людях от войны. Лекарь я, конечно, неумелый, но пулю извлечь, промыть рану и зашить ее – смогу. Иначе вспыхнет в ране антонов огонь, и если придется руку отрезать, считай, еще повезло. Нужен тебе однорукий боцман?

– Капитан дело говорит, – подтвердил канонир Оглоедов. – Петр Петрович, ваше благородие, сколько водки в деда заливать?

Тизенгаузен бросил короткий взгляд на Шугая, который что-то невнятное бормотал в бреду.

– Сколько влезет, – сказал Петр.

* * *

Пиратская шняга пряталась в камышах целый день, с нее для большей скрытности даже сняли мачту. Команда стирала бельишко, чинила одежонку да рыбачила, стараясь особо не высовываться. Троих самых неприметных Тизенгаузен послал берегом в Большие Концы – продать на рынке шелка, прикупить водки и чего-нибудь вкусненького.

– Вернетесь пьяными – оставлю на берегу, – сказал капитан. – Не вернетесь – тем более.

Волобуев тоже очень хотел сбегать в село, но он был рыжий и высокий, такой сразу бросится в глаза. Оглоедов со вздохом сказал: «Меня там слишком хорошо помнят, нюхнули они моего пороху…» – и даже не попросился. Впрочем, обоих Тизенгаузен не отпустил бы. Из рыжего детины буквально на глазах вырастал отличный старпом, а уж с канониром «Чайке» слишком повезло, чтобы им хоть как-то рисковать.

Дед Шугай тихо похрапывал и улыбался во сне. Лицо его налилось здоровым румянцем, то ли от водки, то ли вообще.

Посланцы вернулись мало что трезвые, так еще и удачно поторговавшиеся. Разузнали новостей: комендант рвет и мечет, затеял пороть своих инвалидов, а народ радуется.

– Чему радуется-то? – не понял Тизенгаузен. – Пираты нос властям утерли, тут сердиться надо бы. Ну, народ… Ну, страна…

– Это в вас немецкая кровь бунтует, ваше благородие, – подсказал Волобуев. – Порядку ей хочется.

– Да сколько ее, той крови, осьмушка разве, – Петр безнадежно махнул рукой. – Русский я – и по пачпорту, и по физиономии. А все одно в толк не возьму, отчего на моей родине, куда ни плюнь, такой перекосяк.

Дед Шугай сказал отчего. Голос его звучал еще слабо, но вполне убедительно.

– Ура! – воскликнул Петр. – Боцман с нами! Налейте-ка мне по такому случаю.

Водка была теплая и отдавала олифой. Тизенгаузен привычно пошарил рукой, но бочки с квашеной капустой рядом не нашлось.

– Ну? – спросил он неопределенно.

– Готовы к отплытию, – доложил Волобуев. – Идем на Куросаву!

– На Кюрасао, – поправил Петр. – А ведь придется вам, братцы, учить нерусские языки. Там по-нашему не говорят.

– Не умеют? – удивился Волобуев. – Научим.

– Всех не научишь. Карибское море, – сказал Петр, – это тебе не Волга-матушка.

– Нешто нерусь такая тупая? – удивился Волобуев.

Дед Шугай метко заметил, что тупые всюду есть.

С тем и отвалили.

* * *

Некоторое время плыли без происшествий. Горизонт был пуст, еще пустынней выглядел берег. Оглоедов начищал свою пушчонку, Волобуев следил за порядком, дед Шугай, временно освобожденный от боцманских обязанностей, выздоравливал. Сыграли забавы ради боевую тревогу, после наловили рыбки, сварили прямо на борту вкуснейшей ушицы.

– Ну, живем, – сказал Тизенгаузен, поглаживая сытый живот. – Будто не пираты, а обыватели какие, самовара не хватает с баранками.

– Гармошку бы еще, – поддакнул Оглоедов.

И затянул веселую пиратскую песню:

Как по матушке по Волге,
Да по Волге-Волге, ё!
Проплывает да по Волге
Вот такое ё-моё!
Проплывает вот такое,
Да по Волге-Волге, ё!
Здоровенное какое,
Честно слово, не моё!

– А самовар у этих отнимем, – добавил Оглоедов, всматриваясь из-под ладони в речную даль. – Может, и гармошка у них тоже найдется.

Петр схватился за подзорную трубу, глянул вперед и похолодел.

Встречным курсом шла черная как смоль пушечная барка. Паруса у нее тоже были черные, и длинный черный вымпел развевался по ветру.

Тизенгаузен ждал чего угодно, только не этого. «Чайка» едва начинала флибустьерскую карьеру, а тут ей навстречу попались всамделишные истопники, русские речные пираты, те самые, что «…и за борт ее бросает в надлежащую волну». Петр думал, они остались только в былинах и рыбацких песнях, извели их на Волге-матушке, ан нет.

– Это мне кажется или у них кто-то болтается на рее? – неуверенно пробормотал Тизенгаузен себе под нос.

– Дозволь обозреть, капитан, – раздалось сзади.

Петр обернулся. На него выжидающе смотрел дед Шугай. Тизенгаузен отдал трубу боцману. Тот неловко принял ее одной рукой.

– На плечо мне клади, – разрешил капитан.

– Благодарствую, – сказал боцман, и от этой вежливости сердце Тизенгаузена натурально ушло в пятки.

Дед едва глянул на барку и чуть не выронил трубу.

– Holy shit! – пробормотал боцман.

Тизенгаузен почувствовал, что ему становится дурно.

– Там правда удавленник висит на рее? – спросил он несмело.

– Там всегда кто-то висит, – тихо ответил боцман.

И добавил кто да за какое место.

Барка дала предупредительный выстрел из носовой пушки. В воду плюхнулось ядро и заскакало по невысокой волне.

Петр поднял руку, давая команде понять, что раньше времени суетиться не надо.

– На прямых курсах шняга не оторвется от этой черной дуры, – сказал он негромко. – Но у нас лучше маневр. Можем славно покрутиться вокруг да попортить барке обшивку. Конечно, рано или поздно накроют бортовым залпом… Что посоветуешь, старина?

Дед Шугай посоветовал.

– А если серьезно?

Дед Шугай метко заметил, что положение серьезнее некуда. И совет его вполне к месту. Ну, можно еще выброситься на берег и ломануться врассыпную по кустам.

– Я свой корабль не брошу, – отрезал Тизенгаузен. – Не для того мы отправились в путь.

Он повернулся к Волобуеву и отдал приказ спустить паруса.

Барка надвигалась на шнягу, как черная смерть. «Чайка» ощетинилась ружьями и топорами. Оглоедов колдовал у пушчонки. Тизенгаузен нацепил шпагу, проверил и заткнул за кушак пистолеты.

– Молитесь, кто умеет! – посоветовал он команде и сам зашептал «Отче наш».

– Эх, Отче наш! – вторя капитану, рявкнул Волобуев. – Иже еси на небеси! Дальше забыл, короче говоря, аминь и кранты. Веселее, братцы! Не позволит Никола-угодник, верховный спасатель на водах, чтобы нас – да за просто так! Всем по чарке – и к бою! За капитана Тизенгаузена, пиратские морды!

– Ё!!! – проорали пиратские морды. – Аминь!

Барка тем временем тоже убирала паруса, ход ее замедлился. Палубные надстройки отливали смолью, пушечные стволы – медью, матросы бегали по вантам, повешенный на рее вяло болтал ногами. Над «Чайкой» навис высокий черный борт, сверху, как приглашение, упали швартовые концы и веревочный трап.

– В гости зовут, – Оглоедов недобро прищурился. – Ну-ну…

– Швартовы принять, – скомандовал Тизенгаузен. – Сидеть тихо, ждать меня, Волобуев за старшего. Если не вернусь… Тогда тем более Волобуев за старшего. Не поминайте лихом.

И полез по трапу.

Через несколько ступенек он почувствовал, что за ним кто-то увязался. Тизенгаузен раздраженно посмотрел вниз. Там карабкался дед Шугай.

– Я пригожусь, капитан, – сказал дед.

Петр недовольно поджал губы и полез дальше.

Вахтенные ухватили его, помогли встать на палубу. Тизенгаузен отряхнул камзол, поправил шпагу, заложил руки за спину. Все это он проделал для того, чтобы как можно позднее встретиться взглядом с капитаном барки, сидевшим под мачтой на перевернутой бочке. А когда Петр набрался храбрости поднять глаза, капитан уже глядел мимо.

– Hеllo, Sugar, you, bloody bastard! What the hell are you doing here?!

«Здорово, Сахар, чертов ублюдок, – перевел Тизенгаузен про себя. – Какого дьявола ты тут делаешь?»

Дед Шугай ответил, какого дьявола.

– Твою мать! – воскликнул пират. – Тысяча чертей!

Он вытащил из-за бочки костыль и встал на ноги. Точнее, на одну. Только сейчас Петр разглядел, что другая нога у капитана деревянная. Но все равно этот пожилой, богато одетый моряк выглядел смертельно опасным. От него так и несло погибелью.

Одноногий ловко подскочил к Шугаю.

– Я вижу, ты словил пулю. Как в старые добрые времена, не правда ли?

Дед Шугай сказал, что капитан хорошо заштопал его.

– Этот?.. – одноногий смерил взглядом Петра.

– Капитан Тизенгаузен, – представился тот. – Пиратская шняга «Чайка». Честь имею.

– …Капитан! – фыркнул одноногий, поворачиваясь к Шугаю. – Тысяча чертей! Между прочим, Сахарок, один наш общий знакомый, Слепой Пью, просил тебе передать стальной привет в печенку.

Дед Шугай холодно осведомился, за чем же дело стало.

– Забудь это! Я никогда не любил Пью. И он давно отдал концы. Сдох под копытами лошади. Позорная смерть для моряка, но подходящая для слепого ублюдка, не правда ли?

Дед Шугай поинтересовался, сколько еще приветов у одноногого за пазухой.

– Больше, чем ты можешь представить! – рассмеялся тот. – Но их незачем передавать. Вся сволочь из команды Флинта нынче в аду. Я был уверен, что и ты сыграл на дно. Какая встреча, тысяча чертей! А пойдем-ка, дружок, потолкуем!

С этими словами он приобнял Шугая и увел за мачту.

Петр Тизенгаузен стоял потупившись. С одной стороны, его пока что не убили. С другой, фактически не заметили. Первое было отрадно, второе обидно.

На всякий случай он выглянул за борт и ободряюще помахал своей команде. Стало еще обиднее. Эти люди уважали его, готовы были пойти с ним куда угодно, но убожество их одежд, снаряжения да и самой «Чайки» показалось вдруг невыносимым. Черная барка, надраенная до блеска, дышала настоящим морским порядком и чисто пиратской роскошью. Здесь палубу хотелось лизнуть, как леденец, а босоногие матросы носили золотые перстни.

Из-за мачты слышалась ругань на нескольких языках, прерываемая взрывами хохота. Похоже, дед Шугай поверил, что старый дружок не собирается передавать ему приветов, и оттаял.

«А помнишь, как Черный Пес тогда орал – где хреновина, Билли?!»

«Гы-гы-гы!!!»

Петр решил не прислушиваться. Долетали лишь обрывки разговора, и вряд ли из них удалось бы выудить тайну пиратского клада.

Наконец одноногий, громко бухая в палубу костылем и деревяшкой, подошел к Тизенгаузену. Дед Шугай под мачтой что-то пил из пузатой бутылки и заговорщически подмигивал издали.

– Имя – Серебров, – представился одноногий. – Иван Серебров. Пиратская барка «Лапочка», слыхал про такую?

Петр только головой помотал.

– Верно, – согласился одноногий. – И не должен был слыхать. Ведь я в доле со всеми береговыми на Волге-матушке. Тихо делаю свои дела. А ты поднимаешь шум, привлекаешь внимание, смущаешь народ. За каким хреном – сто чертей тебе в селезенку и адмиралтейский якорь в ухо?!

– Мы идем на Кюрасао, – твердо произнес Петр.

Одноногого эта новость не смутила ни капельки.

– На Кюрасао? Что же, почему нет… Попутного ветра. Только смотри, парень: ты угодил между дьяволом и глубоким синим морем. Собрался на юг – вот и дуй туда. Коли еще раз попадешься мне здесь, сразу вешайся на рее. Самостоятельно. Иначе живые позавидуют мертвым. Понял? Волга-матушка слишком узкая река для двоих пиратов. Остаться должен только один!

Сказано было так убедительно, что Петр непроизвольно кивнул – а не собирался ведь.

– Хороший мальчик, – похвалил одноногий. – Тогда слушай. В команде у тебя замена. Сахар… то есть Шугай останется со мной. Он уже стар для всего этого, а еще хорохорится, вот и схлопотал пулю. Ты погубишь его по глупости, будет обидно. А с тобой пойдет мой подштурманец, Ерема Питух. Славный малый, давно мечтает о Карибах. Умеет определяться по солнцу и звездам, с ним не собьешься. Теперь держи полезный совет. Ты ведь разумеешь по-аглицки, я вижу…

– Французский у меня лучше.

– Даже не думай об этом. Французы уже история, нынче в южных морях вся сила у англичан. Ну-ка, парень, tell me your story.

Петр, запинаясь, начал рассказывать, кто он, откуда и почто собрался в пираты.

– Сойдет, – перебил одноногий. – Выговор ирландский – будто полный рот горячей картошки набил. Значит, выдавай себя за ирландца. Это не трудно, они похожи на русских, такая же пьянь мечтательная.

– Но почему я не могу быть русским? – хмуро спросил Петр.

– Потому что русских не бывает, – веско сказал одноногий. – Это они для самих себя есть. А все остальные в гробу их видали. Никому русские на хрен не сдались. С тех пор как государь наш Иван Грозный обозвал английскую королеву пошлой бабой, на русских окончательно наплевали и забыли.

Петр недоверчиво смотрел на одноногого. Осмыслить его речи было непросто.

– Парень, я знаю, что говорю. Недаром обошел все Карибы и вернулся живой да при золотишке. Я служил у Флинта квотермастером.

Тизенгаузен опустил глаза. Ему нечем было крыть.

– Имя оставь свое, Питер – терпимо для ирландца, – наставлял одноногий. – Прозвище выдумай покороче, чтобы запоминалось. Только не слишком кровавое. Иначе могут предложить ответить за него, хе-хе. А по происхождению будешь ты у нас…

Одноногий задумчиво оглянулся на Шугая.

– Ирландский лекарь, – решил он. – Ты и правда неплохо заштопал старика.

– Я капитан, – глухо напомнил Тизенгаузен. – Моряк.

– Моряк с печки бряк! – сказал одноногий, как отрезал. – И капитан дырявый кафтан. Вот ты кто на сегодняшний день.

Петр тоскливо огляделся. Команда барки издали скалила золотые зубы. Дед Шугай прихлебывал из бутылки и кивал – соглашайся, мол, дело тебе говорят. Тизенгаузен через силу расправил плечи и приосанился.

– Ладно, – сказал он. – Спасибо за науку, капитан Серебров. Ну, где этот ваш подштурманец?..

Еремей Питух оказался юн, румян, застенчив и красив, как девчонка.

– Что за прозвище такое – Питух? – спросил Тизенгаузен подозрительно.

– Дедушка был старостой, всю деревню пропил, – объяснил юноша, стыдливо краснея. – С тех пор мы и Питухи.

– А, ну это ладно, это бывает, – сказал Петр с облегчением. – Собирай вещички да ступай на борт. Назначаю тебя штурманом.

– У меня карта есть, – шепотом похвастался штурман.

– Бубновый валет? – съязвил Тизенгаузен.

Подошел дед Шугай, обнялись на прощанье.

– Ну, ты даешь, старый! – от души восхитился Петр. – У самого Флинта служил, надо же!

Дед Шугай метко заметил, что многие по юности делают глупости. Но он ни о чем не жалеет и уверен – у молодого барина все будет хорошо.

Одноногий поджидал у веревочной лестницы.

– Прощайте, капитан Серебров, – сказал Петр.

– Не спеши, парень. Я дам тебе еще урок напоследок. Ну-ка, скомандуй, чтобы твои обормоты перегружали все награбленное ко мне.

– По какому праву?! – взвился Петр, хватаясь за шпагу.

– По праву сильного, – одноногий едва заметно улыбнулся. – Если ты пират, то должен это понимать, не так ли?

Тизенгаузен сокрушенно вздохнул.

Он еще не совсем понял, но, кажется, начинал понимать.

* * *

Осторожно двигаясь в густом тумане, флагман эскадры Де Рюйтера вдруг с отчетливым хрустом подмял под себя что-то небольшое и деревянное.

Это оказалось утлое суденышко, на котором все то ли спали, то ли были мертвецки пьяны. Судно буквально развалилось, но команду удалось выловить и поднять на борт флагмана. Спасенные опасливо сгрудились на баке. Впереди плечом к плечу стояли капитан Петр Тизенгаузен, старпом Волобуев, канонир Оглоедов и юный штурман Еремей Питух.

– Как ваше имя, сударь? – спросил вахтенный офицер, наметанным глазом опознав в Тизенгаузене старшего.

– Питер… – начал Тизенгаузен. И тут громадный Волобуев случайно наступил ему на ногу.

– Блядь! – от души сказал капитан.


ООО «Психотроника»

предлагает для офисов, подъездов, парковок, детских площадок, школьных и дошкольных учреждений охранную систему нового поколения:

«ЛЕЖАЧИЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ»

Неподкупен. Непробиваем. Непролазен.


Лежачий Полицейский размещается непосредственно на проходе (проезде), который Вам необходимо контролировать (перекрыть).


Периодически Лежачий Полицейский шевелится, строит жуткие рожи и тычет оружием в произвольном направлении.


Дополнительные сервисные функции:

– спорадическая беспорядочная стрельба (патроны холостые) по заранее заданным секторам (допустима погрешность 15–20 градусов);

– нечленораздельные крики;

– громкий мат;

– угрозы, жалобы, предложения.


В комплекте поставки ящик водки, моющие средства, швабра, опытная уборщица.


Для блокирования открытых пространств заказывайте отгрузку подразделениями.


Лежачий Полицейский от ООО «Психотроника».

ОН ЛЕЖИТ, КАК СКАЛА!

Вооружен и отвратителен


NEW!!! Спецпредложение: Лежачий Проводник Служебной Собаки!

(собака трезвая)


Енот допрыгался

Сначала его прозвали Канада Кид, говорит Дядя. Потому что мелкий и с севера родом. Чего он оттуда сорвался, не знаю, врать не буду. Сам не рассказывал. Может, ухлопал кого не того. Да, наверное. Он был по молодости такой. Стрелок. Если до обеда ни разу не пульнул, считай, день прожил зря. Ну, вот. Приехал он, значит, представился местной публике, как тогда было принято, и нанялся объездчиком к ирландцам…

Опять салун в маленьком городке. Стук игральных костей, звон посуды, гул нетрезвых голосов. Не хватает только расстроенного пианино. Сегодня нет музыки. Будний день.

И как это он представился, твой Енот, чего у вас было принято, ты скажи, перебивает старика Рик-с-Пальцем. Небось въехал прямо в салун верхом и с ходу шерифа грохнул, да, а вы ему похлопали немножко, снисходительно так, мол, ничего, парень, сойдешь за ковбоя в ненастный день с большой дистанции!

Все смеются, даже Джонни Конь одобрительно хмыкает.

Ну, шерифа не шерифа, а вот депутата[1] он собирался грохнуть, бросает Дядя небрежно. Но тот уклонился от поединка, а Енот не стал его дожимать.

Шутишь, не верит Рик-с-Пальцем.

У Рика на правой руке не гнется указательный палец, торчит вперед, это гремучка цапнула. Легко отделался.

Не шучу, говорит Дядя. Закажи круговую, услышишь, как было дело.

Старый вымогатель, бурчит Рик.

И заказывает.

Буквально через секунду, будто почуяв дармовую выпивку, в салун вваливается Папаша Плюх, но его мигом выталкивают за двери. Выталкивают, похоже, чуть энергичнее, чем надо, потому что Плюх с крыльца летит и, судя по звуку, падает в навоз.

Вот скотина немытая, говорит Рик. А ведь тоже небось с вами тут куролесил по молодости лет.

Бывало и такое, соглашается Дядя, утираясь рукавом. Куролесил. Хотя иногда страсть как утомлял своими выходками. Этот хрен потомственный алкоголик. Человек безответственный и непредсказуемый. Его однажды депутат Карлайл – ну, вы знаете, Карлайл, которого позже грохнул Билли Кид, – за мексиканца принял и хлыстом стеганул. Чтобы в луже посреди города не валялся. А Плюх встал, депутата хвать за грудки и с добычей – плюх обратно! И битый час мы его упрашивали вернуть городу незаконно удерживаемого в луже представителя власти. Плюх тогда крепкий был парень, тридцать лет назад. Но уже насквозь проспиртованный. Револьвер специально пропил, чтобы не застрелиться ненароком. А вот попомните мои слова, он еще всех нас переживет. Так, прямо из лужи, в двадцатый век и шагнет. Точнее, вползет.

Не исключено. Насколько я вижу, запас здоровья у Плюха достаточный. Вот уж трагическая фигура, нереализовавшийся воин. На его беду, здесь не было недостатка в воинах гораздо более сильных. Взять хотя бы Енота.

Ладно, давай про Енота, напоминает Рик.

Кстати, Енот тут очень даже при чем, говорит Дядя. Наш Огги – ну, который Плюх, – может, жизнью Еноту обязан. Огест Вильям Чарлтон, вот как его звать-то, пьянчугу. Вечно он надирался при первой же возможности и совершенно вусмерть. И именно Енот подсказал ему: пропей, Огги, револьвер. Пока ты не разглядел однажды с утреца своего отражения в луже и не понял, что этой образине нет смысла жить… Надо же, а я забыл!

С улицы доносится профессиональная ругань бывалого объездчика. Это Огест Вильям Чарлтон озвучивает свое отношение к навозу.

Просто ты сочиняешь, говорит Рик. А что у вашего Огги связано с лужами? Сколько помню себя, Папаша Плюх куда-то плюхается. Мне еще мама говорила – будешь пить, станешь такой же. Ну вот я пью, пью – не получается. Наверное, у Плюха талант.

Все опять смеются, только Джонни Конь и бровью не ведет.

Дурачье вы, говорит Дядя. Когда идет сильно пьяный человек – где поскользнется? Там, где мокро. А у нашего Огги действительно талант – он умудряется ходить в таком состоянии, в каком любой другой лежал бы. Вот и собрал все лужи в графстве. Вы бы видели, как он с лошади падал! Театр. Цирк. Идет по улице шериф Даггетт – ну, тот, вы знаете, которого позже грохнул Билл Манни… Топает злой, как сто чертей, потому что у него корова сдохла. А навстречу едет Огги и вдруг прямо шерифу под ноги с коня в лужу – плюх! Шериф весь в грязище, Огги носом вниз пытается заснуть и булькает. Неудобно ему, болезному. Шериф стоит, утирается и думает – может, ну его к дьяволу, этого вечно пьяного объездчика, пусть себе тонет. А дело было прямо в центре города, собственно во-он там, между салуном и заведением мамаши Шварцкопф, и лужа по сей день на месте… Шериф Даггетт потом говорил: ну очень ему хотелось, чтобы в городе, где нет даже ручейка, появился собственный настоящий утопленник!..

Я больше не закажу, говорит Рик, даже и не думай.

Джонни Конь оглядывается на бармена и щелкает пальцами.

Вот это пример настоящего благородства, говорит Дядя. Как в старые добрые времена. Спасибо, Конь. Помнишь ведь, у меня когда звенело-шуршало в кармане, я всегда угощал. И ты угощал.

К столу подбегает мальчишка-подавальщик с бутылкой коричневой отравы. Здесь это называют «виски».

Заливаешь, Дядя, его здесь не было тогда, Коня-то, напоминает Рик.

И хорошо, что не было, кивает Дядя. Пристрелили бы к черту еще одного порядочного человека. Тот же Огги ему запулил бы. Или тот же Енот. А чего, спрашивается, с нас было взять: деревня деревней. Нормальные молодые идиоты. Кровь горячая, руки чешутся, культуры никакой. И вокруг пейзаж – глаза бы не смотрели. Почты нет, телеграфа нет, железной дороги нет, китайской прачечной нет, одни лужи и навоз. Из примет цивилизации только кузница – Дядя отгибает пальцы, – салун, заведение мамаши Шварцкопф и офис шерифа. Что еще? Ну, церковь, допустим, но она как-то не шибко влияла. Короче, общая дикость и ветхозаветная простота. Не понравилась чья морда – шарах в нее, и готово. А уж если морда красная… Джонни, ты не обижаешься? И правильно. Да, Конь приехал гораздо позже. А как приехал, сразу всех угостил.

И вас с Енотом, вворачивает Рик.

Не уверен, говорит Дядя. Не уверен. По-моему, Енот к тому моменту уже допрыгался.

Джонни Конь молча кивает.

Мы очень переживали, говорит Дядя. И радовались за Енота, и переживали. Боялись. В такую странную историю он влип…

Почему Енот-то, спрашивает Рик.

Может, ему на роду написано было, разводит руками Дядя. Именно ему, самому непоседливому и резкому из нас.

Нет-нет, отмахивается Рик, ты сначала объясни, почему он – Енот?

Похож, вот и Енот. Я еще не видел его, но все и так понятно – по выражению лица Дяди.

А почему я Дядя, отвечает вопросом на вопрос Дядя. Потому что Сэм Андерсон[2]. Ну, Огги понятно, отчего Плюх. А у Енота была круглая бобровая шапочка с енотовым хвостом. И сам он юркий, подвижный, с хитрой такой мордочкой. Вот и получился – Енот. Никогда не жаловался, между прочим. Маленький, да… Помню, останавливался у нас проездом Док Холлидей – ну, знаете, тот, который умер от чахотки, – картишками дергал в заведении у мамаши Шварцкопф. И вздумалось ему задеть Енота. А Енот всегда носил два револьвера, один нормальный «кольт» эсэйэй, а другой – «байнтлайн» с длиннющим стволом и приставной кобурой. Лупил из него всякую живность, как из винчестера. Где добыл, не рассказывал. Может, ухлопал кого. Да, наверное. И, в общем, то ли Холлидею не понравился Енот, то ли понравился его револьвер, но Док возьми и ляпни: обычно самую длинную пушку выбирает тот, у кого своя коротенькая. Мы все притихли, ну, думаем, началось. А Енот, вместо того чтобы вызвать Дока на улицу, просто скромно улыбнулся, расстегнул штаны и – показал.

Дядя выдерживает паузу. Джонни Конь не шевелится. Рик тоже. Я оглядываюсь на бармена и киваю.

Спасибо, молодой человек, говорит Дядя. Вот пример истинной учтивости. Было время, когда демонстрация хорошего воспитания считалась естественным делом и не предполагала благодарности. Но в эпоху коммерциализации всего и вся, когда миром правит доллар… Эх! Ваше здоровье.

И Енот – показал Холлидею, напоминает Рик.

О да, усмехается Дядя, там было на что посмотреть! Мы-то знали. Енот не раз говорил, что сам такой щуплый, потому что весь в корень пошел. Ну и девицы из заведения мамаши Шварцкопф делились впечатлениями. А Холлидей как глянул, прямо окаменел. Потом встал, сказал «приношу извинения, сэр» и церемонно протянул Еноту руку. И Енот, по-прежнему с расстегнутыми штанами, руку его пожал.

Холлидей заказал шампанского, и они сели играть в покер, досказывает за Дядю Рик.

Енот не играл с шулерами, мотает головой Дядя. Слишком умный был для этого. С Холлидеем сели мы. Потом хотели вымазать его дегтем и извалять в перьях, но ограничились тем, что отняли проигранные деньги. Нехорошо показалось унижать больного человека, он уже вовсю кашлял, бедняга Холлидей. Черт побери, какие люди тут бывали!

Билли Кид, Санденс Кид и Канада Кид, хохочет Рик. А братья Клэнтоны мимо не проезжали?

Джонни Конь презрительно косится на Рика.

Ну, ладно, бормочет Рик. Ну, ладно.

Машет бармену.

Как помалу теперь наливают, ты заметил, Конь, говорит Дядя. Все дорожает. Я давно заметил, едва что-то становится лучше, оно сразу дорожает. В былые времена мы пили чудовищную дрянь, настоящую огненную воду, но порции были мужские и стоили ерунду. Сколько мы пили! Что мы вытворяли! По выходным, когда приезжали ребята с дальних ранчо, и начиналось веселье, все мужчины, и пришлые, и местные, сдавали револьверы шерифу. Вы могли видеть в офисе такие полки с ячейками, на которых сейчас лежат бумаги. А раньше люди заходили и клали в ячейки свои пояса. От греха подальше. Никто нас не заставлял, сами договорились, с подачи того же Енота, кстати… М-да, было время… Братья Клэнтоны, значит? Это которых потом застрелил шериф Эрп в О'Кей-Коррале? Ну-ну. Ну-ну.

Не сердись, Дядя, говорит Рик. Я так, для красного словца.

Будут тебе и Клэнтоны, обещает Дядя многозначительно.

С улицы доносится удалая разбойничья песня. Огест Вильям Чарлтон развлекается. Ему хорошо.

Кто-нибудь, заткните этого алкоголика, кричит бармен.

Этот алкоголик, говорит Дядя тихонько, первым встретил Клэнтонов, атаковавших наш город. Окажись он тогда потрезвее, мерзавцы не прославили бы шерифа Эрпа. Не дожили бы. Понимаешь, Рик, малыш, знаменитый бандит – это тот, кто не нарвался в самом начале карьеры на хладнокровного и меткого стрелка. С возрастом бандит наглеет, становится опытнее, а его дурная слава бежит впереди и распугивает людишек… Огги мог пришить Клэнтонов дважды. У них счеты очень старые. Думаешь, братцы всегда грабили дилижансы и банки? Ха-ха. Они занялись этим, поняв, что ремесло грабителя куда безопаснее, чем бизнес угонщика скота. Братья были совсем щенята, да и Плюх еще сопляк, когда они схлестнулись в первый раз из-за стада, которое Огги охранял. И не схлопочи он тогда пулю в ногу, неизвестно, чем бы все закончилось. Но в первый раз ему не повезло, а во второй он уже не попал бы из артиллерийского орудия в офис шерифа с десяти шагов. Еще Клэнтонов мог застрелить Енот. Запросто мог. Но ему не дали. М-да. Он к тому моменту уже…

Допрыгался, говорит Рик.

Рик доволен, что разговор опять свернул на Енота. Дядя нехорошо щурился, вспоминая Клэнтонов. Дядя единственный из местных стариков, кто по-прежнему открыто носит револьвер и вроде бы неплохо с ним управляется. Персонаж из учебника новейшей истории. Новейшей, да, но истории, да.

Мы с Риком одновременно машем бармену. Рик смеется.

Вот надерусь сегодня, мечтательно говорит Дядя, и завалюсь к мамаше Шварцкопф. Будем с ней плакаться друг другу в жилетку и горевать об ушедшей молодости. Присоединяйся, Конь, тебе ведь тоже есть что вспомнить.

Джонни Конь едва заметно кивает.

А вышло так с Енотом, говорит Дядя. Нам в ту пору всем сравнялось лет по тридцать. Это сейчас ты и в тридцать можешь ходить дурак дураком, а тогда взрослели рано. У меня уже трое детишек по дому бегало. Ответственность, сами понимаете. Особо не забалуешь. Я служил управляющим на одном ранчо. А Енот был старшим объездчиком у соседей и все подумывал, не перебраться ли в город. Очень звали его в депутаты, а там, глядишь, и шерифом стал бы. Он справедливый был, Енот, хотя и резкий. Знали за ним такое: не выносит человек подлости и мухлежа. Он потому и в управляющие не пошел. Должность непростая, хочешь сам жить и быть в чести у хозяина – умей искать выгоду. Сегодня чужих обсчитаешь, завтра своим недоплатишь, послезавтра договоришься со сволочью какой вместо того, чтобы к черту ее послать. Или вдруг прискачут молодые идиоты и скажут: мы тут подумали, мистер Андерсон, и пришли к выводу, что вы нам должны триста долларов за тот мордобой в прошлом сентябре и еще семьсот за то, что мы не угоняли ваш скот… И поди им надери уши. Нет, Енот не годился в управляющие. Он бы погиб на этой работе. Натурально.

А еще у него жениться не получалось никак. Влюблялся он постоянно, не реже раза в году и обязательно вдребезги, на всю жизнь. Букеты цветов, трогательные записочки, тайные свидания. Сам ходил принаряженный, счастливый, добрый, трезвый, всем улыбался, а потом – бац! Увы, говорил, опять не повезло. Опять что-то не то. Горевал, запивал, становился опасен. Однажды Плюха без малейшего повода вынул из лужи и набил ему морду. Сказал потом – даже этого придурка кто-то любит просто таким, какой он есть, а меня никто! Искал, понимаете ли, идеальную себе подругу…

Дядя умолкает, задумавшись, и вдруг оказывается, что в салуне очень шумно, людно, накурено. И довольно опасно для чужака.

Раньше мне было неуютно в салунах. Но теперь я стараюсь не обращать внимания на атмосферу. Вижу лишь то, что хочу разглядеть, и слышу лишь тех, кого мне нужно слышать. Иначе страшно.

И вот, продолжает Дядя, сели мы как-то воскресным днем, чуть ли не за этим самым столом, поболтать о жизни. Ну а потом к мамаше Шварцкопф собирались. И тут шериф вбегает, морда злая, кричит – опять! Опять красножопые, чтоб им пусто было!.. Конь, ты меня простишь за эпитеты? Ты-то знаешь эту историю. Из песни слова не выкинешь, как говорится.

У вас же был с индейцами договор, мне дед рассказывал, вспоминает Рик.

Разумеется. Мы с ними по-человечески обращались, говорит Дядя. Это, конечно, если бы племя было сильное, началась бы война. А так как индейцев всего ничего в округе водилось, то к ним подъехали чинно-благородно и сказали: эй, мужики, мы не хотим неприятностей, держитесь от нашего хозяйства подальше, и все останутся живы. Ну, они посмотрели, сколько у нас стволов, покочевряжились чуток для пущей важности, выторговали себе охотничьи угодья получше, огненной воды два бочонка, сколько-то кожаных штанов… В общем, нормальные оказались ребята. У них ведь свой индейский телеграф работал. Они знали прекрасно, как белые люди порядки наводят. И, понимая нашу к ним доброту, старались договор соблюдать. Но иногда, обычно почему-то весной, ихним молодым идиотам моча в голову ударяла. Налетят на дальнее ранчо, постреляют в воздух, лошадей наворуют… Слушай, Конь, ты хоть и полукровка, но ведь должен знать. Вот объясни, чего индейцы такие больные насчет лошадей?

Джонни Конь оживает и произносит первую за вечер фразу.

Индеец без коня, как птица без крыльев, надменно бросает Джонни Конь.

И оглядывается на бармена.

Люблю, как он это. Гордо так, говорит Дядя. Вы ж не знаете, он когда в городе объявился, у него пытались жеребца выторговать, потом в карты выиграть, потом украсть, потом отнять. Ох, какой был жеребец. Ох, как Джонни отдубасил тут некоторых из-за него. Чего бы и не отдубасить, кулачищи громадные, кузнец, черт возьми. Разозлился, уехать хотел, насилу отговорили. Твое здоровье, Джонни.

Джонни Конь произносит вторую фразу.

Вам тогда нужен был не кузнец, а гробовщик, говорит Джонни Конь.

Гробы мастерить дело нехитрое, хихикает Дядя. Это мы умели. А вот хорошего кузнеца, чтобы лошадей по-настоящему любил и понимал, поди найди. Надеюсь, ты не обижаешься за тот случай, Джонни. Нельзя тридцать лет носить в себе обиду. Это совершенно не по-христиански… Все, все, молчу!

Ты не молчи, ты про Енота давай, требует Рик.

Значит, вбегает шериф, начинает заново Дядя, и кричит – опять красножопые, так их и разэтак! Спрашиваем – что случилось? Оказывается, прискакал мальчишка с одного из дальних ранчо, сказал, налетели индейцы, угнали лошадей и украли бабу. Ну, баба там была такая… Знали мы эту бабу. Ее даже индейцы могли украсть только ночью. Безлунной и дождливой. Но, конечно, непорядок. Енот, тот просто зубы стиснул, встал и молча пошел седлать. Мы ему – погоди, а он – вы пока соберетесь, красножопых уже след простынет. Между прочим, отменный был следопыт, лучший из нас. Сказал, потихоньку-полегоньку двинет вперед, и либо мы его нагоним, либо он разведает, где у индейцев лагерь, и встретит нас на полпути. Пытались его утихомирить, а он ни в какую. И таки уехал один. Мы когда тронулись, не меньше часа прошло. Поскакали, тут сумерки, потом стемнело, ни черта не видать, мы дважды с дороги сбились и отстали от Енота сильно. На том ранчо решили заночевать. И среди ночи услышали: где-то далеко за холмами бу-бух! Будто скалу динамитом рванули. Один из наших, который на каменоломне срок отбывал, даже крикнул спросонья – огонь в дыре![3] Выскочили из дома, кто с револьвером, кто без штанов, и на горизонте разглядели странное такое синеватое зарево. Удивились все очень. А наутро, едва позавтракали, видим – скачет Енот. И поперек седла лежит у него тело, в плащ замотанное.

Баба, говорит Рик.

Баба, говорит Дядя. Да не та.

Погоди, говорит Рик. Не может быть.

Погожу, говорит Дядя. Я еще много выпить в состоянии. Мне сегодня надо, чтобы до слез пробрало. Ностальгия у меня.

Рик поднимается и идет к стойке. Бармен кивает ему – не извольте беспокоиться, сударь. Значит, Рик вполне кредитоспособен. А вот Дяде здесь не полагается ни стопочки даже за наличные.

Этот салун принадлежит Дяде на восемьдесят процентов. Поэтому Дядя запретил себя обслуживать. Только если угостят. Боится пропить бизнес.

Интересный тут народ. Есть в нем какая-то первозданная чистота помыслов.

Если бы только не эта агрессия, которой они буквально дышат…

Мне не страшно.

Мне не страшно.

И хватит думать об этом.

Неужели она, качает головой Рик, неужели она? Конечно она, кто же еще… Послушай, зачем ты это рассказываешь, думаешь, я поверю? Хотя да, да, как же иначе. Она.

Мы поверили, говорит Дядя. Все происходило у нас на глазах. Мы не знаем, откуда она взялась, но то, что было дальше… Этого у нас не отнимешь. Мы не выдумщики или там газетчики какие, мы свидетели. И Енот тоже ничего не выдумывал. Просто рассказал, что видел. Он скакал по следам индейцев, а когда стемнело, рискнул спешиться и осторожно продвигаться в том направлении, которое показалось ему верным. И тут за холмами рвануло. Он пошел туда. Лошадь упиралась, Енот привязал ее. Ползком забрался на холм и увидел лощину, залитую голубым светом. По лощине валялись какие-то обломки, и на траве лежала мертвая голая баба. Енот еще подумал, что индейцы ее использовали и бросили. Он спустился вниз, пригляделся и понял, что это совсем не та баба. И вроде никто ее не пользовал, а она как бы в глубоком обмороке. И индейцев никаких поблизости. Свет угасал, тогда Енот замотал бабу в плащ и понес оттуда. Она небольшая была, ему под стать. И красивая, очень красивая, очень. Она и сейчас красивая.

Молодая, говорит Рик.

Все еще молодая, кивает Дядя. Не такая, как тридцать лет назад, но… Будто она за это время прожила от силы лет десять. Кстати, Енот тоже мог бы выглядеть постарше.

Я думаю об этом столько, сколько знаю ее, говорит Рик. Я вчера здоровался с ней на улице и думал об этом. В нее нельзя не влюбиться, правда, Дядя? Но она какая-то… Не такая, как мы.

Разумеется, говорит Дядя. Странно было бы предположить, будто женщина, зародившаяся из голубого огня в степи, окажется во всем подобна нам. Тем не менее физически она вполне человек, что засвидетельствовал доктор, который ее осматривал. Я бы немного больше сказал, но это уже выходит за рамки допустимого в приличном обществе.

Голубой огонь и обломки, бормочет Рик, голубой огонь и обломки. А что за обломки?

Железки, говорит Дядя. Непонятные бесполезные железки. Мы побоялись брать их в руки, очень уж это дело отдавало бесовщиной. Но я видел обломки своими глазами. Трое наших, и я в том числе, специально ездили проверить слова Енота. Чтобы потом никто не посмел обвинить его во лжи. Обломки, наверное, и по сей день там, только в землю вросли, не забудь лопату. Могу показать на карте место.

Какой смысл, хмыкает Рик. Но что же это было?

Никто не знает, говорит Дядя. Может, знает она сама. И если знает, наверное, сообщила Еноту. А может, и нет. Для нас главным было то, что она человек. Доктор пошептался со священником, тот пришел, глянул на нее одним глазом… И сказал: красота ее, конечно, вызывает понятные опасения. Но то, что дщерь сия ведет себя как новорожденное дитя, прямо указывает на чудо. А чудо – оно и есть чудо. Шапки прочь, всем смирно, помолимся. Сказал, как отрезал. Он ее и окрестил потом. Он такой был священник… Правильный. Бывший капеллан. Оружие терпеть не мог. Говорил, как увижу своего прихожанина с ружьем, так и подмывает схватить ружье за ствол да прихожанина – по башке прикладом!

Постой, а другую-то бабу нашли вы, спрашивает Рик.

Джонни Конь неожиданно фыркает.

Сама вернулась к осени, ухмыляется Дядя. Злая, как сто чертей. Мы ее искали, честно. Но индейцы, они тоже слышали взрыв и видели голубой свет. Перепугались, снялись с обжитого места и удрали к самой границе. С той поры их тут не водится.

И что же, говорит Рик, вот так все с таинственной женщиной устроилось само собой? Приняли как родную, выдали за Енота – и спокойно зажили?..

А как бы ты хотел, удивляется Дядя. Здесь тебе не Вашингтон. И даже не Линкольн. Съезди на север, там тебе расскажут про Бродячего Духа. На западе – про Человека-Жука. Нечисти вокруг до черта. Говорящие койоты, рогатые змеи… И поди разберись, правда это нечисть или чья-то белая горячка вышла погулять.

Я разбирался. И на севере, и на западе. Я побывал везде и вот добрался сюда. Удивительно, как просто они утаили свое местное чудо. Взяли и ассимилировали его.

Но зато сохранили.

А могли… Страшно подумать, что могли сделать с беспомощной девушкой эти существа, порой стрелявшие друг в друга, если не попадалось более достойной мишени. Дядя о таком не расскажет, не вспомнит, он постарался забыть, хорошо постарался.

Он ведь тоже был когда-то «молодым идиотом». И он, и этот сказочно благородный Енот. И милейший Огест Вильям Чарлтон, мирно дремлющий в навозе у крыльца. Ой, неспроста забавный алкоголик Плюх так ненавидел страшных братьев Клэнтонов…

Убийцы. Грабители. Насильники.

Я отвлекся. Это простительно – мне все уже ясно.

А Дядя говорит.

Енот сказал: я ее нашел, она будет моя. Мы согласились. А дальше… Понимаешь, говорит Дядя, я не могу утверждать, что она сломала Еноту жизнь, боже упаси. Но все у него пошло наперекосяк. Когда бедняжка очнулась – примерно через сутки после того, как ее нашли, – она была не просто слаба, будто новорожденная. Он и вела себя как младенец. Не умела говорить, не умела ничего делать, на ноги ее ставили доктор и Енот вместе. А она только глядела во все стороны огромными своими глазищами и иногда тихо плакала. Даже жевать пришлось ее учить, я уж молчу об остальном. И тогда Енот стал ее нянькой. Он уволился с ранчо, перебрался в город, снял домишко на отшибе и забрал девушку к себе. Ну, если честно, Еноту много помогали. Потому что она почти всем понравилась с первого взгляда. А кому не понравилась, того попросили не распространяться об этом. Знаешь, я так подумал, реши священник объявить ее отродьем дьявола, у него возникли бы проблемы. Но это я подумал много позже и в чисто философском плане. А тогда все поняли, что нам на голову свалился ангел. И уж если кому-то должно было достаться такое счастье, то, конечно, Еноту, невезучему в любви. Сама мамаша Шварцкопф натаскивала девушку готовить и шить. Доктор преподавал ей гигиену и всякие другие полезные вещи. Священник вел с девушкой беседы о божественном. И фактически научил ее говорить. Хотя рот она открывает редко. Что выгодно отличает ее от большинства местных дам. Но ее и так понимаешь, просто по взгляду. С Енотом она, кажется, не разговаривает вообще. Им это ни к чему. Заметь, она с самого начала знала, кто ее спас, и глядела на Енота как на божество. А может, он ей тоже с первого взгляда понравился. Когда ей было плохо, когда она плакала, едва приходил Енот, она кидалась к нему в объятья и успокаивалась.

И наконец, их обвенчали, заканчивает историю Рик. Года через два, да, после того, как она тут появилась.

Около того, кивает Дядя. Жених напялил звезду депутата, невеста учтиво щебетала благодарности, весь город перепился в хлам. Енот взял ссуду и переехал в дом на главной улице, во-он тот, отсюда видно. Казалось, теперь всеобщему счастью не будет конца… Кстати, о концах. Что-то у нас тут пусто.

Упреждая движение Рика, я показываю бармену на наш столик. Джонни Конь странно косится на меня. Вероятно, ему шестое индейское чувство подсказывает, что никакой я не коммивояжер.

У них спальня на втором этаже, хихикает Дядя. И даже сейчас, если пройти ночью мимо, услышишь, как весь дом ходит ходуном. В этом смысле они редкостно счастливая пара. То, что нет детей… Такое случается. Это горе, конечно, но тут все в руке Божьей. А может, она и правда ангел, и тогда какие уж дети от брака с простым смертным. Было время, я склонялся к мысли, что она именно ангел. Сейчас мне как-то все равно, не те мои годы ломать голову над чужими проблемами, а раньше я искал разгадку. И только в ангельской сущности жены Енота мог ее найти.

Несколько секунд Дядя молчит, глядя в пустую стопку.

Потому что не может обычная женщина так переменить взрослого самостоятельного мужчину, бормочет Дядя. Мужчину, который способен всадить весь барабан в консервную банку, крутящуюся на конце веревки, и побриться в темноте.

Джонни Конь хмыкает и выдает странную ремарку.

Баба не мужик, говорит Джонни Конь.

Несколько мгновений Рик и Дядя оторопело глядят на Коня.

Сильное высказывание, говорит Дядя. Умри, не оспоришь.

М-да… Побриться в темноте и я могу, замечает Рик. А вот насчет консервной банки… Не пробовал. И не буду.

Началось все с выпивки, говорит Дядя. Енот стал гораздо реже заглядывать в салун. Мы над ним подтрунивали – мол, дело молодое, силы уходят понятно куда, какое уж тут питье. Но однажды в его дежурство я сильно перебрал. И Енот, добрая душа, отвел меня под руку в офис шерифа проспаться. Чтобы моя благоверная не учинила надо мной расправу – водилось за ней такое. Когда город более-менее утих, Енот вытащил бутылку, налил мне добавить и сам моментально надрызгался. И пожаловался, что жена терпеть не может, когда он пьет. Она не кричит, не ругается, а просто закрывается от него. Я переспросил – запирается на замок? Енот посмотрел на меня как на полного осла, потом горько рассмеялся и сказал – ну да, что-то в этом роде. И когда она закрывается, Еноту очень плохо, поэтому он пьет только по праздникам или если совсем тоска накатит. Как вы вообще – поинтересовался я. И Енота прорвало! Он, похоже, никому не рассказывал столько. Жаль, что я был пьян и запомнил лишь самое главное. Но зато я поверил!

Енот с женой общались без слов. Она знала все его мысли, предугадывала все желания. Если он грустил, она просто гладила его по голове, и ему становилось легко. Если Енот веселился – радовалась с ним вместе. Они были совершенно безоблачно счастливы вдвоем. И ради этого Енот готов был на многое, даже на отказ от рюмки. Правда, тогда он еще надеялся, что пойдут дети. Ему на ум не шло, что такого может не быть. Он не знал, а чувствовал – именно чувствовал, – как жена восхищается им. Рассказывал, как она любуется его телом и душой. Да, да, именно так он говорил.

Согласитесь, за такое отношение мужчина готов в лепешку расшибиться. А уж если он сам женщину искренне любит – то и любого в лепешку расшибить.

И вот как раз с этим встала новая проблема.

Еноту в те годы не приходилось стрелять. Он, конечно, тренировался, весь забор издырявил на заднем дворе. И на охоту ходил. Но поднимать ствол на человека ему просто не было нужды. Да что там ствол – руку поднимать! Енота слишком уважали в городе. Шериф или депутат в этом смысле похож на бандита: сначала работает на славу, потом слава работает на него. Когда приходилось утихомиривать разгулявшуюся пьянь, Еноту хватало грозного окрика. Ну, и община стояла за парня горой. Если кто на Енота лез, тут же находилось до черта желающих скрутить смутьяна. Пусть и таких же пьяных, но вполне мирно настроенных. И еще, сами понимаете, когда подходит и читает нотацию депутат, едва достающий тебе до плеча… Нужно быть последней дрянью, чтобы такого обидеть. Тем более депутат всегда прав и никогда ни от кого не требует лишнего или невыполнимого. Повторяю: он справедливый был, Енот. Он и сейчас ничуть не хуже.

А потом в город сунулась на разведку мелкая сошка из банды Клэнтонов. Покрутилась тут, покрутилась там… Шериф смекнул, к чему идет дело, они с Енотом пригласили шпиона в офис и передали Клэнтонам совет держаться от города подальше. Сначала хотели вырезать совет у шпиона на заднице, но обошлись словесным внушением. Город ощетинился стволами и стал ждать налета. Клэнтоны всегда атаковали в лоб, когда знали, что готовится теплая встреча. Не просачивались втихаря, к банку поближе, а нагло заезжали по главной улице развернутым строем, пуляя по окнам и гогоча. Наверное, этим напором и объяснялись все их успехи. Шериф Эрп прищучил братцев, потому что они вконец распоясались и потеряли осторожность. Были пьяны с утра до ночи и совершенно ничего не соображали. Хвати у Клэнтонов ума понять, насколько Эрп достойный противник… их бы убил попозже какой-нибудь другой шериф.

На нас Клэнтоны наскочили, когда еще не успели окончательно пропить мозги. Мы ждали атаки месяц, но ее все не было. Следов банды в окрестностях никто не замечал. Тогда мы расслабились. Сняли караулы. Тут-то банда и подкралась. Воскресным вечером. Мы на всякий случай разрешили ношение оружия по выходным, но много ли с того толку, когда полгорода уже не отличит ствола от приклада, а посреди дороги лежит Плюх.

Надо отдать Плюху должное. Валяясь ухом на земле, он первым услышал топот копыт. Вскочил, крикнул «Тревога!», бросился к салуну, выдернул из-под крыльца винчестер – откуда только узнал! – и открыл стрельбу. Все его пули угодили в заведение мамаши Шварцкопф, но шуму он наделал преизрядно.

Клэнтонов было человек шесть или восемь, но уж точно меньше десяти. Они заорали и рванули во весь опор, стреляя по дверям и окнам салуна, чтобы не дать народу высунуться. Появились первые раненые, началась паника. Новый дом Енота стоял на главной улице, и, когда банда проезжала мимо, из-за угла показались стволы. Там прятался сам хозяин, очень спокойный, с обоими своими револьверами в руках и дробовиком на плече.

То, что половина банды сыграла бы в гроб прямо из седла, удайся Еноту его засада, я вам гарантирую.

Но случилось непредвиденное. Раздался пронзительный крик, такой громкий, что его услышал чуть ли не весь город, и на Енота из окна прыгнула его супруга. Она схватила мужа за руки, сшибла на землю и упала сверху.

Кажется, Енот успел произвести один выстрел, но, скорее всего, непроизвольный.

Лошади налетчиков дружно шарахнулись в сторону, банда слегка замешкалась, и кто-то из подручных Клэнтонов словил-таки пулю, выпущенную с крыльца салуна. Так что, в принципе, Енот городу помог.

Клэнтоны несколько раз выстрелили в проулок, где катались по пыли, немилосердно волтузя друг друга, Енот с женой, но промахнулись.

Дальше были анархия и бедлам, в результате которых городу остались два трупа налетчиков, с дюжину своих раненых, опустошенный банк и потерявший лицо Енот. Да, еще Плюх успел под шумок стащить в салуне бутылку виски и тут же ее выжрать.

А Енот назавтра явился к шерифу. Положил на стол звезду депутата. И сказал, пряча глаза, – прости, я больше не могу исполнять свои обязанности. Мне, понимаешь ли, нельзя стрелять в людей.

Религия запрещает, да, съязвил шериф, баюкая перевязанную руку.

Жена, сказал Енот. Извини, сказал. Можешь отдать меня под суд за то, что я в ответственный момент не защитил город. Но я иначе не могу. Повернулся и ушел. Шериф крикнул ему вслед, что пригласит на вакантную должность алкоголика Плюха, от того больше толку – но Еноту, похоже, было все равно.

Через десять лет мы забрали его назад, говорит Дядя. Вот и вся история.

И выразительно стукает донышком пустой стопки по столешнице.

Как это – забрали, удивляется Рик. Енот уезжал? А я и не знал.

Машет бармену.

Взяли бы сразу бутылку, говорит бармен, мой пацан запарился бегать, сейчас же не воскресенье, больше подавальщиков нет.

Пусть быстрее шевелится, советует Дядя, вот и на второго ежедневного подавальщика заработаете.

А вы больше экономьте, бурчит под нос бармен.

Дорого все, вздыхает Дядя, все очень дорого. И дальше будет только дороже. Цивилизация наступает, черт ее побери. Навыдумывали бесполезных финтифлюшек и дерут за них деньги. Вот, например, ты, парень, запамятовал я, что ты продаешь?

Расходные материалы и запчасти для швейных машин, сэр.

А-а, говорит Дядя, ну это ладно.

Два чемодана барахла, хотите покажу, сэр? Возьмите хотя бы рекламный проспект, супруге вашей пригодится. Закажет себе что-нибудь по почте.

Ладно, повторяет Дядя. Расслабься, парень. Просто мне показалось вдруг, что ты газетчик. Физиономия у тебя… Нарочито простецкая.

А вы много видели коммивояжеров с хитрыми мордами, сэр? Простота и открытость – наш бизнес. Я должен вызывать расположение, иначе ничего не продам. Внутри-то я редкий хитрец, конечно.

Дядя и Рик одобрительно смеются.

А Джонни Конь окончательно уверился в том, что я не коммивояжер.

Твое здоровье, парень, говорит Дядя.

Ваше здоровье, господа.

Так все-таки про Енота, Рик теребит Дядю, откуда вы его забрали, я думал, он всегда тут жил.

Енот укатил в тот же день, говорит Дядя. Прикупил захудалую ферму и стал помаленьку крестьянствовать. Изредка заезжал в город за припасами, ну и на ярмарках мы его встречали. Перекидывались словечком-другим. Он изменился заметно, стал тихий, смирный, рассудительный. Прямо, кажется, дай по шее, не ответит. Помню, наш Плюх все кипятился – чего это Енот такой просветленный, аж до отвращения, не съездить ли ему в ухо? Ну и съездил однажды. Ка-ак Енот схватил оглоблю да ка-ак перекрестил ею старого приятеля… И тут я увидел, что в Еноте много чего осталось от того ушлого парня, которого мы помнили. Главное, в нем жили боль и тоска по Еноту прежнему. Он, конечно, допрыгался с этими поисками идеальной женщины и этой безумной романтической любовью. Попал в западню, которую поставил сам на себя. Но теперь я знал, как можно все вернуть назад. Если не все, то основное.

Это было не бескорыстно. У нас проворовался городской казначей, да столько украл, подлец, что едва удалось отбить его у толпы линчевателей. И мы искали честного парня на замену. Весь город засмущали вопросами. Подходили и спрашивали – будешь, сволочь, воровать?! Вы не смейтесь, дело серьезное. В общем, когда нам это надоело, мы сели на лошадей и поскакали к Еноту. Как бы проведать.

А она стояла у ворот фермы, будто ждала нас. Мы посмотрели на нее и дружно потеряли дар речи. Подошел Енот. Тоже молча. И тут мы поняли, какая пропасть лежит между нами и этой странной парой. Десять лет мы их толком не видели. Кого мы зовем в город, черт побери? С чего мы взяли, что знаем этих людей? И могут ли они зваться людьми? Свежие, молодые, с острыми живыми глазами, они разглядывали нас, а мы – их. И мы казались себе дряхлыми стариками, и плечи наши сгибались под тяжестью бесчисленных грехов. А она… Да ладно, какие претензии к ангелу – но Енот?! Ведь был такой же, как все мы, наемный стрелок с туманным прошлым. Знаете, в тот момент я готов был избить его. От ненависти к себе. Спрыгнуть с коня, и в грязь, в грязь ткнуть эту невинную морду! Но я понял, что именно себя ненавижу и презираю. И опомнился.

А Енот сказал – если мы вам очень нужны, ребята… Именно так – «мы».

А она вообще ничего не сказала.

Вот. И хватит на сегодня. Догоняй меня, Джонни, если не передумал.

Дядя кивает Рику и мне, встает и выходит из салуна.

Хм, говорит Рик, вы заметили, как ловко он замял историю про Енота и депутата, которого тот якобы собирался грохнуть? Они, конечно, были крутые парни, никто не спорит, но стреляться с городской властью – это чересчур даже для старых добрых времен. Да и чем Еноту помешал тот депутат…

Джонни Конь зачем-то косится на меня, поворачивается к Рику.

Депутат задавал много вопросов, говорит Джонни Конь.

И пока Рик думает, как бы съязвить в ответ, двери салуна успевают захлопнуться за спиной Коня.

Они так со всеми тут, бурчит Рик, не обращайте внимания. Как с мальчишками. Они, видите ли, основали этот город, и теперь попробуй им чего скажи. Из них самые нормальные Плюх и Енот. Ну, Плюха вы видели, а Енот, он добрый и совсем не задирает нос. Я, конечно, только за глаза его зову Енотом, так-то он…

До свидания, мистер Рик. Пойду слегка проветрюсь, если вы не возражаете.

Хорошо на улице. Привольно и тихо. Даже Огест Вильям Чарлтон не раздражает. Я миную несколько домов, слегка забираю влево, направляясь к крыльцу изящного двухэтажного здания, и резко останавливаюсь.

Здесь это называют «встал как вкопанный».

В меня целятся из винчестеров с трех разных крыш. А на веранде в кресле-качалке сидит Енот и крутит между пальцами мой значок федерального агента.

Он именно такой, как я его представлял, этот человек. Сухой, поджарый, некрупный, выглядит лет на сорок в свои шестьдесят и излучает опасность.

Своими руками он больше не убивает.

Они охотники, думает Енот. Привыкли ждать подолгу, сливаясь с местностью, понимаешь? Сливаясь не только телом, но и мысленно. Поэтому ты их и не заметил.

Я подхожу к веранде и облокачиваюсь на перила. Интересно мы выглядим, наверное, для стороннего наблюдателя – двое мужчин, беседующих молча.

Я пришел с миром. Вы же знаете.

Не знаю, думает Енот. Ты слишком долго разнюхивал тут. Мог бы сразу обратиться ко мне.

Стрелки на крышах поразительно спокойны. Но любое мое резкое движение спровоцирует огонь. Такой у них приказ.

Мне важно было выяснить, как все произошло.

Вот и выяснил бы у меня, думает Енот.

Мне уже случалось быть мишенью здесь. Неприятно, но увернуться можно. Однако сейчас я, кажется, попался.

Я здесь, чтобы оказать помощь, не более того.

Ты здорово поможешь, если уберешься из города.

И где-то за городской чертой со мной произойдет несчастный случай? Я читаю это в колючих глазах Енота.

Я не заберу ее у вас.

Не заберешь, кивает Енот. Не дам. Она моя.

У салуна проснулся Огест Вильям Чарлтон. Стоя на четвереньках, отряхивается от навоза.

Только разрешите мне поговорить с ней.

Ты же знаешь, разводит руками Енот, она не хочет этого. Она бы давно связалась с тобой. Меня она слышит за милю, а уж тебя-то…

Папаша Плюх медленно бредет по улице в нашу сторону. Лишь бы не плюхнулся снова.

Неужели вам самому не хочется узнать, откуда прибыла ваша жена? И кто она? Почему вы гоните меня?

Она моя жена, думает Енот. Мне этого достаточно.

Вещи придется бросить, очень жаль. Будет тут у кого-то шпулька от швейной машины, способная намотать на себя время, словно нить…

Я даже не пытаюсь вас переубедить. Вы сами принимаете решение. Мне только интересно – почему?

А вот не любим мы чужих, улыбается Енот.

…и приводной ремень для пространства.

Но вы сами уже не очень здешний, верно? Давайте пообщаемся чуть более раскованно. Я же полностью в вашей власти.

Вот я и прошу тебя убраться, думает Енот.

А значок федерального агента – что ж, подделка она и есть подделка.

Мне нужно совсем немного информации, и я действительно уберусь. Навсегда.

Твоя информация на втором этаже, показывает Енот. Попробуй, добудь ее.

Ну, провоцировать меня бессмысленно. Я сразу понял, что проиграл. Теперь надо спасать свою жизнь. Плюх сделает еще несколько шагов, и все три стрелка на мгновение отвлекутся. Тогда я нырну в проход между домами.

Почему вы мне не верите?

Потому что ты не веришь самому себе, парень.

Ваш ход, Огест Вильям Чарлтон.

Эй, мистер, говорит Плюх. А не найдется ли у вас…

Я давно уже оглаживаю пальцем запонку на правом манжете. Короткий нажим. Облако тьмы на миг окутывает улицу. И я исчезаю. Я бегу так быстро, как не может никто здесь. Вот, я убежал. Спасся.

Прощайте.

Убийцы.

Мать твою, мать твою, мать твою, говорит Плюх, когда тьма рассеивается. Что это было? Енот! Здорово, старина, мать твою! Одолжи монету, а?

Подходят Дядя и Конь.

Как же он нас боится, говорит Енот, как же он нас боится.

Я вас не боюсь, заявляет Плюх, я никогда вас не боялся, кого угодно спросите.

Иди уже домой, просит Дядя, надоел.

Тогда одолжи монету, требует Плюх, а то мне худо будет.

Это шантаж, говорит Дядя.

На, возьми монету, только отстань, говорит Енот, швыряя в Плюха доллар.

Премного благодарен, кивает Плюх, ловко хватая доллар на лету.

Напрасно, качает головой Дядя, провожая неодобрительным взглядом Плюха, ковыляющего к салуну. Подачки развращают людей.

Слушай, ты, законник, говорит Енот, не буду же я гнать Огги пинками, верно?

Да ты и муху пинками не прогонишь, фыркает Дядя.

Скажи это нашему гостю, советует Енот. Бьюсь об заклад, он убежал отсюда с полными штанами. В жизни меня никто так не боялся. Я уже сам начал себя побаиваться. Заразился от этого чудика. Хорошо, Плюх подошел, а то я просто не знал, как поступать дальше.

Он не вернется, спрашивает Дядя, а? Нам шпионов не надо. Лазает, понимаешь, вынюхивает…

Он не вернется, заверяет Енот. Он здесь и так умирал от страха каждую минуту, а уж мы на него ужасу нагнали дальше некуда. Да, слушай, вещички его я бы посоветовал закопать поглубже. Буквально – закопать. И это тоже.

Енот протягивает Дяде значок.

Как ты думаешь, спрашивает Дядя, понижая голос, это был шпион с небес или из преисподней?

Конечно, из преисподней, отвечает Енот. Сам знаешь, ангелы не умеют бояться. Ты же знаком с одним из них.

Но зачем этому мелкому бесу понадобился наш ангел, задумчиво бормочет Дядя.

Ладно, хватит придуриваться, говорит Енот, зевая, он уже далеко и не может слышать нас. Как я устал сегодня! Спать пойду. Спасибо всем. Не забудьте угостить ребят. Они заслужили. Могли ведь запросто всадить нашему гостю пулю в задницу.

А все равно она ангел, говорит Дядя. Так и передай.

С удовольствием, кивает Енот, поворачиваясь к двери.

И тут Джонни Конь подводит итог дня.

До чего же вы, белые, ограниченные и нелюбопытные люди, говорит Джонни Конь. Вот ты, Енотище, спрятался, извини за выражение, бабе под юбку и ничего вокруг себя видеть не хочешь. А ты, Дядечка, дай тебе волю, обнес бы город десятифутовым забором без ворот. Тьфу! Помяните мое слово, Северо-Американские Соединенные Штаты однажды капитально погорят из-за этой тупости.

Дядя обиженно надувается. Енот хмуро смотрит на Коня, жуя губу.

Хорошо, говорит он, бери ребят, дуй на север вдоль железной дороги. У первой же от города водокачки ты найдешь шпиона и сможешь устроить ему допрос. Только он не британский шпион и даже не мексиканский. Тебя сильно обрадует, если он прибыл, допустим, с Луны?

С Марса, авторитетно заявляет Дядя.

И что, вкрадчиво спрашивает Енот, ну, и что?

А вдруг они хотят нас завоевать, бурчит Джонни Конь.

На втором этаже звонко и молодо смеется женщина.

Енот еще секунду медлит, безнадежно машет рукой и спешит наверх.

Дядя с Конем, переглянувшись, направляются к заведению мамаши Шварцкопф.

Енот входит в спальню.

Дорогая, думает он, ты спасла меня от цирроза печени и бандитской пули в голову. Я твой до гроба. Я люблю тебя, черт побери. Но это не значит, что когда мужчина занят делом, можно показывать ему всякие дразнилки. Пару раз я чуть не расхохотался. Будь посерьезнее, а?

Кто бы говорил, улыбается она. Ты просто упивался своей ролью. И сыграл отлично, между прочим. А Дядя правда собирался арестовать и пытать его?

Конечно, дорогая. Здесь не Вашингтон и даже не Линкольн. Здесь очень не любят чужаков, а тем более шпионов. Они готовили ловушку прямо на выходе из салуна. Плюх должен был схватить парня за ногу, и тут же с балкона второго этажа ему на шею кидали петлю. Он ничего не успел бы сделать. Мне пришлось сказать Дяде, что парень – мой, и точка. А потом – самому парню дать это прочувствовать.

Я горжусь тобой, снова улыбается она. Ты, как обычно, не оставил никому выбора. Они все пытаются, насколько могут, сузить чужое поле решений, а ты просто отнимаешь у других право выбирать.

Только не у тебя, думает Енот. Слушай, какого черта, ты мне давным-давно отдала все долги…

Давай не будем об этом, просит она. Любимый, не хмурься. Ты устал, у тебя был трудный день. Иди сюда, ложись.

А что мне остается, думает Енот, что мне остается.

Я сижу на насыпи у водокачки, поджидая состав. Рядом переминаются с ноги на ногу лошади и прохаживаются трое вооруженных мужчин. Мы уже познакомились. Они дали мне пару долларов – я сказал, что в городе меня обчистили до нитки и пытались убить.

Собственно, так и было.

Когда эти трое ограбят поезд, я сяду на него и поеду на север.

Кто-нибудь, заберите меня отсюда прямо сейчас.


Октябрь 2004 г.


ООО «Психотроника» и АО «Психфак»

анонсируют профессиональный бюллетень «ВОПРОСЫ ЗОМБИРОВАНИЯ»

В текущем выпуске:


Наркокартели готовят потребителей

Почему детские игрушки так странно окрашены? Их «кислотная» цветовая гамма – результат заговора. Зеленые бегемоты, синие зайцы и красные слоны перенастраивают сознание детей. Вырастая, ребенок недоумевает: почему весь мир неправильного цвета? Теперь осталось дать ему попробовать «кислоту» – и он наконец-то попадет в комфортно окрашенное пространство. Стр. 10


Мобильные унификаторы

Излучение мобильных телефонов не вредно для мозга. Вредны сами мобильники. Полная открытость для контакта, которую принесла мобильная связь, резко повысила интенсивность общения. Но общение предполагает компромиссы. «Омобиленное» поколение договаривается и соглашается в десять раз чаще, чем их родители. Так стирается грань между отдельными личностями. Посмотрите: они едва различимы даже внешне. Что в перспективе? Общество единого мнения по всем вопросам? Общество одинаковых людей? Или единый всепланетный организм? Стр. 36


Кризис в ГТ-отрасли

«Гуманитарные технологии» влияют не только на сознание масс, но и на самих технологов. Опытный PR-консультант с одного взгляда определяет годовой доход собеседника, и если тот зарабатывает меньше $1 000 000, гуманитарный технолог просто не в состоянии с ним общаться. Лидеры ГТ-отрасли не могут нормально вызвать такси и сделать заказ официанту! Знаменитые политтехнологи отказываются от интервью! Известный методолог ушел из семьи! Вопрос дня: надо ли их спасать, и если да – то как?! Стр. 62


Музыкальная страничка: рок-н-ролл мертв?

Американская альтернатив-группа «Big Mistake!» закидала слушателей гнилыми помидорами и тухлыми яйцами. Результат превзошел все ожидания.


Новости спорта

Все привыкли к тому, что врачи конкурирующих команд «сдают» друг друга допинг-контролю. Теперь эта война вышла на новый уровень. Они травят чужих спортсменов! Обзор рынка антидопингов, дестимуляторов и депрессантов.


Также в номере: кроссворд, постер для взрослых, презерватив с алюминиевым напылением для защиты от излучения мобильных телефонов.


ООО «ПСИХОТРОНИКА»

БЬЮЩАЯ В ГЛАЗ РЕАЛЬНОСТЬ


Параноик Никанор

Он приходит ко мне на почту строго раз в полгода. Всегда с одной и той же репликой.

– Ну что, – говорит, – сетевик…

«Сетевик» он произносит с таким выражением лица, будто я минимум зоофил. Хотя мне по долгу службы положено, между прочим. Не зоофилить, конечно. Просто слегка онлайн. У отделения связи неограниченный доступ. А то чего я, спрашивается, забыл в родном селе, чтобы из города – да обратно?

– Ну что, сетевик… Подпиши-ка ты меня на какое-нибудь махрово-реакционное издание!

Только не подумайте, будто Ник шутит. Вовсе нет, он просто ставит задачу.

В последний раз я его обидел.

– Слыхал, – говорю, – про такой очень популярный интернет-журнал: «Русский Долдон»?

Ник без лишних слов – за костыль. Сам шутить не умеет и чужих шуток отродясь не понимал. Я ему:

– А ну, отставить порчу материальных ценностей имущества! Некоторым инвалидам такие развлечения не по карману.

Тут он малость поостыл. Действительно ведь инвалид, и пенсия крошечная. Стоит, костыль задравши, пошатывается – тяжело ему после второй контузии равновесие держать, – а на глазах почти что слезы. Мне даже стыдно немножко стало, я сразу в монитор уткнулся, дабы чувств своих не выказывать. А то подумает еще, мол, я его жалею, мол, все забыл.

– Что же ты, – бормочет, – Леха, так со мной?.. Знаешь же, мне нервничать вредно.

– Жить вообще, – отвечаю, – вредно. Особенно таким, как я, в одном селе с такими, как ты.

Поговорили, называется, родственнички.

* * *

Ник мой дядя, материн двоюродный брат. Мне почти тридцатник, ему полста, а впечатление такое, будто я старше его вдвое. То есть физически мы оба не в лучшей форме, но я сейчас про голову. С этим предметом у Ника давно проблемы. Сколько его помню: а это примерно столько же, сколько я помню себя. Уверен, все из-за имени. Вот я, например, просто Леха и живу себе, никого не трогаю. Нет в моем скромном типично русском имени скрытого замаха на рубль. Амбиций бессмысленных нет, ясно? А этот – Никанор. Вы только послушайте, как звучит: Ни-ка-нор-р… Тут вам и «никогда», и отдельно «ка» громко звенящее, и под конец рычание, причем тоже какое-то отрицательное, что ли. Не имя, а посыл всех окружающих далеко и надолго. Думаете, легко с таким имечком вырасти нормальным человеком? Это я не Ника оправдываю, а вам намекаю. Чтобы вы трижды подумали до того, как обозвать сына каким-нибудь Павсикакием.

У нас в Красной Сыти народ все больше по железу. Трактора, комбайны, сеялки-веялки разные, пилорама еще. Ну и развлечения традиционные – винище, телевизор, на танцах подраться, рыбки поудить, зверя или птицу добыть. В общем, нормальная спокойная жизнь для таких, кто не Ермолай Солженицын, а просто Леха. С трех сторон от села – поля бескрайние и озера бездонные, с четвертой лес глухой. От себя добавлю: настолько дикий, что в нем однажды городской экологический инспектор едва насмерть не заплутал. В лесу два очага цивилизации – крошечная деревня Большие Пырки и очень секретная военная база.

Пырки эти такая глухомань, что туда даже электричество пришло только при развитом социализме и за большую взятку в райком партии, а магазина как не было, так и нет. Охотхозяйство: лесники там и прочие егеря. Есть пара симпатичных девчонок. В целом население грубое, нетактичное, кормится лесом, сплошь потомственные стрелки-промысловики из разряда «белку в глаз, медведя в ухо», жмоты и кулачье. Раньше ходили к нам на танцы, а теперь мы с ними в состоянии холодной войны. Был один неприятный эпизод, после которого мы их деревню называем исключительно «Большие Дырки», а они нас – «Красная Сыпь». Что не совсем честно: наши-то хотя бы вылечились.

А военная база действительно очень секретная, мы про нее почти ничего не знаем. Да ее и не разглядишь толком. Вырезан кусок леса, и на его место встроена ракетная «точка». Из-за забора виднеются казармы, а между ними, говорят, площадка, на которой только пара домиков и несколько люков. Под самым большим люком – шахта с ракетой «Кипарис-М», нацеленной, по словам того же Ника, прямехонько на нью-йоркский Киберсити. Правда, согласно международным протоколам, все русские суперракеты чуть ли не себе под хвост целятся, но Ник говорит – у президентов на столе один протокол, а тут, в лесу, совсем другой. Чтобы юсеры много о себе не воображали.

Я так полагаю, девчонки из Пырок-Дырок заразу к нам на танцы прямиком от ракетчиков притащили. Видно, налажены там у них… тесные контакты третьего вида, хе-хе. В лесу-то откуда такой инфекции взяться? Во всяком случае, Ник уверял, что на его памяти ничего подобного не было. Он сам изначально пыркинский, Ник-то. Его оттуда невежливо попросили, когда из армии вернулся. Мама говорит, он был до этого нормальный. А в армии приучился читать слишком умные книги и домой пришел с ног до головы в идеях. Ну, и давай их пропагандировать. Соседи поначалу слушали и дивились, а потом говорят: вали-ка ты, мил-друг, от греха подальше в Красную Сыть. Мол, оттуда до города меньше сотни верст, и там, наверное, ко всякому привыкли.

А вот не ко всякому. Я хотя и просто Леха, но человек местами просвещенный. То есть знаю, допустим, что слово «жидомасон» пишется слитно. Но когда Ник задвигает про каких-то протославян и гиперборейцев, от которых пошла наша великая нация, мне становится кисло. Видите ли, сердце каждого русского должно переполняться гордостью при мысли о том, что это именно мы сокрушили Трою, растоптали богомерзкий Рим и поставили на уши Британские острова. М-да, суровая такая национальная специальность – всех крушить, топтать и ставить раком. Могуч славянин, глубокие следы в истории оставляет. Прямо как Годзилла. Вообще, конечно, здорово, что викинги тоже были русские. Я даже не против, чтобы атланты были русские. Да я в принципе ничего не против, только не надо со всем этим ко мне лезть. А Ника хлебом не корми, дай пристать к человеку насчет исторической роли нашего, видите ли, богоизбранного народа.

До меня одно не доходит. Пусть мы все из себя русские. То есть викинги, атланты и такое прочее. Это что, дает нам право со своим уставом переться в любые монастыри? Ладно, юсеры ко всем цепляются, потому что напечатали слишком много денег и возомнили о себе. А мы? Потому что знаем, как надо правильно жить? Или потому что тоже возомнили о себе – будто непобедимые? По мне все разговоры о нашем праве влиять на судьбы мира такая же муть, как Великая Юсеровская Мечта. И тот, кто считает русских выше других, сам уподобляется юсеру.

Ник в ответ на такие речи плюется. По нему выходит, что есть разница между нацией, которая избрана, дабы вести за собой народы, и нацией, которая жадно разевает хлебало на мировое господство. Поэтому наша задача всемерно противостоять врагам, и так уже скупившим пол-России. Ибо юсеры в отличие от русских давно поняли, кто именно предназначен в лидеры планеты велением свыше, а кто нет, и теперь работают на опережение.

В общем, по Нику получается, что кругом одни враги. Можете себе представить, как он с таким отношением к жизни устраивался в Красной Сыти. Он ведь хотя и деревенский, а даже машину водить толком не научился. Устроился было на пилораму, моментально что-то там сломал, да еще и со всеми переругался. С ружьишком в лес всегда пожалуйста, сеть в озеро закинуть для него тоже милое дело, а пахать-сеять – фиг. У всех огороды, у Ника заросли сорняков. Зато язык без костей. Родственники его сначала подкармливали, так он и их задолбал своими проповедями.

Ему бы тогда жениться, глядишь, все бы и наладилось. Девицы на Ника поначалу смотрели с интересом, парень-то он был видный. Идет по селу: волосы светлые назад зачесаны, глаза слегка навыкате, плечи развернуты, ноги расставлены, будто между ними что-то мешается, – не мужик, загляденье. Они все такие, эти лесовики пыркинские. Косая сажень в плечах и накачанная простата размером с кулак. Богатыри, короче. Только в отличие от Ника трепаться не любят и фантастики отродясь не читали. А этот по любому поводу шпарит цитатами из писателя Добрынина. Для сельской местности явный перебор. И вскорости начали барышни от нашего героя шарахаться.

Поболтался Ник в Красной Сыти с годик, видит: никому он здесь не нужен. Кинул в рюкзак пару любимых романов Добрынина и избранные номера журнала «Солдат удачи», да так и уехал. Оказалось – на какую-то войну. Потому что еще через год он вернулся. Все такой же нищий, слегка контуженный и окончательно сбрендивший. С наколкой «Русский Добровольческий Легион» на плече и пулевым шрамом на заднице. Красиво заливал про ковровые бомбардировки, снайперские поединки и ночные рейды в тыл врага. Вот, мол, где сейчас передний край противостояния русских и юсеров – в горячих точках планеты. И вот куда любой нормальный русский должен стремиться. Чтобы все знали: мы не сдаемся! Мы гордо несем гиперборейские знамена, и все такое. Тут ему кто-то и ляпнул: ты, Ник, это своему Добрынину расскажи, пусть он про тебя роман напишет.

Что бы вы думали: Ник с полуоборота завелся – и в Москву. Больной-больной, а пробивной оказался. И пролез к Добрынину.

Почтенный старец, послушав Ника пару минут, весьма оживился. По такому случаю даже с кровати встал. Нашарил костыль и ка-ак погонит гостя! Буквально с лестницы спустил. А потом и говорит:

– Меня иногда неправильно понимают, но я все свои книги от чистого сердца написал. Я хотел русским показать, какова их миссия. Только, блин, не до такой же степени! Ведь это чудовище – даже не пародия на моих героев, а просто издевательство. Ишь ты, выискался, понимаешь, Конан-варвар, вождь казаков…

После чего впал в депрессию, насилу откачали.

Я маленький был и не помню. Но говорят, в какой-то момент Ник до того раздухарился, что стал ведущей местной достопримечательностью. К нему даже из города журналист приезжал. Зашел в избу, а там целая стена в книжных полках. По правую руку сочинения фантаста и историка Добрынина, по левую – произведения философа и фантаста Курочкина. Посередине Ник сидит, улыбается приветливо, самогонку разливает, а за спиной у него андреевский флаг красуется да любимый карабин висит на гвозде.

Журналист после сказал:

– У нас в провинции чудаков хватает, я-то уж их повидал всяких, и за что они меня только ни агитировали… Но чтобы за первобытно-общинный строй – это, ребята, перебор!

* * *

А потом смешное кончилось, и началось… всякое.

Весной Ник, как обычно, в город смотался на рынке книжками по дешевке закупиться, привез целый рюкзак. Очень довольный приехал – я, говорит, в центральный книжный магазин зашел и там случайно с идейными противниками схлестнулся. Ну и толкнул речугу в защиту славянской фантастики. Да так, знаете ли, складно вышло – прямо жалею, что диктофона нет. Записал бы.

Буквально через пару дней является в Красную Сыть местный фээсбэшник Бруховец. Девяносто два километра по жутким нашим лесным колеям на машине отмахал – сам не поленился и тачку не пожалел. И прямиком к Нику.

– Слышь, – говорит, – Чеботаревич! А ведь ты у меня до…

В смысле «доболтаешься».

– Ты мне, – говорит, – кончай пропаганду русофашизма, антиамериканизма и мировой революции! Тоже, понимаешь, выискался… Осколок каменного века! Боевой мамонт Варшавского договора! Я тебе, зараза, хвост на хобот намотаю! В Сибирь загоню вечную мерзлоту бивнями распахивать!

Ну, про Сибирь он, допустим, вхолостую стрельнул. Наших Сибирью не запугаешь – и свой климат не подарок, а дороги так вообще.

Ник ему в ответ спокойно и рассудительно:

– Понятное дело, русского в России испокон веку чморили. Вам прямо так начальство и приказывает: мол, дави русских, Бруховец, затыкай им рты, не стесняйся? Мол, такая у нас государственная политика. А мы тебе за эту грязную работу долларами заплатим. Настоящими юсерскими, прямиком из Федерального резерва… Ага?

Бруховец весь позеленел, не хуже доллара, и вон из избы. К председателю зашел, стакан хлопнул, успокоился слегка и сказал:

– Увижу в городе этого… сектанта – посажу! Так и знайте!

Председатель:

– Вот ты мне объясни – почему ваша мафия городская снижает закупочные цены на лес, а электричество нам продает все дороже?

Бруховец (пока еще мирно):

– А у тебя прямо под носом реальный подрывной элемент жирует!

Председатель (наливая по второй):

– Не так давно вся Красная Сыть в едином порыве солидарно голосовала за кандидата в президенты – выходца из ФСБ. Опять. Прямо скажем, надоело уже. А результат? С какой стати газовые баллоны привозят раз в полгода? Чего мост на тридцатой версте, который еще при Брежневе завалился, так и не отремонтирован? Что вообще за бардак в государстве творится? Куда смотрят органы своими органами? И ты лично в их лице?

Бруховец (внушительно):

– Знаешь, дорогой… Ты сначала приструни своего левого экстремиста, ага? Вырастил, понимаешь, гнойного прыща на лице общественности!

Председатель (наливая по третьей):

– А вот я вспомнил! Ну-ка, ты мне доложи, куда пропал наш народный депутат? Что вы с ним у себя в городе сделали? Небось круглые сутки в ванне лежит и из горла пьет, а у него тут, между прочим, дети родятся…

Бруховец (подозрительно):

– Ты шантажируешь меня, что ли?!

Председатель (с тупым упорством):

– А милиция в этой стране жива еще? На той неделе трактор с комбайном столкнулись, задавили промеж себя двух курей и годовалого свина. Нужно же составить акт, нарисовать схему дорожно-транспортного происшествия, замеры необходимые произвести! Был вызван сотрудник – и где он?.. А кстати, на почту к нам протянут выделенный интернет в обозримом будущем или я так и сдохну с этим жутким телефонным коннектом?!

Бруховец (отодвигая стакан):

– Ну, до свидания!

Председатель (вслед):

– А почему резервной связи нету? Где положенная нам рация? Кто ее прикарманил? И если, допустим, стихийное бедствие – мне чего, до газопровода топать полсотни верст и по трубе с городом перестукиваться?!

Насчет стихийного бедствия – это он как в воду глядел. А может, накаркал.

* * *

Сначала месяц шли дожди. Посевная – та просто к черту отправилась, в полях грязи чуть не по колено, а дороги развезло ну совсем нечеловечески. Робинзоним, как на необитаемом острове. Курева ноль, выпивки нет, готовимся к переходу на натуральное хозяйство – в смысле мох и самогон. Мылим в город панические депеши, телефонограммы шлем. Власти отвечают: а мы что можем сделать, если даже «Уралы» в колее тонут? У вас там все здоровы? Медицинской помощи не надо? Вот и сидите по домам, телевизор смотрите. Нет, ну, если через недельку не подсохнет, мы, конечно, попробуем до вас добраться на какой-нибудь военной технике. Но честно говоря, вы тыщу лет в своем медвежьем углу без помощи извне нормально существовали, так что и теперь, наверное, не вымрете. И вообще, спасение утопающих – сами знаете чьих рук дело.

Председатель созывает общее собрание и говорит: конечно, водка в жизни не главное. Но есть еще такие приметы цивилизации, как туалетная бумага, стиральный порошок, семечки жареные фасованные, пиво бутылочное, а также картриджи к принтеру и листы форматов А3-А4 для распечатки периодических изданий подписчикам. Без этих ерундовых, в общем-то, вещиц русское село моментально обрушивается на свое привычное историческое место – в задницу! – и теряет всякую привлекательность для рядового пользователя. Он – то есть пользователь, чтоб его так и эдак, – испытывает нехватку элементарных удобств. И тут же в непутевой его голове возникает желание удрать из деревни в город, дабы там, подобно нашему пропавшему без вести народному депутату, нырнуть в пучину развращающего комфорта. Но, во-первых, лежа в ванне, пить из горла – чистой воды освинение и деградация. А во-вторых, если все трудоспособное население из Красной Сыти удерет – кто работать будет? Нет, уважаемые, это не государственный подход. Россия и так чуть пупок не надорвала, догоняя Португалию по уровню валового продукта на душу населения. И мы не позволим ни природным катаклизмам, ни городским бюрократам тормозить наше развитие. Тем более Португалия, чтоб ей повылазило, тоже не стояла на месте все эти годы. А посему – готовим спасательную экспедицию! Приказываю впрячь в одну телегу два гусеничных трактора и таким образом группе добровольцев из лиц малопьющих и ответственных проследовать на городскую оптовую базу для закупки алкогольных напитков, курева и далее по списку!

Ясен перец, Ник в добровольцы первым вызвался, и понятное дело, председатель тут же на него наложил вето. Сначала путем голосовой коммуникации, а потом вообще невербально. Руками. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, какая это была ошибка. Лучше бы Ник тогда сгинул вместе с доблестной нашей экспедицией – то есть отсидел пятнадцать суток за антиобщественное поведение в общественных местах. Здоровее бы остались мы оба, и дядя, и племянничек. Но экспедиция ушла без Ника, в пути совершенно озверела – а вы попробуйте целый день на гусеничнике по грязище! – отчего, прибыв к месту назначения, мгновенно ужралась до кроманьонского состояния и зачинила русскую народную забаву «погнали наши городских в сторону деревни». А Ник дома остался. Разобиженный, что не дали инициативу проявить.

Тут я еще сунулся – не понял тонкости момента. Подвалил со словарем иностранных слов.

– Слышь, – говорю, – дядя. Здесь про тебя статья. Вот, гляди: «Характеризуется подозрительностью и хорошо обоснованной системой сверхценных идей… Эта система была бы совершенно логична, если бы исходные патологические идеи были правильны…»

– Чего-чего? Какие-какие идеи?

– Да ты послушай! «Одержимый индивид навсегда посвящает себя агрессивности, борьбе с воображаемыми врагами и демонстрации подчеркнуто мужского поведения, граничащего с героизмом. Цикл никогда не приходит к концу: как только побежден один враг, появляется другой, еще более опасный».

Ник даже отвернулся. Он так делает, когда хочет дать человеку конкретно по голове, но сдерживается. Отвернулся, значит, и говорит тихонько в сторону:

– Там случайно, в этой статье про толкование истоков паранойи по Фройду не написано? О фиксации на педерастической стадии развития?

Он всегда так произносит – не Фрейд, а Фройд. Даже Фрёйд. Потому что принципиальный очень.

Мне прямо стыдно как-то стало и неловко.

– Не-а, про это нет.

– Значит, словарь хреновый. Популярный. Знание, разжеванное в жиденькую кашку для широких масс. А разжеванное знание, оно, Леха, хуже, чем никакого. Оно не учит думать. Ты получаешь догмы в готовом виде, забиваешь себе тыкву жесткими схемами и по этим схемам пытаешься жить. А потом удивляешься – отчего у меня ничего не выходит толком? Почему моя великая Родина, задрав штаны, бежит за какой-то драной Португалией? Тебе ответить, племяш, в чем загвоздка?

– Ну?

– Да в том, что над этим вопросом предметно работают минимум лет пятьсот. А некоторые специалисты уверяют, что всю тысячу, и я думаю, это тоже смахивает на правду.

– Э-э… Над каким вопросом?

– Чтобы у тебя, Леха, и у твоей великой Родины ни черта не получалось до конца. А если и получалось, так очень быстро разваливалось. Понял?

– Понял, – говорю, а сам бочком-бочком и на выход. Пошутить хотел, называется.

– Выпороть бы тебя как следует для вразумления, – Ник меня добрым словом провожает, – да уж больно ты здоровый, люди не поймут. А по морде дать – так не чужой вроде… И вообще, почтальон лицо неприкосновенное. До некоторой степени. Пока не задолбает!

Мне тогда двадцать три года было – служил в родном селе на почте и радовался, что есть интернет и молодых в армию больше не забирают. Весь мир на мониторе, друзья-приятели в разных странах, работа ответственная, кругом свои – что еще надо человеку? Типа лишь бы не было войны. А радости-то сколько, простой человеческой радости – наструячишь на принтере журналов и газет, сброшюруешь, сумку тяжеленную на плечо закинешь, и идешь по Красной Сыти, а тебя уже и в том доме ждут, и в этом, и каждый встречный почтальону улыбается, и ты всей душой ощущаешь, до чего же нужным делом занят – прямо здесь, прямо сейчас. А письма?! Которые иногда на почту из города привозят – настоящие, в конвертах? Не какие-то мыльные, которые у нас по старинке открытками зовут, будь они хоть на семь листов… Да нормальное письмо по адресу доставить – это ж целая история. Почтальона чуть ли не языческим ритуалом встречают. Прямо магия вуду. Трезвым не уйти.

Хорошая штука интернет все-таки. Не будь его, я бы наверняка после училища в городе застрял – и потерял себя. Об одном жалею: не попробовал, каково оно – в ванне лежать и из горла пить.

Ну, так вот. Дожди перешли в гнусно-моросящую фазу; спасательная экспедиция, пыхтя и тарахтя, скрылась в направлении города; утопающее село, прихлебывая самогонку, расселось перед телевизорами; Ник, ввиду отсутствия телевизора, налег на суровый коктейль из самогона с Добрыниным и Курочкиным; я на почте углубился в бета-тестинг седьмых «Героев». День проходит, другой, и вдруг у меня лампочка под потолком – бздынь! – гаснет. И главный компьютер включает себе питание от бэкапа. И в телефоне ватная тишина.

Я за дверь. На улице дождик противный еле капает и мат зверский стоит. Ник еще стоит. С трудом. За забор держится и, снисходительно кивая, наблюдает, как народ от дома к дому мечется.

– Доигрались, – Ник говорит. – Доцеловались с юсерами.

– Ты чего? – я ему. – Столбы небось подмыло, и все дела. Тоже юсеры виноваты?

– Газеты читать надо, племяш, – отвечает. – Только не как вы это обычно делаете, через пятую точку, а головой, аналитически. Все к тому и шло. Вот завтра – услышишь – «Геркулесы» за облаками полетят. Стадами. Табунами. Про…ли Россию дерьмократы. Ну да ладно. Видать, судьба. В партизаны-то со мной уйдешь, Леха?

– Сам, – говорю, – уйди. Баиньки уйди. Параноик!

Ник по привычке в сторону глянул – я, умный, назад отшатнулся, тут он и засветил кулачищем в то место, где секунду назад был мой лоб. А поскольку для замаха славному русскому воину пришлось отпустить забор, то уже в процессе удара Ник начал падать. Я сразу ушел, не стал глядеть, как он в лужу опрокинется, только плюх за спиной и услышал.

Дядя, чтоб его. Родственник. Помереть со стыда.

А назавтра, прямо с раннего утра, загудела по всему небу тяжелая авиация.

* * *

Я просыпаюсь, в залу выхожу, а там за столом папаня глазом в прицел уперся. Из ствола прибор для «холодной пристрелки» оптики торчит. И не знал, что есть у него. Всегда он прицел нормально пристреливает. А теперь – патроны экономит?

– Ты зачем это? – спрашиваю. А сам уже догадываюсь зачем.

– Да так, – говорит, – просто.

Ну, думаю, не завидую я юсерам. Ой, зальется слезами чья-то мама.

Пока что, правда, только наша мама на кухне плачет. Сдержанно и с достоинством. Одной рукой плачет, а другой завтрак стряпает.

И до того естественно, прямо нормально мне все это подумалось – аж оторопь взяла. Как будто я с раннего детства готовился к тому, что у России есть враги и рано или поздно тот из них, кто посильнее, возьмется нас завоевать.

Понятно кто.

Вышел на кухню, маму приобнял. Она стряпню бросила, хвать меня и так сжала, кости хрустнули.

– Мам, – успокаиваю, – не напрягайся. Это какая-то глупость. Дурацкое стечение обстоятельств. Сегодня наши пройдут по линии, упавший столб найдут, провода срастят, и мы все узнаем. Эти самолеты, которые гудят, наверняка учения или что-то вроде.

Сам говорю, а не верю.

– Господи, – мама шепчет, – как же хорошо, Лешенька, что ты такой взрослый. Они ведь дети малые, что отец твой, что Никанор. Да и все остальные…

И я понимаю: она тоже не верит. Для нее самое важное – чтобы я вел себя как большой рассудительный мужчина и без лишнего повода не лез на рожон.

А я и не собираюсь. И папаня, кстати, не собирается. Он за пушку схватился, потому что струхнул. Ему так спокойнее. Мужик со снайперкой – пусть и не боевой, а промысловой – уже полтора мужика.

– Ладно, мам, я выскочу на пару минут, узнаю, как и что.

По относительно сухой обочине бредет председатель.

– Когда поедем? – спрашиваю.

– Куда?

– Ну… Обрыв искать.

– На чем?!

Глаза у председателя белые, то ли от налитости, то ли по причине глубокого осатанения. Тут я вспоминаю: оба наших исправных гусеничника еще третьего дня ушли в город и бесследно в том направлении сгинули вместе с отважным экипажем. Так… Что мы сегодня имеем на ходу? Насколько мне известно, один-единственный трехосный «Урал». Правда, у него под капотом дизель от комбайна. Но «Урал» замучаешься переставлять на «сельхозрезину» – есть такие громадные широченные колеса. Они ему лезут еле-еле. А на штатных баллонах он по нынешней распутице далеко не уйдет, сядет.

Все-таки и правда хорошая вещь интернет – мелькает в голове. И как здорово, что он теперь повсюду. Ибо в противном случае покинул бы я Родину навеки. Не нравятся мне наши дороги. К дуракам притерпелся, а вот к дорогам… Как поглядишь на весенне-летне-осеннюю распутицу, и сразу неудержимо рвет в город.

– Значит, нужно идти пешком. Вы дайте команду электрикам. И я с ними.

– Леша, – говорит председатель, крепко хватая меня за грудки и слегка встряхивая, – дорогой ты мой почтмейстер! Очнись! Сейчас, когда вся Красная Сыть в едином порыве… О чем это я? Да! Ты что, вообще дурак?! Всё село готовится к войне с Соединенными Штатами. Все сидят в стельку трезвые и чистят оружие. Формально, как гендиректор акционерного общества «Красная Сыть», я могу им что-то приказать. Но чисто по-человечески – а, Леша? Не время сейчас приказывать. Пусть остынут слегка. Глядишь, и сами одумаются.

И ведь не скажешь ничего. Прав на сто процентов. Что называется – мудрый политический деятель.

Возвращаюсь домой и на пару с отцом разъедаю громадную вкуснющую яичницу с помидорами. Впервые в жизни замечаю, как мало по сравнению с нами, мужиками, ест мама. Что-то со мной происходит. Кажется, все чувства обострены до предела.

Может, и вправду война?

– Ладно, – вздыхаю, – пойду на службу. Не поработаю, хоть покараулю. Слышь, папаня, а ты меня лучину щепать научишь?

– Ага… И лыко драть. Зачем тебе лучина? Свечей целый ящик. И керосину две канистры. Эй, мамуля, помнишь, как мы с тобой при лампе-трехлинейке… А?

Мама улыбается.

– Чего, – спрашиваю, – тоже обрыв случился?

– Не-а. Молодые были, романтики захотелось. Самую малость сеновал не зажгли. Брыкалась очень, понимаешь.

– Тьфу на тебя! – мама почти смеется, и мне становится легче. Когда она плакала, я сам едва не разрыдался.

– Нигде больше, – говорит отец удивительно серьезно. – Я ведь объехал всю страну, ты в курсе. Но я вернулся. Нигде больше сено так охренительно не пахнет. И вообще ничего так не пахнет, как у нас. Знаешь, сына, я бы хотел, чтоб ты тоже поездил по миру. Чтобы вернуться. Эх, теперь уж не судьба…

– Только вот этого не надо. Без паники. Все скоро выяснится. Если председатель людей не найдет, я один по линии пойду обрыв искать. Сегодня же. И чем раньше, тем лучше.

– Как же ты, Леша… – мама прямо на глазах в лице меняется. – А если…

– Да не ударит меня током, не бойся.

– Каким током?! Да ведь… Ты что, не понимаешь? Не пущу!

– Спокойно, – отец в стол глядит, а сам чего-то соображает. – Только спокойно. Почему бы ему и не сходить, а? Связь восстанавливать надо по-любому. И если город на этот счет не чешется, значит, Лешкина очередь чесаться. Разрешаю. Я сказал. Пожевать ему собери. А ты, – это мне уже, – сделай вот как. Просто для страховки, на всякий случай, хорошо? Значит, во-первых, оденься по-человечески, чтоб за версту было видно: гражданское лицо. Во-вторых, паспорт возьми и удостоверение заведующего отделением связи. А вот ружье… не бери. Понял?

Я сижу, впитываю папашину мудрость и тихо злюсь. Хоть отец у меня и чудо, но, увы, на нем такая же печать «холодной войны», как и на всем его поколении. Более того, они и детей воспитали себе подобными. Вот я, вроде бы хомо сапиенс, а вынужден прилагать определенные усилия, отгоняя от себя мыслишку: до ракетной базы километров сорок, после бомбежки поднялись бы хоть какие, а дымы, и поскольку их нет – значит, ракетчиков накрыли десантом. Тьфу!

Тут в дверь – бумс!

– Заходи, Никанор! – мама через плечо кричит. И тихонько: – Именно тебя нам и не хватало для полного счастья…

– Как знать, – отец бормочет, – как знать…

Появляется Ник – трезвый, умытый, в чистеньком камуфляже. Вот что отец имел в виду, когда советовал одеться по-граждански, – у нас же все село в военном ходит. Дешево и практично. Вещички прочные, и грязь почти не видна. Чем реже стираешь, тем маскировочнее рисунок. Ник вчера когда в лужу падал, я еще подумал: он же такой напрочь закамуфлированный, что если там, в этой жиже, заснет – не найдут. Пока сапогом не наступят.

И ведь прав отец, хоть ты тресни. Наткнутся юсеры посреди леса на мужика в русской военной форме и при карабине «Сайга», остро напоминающем «АК», с ходу грохнут. Превентивно, не вдаваясь в подробности. Хотя это еще вопрос, кто первым кого увидит. Я, конечно, против старших дилетант, но все равно – местный. А уж Ник или папуля да любой их ровесник… Такого Зверобоя со Следопытом на берегах Онтарио изобразить могут – Фенимор Купер обрыдался бы.

– Радио слушали? – Ник с порога спрашивает.

– Батареек нет.

– И не слушайте. На всех частотах глушилка шурует. Я не шучу. Настоящая глушилка, не хуже советской. Вж-ж-ж-ж, бж-ж-ж-ж… А может, и она самая. Их же не демонтировали ни фига. Захвати и врубай. Что делать собираетесь?

– Леха телефон чинить пойдет, – отец говорит. – Может быть.

– Хорошая мысль. Ты это… Ксиву не забудь. И ежели чего, сразу руки в гору и кричи – ай…м зе постмэн! У юсеров к почтальонам отношение трепетное. Носом в землю, конечно, уложат, но точно не застрелят. Ну… Тогда счастливо.

– Сам-то чего надумал? – спрашивает отец вроде легко, а с ощутимым подтекстом.

– Да ничего, – Ник отвечает небрежно так. И мне подмигивает незаметно. – Уж больно обстановка неконкретная. Оно ведь как может обернуться – мы тут, понимаешь, с ума сходим, а это просто учения. Помнишь небось, какой всегда на учениях бардак. Мимо нашей площадки однажды танковая дивизия шла, так сто метров бетонного забора будто корова языком… Ну и чего им стоило пару столбов уронить? Да они такой ерунды и не заметили.

– Нас бы загодя предупредили, – отец возражает. – И потом, учения просто на местности не проводятся. Только на полигонах. И где они тут?

– Могут захват базы отрабатывать. Да мало ли… А нас предупреждать – ты подумай, ну кому мы нужны?!

Мне становится неинтересно, я встаю, говорю, что прошвырнусь до почты, и выхожу за дверь. Почти моментально вслед за мной на крыльце оказывается Ник.

– Уфф, – отдувается. – А я ведь к тебе. Зайдешь на минутку, а?

Про вчерашнее он, похоже, забыл. Или вспоминать не хочет. Ну, тогда зайду. Почта как раз в ту сторону.

На улице грязь подсыхать вроде думает, но сомневается пока. А вот дождик больше не моросит – так, пылью оседает. Неужто кончается светопреставление? Кое-как пошкандыбали по обочине, иногда за заборы хватаясь для устойчивости. Местами штакетник уже обломан.

– Дураки Россию губят, а дороги спасают, – Ник под нос себе ворчит. – Русский патриот, скажи автобану «нет»! Ибо только грязь родная непролазная за тебя в лихую годину заступится. И утопнут в ней враги со всеми ихними «Леопардами» и «Абрамсами»…

– …и «Меркавами», – поддакиваю. – Ты это серьезно про грязь или дурака валяешь?

– Я-то валяю, – отвечает Ник загадочно. – А вот они, похоже, нет.

– Кто – они?

– Сейчас услышишь. Если успеем.

Пришли наконец-то. На чердак влезли – Ник сказал «там прием лучше». О-па! Стоит посреди разнообразного хлама здоровенный всеволновой приемник «Ленинград», такой позднего советского производства монстр. Запитан от двенадцативольтового аккумулятора. А под самой застрехой Ник проводов навертел, вроде там у него антенна. Поймал мой взгляд заинтересованный, усмехнулся.

– Активная, – говорит. – Вон блочок маленький, видишь? Нормально пашет. В полевых условиях и не такое сооружать приходилось, чуть ли не из консервных банок. Ладно, тут главное вот что.

Смотрю – подсоединена небольшая коробочка к приемнику. Лампочки, кнопочки…

– Декодер натовский. Конечно, боевые приказы он не возьмет, мне это не по зубам, но общую служебную трансляцию я, кажется, расколол. Внимание, Леха, включаю.

Ник врубает приемник, жмет кнопочки на своей коробочке, и тут у меня челюсть отваливается напрочь. Потому что либо это галлюцинация, либо я собственными ушами слышу голос, вещающий на типично юсерском английском:

– …и на этом мы завершаем передачу. Воскресную проповедь для личного состава, выполняющего боевую задачу, прочел наш полковой реббе Менахем Гибель!

И тишина. И мертвые с косами стоят. Точнее, некоторые еле живые на полу сидят. То есть на потолке. Тут же чердак.

– Чего он говорил-то, Леха? – Ник допытывается. – Ты расслышал? Можешь перевести? Я же в этой каше ни хрена не разбираю. Скажи хотя бы, кто они!

– Кто, кто… Юнайтед Стэйтс оф Эмерика. Зуб даю. Это у них проповедь закончилась. Для выполняющих боевую задачу – во как… А чего ты про глушилки-то нес?

Ник отстегивает декодер от приемника, и чердак заполняется громким жужжанием и скрежетом. «Понял?» – спрашивает. Понял я.

– Ну что, племяш, а то в разведку сбегаем?

Я сижу на полу-потолке, тупой, как ступа. Плохо мне. Поджилки трясутся. Мир будто на голову встал. То есть это представление мое о нем взяли и кувыркнули. Или все-таки галлюцинация? Угу, тотальная. А может, я на самом деле сплю и у меня кошмар такой?

Хочется полбанки откупорить, в теплую ванну залезть, из горла – хлоп!

Или в теплую постель и одеялом – с головой. Шекли еще советовал, а он глюконавт со стажем был, знал, о чем пишет.

Нас оккупировали. Мама, роди меня обратно. Что же теперь будет?! Да, в общем, и ежику понятно – что. Новый порядок. Аусвайс-контроль. Полицаи. Немецкие овчарки. Череп на рукаве.

Одна радость, что меня вряд ли угонят арбайтером на бескрайние поля Оклахомщины. У них там своих лузеров и реднеков девать некуда, зачем им еще раздолбаи славянские до кучи… Это же всему миру известно, общим местом стало и банальностью – от нас хорошего не жди. Спрашивается – на фига таких завоевывать?

– Слушай, Ник, да бред же, бред! Вдруг какая-нибудь совместная операция? Может, шаттл в неположенном месте сел? В наш лес навернулся, а? Или натовская инспекция приперлась смотреть, как мы ракеты на орала перековываем?

– Стоп! – у Ника аж уши зашевелились. Ага, тарахтит в отдалении. Похоже, вертушка. Или, что гораздо хуже, чоппер. Не тот чоппер, который рокерский байк, а который юсерский вертолет.

Ник в два прыжка вниз слетел, еще в два обратно вернулся, уже с биноклем, и к чердачному окошку нырнул. Однако в хорошей форме дядя.

– Та-ак, вот он, красавец… Не узнаю. На «Апач» вроде смахивает. Мимо чешет, не к нам. Глянешь?

Ну, глянул. Летит по-над лесом винтокрылый аппарат, явно нерусский. Гляжу и с некоторым удивлением ощущаю – поджилки не трясутся больше. Примирился я, видимо, с новой картиной мира. В полосочку и со звездочками.

– Зачем я тебе в разведке, Ник?

Легко так спросилось.

– Если языка возьмем – переведешь.

Совсем просто он ответил. Как так и надо. Мне почему-то на ум песенная фраза пришла – «партизанский молдаванский собираем мы отряд». А еще: «…и ходят оккупанты в мой зоомагазин».

– На самом деле все не так страшно, – Ник говорит. – Нам ведь нужно просто разобраться, что происходит, верно? Сам представь, какой может выйти конфуз, если у них и вправду шаттл в лес упал – а мы тут уже томагавки выкапываем и танцы военные пляшем. Не надо бардака. Сходим, приблизимся осторожно, поглядим… Короче, Леха, я тебя за околицей ждать буду. Двинем сначала вдоль дороги, будто и вправду обрыв ищем, я инструмент монтерский возьму для правдоподобия. Удостоверение не забудь. Чуть что, кричи – постмэн! – и стой как вкопанный. А дальше моя забота.

– А если председатель все-таки электриков на линию выгонит?

– Хотелось бы. Они ребята не промах, один спецназовец, другой погранец. Вот увидишь, я их мигом сагитирую.

Электриков председатель на линию не выгнал. Это они его выгнали. Они с утра в мастерских железом гремели, чего-то там мудрили с кузнецом за компанию, и начальство попросили: на фиг пошел и что видел, забудь. А он и вправду ничего такого не видел. Труба, сказал, с ручкой. Мне-то, сказал, по фигу подробности и так чую: инструмент подсудный – сто пудов, а если стрельнет, так наверняка расстрельный. Но поскольку вся Красная Сыть в едином порыве… Я дальше слушать его демагогию не стал – успеют еще уши завянуть, когда он при новом порядке старостой устроится. Пошел в дорогу собираться. Иду, как говорят юсеры, «с опущенным хвостом», но в кусты не сворачиваю. Будто на подвиг топаю. Вроде и не хочется, а надо.

Потому что нет другого выхода, правда ведь? Надо же, блин, разобраться. А я в селе единственный, кто худо-бедно понимает юсерский инглиш. Некому больше с Ником пойти. Блин.

По дороге пацаненка соседского из лужи вытащил, где он в морское сражение играл.

– Военную тайну хранить умеешь? – спрашиваю. – Значит, иди под мое окно, я тебе оттуда ружье спущу, и ты его тихонечко огородами – за околицу. Там дядя Никанор будет, ему отдашь. И чтобы никто не видел, ясно? И пока я не вернусь – молчок!

Пацаненок весь напыжился и вдруг честь мне отдал. На полном серьезе – руку к кепке. Я от изумления чуть сам в лужу не свалился, как давеча Ник.

Вернулся домой, собрал вещички. Маму заплаканную попытался убедить, что буду паинькой, – без толку. Отец зашел, обнял – ну, говорит, сына, с богом, и не подставляйся, ладно? А сам, ушлый, пока меня к сердцу прижимал, ногу чуток отставил и тапочкой под кроватью шаркнул как бы невзначай. Проверил. У всех нормальных людей ружье на гвозде висит, а у меня в чехле на полу валяется. Слушай, говорю, компас одолжи. Папаня – к себе, а я под кровать – нырь, «Сайгу» хвать – и за окошко ее. Хитрый, когда надо. Весь в отца.

У нас в лес глубже километра народ без пушки не ходит. Даже по ягоды-грибы. Исторически так сложилось. Мы бы и рады не таскать на себе лишнего железа, да фауна мешает. И чего бы умного папаня ни советовал, а я беру ствол. Медведь не юсер, к почтальонам без пиетета.

Выхожу за околицу, головой верчу, Никанора не видать. Замаскировался, коммандос несчастный. Для разминки, наверное. Я туда-сюда, вдруг с того места, где только что прошел, из чахленьких, насквозь просматриваемых кустиков в спину голос:

– Ты чего так вырядился, племяш?

Джинсы на мне и телогрейка.

– Военная хитрость, – говорю. – Пушку мою принесли тебе?

Достал из рюкзака камуфляж, переоделся, карабин снарядил. Готов сложить башку непутевую за Отчизну.

Ну и пошли мы. Сначала в самом деле вдоль дороги, я по краешку, Ник поглубже лесом. Ничего так шагается, бодренько – с учетом погодных условий, разумеется. Километре на пятом, под столбом с единственной сохранившейся табличкой «НЕ В…ЗАЙ У…ЁТ» перекурили чуток, портянками в воздухе помахали и дальше рванули. Чувствую, втянулся. Таким ходом – в Больших Пырках засветло будем. Как и задумано.

Иду, на столбы поглядываю. Ох, криво стоят, вполне могли где-то сами повалиться, без помощи вероятного противника. Ладно, нам уже не до столбов, через пару километров в самую чащобу сворачивать.

Вышли на Пырки в сумерках. Вроде бы и колея туда – не дорогой же ее называть – вполне проходимая оказалась, да мы подустали слегка. Первое, что увидели на краю деревни, – милицейского «козла». Переглянулись недоуменно. Как он сюда попал – вертолетом, что ли?

В Больших Пырках, ясное дело, тоже электричества нет. Кое-где окна тускло светятся, керосинки там жгут. Подходим к самому здоровому дому, и тут, будто нас встречать специально, дед Ероха – на крыльцо.

– Ага, – Ник говорит. – Явился, мать твою, не запылился. То-то давеча снилось, будто стоит у моего смертного одра Никанор и горько рыдает. Переживает, сволочь, что не успел единоутробного дядю живым застать. Года два собирался, гнида паразитская, в гости зайти, готовился, а не успел!

Дед Ероха у нас из старших последний остался. Про вещий сон врет, конечно. Просто характер едкий, как электролит. И рад дедуля увидеть племянника, да еще со внучатым племянником за компанию, зуб даю.

– И тебе, внучок, тем же концом по тому же месту стариковское наше спасибо за внимание.

– Слышь, дядя Ерофей, завязывай с нотациями, лады? – Ник заявляет. – Потом как-нибудь выскажешься о наболевшем. Не время сейчас, Родина в опасности.

– Ты, племянничек, не бзди! Я хоть и старый хрен, а от тебя, армагеддона ходячего, как-нибудь Родину обороню! Какую теперь катастрофу замыслил, сознавайся? И Леху-то зачем в свои авантюры втравливаешь?

Ник вздохнул только, рюкзак наземь опустил и на крыльцо присел.

– Чего тут менты делают? – спрашивает.

– Чего, чего… В бане пьяные лежат. Это участковые.

– Да я машину узнал. И давно они так?

– Давно – не то слово. Уже с неделю. В самые дожди к нам завернули на стакан-другой, а выбраться не могут, так дорогу развезло. Говорят, в Красную Сыть ехали. Какое-то транспортное происшествие оформлять. Чего ты там учудил-то снова?

– Да ничего, вот те крест. Значит, вы ментов несчастных целую неделю поите?

– Да как же не поить-то, Никанорушка! А ты бы хотел, чтоб они трезвые по селу лазали, высматривали, что тут у нас и почем? Нет уж. Пусть лучше они из Пырок цирроз печени увезут, чем хоть один протокол!

– Промышляете, выходит, по-старому, господа браконьеры…

– Жить-то надо.

– И то правда. Слу-ушай, а что ж вы лесом ментов не провели? На Красную Сыть «козел» вряд ли проедет, а к военным – легко. Куковали бы они на базе, всё самогонки расход меньше.

Я прямо-таки ушами захлопал. Ничего себе, новости! «Козел», значит, проедет… Ох, недаром слухи ходили, что у военных с Пырками какие-то свои коммерческие дела. Ну правильно, господа офицеры тоже люди, вкусно покушать любят. Да и самогон пыркинский ух какой. Опять-таки шубу жене построить из натурального меха… То-то местные такие зажиточные, частенько в городе деньгами сорят. А Красной Сыти со всего этого великолепия – одни побочные эффекты. Отвратительная красная сыпь в частности. С мучительным зудом. Поня-атненько.

Дед Ероха тем временем рядом с Ником присел, из кармана «Парламент» извлек, «Зиппой» клацнул звонко. Нас сигаретами угостил. И говорит:

– Да не родился еще такой человек… чтобы я ментам вот полстолько лишнего показал. У меня к НКВД счеты аж довоенные, за папаню моего… И потом, не хотят они на базу сами. Боятся. Потому и надираются с утра. Ко мне уже подкатывали насчет гражданских шмоток.

– Все-таки, значит, война, а, дядя Ерофей?

Помню как сейчас – не понравилась мне интонация Ника. Он ведь с надеждой в голосе деда Ероху спрашивал. Как бы «неужто дождались?».

– Не знаю, – дед головой помотал. – Электричества нету, телефон молчит. Поверху то самолеты, то вертолеты. Но ты понимаешь, Никанорушка, есть мнение, будто началась эта катавасия из-за того, что в лесу село. Ну, приземлилось. Дальше, за базой, километров, я так прикидываю, на десять к северу. Сам не видел, молодые сказали – летела какая-то хреновина с резким снижением. Шварк по небу, и в лес. Вроде без взрыва. Я одного понять не могу – если не война, зачем радио отрубать? Или это летающая тарелка какая-нибудь и она волну глушит?

– Летающих тарелок не бывает, – Ник отрезал.

– Это ты не женат еще, вот и не сталкивался, – дед парировал. – Все бывает. Половники, ухваты… Я однажды с летающим утюгом едва разминулся. Низко летел – должно быть, к дурной погоде…

– …в любом случае надо разбираться, – Ник ввернул. – Значит, вот как сделаем, дядя Ерофей. До рассвета нас приюти, а там мы «козла» ментовского позаимствуем временно – ты ж нам своего не дашь, верно? – и прямо к базе. Далее по обстановке.

– Убьешь машину-то. Они протрезвеют – голову отвернут.

– Ничего с ней не сделается. Леха поведет, я за штурмана буду. Целы останемся – назад пригоним. Менты и не заметят, они ж ее во-он где бросили. Керосинить им еще дней пять, и то если дождь перестанет. Мы дорогу хорошо разглядели сегодня. Там гусеницы нужны. А колеса – даже не представляю. БТРу, например, тухло придется.

– Может, обождать? – дед сомневается. – Ну, не понимаем мы, что творится, – да и хрен бы с ним. На Руси испокон веку девять из десяти всю жизнь так проживают, ни черта о ней, о жизни, не понявши, – и ничего, из гробов назад не лезут с жалобами. Не рыпайся, Никанорушка! Рано или поздно все доведут в части, нас касающейся. Обязаны же.

– Тебе доведут… Новые власти. Ты им еще на Библии присягать будешь. Мол, вступая в дружную многонациональную семью великих Соединенных Штатов… Тьфу!

Дед в ответ только фыркнул – как бы «ага, прямо сейчас, с радостным повизгиванием». Посоветовал, когда патроны кончатся, не геройствовать и сдаваться в плен. А лучше – вообще ружья у него оставить. На ответственное хранение. «Ты во Вьетнаме в разведку тоже с голыми руками ходил?» – Ник поинтересовался. «Да не ходил я там в разведку, с чего ты взял? Я снайперов ихних натаскивал, это совсем другая специфика…»

Ну и родственнички у меня. Прямо не знаешь, то ли от гордости надуться, то ли с горя разрыдаться.

Дед Ероха нас еще затемно растолкал. Позавтракали наспех, как раз чуток подрассвело, и задами – к машине. Мимо бани шли, оттуда храп молодецкий на два голоса. Я в окошко заглянул осторожно – точно, они, родимые, наши участковые, братья-близнецы Щербак и Жуков. И чего им в Красной Сыти понадобилось? Они же к нам по полгода не наведываются. Не иначе фээсбэшник Бруховец именно про это их начальству и стукнул.

Дед тонкого стального троса принес, мы протянули два конца от кенгурятника на «козлиной» морде к углам крыши – чтобы ветки по лобовому стеклу не били. Я передний мост подключил – на старых «УАЗах» (а откуда тут новые, спрашивается) вручную муфты в колесах провернуть надо – и за баранку. Помню, вел себя как сомнамбула. Автоматически, без малейших сомнений. Попал под влияние старших. Надо ехать в разведку – поеду. Надо будет «языка» допросить – сделаю. Уж больно они уверенно себя вели, что мой дядя, что его дядя. Собранные, деловитые, целеустремленные. Воины, едрёнтыть.

Часа три катились лесными тропками. Явно не только пешеходными – как раз в ширину «козла» и с заметной колеей. Ник и вправду обязанности штурмана исполнял – жалуясь на забывчивость, то и дело сверялся с какой-то схемкой, по компасу ее ориентировал и показывал обманные места, где просека вроде прямо идет, а на самом деле в болото заманивает. Много их оказалось, таких обманок, ох много.

– Чудной все-таки мужик, – говорю, – дед Ероха. Машину свою пожалел, а карту секретную, на которой, может, все благосостояние его держится – пожалуйста.

– Так он знает, что я карту проглочу в случае чего. А дорожка эта, она, Леха, – ого! Когда я родился, ей уже лет двадцать было. Великий браконьерский путь. Сколько по нему пушнины утекло в невообразимые места, подумать страшно. Ракетчики ее целыми грузовиками вывозили – и на самолеты. И сейчас возят. Но ты учти – никому! Уж лучше юсерам про нее расскажи, чем нашим.

– Да мне, – говорю, – без интереса. Вы ж меня в долю не возьмете.

– А я и сам не в доле. Я, Леха, местный диссидент.

– Ты всеобщий диссидент. Всеобъемлющий.

– Должен же кто-то людям правду в глаза… Тормози, приехали. Еще чуток, и нас засечь могут.

Кое-как запихнули машину в ельничек, ветками прикрыли. Ник на схему глядит.

– Значит, вот в эту сторону база, а вон в ту место посадки неопознанного объекта. Разумно было бы сначала подобраться к ракетчикам и предварительно, так сказать, разнюхать обстановку. Принимаю решение: в виду нехватки времени базу – на фиг. Что мы ее, освободим, что ли, если захвачена противником? Возвращаться будем, тогда, может, заглянем. Идем к объекту. Там наверняка основной гадюшник копошится.

– А мне кажется – там, – я к базе поворачиваюсь, чтобы слышать лучше. Вертолет у них взлетает. Если по звуку судить, так отечественный. Лишним шумоподавлением не отягощенный. Впрочем, я не специалист.

Ник тоже послушал, хмыкнул недоуменно, и говорит:

– Ты лучше маскхалаты доставай.

Халатами своими трофейными Ник гордится, они каким-то образом то ли рассеивают, то ли скрадывают тепловое излучение. Человека в такой одежке только визуально обнаружить можно. Что проблематично ввиду эффекта «плавающего камуфляжа». Все-таки гады юсеры, это ж надо так зажраться, чтобы столь высокотехнологичную одежду сотнями тысяч штамповать. А мы какую-то смешную Португалию едва догоняем по валовому продукту на рыло.

Облачились и пошли, куда Ник сказал.

На противника наткнулись буквально через десять минут. Точнее, я бы наткнулся – Ник заметил. Трое в таких же, как у нас, натовских шмотках тащат на себе объемистые контейнеры. Идут почти в ту же сторону, что мы, пересекают наш курс под углом градусов в двадцать. Без оружия – ну вообще оборзели. Топают, пыхтят. Один о корень запнулся, чуть не упал и говорит с выражением:

– Ф-ф-фак!

Другой ему по-юсерски:

– Ничего, доктор, уже недалеко.

«Доктор» матерится такими словами, которых я не знаю.

Я Нику едва слышным шепотом на ухо перевожу, чего могу.

Дали троице убраться подальше, чуть-чуть подправили курс, но прямо за юсерами не пошли. Еще минут через десять Ник забеспокоился, бинокль достал.

– Справа пост, – шепчет. – Почти ничего не вижу… Да оно и к лучшему. Однако людно в нашем лесу становится. Что-то они там делают, суетятся. Ладно, идем дальше. По-моему, уже совсем близко.

И еще через пять минут мы в стенку уткнулись. Ник едва успел мне рот зажать, потому что я от неожиданности и страха взвыть собрался в полный голос.

Вроде лес. А поперек – невидимая стена. Не пускает дальше. Отталкивает мягко, но непреклонно.

У Ника лицо вытянулось.

– Это, – бормочет, – что-то новенькое.

Одной рукой стену пробует, другой… Впечатление такое, что правая рука входит глубже. А потом Ник изворачивается боком и заметно продвигается вперед. И застревает.

– Ловко сделано, – говорит. – Ну, Леха, останешься здесь. Ложись, отдыхай. Только веревку из рюкзака вытащи. Да, там еще один халат завалялся, его тоже давай.

А сам карабин – наземь и халат расстегивает. И начинает доставать из-под халата все, что у него есть в карманах и вообще на теле железного, включая поясной ремень и перочинный ножичек. Складывает кучкой. Часы снимает. И резко – вперед.

Как-ак он носом в землю спикировал! Чуть из сапог не выскочил.

Я к стене подхожу, руку левую в нее сую осторожно и чувствую – браслет с часами по запястью поехал.

Ник шепотом ругается, не хуже того «доктора», хотя и малость понятнее.

– Что ж за несчастье, а?! Мало того, что с голыми руками идти, так еще и босиком!

В сапогах-то гвозди железные.

Ник обувь сбросил, индивидуальный пакет разорвал, обмотал портянки бинтом зеленым, чтобы не сваливались. Вздохнул тяжело, головой покачал, веревку в карман запихнул, запасной халат – для «языка», чует мое сердце, – через плечо. Стоит, озирается.

– Кол бы вытесать, да боязно топором стучать – услышат. Ладно, там найду чего-нибудь… Барахло мое прибери и вон туда, под елочки падай. Да, вот тебе карта. Если до утра не вернусь, иди к машине и езжай к деду Ерохе. Расскажешь все, что видел. Попадешься юсерам… А ты не попадайся! Ну, племяш…

– Ни пуха, – говорю.

Ник с заметным удовольствием к черту меня послал и трусцой за деревьями скрылся. Раз – и нету его. Хорошие у юсеров маскхалаты.

Я вещички собрал, под елки заполз, лежу, стараюсь не думать о стенке. Вообще стараюсь не думать. Потому как ничего не понимаю – ну совсем. Впрочем, если верить деду Ерохе, я не один такой на белом свете. Куда более чем не один.

Очень хочется последовать совету деда и обождать, пока сверху не спустят информацию в части, нас касающейся. Пусть даже наврут с три короба. Пусть даже это юсеры врать будут. Просто если они насобачились такие стенки на голом месте сооружать… Не фиг об них рогами биться. Разумнее сдаться на милость победителя, сэкономив максимум сил, а потом низвести оккупанта путем выгрызания изнутри. У китайцев, говорят, неоднократно получалось. А русские что, хуже китайцев? Да русские хуже всех! Нас приди и завоюй – все равно получишь… Затяжную нервотрепку, а потом по морде. Хоть у татаро-монгол спросите.

Час лежу, за Ника переживаю. Два лежу…

– Принимай гостя, Леха. Ствол ему в ухо ткни для солидности.

Я от долгожданного шепота аж подскочил.

– Ну, ты даешь…

Он даже почти не запыхался, Ник. Садится, берет у меня сапоги, начинает обуваться.

«Язык» валяется полутрупом, слабо шевелясь. Упакован в маскхалат, руки связаны за спиной, рот грязным носовым платком заткнут и бинтом перехвачен для надежности.

– Леха, сунь ему берданку в рожу. А то он, кажется, не понимает, до чего все серьезно. Два раза сбежать пытался.

Я зверское лицо сделал и пленному в глаз из «Сайги» прицелился. Реальным таким движением, будто Ник мне что-то ужасное про «языка» сказал, и решил я, значит, гада порешить.

Проняло беднягу – всхлипнул и шевелиться перестал.

– Как все смешно и глупо, – Ник шепчет, рассовывая по карманам свои причиндалы. – Я-то, дурень наивный, думал, что люди научатся читать мысли на расстоянии и поражать врага усилием воли. К этому, по идее, все должно идти. Духовную сферу развивать надо, она же у человечества в полной заднице! Такой неисчерпаемый резерв, и никак не задействован! Я верил, надеялся… Что уже внуки – пусть не мои, но хотя бы твои, Леха, – будут в любви объясняться взглядом, лечить болезни наложением рук и понимать другого как себя. А эти уроды… Фу! Рабы высоких технологий, мать иху так. Жалко, не вышло его комбез прихватить, не пролез бы через стенку. Там, по-моему, даже ширинка с микролифтом. А электроникой напичкан… И что их охранная система? Те же самые тепловизоры и радары, как у нас. Один-единственный русский мужик в юсеровском маскхалате – и никаких проблем…

– Ник, ты о чем?

– Да о том, что тормоз я и бестолочь. Обрадовался, в войнушку решил поиграть. Идем, Леха. Отконвоируем это чудо к машине, тогда и допросим чуток. Потешим самолюбие. А дальше посмотрим, куда его. На базу, наверное. Там уж, наверное, заждались хоть какого-то результата.

– А… А чего же юсеры по лесу бродят? – шепчу я, совершенно обалдев, в уходящую спину: Ник стволом карабина толкает «языка» перед собой. Пленный испуганно озирается, ствол беспокоит его очень.

– Да, похоже, наши с юсерами в этом деле заодно. Видать, обе стороны до того в штаны наклали, что решили вместе бояться. Я тебе не сказал, ты уж извини – показалось мне, будто на посту бойцы не с «М-16», а с русскими автоматами стоят. Тогда не поверил, теперь – запросто. Международная кооперация. В свете прогрессивных веяний.

– Может, на пост его и отвести? Два шага ведь. А то чего-то мне тоже… боязно.

– Этим дристунам, – Ник кивнул в сторону поста, – во!

И оттопырил средний палец.

– Если хотят, пусть отнимут, понял?

– Так что там было-то, за стенкой?

Я хотел сначала ляпнуть «неужто машина времени?», но удержался. Я Нику верил – и не верил. Понимал его слова и не понимал. Чувствовал, до какой степени он раздосадован, обманувшись в своих ожиданиях. А еще – я ему был очень благодарен за то, что Ник вроде бы не расстраивался из-за пропажи с горизонта юсеров-завоевателей.

Знаете, это ведь не большое удовольствие – обозвав родственника и соседа параноиком, вдруг обнаружить, что он действительно псих, да еще и кровожадный.

– Звездолет там был, Леха. Офигенный.

Ник подумал и добавил:

– Жаль, что ты не видел. Словами не опишешь. Хотя… Теперь у нас есть заложник. Если доведем его в целости, конечно. Так что все может быть. Авось наглядишься вдоволь на дивный агрегат.

Еще подумал, вздохнул и сообщил:

– Юсерский…

К машине мы заложника доставили почти без происшествий – только разок пришлось врезать ему прикладом, когда мимо шел вооруженный патруль. Ник с добычей расставаться не желал принципиально, хотелось ему все-таки самую малость в войнушку сыграть, а пленный сообразил, что мы от кого-то таимся, и возжелал этому кому-то сдаться. Ну… Получил. Сам виноват. Мы запихнули страдальца на заднее сиденье «козла», освободили от кляпа и принялись тешить самолюбие.

– Имя! Звание! Должность! – сдержанно рявкнул я.

– Отпустите меня! Пока не поздно! Вас уничтожат! Я ничего не скажу! – взмолился пленник на совершенно испохабленном юсерском наречии. Я едва разбирал слова, он сливал концы и начала воедино, как француз, да еще и словно полный рот жвачки набил. Впрочем, он мог быть из какой-нибудь южной провинции.

Ник крепко дал ему в ухо. Даже я услышал звон.

На добавку Ник дал ему в глаз. Смачно. Я на полном серьезе решил, что сейчас увижу, как летят искры.

– Ты это… – пробормотал я в смущении. – Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

– До свадьбы заживет, – обнадежил Ник. – Калечить не буду. Фанеру бы ему пробить – по-нашему, по-солдатски. А ну…

Свободной рукой он заставил пленного сесть прямо и начал бить его кулаком в грудину. С глубокомысленным, немного отстраненным выражением на лице.

Который уже раз в жизни я возблагодарил небеса за то, что Вооруженные силы РФ теперь полностью контрактные. Не хотел бы я научиться так профессионально «фанеру пробивать».

Пленному хватило пяти-шести ударов.

– Кримсон! Стивен Кримсон, сэр! Сержант! Командир отделения биологической защиты!

– Какой-то дохлый у юсеров сержант пошел, – усомнился Ник.

– Да он вроде начхима, – перевел я.

– Начхимы, они, знаешь, разные бывают. А этот так… Бродил, цветочки нюхал. Ладно, спроси, как их сюда угораздило.

Тут Кримсон, видимо, собрался с духом, потому что заартачился и потребовал объяснений – кто мы да откуда. Ник пробил ему фанеру вторично. Фанера едва не затрещала.

Увы, сержант-биолог почти ничего не знал. У корабля разладились какие-то жизненно важные системы «на выходе из прыжка» – я дословно передаю, – и он принужден был немедленно совершить аварийную посадку. Никогда такого раньше не случалось, судно было чрезвычайно надежным. Летел корабль домой. На Землю.

– А откуда вы шли?

– С Новой Англии.

– Хм… Цель рейса? Задача?

Кримсон задумался. Ник пошарил под сиденьем и извлек ржавые пассатижи.

– Доставка вспомогательной энергетической установки для атмосферного генератора, сэр! Послушайте, друзья, отпустите меня! Мы должны взлететь с минуты на минуту!

– Без тебя не улетят.

– Мы военный транспорт! Не гражданский! Вы понимаете?! Ах, вы же ничего не понимаете… Как… Как это случилось с нами? За что?! Отпустите меня, пожалуйста!

И тут сержант Кримсон расплакался.

– Не переживай, – Ник похлопал сержанта по плечу, тот от ласки вяло увернулся.

– Отпустите меня! Ради всего, что для вас свято! Еще остался шанс… Совсем немного времени…

– Мы думаем, – обнадежил я сержанта.

– Какой сейчас год?.. – прорвалось сквозь рыдания.

– Девятнадцатый.

– О… О-о-ууу…

– Слушай, Ник. Давай закруглять эту трагедию Шекспира. Мы не сможем от парня ничего добиться – я не понимаю толком, какие задавать вопросы. И… Ты погляди, как его ломает. Мне, например, противно и стыдно. А тебе?

– Спроси, какой год у них! И как там Россия, спроси! Это же главное! Это…

И тут у Ника знакомо шевельнулись уши.

– В «собачник» его, живо! И к нашим!

Когда мы запихнули беднягу Кримсона в кормовой отсек «козла», вертолет был уже совсем близко. Тот вертолет. Чоппер.

– Раша! Раша! – успел Ник проорать Кримсону, волоча его к задней двери. – Как там Раша?!

– Фа-ак… ю-у… ба-ас-тард… – проныл Кримсон в ответ.

«Козел» натуральным козлом скакнул из ельника – я наступил на педаль от всего сердца.

Вертолет ходил над нами. Деревья мешали ему снизиться, но зрение у него было, похоже, орлиное.

– Выпустим! – крикнул я. – Пусть вернется к своим! А то хреново все это кончится!

– Нельзя! Я сам хочу! Но нельзя! Такой подарок Родине! Кто мы будем, если отпустим его?!

– Ник, ты сумасшедший!

– Леха, это долг! Сержант поможет нам изменить мир! В лучшую сторону! Да, он мало знает! Но для нас – много!

Я чуть не врезался в сосну. Просека была настолько узкой, что даже малейший занос погубил бы нас. Больше всего наше передвижение напоминало бобслей. С учетом того, что бобслеисты трассу знают досконально, а я – ни ухом, ни рылом. Но мы двигались очень быстро. Отчаянно козля. В эту несгибаемую тачку нужно погрузить где-то полтонны, лишь тогда подвеска сожмется, и «козел» станет комфортен.

Кримсону в «собачнике» весело, наверное, было.

И тут вертолет пальнул.

Машину здорово тряхнуло, в лесу на мгновение стало очень светло. Я рискнул оторвать от дороги один глаз и в зеркале обнаружил стену огня.

– Сэйв ми! – заорал сержант.

– Шат ап!

– Сэйв ми, рашенз!

Я опять чуть не влетел в дерево.

– Ты хочешь, чтобы мы – МЫ?! – спасли тебя?!

– Вы убили меня! Убили! Теперь спасите! Умоляю!

– С ума сошел от страха, – заключил Ник.

Вертолет пальнул снова, опять нам под хвост, на этот раз попав заметно ближе.

– Сколько до базы, Ник?!

– Таким ходом еще пару минут! Я уже просвет вижу! Как тут включить мигалки и сирену?!

– Да хрен его знает!

Ник зашарил по центральной консоли. Машину бросало, тыкать пальцами в кнопки было трудно.

Вертолет болтался где-то сверху, действуя на нервы. Интересно – он ужасно раздражал, но не пугал. В тот момент мне не было страшно вовсе. Я просто выполнял задачу: как можно быстрее доехать до своих и не разбиться. Скорость реальная была километров полста, не больше, но в узкой щели воспринималась на все сто.

– Чего он перед нами не жахнет?! – озадачился Ник.

– Я, кажется, знаю чего! Урод! Скотина! Вонючий параноик!

Страшно завывая сиреной и весело мигая лампочками – Ник таки нашарил кнопку, – мы проломились сквозь подлесок, выскочили на расчищенный участок и закозлили по кочковатому полю. В сотне-другой метров впереди из лесу выходила дугой подъездная дорога базы и зеленели железные ворота с красными звездами. Мне даже не надо было к ним доворачивать, машина шла прямо в створ. Я собирался протаранить ворота и, петляя, укрыться за строениями базы. Пусть вертолет хоть все тут расстреляет, а я от него, как заяц, – финтами. На базе должны быть средства ПВО. И вообще, здесь живут военные, это их профессия – убивать и погибать.

Я не хотел ни того, ни другого.

Помню как сейчас эту картинку – я будто сфотографировал базу. Поднимающийся из-за домов вертолет. Наш, родной, такой хищный, прямо летучий крокодил, машина огневой поддержки. Перекошенные физиономии, прилипшие к окнам в будке КПП. Рядом два «Хаммера» – ага, много тут на них наездишь, по лесу-то – и застывшие в опупении юсеры числом особей с десяток. Получайте, гости дорогие, русский сувенир…

Ворота были совсем рядом, я крикнул: «Держись!»

И тут вертолет попал нам в корму.

Он именно туда с самого начала целился.

* * *

Участковые Щербак и Жуков стоимость павшего смертью храбрых «козла» выплатили в троекратном размере, после чего их из милиции уволили к чертовой матери за халатность.

Фээсбэшника Бруховца к той же матери уволили за потерю бдительности. Чуть ли не на следующий день близнецы встретили убитого горем чекиста в ресторане, взяли под руки, отвели в сортир и начали топить – сами догадываетесь где. Как я и думал, это Бруховец капнул милицейскому начальству, что братцы запустили дела в Красной Сыти, – вот их и понесло исполнять служебные обязанности в неудачный момент. Похлебав водички, Бруховец ожил, вырвался и в свою очередь прилично навалял близнецам. Всех троих повязали и упекли на пятнадцать суток.

Не знаю, за что именно, но, говорят, разжаловали и уволили командира ракетчиков.

Цепная реакция и до Красной Сыти докатилась – наши председателя сменили. Хотели еще народного депутата отозвать, да не нашли его. По сей день, наверное, лежит в ванне и из горла пьет. Аж завидно.

Никанор домой вернулся только года через два с лишним. Не думаю, что его столько времени спецслужбы допрашивали. Зато слухом земля полнилась, что папаня мой пообещал ему пулю в лоб. А дед Ероха поправил: лучше в глаз – он же снимет с племянничка шкуру и набьет отличное чучело. По такому случаю тряхнет стариной. Я, честно говоря, призадумался над этим заявлением – что именно дед имел в виду?

Конечно, Ника когда увидели, пальцем не тронули. Ограничились всеобщим игнорированием. На него смотреть-то больно теперь. Меня в основном поломало, а его больше контузило.

Мама постарела заметно. Отец сильно пьет. Отношения у них совершенно расклеились.

Мне осталось две операции, и тогда я буду нормально ходить. Это еще два года на костылях. Оплачивает лечение АО «Красная Сыть», попросту говоря – все село вскладчину. Платит, как я понимаю, охотно.

Благодарная Родина взяла с меня подписку о неразглашении государственной тайны, а взамен дала скромную пенсию по инвалидности.

Наверное, так мне и надо.

Мама вспоминает, что первое время я во сне разговаривал по-английски с каким-то Стивеном. Потом это прошло.

* * *

Значит, при выходе из прыжка у них случилась авария. На самом-то деле, я думаю, отказ систем был только следствием. Что-то произошло со временем и пространством, когда они прыгали – и корабль пострадал. Так или иначе, но они прилетели домой. Подали сигнал бедствия и пошли на аварийную посадку – уж на кого бог уронит.

Довольно скоро они сообразили, что попали малость не туда домой. Вернее, как раз туда, но не тогда. Мне трудно представить себе их ужас. А может, ужаса особого и не было. Хотя бы потому, что военные, как я теперь понимаю, запрограммированы сначала изо всех сил выкручиваться, использовать малейший шанс любой ценой, а потом уже, когда спасутся, – переживать.

Вероятно, они пошли по схеме, определяющей порядок действий при аварии на враждебной территории. Или потенциально враждебной. Постарались по максимуму задействовать преимущество отдаленного глухого района. Закрылись стеной, блокировали передачу любого сигнала электрической природы (дабы аборигены не смогли донести о происшествии), занялись починкой. Чтобы взлететь и, мне так кажется, опять прыгнуть. Назад, к неведомой Новой Англии? Видимо, да. И снова вперед, домой. А что им оставалось? Только попробовать воспроизвести ситуацию.

Конечно, их посадку засекли. И зря они гоняли над лесом свой вертолет. Чего хотели – осмотреться? А почему нет? Они были уверены в своем технологическом преимуществе над нами, дикарями. Им не пришел на ум апокалиптический образ русского мужика в юсерском маскхалате, с веревкой и без сапог.

Но и мы в ответ напрягли их, конечно, здорово. Больше, чем следовало бы. Хотя они же не спросили – чего это там у вас летит по небу большое и страшное, в количестве безумном и садится в городе, до которого рукой подать. Не бомбить ли оно нас собирается? А то мы бы честно ответили – дон'т ворри, гайз, оно вас не бомбить, а изучать намерено. Оно привезло в город тучу разного начальства и специалистов в ассортименте и военных без числа, включая соотечественников ваших две роты спецназа. При поддержке реббе Менахема Гибеля, чтоб он был здоров.

Еще им не повезло с очагами цивилизации поблизости – очень секретной военной базой и деревенькой Большие Пырки.

И конкретно с Никанором – совсем никому не повезло. Но дядя Ник, он в данном случае проходит скорее по графе «Стихийные бедствия». И я его, в принципе, даже простил. В том принципе, что не желаю ему немедленной мучительной смерти. Ну его к черту, и бог ему судья.

И всех нас. И всем нам. Когда я вспоминаю, как активно и почти что радостно – в едином порыве, хе-хе – Красная Сыть готовилась воевать… И когда свои эмоции тех дней освежаю в памяти – оторопь берет. И комком подкатывает к горлу страшное предположение. А не мы ли сами притянули себе на голову беду? Целый месяц отрезанное от жизни село набухало, как нарыв, в котором гноилась обида на цивилизованный мир и разные подавленные страхи. И будто нарочно рядышком Ник со своим душевным заболеванием бродит, а паранойя штука вирусная, в свое время один-единственный Сталин ею полстраны заразил… И, короче, гноилось оно, нарывало, коллективное бессознательное, а потом собралось воедино, да ка-ак шарахнуло по небу… А там километров за полмиллиона и лет через двести-триста звездолетик пролетал… А?

В точности как Ник мечтал – усилием воли поражать врагов. При отсутствии врага поблизости – достанем из грядущего. Не впервой.

Мне даже не стыдно, если это так и вышло. Только больно. Очень.

А с сержантом Кримсоном, в общем, логично поступили. Единицей пожертвовали во имя будущего целого мира – такого, в каком жили. Значит, оно им нравилось, это будущее, и этот мир. Убили парня со смешным, немного детским лицом человека, который всегда хорошо питался и не знал, похоже, ни одного из известных нам страхов, кроме страха гибели. Он и вел себя будто отважный, но очень маленький пацаненок…

Действительно, не оставлять же неотесанным агрессивным дикарям такого гостя из будущего. Который знает мало, но дикарям и того – по уши.

Или не дикарям? Может… русским?

Впрочем, уж на это мне точно наплевать. Меня волнует совсем другое.

Проклятый чоппер дважды мазал, потому что целился в Кримсона. Только в него. Потом он изящно и без жертв отбился от нашего вертолета, просто двигатель ему попортил слегка, и нырнул за стенку – там на миг открылась дыра. А через несколько минут стенка пропала, корабль взлетел, и больше его никто не видел.

Они не смогли защитить своего, не рискнули вступить с нами в прямую драку, чтобы вернуть его, и тогда просто убили. Они сработали чисто – ни один из наших не умер. Чисто и холодно.

Такие вот щепетильные ребята. Не то что мы, уроды безответственные, – простой душевный парень Леха и его дядя, тихий параноик Никанор.

Знаете, я хочу верить, что они все погибли при очередном прыжке. Или сидят где-нибудь на Новой Англии нашего, девятнадцатого, года, на которую еще не ступала нога человека. И горючего для следующего прыжка – нету. Значит, сидят они там, за изучением Устава и строевой подготовкой коротают дни свои… Кукуют, так сказать. Пусть им воздуха надолго хватит.

Я был бы счастлив знать это наверняка.


2001, 2002


Официальное заявление

ООО «Психотроника» настоящим заявляет, что случайный запуск Системного Дезинтегратора не имеет никакого отношения к последним событиям в стране и мире. Зона поражения СД была выставлена по умолчанию на пятьдесят метров. Способ воздействия СД на реальность – нарушение связности – приводит к развалу всего, и не более. Ограничитель мощности, предусмотрительно установленный нами, исключил обрушение капитальных строений.

ООО «Психотроника» признает, что вероятная сфера применения Системного Дезинтегратора – офисная диверсия. Какие задачи были заложены в концепцию СД на самом деле, теперь уже не выяснишь. В момент включения устройство находилось на складе готовой продукции. Несанкционированный доступ к устройству был надежно блокирован Лежачим Полицейским.

Причиной включения Системного Дезинтегратора мы полагаем короткое замыкание в блоке управления – вероятно, в результате небрежного монтажа. Установить что-то достоверно не представляется возможным из-за саморазрушения устройства.

Мы предусмотрительно разместили головной офис ООО «Психотроника» в отдельно стоящем здании, поэтому сторонний ущерб от Системного Дезинтегратора оказался незначительным. Пострадало несколько автомобилей, хранилище твердых бытовых отходов (помойка) и еще местное РЭУ, в котором все равно страшный бардак. Мы не имеем ничего против РЭУ и его сотрудников. Мы были бы рады оказать им помощь, но не смогли никого догнать.

Если честно, в тот момент помощь не помешала бы нам самим. Особенно по части одежды и горячего питания.

Наш офис устоял. Это пустая бетонная коробка, но все лучше, чем ничего.

Восстановление магистральной канализации и линий электроснабжения мы готовы оплатить, если, конечно, найдем свои банковские счета. В банке нас почему-то не узнают. По идее, у нас должна быть заначка на черный день, но где она, никто не помнит.

Персонал ООО «Психотроника» пришлось отлавливать по всей Москве, а кое-кто удрал в область и там пытался рыть землянки. По следам Лежачего Полицейского мы шли несколько суток и отыскали его на одной из подмосковных автодорог, где он занимался вымогательством. Пользуясь случаем, приносим извинения областной ГИБДД и сообщаем, что патрульный автомобиль можно забрать. Мы даже отмыли салон, хотя это было нелегко.

К счастью, почти не пострадал уникальный комплекс «Антиспам», только нужно достать новую кувалду, свою они пропили.

За якобы сбитый нами вертолет МЧС мы платить отказываемся. Позвольте отметить, что пораженные Системным Дезинтегратором транспортные средства не падают. Их разносит на запчасти. Между прочим, останки вертолета захламляют нашу территорию, а пилот – если, конечно, его судьба кого-то интересует, – подал заявление о приеме в отряд Лежачих Полицейских и сейчас проходит тренинг-интенсив.

Господам бандитам, которые никак не уймутся из-за своего «Мерседеса», мы советуем на будущее не ездить мимо нашего офиса. А станете еще возбухать, мы починим вертолет, и Москва реально вздрогнет. Не на тех батон крошите.

Безусловно, казус с Системным Дезинтегратором – история об ответственности ученого и инженера перед обществом. Но мы сделали все для ограничения разрушительной силы СД. То, что основной удар приняло на себя именно ООО «Психотроника», свидетельствует о нашем патриотизме и верном понимании гражданского долга.

Мы разбиты наголову, но не сломлены. В ближайшее время силами Лежачих Полицейских и самоходного комплекса «Антиспам» мы выправим материальное положение фирмы (заранее приносим извинения москвичам за возможные неудобства) и сразу же вернемся в штатный режим.

Схему Системного Дезинтегратора придется доработать, но случайное срабатывание устройства сделало ему такую, не побоимся этого слова, шумную рекламу, что впору заканчивать с опытным производством и пускать СД на поток. Сначала, конечно, надо восстановить наши мастерские и уговорить монтажников вернуться туда.

А вообще, когда эта штуковина долбанула, было круто.

Покупайте наши Системные Дезинтеграторы!

Устройте конкурентам ПОЛНЫЙ ЮКОС!

Слоган Системного Дезинтегратора: «Всё к чертовой матери!»

Проверено на себе.


ООО «ПСИХОТРОНИКА»

Работаем до последнего клиента


P.S. Безуспешные попытки уничтожить документацию по Абсолютному Предохранителю мы оставили и теперь думаем, где бы захоронить действующую модель.


Эпоха великих соблазнов

Рожнов прижимал Аллена к стене, а Кучкин с наслаждением хлестал американца по физиономии. В отдалении болтался Шульте и что-то нудил про нетоварищеское поведение и утрату командного духа – причем к кому именно это относится, не уточнял. Русские поняли начальника так, как им показалось удобнее: поменялись местами, и теперь уже Рожнов навалял астронавту по первое число…

Увы, первый орбитальный мордобой – событие, безусловно, историческое, сравнимое по значимости, если разобраться, с лунным шагом Армстронга – случился лишь в мечтах летчика-космонавта РКА подполковника Кучкина. Верных полсуток он воображал, что именно и каким образом сделает с насовцем, когда удастся выколупать того из спускаемого. Кучкин не был по натуре злым или жестоким, просто мысли о справедливом возмездии помогали держаться в тонусе.

Примерно о том же все это время размышлял инженер Рожнов. Правда, он еще прикидывал, как удержать Кучкина, чтобы тот, паче чаяния, Аллена не забил.

Начальник экспедиции посещения «лунной платформы» Шульте не поддавался эмоциям, бессмысленным перед ликом смерти. Он думал только о борьбе за станцию. Когда стало ясно, что Аллен не отделит спускаемый аппарат, Шульте догадался, какая беда приключилась с несчастным астронавтом, пожалел его и забыл. Тут как раз и Кучкин утихомирился – он сначала метался по отсекам, искал биг рашен хаммер, но потом Рожнов что-то рассказал ему, оба вдруг принялись хихикать, просветлели лицами и доложили: командир, распоряжайтесь нами.

Было холодно, сыро и душно. Отвратительное сочетание.

Королёвский ЦУП помогал советами. Судя по бодрому и деловому тону, все ответственные лица там просто с ума сходили.

В Хьюстоне, сгорая от стыда, вычитывали по буковке контракт астронавта Аллена. Их главный уже заявил русскому и европейскому коллегам: «Что я могу сказать? Мне нечего сказать. Давайте сначала попробуем спасти нашу станцию. А там посмотрим».

Коллеги решили, что это разумно. Аллен давно мог отделиться и идти на посадку. Но не стал. Он просто сидел в ТМ4, глух и нем, – спрятался, как мышь в норке, отгородившись крышкой люка не только от надвигающейся на станцию гибели, но и от всего мира. Когда так поступает бывший военный летчик, значит, плохо с человеком. Ну и пусть сидит пока.

Русских только бесило, что Аллен заперся не где-нибудь, а именно в «Союзе». Ладно бы в «Осу» залез… Бешенство это было по сути абсолютно иррационально, и люди из Королева постарались его в себе подавить.

А вот Кучкин именно о том орал, когда искал по станции биг рашен хаммер – мол, падла насовская, ты чей спускач угнал?!

Шульте мог приказать русскому прекратить истерику – и тот, без сомнения, немедленно прекратил бы. Но командир сам на какое-то время потерял ощущение реальности: висел посреди головного модуля, тупо глядя в развернутую инструкцию, не в силах разобрать ни буквы, и пытался вспомнить, где он в последний раз видел кувалду. Очень уж кучкинское озверение было заразительным.

На самом деле продолжалось это состояние вселенской паники от силы несколько минут. Экипаж собрался с духом очень быстро, потому что не имел права тратить время на страх – и по инструкции, и по совести, и чтобы выжить. Нужно было намотать на себя все, что найдется, теплого и хвататься за инструмент.

До визита Железной Девы оставалось восемнадцать с половиной часов.

* * *

Когда система жизнеобеспечения начала рушиться, в головном отсеке работал Чарли Аллен. Не исключено, что более опытный космонавт учуял бы приближение опасности спинным мозгом, навострил уши и обнаружил: из привычного звукового фона станции выпало тихое, на пороге слышимости, гудение вентиляторов. Но Аллен был на орбите третьи сутки – в жизни вообще, – чувствовал себя неважно, двигался опасливо, слышал плохо и соображал туго. Остальные члены экспедиции уже адаптировались настолько, что успешно делали вид, будто их не подташнивает. Аллен знал: через недельку ему положено освоиться с постоянным ощущением желудка под горлом – и старался не переживать. Невесомость – дело привычки. За всю историю орбитальных полетов не тошнило двоих. Оба были русские, но не какие-то там особенные, а просто отставной боевой водолаз и очкарик-научник, что окончательно сбило с толку медицину.

Аллен как раз думал об этой забавной прихоти судьбы, когда ему стало неудобно дышать. Некоторое время он прикидывал, какой еще внутренний орган мог засбоить, не придется ли снимать кардиограмму, жаловаться Земле и вообще не слишком ли много напастей на одного астронавта. Он заставил себя полегоньку раздышаться и еще пару минут относительно спокойно вставлял штекеры в разъемы. Потом забеспокоился, обернулся и увидел мигающую лампочку.

Воздух в головном сразу показался влажным, мокрым, тяжелым – каким, собственно, и был.

– Ох, дерьмо! – выпалил Аллен и полез за аварийной инструкцией, благо, та была закреплена в пределах досягаемости. «Если красный предупредительный сигнал мигает, сначала прислушайтесь. Слышно ли гудение вентиляторов? Да, нет. Если нет, плотно закройте ладонью решетку воздуховода. Ощущается ли циркуляция воздуха? Да, нет. Если нет…»

– Ох, дерьмо! – повторил Аллен совсем другим голосом.

– Да! – согласился кто-то за спиной.

Аллен резко, по-земному, обернулся и начал взлетать, но Шульте его поймал.

– Извините, – сказал начальник экспедиции, принудительно втыкая астронавта на рабочее место. – Не хотел вас пугать.

– Я ничего не делал! – сообщил Аллен, имея в виду моргающую лампочку и подозрительное состояние атмосферы.

– Вы и не могли, – успокоил Шульте. – Дайте мне инструкцию. Спасибо. Та-ак… Угу. Кажется, это серьезно. А который час? Ага. Плановая связь через… двадцать три минуты. Ничего, пока сами попробуем.

– Почему не дать сигнал «паника»? – осторожно спросил Аллен.

– Потому что я еще не готов паниковать, – отрезал Шульте. – И не понимаю, о чем спрашивать у Земли. Нужно хотя бы разобраться, что именно у нас сломалось.

– Да все сломалось. Даже аварийный зуммер! Наверняка это компьютер.

– Зуммер молчит, но лампочка мигает… Безумие какое-то. Эй, господа!

– Я здесь, – сказал Рожнов, просовываясь из переходного модуля в головной. – Кто испортил воздух? Ха-ха. Черный юмор.

– Не смешно, – Шульте уже перебрался на командный пост и, припав к монитору, щелкал клавишами. – Как там в инженерном?

– Немного лучше, чем здесь. Менее влажно. Командир, я потрогал руками то, до чего дотянулся. Впечатление такое, будто упали три контура одновременно. Смотрите компьютер. Это он их уронил.

– Компьютер доволен. Говорит, порядок.

– Значит, точно он. Давайте быстро поменяем блоки и перезагрузимся. Ну-ка, пустите меня.

– Быстро? – переспросил Шульте с нажимом. – Поглядите, что на приборах.

– М-да… Согласен, опоздали. Чарли, что же вы?..

– Он не виноват, звуковой сигнал не сработал, – вступился за американца командир.

– У-упс… А лампочка мигает? Фантастика. Спонтанное бешенство электропроводки. Не бывает так, понимаете? Все очень плохо, командир. Знаете, я не удивлюсь, если платформа сейчас развалится.

– Она не может развалиться! – сказал Шульте строго. – Модули скреплены механически.

– Это была гипербола. Черный юмор. Ну, какие планы? Допустим, кислород мы подадим вручную. Отсечем головной от других модулей, чтобы не расходовать попусту. Регенерация… Она точно не сломана, там нечему – когда запустим подачу, сама заработает. А вот что с климат-контролем? Без него и воздух не понадобится. Без него платформа гибнет. Дьявол! Тут хуже, чем на субмарине!

– Лучше, – возразил Шульте. – У нас есть ТМ4, можем все бросить и спуститься домой. Но платформу жалко. Будем чинить.

– Будем, конечно! Эй, где мой тестер? Нужно сначала померить несколько цепей. А то как оно взорвется… Спокойно, командир, черный юмор. Но вы, серьезно, ничего не трогайте пока. С такими сумасшедшими неисправностями не шутят… Хорошо, только блоки придется менять в любом случае! Представляете, если мы починимся – чего я не могу гарантировать, – а компьютер снова все обрушит? Давайте так: я делаю машину, остальные берут на себя по контуру. Нет, виноват, пусть лучше Чарли займется блоками, а меня поставьте на воздух. Чарли, вы знаете, где запасные части для компьютера?

Появился Кучкин, мокрый и трясущийся.

– Дерьмо, как это моментально! – выпалил он, и все его поняли. Английский у Кучкина был сугубо прикладной, зато доходчивый. И вправду, атмосфера на станции испортилась поразительно резко.

– Все не работает! Это конец! – сообщил Кучкин, оглядывая коллег и веселея на глазах. – Командир, жду приказаний!

– Несколько часов мы продержимся, – сказал Шульте. – Думаю, не меньше двух. Через двадцать минут будет Земля, они смогут консультировать нас. Давайте займемся диагностикой. Поделим роли. Господин Рожнов смотрит, как у нас с подачей, господин Кучкин разбирается с обогревом, на мне контроль влажности. Каждый идет по цепи и что видит, тут же комментирует голосом. Есть поломка, нет поломки – говорите вслух. Господин Аллен… Э-э… Не понял. Чарльз! Где вы?

– Здесь он, – Кучкин мотнул головой. – Сзади меня. Думаю, пошел за блоками в инженерный. Они там.

– Я еще не поставил ему задачу!

– Чарли умный.

– Мне не понравилось его лицо. Оно не было умным. Оно было… незнакомым.

– Остановите это, – попросил Кучкин. – Каждый нервничает. Очень странное положение. Финально нештатное. Так начнем работать?

Они расползлись по стенам и потолку. Минуту-другую в головном слышно было только пыхтение и возгласы «Я не понимаю!», «Ох, дерьмо!», «Но тут все в норме!», «Ох, дерьмо!», «У нас точно напряжение не падало?», «Что за чертовщина?!», «Я совсем ничего не понимаю!», «Кто-нибудь что-нибудь понимает?», «Надо же, дерьмо какое!». Потом Шульте спросил:

– Какого черта он делает в спускаемом?

И тут мягко хлопнула крышка люка.

На миг воцарилась тишина.

– Убийца… – негромко констатировал Рожнов.

– Наша ошибка, – сказал Шульте. – Мы его запугали. Он же новичок.

– Может быть, это случайность, – туманно предположил Кучкин.

Еще через секунду все трое хором заорали:

– Ча-ар-ли!!!

И бросились, нещадно толкая друг друга, в переходной.

Им понадобилось совсем немного времени, чтобы уяснить: астронавт НАСА Чарльз Аллен заперся в четырехместном спускаемом аппарате российского производства, на вызовы по интеркому не отвечает, чем занимается – непонятно, и в общем, бог знает, чего теперь от упомянутого астронавта ждать.

Шульте натурально позеленел. Рожнов схватился за голову. А Кучкин деловито спросил:

– Куда подевался биг рашен хаммер?

– Заче-ем? – простонал Рожнов. – Молотить по крышке?!

– Да-а!!! – заорал Кучкин. – Именно! Падла! Гнида! Расшибу! Изуродую! Где?!

И улетел в инженерный.

– Похоже, наш коллега слегка потерял голову, – через силу выдавил из себя Шульте. – Рожнов. Помогите. Чарли может отстыковаться быстрее, чем мы думаем. Нужно закрыть внутренний люк.

– Ни черта он не отстыкуется, – сказал Рожнов очень уверенно. – Но люк давайте закроем, да.

– Я тоже знаю, что он не отстыкуется, – непоследовательно согласился Шульте.

– Почему вы знаете это? – заметно удивился Рожнов. На родном языке он наверняка ляпнул бы: «А вы-то откуда знаете?», выдавая себя с головой любому мало-мальски сообразительному русскому.

– Понимаю людей. Но… Закрываем?

– Безусловно.

В переходной влетел Кучкин, еще злее, чем был.

– Нарочно спрятал?! – накинулся он на Рожнова. – А что это вы тут делаете?! Зачем?! Пусти! Дай! Убью гада! Сучара насовская, ковбой сраный, ты чей спускач угнал, техасская вонючка?! Наш родной тээм-четвертый! Да за такое полагается яйца на кардан намотать!..

– «Союз» не «Жигули», кардана нет, – сказал Рожнов спокойно. – И вообще не мешай. Командир! Я взял. Толкаем.

– Свиньи! – рявкнул Кучкин и опять улетел.

– Да, – вздохнул Шульте, – немного потерял голову…

– Я думал, вы это про Аллена.

– Нет, Чарли потерял голову совсем. Так, закрыли. Теперь подтягиваем.

– Есть. Уфф… Нечем дышать. И давит на уши. Как тяжело.

– Дальше будет еще тяжелее. Как вы считаете, господин Кучкин скоро успокоится? Работать должны все. Или мы погибнем.

– Увидите, через пару минут он будет о'кей. Поразительное невезение! Трое суток до «Осы»! И поразительная неисправность. Вам не кажется, что это саботаж?

– Я не знаю, – сказал Шульте. – Честно. Посмотрим. Давайте пока выживать.

Снова появился Кучкин.

– Нету… – выдохнул он с таким похоронным выражением, будто у него пропал не биг рашен хаммер, а смысл жизни. – И что делать?

– Пустите меня, пожалуйста, – грустно попросил Шульте и просочился в головной.

– Это ж надо так влипнуть! – снова набрал обороты Кучкин. – Это ж надо так влететь! Это же какой-то просто конец! Это же не поверит никто, если рассказать!.. Между прочим, а чего наш дорогой американский гаденыш там вошкается? Почему не отстыковался до сих пор?

– А он не может, – сказал Рожнов, через плечо коллеги наблюдая, как Шульте потерянно висит посреди головного, развернув перед собой инструкцию.

– Чего – не может?

– Да ничего. Тебе будет легче, если я расскажу?

Кучкин захлопал глазами. В других обстоятельствах это выглядело бы комично.

– Мы вообще-то как бы помираем, – сказал он. – Времени кот наплакал. Но ты давай, говори. Тем более я на этой лайбе за пилота. И если ты ее испортил…

– А драться не будешь?

– Совсем дурак?! Ну, докладывай.

– Я сегодня утром это сделал и просто не успел тебе сказать. Тумблер ручного отстрела нужно сначала повернуть на девяносто градусов, иначе он не замыкает.

– Ну-ка, повтори!

Рожнов повторил. Кучкин поскреб в затылке и поглядел на инженера с плохо скрываемым опасением.

– Ты не думай, я там ничего такого! – быстро выпалил Рожнов. – Просто махнул штатный тумблер на секретку. Мне ее ребята дали. Сказали, на всякий случай. А почему нет? Согласись. Извини, конечно, за самоуправство, но…

– Вот так работаешь с человеком бок о бок долгие-предолгие годы… – протянул Кучкин.

– Нет, ты хочешь, чтобы Чарли взял и удрал?

– Нет, я хочу, чтобы он вместе с нами подох! Да плевать мне на Чарли! Меня некто Рожнов волнует! С его загадочными «ребятами»!

– Давай обойдемся без имен. Но это не ФСБ, а просто хорошие ребята со старта. Которые не очень доверяют американцам. Правильно делают, как мы теперь видим. И вообще, я же у тебя не спрашиваю, кто запихнул кувалду в тээм-четвертый ЗИП… Вы бы еще домкрат положили, хохмачи. Кстати, юмор донельзя типичный, военной авиацией отдает за версту.

– Чем тебе не нравится биг рашен хаммер? – почти обиделся Кучкин. – И каким местом я бы вправлял ту паскудную трубу в инженерном? Головой об нее биться прикажешь?

– Ты про трубу что, заранее все знал?.. – теперь настала очередь Рожнова оторопеть.

Кучкин рассмеялся. Заржал в полный голос. Рожнов сначала несмело улыбнулся, потом тоже хохотнул.

– Эх, дурачина ты подозрительная, – сказал Кучкин ласково. – Но я тебя прощаю. Даже разрешу подержать Чарли, когда бить его буду. Чтобы отдачей не сносило. Ну? Полезли бороться за живучесть, пока еще дышится?

– Слушай, ты, кроме шуток, извини меня! – попросил Рожнов.

Шульте в головном что-то с громким хрустом отломал. Кучкин ободряюще хлопнул Рожнова по плечу. Душевно, но легонько.

Чтобы не снесло отдачей.

* * *

Через два часа они едва дышали. Чувствительность перчаток русских скафандров позволяла вдеть нитку в иголку. Но сама перчатка не пролезала, хоть ты тресни, туда, где приходилось орудовать руками.

Поэтому еще часом позже, когда они почти умерли, в скафандр запихнули измученного Рожнова, поминутно терявшего сознание, и продолжили работать вдвоем. Инженер немного отошел и взялся помогать, но толку от него почти не было.

Еще через полчаса, совершенно уже погибая, они все-таки запустили один контур. На «платформе» в тот момент было плюс три градуса при нечеловеческой влажности, но зато пошел воздух. Оставалось всего ничего – продолжить гонку, починить обогрев и кондишен, пока модули не обледенели изнутри. Рожнова попросили из скафандра обратно и, двигаясь как сомнамбулы, почти не чувствуя прилива сил, полезли ломать климат-контроль.

Потом стало еще холоднее и влажнее – хотя уж почти некуда, – но как-то веселее, что ли. Живее. Шульте приказал по очереди поесть горячего – это было умно и вовремя. Рожнов, заправившись супчиком, выдвинул теорию, объясняющую, почему упали сразу все три контура. Его догадка оказалась неверна, зато помогла чинить отопление.

Влажность уже регулировали в психологической обстановке, более-менее приближенной к норме. То есть стало очень страшно, у всех тряслись руки, Шульте совершенно окаменел лицом, Кучкин без конца шепотом матерился, Рожнов по поводу и без повода нервно хихикал.

Значит, обошлось.

В начале двенадцатого часа командир доложил Земле, что станция – как новая, местами даже лучше, только почти не осталось запчастей, а еще в ходе ремонта испортили тестер, согнули две отвертки, сломали гаечный ключ и потеряли кувалду… Ну, эту, сами знаете, не совсем кувалду, а на короткой ручке – в общем, биг рашен хаммер из ТМ4. Обидно, полезная вещь, и главное, совершенно непонятно, куда мы ее могли засунуть…

Внизу, услышав про кувалду, занервничали, но виду не подали. Только из ФСБ товарищ записал себе в блокнотик: «Молот на короткой ручке. Кто использует в МИКе и на стартовой? Проверить наличие. Подозреваемых в разработку. Комплектность инструмента на контроль. Составить рапорт о необходимости. Запросить помощь кадрами. Провести совещание. Назначить ответственных. Доклад еженедельно». Подумал и «еженедельно» исправил на «ежедневно сдача всего инструмента под роспись». Почувствовал, что это уже смахивает на идиотизм, и зачеркнул.

Видел бы главный, чего он там кропает, – заставил бы, невзирая на чины и подчинение, блокнот съесть. Давясь и тужась, сожрать. А дальше пускай органы сами разбираются, кого умнее назначить верблюдом.

Но главный был занят, он решал сложную задачу – думал, как прощупать Шульте насчет Аллена. То ли из-за помех, то ли, наоборот, вопреки им трое оставшихся в наличии членов экспедиции визуально так и просились в дешевый фильм ужасов… Вроде знаешь всех как облупленных. Хорошие люди, отличные работники. Вот только Чарльз Аллен тоже был редкий симпатяга и надежный парень. Всего полсуток назад. Что теперь с ним сделают эти зловещие мертвецы… Если, конечно, удастся вытащить американца из спускаемого. Но ведь не прописался же он там!

– Самое поразительное, что неисправность не цепная, – говорил Шульте. – То есть мы думаем так. Контроль влажности точно сломался от перегрузки, а обогрев и подача воздуха обрушились спонтанно и почти одновременно. Конечно, в основе электронный сбой – иного быть не может, – но мы его не установили. Вероятно, из-за спешки. Я прошу разрешения сейчас поспать, а потом мы с отдохнувшими головами начнем тестировать снятые блоки и, наверное, разберемся, что это было. Тут и Аллен придет, он нам поможет. Так правильно?..

Земля с облегчением сказала – да, конечно, правильно. Умученная троица расползлась по спальникам. Дежурить не стали – Рожнов поклялся, что сигнализация теперь будет орать как резаная или пусть зарежут его.

– И все-таки, где кувалда? – спросил Шульте, зевая.

– Вы будете смеяться, командир, – сказал Рожнов. – Вчера она летала за мной весь день и пыталась стукнуть. Поэтому я закрепил ее в спускаемом.

– Пусть Чарли ею там убьется… – буркнул Кучкин себе под нос.

– Ничего смешного, – возразил Шульте. – Это очень хорошо, и я доволен. Все на месте, мы ничего не потеряли. Значит, на платформе снова порядок. Благодарю. Приятных сновидений.

Начальник экспедиции отключился мгновенно. Русские, напротив, долго ворочались, просили друг у друга транквилизатор, вычисляли, кому ближе до аптечки, спорили, как делить упаковку – по-братски или поровну, – и за этим делом безо всяких таблеток впали-таки в дрему.

Через шесть часов все трое одновременно проснулись и увидели своего американского коллегу.

Потом явилась Железная Дева.

* * *

Рожнов на орбите ни разу не чувствовал себя по-настоящему выспавшимся. И снов не видел. А тут ему впервые нечто пригрезилось, только он не успел толком разглядеть, что именно. И открыл глаза ну очень злой на Аллена. Чарли вроде бы не шумел, просто его заждались и сразу почувствовали.

Астронавт выглядел чрезвычайно виновато, что, впрочем, не мешало ему интенсивно жевать. В одной руке он держал тубу с паштетом, в другой поилку с соком.

– Вот гляжу и поражаюсь – ведь это летчик-истребитель… – лениво протянул Кучкин. – Подумать страшно. Летает и истребляет, летает и истребляет… Фу! Доброе утро, коллега. Мне такие чудеса снились, просто восторг. Просыпаюсь – и вот.

– Доброе утро, – кивнул Рожнов. – Дома хуже бывает: проснулся, в зеркало глянул, а там типичный мудак в типичных обстоятельствах. Тут, на платформе, вставать интереснее – и обстоятельства нештатные, и мудак из НАСА. Ну, каковы наши планы? Я держу, ты колотишь? Только, чур, не до крови, лови ее потом по отсекам…

– Здравствуйте, – сказал Аллен невнятно. – Я приношу вам свои извинения.

– Нет, ты только представь, как он истребляет! – обратился Кучкин к Рожнову, демонстративно не обращая внимания на астронавта. – Что ни подсунь, истребит! Знаешь, давай и вправду набьем ему морду! За всё сразу! За Фолкленды, за Гренаду, за Балканы, за соколов Хусейна!

– Фолкленды-то при чем? А Хусейн вообще козел. Ну его.

– Тогда за Вьетнам! – предложил Кучкин.

– А вот за Вьетнам я согласен. И за то, что со вторым фронтом тянули, и за интервенцию в восемнадцатом году. О-о, ты еще забыл блокаду Кубы. А кто Че Геваре руки оттяпал?!

– И нашу Аляску прикарманил!

– Блин! – заорал вдруг Рожнов. – Они же, гады, Леннона убили!

Аллен сносно понимал по-русски, и издевательство терпел стоически – жуя, – но когда дошло до Леннона, бедняга просто окаменел. Сразу бросилось в глаза, до чего астронавт побледнел и осунулся – страшнее, чем остальные трое.

– Доброе утро, господа, – очень вовремя сказал Шульте.

– Коллеги! – взмолился Аллен. – Я не знаю, что со мной случилось! Все это время я был в депрессии. В настоящей глубокой депрессии. Не хотел двигаться. Не хотел есть и пить. Не хотел жить. Понимаете? Как только закрылся люк, я словно умер. Это было ужасно! Мне стало легче около часа назад. Тогда я немедленно вернулся к вам. Простите.

– «Сорри», «сорри», – передразнил Кучкин.

– Вы недостаточно опытны, господин Аллен, мы должны были учитывать это, – произнес Шульте холодно. – Мы напугали вас и оставили без поддержки в трудную минуту. Мы виноваты. Простите вы нас.

Аллен посмотрел на начальника экспедиции так, будто тот ни за что, ни про что надел ему на голову ведро помоев.

– Вот таким он мне офигенно нравится, – заметил Кучкин. – Красавец. Слышите, Чарли? Мне нравятся слезы в ваших глазах. Расскажите нам про депрессию. Я серьезно.

– Это было ужасно. Я внезапно испытал острое желание спрятаться, – пробормотал Аллен. – Впервые в жизни. Спрятаться, закрыться. Было невозможно преодолеть это. А когда спрятался – началась депрессия…

– Вы могли бы залезть в спальный мешок, – предположил Рожнов. – Головой вперед. Мы бы поняли.

Аллен выронил еду и закрыл руками лицо.

– Мы беспокоились за вас, – сказал Рожнов. – Очень. Все это время.

– Да, – поддержал Кучкин. – Мы спрашивали – почему Чарли не улетел? Может, ему очень плохо? Финально плохо?

– Я не мог улететь… – простонал Аллен. – То есть даже не хотел. Мне просто надо было спрятаться. Я закрыл люк, сел в кресло и исчез. Перестал существовать. Это было ужасно! Сейчас мне кажется, это был сон. Кошмарный сон. Не представляю, как я мог сделать так!

– В следующий раз, – сказал Рожнов, – мы сами засунем вас в мешок. Головой вперед.

– Следующего раза не произойдет! – отрезал Шульте. – У нас нет для этого запасных частей. Мы будем вынуждены оставить платформу. Кстати, «Оса» теперь задержится. Это позволит нам закончить текущие работы без спешки и получить больше времени на личные программы. Хорошо, не правда ли?..

Рожнов подумал, что на станции, которой больше не доверяешь, хорошо только с ума сходить, но промолчал.

Кучкин хотел объяснить, как Аллену повезло, что биг рашен хаммер оказался заперт в «Союзе», но не вспомнил достаточно убедительных английских слов и тоже промолчал.

Аллен хотел сказать, чтобы на него не обращали внимания, потому что он больше не тот Чарли, с которым все дружили и работали, а какой-то совсем другой Чарли, и бросил товарищей в беде третий Чарли, вообще чужой… В итоге он ничего не сказал, потому что даже мысленно запутался.

А Шульте подумал, что раз проснулись, надо жить дальше. Жить и работать.

– Итак… Кто первый в туалет? – спросил он.

– Первый – командир! – заявил Кучкин. – Командир всегда первый. Везде. На белом коне.

– И с кувалдой. Признайтесь, господин Кучкин, вы ее украли? Мне только сейчас пришло в голову, что я никогда не видел никакой кувалды в ТМ4. Извините, кажется, я выдал вас, докладывая Земле о потерях инструмента. Клянусь, не хотел.

– Расслабьтесь. Хорошая вещь? Я знаю, почему она вам так нравится.

– Коллеги, если вы намерены поболтать, тогда я пошел, – сообщил Рожнов, выбираясь из спальника.

– Дуй. Пусть идет, да, командир? Так вот, кувалда вам нравится, потому что это ваша мифология. Нибелунги. Бог Тор. Я прав? Не смейтесь. Это еще психология. Вы берете кувалду в руки, и э-э… нечувственно?.. Нет. В общем, часть вашего сознания понимает: вот именно та штука, которую должен иметь реальный немец. Вы не думаете, что вы могучий Тор, но чувствуете себя богом. И вы счастливы. Знаете, я подарю ее вам. После всего. Если посмотреть научно, это не кувалда, а просто биг рашен хаммер. Но это хаммер, который был в космосе! Три раза.

– Три раза?! – поразился Шульте. Слушая вдохновенный монолог Кучкина, он усмехался, а тут у немца глаза полезли на лоб.

– Ну… Мужик без кувалды не мужик, – скромно заметил Кучкин.

– Я понял, не переводите. А вы пробовали сосчитать, каких денег ваш хаммер стоит теперь, после трех подъемов на орбиту? Он же золотой.

– Хм… Я как-то не думал об этом.

– Три килограмма? Четыре?

– Три. Оптимальная масса для монтажа и демонтажа всяких… устройств, которые тут есть. А вы решили, я могу взять в космос бесполезную вещь?

– О нет, я же видел ее в деле! Но вы посчитайте! Три подъема! Девять килограммов! Почти сто тысяч долларов!

Кучкин глубоко задумался. Шульте с интересом наблюдал, как у русского пилота идет процесс осознания.

На Аллена, скорчившегося в углу, оба старались не смотреть.

Как и Рожнов, они едва-едва свыклись с мыслью, что находятся на станции, которой больше нет доверия. Родная, своими руками состыкованная и налаженная, любимая до последней заклепочки «лунная платформа» – третий подъем у Кучкина, по второму у Рожнова и Шульте – попробовала их убить, причем самым коварным и эффективным способом. Для полного счастья не хватало провести тут полгода бок о бок с коллегой, тоже пытавшимся убить их.

Шульте подумал, что если Аллен не восстановится – или они не смогут нормально работать с ним, – можно будет отправить астронавта домой обратным рейсом «Осы». Никто не осудит. Только переживет ли Чарли такое унижение?

Кучкин умножал разные суммы на девять и жалел, что закончилась эпоха шаттлов. А то кувалда легко набрала бы тысяч под триста. И в шаттле удобнее прятать контрабанду. Впрочем, американские Оу-Эс-Эй[4] по сравнению с четвертыми «Союзами» тоже были просторными и не могли похвастаться низкой стоимостью заброски грузов на орбиту.

Между прочим, Шульте, подобно большинству европейцев, успевших поработать с русскими, называл маленький космический самолетик не «Оу-Эс-Эй» и даже не «ОСА» – он говорил «Веспа». Американцы почему-то считали это прозвище уничижительным, все остальные совсем наоборот.

– Если бы я летал на «Осе»!.. – сказал Кучкин наконец.

– О да! – согласился Шульте. – Кувалда стала бы намного дороже. Но и так неплохо.

– Плохо, – Кучкин удрученно помотал головой. – Как мне подтвердить остальные два раза? Есть свидетели, но они не смогут уверенно сказать, что это именно тот биг рашен хаммер. Я не догадался просить ставить автографы на нем. Я брал инструмент, а не э-э… артефакт.

– Слушайте, но этот инструмент не положено иметь на платформе. Теперь ваше начальство знает, что он здесь. А если РКА решит потребовать оплаты провоза багажа? – спросил Шульте нетактично.

Кучкин так посмотрел на немца, что тот нырнул в свой мешок по самые глаза.

Рожнов за переборкой расхохотался.

– Извините, – буркнул Шульте, подавляя смех. – Как сказал бы коллега Рожнов – черный юмор…

– Пусть сначала оплатят мне все нештатные ситуации, в которых работал биг рашен хаммер, – сообщил Кучкин хмуро. – В первый раз мы просто забили болт. Но во второй – это было реально круто – чинили телескоп.

– Телескоп?!

Кучкин тяжело вздохнул.

– Надо было просить автографы? – спросил он с интонацией ребенка, поздно осознавшего, что упустил шанс до отвала наесться мороженого.

– Вы смеетесь надо мной! – понял Шульте.

– Конечно. Но клянусь, биг рашен хаммер правда чинил телескоп. Не оптику, вы понимаете! Механику. Наш хаммер, тот, который я подарю вам.

– Простите, я не смогу принять такой подарок. Не имею права. Это больше не кувалда, а именно артефакт. Предмет истории русской космонавтики. Оставьте себе. Потом внуки отдадут в музей. А как понимать – забили болт?

– Не завинчивался. И не отвинчивался. Мы решили обстучать его. И случайно забили. Я ударил с большей силой, чем было нужно.

Шульте начал оглядываться.

– Не ищите. Он снаружи.

– Спокойно. Я командир, – пробормотал Шульте. – Я впереди, на белом коне. С артефактом. Воображаю себя богом Тором. Меня ничем не удивишь… Господин Рожнов, как вы там?

– Милости прошу, свободно. А я готов подавать завтрак. Есть деловое предложение. Земля, наверное, думает, что мы будем спать еще два часа. Может, не надо их разубеждать? Они наверняка имеют десять версий насчет того, что тут случилось. И все версии ложные, но придется ведь проверять их. Зачем нам лишняя суета? Поедим, достанем запасной тестер, прозвоним сомнительные блоки и устроим мозговой штурм.

– Вы постоянно меня провоцируете на нарушения, господа. Но поскольку система жизнеобеспечения – вашей конструкции и сам модуль русской сборки…

Шульте осекся.

На миг в отсеке повисла недобрая тишина.

– Вы знаете нас, – сказал Рожнов, появляясь в поле зрения.

– Мы вместе пили водку, – добавил Кучкин.

– И если мы обнаружим, что был саботаж…

– Командир, они не станут обманывать, – подал голос Аллен.

– Ты вообще молчи, чмо! – неожиданно сорвался Кучкин. – У тебя права голоса больше нету! Вот Юлька прилетит, она настоящий американец, с ней будем разговаривать. А ты – знаешь, куда пошел? Туда и пошел. Урод моральный и физический!

– Ты чего?! – удивился Рожнов. – Брось. Пожалей его чуточку, и так лица на человеке нет. Еще от тоски самоубьется, возись потом с трупом. Гы-ы, черный юмор. Хотя я не шучу.

– Легче, коллеги! – Шульте взял приказной тон. – Это не командное поведение.

– Не беспокойтесь, я все равно почти ничего не понял, – сказал Аллен. – Простите, господин Кучкин, что заговорил с вами. Больше не буду. А Джулия вряд ли прилетит теперь. После аварии нам, скорее всего, пришлют второго инженера… Слушайте, я же извинился! Ну простите меня! Пожалуйста! Я виноват! Я так виноват!

– «Сорри», «сорри»… Они еще вместо Юльки подсунут нам зануду и страшилу какую-нибудь! Ну, народ! Ну, страна! Командир, мои извинения. Я вспомнил сейчас, зачем искал хаммер. И очень разозлился. Потому что этот урод Чарли сделал меня таким, таким… уродом! Хотите знать, что я планировал сделать?

– Нет! – отрезал Шульте, вынырнул из мешка и скрылся за переборкой.

– Хочешь знать ты, Чарли?!

– У вас не будет со мной проблем! Я попрошу отвезти меня вниз на Оу-Эс-Эй! – простонал Аллен. – Скажу, что заболел. Я, наверное, и правда болен. Ради всего святого, простите! Я так несчастен! Мне нужен психиатр! Я виноват!

– Еще одно «сорри», и тебе будет нужен патологоанатом!

И тут появилась Железная Дева.

* * *

Шульте сначала обрадовался, что в головном успокоились. Ему было дискомфортно в ситуации, когда такие славные люди ссорятся, а долг командира требует резко одергивать их. Он давно знал русских и американца, они много тренировались вместе, но никогда еще за компанию не летали – судьба разводила. Если ты не «чемодан»-турист, а настоящий работник на зарплате, попадание в космос требует удачи. Например, общий стаж Аллена был ничуть не меньше, чем у остальных членов экспедиции. И полететь он мог раньше всех. Но тогда отлаживали систему «Оса», долго и мучительно, прямо сдувая пылинки – ведь не дай бог навернется, конец пилотируемой космонавтике. И экипажи Чарли дважды снимали с пуска, один раз прямо со «стола», по откровенно ерундовым поводам. Специфика профессии. Многие ждали полета всю жизнь и не дожидались ничего.

«А кое-кто слетал аж на Луну и потом все равно умер глубоко несчастным человеком».

Эта мысль так расстроила немца, что он перестал орудовать зубной щеткой и замер в глубокой задумчивости – пристегнутый к унитазу. Его всегда занимали судьбы участников программы «Аполло». Нелепая гибель, сумасшествие, алкоголизм, уход в тень – Шульте подозревал, что за этим кроется.

Никакой мистики. Просто человеческая трагедия. Одна на всех.

Ну да, они забрались туда, где до них не ступал никто. Сначала было очень здорово. Подвиг, риск, приключение, слава, адреналиновая эйфория. Потом наступило сильнейшее похмелье. То, что иногда называют «Гагарин-синдром». Но так говорят только дураки, подонки или недостаточно компетентные умники. У Гагарина были совсем другие проблемы. Он рвался в новый полет – насладиться сполна тем, что почувствовал едва-едва. Хотел быть не первым, а настоящим космонавтом. А ему не давали.

С «Аполлонами» вышло хуже, они сработали почти вхолостую. Умчались от родного дома невероятно далеко. Но там уже валялась куча земного железа, по большей части русского.

Ничего интересного они на Луне не увидели. Русские давно все сфотографировали, да еще и с обеих сторон.

Ничего принципиально нового они оттуда не привезли. Русские уже нарыли вполне достаточно для исследований.

Ничего такого особенного своими полетами они не доказали. Только сэкономили русским деньги и, возможно, спасли жизни. Советы ведь тоже собирались штурмовать Луну, какой-то сырой корявой системой на базе «Восхода», Америке назло, чисто из принципа, – и с заметным облегчением бросили эту рискованную затею.

Одни ходили по лезвию, другие гибли – зачем? Полноценной лунной программы, с дальним прицелом, все равно не было. А словосочетание «гелий-три» что-то говорило только узкой группе специалистов, чьи робкие голоса успешно глушило нефтяное лобби… Вот и получился вместо прорыва – пшик, запуск ракеты клубом юных астронавтов. Высота подъема этажей пять-шесть, отстрел спускаемого аппарата, парашютирование экипажа в составе лягушки и таракана. Ракета взлетела, посадка успешная, лягушка прыгает, у таракана обморок, все довольны, можно с чувством глубокого удовлетворения идти пить кока-колу и жевать чипсы.

Ликующие толпы на улицах – о-о, маленький шаг одного человека! О-о, звезды и полосы гордо реют! Возьми любого и спроси – а зачем они там реют и для чего был маленький шаг?! А этот любой тебе сразу в морду. Потому что знать не знает, для чего и зачем. И ты своим дурацким вопросом сделал ему больно. Зерно сомнения посеял.

Ведь действительно – зачем?

Ни одна зараза не знала.

Если бы кто-то авторитетный сказал тогда: люди, максимум через сто лет мы должны летать на Луну и обратно, как из Москвы в Нью-Йорк! И если бы добавил – не потому что «так надо», а потому что иначе нельзя! Не позже две тысячи семидесятого – а лучше пятидесятого – Море Спокойствия должен пахать наш бульдозер. И будет на нем написано «Катерпиллер» или «сделано в СССР», не принципиально.

Все равно в одиночку такую грандиозную задачу не потянуть.

«И тогда многие, слетав на Луну, умерли бы счастливыми».

Сам Шульте на межпланетную экспедицию даже в мечтах не замахивался. При удачном стечении обстоятельств ему светила должность сменного начальника космического депо, «лунной платформы» – в широких массах известной как МКС «Свобода» – и не более того. При серьезной удаче он успеет принять и загрузить на «Осу» первый контейнер с Луны. Если все пойдет совсем хорошо, в контейнере окажется не порода, а уже сжижженный гелий-3. Достаточные основания считать, что жизнь удалась.

«Если, конечно, платформа не выкинет еще какой-нибудь фокус».

Сколько влиятельных господ и мощных корпораций на Земле кровно заинтересованы в провале «лунной топливной программы», Шульте старался даже не думать. Хотя его волновали прикладные аспекты проблемы – например, не было ли вправду саботажа и достаточно ли надежны в этом отношении русские члены экспедиции. Все-таки Россия по-прежнему страна очень небогатых людей. И если, допустим, Кучкин человек, безусловно, честнейший, то вот его приятели со старта, которые могут бесплатно, за красивые глаза, трижды забросить на орбиту кувалду… С ними Шульте водки не пил и насчет их моральных качеств сомневался.

Немца не так беспокоил личный риск – хотя вчера он перепугался очень – по сравнению с тем, что «платформа» может погибнуть. Отголоски былых катастроф еще звенели в ушах, пилотируемая космонавтика висела на волоске, и аварии системы жизнеобеспечения с избытком хватило бы для закрытия программы. Безвозвратного закрытия. Чего стоят объединенные усилия нескольких правительств, если они угрожают интересам тех, кто может правительства – менять? И как легко, как спокойно воспримут крах программы миллиарды землян, которым годами вдалбливают: осваивать космос дешевле и удобнее автоматами.

Лунный город, завод и железную дорогу вы тоже автоматами строить будете?

Шульте понимал: если первые десятки тонн гелия-3 не придут вовремя, значит, не будет смысла расконсервировать экспериментальные установки термоядерного синтеза. И тогда вероятность девяносто процентов, что скоро начнется большая война. Система обкатана – устроить провокацию и сразу бить. На опережение, чтобы успеть первыми. Вычистить планету для себя… Да, Шульте понимал, насколько все серьезно.

Про это федеральный канцлер очень прозрачно намекнул ему.

«Мы живем в эпоху великих соблазнов, – сказал канцлер. – Надвигается такой страшный энергетический кризис, перед лицом которого можно совершить любое бесчинство – и потомки нас простят. Значит, кризиса быть не должно».

Шульте очень бы смутился, узнай он, в каких именно выражениях примерно то же самое его русским коллегам говорил на инструктаже товарищ из ФСБ.

А пока что он собрался с мыслями, слил воду, подмылся, закрыл унитаз, натянул штаны, смотал с зубной щетки салфетку, запихнул ее в мусорный контейнер, щетку вставил в личный пенал… И снова испугался, почти так же сильно, как вчера. Потому что тишина за переборкой стояла чересчур напряженная.

А когда раздались голоса, стало еще страшнее.

– Голые бабы по небу летят, – сдавленно произнес Кучкин по-русски. – В баню попал реактивный снаряд…

– Вы тоже ее видите? – громко прошептал Аллен.

– Железная Дева, – сказал Рожнов. – Может, у нас проблемы с наркотиками, а мы и не знали?

Шульте сделал глубокий вдох, потом еще один.

– Приветствую экипаж станции «Свобода»! – провозгласило чистое и удивительно приятное на слух контральто. – Сохраняйте, пожалуйста, спокойствие. Вы вступили в контакт с иным разумом!

Шульте погляделся в крошечное зеркало и подумал, что не мешало бы побриться. Еще чуть-чуть подышал и решительно вытолкнул себя навстречу свежей проблеме.

Посреди головного висела женщина.

* * *

– Железная Дева – это шкаф с гвоздями! – возразил Кучкин. – А тут просто голая баба окраски металлик. Ну, ты, чего застопорила? Батарейки сели?

– По-моему, у нее со связью нелады. Она рябит, видишь?

Женщина была по земным меркам очень даже ничего, хотя смотря на какой вкус – атлетическая фигура, приличный рост, совершенно лысая голова. Всё золотистого цвета с металлическим отливом. Шульте пригляделся и отметил странную форму черепа – от висков назад у Девы уходили какие-то ребра, вполне техногенного вида, словно она носила плотно охватывающий голову шлем. Черты лица усредненно-правильные, даже слишком правильные, чтобы быть красивыми. Глаза как у статуи, будто отлитые вместе с лицом. Но живые – Шульте заметил, что Дева медленно переводит взгляд с Кучкина на Рожнова.

Поза женщины вызывала в памяти дешевый манекен – руки немного в стороны, ноги слегка раздвинуты. Гладкий лобок и груди без сосков.

Шульте подумал, как интересно было бы увидеть Деву по-настоящему обнаженной. Ему такие нравились.

Он тоже знал, что Железная Дева – пыточный шкаф гвоздями внутрь. Но как еще называть визитершу, представить не мог.

– Итак, вы адаптировались и готовы принять знание, – сказала Дева.

Шульте поймал сразу три напряженых взгляда. Похоже, экспедиция проголосовала – ты начальник, тебе и разбираться.

– Мы слушаем, – кивнул Шульте.

Дева все так же медленно повернула к нему зрачки, и Шульте почувствовал: в головном стало теплее. Дева как-то воздействовала на людей. Это пока не выглядело опасным, но Шульте отметил про себя: быть настороже.

Кучкин выбрался из спальника и осторожно пополз по стене, заходя Деве в тыл. Выглядел русский донельзя воинственно.

Рожнов озирался, что-то выискивая в интерьере.

Аллен по-прежнему сидел в уголке, скрючившись, обхватив руками колени. Даже со спины было видно, как он мечтает о психиатре. Шульте не поручился бы, что глаза американца открыты.

– Вы не будете первыми, кто спасает ваш мир, – за последнее столетие мы привлекли к этому тысячи землян, лучших из лучших. Но только сегодня мы впервые прямо обращаемся к людям. Настало лучшее время для открытого сотрудничества, и были избраны вы!..

Рожнов нашел, что искал – протянул руку, схватил гибкий кронштейн, развернул к Деве видеокамеру и оглянулся на начальника.

– Сейчас именно вы можете совершить главное, что навсегда и бесповоротно изменит к лучшему судьбу вашего мира. Примите знание. Закройте глаза и распахните ваш разум. Так будет проще – вы увидите и поймете сразу всё…

Шульте подплыл к командному посту и включил запись.

– Пожалуйста, закройте глаза и расслабьтесь, – мягко попросила Дева. – Будьте спокойны, мы не несем зла. Мы просто дадим вам знание.

Шульте вывел изображение на монитор. Камера работала, она исправно передавала Кучкина. Деву оптика не видела. Шульте посмотрел на Рожнова, помотал головой и постучал себя по лбу согнутым пальцем. Рожнов скривился. Ему тоже, видимо, не понравилось, что Деву транслируют прямо в мозг. Это отдавало насилием.

– Посмотрите, каким прекрасным станет ваш мир, если вернуть его на истинный путь. Еще остается время, но с каждым днем его все меньше. Разве вы не понимаете, что близится закат? Неужели вам никогда не казалось, что земная цивилизация в тупике?..

Кучкин придирчиво изучал Деву сзади.

– Ну, казалось, – буркнул он. – А что делать-то? Во главе государства поставить ученых и инженеров, города срыть и жить в единении с природой?

Он заложил вокруг гостьи дугу, перевернулся головой вниз и попробовал заглянуть Деве между ног.

– Земля пошла по технологическому пути развития, губительному для нее. И произошло опасное рассогласование – психика людей не выдерживает массированного применения высоких технологий. Вы несчастливы. И уже сейчас накопили достаточно ненависти, чтобы уничтожить свой мир, – вас удерживает только голый разум, когда чувства требуют войны. Неважно с кем, лишь бы сбросить напряжение. А теперь есть повод – надвигающийся энергетический кризис. Повод и оправдание. Это так опасно для вас, что мы не можем оставаться в стороне. Поймите, землянам было предначертано совершенствовать духовную сферу – будь так, сегодня вы достигли бы невероятного могущества. Говоря в понятных вам терминах, каждый стал бы как бог. Вы общались бы со звездами и усилием мысли перемещались по Вселенной. Вам не нужно было бы убивать, чтобы жить, ибо бессмертные любят все живое и лелеют его. Вы стали бы беспредельно счастливы…

– Ничего у нее там нет, – доложил Кучкин. – Эх, дурят нашего брата!

– Это ваш естественный облик? – перебил Деву Шульте.

– Миллион лет назад. Сейчас это специально для вас. Мы выглядим, как нам угодно. И вы могли бы…

– Покажитесь.

– Вы просто не увидите. Если бы каких-то двести лет назад Земля свернула на естественный для нее путь, вы уже могли бы видеть. Сейчас – нет. Однако еще остается время, чтобы принять верное решение…

– Интересно, если она общается со звездами, почему с нами говорит, будто карманный переводчик? – вмешался Кучкин. – Не верю!

– Это не она плохо говорит, – предположил Рожнов, – а наши мозги так дешифруют. Я, например, сплошное косноязычие слышу. И тоже не верю. Командир, у вас в голове немецкая речь?

– Да. И похоже, она не более убедительна, чем ваша русская версия. Для контакта с иным разумом это просто смешно. Я предпочел бы что-то другое. Визуальные образы, например. На словах леди слегка идиотична. Может, действительно имеет смысл посмотреть, что она собирается показать?

– Я против! – твердо заявил Кучкин.

– Вы напрасно сопротивляетесь знанию, – сказала Дева. – Поймите, нужно совсем немного доброй воли – и вы поймете всё. Пожалуйста, закройте глаза.

– А вот… тебе! – сообщил Кучкин, делая соответствующий жест.

– Фу, как грубо, – очень по-женски сказала Дева.

Кучкин густо покраснел и отплыл от Девы подальше.

– Я не понимаю смысла, но чувствую вашу эмоцию.

– Вы действительно женщина или?.. – спросил Шульте.

– Это тоже специально для вас, образ достаточно понятный и достаточно неземной. Я могу явиться в любом виде, поскольку я – всё. Перестаньте бояться и закройте глаза, это безопасно. Уясните простую вещь – я говорю с вами из окрестностей Веги, где мне нравится быть. Представьте, что я хочу причинить вам зло. Да мне достаточно подумать о чем-то, и это случится.

– Тогда подумайте, что наша камера пишет вас, – предложил Рожнов.

– Вы так уверены, что начальники на Земле готовы принять истинное знание? Отнюдь. Эта запись повлечет за собой множество смертей. Не возражайте, я отчетливо вижу. В частности, погибнет ваш друг.

– Чего это я погибну? – возмутился Кучкин.

– Вы ему не друг, – сказала Дева. – Он знает, о ком я.

– Чего это я не друг?! – рявкнул Кучкин.

– Его-то за что? – очень тихо спросил побледневший Рожнов.

– Потому что он, сам не зная того, изменяет мир к лучшему. Он направлял вас, помогал и будет защищать, когда вы спуститесь на Землю. Располагая информацией о нашем контакте, служба безопасности легко раскроет и вскоре уничтожит его.

– Хорошенькое дело… – пробормотал Рожнов. – Ну, вы просто всё предусмотрели.

– Ваша группа должна вернуться без потерь, – сказала Дева. – И как можно скорее. Это для светлого будущего Земли. Вы будете первыми, кто осознанно понесет херню в массы.

У Рожнова отвалилась челюсть, Кучкин довольно хихикнул, Шульте нахмурился.

– Очень интересно, – проворковал Кучкин, – если я реально напрягусь, получится выдавить ее из головы? Так, опять помехи. Видите, по ней пошла волна? Ха-ха, это мое!

– Нежелание отдельных членов группы адекватно воспринимать передачу начинает беспокоить нас, – сообщила Дева. – В ответ будет предпринято наращивание мощности, это может негативно сказаться на вашем здоровье.

– Но ведь действительно херня! – сказал Кучкин.

– Коллега, перестаньте хулиганить, – попросил Шульте. – Я сам не в восторге от того, что слышу, и тоже э-э… подумал, какая это глупость. Но вы, кажется, не чувствуете достаточной ответственности. Нравится или нет, мы просто должны выслушать и разобраться.

– Совершенно правильно, – Дева изобразила вполне достоверный кивок головой. – Тем временем нами приняты меры к обеспечению бесперебойного диалога. На случай дальнейшего сопротивления возможные искажения блокированы. Сообщите об ухудшении самочувствия.

– Пока нормально, – буркнул Кучкин. – После вчерашнего…

– Да, если вы считаете нас такими ценными и хотите вернуть на Землю, – вступил Рожнов, – почему мы вчера чуть не умерли?!

– Так было надо для полной достоверности.

– Не верю!

– Закройте глаза на минуту, расслабьтесь, и вы поймете. Верить не надо, вера – чисто эмоциональная категория, она для несвободных, закрепощенных, подавленных. Свободный оперирует сутью. Он просто видит и сразу понимает. Вы – лично вы – уже не станете всемогущими, но еще в ваших силах обрести свободу. Первое, что вы получите, – интуитивное чувство правды, дешифровку эмоций других людей, ощущение счастья.

– О-о, какое вранье! Когда это чувство правды давало ощущение счастья?! – фыркнул Кучкин. – Эх, Господи Иисусе, я сейчас уссуси…

С этими словами он отвернулся от Девы, пнул ногой рундук-холодильник, стремительно пролетел головной модуль насквозь и скрылся за переборкой.

– Следите за Чарли! – раздался оттуда шепот.

Шульте сместился вперед и заглянул Аллену в лицо. Астронавт сидел с закрытыми глазами, расслабленный, безмятежный. Судя по всему, он больше не хотел психиатра.

– Эй! – крикнул Шульте. – Прекратите это! Чарли! Очнись!

– Через несколько минут, – сказала Дева. – Он недавно перенес шок, нужно сбалансировать его психическое состояние.

– Я требую немедленно! – Шульте принялся трясти Аллена, но тот был словно кукла.

– Через несколько минут.

– Чарли! – Шульте отвесил Аллену звонкую пощечину.

– Вот это по-нашему, по-бразильски! – обрадовался за переборкой Кучкин. – Слушайте, какая пакость, я эту бабу через стенку вижу!..

– Рожнов! Аптечку! Найдите стимулятор!

– Не мучайте его, – попросила Дева. – Потерпите немного. Вы ничего не измените – он все равно уже обрел знание. А сейчас мы оптимизируем психику, сильно пострадавшую из-за вчерашнего инцидента. Если не будете вмешиваться, получите своего коллегу совершенно здоровым.

– Да как вы смеете!

– Мы смеем и не такое! – сказала Дева. Шульте оторвался от Аллена и посмотрел на нее очень внимательно. И Рожнов замер, не дотянувшись до аптечки. Впервые Дева использовала угрожающий тон, и получилось это чертовски внушительно.

– С этого места поподробнее! – крикнул Кучкин. – И хватит мне мерещиться, черт побери, я тут интимным делом занят!

– Так что же вы смеете? – поддержал его Рожнов. – Мешать нормально жить? Водить за руку? А убивать?

– Люди, почему с вами настолько трудно, почему вы не хотите добровольно познать, увидеть?

– А вы нас заставьте. Вот как Чарли.

Аллен вдруг негромко всхрапнул.

– Никто его не заставлял. Не будите, пусть отдохнет. Заставлять – это крайность, и к свободе не идут через принуждение. А вас мы хотим видеть именно свободными. Пришедшими к выбору через знание. Вслушайтесь: мы – это вы. Мы начинали так же. Только наша цивилизация раньше свернула с гибельного пути. У нас тоже были проблемы, кризисы, случались войны, хоть и не такие масштабные, как ваши… Но мы вовремя получили знание. Как видите, ничего страшного в этом нет…

По телу Девы снова пробежала легкая рябь.

– Это не я, – сказал Рожнов. – Наверное, у всемогущих глючит связь. Слушайте, так, значит, вы не сами выдумали это бла-бла-бла?

– Бла-бла-бла? – лицо Девы, до того совершенно бесстрастное, впервые показало, что может выражать эмоции. Оно изобразило легкую усмешку. А потом случилось нечто.

– Назад! – взревел Шульте. – Вернись!

Рожнов нырнул под пульт командного поста.

Кучкин выскочил в головной без штанов, сжимая в руке отвертку.

Аллен все спал.

– Значит, изначально был выбран удачный образ, – констатировала Дева, принимая свой прежний вид.

Шульте, тяжело дыша, растирал грудь в области сердца.

Рожнов, совершенно белый, опасливо выглянул из-за пульта.

– Милая барышня! – произнес он с запинкой. – Зачем же так пугать?! Это грубо и негигиенично. Я чуть не испортил свежий памперс.

Кучкин медленно, поигрывая отверткой, подплыл к Деве и залепил ей оплеуху. Рука прошла насквозь, Кучкина закрутило, он с трудом остановил вращение.

– Не дури, – сказал Рожнов. – Она даже не голограмма. Это ты себе по мозгам дал. Врезал своему воображению.

– Плевать. Очень хотелось.

– Ты что видел?

– Чужого из кино. Во всех подробностях. Запах его почувствовал, сопли эти отвратительные…

– Откуда ты знаешь, как пахнет чужой?

– Теперь знаю. Командир, вы в порядке?

– Да, – кивнул Шульте. – Просто это было слишком неожиданно. И, знаете, немножко больно увидеть себя мертвым на мертвой платформе. Вчера. Я не думал, что мы прошли так близко от края.

Аллен пошевелился во сне и захрапел всерьез.

– Негодяй, то он в депрессии, то спит! Нам бы так! – Рожнов вылез из-под пульта и уселся в кресло. Достал из нагрудного кармана белую коробочку, что-то выщелкнул себе в рот и принялся жевать.

– Дайте мне, – попросил Шульте.

– Нам доктор прописал. А вам, может, вредно.

– Дайте!

– Не спешите! – с заметным нажимом произнесла Дева. – Прием транквилизаторов сужает канал восприятия. Вам будет труднее овладеть знанием. Поймите, вы находитесь в ключевой точке. От вашего решения может зависеть судьба Земли. Тех, кто вам близок и дорог, кого вы любите. Вы же хотите, чтобы ваши дочери прожили долгую и счастливую жизнь? Или пусть они лучше задохнутся в ядовитом облаке, которое накроет Гамбург?

– Ты, сука, детей не трожь… – сказал Кучкин очень тихо, но отчетливо.

– Это касается всех. Думаете, ваш сын не попадет на войну?

– Когда начнется глобальное месиво, в армии окажется больше шансов выжить, чем на гражданке, – бросил Рожнов. – Слушайте, ну скажите наконец открытым текстом, чего вам надо, вашу мать?

– Это уже сказано – примите знание, а дальше решайте сами.

– Вот прицепилась, железяка хренова…

– Друзья! – подал голос Шульте. – Мы все-таки на международной станции. Можно по-английски? Я не успеваю переводить вашу ругань.

– Виноват, командир. Мы так время тянем. Скоро вызов снизу – готов поспорить, эта железная леди сразу перестанет нам мерещиться.

– Я останусь, – возразила Дева. – И буду запугивать вас до тех пор, пока вы не покинете станцию.

Трое, как по команде, посмотрели на спящего Аллена.

– Вспомните свою вчерашнюю истерику – разве сейчас она не кажется вам неадекватной ситуации? Мне незачем внушать людям кошмары – это была просто демонстрация силы, – я могу напрямую добиться от вас определенного поведения. Вы будете спасаться, а я снова испорчу компьютер, и станция «Свобода» перестанет существовать.

Трое заговорили одновременно.

– Обязательно губить платформу? – процедил Шульте сквозь зубы.

– Не надо ля-ля, компьютер был ни при чем! – сказал Рожнов.

– А ху-ху не хо-хо?! – спросил Кучкин.

– Вы ошибочно назвали станцию, она ведет не к свободе, а совсем наоборот. Откройтесь навстречу знанию и уясните, что доставка энергоносителя со спутника – всего лишь отсрочка гибели вашего мира, новый шаг по тупиковому пути. Люди, как вы упорны в своих заблуждениях! Неужели трудно понять – топлива, откуда его ни черпай, никогда не хватит на всех! Меряя свободу энергией, вы навсегда останетесь разобщены! Свобода вообще не измеряется, она либо есть, либо ее нет – так станьте, наконец, свободны!

– Ваша проповедь несет оттенок идиотизма, – сказал Шульте. – С самого начала. Для представителя такой мощной цивилизации вы недостаточно убедительны.

– Слово «цивилизация» к нам вообще неприменимо, мы просто есть – вместе и по отдельности, повсюду, и всё. Мы очень далеко отстоим от вас, нам трудно коммуницировать с людьми, вы представить не можете насколько. Легче прыгнуть через галактику, чем убедить землянина. Вот, еще одно неточное сравнение – мне достаточно захотеть, чтобы переместиться куда угодно. Поэтому я и прошу – не надо говорить, надо увидеть и понять. Люди, почему вы заставляете манипулировать вами? Мы так хотим сотрудничества!

– Да на хрена, мать твою?! Виноват, командир.

– Расслабьтесь, уж это я в состоянии перевести, слишком часто от вас слышал!

– Повторяю, миллион лет назад мы были, как вы, и если изъясняться в понятных вам категориях… большое наслаждение – направить на верный путь.

– Она трахает нам мозги и кончает… – пробормотал Кучкин. – Как знакомо. На Земле полно таких. И бабья навалом, а уж мужиков…

– Мы отрицаем подчинение и манипулирование, используем его только в крайнем случае, но люди слишком часто не оставляют нам выбора – как вы сейчас. Почему вас приходится заставлять, принуждать?

– Ну… Мы такие, – сказал Шульте. – И к чему вы нас уже принудили?

– Иногда мы бываем вынуждены пресекать опасные тенденции, иногда помогаем вам самим выстроить систему противодействия. Например, об экологии вы задумались с нашей подачи – в противном случае уже к сегодняшнему дню Земля была бы испачкана до потери восстановительного потенциала. А против сверхмощного оружия, ядерной энергетики, клонирования человека или, например, запусков к Луне мы возражали с самого начала…

– Возражали?! – перебил Кучкин. – Это, мать твою, называется «возражали»? Травить людей ипритом, бросать на них атомные бомбы…

– Мама родная! – воскликнул Рожнов. – А мы-то головы ломали, за каким дьяволом в Чернобыле взялись проводить эксперименты, от которых станции взрываются!

– И зачем было портить жизнь несчастным астронавтам? – спросил Шульте с тоской и горечью.

– Вы поняли меня совершенно правильно, – сказала Дева.

– Коллеги, только подумайте, сколько народу она должна использовать, чтобы все это организовать! И вы, сударыня, уверяете, что раньше никому не открывались?

– Сделали несколько экспериментальных попыток, только чтобы попробовать соприкоснуться разумами. В полноценном контакте все равно не было необходимости. С прискорбием сообщаю, что каждый раз мы терпели неудачу – интересующие нас субъекты отчаянно сопротивлялись. Но сейчас, в критической точке, сотрудничество имеет особый смысл, поэтому мы решили пойти на прямой открытый контакт. Кроме того, вы хорошо подготовлены к встрече с иным разумом и очень умны, поэтому я надеюсь, что мы найдем общий язык.

– Как это получится, если вы не в силах убедить нас?! Какой может быть общий язык, когда вы не понимаете элементарных вещей! – Шульте заметно разозлился. – Почему вы решили, что развитие человечества пойдет по вашему сценарию, когда лунная топливная программа закроется? Мы слишком далеко продвинулись по собственному пути. Нам уже не свернуть. Это просто не имеет смысла. Да, мы сейчас у критической точки. Но зато получили стимул для серьезного рывка. Наша платформа – только начало, первый шаг. Если все получится, люди перестанут глядеть друг на друга со звериным оскалом, они вместе посмотрят в небо! Вопрос стоит так – или всемирная драка за энергоносители, или объединенное человечество, способное решать любые задачи.

– Неверно! Только утрата энергии как мерила свободы…

– Да вы ни черта не понимаете в людях! Либо у Земли будет лунная энергетика, либо на планете не останется и миллиарда живых!

– Командир, – позвал Рожнов негромко. – Вы не думаете, что нашу гостью интересует второй случай? Кто останется после войны, тех она и научит говорить со звездами?

– Рассуждая логически, ей так будет намного удобнее, – заметил Кучкин.

– Коллеги, вы сами-то в это верите? – спросил Шульте. – Вы бы могли спровоцировать глобальную войну, чтобы стало намного удобнее?

– Она не человек, – веско рассудил Кучкин. – Она Железная Дева. Мы понятия не имеем о ее этике. А вы немец.

– И что? – насторожился Шульте.

– Вы не можете знать, что такое хотеть войны. У вас моральный запрет.

– Он пытается сказать, что немцы… – начал было Рожнов.

– Спасибо, я понял вашу мысль, – перебил Шульте с нескрываемым сарказмом. – Восхищен пониманием германского менталитета! Может, в ответ рассказать вам про русских что-нибудь смешное?!

– Не сейчас. Командир, эта леди действительно либо не знает, во что залезла, – тогда гнать ее надо отсюда пинками, – либо хочет, чтобы земляне развалили свой мир, а выжившие попали ей в руки беспомощными. А она будет работать богом. И получать удовольствие, направляя на путь… О-о, послушайте, может, боги как раз и есть такие?!

– Я чувствую абсолютное нежелание понимать и доверять, – сказала Дева. – Это очень прискорбно, что с вами придется обращаться так же, как со всеми остальными. Поверьте, я совсем не хочу причинять вам беспокойство!

– Побеспокой меня, детка! – попросил Рожнов елейным голосом.

Повисла короткая пауза.

– Ну да, противно, – сказал инженер. – Но как-то вяло, ты не находишь?

Шульте и Кучкин переглянулись.

– Ты сколько таблеток сожрал, пока на толчке сидел? – спросил Кучкин. – Думаешь, я не слышал, как упаковка хрустит?

– Ну, две. А ты будто меньше!

– Три. Сразу как проснулся.

– Думаю, не в одних таблетках дело. Вон, командир ничего не ел.

– Между прочим, я бы позавтракал, – сказал Шульте. – Слушайте, вы! Госпожа. Нас действительно сейчас вызовут. Начнется работа, и дискутировать с вами не будет времени. Давайте сыграем в открытую. Или мы отказываемся сотрудничать.

– Я слушаю.

– Ответьте на простой вопрос. Чего вы хотите, черт побери?!

Дева замолчала надолго. В головном стало очень тихо, а храп Аллена совсем не мешал, напротив, успокаивал.

– Пока она тормозит, упакуем Чарли в спальный мешок? – предложил Кучкин.

– Головой вперед! Вот будет умора, когда проснется! Ха-ха, черный юмор.

Шульте смотрел на Деву и о чем-то думал.

– Я хочу, чтобы вы покинули станцию, – произнесла Дева очень медленно. – Если вы не сделаете это добровольно, я заставлю вас. Так понятно?

– А кто говорил, что мы должны узнать нечто и дальше решать?

– Вы выступили против.

– Ничего подобного, – сказал Шульте. – Я готов.

– О, сумрачный немецкий гений… – буркнул Рожнов.

Кучкин захлопал глазами, и опять, как вчера, это не выглядело комичным.

– Кто-то обязан узнать все до конца, – вздохнул Шульте. – Чтобы потом сказать: мы решали не слепо.

– Давайте я! – предложил Кучкин.

– Нет. Подумайте, с технической стороны я наименее ценный член экспедиции. Вы лучший наш пилот, а господин Рожнов лучший инженер.

– Но вы командир!

– И это тоже важно. Ну, сударыня, так что мне делать?

– Вы должны расслабиться физически и ментально, – все так же медленно, будто не веря, сказала Дева. – С закрытыми глазами удастся легче, сам контакт займет несколько минут, возможно больше или меньше, это зависит от того, как глубоко будет погружение в знание – вы управляете самостоятельно проникновением в меня.

– Проникновением в вас? – вклинился Рожнов.

– Это что, командир должен ее трахнуть?! Мама родная…

– Заткнись, юморист. Эй, вы, а с самого начала трудно было объяснить по-человечески?

– Не виделось необходимости, вы показались умнее и раскрепощеннее, чем есть, – очень по-человечески ответила Дева. – А что вы подразумеваете?

– Ну… Что это мы сами погружаемся, а не вы в нас запихиваете.

– Я не могу передать неофиту полное знание иным путем, так просто невозможно. Мне приходится распахивать себя перед вами и давать путь. Мы слишком разные, в понятных вам категориях вы песчинка, я звезда, а если говорить о взаимодействии… Человек может войти в дом, но дом не может войти в человека, он в состоянии только обрушиться на него. Казалось естественным, что вы поймете это.

– Когда показываете нам страшилки, вы именно обрушиваетесь?

Дева второй раз слегка улыбнулась. Рожнов по старой памяти напрягся.

– Немного усиливаю давление на одну песчинку под собой. Если я обрушусь, то раздавлю Землю.

– Крутая тетя, – сказал Кучкин. – Командир, ваши приказания?

Шульте уже минуту висел в позе медитации, и у него, похоже, неплохо получалось.

– На время моего отсутствия принимайте руководство экспедицией. Начну странно вести себя – бейте по голове вашей кувалдой, – произнес он негромко, слегка приоткрыв глаза. – Пока наблюдайте.

– Но если вы э-э… реально овладеете знанием? И начнете спасать мир? А я вас – хаммером?

– Слушайте, Кучкин, идите в… – попросил Шульте по-русски.

– Наш человек! – гордо сказал Кучкин. – Пойду, что ли, по такому случаю надену брюки. Раз я теперь командир.

– Ох и страшно мне… – пробормотал Рожнов, глядя, как Шульте медленно опускает веки.

– Опять тетя давит?

– Нет. Она ничего серьезного с нами сделать больше не может. Ни хре-на. Ты понял, да?

– Я могу убить вас одним желанием, – сообщила Дева.

– Цыц, дура, тебя не спросили. Понимаешь, коллега, она серьезный противник, у нее все ходы посчитаны далеко вперед. Но если спросить – какого черта ты, зараза, сожгла два шаттла, она тут же соврет, что так надо было. Хотя к шаттлам никакого отношения не имела. Я скорее поверю в атомную бомбардировку, Чернобыль и «Гринпис». Легко поверю – там человеческий фактор был главным. Но вот грохнуть платформу ей слабо. Только нашими руками. Она даже компьютер испортить не в силах. Больше скажу, мы с тобой ей уже не по зубам. Потому что освоились, попривыкли и можем осознанно сопротивляться. Доставать нас она будет постоянно – тебе вот не страшно? – ага, мне тоже хреновато. Ничего, на таблетках выдержим. Конечно, недооценивать тетю нельзя. Если она с самого начала подозревала, что Чарли пуганется сильнее, чем следует, и заставила одного хорошего человека подсунуть мне секретку на всякий случай…

– На какой случай?

– Э-э… А действительно…

– Зуб даю, по ее плану мы должны были сдохнуть при загадочных обстоятельствах, все четверо, – сказал Кучкин. – Понятное дело, из-за того, что Чарли тронулся умишком. Мощный стимул к русско-американскому сотрудничеству, ничего не скажешь. Платформа бы вымерзла к такой-то матери, замучаешься восстанавливать. Потом наши приземлили бы спускач дистанционно, разобрали по винтику, нашли этот проклятый тумблер… Года два тотального самоедства гарантирую – аресты, допросы и ни одного старта. Эй, чего молчишь, железяка? Я угадал?

– С дураками не разговариваю, – отрезала Дева.

Кучкин и Рожнов так заржали, будто ничего смешнее не слышали в жизни.

– Другого боюсь, – сказал Рожнов, отсмеявшись. – Вдруг она права?

– Ну… Про войну не знаю и знать не хочу. А насчет упущенных возможностей и духовного пути – сон она навеяла красивый.

– Проклятье, мне почти уже приснилось нечто, и тут Чарли все испортил. Ты уверен – это именно она?..

– Знаешь, я раньше как-то не задумывался о райских кущах и подобной ерунде. А сегодня – взял и увидел.

– И как оно было? – спросил Рожнов с откровенной завистью.

– Хм… Честно говоря, мне показалось чересчур стерильно. Почему и говорю – Дева навеяла. Зелень, цветочки, небо голубое, водичка прозрачная, солнышко яркое. И я в этом как бы даже не купаюсь, а присутствую. Она сказала – мы везде и мы всё – по ощущениям так и выходило. Только я почему-то безумного счастья не почувствовал. Но было интересно.

– А делать ты мог что-нибудь? Развалить дом, вырастить змею, срубить дерево?

– А я не хотел, – сказал Кучкин, поразмыслив.

– И я не хотел… – прошептал Шульте.

– Командир! За время вашего отсутствия происшествий не случилось!

– Почему-то очень хочется сесть. Как это ни бессмысленно в невесомости. Господин Рожнов, уступите кресло? Спасибо. Я должен зафиксировать себя. Значит, мы видели один и тот же сон?

– Я не видел, – сказал Рожнов, пожирая Шульте глазами. Тот выглядел неплохо, только говорил почти шепотом, а двигался осторожно, немного скованно. И смотрел мимо собеседника.

– Поверьте, вы ничего не потеряли.

– Вы потеряли всё! – сообщила Дева.

– Ой, – Рожнов от неожиданности чуть не влетел головой в потолок. – Она еще здесь?! Девушка, шли бы вы!

– Она теперь с нами очень надолго, – сказал Шульте. – Пока не потеряет надежду обратить в свою веру или выгнать с платформы. Боюсь, такое давление вредно отразится на психике членов экспедиции. Думаю, надо переходить к активным действиям. Господин Кучкин, мне чего-то не хватает, чтобы ощутить себя германским богом. Где я могу взять свой молот?

– Момент, командир.

– Ты не найдешь, я принесу, – Рожнов упорхнул.

– Как вы себя чувствуете, командир?

– Недостаточно уверенно, – сказал Шульте. – С молотом будет лучше.

Вернулся Рожнов при кувалде.

– А может, я? – спросил он. – Куда бить?

Шульте забрал у него молот и крепко прижал к груди.

– Теперь слушайте. Я сейчас буду некоторое время странно вести себя. Почему – объясню потом, если сами не догадаетесь. Но это в интересах человечества. Поверьте мне.

С этими словами он выбрался из кресла и улетел в переходной.

– Пока не поздно, скрутим его? – предложил Рожнов.

– Не имеем права. Он же старший. Командир.

– Форс-мажорные обстоятельства. Видишь же, у мужика шарики за ролики заехали. Вообразил себя богом.

– Во-первых, я ему верю, – сказал Кучкин. – Во-вторых, форс-мажор наступит, когда он натворит чего-нибудь.

Мягко хлопнула крышка люка.

– А в-третьих, уже все равно ничего не исправишь.

– Примите знание вы! – потребовала Дева. – Ваш начальник понял нас ошибочно и сделал неверные выводы.

– Отвали, галлюцинация, – отмахнулся Кучкин. – Слушай, коллега, давай и вправду засунем Чарли в спальник. А то непорядок, валяется астронавт бесхозный, вдруг его ветром сдует?

– Головой вперед засунем?

– Угу. Только «молнию» расстегнем, чтобы дышать мог. Все равно темно будет и страшно.

– Он принял знание, ему теперь все до фонаря.

– Вот мы и проверим…

* * *

Они действительно упаковали Аллена в мешок головой вперед и, очень довольные, принялись завтракать.

Дева им почти не мешала. Во всяком случае, Рожнов совсем не подавал вида, только Кучкин иногда вздрагивал и тихо матерился.

– Это мне кажется или приходят удары на корпус? – спросил Рожнов, жуя.

– Есть немного. Хорошо он там долбит, однако!

– Крепкий дядя. И отважный. И сообразительный.

– Дядя хороший, спору нет. А ты больше не боишься, я смотрю?

– Хрен ли теперь бояться? – усмехнулся Рожнов. – Главное, если что, мы с тобой ни в чем не виноваты. Хм… Интересно, как он собирается объяснить свой поступок?

– Думаю, никак. Чего-то нас снизу не беспокоят, а?

– Я не хочу, чтобы на вас оказывали давление, – сказала Дева.

– О, боже! Это чудо природы навеки с нами?

– Да ну! Повисит и рассосется. Зачем мы ей теперь? Заставить нас сломать платформу – не на таких напала. А выгнать отсюда – как? Пешком в скафандрах? Фигушки, у нас инстинкт самосохранения. Мы теперь на своих кубометрах сели крепко и будем сидеть. Так что до «Осы» беспокоиться не о чем. А там видно будет.

В переходной высунулась мокрая всклокоченная голова.

– Я прикрою люк, чтобы обломки не летали по платформе, – сообщил Шульте. – Разогрейте мне тоже поесть, будьте любезны.

– С удовольствием. Как ваши физические упражнения?

– Жарко, – сказал Шульте, утираясь рукавом. – Можно сока? Благодарю. А это что такое? Почему из мешка ноги торчат? Опять черный юмор?

– Нет, Чарли с ума сошел. Он теперь всегда так спать будет.

Шульте выпил сока, немного поразмыслил и сказал:

– Естественно. Бедный Чарли, у него было кратковременное умопомешательство. Иначе как объяснить то, что он заперся в ТМ4 и разбил там всю авионику?

– Финально? – спросил Кучкин.

– Летать нельзя. Мы теперь заперты на платформе.

– Какой плохой мальчик Чарли Аллен, – опечалился Рожнов. – Чем же он колотил аппаратуру? Головой?

– Ах, если бы! Чарли нашел кувалду. Не знаю, как она попала в ТМ4. Очень неприятная ситуация. Боюсь, кому-то придется ответить за это.

– Черт с вами, отвечу, – сказал Кучкин. – Не расстреляют же меня! Я надеюсь. Ну, Чарли, поросенок! Уничтожить такой хороший спускаемый! И как! Использовав реальный исторический артефакт, биг рашен спэйс хаммер!

– О-о, уже спэйс хаммер! Прогресс. Расскажите, господин Кучкин, зачем вы искали кувалду вчера?

– Но мне показалось, вы не хотите этого знать.

– Теперь хочу.

– Очень простая идея. Представьте – мы не смогли починить нашу платформу. Что мы делаем? Надеваем скафандры и ждем смерти. Но Чарли, наверное, будет скучно умирать без нас. Тогда я выхожу наружу. Забираюсь на ТМ4. Демонтирую внешнюю теплоизоляцию, нахожу клапан уравнивания давления. И выбиваю его к черту.

– Добрый ты мужик, Кучкин! – фыркнул Рожнов.

– По пятницам. А сегодня уже суббота, так что следи за спиной. Можно я тоже спрошу? Вы оба совсем не жалеете Чарли?

– Прощайте, недоумки, – сказала Железная Дева.

– А? – трое синхронно обернулись.

И не увидели ничего особенного. Только интерьер «лунной платформы». Без гостей.

Через секунду на них свалилось невероятное облегчение – и едва не раздавило. Кучкин просто тихо плакал, Рожнов вдобавок стонал, а Шульте скрипел зубами. Только Аллен все храпел, и окажись его коллеги чуточку менее озабочены собственным душевным здоровьем, они наверняка задумались бы, не пора ли будить человека. И напрасно, потому что в отличие от них Аллен очень давно не спал.

Они утерли слезы и разъели на троих полпачки транквилизатора.

– Кто-нибудь понимает, что это было? – спросил Рожнов, оглядывая коллег с надеждой во взоре.

– Нонконтакт, – выдал Кучкин емкий термин. – Есть контакты, а мы сделали нонконтакт. Абсолютный. Финальный. Встреча двух цивилизаций стала полным уродством! Объясните, это Дева такая дура или мы тупые? Кто виноват?! И что делать?!

Он подумал и добавил тихонько:

– Два великих русских вопроса. Таких великих, что не может быть ответа никогда.

– Извините, пожалуйста, – сказал Шульте мягко. – Но у меня есть ответы. Сегодня. Виновата, конечно, Дева. А делать нужно свою работу.

– Так просто? – усомнился Кучкин. – И мы никому не расскажем?

– А вы намерены? Я, например, хочу летать. Выполнять программу. Господин Рожнов, ваши планы?

– Я хочу водки. Много водки прямо сейчас. И летать, да.

– Думаю, водка не помешала бы каждому. А чтобы летать, придется молчать. И стереть запись, компрометирующую нас. Сделаете?

– Принято к исполнению, – кивнул Рожнов. – Это нужно понимать так, что мы трое обо всем договорились? Случилось обрушение систем, потом безумный Чарли с хаммером, и ничего больше?

– Мне кажется, судьба платформы дороже личных предпочтений, – Шульте по-прежнему говорил очень мягко и глядел на русских почти виновато. – И еще мне кажется, что вы считаете так же. Вы знаете, для чего мы строим орбитальное депо. Испорченная репутация господина Аллена – не самая большая плата за открытую трассу к Луне. Это жестокий выбор, но так надо.

– Я все еще хочу понять, – напомнил Кучкин. – Вы приговорили Чарли и не жалеете его?

– Очень жалею. Но сейчас мы должны отладить платформу, – сказал Шульте. – И прилететь сюда еще не раз. Здесь потрачено столько наших усилий – будет несправедливо, если нас отзовут.

– А Чарли принял знание, – ввернул Рожнов. – Успешно или безуспешно, все равно ему теперь веры нет.

– Ты сам говорил – эта баба постоянно врала. Что, если Чарли просто заснул? Отключился на нервной почве?

– Какая разница? Вспомни: он чуть не угробил нас. И ему никогда больше не летать. Парня скрутят и увезут в психушку, едва «Оса» приземлится.

– Уроды, – Кучкин горестно вздохнул. – Я окружен бессердечными уродами. Ну… Расскажите нам про знание, командир. Может быть, тогда я прощу вашу жестокость к невинному. И умышленную порчу русской космической техники.

– Но… Вы уже владеете знанием, господин Кучкин.

– Простите?..

– «Сорри», «сорри»! – передразнил Рожнов. – Гады вы оба! Пустите на рабочее место!

Он уселся за компьютер и начал крепко, с излишней силой, долбить по клавишам.

– Полегче, доску разобьешь, – сказал Кучкин.

– Некоторые целый спускач разнесли, и хоть бы хны. Пойди тоже чего-нибудь сломай. Платформа большая, железа много.

– Не ссорьтесь, друзья, – попросил Шульте. – Я же говорил, что вы ничего не потеряли, господин Рожнов. Господин Кучкин правдиво описал вам свои ощущения. Ему было скучно. Мне тоже. И вам – уверяю.

– Разобрался бы как-нибудь сам, – буркнул Рожнов.

– Командир, вы же побывали в голове Железной Девы – и?..

– Я увидел развернутую версию сна, более яркую. Но главное впечатление не отличалось. Понимаете, это не имеет никакого отношения к нам. Не наша жизнь, не наше отношение к миру. Дева хотела, чтобы мы восприняли свой потерянный рай во всей полноте, но чего-то не учла. То ли мы не можем понять, то ли она не умеет показывать… Но, скорее всего, она просто ошибается и это не наше предназначение. Дева пыталась соблазнить нас и не сумела. Мы испытали только интерес, не выходящий за рамки обычного любопытства. А потом стало грустно. Я делаю вывод – соблазн был не по адресу. Наверное, Деве стоит попытать счастья в другом месте. Очень жаль, что из-за этой навязчивой дамы пришлось уничтожить ТМ4. Но я опасался за душевное здоровье экспедиции. Мы и так потеряли одного. А Дева не собиралась останавливаться на полпути, она достала бы каждого. Вы согласны?

– В целом – да… – сказал, помявшись, Кучкин.

– Спасибо за поддержку. Вы поймите, они – небожители. Но не демиурги. Поэтому нам скучно в их шкуре. Мы созданы для чего-то большего. Но чтобы до этого большего дожить, нужно сегодня решать насущные проблемы. Наша с вами задача – платформа. Вы еще, наверное, оба поработаете на Луне. А я буду встречать вас здесь. Неплохо?

– Трудно поверить, что мы никому не расскажем… – Кучкин уныло вздохнул. – Никогда? Никто не будет знать?..

– Почему? А Чарли? Уверен, при первой же возможности он раструбит о случившемся на всю планету.

– Это совсем не то.

– Я знаю, – кивнул Шульте.

– Командир, Земля спрашивает, все ли проснулись. Хотите громкую связь? Видео?

– Что с вами? – спросил Шульте, наклоняясь ближе к Кучкину. – Что с вами, дорогой мой друг?

– Командир, зовут вас. Готовы общаться?

– Это все проклятое чувство правды, – сказал Кучкин горько. – Я знал, оно не даст ощущения счастья!

– Согласен. Поговорим об этом позже, хорошо?

– Непременно, – произнес Кучкин со значением. – Теперь нам будет особенно легко разговаривать. Финально легко. Или нет?

– Эй, вы! – позвал Рожнов. – Занимайте места. Я не собираюсь отвечать за всех!

Это была трудная связь – Земля так и сыпала вопросами, а экспедиция старательно изображала заинтересованность. На самом деле трое космонавтов размышляли о чем угодно, кроме отказа системы жизнеобеспечения. Некоторые мысли наверняка у них были общими, а некоторые вовсе нет.

Кучкин дважды громогласно обличил специалистов из Королёва в недостаточной искренности. На третий раз он не успел открыть рта – Шульте чувствительно въехал ему локтем под ребро.

Рожнов сидел с блокнотом и делал вид, будто записывает все рекомендации – просто чтобы не смотреть в камеру.

Аллен во сне вяло дрыгал ногами.

Наконец добрались и до него – в Хьюстоне сгорала от нетерпения целая бригада психологов и психиатров. Когда Шульте кратко и сухо изложил свою версию происшедшего, в эфире воцарилась тишина, холодная, как межзвездное пространство.

– Только умоляю, вы с ним поаккуратнее, – закончил рассказ Шульте. – Не травмируйте парня окончательно. Ведь Чарли уверен, что у него была всего лишь депрессия. Мы постараемся сделать так, чтобы он не заглянул в «Союз». Люк уже закрыт.

Гробовое молчание было ему ответом. Наконец из Хьюстона робко донеслось:

– Разбудите Аллена, пожалуйста. Мы хотели бы посмотреть.

Шульте повернулся к Рожнову, тот, в свою очередь, легонько дернул астронавта за ногу.

– Ы-ы, – донеслось из спального мешка. – М-м.

– Чарли, подъем. Хьюстон на связи.

В мешке тоненько взвизгнули.

– Реагирует! – обрадовался Рожнов.

– Ни черта подобного, – сказал Кучкин очень тихо и напряженно.

В мешке взвизгнули снова.

– Дайте мне, – Шульте деликатно, но решительно отодвинул Рожнова, взялся за клапан спальника и оглянулся на Кучкина. Выглядел начальник экспедиции заметно растерянным.

– Я сейчас заплачу, – сообщил Кучкин деревянным голосом.

– Мне кто-нибудь что-нибудь объяснит?! Вы, двое! – почти крикнул Рожнов.

– Сохраняйте, пожалуйста, спокойствие, – попросил Шульте. – На нас смотрит Земля.

С этими словами он откинул клапан мешка, схватил Аллена за ногу и потянул наружу.

– Ба-ба-ба! – сказал Аллен. – Ва-ва! Ам!

Шульте выпустил астронавта и отшатнулся.

– Мама… – пробормотал Рожнов. – У него штаны мокрые.

Кучкин действительно заплакал.

Тут Аллен заорал и принялся брыкаться. Русские бросились на него, кое-как затолкали обратно в мешок, теперь уже нормальным образом, и притянули к стене ремнями. Астронавт выл и рвался наружу, но ему не давали – сотрясающийся от рыданий Кучкин и совершенно белый Рожнов. Шульте подтянул к себе камеру и сказал в объектив:

– Старт «Осы» нельзя задерживать. Его нужно ускорить. Поднимайте судно так быстро, как это возможно. Земля, вы меня слышите? Почему вы молчите, Земля?

* * *

Шульте не летал больше. И пятью годами позже разбился в страшной цепной аварии на обледеневшем автобане. Кучкин сказал: командир почуял опасность заранее и мог спастись, но вместо этого нажал на газ.

Кучкину дали небольшой сельский приход, и Рожнов как раз приехал его поздравить. А бывший пилот встретил бывшего инженера словами: «Здравствуй, командир погиб».

«Послушай, он уже тогда знал, что ошибся? – спросил Рожнов. – Там, на платформе, – знал?»

Кучкин слабо улыбнулся. «Глупый. Командир не мог ошибиться. Он должен был выбрать, и только».

«Не понимаю. Как это – выбрать?»

«Ему предложили два пути. Он выбрал тот, по которому человечество успело зайти дальше. Настрадалось больше. Решил, что закончить почти готовую программу умнее, чем затевать с нуля совсем новую, хоть и очень перспективную. Он был прагматик».

«А что бы выбрал ты?»

«Мне ничего не предлагали. Я же не заглядывал внутрь Железной Девы. А из сна вынес умение чувствовать правду, и только. Мне повезло. Не уверен, что пережил бы этот дьявольский соблазн. Командир тогда спас наши души, разбив ТМ4 и показав Деве, что ей больше нечего ловить на платформе».

«Хорошо, но мог он выбрать неправильно? А еще представь – вдруг мы бы приняли другой путь, треснули командира по чану кувалдой и утащили вниз? Может, он это вычислил и нарочно лишил нас права выбирать?»

«Не исключено. Но какая теперь разница? Уже монтируют лунный город. Вот увидишь, все устроится. Земле был жизненно необходим рывок в космос. Пока люди сидели на поверхности, их так и подмывало разнести друг друга на кусочки – это командир верно подметил. Теперь народы вместе пашут. А говорить со звездами и прыгать через галактику мы непременно выучимся. Когда-нибудь. Не верю я, что традиционные подходы дадут нам забраться далеко от дома. Хочешь не хочешь, придется выдумать нечто особенное».

«И все-таки, почему командир?.. Ты же знаешь, да?»

«Он сомневался. С первой минуты и до самого конца. Тебе, наверное, больно это слышать, но он врал нам. Врал во спасение, чтобы защитить. На самом деле он узнал и понял нечто такое… невероятное. И ему было очень трудно решить. Логика требовала одного решения, эмоции – совсем другого. Он просто не выдержал и сдался».

«Тогда за что мы подставили Чарли? Чего ради он в психушке сгинул, если сам командир так вот бездарно…»

«Еще одна ложь во спасение. А я спрашивал, между прочим, – не жалко вам его, ребята?»

«Уроды, – сказал Рожнов. – Я окружен бессердечными уродами».

«Не твоя реплика».

«Ур-р-р-рроды!»

– …Какого черта?! Обязательно надо сверлить прямо над головой у спящего человека?

– Ой, извини. Мне с той стороны не видно. Я думал, ты уже встал.

Кучкин высунулся из спальника.

– Молодой боец должен спинным мозгом ощущать присутствие дедушки! – сказал он сварливо. – Эй! Кто сегодня принесет мне кофе в постель?

– Холодного сока? – раздался совсем рядом голос Шульте.

– Благодарю. Командир, я видел кошмар. Мы все бросили летать. Вы покончили с собой, Рожнов стал алкоголиком, а я священником. Чарли, оказывается, был нормален, это мы его выставили психом.

– Интересный кошмар, – улыбнулся Шульте, протягивая Кучкину поилку. – А было объяснение почему?..

– Вас замучили сомнения. Меня выгнали за кувалду. А Рожнов ушел просто за компанию. Одна интересная деталь: через пять лет… Нет, получается, через три года уже монтируют лунный город.

– Раньше, – сказал Шульте. – Готов поспорить, монтаж начнется еще раньше. А Чарли, к великому сожалению, никогда не поправится. А что господин Рожнов в вашем кошмаре последовал за нами, так я всегда говорил: он настоящий товарищ.

– А как насчет вас?

– Я дальше сверлю?.. – раздалось из-за переборки.

– Работайте, коллега, – разрешил Шульте. – Все равно шумно.

Дрель взвыла. Кучкин, скорчив недовольную мину, присосался к поилке. Шульте висел рядом и, улыбаясь, глядел пилоту прямо в душу.

– А насчет меня – даже не думайте! – прокричал начальник экспедиции.

– Я не виноват! Это психология! – крикнул Кучкин в ответ. – Старая обида руководила моим кошмаром.

– Обида? На что?

– Зачем вы солгали тогда? Про то, что увидели внутри Девы?

Глаза Шульте заметно похолодели.

– Вы меня уже затрахали, господин Кучкин! Сколько можно?

– Сколько нужно! Это мое чувство правды! Оно требует ответов!

– Засуньте его себе в задницу!!! – рявкнул Шульте. Дрель смолкла, и во внезапно наступившей тишине командный рык начальника, казалось, сотряс платформу.

– Не лезет! – парировал Кучкин.

– Я не понимаю, – сказал Шульте уже спокойнее. – Чем мое чувство правды хуже вашего? У меня оно поддается настройке. Может, вы просто не умеете своим управлять? Или не хотите?

– О'кей, о'кей. Оставим это, командир. Доброе утро.

– Доброе утро, господин Кучкин. С вашего позволения, я вернусь к исполнению служебных обязанностей. Спасибо.

Шульте улетел в инженерный. Кучкин допил сок и решил, что по случаю пережитого кошмара позволит себе еще несколько минут побездельничать.

– Ну, у вас со стариком отношения, – сказали за переборкой. – Аж завидно. А что такое чувство правды?

– Мы видим, когда врут, – объяснил пилот. – И даже немножко больше.

– А-а… Понятно.

Кучкин расстегнул спальник и уселся.

– Приветствую экипаж станции «Свобода»! – провозгласил он, ловко имитируя женский голос. – Сохраняйте, пожалуйста, спокойствие! Вы вступили в контакт с иным разумом! Передаем концерт по заявкам! Полковник Кучкин просит исполнить для него любимую песню военных летчиков «Первым делом мы испортим самолеты». А вот хрен вам, полковник Кучкин! Слушайте группу «Айрон Мэйден»!..

Шульте в инженерном модуле пристроился к иллюминатору и смотрел на Землю. Было душно, но не из-за жары, а от несправедливой обиды, нанесенной излишне прямолинейным Кучкиным. Горело лицо.

Да, он тогда солгал. Потому что взял на себя ответственность выбрать – одному за всех. То, что выглядело разумным.

Альтернативы все равно не было.

Дева совершенно не умела разговаривать с людьми. Так она и мыслила не по-человечески! Шульте чуть не спятил от ужаса, бродя по закоулкам ее сознания – если этот вселенский хаос вообще можно было сознанием назвать. Пока Дева подбирала более-менее понятные мыслеобразы, а люди сами переводили их в слова, еще можно было говорить о какой-то примитивной коммуникации. Но когда дошло до серьезного дела…

Дева то ли переоценила способности человека, то ли не знала, что «увидеть и понять» вовсе не универсальная формула общения. Так или иначе, а Шульте не понял ни-че-го из того, что ему пытались демонстрировать. Дева и вправду искренне хотела наладить контакт, никакой враждебности Шульте не ощутил. Только насмотрелся чертовщины, а когда почувствовал, как его засасывает липкая противная темнота, выпрыгнул наружу. Может, имело смысл подождать, стерпеть. Но не хватило выдержки. Слишком уж там, внутри, оказалось все чужое, недоступное человеческому восприятию. И холодно там было – до дрожи, до тошноты. Неуютно.

Особенно – по контрасту с волшебным сном.

И первой ответной мыслью было – прекратить, остановить. Любой ценой отогнать страшилище подальше, чтобы оно и других не трогало.

Он сумел оборвать контакт. И это было правильно. Двоих товарищей он спас. Ведь Чарли… Ни одному специалисту на Земле не удалось внятно объяснить, как нормальный парень может так резко обезуметь, – если, конечно, не бить его кувалдой по голове. Когда Аллен, выглянув из мешка, уставился на Шульте пустыми глазами, тот понял, чем заканчивается для маленького слабенького человечка экскурсия в ту вязкую темноту.

Разумеется, Шульте мучили сомнения. Постоянно. Тысячу раз он прокручивал в уме события того дня, пытаясь найти хоть малейшую зацепку, намек на то, как надо было действовать. А до чего расстраивал общий с Кучкиным сон! Они, безусловно, приняли некую информацию и переработали ее. Но насколько правдивой вышла картинка? Насколько верны были ощущения? Не крылось ли за этой системой образов нечто большее или вовсе совершенно иное?

И крылось ли что-то вообще?

Временами Шульте плакать был готов и выть от тоски.

Иногда – готов во всем признаться Кучкину и Рожнову.

Ни разу у него не получилось ни того, ни другого. Вероятно, он был чересчур организованным, чтобы позволять себе истерику, и слишком ответственным, чтоб обрушивать на людей такие откровения. Тем более на людей, которых сам лишил свободы выбора.

Но был ли выбор в принципе?

Явилась идиотка, несла ахинею, добивалась непонятно чего. Угрожала. Потом разочаровалась, нахамила и ушла. Так случается на Земле, сплошь и рядом. Только когда с двух сторон люди, это не называют «контактом с иным разумом». Хотя пропасть между разумами налицо.

Кто-то обещал, что вы поймете друг друга? Ха-ха. Черный юмор.

Деву больше не видели, во всяком случае, никто из тех, с кем работали Шульте и Кучкин, – они бы сразу почуяли «своего». То ли дама разочаровалась в людях, то ли целиком переключилась на косвенное воздействие. Прямые людские потери «лунной платформы» ограничились двумя специалистами. Помимо Аллена, перестал летать Рожнов. Запугивая, Дева показала ему страшную катастрофу, в которой он должен был погибнуть. Теперь инженер не покладая рук трудился на доводке лунного производственного комплекса и уже дважды спас его от большой беды, что называется, «в макете». Рожнова считали гением и чуть ли не провидцем, всячески оберегали, космос был для него закрыт.

Кучкина сначала хотели сделать козлом отпущения – из-за кувалды, – но вступился русский главный. Сказал, что тот вовсе не хулиган и самоуправец, а, напротив, рационализатор и народный умелец. Того же мнения держались европейцы и, как ни странно, американцы. Совместными усилиями трех ЦУПов космонавта отвоевали у службы безопасности, Кучкин закончил курсы переподготовки и снова летал. Выглядел он довольным – особенно когда при нем не пытались врать.

А Шульте – просто жил и работал дальше…

– Господа! – позвали из научного. – Простите, а где у нас спэйс хаммер?

– В тээм-четвертом ЗИПе, где еще! – отозвался Кучкин. – Или в «Осе» под креслом инженера. Берите американский, у него лучше баланс.

– Вранье! – крикнул Шульте. – Господин Кучкин просто жалеет свой артефакт. Берите русский. Он удобнее. Проверено.

«Самое важное – мы спасли платформу. Из-за Девы. Она нас вынудила. Достойный результат? Безусловно. Тогда отчего я так переживаю? Если бы еще не это треклятое чувство правды. Временами с ним просто невозможно жить. Зачем я врал Кучкину, будто оно поддается регулировке? Главное, нашел кому соврать!»

Вчера Кучкин снова поднял «Осу», и теперь на платформе под руководством сменного начальника экспедиции Шульте работало десять человек. Из научного модуля раздавались мерные тяжелые удары.

Опять у них заело телескоп.

Этот модуль на «платформе» звали научным из-за высокой концентрации аппаратуры и просто для краткости. Не станешь же каждый раз говорить «пост электронно-оптического наведения и сопровождения». МКС «Свобода» здорово разрослась, станцию все чаще требовалось сверлить, варить и даже пилить, а иногда орбитальное депо преподносило сюрпризы, отбиться от которых можно было только спэйс хаммером.

В том, что кувалда и на Луне пригодится, Шульте уже не сомневался.

Ведь там ждет прорва большой серьезной работы.


Март 2003 г.


Дотянуть до точки встречи

Лифты не работали, и подниматься из машинного пришлось по аварийной лестнице. Хейворт остановился на площадке, тяжело дыша. Еще на той неделе он проделал бы путь наверх играючи. Но теперь это был совсем другой Хейворт.

Страшно болела голова.

– Дорогая, ты как? Я иду в рубку, жди минут через десять.

Снизу послышались тяжелые шаги, лестница завибрировала.

– Кэт, где ты, отзовись, это Виктор.

«Будто здесь есть кто-то еще… Двое нас осталось, двое».

Он слегка перегнулся через поручень, заглядывая вниз, скривился от боли, охнул, схватился за голову.

Правая глазница Хейворта была залеплена пластырем.

На потертой куртке – потускневшая табличка «Виктор Хейворт, капитан».


Хейворт Фрейт Лтд., свободная лицензия, грузовые перевозки.


По лестнице взбирался зомби. Вероятно, при жизни он тоже был астронавтом – среднего роста мужчина в таком же, как у Виктора, сером комбинезоне и синей форменной куртке с логотипом «Хейворт Фрейт». Окаменевшее лицо, заторможенные движения. Зомби выглядел сильно искалеченным – подбородок на сторону, вмятина посреди лба, руки и ноги неестественно вывернуты в суставах. Зомби трудно было подниматься, конечности плохо слушались его.

– Черт побери, Кэт, где ты?

Виктор встал в створе лестницы, придерживаясь левой рукой за поручень, а правой массируя висок. Зомби упорно карабкался наверх.

Уже можно было прочесть надпись на его табличке – «Гудвин, собственность Хейворт Фрейт».

– Кэт, дорогая, не слышу тебя. Я иду, все в порядке.

«Да что в порядке, ничего не в порядке».

Зомби взбирался на последнюю ступеньку.

Виктор мог позволить ему выйти на площадку и ударить, когда противник отпустит поручни. Так было бы проще. Но капитан сам плохо держался на ногах, ему требовалась дополнительная опора. Поэтому Виктор не стал рисковать, а просто изо всех сил пнул зомби в грудь.

Одна рука зомби оторвалась от поручня, чудовище зашаталось, и тут Виктор ему добавил. Зомби с грохотом покатился вниз по лестнице.

– Вот так, – хмуро сказал Виктор. – Вот так.

По тускло освещенному коридору он добрался до жилой зоны, на перекрестке остановился. Ему надо было прямо. Несколько мгновений Виктор стоял в раздумье. Вздохнул и зашагал налево, к холодильнику.

Виктор слегка пошатывался, его немного заносило на ходу. Он никак не мог привыкнуть к тому, что поле зрения сократилось на треть и фокус сбит влево. В нормальной обстановке любой капитан, получив травму, закрыл бы уцелевший глаз и смотрел через интроскоп. Иллюзия полноценного зрения и всеобъемлющая информация о том, что происходит на корабле. Виктор слышал бы и видел каждый закоулок – как и положено капитану. Увы, интроскоп считывал данные с поля, а поле «слетело», пробиты оба генератора.

Поэтому, зайдя в холодильник, Виктор первым делом свернул к коммуникационному посту. Потыкал в монитор пальцем, открыл картинку с лестницы из машинного. Зомби снова штурмовал высоту.

– Сука, – сказал Виктор.

Он подошел к крайней морозильной камере, положил ладонь на дверцу. Постоял так с минуту. Неуверенно взялся за ручку. Потом резко оттолкнулся от дверцы и быстрым шагом, почти бегом, выскочил в коридор.


Хейворт Фрейт Лтд., свободная лицензия, грузовые перевозки.

Класс: дальний транспорт, тип: буксир-толкач.


Лицо Виктора после визита в холодильник осунулось еще сильнее, ожесточилось. И свернул капитан не к рубке, а обратно, в машинное.

Зомби как раз выбрался на площадку и только-только отпустил поручни. Виктор с ходу сшиб его вниз сильнейшим пинком в живот, потерял равновесие и неловко упал. Некоторое время капитан лежал, сжав руками голову и невнятно мыча. Потом, стиснув зубы, перевернулся на живот, кое-как поднялся и, шатаясь, скрылся в коридоре.

Зомби ворочался под лестницей, пытаясь встать.

– Кэт, дорогая, вот и я.

В ходовой рубке транспорта штатно помещалось только два кресла. Но на этом «толкаче» в уголке примостилось третье, очень маленькое, тесное даже для подростка.

Место капитана было занято. Там сидела женщина. Она не повернулась навстречу Виктору и вообще никак не отреагировала на появление капитана. Виктор протиснулся между креслами и озабоченно заглянул женщине в лицо.

Когда-то оно, наверное, было очень красивым, но сейчас будто распалось на составные элементы – глаза, нос, губы, подбородок по отдельности существовали, а в единую картину не складывались. Так обычно выглядят мертвецы. Или еще живые, поставившие на себе крест. Взгляд женщины не выражал ровным счетом ничего. Правый рукав ее куртки был закатан, предплечье схвачено пластиковой лангетой со значком Красного Креста.

Табличка на куртке гласила: Кэтрин Хейворт, инженер.


Хейворт Фрейт Лтд., свободная лицензия, грузовые перевозки.

Класс: дальний транспорт, тип: буксир-толкач.

Экипаж: два человека. Виктор Хейворт, капитан. Кэтрин Хейворт, инженер.

Груз: руда.

Порт назначения: Земля. Разрешение на докинг: нелимитированный доступ. Для экипажа: доступ на поверхность по выполнении контракта 0506/12, должен быть подтвержден отдельным протоколом.

Поправка. Для экипажа: нелимитированный доступ на поверхность. Владеют недвижимостью на Земле (см. отдельный протокол 1 к контракту 0506/12).

Поправка. Экипаж: три человека. Принят Джон Хейворт, пассажир.

Поправка. Экипаж: два человека. Выбыл Джон Хейворт, пассажир.


– Кэти, любовь моя… – позвал Виктор тихонько. – Как ты?

– Рука болит.

Голос у женщины оказался низкий и хриплый. Мертвый голос.

Виктор чуть подался вперед, но женщина вся сжалась, и он отпрянул.

– Пройдет, – сказал Виктор, усаживаясь в соседнее кресло.

– Рука пройдет, – согласилась женщина.

Виктор потрогал один из мониторов, открыв картинку с лестницы.

По лестнице поднимался зомби.

– Бедняга Гудвин, – Виктор делано вздохнул. – Что-то с ним совсем нехорошо. Падает и падает, падает и падает… Как ты это сделала? Нет, мне просто интересно – как? Это же невозможно. Это же не в глаз отверткой.

– А ты для него больше не человек, – сказала женщина. Она немного оживилась, в голосе прорезались слабо различимые интонации. – Ты паразит. На тебя законы не распространяются. Рано или поздно Гудвин тебя поймает и истребит. Раздавит, как таракана.

– Ну, спасибо, дорогая…

– Пожалуйста, дорогой.

– Почему я тебя не слышал, что с интеркомом?

– Выключила.

– Еще раз спасибо, дорогая.

– Еще раз пожалуйста, дорогой.

– А если бы Гудвин меня убил?

– Убьет, не волнуйся.

– Я не волнуюсь, теперь не убьет. Он теперь медленный. Я несколько раз проехал по нему погрузчиком.

– Чудесно, – сказала женщина. – Так даже лучше. Он будет ходить за тобой медленно, медленно, медленно, как призрак смерти, и ты не сможешь остановиться ни на минуту, и будешь прятаться от него по всему кораблю, а он будет ходить за тобой, ходить, ходить…

– Кэт, ты не могла бы посмотреть генератор поля?

Женщина повернулась к Виктору. Впервые она прямо взглянула на него. И теперь съежился мужчина.

– Понятно, – буркнул Виктор, пряча глаза.

Точнее, глаз.

– Боже, – сказала женщина. – Какая же ты сволочь, Хейворт. Какая же ты сволочь.

– Мне лучше промолчать…

– О да, тебе лучше молчать!

– Это что такое?! – Виктор резко подался к монитору и скривился от боли. – Была дальняя? Нас вызывал заказчик?

– Да. Я им все рассказала. Можешь посмотреть запись.

– И?..

– Контракт остается в силе. Ты счастлив, капитан Хейворт?

Виктор повернулся к женщине и сказал очень жестко:

– Теперь без разницы. Если бы они не дали аванс… Но они заплатили. У нас уже есть участок на Земле. Есть гражданство, есть все права. Я могу прямо сейчас бросить этот дурацкий булыжник, который мы тащим. Тогда не придется тянуть целый год до точки встречи – мы двинем прямо к Земле и будем там через месяц. Вопрос в другом: нам теперь понадобится много денег. Очень много денег.

– Ты думаешь… – женщина хрипло рассмеялась. – Ты думаешь, я соглашусь пройти через это еще раз?!

– Да, я думаю, мы приведем тебя в порядок, и ты прекрасно сможешь родить.

– Боже, какой идиот… – пробормотала женщина и отвернулась.

– Ты помолодеешь лет на двадцать, – теперь Виктор говорил очень мягко, – у нас будет столько детей, сколько захотим. Мы будем жить на Земле в полной безопасности и никогда больше не поднимемся наверх… О, черт. Проклятый Гудвин. Я сейчас.

Он встал и вышел из рубки.

Когда он вернулся, женщина плакала. Виктор попытался обнять ее, но она вырывалась и била его – нешуточно, не так, как жена колотит мужа, чтобы потом обмякнуть в руках дурного, глупого, злого, но все же любимого человека.

Виктор устало рухнул в кресло.


Хейворт Фрейт Лтд., свободная лицензия, грузовые перевозки.

Класс: дальний транспорт, тип: буксир-толкач.

Отметка об инцидентах: огневой контакт с неизвестным. Был обстрелян «шрапнелью» с большой дистанции. Ответил из башенного лазера. Неизвестный уничтожен.


Замигал сигнал вызова. Виктор ткнул пальцем в монитор.

– Как плохо без интроскопа, – пожаловался он.

– Сдохни, – сказала женщина.

– Я этого не заслужил, – ответил Виктор уверенно. – Я в одном не прав – сейчас нельзя нам обо всем этом говорить. Прости, дорогая.

– Проклятье, как болит рука.

– При ускоренном заживлении всегда так. И вообще, скажи большое спасибо, что я ее тебе не оторвал.

– Дура я, надо было взять отвертку подлиннее. Тогда бы ты сдох.

– А потом ты бы покончила с собой и превратила корабль в летающий склеп? Черта с два. Наш сын будет захоронен в грунте. Все Хейворты захоронены в грунте. Джон был настоящий Хейворт.

– Был…

Виктор опередил ее. Он прыгнул вверх и в сторону, упал на женщину, обхватил правой рукой ее голову, а левой рванул у себя из-под куртки тупорылый пистолет с торчащей из казенника ампулой. Правым локтем и плечом блокировал руку женщины, сжимавшую резак. Чуть не потерял сознание от боли, взвыл, сорвался на крик и, когда лезвие вошло-таки ему под лопатку, ничего особенного не почувствовал. Ему и так было хуже некуда. Уткнув ствол пистолета женщине в шею, Виктор несколько раз нажал на спуск.


Хейворт Фрейт Лтд., свободная лицензия, грузовые перевозки.

Класс: дальний транспорт, тип: буксир-толкач.

Отметка о повреждениях. Ходовая часть: значительно.

Отметка о повреждениях. Коммуникации: значительно.

Отметка о повреждениях. Жилая зона: незначительно.

Отметка о невосполнимых потерях: Джон Хейворт, пассажир.


Виктор обессиленно сполз на пол, выронил пистолет, схватился за голову и зашипел. Его мутило.

Женщина обмякла в кресле. Она спала.

– Кэ-э-ти, су-ука… Зачем, ну, зачем?! Милая, как же мы теперь будем с тобой…

– Хейворт, что у вас происходит?!

Виктор неловко изогнулся, завел руку за спину и пощупал у себя под лопаткой. Там оказалась дырка, но не страшная. Резак вошел в тело на четверть дюйма от силы. Повезло. Не успей он среагировать, Кэти ударила бы мужа прямо в сердце.

Наверное, он спровоцировал ее этим разговором.

Наверное, он нарочно так себя вел.

Очень трудно просто взять и хладнокровно обездвижить любимого человека. Даже потерявшего рассудок. Особенно когда прожил с ним счастливо пятнадцать лет, прошел рука об руку через всё, что только может случиться в космосе.

До последней секунды надеешься: это всего лишь кошмар, сейчас ты проснешься, и все будет хорошо.

Это знают те, кто действительно любил.

– Капитан Хейворт!

– Да! – крикнул Виктор. – Да! У нас нештатная ситуация.

– Мы уже в курсе, заказчик сообщил. Хейворт, я передаю вам искренние соболезнования от имени всей колонии. Ваш сын навечно занесен в списки… и все такое, ну, вы понимаете. Виктор, давайте без протокола, по-мужски: что там у вас? Полная жопа или все-таки шансы есть?

– Позвоните через полчаса, а? – попросил Виктор. – Мне нужно быстро уложить жену баиньки и перевязать очередную свою рану. И еще выбить дерьмо из андроида, который перепутал меня с тараканом и пытается задавить.

– Ну, дела… Безусловно, Виктор. Безусловно.

– Полная жопа, – сказал Виктор, когда абонент отключился. – И шансов нет. Сброшу камень, чтоб вы сдохли.

«Хейворт Фрейт» получала шесть процентов. «Камень» – на самом деле солидный астероид, – который они толкали в порт назначения, проходил по спецификации как «руда». Но это была такая руда, что заказчик мигом выплатил аванс, и на свои комиссионные Виктор тут же приобрел кусок земли. Кусок Земли. Самое дорогое, что только есть в обжитой людьми зоне Вселенной. Акр.

Виктор тогда действовал мгновенно, деньги задержались на счете от силы минуту. Он даже не спросил жену, согласна ли она. Знал, что согласна. Недвижимость на Земле автоматически давала гражданство метрополии Хейвортам и их потомкам. Теперь они могли вернуться, хотя бы формально, на старую родину, туда, откуда их пращуры ушли много веков назад. Это было не только престижно, это давало семье ощущение невероятно прочных корней, устраняло лакуну в истории рода. Совершая покупку, Виктор думал в первую очередь о будущих Хейвортах.

С «камнем» им повезло, конечно. Им потом не повезло.

Толкач возвращался домой налегке. Любой порожний рейс – неудача, поэтому настроение было так себе, и разговоры шли только об одном – не пора ли остепениться. Корабль в ближайшие год-два еще удавалось сбыть за приличную сумму, потом толкач переходил в категорию морально устаревших. И главное, подошло время Кэтрин. Сорок лет – если нет денег как следует пролечиться, значит, либо сейчас рожать, либо никогда. Виктор подумал-подумал и внутренне смирился с тем, что они осядут «внизу». Он не был фанатичным астронавтом. Он, конечно, любил свою работу, но жену, пожалуй, любил больше.

Тут их вызвали, и у Виктора загорелись глаза. Удача была невероятная. Прямо в секторе, через который они шли, проспекторы наткнулись на кусок руды, которым сразу заинтересовалась метрополия. А толкач пер буквально на этот астероид, минимальная коррекция – и через неделю стыковка. Разворот, и почти три года до Земли.

На трассе экипаж, конечно, ляжет в глубокий сон, но все равно семь-восемь месяцев жизни доставка «камня» и обратный пусть съедят.

Кэтрин заплакала.

«Погоди, – сказал Виктор, – мы пока ничего не подписали».

Он ушел из рубки и принялся бродить туда-сюда по коридору.

Вероятно, он что-то предчувствовал, потому что вдруг поймал Гудвина и спросил, доступны ли тому конструктивно функции акушерки и няни. Ведь автодок принимает роды не лучшим образом, это общеизвестно, автодоки работают по шаблонам и в кризисных ситуациях тормозят, а вот андроид, с его почти человеческой гибкостью ума… Гудвин ответил, что конструктивно ему доступно все, он и так парамедик, только об этом хозяева почему-то забыли. Естественно, он пройдет дообучение и даже построит себе тренажер где-нибудь в трюме, чтобы миссис Хейворт не видела. А что? «А ничего», – сказал Виктор и продолжил хождения по коридору.

Следующий вызов звучал на грани паники. Это было уже не совсем коммерческое предложение – к Хейвортам обращалось правительство. Их попросили немедленно зацепить «камень» и отвести к Земле. Астероид при глубоком исследовании оказался на два порядка ценнее, чем предполагалось. Местная промышленность не смогла бы обработать и половину материалов, из которых он состоял, – технологии не те. Подписано соглашение с метрополией. Другим буксирам идти до «камня» не меньше четырех месяцев, а когда дорогая вещь болтается в космосе бесхозная… с ней всякое может случиться. Крохотное суденышко проспекторов улепетывало от «камня» самым полным. А некоторые «честные торговцы» наверняка тем же ходом уже неслись к нему.

«Сколько?» – спросил Виктор. Ему назвали не сумму, а только порядок цифр.

«Вы уверены, что сможете выплатить „Хейворт Фрейт“ ее стандартные комиссионные и при этом не умереть от досады?»

«Мистер Хейворт, у вас опасный груз. Наверняка уже есть утечка информации. И вы пойдете без эскорта. Корабли сопровождения все равно догонят буксир только на финише, где его и так встретят земляне. Ваша лучшая защита – оперативность. Цепляете камушек – и на трассу. Теперь понятно?»

«Да, я понял. Мы не сможем проспать эти три года. Нам придется бодрствовать, постоянно ждать атаки… И оборонять камень. Потому что с таким ценным товаром ждать от бандитов джентльменского обращения не приходится. Им ни к чему будут лишние свидетели. Они просто убьют нас».

«Именно. А вы, говорят, умеете драться, мистер Хейворт. Поэтому мы заплатим сколько положено. Это будет справедливо – и за риск, и за три года вашей жизни».

«Выбейте из землян аванс. Нашу долю – немедленно на счет „Хейворт Фрейт“. Когда я зацеплю камень, деньги уже должны быть у меня».

«Деньги будут раньше. Удачи, мистер Хейворт».

Виктор позвал Гудвина и спросил, не может ли тот быстро ознакомиться с новейшими исследованиями в области психологии детства и проконсультировать его по ряду вопросов. Гудвин ответил, что всегда рад приобрести новые знания.

«Когда будешь подключаться к базам, – сказал Виктор, – заодно обнови свои знания по активной защите среднетоннажников. Так, на всякий случай».

У Кэтрин глаза уже были сухие, но выражение лица самое воинственное.

«Значит, ты согласился!» – поняла она, едва взглянув на мужа.

«Наш ребенок будет расти на Земле, – сказал Виктор. – Меня интересует только одно: не вредно ли малышу первые года полтора-два находиться без общества себе подобных? Уж больно специфическая компания – только мама, папа и Гудвин. Одни взрослые. Ну, разберемся. На худой конец прикажу Гудвину впасть в детство…».

«На Земле? – переспросила Кэтрин. – Как это – на Земле?..»

Про аванс он жене не сказал ни слова, боялся сглазить.

Затем они надолго превратились из семьи в экипаж – подход, захват, маневр, разгон… И каждый день учебная тревога с огневым тренажом. На толкаче не было пушек, это вообще не работа буксира – отстреливаться, – зато стоял тяжелый горнопроходческий лазер, переделанный под боевой. Систему дальнего обнаружения Виктор год назад подновил. За всю историю «Хейворт Фрейт» их только дважды атаковали бандиты. И оба раза Виктор вместо того, чтобы благоразумно сбросить груз или принять на борт абордажную команду, подпускал гангстера вплотную и одним импульсом прожигал насквозь. Но это было очень давно.

«Что-то у наших властей неправильно с головой, – сказала Кэтрин, когда они взорвали нападавших впервые. – Придумали работать в космосе только семьями, чтобы сделать его полноценной средой обитания. Чтобы космос был домом. А мы в этом доме – во как. Бац! Бац! Хороша семейка. Господи, ну и дура же я, что связалась с тобой, капитан Хейворт!»

«Я вас люблю, инженер Хейворт!» – ответил Виктор.

После второго раза Кэтрин закатила ему истерику, и Виктор пообещал, что они больше никогда не будут так рисковать.


Хейворт Фрейт Лтд., свободная лицензия, грузовые перевозки.

Класс: дальний транспорт; тип: буксир-толкач.

Отметка об иницидентах. Беспорядки на борту.

Отметка о повреждениях. Робот-андроид: значительно.

Отметка о невосполнимых потерях: нет.


Жутко ругаясь и взрыкивая от боли, Виктор опять спустил Гудвина с лестницы. Забрался в автодок, который наспех подлатал ему спину и обработал глазницу. Потом уложил в автодок жену и включил программу длительной реабилитации. К глубокому сну нужно готовиться, он не слишком полезен даже здоровым, а больных зачастую калечит. Велики шансы проснуться инвалидом, а то и заснуть навеки.

О том, что у Кэтрин нелады с психикой и неизвестно, как она все это перенесет, Виктор старался не думать.

Он принял стимулятор, встал на лестнице и смотрел, как мучительно ползет вверх несчастный Гудвин. Сколько Виктор ни кричал: «Гудвин, опомнись, это же я, твой капитан!», изуродованное тело молча лезло его убивать. Виктор придумал уже с десяток способов избавиться от андроида раз и навсегда, но ему совесть не позволяла так обойтись со старым другом и няней любимого сына. И потом, Кэтрин, проговорившись, навела Виктора на мысль, что починить андроида можно. Только для этого требовался ее недюжинный талант.

Стимулятор постепенно усваивался, Виктор должен был выйти на пик формы минут через пятнадцать-двадцать. Тогда-то он и обездвижит Гудвина путем непрямого динамического воздействия на мозг. После чего просто выключит. А пока…

– Получай! – Виктор пнул андроида в грудь и, слегка припадая на натруженную конечность, ушел в рубку.

Взволнованные лица смотрели на него с монитора.

– Капитан Хейворт, мы только что говорили с заказчиком. Есть хорошие новости. Земляне высылают эскорт так быстро, как смогут. Вместе с кораблями прикрытия стартует буксир вам на замену. Теперь рассказывайте.

– Докладываю по порядку. В нас стреляли «шрапнелью» с большой дистанции. Если б они рискнули подойти ближе, я бы с вами сейчас не разговаривал. А так основная часть заряда пришлась на корму. Моя автоматика дала три импульса. Третьим нападающего задело, на четвертом я подключился, скорректировал огонь и сжег мерзавца. Понятия не имею, кто это был. Теперь смотрите: я сильно потерял в мощности и не могу отремонтироваться. Покинуть корабль тоже не могу: спасательный катер уничтожен. Что особенно неприятно, есть угроза взрыва двигателя. Он нуждается в постоянном контроле, иначе пойдет вразнос – и конец…

– А заглушить? Или на минимум?

– Он даже на минимуме опасно нестабильный, глаз да глаз нужен. И глушить нельзя, три четверти накопителей пробито, я не могу запасти достаточно энергии, чтобы дождаться помощи. То есть я просто вынужден поддерживать тягу! Толкать камень уже не надо, он идет по трассе устойчиво, разве что минимальная коррекция понадобится. Если я лечу дальше с камнем в обнимку, мне до точки встречи… с учетом того, что земляне стартуют раньше, – сколько?

– Все равно не меньше четырех месяцев.

– Мама родная… – пробормотал Виктор. – И придется бодрствовать… Ну-ну. Вы поймите, экипажа больше нет, я тут один. Если атакуют, отстреливаться нечем, выбита система управления огнем. Значит, три варианта. Первый – я на всё плюю, ложусь спать и вручаю судьбу корабля в руки Господа. Может, толкач взорвется, а может, и нет. Второй – не ложусь спать, с утра до ночи латаю ходовую и потихоньку схожу с ума. Третий – бросаю камень, и уже через месяц половинной тяги я на Земле. Слушайте, зачем я тут нужен? С моей помощью земляне выиграют максимум пару недель на ориентации, подходе и захвате. Не знаю, это критично?

– Еще как. Критично – вы не представляете. Только дело не в сроках.

Всплыл один неприятный юридический казус. Земляне могут опротестовать договор и заявить полные права на камень.

– Ну… Честное слово, не мои проблемы. Такой вот получается грустный доклад.

– Вы герой, капитан Хейворт.

– Хм… Можно я подумаю об этом завтра?

– Хорошо, каково ваше решение? Вам уже полагается страховая премия, но если вы бросите камень… Сами понимаете, наш контракт с «Хейворт Фрейт» расторгается автоматически. Аванс вы, конечно, хорошо вложили…

– На этой земле будет могила сына. Ничего больше. Я так решил.

– О господи… Простите, капитан. Между прочим, вы и миссис Хейворт награждены – «За храбрость» и «Пурпурное сердце» каждому. Это боевые медали, но и случай исключительный.

– Засуньте их себе в жопу, – сказал Виктор. Он с каждой секундой мрачнел, его утомил этот разговор.

– Пусть лучше пока так полежат. Слушайте, капитан… Виктор. Мы не имеем права на вас давить. Ни как наниматели, ни как частные лица, сочувствующие вашему горю. И помочь можем, разве что подняв оплату на полпроцента. Считайте, это уже записано в контракте, что бы вы ни решили. Однако… У вас, конечно, теперь двойное гражданство, с чем и поздравляем, но душой вы были и остаетесь наш, верно? Можно мы вас попросим от лица родины?

– Фу-у, какая патетика. Естественно, я ваш… наш! Не понимаю – что, свет клином сошелся на этом чертовом камне? Дырку в бюджете вы им затыкаете? Ничего себе дырочка.

– Да нет, Виктор, все гораздо серьезнее. Оплата по договору с Землей пойдет вообще не деньгами. Мы растрясли метрополию на свежие ноу-хау и самые продвинутые материалы. Получим достаточно, чтобы заложить целую торговую флотилию. Это будет совсем новый флот, с принципиально другими возможностями. Скорость, грузоподъемность… Такой шанс… Сами понимаете. Если все получится, станем вровень с метрополией. Они вялые, мы динамичные, раскрутимся вовсю, лет через сто не на Землю будут стремиться, а к нам.

– Замечательно. А от меня-то что зависит?

– Повторяем, нашелся юридический казус. И только вы можете его устранить. Ситуация такая: если земляне к камню подойдут, а вы на нем сидите, пусть он даже не движется вообще, значит, формально мы его к точке встречи доставили и все условия договора соблюдены. А если…

– Он не может не двигаться, – перебил Виктор. – В космосе все движется. А уж этот проклятый булыжник я как следует разогнал.

– Извините, ошибочная метафора. Так вот, если вас на камне не окажется, выходит, мы его не доставили. Дальше объяснять? Виктор, нам новый флот позарез нужен. И тут такая удача! А потом такая неудача… Вы же потомственный астронавт, черт побери. Вас это напрямую касается. И вам летать еще лет тридцать верных. Да мы вам такой кораблик пода… продадим, закачаетесь.

– Я и так уже качаюсь, еле на ногах стою, – Виктор покосился на «внутренний» монитор. Пора было идти разбираться с Гудвином. – И что, много мы теряем, если метрополия полезет в бутылку?

– Много, – просто ответили ему. – Почти всё. Виктор, умоляем, дотяните как-нибудь до точки встречи.

– Ладно, – сказал Виктор. – Пойду решать семейные проблемы.

– Ваш ответ?

– Ответ «не знаю». Вы хоть представляете, что это такое – прожить на корабле четыре месяца в одиночку? Кто-нибудь так ходил когда-нибудь? Месяц, и то много.

– А если вы ляжете спать и ходовая выдержит?

– Пятьдесят на пятьдесят. Зато если она не выдержит, – Виктор криво усмехнулся, – то, когда подойдут земляне, меня на астероиде не будет точно. Вот что вас должно волновать.

Подумал и добавил:

– Сволочи вы. А я дурак.

И вырубил связь.


Хейворт Фрейт Лтд., свободная лицензия, грузовые перевозки.

Класс: дальний транспорт, тип: буксир-толкач.

Экипаж: два человека. Виктор Хейворт, капитан. Кэтрин Хейворт, инженер.

Справка о диагностике: как транспорт, эксплуатации не подлежит, необходим капитальный ремонт силовой установки и ходовой части.

Рекомендации: немедленный сброс груза, ремонтно-регулировочные работы силами экипажа, следование в ремонтную базу на тяге не более 50%.

Принято решение:


Виктор ссутулился в кресле, спрятал лицо в ладонях. Не хотел вспоминать, но картинка пришла сама: его смеющийся малыш.

…Виктор любил смотреть, как малыш просыпается. Они с Кэтрин садились рядышком, обнявшись, и ждали. Это были минуты, исполненные невероятного тепла, их будто обволакивало нежностью, всех троих. Малыш спал, как многие дети, забавно – на груди, подобрав под себя руки и поджав ноги. Медленно-медленно открывал глаза, смотрел еще отсутствующим, потусторонним взглядом куда-то мимо родителей, потом замечал отца и тихонько, почти без выражения говорил: «Папа…» «Да-да, – соглашался Виктор, – это я, папа, все нормально, я тебе приснился, спи дальше». И длинные пушистые ресницы малыша опускались. Проходила минута-другая, зеленые глазищи распахивались снова, малыш говорил чуть увереннее: «Папа…» «Да тут я, тут, все хорошо, ты спи, если хочешь». И тогда малыш начинал довольно посмеиваться, еще сонно. И шарить рукой в поисках бутылочки. Виктор давал ему сок, малыш жадно пил, окончательно просыпался, глядел на отца уже осмысленно и смеялся громко, радостно. Он так выражал полное, совершенное довольство. «А где же мама?» – спрашивал Виктор. «Мама… Мама!» – и опять смех.

С ним было страшно в первые минуты и жутковато в первые дни. Виктор тогда просто боялся притронуться к малышу, такому хрупкому – опасался неловким прикосновением ему что-нибудь повредить. Тяжко было, когда резались зубы. «Черт побери, вот лишнее доказательство того, что мы не из этих миров, – бормотал Виктор. – Не подходят нам планеты земного типа. Ну не может же местный организм с такими мучениями вступать в жизнь!»

Очень помогал Гудвин. Из этого дядьки средних лет с невыразительным лицом и скупыми жестами получилась идеальная нянька. И он делал великолепные игрушки. Еще распечатывал книги на тонком пластике, ловко переплетал их и читал малышу дни напролет…

…И тут Виктор с легким ужасом понял, что совершенно не помнит Кэтрин. Не помнит ее в те дни. Женщину, выносившую и родившую малыша, кормившую его грудью, отдававшую ему максимум времени и сил, иногда плачущую, иногда бранящуюся, страдающую и радующуюся… Виктор не запомнил ее – женщину, которую так любил.

Все сожрал проклятый камень. Виктора хватало на малыша и груз. А на жену, с которой столько за эти два с лишним года разговаривал, занимался любовью, работал, ел за одним столом, обсуждал какие-то вопросы, привычно задевал рукой, проходя мимо, чтобы лишний раз напомнить: он любит ее, как прежде, как пятнадцать лет назад… На жену его, оказывается, не хватило. Она была вроде бы все время рядом. Но он ее не запомнил.

Проклятый камень, проклятый камень…

Малыш умер во сне. Вой сирены не разбудил его – Виктор отключил тревожную сигнализацию в импровизированной детской, бывшей штурманской рубке, совершенно лишней при таком куцем экипаже. Все произошло очень быстро. Толкач взвыл аварийкой, обнаружив чужака на пределе дальности, а через секунду весь содрогнулся, прошитый насквозь в тысяче мест крошечными сгустками «шрапнели». Кэтрин была в лифте, на полпути от машинного к рубке, а Виктор нес вахту. Лазер начал отплевываться на автомате. Виктор застыл в кресле, растопырив напряженные руки и широко раскрыв пустые глаза – пытался разглядеть врага и убить, пока тот не успел перезарядиться. На третьем выстреле чужаку обожгло скулу, Виктор увидел его как на ладони, перехватил управление лазером и то ли что-то сказал, то ли просто выдохнул, то ли подумал – интроскоп все равно понял команду правильно, – короче говоря, капитан Хейворт выстрелил.

Весь бой от начала до конца занял пять секунд, и Виктор успел на секунду раньше, чем враг дал второй залп.

Трясясь от выброса адреналина, Виктор окинул взглядом корабль, увидев всё разом, как обычно видит капитан. Отключил интроскоп – тому оставалось работать несколько мгновений, – поморгал, свыкаясь с убогим человеческим видением мира, и бросился в детскую.

Нужно было Кэтрин доставать из застрявшего лифта и Гудвина вытаскивать из-под обломков в мастерской, но они подождут.

Три пробоины в детской. Уже затянулись. Если в малыша не попало, он ничего и не заметил. Если не попало. Не попало. Если.

«Шрапнель» разгоняют электромагнитным полем до бешеных скоростей, и эти крохотные дробинки прошивают всё насквозь, их не остановишь. Двигатель опасно задет, ходовая к черту, генераторы вдребезги, трубопроводы, кабели – страшно подумать. И спасательный катер в решето.

Камень только невредим, будь он проклят. Его старались не поцарапать, стреляли в самую корму толкача, били с предельной дистанции, чтобы не заметил. А толкач, умница, старый верный дружище, все равно засек врага своими чуткими сенсорами последней модели, на которые хозяин не поскупился. Заметил, но поздно. Ну, уж как мог. И выдержал удар, не развалился. Потом развалится, наверное.

А камень, сука, целехонек.

Малыш лежал в кроватке, как обычно, поджав ноги, подобрав руки под себя – у Виктора сразу отлегло от сердца. А потом… Он упал на колени, посмотрел вплотную…

Голову должно было разнести вдребезги, разметать, но «шрапнелина» вошла малышу в затылок, а вышла через глаз и полетела дальше. Если бы не струйка крови, стекающая из приоткрытого ротика, Виктор наверняка принялся бы тормошить сына, будить, в надежде, что тот крепко спит.

В этот момент Виктор понял, каково оно, желание отдать свою жизнь ради другого. За Кэтрин он был готов убивать. За малыша, оказывается, запросто согласился бы умереть, лишь бы тот выжил.

Виктор даже не закричал. Он сжался в комок, свернулся в позу эмбриона, повалился так на пол, а потом, не без труда распрямившись, ползком выбрался из детской.

Так его и нашел Гудвин: капитан Хейворт полз по коридору, заливаясь слезами и утробно рыча.

Гудвин прибежал через две минуты – понял, что ситуация нештатная, включил аварийные резервы и легко раскидал полтонны железа, под которыми лежал.

Собственно, Гудвин в последующие сутки делал на корабле всё. Виктор и Кэтрин тогда едва шевелились. Разумеется, командир отдал необходимые распоряжения, а инженер провел точную диагностику. Но работал непосредственно руками только андроид. Мужчина и женщина сидели в кают-компании и молчали. А иногда тихо плакали.

Потом с женщиной началось что-то странное. Кажется, она стала искать виноватого в случившемся. И вроде бы нашла.

А капитан сказал, что они не бросят камень и вместе с ним проследуют дальше. Он отказался предавать усопшего космосу согласно традиции астронавтов, а спрятал тело малыша в холодильник. Чтобы потом захоронить его в грунте, как настоящего Хейворта. Джону предназначалась самая роскошная могила из тех, что были у Хейвортов за последние лет пятьсот. В земле прекрасной и недоступной Земли, величественной метрополии, планеты-мозга и планеты-сердца обжитой Вселенной. Планеты, в которую было закачано столько денег, что на кусочек ее поверхности, достаточный, чтобы встать обеими ногами, простой смертный не заработал бы и за сто жизней.

Капитан сказал, им надо «дотянуть до точки встречи».

Через неделю женщина ударила его в глаз отверткой.

Капитан сломал ей руку.

Потом женщина что-то сделала с Гудвином, и больше он ничего не помнил.


Хейворт Фрейт Лтд., свободная лицензия, грузовые перевозки.

Класс: дальний транспорт, тип: буксир-толкач.

Экипаж: два человека. Виктор Хейворт, капитан. Кэтрин Хейворт, инженер.

Справка о диагностике: непосредственная угроза взрыва силовой установки, осталось не более трех часов на проведение минимально необходимых ремонтно-регулировочных работ.

Рекомендации: экипажу немедленная эвакуация.

Принято решение:


«Ты думаешь, я соглашусь пройти через это еще раз?!»

Когда женщина говорит так, она на самом деле спрашивает – ты думаешь, я выдержу, у меня получится, мы сможем?

В противном случае она просто говорит «нет».

Виктор встал, подошел к детскому креслицу, притулившемуся в углу. Снял его с креплений. Кресло стояло на объемистом рундуке. Виктор откинул крышку, покопался немного, вытащил ломик, короткий, но тяжелый. Взвесил в руке. Недобро усмехнулся и вышел из рубки.

– Слушай, Гудвин! – раздалось в коридоре. – Тут какое дело… Ты меня, конечно, извини, но по-другому сегодня не получится!

Послышались глухие удары.

Потом – тишина.


Принято решение: регулировка и ремонт.


07.12.2003


Рыцарь и разбойник

Это даже не засада была.

Просто вышли из-за деревьев человек десять – лениво, не спеша. И встали поперек дороги. Кто опершись на рогатину, кто с дубиной на плече, а у которых были мечи, те и не подумали взяться за рукояти.

И правда, чего суетиться. Все равно лучники, засевшие в подлеске, держат на прицеле редкую для здешней глухомани добычу – одинокого всадника.

Пусть теперь она, добыча, себя объяснит.

Всадник остановил коня и плавным неопасным движением поднял руку с растопыренной пятерней. Из-под рукава показался широкий пластинчатый браслет. Те разбойники, что с мечами, увидев браслет, мигом посерьезнели. Кое-кто даже подался назад, за спины товарищей.

– Имя – Эгберт, – сказал всадник негромко, но отчетливо. – Мне нужен Диннеран.

Шайка начала переглядываться. Вперед протолкался мужчина средних лет с неуместным в лесу чисто выбритым лицом.

– И зачем вам понадобился старина Дин? – спросил он почти весело.

– Совесть замучила? Решили умереть героем? Бросьте. Если жизнь надоела, так и скажите. Мы вас прикончим совершенно безболезненно, чик – и готово.

Всадник молча смотрел на бритого. Тот вдруг засмущался и отвел взгляд.

– Ладно, ладно! Давайте слезайте, поговорим. У вас, похоже, серьезное дело, а мы уважаем правила.

– Да он все равно теперь не жилец, – буркнул один из мечников. – Это же Эгберт. Тот самый. Спрашивается, зачем добру пропадать?

Всадник и на него посмотрел. Спокойно, изучающе.

– Тихо! – прикрикнул бритый. – Нашелся… философ! Эй, сударь, вы-то чего расселись? Парни, коня примите. Осторожно, не напугайте его. Скотина не деревенская, боевая, голову откусит.

– Коня не трогать, – сухо распорядился всадник, и тянущиеся к поводьям руки послушно отдернулись.

– Тоже правильно, – легко согласился бритый, глядя, как всадник спешивается. – Нам бояться совершенно нечего, вам бояться уже нечего, все довольны, жизнь прекрасна… Так, друзья мои, я попросил бы вас разойтись по местам, а мы с сударем прогуляемся и немного посекретничаем. Кому что не ясно? Я выслушал пять слов нашего э-э… гостя и принял решение сначала поговорить. Кто там рыло скособочил? Ну-ка, дай ему подзатыльника! Совсем распустились… Пойдемте, сударь.

Шайка, недовольно ворча, полезла обратно за деревья. Бритый разбойник зашагал по дороге в глубь леса. Всадник двинулся за ним, ведя коня в поводу.

– Вы ведь другой Эгберт, правда? – спросил разбойник, не оборачиваясь.

Всадник промолчал.

– Ага, – разбойник сам себе кивнул. – Значит, вы – сын. Простите, не сразу догадался. Мы тут, в лесу, видите ли, слегка одичали. Не следим за перетасовкой мест при дворе. Да и новости доходят с большим опозданием.

Всадник остановился.

Разбойник тоже встал и повернулся к всаднику лицом.

– Вы плохо выглядите, – сказал он. – Настолько плохо, что я едва не принял вас за вашего героического папашу. Который, судя по всему, избавил королевство и мир от своего геройского присутствия.

Всадник на мгновение закрыл глаза. Потом открыл.

– Понимаю, – кивнул разбойник. – Но и вы меня поймите. Окажись тут ваш отец, мне было бы трудно соблюсти «правило пяти слов». Вам повезло, что я засомневался: тот – не тот… Того Эгберта я бы, наверное, приказал убить на месте… Слушайте, а сколько вам лет?

Всадник закусил губу. Его конь тяжело переступил с ноги на ногу.

– Чего вы так на меня уставились оба? – насторожился разбойник.

– Время уходит, – процедил всадник.

– Вам не терпится увидеть Дина и сдохнуть?

– Мне надо поговорить с ним как можно скорее.

– Да что у вас стряслось?!

– Младший при смерти. Белая лихорадка.

– И… – разбойник нахмурился. – А вы-то тут при чем? Какое вам дело до сына этого чудовища, нашего драгоценного короля?

Всадник тяжело вздохнул.

– Да, король – чудовище! – гордо провозгласил разбойник. – Да, я это утверждаю. Теперь казните меня, негодяя. Вам, господину, положено. Указ такой. Ага?! Нет, это что за безобразие – вы требуете от простого грабителя соблюдения «правила пяти слов», придуманного непонятно кем в незапамятные времена! А я вот настаиваю, чтобы в отношении меня господин исполнил свеженький указ! Королем подписанный, оглашенный на всех площадях – и?..

– Ты где учился? – спросил всадник тоскливо. – Метрополия, Острова?

– У меня три университета, – гордо сказал разбойник.

– А дурак… – всадник покачал головой. – Я под «пятью словами» и обязан с тобой говорить, но мое терпение кончается. Истекает время Младшего. Хватит ерничать. Пропусти меня к Диннерану. Пока я сам не прошел к нему.

– Детишки нынче мрут от болезней, как мухи, – отчеканил разбойник. – Потому что лечить их некому. Драгоценный наш постарался. И вы явились просить за его наследника?

– Значит, так надо. Для блага королевства. Всего королевства, и твоего в том числе. Ясно? Теперь уходи. Ты мне больше не нужен. Дорога прямая, доберусь сам.

– Между прочим, как вы ее нашли? – заинтересовался разбойник. – Здесь чужие не ездят. Мы эту дорогу называем «вход для прислуги».

– Вот ты и ответил. Прислуга всегда болтлива.

– Разбере-емся… – протянул разбойник. – Получается, вы ехали так… Потом так… Потом через перевал… Свернули… Неделя пути. Знаете, Эгберт, а больной-то ваш уже того.

– Сам ты того. Я выехал третьего дня утром. Спустился по реке на плотах.

– По реке? Через пороги?! – разбойник вытаращил глаза.

– Для плотогонов это всего лишь работа. А мое золото сделало их смелее, и река потекла очень быстро.

– Но… С конем?!

– Он тоже военный, как и я. Ему не привыкать к шуму и брызгам.

– Ну и ну! Уму непостижимо. Ладно, опишите больного. Когда вы его видели?

– Ты разбираешься в целительстве?

– Что за слова! – почти вскричал разбойник. – Какие мы знаем слова! Целительство! Вы при дворе тоже кидаетесь такими словечками?! Наверное, нет. А то бы наш драгоценный вам устроил! Исцеление!

Всадник закинул поводья коню на шею и огляделся по сторонам. Дорога была узкой щелью в вековой чаще, зелень росла стеной.

– Четверо пошли за нами? – спросил всадник без выражения. – Или все-таки трое?

– Вы мне тут не угрожайте!

– Уйди, – попросил всадник неожиданно мягко. – Мальчику осталось совсем немного. Надо успеть.

Разбойник опустил глаза и ссутулился.

– Вы безумец, Эгберт, – пробормотал он. – Допустим, я вас ненавижу, но вы не обязаны расплачиваться жизнью за ошибки своего отца. А за безумства короля тем более.

– Главное, мне есть чем платить, – сказал всадник. – Остальное не твое дело.

Разбойник сунул руку под накидку и шумно почесался.

– Простите, – сказал он с вызовом. – Блохи!

– Надеюсь, они не попрыгали с тебя на моего коня.

– Конь станет моим еще до захода солнца.

– Хорошая новость, – всадник посмотрел на солнце, висящее над узкой щелью дороги. – Значит, я успею добраться к Диннерану.

Разбойник тоже бросил на солнце короткий взгляд.

– Никто еще ничего не решил.

– Дурак, – сказал всадник. – Смешной дурак, ты хоть понимаешь, что я мог убить всех твоих людей прямо на входе в лес?

– Ну, вот, начинается… – протянул разбойник недовольно.

– Дурак! – голос всадника зазвучал странно, глухо, будто сквозь толстое одеяло. Воздух над дорогой помутнел. Разбойник замотал головой. Всадник раскинул руки и слегка присел. Свободные рукава обнажили браслеты, собранные из широких пластин. На въезде в лес одного такого браслета оказалось достаточно, чтобы сильно обеспокоить мечников.

За деревьями щелкнуло, тренькнуло, и мимо всадника в обе стороны пролетело по две стрелы. Раздался шум падающих тел, кто-то выругался.

– Ах, чтоб вас! – разбойник по-прежнему мотал головой. – Эгберт, зачем?! Не надо! Эй, вы там! Всем стоять! Стоять, я кому говорю! Тихо!

Дорога снова была ярко освещена полуденным солнцем, а всадник сложил руки на груди.

– Они не стоят, – сообщил всадник. – Они лежат и боятся. Потому что умнее тебя. Хотя не кончали университетов.

– У-у… – разбойник потер глаза тыльной стороной ладони. – Признаю, у домашнего образования есть свои преимущества!

– Ирония, – всадник хмыкнул. – Ирония мне по душе. Ты ведь из мастеровых, дурак?

– Папа был сапожник… А что?

– Это хорошо, – сказал всадник, делая шаг к разбойнику и отвешивая ему оплеуху, от которой тот полетел наземь.

– Мне нельзя бить несвободного, – объяснил он разбойнику, барахтающемуся в пыльной колее. – Даже если несвободный сбежит и побывает в трех университетах. А пощечина – за то, что ты меня разозлил.

– Ничего себе пощечина… – невнятно оценил разбойник, садясь и хватаясь за челюсть. – Слушайте, Эгберт, идите к нам в шайку. Мне здесь дежурить пару дней осталось, а потом мы с вами на большой дороге таких дел наворочаем…

– Сейчас еще получишь.

– Нет, спасибо, не хочется.

Разбойник поднялся на ноги и отряхнул накидку.

– Эй, ребята! – крикнул он в лес. – Хватит тут, идите к нашим! Балаган окончен!

В лесу не раздалось ни шороха.

– Ушли, – заявил разбойник уверенно. – Теперь можно и поговорить.

– Не ушли, – сказал всадник.

– М-да? Эй, друзья мои! Не бойтесь, наш гость меня не обидит. Он сегодня не в настроении убивать.

За зеленой стеной по-прежнему ничего не происходило.

– Он в настроении умирать… – добавил разбойник негромко, потирая челюсть.

– Теперь уходят, – сказал всадник.

– Знаете, Эгберт, говорите что хотите, а я вас к Дину не поведу. Вы, кажется, славный малый, поэтому я против. Предупреждаю – впереди две засады.

– Такие же бездарные?

– Эгберт, сударь мой, ну что у вас за причуда? Ладно, если бы заболел ваш родной сын…

– Надоел, – сказал всадник.

Разбойник снова потер челюсть.

– Ну, вы и врезали мне! – сообщил он примирительно. – А я понять хочу. У вас своих детей мало, что вы готовы платить жизнью за чужих?

– Еще скажешь о моих детях…

– Виноват.

– Забыл, перед кем стоишь?

– Виноват, господин. Господин Эгберт, я ведь много о вас слышал. Вы, между прочим, все еще под «пятью словами». Хотя бы ради этого древнего правила, объясните, зачем такому человеку жертвовать собой? И ради кого?!

– Уходят, уходят… – всадник будто принюхался. – Ушли… Да. Вот теперь, дурак ты этакий, я тебя очень тихо зарежу.

Лицо разбойника побледнело и вытянулось. Он даже челюсть отпустил.

– Граби-итель, – протянул всадник. – Разбо-ойник. Философ! Философы сейчас не нужны королевству. Нам целители нужны. И много. Хм, слышал бы меня наш драгоценный… Но он не услышит. Уже никогда.

Разбойник нервно озирался. Попытался крикнуть, но только захрипел.

– Ты говорил о правилах? И об указах? – всадник снял с пояса кинжал и шагнул к разбойнику. – Я всегда исполнял правила и требовал этого от других. Правила, дурак, они правильнее указов. Указы придумывают короли. Сегодня один указ, завтра совсем другой. А вот правила – их рождает мир. И мир на них держится. Но специально для тебя я могу исполнить указ. О смертной казни за словесное неуважение особы крови – вроде так он называется…

За спиной всадника конь лениво объедал придорожные кусты.

Разбойник стоял, почти не дыша, глядя, как приближается к шее лезвие кинжала.

– Что молчишь, философ? Горлышко перехватило? Ножки не бегут? Не удивляйся. Это, хм… тоже из домашнего образования.

Разбойник дернулся было и чуть не упал – словно его ноги приросли к земле. Перевел круглые глаза с кинжала на всадника и медленно поднял руку с растопыренными пальцами.

– Дину… это… не… понравится… – выдавил через силу разбойник.

– Надо же, в четыре слова уложился. А чем ты ценен для Диннерана? У него учеников была целая… кафедра? Да, кафедра. И с тех пор как мой отец спалил университет, все они шляются без дела. Бери любого, ставь на входе в лес…

– Лучший… – разбойник по-прежнему держал руку перед собой. И, выхрипев пятое слово, гордо расправил плечи. С трудом, но ему это удалось.

Всадник задумчиво щекотал кинжалом горло разбойника.

– Лучший у Диннерана? – переспросил он.

Разбойник одними глазами кивнул.

– Зачем Диннерану философ? Да еще глупый?

– Я не философ… – прошептал разбойник.

– Вот и мне показалось, – всадник убрал оружие, – что для философа ты слишком болтлив. Ладно, дурак. За мной!

– Слушаюсь… – разбойник осторожно потрогал горло.

– Значит, ты бывший целитель, – всадник подошел к коню, ласково потрепал его по холке и полез в седло. – Неделю дежуришь здесь, потом уходишь с шайкой на север, к большой дороге. Босяки твои промышляют мелкими грабежами, а ты противоуказно лечишь больных по деревням. А тут караулит другой горе-разбойник из учеников Диннерана. И так по очереди.

– Совершенно верно, – разбойник на глазах оживал.

– Отсюда рукой подать до приграничных крепостей, но их командиры делают вид, будто вашей лесной школы целителей и лечебницы не существует.

– Ну, как бы… Да.

– Не так уж плохо вы устроились для изгоев, а? Все могло обернуться гораздо хуже, верно?

Разбойник неопределенно хмыкнул.

– Все должно было обернуться гораздо хуже! – бросил всадник сверху вниз, пуская коня шагом. – Если бы указы короля исполнялись в точности. Эй, философ! Держись за стремя.

– Ага, а чуть что не так, вы меня сапогом по морде…

– Как они быстро понимают свое место… – сказал всадник в сторону. – Не бойся, дурак, я два раза не бью.

– В метрополии говорят «второй раз бью по крышке гроба», – сообщил разбойник, заметно веселея.

– У них дерева много, хватает на гробы для всех желающих. И не ври, господа так не говорят, даже в метрополии. Мы не стучим по гробам. Мы в них загоняем.

– А вы простой, – разбойник перешел на доверительный и почти что подобострастный тон.

– Всю жизнь с солдатами, – скупо объяснил всадник. – Вот сейчас вконец опростею – и по морде сапогом! Давай, рассказывай. Теперь ты под «пятью словами».

– Я бакалавр, ученик Дина. Ездил в метрополию и на Острова знакомиться с тамошними достижениями. Говорили, только не сочтите за похвальбу, что у меня хватит способностей и прилежания стать помощником Дина. Я вернулся, чтобы закончить магистратуру, и…

– И не нашел университета на месте.

– Не нашел… – разбойник шумно вздохнул. – Ни университета, ни товарищей, да просто ни одного ученого человека. Это была моя жизнь. И ее растоптали. По безумной прихоти короля и приказу Эгберта. Ладно я, а народ-то за что пострадал? Ведь теперь, пока целителя отыщешь, уже могилу копать пора… Извините. Больно.

– Не тебе одному. Правда ли, что Диннеран изучил белую лихорадку так глубоко, как об этом болтают?

– Всесторонне, мой господин.

Всадник чуть нагнулся и посмотрел на разбойника.

– Когда ты вернулся с Островов?

– Пять лет назад.

– Сюда гляди.

Всадник сдернул с головы берет, до этого натянутый по самые уши. Обнажилась короткая военная стрижка – густые, но совершенно пегие волосы. Некрасивая, мертвенная седина.

– Я командовал на южной границе, там у нас были трудности, если ты помнишь, – сказал он, выпрямляясь и снова надевая берет. – Я тоже вернулся пять лет назад. Ты не нашел своей школы, я не нашел семьи. Ни жены, ни детей. Белая лихорадка.

– Вы… тоже потеряли все…

– У нас с тобой немного разное всё, не находишь?

– Простите, мой господин, я не хотел! – разбойник горестно покачал головой. – Слушайте, я правда дурак. Приношу вам нижайшие… Но что вы такое задумали? Зачем вам просить за Младшего?! Жалко, конечно, мальчика, но ведь сама жизнь наказывает короля!

– Полегче, философ!

– Молчу, – разбойник несогласно пожал плечами.

– Что ты знаешь о белой лихорадке?

– Все необходимое, мой господин. Если мне позволено будет объяснить – уже после разгона университета Дин завершил наставление по белой лихорадке. Мы распространяем его в списках, и теперь любой бакалавр…

– Ты освоил ее лечение? Сам можешь вылечить?

– Да, мой господин. Увы, я пока недостаточно опытен. Работаю только вблизи. Мне нужно видеть больного и прикасаться к нему.

– Ты о чем подумал, дрянь?! – рявкнул всадник.

– Нет! – крикнул разбойник, отпрыгивая и закрывая лицо руками. – Нет! Простите, мой господин! Но я… Я совсем запутался. Я так хотел бы помочь вам!

Всадник остановил коня. Болезненно кривя бровь, всадник разглядывал трясущегося разбойника.

– Это похвально, – сказал он наконец. – И хватит ныть. Не люблю.

– Самое мучительное для целителя… – пробормотал разбойник сквозь ладони, – когда ничем не можешь помочь.

– Для военного тоже, – бросил всадник.

– Когда опоздал к больному… Или просто еще не умеешь. Теперь представьте, каково целителю, которому запретили исполнять его долг! Каждый день, каждый час я чувствую, как гибнут люди!

– Это для всех одинаково, дурачина, – сказал всадник мягко. – Это тоже вроде правила. Оно бьет по всем. И чем лучше знаешь свое дело, тем больнее из-за потерянных возможностей. Не успел, не сумел, запретили… Думаешь, мне не запрещали исполнять то, для чего я предназначен? Много раз. А теперь поехали. И довольно тут шмыгать носом!

– Виноват, мой господин, – покорно согласился разбойник, шмыгая носом.

Некоторое время они молчали. Лес вокруг то редел, то густел, становился выше, ниже. Солнце перевалило за полдень.

– Ты меня больше не ненавидишь? – вдруг спросил всадник.

– Нет, мой господин! – выпалил разбойник.

– Это делает тебе честь, – сказал всадник и опять надолго умолк.

Дорога стала тропой. Разбойник и конь равномерно топали, всадник, казалось, задремал в седле.

Конь навострил уши и тихо фыркнул.

– Кошелек или жизнь!!! – рявкнули из чащи.

Разбойник не успел толком испугаться, а всадник уже сорвал с пояса туго набитый мешочек и метнул его сквозь зеленую стену. Раздался удар, что-то грузно упало.

– Кошелек, кошелек, – согласился всадник.

Разбойник подобрал челюсть и поспешил напустить на себя озабоченный и деловитый вид.

– Один другого тупее, – сказал всадник недовольно. – Где ты их таких находишь? Прямо жалко кошелька.

– Здесь нет засады. Это не мой человек. Приблудный какой-то.

– Тогда сходи, забери деньги.

Разбойник скрылся в лесу. Повозился там. Вышел обратно на тропу, протянул всаднику мешочек.

– А-а, оставь. Раздай своим босякам, – отмахнулся всадник. – Глядишь, меньше неприятностей добрым людям причинят.

– Они добрых людей не грабят, – сообщил разбойник, пряча деньги.

– А каких?..

– Выбирают похуже. Так Дин велел.

– Я сейчас из седла выпаду от вашей мудрости, – всадник только головой покачал. – Даже не смешно. И что это было – там, в лесу?

– Охотник из ближней деревни. Он, наверное, меня не разглядел, ну, и решил попытать удачу, напугать богатенького. Извините. Тут народ шальной, одно слово – приграничье.

– Не шальной, а дурной, – бросил всадник и снова погрузился в молчание.

Тропа постепенно сужалась, превратившись наконец в тропинку.

– Коня себе не оставляй, – вдруг подал голос всадник.

– А? Простите?

– Коня моего продай, говорю. Найди перекупщика самого жадного и глупого, какого сможешь. И постарайся больше не попадаться ему на глаза. А то ведь он тебе отомстит.

– Не вполне понимаю, мой господин.

– Ты же сам заметил – конь боевой. Не завидую тому, кто на него позарится.

– А что случится с новым хозяином?

– В один прекрасный день ему откусят голову, – сказал всадник.

И погладил коня.

Тропинка вывела их на небольшую поляну, и тут всадник объявил привал. Разбойник снял с коня бурдюк с водой и суму, расстелил попону.

– Далеко еще? – спросил всадник.

– Мы свернем на боковую тропинку, она гораздо короче, чем главный путь. Правда, только для пешего годится, но продеремся как-нибудь. Часа за три-четыре. Ой…

– Представь себе, я умею мерить время часами.

– Виноват, мой господин.

– Успеть бы.

– В каком состоянии был Младший, когда вы уезжали?

– Я видел мальчика сразу перед отъездом. Он был в сознании. Озноб, потливость… Средняя потливость, я бы сказал. Лицо еще не совсем белое, но пятна крупные. Примерно как золотой островной чеканки.

– Островной чеканки, не метрополии? – переспросил разбойник. – И что вы прописали?

– Прописал… – всадник невесело хохотнул. – М-да… Я прописал там кое-кому по морде. Сказал, чтобы давали обильное питье. Теплая подслащенная вода, на один кубок выжать один желтый плод.

– Разумно, это его поддержит. Тогда у нас полно времени, – заявил разбойник. – В худшем случае мальчик сейчас без сознания. Белая лихорадка страшно цепкая, но зато медленная дрянь.

– Это у тебя полно времени! – заметил всадник сварливо. – У Младшего его в обрез. И у меня тоже. Ночью или завтра днем наступит облегчение. Потом новый приступ – и уже как повезет. Значит, через три-четыре часа мы доползем до Диннерана… Да, мне придется очень быстро его убедить, что он тоже обязан соблюдать правила.

– Дин не уверен, – сказал разбойник тихонько.

– Его никто за язык не тянул.

– Он, наверное, был очень расстроен, – предположил разбойник, стараясь так и сяк заглянуть всаднику в глаза.

– Тогда все были расстроены, – отрезал всадник.

– Кроме нашего драгоценного короля.

– Ты!… – всадник повысил было голос, но потом только рукой махнул.

– Виноват, мой господин, – буркнул разбойник.

– Так или иначе, а «жизнь в обмен» – одно из старейших правил мира, – сказал всадник, разделывая кинжалом ломоть мяса. – Пусть теперь Диннеран это вспомнит и выполнит его.

– Вы никогда не думали, мой господин, – осторожно произнес разбойник, – что правила, как и указы, могли создавать люди? Просто древние люди, о которых все забыли? Есть же старые, но справедливые указы, которые хороши и сейчас.

– Что ты мне пытаешься сообщить, философ с небольшой дороги? – спросил всадник, жуя.

– Сам не понимаю, – признался разбойник. – Видите ли, вот эти правила… Вы не совсем верно их оцениваете. Они не столпы нашего мира. Точнее будет сказать, что правила отражают мир. Та сила, которая протекает сквозь каждую былинку, сквозь нас с вами, сквозь Дина, она вот так отразилась в человеческом разуме – правилами. Например, почему больной должен заплатить целителю? В крайнем случае хоть руку ему поцеловать…

– Некоторым дамам больше нравится раздвинуть для целителя ноги, – буркнул всадник.

Разбойник густо покраснел и смог продолжить не сразу. Всадник хитро щурился на него исподлобья. Сейчас грозный Эгберт впервые за весь день выглядел если не довольным, то хотя бы живым.

– Заплатить – это правило. Верно, мой господин? Оно не обсуждается? А ведь смысл его в том, чтобы замкнуть кольцо. Чтобы сила, направленная на исцеление, не продолжала течь сквозь целителя и больного, уходя в никуда. Силу надо запереть в них обоих. Вы мне денежку передали из рук в руки, вот кольцо и замкнулось, и сила не тратится впустую. Целитель дальше успешно лечит, больной не свалится с повторным приступом. Так?

– Философ, – сказал всадник, придвигая к себе бурдюк. – Ну?

– «Пять пальцев, пять слов» – зачем? Это не просто защита от убийства на месте. Это такое же построение кольца. Чтобы вложить в пять слов всю судьбу или всю нужду, требуется огромное напряжение. Человек прогоняет через себя целый поток силы и обрушивает на убийцу. И если тот все же совершит свой постыдный акт…

– Ой, кто бы говорил!

– Я рад, что мне удалось рассмешить вас, мой господин, – разбойник улыбнулся, глядя, как хохочет всадник, стряхивая с камзола пролитую воду. – Но позвольте, я закончу. При убийстве не меньший поток силы будет замкнут на жертву, и разрыва не произойдет. А пощадив человека, несостоявшийся убийца должен по правилу некоторое время пробыть с ним рядом, обязательно беседуя. И таким образом он понемногу возвращает тот же объем силы. Кстати, вы слыхали, как часто помогают людям, которых вот-вот собирались надеть на меч? Какие завязываются тесные дружбы?

– Знаю. Со мной такое случалось не раз, – кивнул всадник. – Правда, я всегда был с одной и той же стороны.

– Человеком с мечом?

– Фу! – всадник опять рассмеялся. – Уж если кто заслужил меча от меня, он может хоть все двадцать пальцев растопырить. Я его слова, конечно, выслушаю… А там видно будет. Хорошо, давай теперь я кое-что расскажу – и двинемся. Я был на трех войнах. Там правила выполняются тоже, особые правила войны, но иногда все идет наперекосяк. Находятся безумные командиры или… Или безумные короли. И они ломают правила. Ты никогда не проезжал Черным Долом? Знаешь, сколько лет там трава не растет? Просто не растет отчего-то. А там случилось, наверное, самое подлое и многолюдное убийство в мире. Резали пленных. Несколько тысяч безоружных людей взяли – и покромсали. Там до сих пор даже ненадолго остановиться страшно. Руки трясутся и волосы дыбом. Сквозь Черный Дол сила хлещет полноводной рекой. То ли в небо из земли, то ли с неба в землю. Пустая, бессмысленная, неприкаянная сила. Сколько раз я мечтал о том, чтобы вложить ее в умелые руки!

– Так вы все знаете… – разочарованно протянул разбойник.

– Теперь, после твоего урока, знаю, – бросил всадник небрежно. – Я всегда быстро учился. А ты вот что…

– Слушаю, мой господин, – разбойник вскочил.

– Перестань меня жалеть! Дурак.

Разбойник обиженно надулся и принялся собирать остатки трапезы в суму.

– Не надо. Забери только воду. Мясо и хлеб оставь своим босякам, – распорядился всадник. – А то у них на весь лес в животах урчит.

Когда всадник и разбойник скрылись за деревьями, на поляну выскочили трое.

– Видел Эгберта? И чего приперся? Неужто заела гада совесть?

– Может, у него заболел кто.

– Он другой Эгберт. Старый помер. А этот сам вроде больной.

– А все равно конец ему.

Трое похватали еду и снова растворились в лесу.

Разбойник дулся и глядел только под ноги, пока всадник опять не заговорил.

– Наш драгоценный устроил Черный Дол по всему королевству, – сказал всадник. – Руками моего несчастного отца. Разломал самое главное кольцо. Ты тут сидишь в лесу и ничего не знаешь. А у нас все разваливается.

– Дин знает. Он следит. Мой господин, вы при дворе как у себя дома – скажите, многие верят, что университетские хотели короля извести?

– А какая тебе разница, верят или нет?

– Все-таки надежда. Если не верят.

– У короля раздвоение ума, – сказал всадник. – Иногда он более-менее здоров, а иногда вдруг болезненно подозрителен. Вот в такую несчастливую минуту и случилось… то, что случилось. Когда-то я радовался, что у нас сильный король. Теперь я этим крайне опечален. Потому что на его силу накладываются приступы безумия. Да, есть такие, кто не поверил в заговор ученого люда. Но они запуганы. И очень скоро поверят в обратное. Просто из страха. Человек не приспособлен бояться долго. Он либо сам обезумеет, либо примет на веру ложное или ошибочное мнение.

– Тогда на кого надеяться? – спросил разбойник с тоскливым вздохом.

– На Младшего, – сказал всадник. – Это очень хороший мальчик.

– Но сколько лет пройдет…

– Десять-пятнадцать. Срок немалый. А все равно вам больше надеяться не на что.

– Нам… – зачем-то произнес разбойник.

– Вам, – эхом откликнулся всадник.

Еще чуть позже он сказал:

– Университет-то сожгли, конечно. И побили вашего брата основательно, где ловили, там и били. Но ведь били – не резали.

– Повезло, – отозвался разбойник безучастно.

– Ха! Дурак. Отец мой приказал. Король едва не сместил его, когда узнал об этом.

Разбойник, который теперь шел по тропе впереди коня, отодвигая низкие ветви, оглянулся на всадника в полном изумлении.

– А ненавидят – Эгберта, – криво ухмыльнулся всадник.

– Не может быть!

– Эй! – крикнул всадник.

Разбойник пригнуться не успел, получил веткой по голове и, ругаясь, схватился за ушибленное темя.

– Кольца больше не замыкаются, даже когда пожимаются руки, – сказал всадник. – Сила течет в пустоту. Я заметил – если сегодня человеку предложить на выбор два объяснения одного события, первое обыденное, а второе гнусное, чтобы ложь, предательство, алчность… человек склонится ко второму. Мы пока держимся правил. И правила кое-как держат нас. Только вот беда – правила все еще отражают мир, но это мир вчера. А назавтра разница между миром и его отражением в правилах может показаться людям слишком большой. Люди почувствуют в правилах ложь. И взбунтуются против них. И тогда сама ложь станет правилом.

– И что будет? – спросил разбойник с неподдельным ужасом.

– И начне-ется… – пропел всадник, прикрывая глаза. – А ты, дурак, в лесу сидишь, босотой помыкаешь.

– Да я не могу! Да мне надо… – принялся оправдываться разбойник.

– Знаю! – отрезал всадник. – Работа такая, да?

– Да! – сообщил разбойник с вызовом. Подумал и добавил: – Да, мой господин.

– Угу, так мне больше нравится, – кивнул всадник. – Привык, знаешь ли.

Тропа совсем заузилась, под пешехода, здесь на коне испокон веку не ездили. Разбойник достал из-под накидки меч и временами сносил им ветви. Всадник смотрел, как тот рубит, и брезгливо морщился.

– Дин не слышал про приказ вашего отца, – сказал разбойник, утирая пот.

– Он не хотел слышать, – отмахнулся всадник. – Ему так было удобнее. Диннеран не мог уйти в леса, не сказав на прощанье громкого слова. Он тоже должен был, обязан… создать полукольцо силы. Но обрати он его на короля, это не имело бы смысла. Наш безумный король никогда не предложит никому жизнь в обмен. Скорее заберет тысячу чужих жизней. И тогда зачем налагать на короля правило? Нет, я Диннерана понимаю. Ты не забывай, босяк с железякой, я ведь стратег. Твой учитель не зря выбрал Эгберта. Честный вояка Эгберт мог ответить по правилам за ущерб, нанесенный королевству. Вот только больше нет того Эгберта.

– Ну, значит, и правило можно забыть!

– А чем замкнуть кольцо?! Допустим, правила, как и указы, выдумали люди. Что, потоки силы из-за этого перестали существовать? Представь, вот прямо сейчас вернутся на прежнее место целители и астрологи, лозоходцы и алхимики. Многое получится у них? Нет. Потому что страх и недоверие, посеянные в душах, никуда не денутся. Пока в кольцо не вложить жизнь человека, и заметь, подходящего человека, ничего у нас не исправится.

Разбойник засопел и со злости одним махом перерубил толстенный сук.

– Жаль, я устал и не могу идти пешком так далеко, – сказал всадник. – Ты уж потрудись, любезный.

– Конечно, мой господин.

Всадник нагнулся, пропуская над головой ветку.

– Между прочим, – спросил он, – ты про заговор писарей еще не слышал?

– Только этого не хватало… – простонал разбойник.

– Обидно, но в столице он действительно был. Начали шпионить. Писари! Люди, накрепко связанные долгом! Люди, которым поверяли тайны, призывали в свидетели… Теперь, когда о заговоре объявят, и писарям никакой веры не будет. А кому тогда верить? Я говорю – все разваливается.

Всадник подумал и добавил:

– Следующим наверняка будет заговор в армии. Я рад, что мне не придется его расследовать. Вдруг и он окажется настоящим? Нет, Диннеран обязан спасти Младшего. При живом наследнике вояки поостерегутся. Будут терпеть и ждать. Лишь бы король не придумал этот заговор. Прямо сейчас. Скажет, Младшего заразили намеренно…

– Дин не допустит! – выдохнул разбойник, отмахиваясь от ветвей.

– Уверен? Он тоже не так прост, твой ненаглядный Дин. Знаешь, почему он отказался покинуть королевство? Думаешь, из одного чувства долга? Да просто не смел перейти границу! Соседи поймали бы его, посадили в клетку и вернули королю. Он никому не нужен, понимаешь?! Даже метрополия, с ее-то властью и мощью, не хочет видеть у себя Диннерана. Он чересчур знаменит и поэтому обнаглел. Может ляпнуть такое, что придется его казнить. Разве не он наложил на Эгберта «жизнь в обмен»? Не побоялся. Ну и пускай сидит в лесу! Тут он не мешает. Король все надеется достать его, но королю врут, будто никак не выходит. Научились врать. Даже войска посылают, но в какой-то другой лес. Почему бы нет, если у нас каждый второй полководец Диннераном заштопанный. Да я сам. И отец мой покойный. Так вот и получился неуловимый Диннеран!

Всадник припал к бурдюку, отпил воды.

– Дин не такой… – сказал разбойник очень тихо, почти шепотом.

– Одно в голове не укладывается, – всадник достал платок и вытер губы. – Как отцу с рук сошло, что Диннерана не зарубил. Сразу, без разговоров, до объявления «жизни в обмен». Отец королю доложил, будто целитель его зачаровал. Ты себе это можешь представить? Да старый Эгберт такой морок на поле боя наводил! Он мог в одиночку распугать сотню, я видел.

– А если он и короля… напугал? – предположил разбойник.

– Ты совсем дурак? – изумился всадник. – Это же король.

– Ну, если Эгберт представил на мгновение, что перед ним не король, а просто безумец. Он ведь и есть безумец.

– Как это – «просто»? Он наш король, дурачина! Ты и правда совсем одичал тут, в лесу. Выпороть бы тебя, да времени нет.

– Мы успеваем, мой господин, – заверил разбойник и быстро добавил: – Но тратить время на порку сейчас не стоит.

– А хорошо бы! – заявил всадник. – Всю вашу братию перепороть! Только поздно. Раньше надо было. Ходили бы вы поротые, смирные, бессловесные – король бы в вашу сторону и не посмотрел. Других врагов нашел бы. А теперь по всему королевству недород, болезни, клятвопреступления и разбой. Из-за того, что вас не пороли толком никогда!

Всадник помолчал и вдруг сказал:

– Забудь.

– Что, мой господин?

– Про отца. Я все наврал. Решил обелить память старого Эгберта, раз уж представился случай. А ты забудь. Не отдавал отец приказа жалеть целителей. Делал, как король велел. Просто ваши, не будь дураки, разбежались с такой прытью, что почти никто и не погиб. А Диннеран защитил себя правилом.

Разбойник остановился, повернулся, но увидел только лошадиную морду, торчащую из ветвей. А когда попытался обойти ее сбоку, морда показала зубы – действительно, голову скусить в самый раз.

– Ты вообще не верь мне, – раздалось сверху. – Я пять лет просыпаюсь с одной мыслью – о смерти. Как узнал, что белая лихорадка унесла моих любимых, вот и… Только одна мысль. Другой нет. Это, конечно, не раздвоение ума, но тоже болезнь. Нельзя такому человеку верить, уж ты-то, целитель-философ, должен это знать.

Разбойник оторопело кивнул.

– Я всем постоянно вру. Себе вру, что надо жить. Драгоценному вру, что я его верный слуга. Младшему врал, будто в королевстве порядок, – ну, это простительно, он маленький еще… Тебя уже обоврал всего. Пошли, чего встал!

Разбойник послушно двинулся вперед.

– Помнишь, как я браслетами угрожал твоим воякам ничтожным? Думаешь, у меня браслеты заряжены? Ха! Ни одного дротика. Браслеты надо раз в день перезаряжать, чтобы пружины не залипли. И яд на дротиках подновлять. Надоедает страшно, а оруженосцу доверить нельзя. Поэтому давным-давно пустые мои браслеты.

– Ну, вы нас и так… одним боевым искусством крепко прижали.

– Прижал, а не тронул. Не хочу никого за собой в могилу тащить. Впрочем, – добавил всадник, – ты и сейчас мне не верь. Передумаю и задавлю тебя. Просто так. Из любви к боевому искусству. А может, а может… А может, чтобы кто-то лег в могилу сегодня вместо меня. Потому что я туда не собираюсь, знаешь ли!

Конь жарко дышал разбойнику в затылок.

Разбойник чуть не выронил меч.

– Я хочу перехитрить Диннерана, – заговорщическим шепотом сообщил всадник. – Обманывать соперника меня учили с детства. Это важная часть боевого искусства. И теперь, вконец изовравшись, я изменю себе, если не попробую выкрутиться.

– Может, это и к лучшему, – сказал разбойник, не зная, что еще можно сказать, когда у тебя за спиной опасный безумец на опасном коне.

– Надеюсь, Диннеран сумеет обойтись без моей жизни. Он старый, зато опытный, – всадник, казалось, размышлял вслух. – Ему понадобится огромная сила, чтобы исцелить Младшего. Представь, какое расстояние. Это тебе не руки на больного наложить. Ты сам небось сто раз накладывал.

– Больше, гораздо больше.

– Тогда ты должен понимать…

– Я уверен, что Дин сможет это сделать, не забрав вашу жизнь в обмен, – соврал разбойник. – Младший выздоровеет, и Дин не пострадает. Полежит денек-другой, отдышится. Он крепкий. А как вы думаете перехитрить его?

– Так же, как тебя. Заболтаю, – небрежно бросил всадник. – Ты что, не соображаешь, я пять лет живой мертвец. Держался только из-за Младшего. А король запретил мне с ним видеться. Я в последний раз к больному мальчику через окно заходил. Мне больше нечего терять. Я теперь полностью конченый человек, свободный от обязательств даже перед собой. Ни стыда, ни совести. Могу притвориться каким угодно. Могу сыграть такую сцену, что расплачутся все придворные шуты.

– Желаю удачи, – холодно сказал разбойник.

– Жаль, что придется убить тебя, – всадник раздраженно цыкнул зубом. – Ты славный парень. Но слишком много слышал.

У разбойника на затылке встали дыбом волосы. Он почувствовал угрожающее движение сзади и нырнул в чащу. Длинный меч всадника срубил ветку там, где только что была голова разбойника.

Разбойник бежал очень быстро, не разбирая пути, и чуть не заблудился. И когда снова выбрался на тропу, исцарапанный и в разорванной накидке, это оказалось далеко позади того места, где они расстались со всадником.

– Чтоб ты сдох! – сказал разбойник с чувством. – Но чтоб ты сдох с пользой! Замкни собой кольцо! Спаси королевство!

И устало побрел к выходу из леса.

– Скотина придворная! Не-на-ви-жу! – шипел разбойник себе под нос. – А коня твоего мы зажарим и съедим!

Эта мысль разбойнику понравилась, и он слегка повеселел.

А всадник сквозь редеющий лес выехал к широкой вырубке, посреди которой стоял большой дом в окружении хозяйственных построек. Сюда вели с разных сторон многие тропы. Опальный целитель не скучал здесь.

Всадник спешился, обнял коня за шею, огладил, поцеловал на прощанье и медленно поднялся на крыльцо. Скрылся за дверью.

Конь тихо заржал ему вслед.

Диннеран был старше Эгберта и так же сед. Высокий, сильный, с прямой спиной, он больше походил на военачальника, чем его изможденный гость.

– Уходи, – сказал Диннеран. – Ты мне не нужен. Ты не тот Эгберт.

– Какая разница? – устало спросил всадник и без приглашения уселся в любимое кресло целителя.

– Это мое место! – вспылил Диннеран.

– Какая разница? – повторил всадник. – Не волнуйся. Тебе сейчас нельзя волноваться. Ты должен быть сосредоточен, и тебе понадобится много силы. И нужна вторая половина кольца, чтобы все получилось. Я привез эту недостающую половину.

– Ты не тот Эгберт, – повторил Диннеран.

– Послушай, – сказал всадник. – Я тебе напомню. Меня не было, но мне передали. И я заучил наизусть. Стоя на развалинах университета, с петлей на шее, ты сказал отцу: «Эгберт, ты не просто сжег мою жизнь. Ты надломил судьбу нашей родины. За родину я не смею требовать с тебя ответа по правилам. Ибо ты не ведаешь, что творишь, и поступаешь по приказу безумца. Но передо мной ты ответишь. Настанет день, когда жизнь самого дорогого тебе человека будет зависеть от меня, целителя Диннерана. И ты придешь за спасением. И я не смогу отказать, если ты отдашь жизнь в обмен. Но лучше не приходи – слишком будет велик соблазн нарушить правило и послать тебя в задницу». А отец сказал: «Я, наверное, очень добрый. Потому что ты, обнаглевший выскочка, пойдешь не в могилу, а всего лишь в задницу. Зато сразу!» После чего приказал солдатам вытащить тебя за городские ворота и дать хорошего пинка. Так было?

– Слово в слово, – процедил Диннеран.

– Отец не спас моих детей, – вяло произнес всадник. Он выглядел смертельно уставшим и, казалось, засыпал. – И король сына не спасет. Наверное, это судьба. Та судьба нашей родины, о которой ты говорил на развалинах. Потому что пять лет я каждый свой день отдавал Младшему. Я его растил, а не король. Младший больше мой сын, чем его. На днях король понял это. Отстранил меня от командования стражей и запретил видеться с Младшим. В последний раз я посетил дворец тайно. И сразу отправился к тебе. Младший очень хороший мальчик, Диннеран. Он будет хорошим королем. Спаси его. Я догадываюсь, насколько это трудно даже для такого умелого целителя. Поэтому я здесь. Если ты не примешь мою жизнь как обмен по правилу… тогда прими ее просто в помощь. Все равно она на исходе – ты-то должен это видеть. Так пусть она замкнет кольцо.

– Слушай, Эгберт…

– Умоляю, не упирайся слишком долго, – сказал всадник, закрывая глаза. – Я страшно устал. Я был бы рад поупражняться в философской болтовне с таким прославленным книгочеем, но этот твой дурацкий подмастерье меня окончательно вымотал. Еле-еле от него избавился. Нашел ты привратника, знаешь ли!

– Уходи, Эгберт. Пусть твоя жизнь надоела тебе, но мне она ни к чему.

Всадник медленно поднял руку и показал Диннерану браслет.

– Заряжено, – сказал всадник. – Будешь ломаться, прострелю себе шею, даже яда не понадобится. А жизнь-то нужна в обмен не до и не после того, как ты прикоснешься к мальчику. Слишком трудная задача. Жизнь нужна вовремя. Ты будешь тянуться к Младшему, я буду умирать… И все получится.

Диннеран уселся напротив всадника и посмотрел на него, как взрослый на капризного ребенка.

– Я что, должен тебя умолять? – спросил всадник.

– Ты мне ничего не должен.

– Ох… – всадник закрыл лицо руками. – Второй раз с самого рождения чувствую себя таким беспомощным. Нет, третий. Я мог предотвратить резню на Черном Доле. Я был поблизости со своим отрядом. Но я не знал!

Диннеран несколько раз моргнул, будто ему что-то попало в глаз.

– Эгберт, ты не представляешь, – сказал он, – как мне жаль, что я не вылечил твоих близких. Я тоже… прятался совсем недалеко от вашего замка. Как раз закончил писать наставление по белой лихорадке. И просто не знал, что случилось. А я сумел бы. Тогда уже сумел бы. Но твой отец в те дни объявил на меня настоящую охоту, и я боялся высунуться. Думал, король его заставил. Позже я догадался, зачем искали Диннерана. Много позже. Очень жаль.

Всадник медленно выглянул из-за сложенных ладоней и уставился на Диннерана.

– Так бывает, – сказал Диннеран. – Люди могут помочь, но они просто не знают.

– Погоди, – всадник резко встряхнул головой. – Моя семья… А правило?

– При чем тут правило? Ты. Не тот. Эгберт, – выговорил Диннеран раздельно и с нажимом. – Да и отец твой, говоря по чести, тоже был не тот. Но кого еще в королевстве я мог призвать к ответу? Кто бы в трудную минуту замкнул кольцо силы, готовый пожертвовать собой ради общей судьбы?

– Хорошо, оставим это. Философия, философия… Я хочу помочь.

– Ты поможешь, если немедленно уедешь отсюда. Мне надо готовиться. Заметил – в доме никого нет? И поблизости. Я всех разогнал. Скажу прямо, меня ждет самое трудное исцеление с того дня, как я начал этим заниматься.

– Так я мог бы…

– Я не возьму твою жизнь в обмен, Эгберт. Действительно, есть такой способ, его применяли еще мои учителя. Но… Уходи. Ты мне ничего не должен. И это мое последнее слово.

Всадник изучающе глядел на целителя.

– Не врешь, – сказал он наконец. – Веришь.

– И ты верь, – посоветовал Диннеран.

– А я?! – спросил всадник обескураженно.

– А ты садись на своего головогрыза и уезжай. И живи. Если совсем невмоготу – прикажи себе жить. Ты воин, у тебя получится.

Всадник изумленно всплеснул руками.

– Бессмыслица какая-то, – заявил он. – А кольцо силы?

– Да ты уже замкнул кольцо силы! – рявкнул целитель, вскакивая. – Тем, что приехал ко мне! Ехал на верную гибель! Разве это сложно понять?! Ты ведь так хорошо все рассказывал моему парню! Я слушал и думал – надо же, какой умница Эгберт!

– Ну, знаешь… А я догадался, что ты слушаешь через парня. Ты ведь пару раз обращался ко мне его устами. Извини, что я под конец насыпал такую гору вранья. Хотел тебя разозлить.

– Не смог. Я чувствую, когда врут.

– Я тоже, – заметил всадник.

– Прошу, – быстро сказал Диннеран. – Теперь ты не ломайся. Просто уезжай, мой господин.

– Мне никак нельзя остаться? – спросил всадник озабоченно.

– Я сообщу, что получилось. Ты услышишь мой голос.

– Но тебя потом, наверное, с ложечки надо будет кормить…

– Уверяю, здесь прорва желающих. Преимущественно молоденькие вдовушки. Коих стараниями драгоценного нашего короля развелось больше, чем допустимо в приличном обществе. Я как только закончу работу, всех созову, и ничего страшного со мной не будет.

– Ну… – всадник ссутулился и вздохнул. – Тогда прощай.

– Благодарю тебя, мой господин, – Диннеран согнулся перед всадником в поклоне.

– Пошел в задницу! – фыркнул всадник, хлопнул целителя по плечу и вышел за дверь.

Конь встретил его, будто после долгой разлуки, и никак не мог успокоиться, все пытался заглянуть себе через плечо, чтобы удостовериться – хозяин тут.

Всадник ехал через лес очень медленно, бросив поводья, то качая головой, то хватаясь за нее. Потом он заплакал.

Уже в сумерках, выехав на поляну, где делал привал на пути к целителю, всадник остановил коня. Кое-как сполз с него и повалился на траву. И тут услышал – будто молоточки застучали в висках, и далекий голос позвал: Эгберт, где ты?

– Я с тобой, – сказал он.

– По-моему, – донеслось до него, – все будет хорошо. Я сумел это. Я смог. И ты приехал вовремя, Эгберт. Мальчик был без сознания, но теперь он просто спит. И когда проснется, быстро пойдет на поправку. Извини, мы все еще очень тесно связаны, поэтому я засыпаю вместе с ним…

– Кажется, я тоже, – прошептал всадник, закрывая глаза. – Надеюсь, ты успел позвать своих вдовушек?

– Да. Только, боюсь… – Диннеран зевнул, – они напугаются. Думаю, я сейчас выгляжу ничуть не лучше тебя. Я когда отдохну, займусь тобой. Ты выжег себя за эти пять лет, Эгберт. Не думай больше никогда о смерти. Думай только о жизни. А пока – спокойной ночи, мой господин.

– Уже ночь… – прошептал всадник. – Я и не заметил. Спокойной ночи, Диннеран.

И самым краешком разума скорее почувствовал, чем услышал мысль целителя: кажется, мы замкнули это кольцо, теперь все переменится.

И уснул.

Тело Эгберта остыло, когда рано утром на поляну высыпали разбойники. Конь встретил их угрожающим храпом. Понадобились согласованные усилия всей шайки, чтобы поймать и утихомирить брыкающегося зверя. Некоторых конь основательно покусал. К счастью, он был слишком растерян, чтобы убивать.

– Отведите коня к Дину, – распорядился бритый вожак. – Дин решит, что с ним делать, когда проснется. Если проснется… И принесите лопаты. Господина Эгберта похороним вон под тем деревом. Ты! Пошел от тела! Увижу, пропало что-нибудь, – голову откушу!

Когда шайка убралась, скорее таща на себе, чем ведя в поводу коня, бритый подошел к мертвому Эгберту и присел рядом.

– Прости, что я тебя не понял до конца, – произнес разбойник тихонько. – А ты оказался удивительным человеком. И если бы ты мог услышать, я рассказал бы тебе… Мой учитель Диннеран очень плох. И все равно он счастлив, что не взял твою жизнь. Ты не виноват, дело в расстоянии и огромном потоке силы, которым Дину пришлось управлять. Дин просто надорвался. Вы с ним вдвоем доказали, что правило «жизнь в обмен» можно обойти. Но об этом никто не узнает. Потому что когда болен твой мир, его не исцелить, если не предложить взамен свою жизнь. И само это предложение закольцовывает потоки силы. И тогда все получается как надо, и мир рано или поздно выздоровеет. Ты подарил нам надежду, мой господин.

Разбойник протянул к мертвому всаднику руку с растопыренной пятерней.

– Я не разбойник. Я целитель.

Достал из-под накидки кошелек Эгберта, взвесил его в ладони и, чуть помедлив, прицепил к поясу мертвеца.

– Теперь все по правилам, – сказал разбойник. – А босяки мои себе еще награбят.

Улегся и задремал. Его всегда клонило в сон, если спал учитель.

Это очень мешало, когда приходилось разбойничать ночью.

В тот же самый час, далеко от леса, за неделю пути, король вызвал начальника стражи.

– Найдите Эгберта, – сказал король.

Начальник стражи потупился.

– Ну, в чем дело? – недовольно спросил король.

– Кажется, он мертв, мой господин.

– Тебе кажется или?..

– Это почувствовали многие из военных. Эгберта больше нет.

– Я так и думал, – сказал король. – Я так и думал! Озаботься немедленно созвать военный совет. Диннеран заплатит за убийство. Пора наконец покончить с ним и его шайкой.

– Иногда, – буркнул начальник стражи, – люди просто умирают.

– Что-что? – переспросил король елейным тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

– Эгберт ушел глубокой ночью, во сне. Ушел сам по себе, как уходят старики. Вы же знаете, мой господин, он устал жить.

Король встал с трона и медленно двинулся к начальнику стражи.

Начальник стражи посмотрел королю в глаза.

Воздух в приемной будто сгустился, отяжелел, по стенам пробежали неясные тени. Замерли с пустыми глазами секретари и пажи. Остановился король… И все кончилось.

– Послушай… – сказал король. – Зачем я звал тебя? Ах да. Когда закончатся праздники в честь чудесного избавления Младшего от лихорадки, найди Эгберта. Он хорошо показал себя на южной границе, пусть снова отправляется туда командующим.

– Эгберт умер, мой господин.

– М-да? Ну, я так и думал, что он долго не протянет. Бедняга Эгберт. А ты подумай, кого послать на юг.

Выйдя за дверь, начальник стражи врезал кулаком по стене. Надеясь, что боль поможет запомнить: никогда больше, никогда больше. С королями так не поступают. Даже если они безумны. Вообще так не поступают с людьми. Только с врагами. Это правило.

Он смотрел на меня, как враг, оправдывался начальник стражи. Шел на меня, как враг. Он враг себе и королевству. Что бы сделал Эгберт на моем месте? Ничего. Королевские указы Эгберт исполнял по своему разумению. Зачастую только делал вид, будто исполняет их. Но он был просто не способен нарушить правила и напрямую подавить волю короля боевым искусством. А вот отец его – мог! И это всё объясняет. Ведь мы устояли благодаря тому, что первые безумные указы были пересмотрены и смягчены. Значит, старик окорачивал короля, мешая учинить полное зверство, которое взбунтовало бы народ и стало поводом для вторжения «дружественных войск» соседей. А потом Эгберт-сын приучил всех к мысли, что король живет как хочет, а королевство – по правилам.

А теперь я сам нарушил правила. Это оказалось так просто! Король никогда не был силен в боевом искусстве. Управлять им очень легко. Хватит у меня воли удержаться, если найдутся еще причины? Боюсь, нет. Ведь это ради блага королевства! И что будет? А что станет со мной? Недаром говорят: на правилах держится мир. Мир, он может и отомстить.

На подоконнике сидел пожилой шут. Потирая ноющий кулак, начальник стражи подошел к нему.

– Король боялся старого Эгберта?

Шут огляделся. Покосился на кулак.

– Сначала нет, – сказал шут тихонько. – Он его любил. А когда открыли заговор в университете и старику приказано было разобраться, у них после случилась беседа один на один. И король забоялся. И дальше – больше. Потому старика и сместили, а не по возрасту. Король от него уже прятался.

– А сына его?..

– Нет-нет. Они просто Младшего не поделили. Совершенно не боялся. Никогда.

Шут пожевал губами, вспоминая, и добавил:

– А от старика Эгберта под конец разбегались все. Я тоже бегал. Он изменился очень. Такой стал… Вроде и не злой, а жуткий. Сам идет по дворцу, а на его пути залы пустеют и только двери хлопают.

– Что и требовалось доказать… – кивнул начальник стражи.

Он спустился в канцелярию и подозвал секретаря.

– Пиши бумагу. Черновик указа. Именем короля. Послать меня командующим на южную границу. Исполнить по окончании праздников.

– А основание? – удивился секретарь.

– Я уважаю правила, – процедил сквозь зубы начальник стражи.

– Так и писать?!

Король стоял у постели сына, глядел на спящего мальчика и думал, что начальник стражи оказался неприятно похож на старика Эгберта. Жаль, но придется от него избавиться.

В своем лесном доме укутанный теплым одеялом Диннеран, дрожа от озноба, глядел в потолок и старался не думать о смерти. Никогда раньше целитель не чувствовал себя таким брошенным и ненужным. Даже когда его выгнали из столицы, он на что-то надеялся, глядел в будущее. А теперь будущее наступило. Надо было просто жить дальше, и ждать, и терпеть. Это казалось непосильной задачей. Главное, бессмысленной.

Понурый боевой конь мутными глазами смотрел в пустоту. Он позволил себя почистить и загнать в стойло, ему задали корма, но к еде и питью конь не притронулся. Без хозяина он тихо сходил с ума. И подумывал кого-нибудь убить. Какого-нибудь плохого человека. Плохих много, вдруг кто подвернется.

На залитой солнцем поляне разбойники копали могилу для Эгберта. Они бы с удовольствием обобрали тело до нитки, но это оказался не тот Эгберт, а разбойники сейчас были вроде как на службе и гордо именовали себя охраной. Вот закончат важные дела – и набедокурят вволю. Конечно, в тех пределах, которые дозволены правилами.

Бритый вожак, почесывая редкую щетину на подбородке, сторожил тело и думал, что он еще молод, дождется времен, когда все наладится. Настоящий университет тут будет не сразу, но можно за границей окончить магистратуру и вернуться домой. Он чувствовал, как вдалеке страдает Диннеран, и жалел учителя, выдумавшего себе горе из ничего. Эгберт тоже все безумно усложнял. Это его и сгубило – а какой был замечательный человек.

Разбойник прикинул в уме предстоящий выход из леса и решил, что на этот раз все сделает очень быстро. Пробежится по деревням, потолкует с нужными людьми, посмотрит своих больных и скорее поведет шайку на промысел.

Он был одно название, что разбойник, на самом деле связной и доверенный человек Диннерана. Шайка его слушалась, но, в первую голову, охраняла и берегла. Он никого в жизни не убил и не хотел этого. Только грабить случалось, без азарта и удовольствия, так, на хлеб.

Но теперь разбойник представлял, с каким диким наслаждением выскочит из кустов и огреет по хребту дубиной первую попавшуюся добычу из богатеньких. Со словами: «Это тебе за Эгберта!»

И тогда, может быть, на душе станет полегче.


2005 г.


Надоели капризы погоды?

Отдел Тяжелых Операций ООО «Психотроника» сдает в аренду мобильный комплекс «ПОГОДНЫЙ ГЕНЕРАТОР»

В составе комплекса:

1. Установка залпового огня (для расстрела облаков).

2. Тепловая пушка (на базе авиационного реактивного двигателя).

3. Зенитный прожектор (солнце круглосуточно).

4. Пожарная машина (от грибного дождика до ливня).

5. Ветродуй (на базе авиационного турбовентиляторного двигателя).

6. Комплект «Зимушка» (снеговая пушка горнолыжная и ратрак).

7. Лежачий Полицейский (тм).


По отдельному прейскуранту:

8. Передвижная буровая с набором погружаемых зарядов для устройства локальных землетрясений малой мощности.

9. Комплект «Лягушка-Путешественница» для быстрого заболачивания местности (буровая, землечерпалка, группа лозоискателей-подрывников).

10. Вертолет-эвакуатор.


Для поклоников элитного экстрима и организаторов корпоративных праздников…

VIP-услуги Отдела Тяжелых Операций:

– имитация метеоритного дождя (можно с разрушениями);

– имитация эвакуации из-под метеоритного дождя (можно без разрушений);

– шоу «Глобальное Потепление» (быстро заболотим местность, навтыкаем пальм, на каждую посадим по голодному негру);

– шоу «Дед Мазай против Глобального Потепления» (то же самое, но с эвакуацией заказчика).


ООО «ПСИХОТРОНИКА»

Работаем до последнего клиента


Закон лома для замкнутой цепи

– Нет, – сказал Большой Али. – Мы эту работу не возьмем. Скучно, долго, много возни. Мы любим, чтобы быстро, понял? Бац – и капуста. Будет такая работа, приходи.

– Неужели вам трудно ограбить дом? – спросил заказчик. – Просто войти, пошуровать внутри и уйти?

– Он не понял, – вздохнул Али и огляделся по сторонам, будто в надежде, что кто-нибудь разъяснит гостю ситуацию. Впрочем, это было чисто риторическое оглядывание. Парни из банды согласно кивали и хмуро зыркали на заказчика, но рта никто не раскрыл.

Попробовали бы они.

– Слушай, ты, перец, – сказал Большой Али. – Есть такая вещь – профессия. Вот это, – он ткнул громадным черным пальцем в расстеленную на столе план-схему, – не наша профессия.

– Какого же черта я перед вами битый час распинался?! – вскипел перец, видимо позабыв, с кем говорит.

– Мне было очень интересно, – смиренно признался Али. – Теперь я всё знаю о системе безопасности смартхауса. И когда разбогатею, непременно куплю себе такой дом. Спасибо за рекламу, дядя.

– Тьфу! – дядя принялся складывать план-схему. – Надо же, столько времени угробить…

– Засохни, плесень, – еще более смиренно, просто ласково произнес Али, и плесень действительно засохла. – Спроси любого в даунтауне, и тебе скажут, что Большой Али никогда не мелочится. Ты потратил время, мужик? Я заплачу. Во-первых, ты уйдешь отсюда на своих ногах…

Все-таки этот заказчик был то ли полный идиот, то ли весьма не робкого десятка. Он, конечно, побледнел, и руки у него слегка задрожали, и со схемой возиться мужик перестал. Но он глядел Али в глаза, и видно было – ждал продолжения. Ждал «во-вторых».

– А во-вторых, ты отправишься в русскую забегаловку на Восемьдесят шестой и спросишь там Мэта Закариа. Возможно, он знает, чья это профессия – обчищать дома. И, может быть, подскажет, кого нанять. Надеюсь, ты ничего не имеешь против русских, чувак?

– Нет, – сказал чувак, убирая схему в кейс.

– А то мне вдруг показалось, что ты расист, – скромно заметил Али. – И тебе противно будет иметь дело с нацией, которая только и способна, что лазать по чужим домам. Впрочем, цыгане умеют еще меньше – верно, братья?

Братья согласно закивали.

– Короче, вали отсюда, пока цел, белый парень.

Белый в темпе собрал манатки и свалил, не попрощавшись.

– Зачем ты послал его к русским, брат? – спросил Большого Али один из подручных – ну, из тех, кому разрешалось задавать вопросы. – И вообще… Можно было для вида согласиться, взять аванс – десять тысяч все-таки! – а потом отоварить придурка по тыкве, и дело с концом. В первый раз, что ли?

– Спорю на сотню, что этот тип – фед, – сказал Большой Али. – Вонючий белый провокатор. Я за две мили чую феда. И какого черта он предложил нам взять дом, который не берется? Так-то. А русские давно нарываются. Вот пусть они туда и лезут. Вам не кажется, братья, что русские задолбали?

Еще бы братьям не казалось.

– А ты правда думаешь, что смарт не берется? – поинтересовался другой из подручных – ну, тоже кому можно было.

– Ты же слышал и видел, – ответил Большой Али. – Там идеальная система безопасности. Умнее не придумаешь. И знаете, братья, сдается мне, этот белый ублюдок нам чего-то недосказал. В смарте может оказаться еще какая-то фишка. Последняя линия обороны. На случай, если ты все-таки просочишься в дом, а охрана не получит сигнала тревоги.

– Интересно какая…

– Вот пусть русские ее и оценят, – заключил Большой Али.

* * *

Русских в даунтауне не любили давно и обоснованно. Во-первых, русские плевать на всех хотели и не признавали никаких правил. Во-вторых, они на своих бензоколонках – была у них небольшая сеть, чтобы отмывать грязные деньги, – разбавляли топливо водой. Это, по-вашему, нормально?!

Они в прошлом году самому шефу полиции набухали полный бак разведенного бензина. Не заметили, что ли, кому льют. Там долгая вышла история, не сейчас ее рассказывать.

А еще русские оказались ужасные расисты. Афров они, видите ли, не любят, арабов не переносят, цыган терпеть не могут, даже от евреев, и от тех носы воротят.

Если бы не всеобщий страх перед жуткой русской мафией, то этих отморозков давно бы из города погнали. А так – мирились. Но мелко напакостить случая не упускали. Поэтому заказчик, по версии Большого Али, федеральный агент, был направлен к Мэту Закариа. А старина Мэт (по нижегородской прописке Матвей Моисеевич Захаров) внимательно к заказчику пригляделся и ничего такого в нем не нашел. Много подозрительного, но никак не полицейского.

* * *

– Просто взять дом? – переспросил Мэт. – Никакой мокрухи, вандализма, терроризма, сексуального насилия? Всего лишь войти, набить рюкзаки товаром и выйти?

– Это не просто дом, – помотал головой заказчик. – Это особенный дом.

– Ну, смарт, – усмехнулся Мэт. – Подумаешь. Что, смартов не брали? Год назад в Санта-Монике угнали грузовик и на нем проехали смарт насквозь, две стены вынесли. Накидали полный кузов барахла – только их и видели.

– С этим смартом подобный фокус не пройдет. Там закрытый поселок с охраняемым периметром.

– И такие брали. Ты что, газет не читаешь? Угнали два грузовика. На одном подрулили к посту охраны и раскатали в блинчики все их машины. А на другом протаранили забор, въехали в смарт, накидали полный кузов барахла…

– Этот поселок охраняют надежно. Патрулируют его круглосуточно – понимаете? И частную охрану страхует полиция. Кроме шуток страхует, а не с опозданием на полчаса, как обычно.

– Можно угнать три грузовика, – сказал Мэт твердо. – И два-три бульдозера, чтобы вломиться через периметр одновременно с разных сторон. Пусть охрана развлечется не по-детски. И можно экскаватор еще.

– Экскаватор-то зачем?! – удивился заказчик. До этого момента он с каждой секундой все заметнее уставал – а тут удивился.

Мэт поглядел на заказчика с откровенным сожалением.

– Эх, ты… Дорогу перекопать, вот зачем. Ну, по которой полиция должна подъехать. И пусть страхуют кого угодно хоть до второго пришествия.

– А самим как выезжать?

– Выезжать не надо. Можно угнать вертолет…

– Простите, сударь, – произнес заказчик вкрадчиво, – а это обязательно – скромную квартирную кражу раздувать до масштаба «Бури в пустыне»? Вы так всегда делаете?

– Да пошел ты… – Мэт фыркнул и обиженно надулся.

– Мне нужно просто ограбить смартхаус, – сказал заказчик очень грустно. – Тихо ограбить, понимаете?

– Он что, с твоей женой переспал? – спросил Мэт, хитро прищурившись.

– Кто?

– Да уж не смарт. Этого-то они еще не умеют, я надеюсь?

– Зависит от начинки, – небрежно бросил заказчик.

Мэт обалдело вытаращился.

– Вас не должны интересовать мои мотивы. Я предлагаю работу и хочу знать, возьмется за нее кто-нибудь или нет. Есть у вас на примете специалисты такой квалификации?

– Зависит от начинки, – Мэт выразительно шевельнул пальцами.

– Деньги готовы. Достаточно.

– Что ж ты с ниггерами не сторговался?

Заказчик на «ниггеров» не отреагировал никак.

– Ладно, – сказал Мэт. – Я пойду, а ты жди. Перекусить успеешь. Закажи okroshka – по нынешней жаре в самый раз.

– Предпочитаю американскую еду, – сообщил заказчик.

– Я так и понял, что ты расист, – кивнул Мэт, вставая из-за стола.

– Все сегодня с ума посходили, – сказал заказчик уныло.

Мэт черным ходом вышел на улицу, по пожарной лестнице взобрался на второй этаж и через распахнутое окно шагнул в небольшую, очень грязную комнату. Посреди нее трое молодых еще мужчин – в возрасте слегка за тридцать – играли в карты, используя вместо стола коробку из-под ксерокса.

– Есть клиент, мужики, – сказал Мэт. – Жирный котяра. Темнила страшный, но зуб даю, что не полис и не фед. Даже жалко – я ему такие роскошные перспективы обрисовал, аж сам увлекся…

* * *

На самом деле смарты грабили очень редко. Точнее, когда-то пробовали грабить и почти сразу навсегда зареклись. Результат не оправдывал ни риска, ни затрат на подготовку.

Технически войти в смарт было не сложнее, чем в обычный дом. Вот только выходить из него требовалось самое большее через три минуты. И очень быстро сматываться. Потому что максимум на шестой минуте подкатывала охрана. Которая уже знала, сколько вас, как вы выглядите и на чем приехали. Ей все это смарт еще по дороге описывал.

Конечно, можно было захватить хозяина смарта и потребовать от него код – обычно смартхаусы открывались именно комбинацией цифр. Чтобы хозяин мог одну цифру в коде переврать. Смарт безропотно впускал непрошеных гостей, но тут же включал «тревожные» камеры скрытого наблюдения и вызывал охрану.

Нет, ну можно еще пообещать хозяину пулю в голову за неверный код или вообще украсть у него ребенка. Можно в случае чего орать полисам – стойте, у нас заложник… О да, конечно. Щас!

Очень уж большая разница – максимум три года за взлом или верных тридцать лет за преступление, сопряженное с насилием. Ни в одном смарте не лежит столько денег, чтобы из-за них так подставляться.

Деньги в банках лежат.

Вот банки и грабили. Примерно то же, что взять смарт, только наличные искать не надо – кассиры сами «капусту» в мешки упаковывают.

А Большой Али, например, банки не грабил. Боялся. Он по мелким арабским и китайским магазинчикам специализировался. Чтобы бац – и готово.

Что интересно, посылая заказчика к русским, Али хотя и имел в виду кинуть им подлянку, а по сути не врал. Русские могли замахнуться на смарт.

Они же целую страну разворовали, хотя у них там были гулаг и кэйджиби. Они и гулаг с кэйджиби по кусочкам растащили.

Они после той оказии с разбавленным топливом пригнали шефу полиции целый бензовоз. К подъезду. Типа в подарок, загладить вину. Что интересно, не краденый. Скинулись, купили и пригнали.

У шефа от изумления язва открылась, и он на неделю в больницу слег.

* * *

Русских «специалистов» звали Дима, Армен и Шварценеггер. Вид они имели очень интеллигентный, смирный и какой-то бедноватый, что ли. Особенно это бросалось в глаза по контрасту с бандой Али. Там все были толстые, увешанные золотом и с громадными пистолетами.

– А вы на самом деле русские? – спросил заказчик, недоверчиво оглядывая команду.

– Мы москвичи, – сказал Дима.

– Это еще хуже, – объяснил Армен.

– Покажите им деньги, и они будут хоть китайцы, – бросил на прощание Мэт и вышел в окно.

Щуплый маленький Шварценеггер ничего не сказал, но зато вытащил из-за пазухи здоровенный вольтметр и с умным видом на него уставился.

– И вы, это… – поинтересовался заказчик, опасливо косясь на электронную машинку. – Входите в закрытые помещения?

– Входим, – подтвердил Дима. – И даже выходим.

– Сгибаясь под тяжестью награбленного, – ввернул Армен.

Ну, тут он, положим, для солидности наврал. Собственно красть их команда даже не пробовала. А занималась она исключительно порчей, разрушением и уничтожением замков, дверей, решеток и прочего, чем средней руки американский капиталист защищает склады, подсобки и открыто стоящие контейнеры. Расчищала путь к капиталистическому имуществу и быстро убегала.

Только вороватый Шварценеггер все пытался уволочь с места преступления какую-нибудь ерунду – за что регулярно получал по рукам.

Старый фокус. Мы, господин прокурор, шли мимо. Из чисто хулиганских побуждений отключили сигнализацию, замок сорвали и потопали себе дальше… А мы, господин прокурор, тоже шли мимо. Видим: открыто. Зашли и взяли, что плохо лежало. С самого краешку. Так, по мелочи. Чего оно валялось незапертое и вводило честных граждан во искушение?..

Ясен пень, заказчику эти подробности знать было ни к чему.

Заказчик достал схему. Между прочим – что там Мэт про китайцев ляпнул? – косоглазым он ее уже показывал.

К сегодняшнему дню он с этой схемой все городское дно облазил. По идее, у него на хвосте должны были висеть и полисы, и феды, донельзя заинтригованные.

Ну, русским об этом знать не стоило, наверное.

Заказчик так умучился ставить задачу, что теперь изъяснялся предельно сухо и четко.

– Вот поселок, – сказал он. – Вот дом. Нужно войти и оставить явные следы проникновения. И уйти, ни в коем случае не попавшись. Десять тысяч аванс. По исполнении через неделю – еще тридцать.

– Пусть будет не тридцать, а сорок, и в течение суток, – предложил Дима.

– Нет. Я хочу убедиться, что вы ушли чисто. Если вас не найдут за неделю, значит, так и есть. А сумма окончательная и не подлежит обсуждению.

– Ладно, – вздохнул Дима. – Раз не согласны торговаться – давайте тогда признавайтесь, на фига вам это все нужно.

– Допустим, я хочу напакостить хозяину дома. По личным мотивам. Так нормально?

– Дорогое удовольствие. Но сойдет как версия. Что там можно взять?

– Честно говоря, почти ничего. Мебель, кое-какая аппаратура… По-настоящему обживать дом начнут только через месяц. Вот почему я и предлагаю вам такие большие деньги.

– Мы и подождать можем, – заметил Дима. – Нам-то не к спеху. Зато потом мы с удовольствием освободим хозяина от любимого барахла. Да и в сейфе его покопаемся не без приятности. Как вы сказали – напакостить? Ну, вот. Пакостить, так по-крупному.

Заказчик пренебрежительно хмыкнул.

– Барахло… Плевать он хотел на барахло. Поймите, тут принципиально важен сам момент проникновения в дом. Увидев, что к нему залезли, хозяин не сможет там жить. Он купил смарт, потому что уверен – это будет только его жилище. Ну а я… Самое больное место, понимаете?

– Злой вы человек, – пожурил заказчика Армен.

– И от кого я это слышу?

– Ваша правда, сэр. Извините. Хотите, я там что-нибудь гнусное на стене нарисую? Или, допустим, в супружеское ложе накакаю?

– Нет-нет! – заказчик даже руками замахал. – Только, пожалуйста, ничего такого. Без вандализма. Мне будет неприятно.

– А то поджечь можем, – деловито предложил Дима. – Чуток еще деньжат накиньте за пиротехнические работы, и мы…

– Не надо! – приказным тоном потребовал заказчик. – И давайте сразу договоримся – за нанесение ущерба зданию и обстановке вы будете оштрафованы.

– Ох, хитрец! – подал голос Шварценеггер. – Уважаю!

– Что такое? – нахмурился заказчик.

– Нет, ребята, вы разве не поняли? – обратился Шварценеггер к коллегам. – Я-то сразу догадался. Он хочет… Ой, ладно, после объясню.

– Хорошо, а пока не встревай, – распорядился Дима. – Значит, войти, оставить следы и выйти… Что вы знаете об охранной системе этого смарта?

– Все, – сказал заказчик.

* * *

В защите смарта изъянов и слабых мест не нашлось. Единственное, за что в принципе можно было ухватить смарт, так это за один-единственный внешний фактор. Человеческий. Если как-то нейтрализовать службу безопасности или хотя бы задержать ее… А вот об умный домик сам по себе – только зубы ломать. Едва хозяин выходил за дверь, смарт «вставал на охрану». Он не просто давал сигнал тревоги в момент взлома. Он еще и просматривал земельный участок, на котором жил. И из-под земли его ощупывал заглубленными датчиками. Любой движущийся объект весом больше тридцати килограммов мгновенно привлекал внимание дома. Смарт настораживался, пытался идентифицировать объект, принимался отслеживать его перемещения и все записывал. Если по территории бродил не соседский мальчишка (соседей дом знал в лицо), то картинка тут же уходила на пост охраны.

Внутри дом был нашпигован датчиками объема, инфракрасными сканерами и «тревожными камерами», включающимися при несанкционированном проникновении. Если с хозяевами приходил кто-то чужой, дом на всякий случай запечатлевал и его. И подглядывал за гостем, когда тот оставался в комнате один.

«Типичный параноик», – сказал Армен.

«Нет, просто вышколенный слуга», – парировал заказчик.

«Это ж с ума сойти можно – жить в доме, который постоянно за тобой следит!»

«Как раз за хозяевами смарт не следит. Но если им захочется, они смогут выставить и такую опцию. Многие, например, просят смарт приглядывать за детьми».

Смарт безвылазно сидел в интернете – казалось бы, загоняй ему в мозги вирус и бери управление на себя. Но и с этой стороны к дому оказалось не подступиться. Защитой управлял отдельный компьютер, вообще не подключенный к сети. Эйфория первых лет внедрения смартов, когда хозяева открывали двери звонками с мобил или электронными письмами, давно прошла.

Самым обидным было то, что все эти охранные премудрости элементарным образом отключались командой с внешнего ремонтного порта. Но ремонтник подсоединялся к нему только в присутствии хозяина и охранника либо с санкции прокурора, и тогда уже под контролем полиции. А пожарные, если что, просто ломали дверь, и…

«Запалить бы его слегка, – мечтательно произнес Армен. – И самим приехать тушить. На настоящей пожарной машине… Красиво, ага?»

«Вы еще предложите наводнение устроить, – сказал заказчик. – Или землетрясение».

Конечно, смарту можно было попросту отрубить электричество. При падении напряжения дом переходил на аварийный режим с питанием от аккумуляторов и посылал тревожный сигнал в электрокомпанию. Полчаса он ждал – обычно за это время мелкие неисправности устранялись – и, если тока по-прежнему не было, уведомлял о происшествии хозяина и охрану. После чего запускал дизель-генератор. В случае отказа генератора смарт начинал паниковать и требовать помощи. Успокоить его могло только появление хозяина или охраны. Еще через полчаса аккумуляторы садились, и если дом по-прежнему оставался беззащитным, тогда он на последнем дыхании звонил 911.

«Сколько он может продержаться на дизеле?» – спросил Дима.

«Сколько… Да пока горючее не кончится! Генератор у каждого дома свой, хозяин сам выбирает. Обычно стараются подгадать так, чтобы одной заправки хватало на сутки. А уж есть ли у хозяина запасная канистра в гараже…»

«В общем, рубить ему кабель бессмысленно, – заключил Армен. – Ладно, и как же вы нам предлагаете грабить эту хрень?»

«Мне вас порекомендовали как специалистов по проникновению в дома, – сказал заказчик. – Ну и э-э… проникайте. Времени неделя, с послезавтрашнего дня. Хозяева уезжают в Европу».

«Вот это хорошо, – сказал Дима. – Отсутствие хозяев – серьезный аргумент. В общем, записывайте телефончик, мы до завтра поразмыслим, и где-нибудь к обеду вы нам позвоните».

«Вы уж придумайте что-нибудь, а?» – почти взмолился заказчик.

Дима обещающе кивнул.

Когда заказчик ушел, Дима спустился в забегаловку и подошел к Мэту, уплетающему за обе щеки okroshka под ледяную водочку.

– Приятного аппетита, дядя Матвей, – сказал Дима. – Ну и странного же америкоса ты нам сосватал! Надеюсь, догадался посадить ему на хвост своего человечка?

– Чтобы я – и не догадался? – улыбнулся Мэт.

* * *

Шварценеггер уверял, что заказчик хочет по дешевке купить вскрытый смарт. Действительно, пострадавшие от несанкционированного проникновения дома на какое-то время резко падали в цене. При условии, что информация о взломе системы безопасности просачивалась наружу.

«Вот увидите, он еще попросит нас фоток там нащелкать!» – уверял Шварц.

«Не вопрос, нащелкаем», – кивнул Армен.

Дима попросил не отвлекаться и поставил задачу. Шварценеггера он послал «на этюды», то есть покататься вокруг поселка и «на натуре» оценить качество несения службы охраной. Армену было приказано готовить снаряжение. Сам Дима отправился в районный технадзор за серьезной, а не детской, как у заказчика, схемой поселка.

Русские могли войти в смарт легко и непринужденно.

Более того, они могли весь его облазить – ну, первый-то этаж точно – и действительно наделать фотографий.

Даже стырить какую-нибудь глупость вроде диванной подушки. Или дохлую крысу подбросить в морозильник.

А ничего серьезнее от них и не просили, верно?

Потому-то русские и могли войти в смарт.

Про ценные вещи Дима спрашивал клиента лишь для отвода глаз. Случись заказ на настоящую домовую кражу, Дима не пошел бы в смарт ни за что. А вот заползти – именно на четвереньках заползти в дом – команда Димы могла только так. В любой момент, лишь бы хозяин был в отлучке. Но что можно украсть в пределах двух футов от пола? Тапочки и мусорное ведро?

Пылесосы и полотеры. Их в каждом смарте была прорва, и минимум раз в сутки они принимались по дому мельтешить. Уборка продолжалась не меньше часа, и на этот период смарт «поднимал глаза» на два фута. В смысле – датчики объема вообще отключал, а пересечение инфракрасных лучей на уровне двух футов и ниже игнорировал.

Оставалось только найти позицию неподалеку от поселка, на которой можно скрытно залечь, прицелиться лазером в окно дома и начать считывать с него звук. Как только внутри зажужжит – давай, засекай минуты с секундами.

Вот оно, твое время.

А как незаметно добраться до здания, стоящего почти что в центре охраняемой зоны, и войти в него – ну, это только настоящий, стопроцентный американец не догадался бы. И то, наверное, прирожденный и убежденный горожанин, жертва небоскребной архитектуры. Вуди, мать его, Аллен. Хотя дай ему месяц-два на размышление…

* * *

– Ты чего такой смурной, дядя Матвей? – удивился Дима.

– Да понимаешь… Не знаю. Сомневаюсь я. Живет ваш клиент в том же самом поселке. Только с краю, где участки дешевле. Кстати, там вообще заселенных домов от силы процентов двадцать, а из остальных большинство еще даже не продано. Тот дом, что он вам наметил, тоже не из самых дорогих. Такой же, как у него. Странно все это, не находишь?

– Наоборот. Подтверждает ту версию, что он нам задвинул. Личная месть, удар в больное место. Потому и нервничал. И не темнила он никакой, а просто лох. Так хотел добиться своего, что решил сыграть в открытую, правду сказал. Думал, мы не проверим.

– Мы еще ничего не проверили. Я пока не выяснил ни имени, ни места работы этого типа. Знаю только, что у него машина неправильная. Для жизни в таком месте неподобающая. «Кадиллак-Севиль». А должен быть «мерин» или «биммер».

– Да и фиг с ним, – отмахнулся Дима. – Пусть аванс заплатит, и мы сразу полезли. Делов-то. Полдня максимум. Зато слава какая! Представляешь, что люди скажут – мол, русские втроем в смарт залезли, целый час по нему гуляли и обратно вышли! Ты нам только маленького Абрамчика сдай в аренду с его вэном – на шухер поставить. Я больше всего боюсь, что какая-нибудь гнида колесом на люк наедет. Время нам вылезать, а на крышке стоит громадный трак, и водила баиньки ушел. То-то будет весело! Нет, я уж лучше своей машиной прикроюсь.

– Умное решение. Но оно будет стоить тебе двушник, – сказал Мэт.

– Почему не штучку? – удивился Дима.

– Поговорку забыл – изи кам, изи гоу? Не мелочись. И будет тебе счастье.

– Это уж точно – изи кам. Представляешь, чего творят, негодяи, – теплотрассу с кабельной шахтой и канализацией совместили! Экономят они так! И красоту наводят, чтобы над поселком провода не висели! Нет, нам-то лучше, мы даже аккумуляторы с собой не возьмем, прямо на месте от кабелей и запитаемся, но вообще… До поселка нормальная воздушка, потом трансформаторная, и кабель уходит вниз. Ты бы дома так сделал? Чтобы по общему подземному коридору – вода, тепло, дерьмо и электричество?

– Один-то аккумулятор возьми хотя бы, – сказал Мэт. – Ты же умный.

– Тогда скидку мне, – потребовал Дима. – За интеллект.

– Двушник, – помотал головой Мэт. – Именно за него, родимый, за интеллект. Не жидись, умный юноша. Голова! Ленин!

– Ленина спалили, и не раз, – сказал Дима. – А нас пока ни разу. И вообще, дурак он был, твой Ленин. Это ведь из-за него мы здесь фигней страдаем. Такие люди, цвет нации, тьфу, блин, – эмигранты! И ворье к тому же. А всё Ленин.

– Ну и вали в свой Израиль, – бросил Мэт. – А мне и тут хорошо.

– Да чего я забыл в твоем Израиле? Я домой хочу. Там, конечно, все еще жопа изрядная, но хотя бы не скучно… Ну возьми полторашку за Абрамчика, а?

Они бы еще долго препирались из-за ерундовой, в общем-то, суммы, но тут приехал Шварценеггер.

– Здорово, отцы, – сказал он. – Значит, так. Уборка раз в сутки. С десяти до одиннадцати эй эм. Стандарт, короче. Не звонил клиент-то?

Будто по просьбам трудящихся, в кармане у Димы тренькнул мобильный. Дима было трубку вытащил, но тут Мэт стремительным движением перехватил его руку и не выговорил даже, а прошипел:

– Двушник!

* * *

И действительно, заказчик попросил наделать фотографий. А еще он очень хотел узнать, как именно воры полезут в смарт. Ну просто ужас как хотел. Извертелся весь, бедненький.

Но только розовая птица обломинго махнула крылом ему в ответ.

«Мы будем действовать в рамках закона лома для разомкнутой цепи», – сказал Дима. И многозначительно надул щеки.

«Закон Лома? – удивился заказчик. – Кто это – Лом?»

«Это такой русский», – объяснил Армен.

Заказчик с тяжелым вздохом передал ворам пакет с деньгами и укатил на своем черном «Севиле».

«А правда – что такое закон лома?» – спросил Армен.

«Для разомкнутой цепи? Да проще некуда. Вот, есть некая цепь. Берется лом. Если знать, по какому звену ломом въехать, цепь развалится на две половинки, открывая проход».

«Всего-то… – протянул Армен разочарованно. – Тоже мне, закон».

«Зато работает», – сказал Дима.

* * *

Рано утром небольшой фургон остановился на малолюдной улочке в паре сотен шагов от поселкового забора. Шварценеггер поднял секцию пола, глянул вниз и сказал:

– Абрамчик, вперед на полметра. Стоп!

Внизу был канализационный люк.

Порядок следования определили следующий. Шварценеггер, как самый легкий, юркий и узкоплечий, полз впереди. К тому же он ловчее всех в команде управлялся с режущим, пилящим и сверляще-долбящим оборудованием. Местный гений разрушения. Когда в автомастерской Мэта что-то не хотело отламываться, вывинчиваться или отрываться, посылали за Шварцем. Под его руками будто само отваливалось.

Могучий Армен пёр на себе основную часть инструмента и в случае чего проталкивал Шварценеггера вперед или служил ему точкой опоры.

Дима, как положено командиру, замыкал колонну. Он тащил резервные батареи и, что немаловажно, закрывал собой путь к отступлению.

Ползти по теплотрассе оказалось скучно, пыльно, утомительно и долго. В какой-то момент они едва не заблудились. Потом нагруженный тяжелым снаряжением Армен изобразил нечто вроде приступа астмы, чем здорово приятелей напугал. Потом Дима решил, что они могут опоздать, и принялся всячески подгонять команду, из-за чего темп движения только замедлился. Но все-таки они выбрались куда надо, и почти вовремя.

– Вот оно, – Шварценеггер похлопал ладонью по небрежно сложенной кирпичной стенке. – Ну и халтура! Прямо скажем, не наш человек клал. Не Иван Денисович какой-нибудь. Армен, заряжай.

Армен перевернулся на бок и принялся «заряжать», то есть запитывать дрель от идущих по стене кабелей. Пыхтя и отдуваясь, он ввинтил в толстенную черную кишку хитрый инструмент, эдакую помесь буравчика со штекером типа «папа», и когда на устройстве загорелся огонек, набросил на выводы «крокодилы». Посыпались искры.

– Есть контакт, – удовлетворенно сообщил Армен и мучительно закашлялся.

Шварценеггер поставил дрель в режим перфоратора, надвинул на глаза очки, посоветовал беречь перепонки, уткнулся сверлом промеж кирпичей и начал долбить.

Это было ужасно.

Дима лежал на трубах, чихая и затыкая уши, и для успокоения нервов думал о том, что смарту этот ужас по фигу – его электронные мозги никак не отреагируют на сотрясение фундамента, потому что живые мозги американского программиста не могли предусмотреть такую бредовую возможность.

Шварценеггер продолбился ударно, за двадцать минут.

– Армен, разряжай, – сказал он. – Ну, успели. Лежим, курим. Или сразу лезем? Невысоко вышли, над самым полом. Я даже чего-то вижу там. Мусоросжигатель, что ли. Эй, ребята! Вы меня слышите?!

Ребята не слышали. И поскольку заложенные уши разложило далеко не сразу, пришлось немного еще поваляться на трубах. Время позволяло.

Если не считать упомянутого мусоросжигателя и кучи дробленого кирпича, подвал оказался пуст. И охранная система его не прикрывала – это Дима определил мгновенно. Здесь можно было ходить в полный рост, и команда с наслаждением расправила плечи.

Внутрь дома вела мощная гладкая дверь без малейших признаков замка. Вот почему тут не было сигнализации.

– Дурацкая идея, – сказал Шварценеггер. – Пошел на помойку и захлопнулся на фиг. И конец. Съел весь мусор, потом умер.

– Ерунда, – отмахнулся Дима. – Там с другой стороны фиксатор и доводчик с мотором. Смарт тебе дверку откроет и уж позаботится о том, чтобы ты мог вернуться.

– Петли высверлим? – деловито спросил Шварценеггер.

– Дурак? Упадет же. Вырезай снизу лаз.

– О'кей, – согласился Шварценеггер, посмотрел на часы и достал из сумки фрезу. – Армен, заряжай. Успеем.

Ровно в десять эй эм, то бишь по-русски утра, дом ожил. Сначала он тихо зашелестел – это откинулись панели в стенах, – потом зажужжал. Это поехали на работу пылесосы. Дима просунул в узкий лаз зеркальце на длинной ручке.

– Нормально, – сказал он. – Путь открыт. Теперь последний инструктаж. На пути бытовой техники лишний раз не вставать, задницы не отклячивать. Лучше всего двигаться не на четвереньках, а вообще по-пластунски. Так надежнее. Ну, коллеги, за мной!

* * *

В доме не жили. Да, как и обещал заказчик, внутри оказалась кое-какая мебель и довольно много хорошей, престижной аппаратуры. Даже очень престижной. Шварценеггер минут пять, кряхтя, нарезал круги вокруг стойки домашнего кинотеатра, прикидывая, как бы чего из нее выковырять. Кончилось тем, что он смотал целую бухту, метров в десять, жутко дорогого аудиокабеля с золотой нитью и так дальше ползал – с этой бухтой через плечо.

– Меломан хренов, – вздохнул Армен. – Крохобор несчастный.

– У меня пылесос отвертку скоммуниздил! – прошипел сквозь зубы Шварценеггер. – Только я ее отложил на минутку, тут эта сволочь мимо проезжает. Звякнуло что-то, я хвать – а кранты отвертке! У-у, зараза! Нет на тебя кувалдометра!

– А на отвертке – твои пальчики, между прочим, – заметил Дима издали. Он непрерывно щелкал камерой, выискивая такие ракурсы, чтобы не очень бросалось в глаза, с какой подозрительно низкой точки снимают. Получалось у него плохо, Дима злился. – Пальчики. Твои. А?

– Да их давным-давно затерло! – Шварценеггер махнул в сторону Димы перчаткой.

Они еще и в масках были. Диму знали как перестраховщика, почему и слушались безоговорочно. Дима и вправду был не Ленин – не спалился еще ни разу.

На родине он вообще не вором работал, а секретным инженером по оборонной части.

– Будем надеяться, что затерло. Армен, на кухню сползай. А ты, Шварц, пошел в спальню. Чует мое сердце, господа, что творится здесь какая-то лажа. Но убей меня бог, если я понимаю, в чем она заключается.

Нет, в доме не жили.

Армену не удалось заглянуть в холодильник, но зато он обнюхал мусорное ведро. А Шварц не обнаружил в спальне «ни грамма», как он выразился, постельного белья. Да и зала, мягко говоря, обжитой не выглядела… Да и прихожая тоже.

Здесь решительным образом не ступала нога человека.

Это тоже Шварценеггер такими словами обозначил ситуацию.

– Да и хрен с ним, – сказал Дима на двадцать пятой минуте. – Пошли, что ли, домой. А то я каждый раз как переползаю инфракрасный луч, у меня нервы в струнку вытягиваются. Следы проникновения есть? Значит, работа сделана.

– Я в спальне из комода ящики вытащил, – доложил Шварценеггер.

– А я на кухне нагадил слегка, – сообщил Армен.

– Надеюсь, не буквально?

– Вообще-то, если честно, я там пописал. Извини, Дим, приспичило. Но за мной уже убрали. А нагадил я в том смысле, что дверцу, за которой полотер кухонный живет, сломал немножко. Там сигнал пойдет, будто она не закрыта. Дом вызовет механика, тот явится – что такое, внешне все в порядке…

– Не явится твой механик. Хозяева в отъезде, ему без мента внутрь не попасть, – расстроил Армена Шварценеггер.

– А вот это мы посмотрим, – сказал Дима. – Это ты, Армен, хорошо придумал. Шварц! Звони Абрамчику, пусть хватает бинокль и пешком бежит на точку, откуда ты дом слушал. Это ведь недалеко. И пускай докладывает, не подъехал ли кто и не вошел ли в домик. Ты пока ему задачу поставишь, я еще пару снимков щелкну – и полезли. Хорошенького понемножку. Да, вот еще что. Кабель ворованный – брось. А ну, брось, кому сказано!

Как ни странно, ползти обратно было еще труднее и противнее. Вроде бы на том конце тоннеля команду ждала свобода – яркое солнце и довольно свежий воздух. Но они устали. Гораздо сильнее, чем предполагали устать. Поэтому из люка в вэн забрались не довольные собой победители, а измочаленные и заметно постаревшие за это утро трудяги.

– Ты, конечно, Димка, умный, – заявил Армен, выливая себе на голову бутылку минералки, – но как же я затрахался!

– За червончик, – напомнил Дима.

– А может, я дешевле и не даю, – предположил Армен.

Зазвонил телефон Шварца. Дима попросил взглядом, и Шварц протянул ему трубку.

– А-а, выбрались! – обрадовался Абрамчик. – А то связи не было. Значит, слушай, Дим, у меня новости. Полчаса назад к дому подъехал вэн. Если я правильно читаю – извини, далековато, – это ремонтная служба. Из вэна, значит, вылез дядя с ноутбуком. Присоединил бук к двери, та открылась. Дядя вошел и до сих пор не вышел. Какие будут указания?

– Бери шинель, пошли домой, – сказал Дима очень усталым голосом. – То есть сиди на месте, сейчас мы тебя заберем.

– Засада? – спросил Шварц, все это время очень внимательно за Димой наблюдавший.

– Да не похоже. Но я терпеть не могу, когда меня держат за дивайс. А мы ведь не дивайсы – верно? Ладно, дядя, мы выясним, как ты нас поимел и зачем. А потом сообразим, как поиметь тебя… У дома нет никаких хозяев – понимаете, мужики? Он не продан. Демонстрационный образец, наверное, потому и с мебелью.

– Я другого не понимаю – этот тип нам заплатит или как?! – разволновался Армен.

– Он заплатит в любом случае! – пообещал Дима. – Хорошо, Шварц, давай за руль, сейчас Абрамчика подхватим и баиньки.

И тут телефон зазвонил вновь.

– Димка, вы где?! – прокричал Абрамчик. – Сваливайте оттуда мухой!

– Шварц, полный газ! – рявкнул Дима. – Абрамчик, мы сейчас…

– Не надо, я сам уйду! Бегите!

– В чем дело?

– Только что подкатили еще две машины. Одна – черный «Севиль», а другая – охрана! И все полезли в дом! Похоже, вы наследили. Убирайтесь как можно дальше от этого люка проклятого!

– Шварц, уходим! Абрамчик, ты точно выберешься?

– Вот и плакала наша зарплата… – пробормотал Армен. – Дим, это я виноват. С меня потом спросишь за самодеятельность. Я отвечу.

– Он! Вот кто ответит! – прорычал Дима, швыряя под ноги телефон.

– Кто?! Я-а?!!! – заорал Шварц.

Фургон опасно завалился набок на крутом повороте.

– Да не ты, придурок! Он!

– Я, – согласился Армен.

– И-ди-о-ты! – заключил Дима. – И я – главный!

* * *

– Это я виноват, – сказал Мэт. – Я должен был задержать вас хотя бы на сутки-двое. Чтобы не сразу полезли – молодые, горячие. Инженеры, трам-тарарам. Передовики соцсоревнования, вашу мать. Ломанулись, как на трудовой подвиг. По работе соскучились. А все я, старый дурень…

– Мы тебя долларом накажем, – пообещал Дима. – Чтобы не очень убивался. Ну и?..

– Наш заказчик – отставной федеральный агент. Специалист по электронным системам безопасности. Последние несколько лет работает на фирме, поставляющей населению самые навороченные смарты. Отвечает за наладку защиты от проникновения.

– Я не понимаю, – Дима помотал головой. – Почему он не мог с нами договориться по-человечески? Ну, искал мужик брешь в защите. Ну, решил, что две головы лучше. И что? Были же случаи… Нанимали взломщиков опытных на вполне законных основаниях! Да мы бы ему… В лучшем виде!

– Думаю, все дело в том, что этот тип бывший фед. Он воров за людей не считает. Просто не может, воспитание не то. Вы для него так – расходный материал.

– Я его, гада, самого израсходую! – прорычал Дима.

– Но-но! Попросил бы! И думать не смей.

– То есть он точно не заплатит, – горестно заключил Армен. – Он нас не боится ни капельки и поэтому не заплатит. Ребята! Мамой клянусь – я отработаю!

– Заказчик отработает, – твердо сказал Дима. – Его-то собственный домик наверняка хорошо упакован. Много не утащим – так хотя бы в душу ему наплюем. Чтоб знал наперед, как русских подставлять.

– Ты же сам говорил, что смарт не берется! – удивился Мэт. – Слушай, не лезь на рожон, а? Зажми в кулак самолюбие. Ну его.

– Смарт – берется! По закону лома.

– Он уже сработал один раз, твой закон, – напомнил Армен. – И клиент наш обожаемый назубок его выучил теперь.

– То был закон лома для разомкнутой цепи. А мы устроим – для замкнутой!

– Это как?

– Если плюс и минус, – произнес Дима тоном лектора, – замкнуть ломом, то лом слегка нагреется, а вот цепь развалится на хрен!

Изумленные подельники благоговейно затихли, переваривая услышанное. И первым голос подал Мэт.

– Диверсия! – воскликнул он. – Я подниму наше старичье, угоним пять бульдозеров и перепашем там всё к такой-то матери! А вы под шумок…

– Как ты достал со своими бульдозерами, дядя Матвей!

– Или не я долбал этих долбаных америкосов в злодолбучем Нэме?!

– Если б ты воевал в Нэме, тебя бы фиг пустил сюда иммиграционный контроль.

– А им кто-то что-то сказал? Ха! У нас тут знаешь какие бойцы осели? Да мы та еще пятая колонна! И если Родина прикажет…

– Расслабься, дядя Матвей. В гробу тебя видела твоя Родина. И потом, здесь местных бойцов до фига и больше. Забыл, что ли, в конце недели у черножопых – Родни Кинг. Ну! Вспомни! День Родни Кинга.

– О-па! – восхитился Шварценеггер, все это время отсиживавшийся молча в углу. Он там калькулятором щелкал и вздыхал тяжело, подсчитывая, наверное, упущенную выгоду и растраченный зазря креатив. – Отвлекающий маневр! Конгениально.

– Большой Али нам этого урода сосватал? – продолжал Дима. – Вот пускай и выручает теперь. Я сам пойду говорить с ним. Сейчас же.

– Стоп! – приказал Мэт. – Идея прекрасная. Но ты не пойдешь говорить с Большим Али. Даже я не пойду. Тут нужна фигура другого калибра. Я знаю, кого попросить, и мне точно не откажут. Базарить с негрозадыми пойдет Зяма Мертворожденный.

– О боже! – воскликнул Дима с чувством. – Как можно иметь дела с человеком, у которого такое кошмарное прозвище?!

– Это фамилия, – сказал Мэт.

* * *

К вечеру того же дня об увлекательном приключении, которое нашла себе на все три задницы команда Димы, местные русские правонарушители знали чуть ли не поголовно. Общее мнение было таково, что Дима, конечно, редкий идиот, полный лузер и конкретный шлимазл, но и заказчик его тоже, мягко говоря, нехороший человек и должен быть наказан. А уж с ниггеров поганых компенсацию получить сам бог велел.

Русские навалились на злосчастный поселок всеми наличными силами. Как говорили потом знающие люди, такой предварительной разведки не удостаивалась ни одна кража за всю историю русской криминальной диаспоры. И уже через полдня выяснились интереснейшие вещи. Диме повезло минимум три раза.

Ну, во-первых, сам по себе День Родни Кинга – это был редкий подарок.

Во-вторых, поселок тоже активно готовился ко всенародному празднованию исторического дня. Там шла комплексная проверка системы безопасности, в рамках которой – внимание! – наконец-то должны были залить солярку в генераторы смартов. Из одной цистерны во все сразу. До этого дизели стояли просто сухие.

В-третьих, именно сам заказчик – а не выдуманная им виртуальная жертва домовой кражи – уезжал на неделю в Европу. Как и значительная часть белого населения города, которая День Родни Кинга воспринимала болезненно, если не сказать хуже.

В общем, грабь – не хочу.

Парни с русской бензоколонки нахимичили какой-то дряни, щепотка которой убивала тонну солярки напрочь. Попадание десятка-другого щепоток в цистерну было уже делом техники.

Мэт гарантировал угон транспортного средства с массой, достаточной для сшибания наземь опоры линии электропередачи. Когда ему сказали, что таранить придется всего-навсего трансформаторную будку, он даже обиделся.

Армен умучился заряжать аккумуляторы. На этот раз команде требовалось гораздо больше энергии, и всю ее переть на себе было просто нереально. Хитрый Шварц предложил оставить источники питания в фургоне и тянуть за собой только кабель. На том и сошлись, но пару-тройку батарей все-таки решили на Армена навьючить. Для страховки и вообще, дабы впредь не выпендривался. Ин-же-нер!

Да он и вправду был раньше инженер. Вроде Димы.

Автогеном еще запаслись. И подписали Магомета, чтобы в фургоне сидел. На случай, если волна черного гнева покатится не в ту сторону, наткнется на одиноко стоящий вэн с безобидным внешне Абрамчиком, решит немножко заняться антисемитизмом и сорвет операцию.

Магомет бы им сорвал. Все. Он так и сказал – пусть только сунутся. «Я не дам в обиду своего белого брата!» – сообщил Магомет и хотел было дружески хлопнуть Абрамчика по плечу, но вовремя передумал.

А к Большому Али поехал в гости Зяма Мертворожденный. Как бы поздравить с наступающим праздником.

* * *

Если вы не знаете, то вроде бы в тысяча девятьсот девяносто третьем году – кажется, да, именно – несколько тупых белых копов отдубасили на улице черного парня по имени Родни Кинг. На виду у телекамеры. Си-эн-эн транслировало картинку на все Штаты, и в тот же день началось что-то невообразимое. Черные вышли на улицы – и поперли. Демонстрация протеста, типа. Но просто так ходить толпой афры терпеть не могут. Их, застроенных в колонну, моментально прихватывает всех разом атавистический страх раба, которого гонят на плантации. И, дабы заглушить нервное сосание под ложечкой, черные демонстранты начали себя развлекать – то есть переворачивать машины, бить витрины и всё, что ни подвернется, грабить, трахать и поджигать.

Белые тихо обалдевали и не знали, что делать. Они так и сидели, дрожащие и обалдевшие, пока черные не устали и не разошлись по домам «сгибаясь под тяжестью награбленного», как сказал бы Армен.

Черным понравилось, и они решили устраивать такое шоу каждый год. Чтобы белые особо не умничали. Чтобы им жизнь медом не казалась.

Вот тебе и весь День Родни Кинга. Плановый ежегодный погром.

Между прочим, сам побитый стал общественным деятелем и наконец-то избавился от необходимости ежедневно что-то красть.

А вы говорите – пособие по безработице, социальные гарантии и все такое. Пустите нас в Америку, мы будем хорошие. Ага. Думаете, если человеку обеспечить дармовую кормежку, он воровать не будет?

Впрочем, это уже лирика и отношения к нашей истории не имеет.

* * *

Зяма Мертворожденный подкатил к «офису» Али аж на пяти «Мерседесах». Большой Али сначала почувствовал себя польщенным вниманием, но потом ему отчего-то захотелось одновременно в туалет и нюхнуть кокаину. В итоге Али не сделал ни того, ни другого и всю беседу сидел как на иголках.

Говоря по-русски, стремно ему было.

– Вроде ты, парень, в районе центровой… – начал Зяма.

– Вообще-то я под Сулейманом хожу, – скромненько признался Али.

– Сулейман в курсе, – обрадовал его Зяма. – Значит, слушай, чего надо. Есть тут на отшибе небольшой поселочек. Дорогие красивые домики. Напичканные электроникой по самое не могу. Смартхаусы такие. Ну, ты этот поселочек знаешь.

– Наверное, – бросил Али небрежно.

– Ты его очень хорошо знаешь, – сказал Зяма. – Сулейман просто кипятком писал, когда выяснил, как хорошо ты знаешь этот поселок.

– Ну, это наши с ним дела, правда? – Али еще хорохорился, но ему уже хотелось не в туалет, а обратно к маме в пузо. Если Зяма не брал на понт, конечно. Хотя Зяма был не из таких.

Али много чего слышал внушительного и убедительного про этого Зьяму Дедборна. И надо сказать, на лицо Зяма очень даже своей кличке соответствовал.

Да и братва с ним такая приехала – впору припомнить недобрым словом магию вуду. И заподозрить не без основания, что русское вуду посильнее африканского будет.

Тут зазвонил телефон. Али, извинившись – во как! – достал трубку.

– Ты, уродец черножопый! – рявкнул ему в ухо Сулейман. – Маленький грязный ниггер! Гамадрил бесхвостый!

Афроамериканцы, когда хотят своего обидеть, именно так к нему обращаются. Манера у них такая странная.

– Русский приехал уже, макака ты долбаная?

– Ох! – только и выдавил из себя Али.

– Сделаешь, что попросит. И хорошо сделаешь, чтоб ты на всю рожу побелел!

– Аллах акбар, – пробормотал Али. Грустно так.

Он и вправду уже побелел малость. Побледневший от расстройства негр – это надо видеть.

– Поговорили? – спросил Зяма участливо.

– Да ну вас издеваться-то, – вздохнул Али. – Да, ошибся я. Был не прав. Облажался по полной. Кинул вам подлянку. Случайно, честное слово. Вину свою готов признать. И загладить. Чего делать-то надо?

– Ошибся, говоришь? Случайно? А у нас, грешным делом, сложилось мнение, будто ты, парень, – расист!

– Что вы, как можно! – очень правдоподобно возмутился Али.

– Ладно, – кивнул Зяма. – Значит, слушай. В День Родни Кинга, без четверти десять утра, ваша шобла в количестве не менее сотни рыл должна выйти к ограде поселка с северной и западной сторон. И начать там куролесить. Натурально так, на всю катушку. С огоньком и юным задором. Разрешаю забор попортить и слегка пошвыряться кирпичами в крайние дома, но глубоко на территорию заходить не надо. Ровно в десять подъедет грузовик и снесет на фиг электроподстанцию. Встретить эту акцию взрывом энтузиазма. Любые попытки ремонтников добраться до подстанции – блокировать. Хоть они с собой полицейский взвод притащат. Биться зверски, держать позиции минимум три часа. Не боись, выглядеть это будет естественно – там как раз в паре шагов винный магазинчик, вы его разграбите для поднятия боевого духа. С хозяином мы договорились. Только в хлам не напивайтесь хотя бы до полудня.

– Да у нас почти все мусульмане, – хмуро пожаловался Али, придавленный масштабами задачи.

– Не волнует. Отберите специально протестантов, лютеран, католиков, наконец. Тех, кто бухает.

– Алкоголиков, – уныло подсказал Али.

– Юмор? – ухмыльнулся Зяма (Али от этой ухмылки чуть не упал со стула). – Люблю. Значит, приказ вам стоять насмерть. Отправишься на место лично и будешь руководить.

Большой Али в полный голос застонал.

– Сам виноват, – сказал бессердечный Зяма. – Давай, парень, докажи народу реальным делом, что ты не расист.

* * *

Утром праздничного дня у северного КПП поселка объявился чернокожий оборванец, уже заметно под мухой. Он стрельнул у охранников сигаретку, прищурился и задал риторический вопрос:

– Что, попили нашей кровушки?

– Было дело, – согласилась охрана. – Извиняемся.

По идее, волна беспорядков могла зацепить поселок разве что самым краем. Так сказали полицейские, которые уж знали в этом толк, недаром каждый год подставляли головы под бейсбольные биты и прочее оружие маргинального пролетариата. Но охрана все равно нервничала и не хотела нарываться.

– На каторжном труде моих прадедов и дедов поднялась эта держава, самая могучая и продвинутая в мире! – провозгласил черный. – И что я имею? Да ни хрена! Разве это справедливо?

– Ой, несправедливо, – дружно закивали охранники.

– Вот именно, – поддержал черный. – А некоторые, – он ткнул грязным пальцем в сторону поселка, – живут в домах, которым цена сотни тысяч! И значит, что?

– Что?

– Значит, вешайтесь, расисты драные!

– Вали отсюда, пока цел! – рассвирепели охранники.

– Я вернусь, – пообещал черный многозначительно и свалил.

– Почему мне кажется, что он не один вернется, а? – пробормотал старший охраны.

Как в воду глядел.

* * *

Люк, через который Дима со товарищи забирался в теплотрассу, был запечатан электросваркой – это они заранее выяснили. Но нельзя заварить все люки в округе, техника безопасности не допускает. Абрамчик остановил фургон на соседней улице, всего-то метров за сто от прошлой стартовой позиции. Да, под землей лишняя стометровка не подарок. И все же Дима решил не тратить силы на отколупывание приваренной крышки автогеном. Он ждал других сюрпризов, уже в тоннеле.

И не зря ждал.

В решетку они уткнулись, едва прошли блокированный люк. Так себе оказалась решетка, в два арматурных прутка, с дверцей-лазом.

– А хороший замок, – сказал Шварценеггер. – Быстрее куснуть, чем в нем ковыряться. Да и не очень я с замками-то.

– Кусай, – разрешил Дима.

Армен передал Шварцу жуткого вида механические кусачки, и тот принялся уродовать решетку.

Дима сзади подтягивал кабель.

– Готово, – доложил Шварценеггер через несколько минут. – На что спорю, еще будет.

– Ползи давай. Остался час с мелочью. Вот-вот дядя Матвей электричество выключит.

– Не припаяли бы старику терроризм, – заметил Армен.

– Типун тебе на язык. Да и не сам же он будет. Годы не те.

Еще примерно метров двести они проползли молча, обильно потея и шумно дыша. Потом Армен сказал:

– Если выберусь из этой передряги, начну заниматься физкультурой.

– Отдохнем минутку, – пропыхтел Дима, обнимая канализационную трубу.

* * *

В это время наверху громадная толпа афроамериканцев, вися на проволочном заборе поселка, скандировала людоедские и кровопускательные лозунги. О стены крайних смартхаусов бились кирпичи. Один из домов решил, что с него хватит, и подал сигнал тревоги.

– У нас все нормально, – по телефону успокоил полицию старший охраны. – То есть что я говорю, у нас форменные Содом и Гоморра. Но в принципе, вы пока не беспокойтесь. Жертв и разрушений нет.

В отдалении взревело. Будто голодный тираннозавр вышел на охоту. Или Кинг-Конг – жениться. Старший охраны высунулся за дверь, увернулся от летящей в голову бутылки и увидел, что к воротам поселка катится громадный «Питербилт». Старший выпучил глаза, тут-то его следующей бутылкой и достало.

А многотонный «Пит» немножко вправо принял и квадратной своей мордой прямо в трансформаторную – хрясь!

Ка-ак оно долбануло… Такой фейерверк вышел, будто не двадцать девятое апреля, а четвертое июля на дворе.

Неподалеку на асфальте валялся сильно пьяный, слегка окровавленный и очень довольный собой пожилой негритос. Заблаговременно выпавший из кабины грузовика. Благоразумно укутанный в стеганую ватную куртку и такие же штаны русского полувоенного кроя. Толпа подхватила его на руки, окропила винищем и с воплем «Хип-хип-уррэ-эй!» метнула в небо. Взлетая, снижаясь и снова взлетая, неудавшийся камикадзе дрыгал конечностями и орал нечто рифмованное на непонятном языке. Какое-то африканское наречие припомнил, видимо. Боевые песни далекой прародины.

– Ну и придурок ты, Мэт! – от души сказал Большой Али, поймав камикадзе поперек туловища и кое-как установив на ноги. – Старый, выживший из ума придурок! Чем ты морду свою белую намазал? И для чего сам-то? Зачем?!

– Я советский диверсант! – гордо сообщил Мэт. – Слушай, отпусти, дай с народом дурака повалять. Хочу въехать кирпичиной по мировому капиталу.

– Да от тебя белым за версту пахнет! Ты что, вообще не соображаешь? Ох, пойдем отсюда скорее. Ребятам скажу, пусть домой отвезут.

– А как же винный? Грабить? – расстроился Мэт.

Вместо ответа Али просто взвалил советского диверсанта на плечо и рысью умчался прочь со своей ношей.

– Рашен и ниггер – братья навек! – только и успел проорать Мэт.

* * *

– А я бы сделал очень просто, – сказал Дима. – Подогнал бы бетономешалку, опустил шланг в люк и запузырил в тоннель здоровенную пробку. Типа привет горячий, дорогие взломщики.

– А потом технадзор из тебя душу вынул бы и сто тонн баксов, – отозвался Армен. – Здесь вам не Россия, здесь климат иной…

– Хорошая организация американский технадзор, – согласился Дима. – Полезная. Слушай, проверь-ка, что у нас с током. Пора вроде бы.

Армен загнал в один из кабелей длинную иглу.

– По нулям. Кранты подстанции.

– Ладно, двинули.

Следующее препятствие оказалось до того неожиданным, что Шварц, осветив налобным фонариком металлическую переборку, сначала заморгал, а потом начал ее ощупывать, будто в надежде, что мираж растает.

– И когда успели… – пробормотал он.

Переборка была, естественно, с дверкой. Без дверки фиг бы ее разрешили поставить.

– Можно замок высверлить? – с надеждой в голосе спросил Дима.

– Если бы! Тут личинка с защитой. И сам замочек ого-го, на пятый класс потянет.

– Все-таки надо опытного медвежатника в команду, – сказал Армен. – Он бы этот пятый класс именно за пять минут и вскрыл.

– Перетопчешься. Рецидивист в группе – уже несколько лишних лет каждому, если попадемся, – напомнил Дима. – А у нас все, кто по замкам работает, с таким прошлым товарищи, что прослезиться можно. Шварц! Какой диагноз?

– Выпиливать будем, – вздохнул Шварц. – Ассистент, болгарку!

Армен передал Шварцу дисковый резак и асбестовое покрывало.

– Затычки! – скомандовал Дима.

Все трое заткнули уши, а Шварц еще напялил специальные промышленные наушники и начал пилить.

Это оказался не просто ужас, а нечто сверх.

– Между прочим, здесь сигнализация, – сказал Шварц минут через десять, отворяя раскуроченную дверцу. – Но это ерунда, тока-то нету. Эй! Есть кто-нибудь дома?

Никого дома не было. Армен и Дима лежали на трубах, как убитые. Только когда Шварц основательно лягнул Армена ногой в плечо, тот ожил и в свою очередь пнул Диму.

– Брошу все на фиг, – пробормотал Дима, вытряхивая из ушей вату. – Буду жить на велфэр, словно какой-нибудь пьяница-ниггер. Или на богатой вдове женюсь. А может, и правда вернуться домой?.. Надоело.

Его не услышали, и это было, наверное, хорошо.

– А мне искрами щеку обожгло, – пожаловался Армен. – Шварц, ты себя-то покрывалом заслонил, а о других подумал? Знаешь, как летело? Метра на два.

Его тоже не услышали.

* * *

Наверху три десятка смартхаусов обрывали телефоны, докладывая всем, кому положено, что у них стряслась беда – не запускаются генераторы и электричества осталось максимум на полчаса, а потом уж, вы извините, они ни за что не отвечают.

Старший охраны, сжимая руками забинтованную голову, тупо глядел в стол. В домике КПП не было ни одного целого стекла, и от забора на протяжении нескольких сот метров одни столбы остались. Служебные автомобили чудом удалось спасти, отогнав их в глубь поселка. Туда черная толпа не лезла – опасалась, видимо, что приедет-таки полиция.

А старший записал себе на память в блокноте неверной рукой: винный магазин неподалеку от КПП – любой ценой ликвидировать раз и навсегда.

* * *

Уткнувшись в фундамент дома, Шварценеггер облегченно вздохнул. Фрагмент стены, в котором скрывались трубы, дополнительно не укрепили. Решили, наверное, что это будет уже перебор и паранойя.

А вот сам Шварц, дай ему волю, основную защиту именно тут бы навернул. Он в прошлой, московской, жизни был автослесарь, а по первому образованию вообще строитель и прекрасно знал, как укрепляют от взлома, например, гаражи. Даже самые кирпичные. На самом бетонном фундаменте. Вот, что вы думаете, чем их вскрывают? Домкратом. Крышу поднимают. Делов-то. А замки срывают машиной. Ну, обычной, на колесиках. Зацепил тросом и дернул. Всё тот же закон лома – главное, знать, как его применить.

– Шевелитесь, ребята, – торопил Дима. – Отстаем от графика. Еще черт его знает, чего там внутри. Может, стена усилена.

– Не хочу показаться умником, коллега, – просипел Армен, сражаясь с дрелью, которая у него за что-то зацепилась, – но все же напоминаю – мы на территории Ю-Эс-Эй. Ничего там не усилено. Две заглушки в тоннеле – и то для америкосов много.

– Что скажешь, Шварц?

– Инструмент давай, вот чего скажу. И это… берегите уши и дышите в тряпочку.

– Респираторы надеть, – скомандовал Дима, – затычки вставить.

– Сдохну я в наморднике, – пожаловался Армен.

– Сейчас будет очень много пыли. Забыл, что ли, как в прошлый раз?.. Надевай.

Шварценеггер принял от Армена дрель и принялся долбить стену, втайне молясь, чтобы с другой стороны не оказалось решетки из стального уголка или чего-нибудь в этом роде. Шварц устал.

Позади Армен опять заходился в кашле, а Дима просто лежал, с трудом втягивая в себя горячий воздух сквозь фильтр респиратора, и думал, какой же он идиот, что так давно не занимается спортом. Волочь за собой полкилометра кабеля, пусть и очень тонкого, оказалось несколько труднее, чем он рассчитывал. Труднее эдак раз в пять.

Шварц долбил, пыль летела.

Этажом выше смартхаус дожевал остатки электричества, принял решение заснуть, сделал перед сном то, чему его учили, и с чувством исполненного долга впал в анабиоз.

* * *

Едва в стене образовалась дырка размером с кирпич, Шварц тут же просунул внутрь зеркальце и принялся его ворочать, отыскивая подвох. Но похоже было, что Армен оказался прав. Американцы недооценили способности русских сокрушать, ломать и портить все на своем пути. Их здесь не ждали.

Шварц даже усмехнулся на радостях. Точнее, нервно хихикнул. «Это перевозбуждение, ну-ка, успокойся», – сказал он себе и продолжил долбить с удвоенной силой. Кирпичи так и сыпались под его напором. Пробитая насквозь, стена теперь уступала быстро. Тем более что вгрызался в нее специалист, во время оно не только руководивший возведением стен, но и успевший лично подержать в руке мастерок. Приличных размеров лаз образовался за считаные минуты. Шварц отложил дрель и нырнул в подвал.

Это помещение разительно отличалось от подвала в том, предыдущем смарте. Тут жили. Полочки, баночки-скляночки, ящики, коробки…

– Ха-ха! – Шварц даже подпрыгнул на радостях и побежал к двери, ведущей на первый этаж. Такая же. Для фрезы не препятствие. Вжик – и готово.

– Армен! Давай сюда дрель и болгарку, остальное пусть лежит. Дима! Кабель подтягивай. Нам много кабеля понадобится – вдруг там сейф?

Громоздкий Армен в лазе едва не застрял. Шварц вдернул его внутрь подвала за руки.

– Винни-Пух пошел в гости и чуть не попал в безвыходное положение! – сообщил Армен, валясь на пол.

– Вы чего там ржете? – спросил из тоннеля Дима и рассмеялся сам. – Лучше помогите кабель дернуть, сил моих больше нет его тянуть.

– Легко! – согласился Армен. Он от души рванул кабель, вытянув изрядный кусок, потерял равновесие, снова упал и залился радостным смехом. Глядя на него, расхохотался Шварценеггер.

В дыре показалась ухмыляющаяся физиономия Димы.

– Праздник, а? – спросил он. – Праздник. Доползли. Пролезли. Ладно, Шварц, давай, кромсай дверь.

– Тебе как ее – кусочками или совсем в лапшу?

– В капусту! Ха-ха-ха!

– Ой, мамочки, не могу! – катался по полу Армен.

– Мужики, а мужики, – пробормотал Шварц, с трудом сдерживая приступы хохота. – Вот я респиратор надел, а он не помогает. Гы-ы!

– Ну и рожа у тебя, Шарапов! – сообщили ему подельники и зашлись уже всерьез.

– Что делать-то? А-ха-ха? – не унимался Шварц.

– Вешаться! Ой! Ай! Гы-гы-гы!!!

– У меня же от смеха фреза из рук выпадет, ха-ха-ха-а!!! Я себе отпилю чего-нибудь… Ха-а!!!

– Димка, ты слышал, чего он себе отпилит?!

– Ха-ха-ха!!!

– О-ой…

– Я убью эту сволочь! – заржал в полный голос Дима. – Я ее, ха-ха-ха, зарррээжу! Ска-а-ти-и-на!!! Как детей, нас… Ха-ха-ха!!! Как маленьких… О-о-ой…

– Почему респиратор-то… Гы?

– Потому что это га-аз! Ой, умора… Ой, мне плохо… Ой, назад полезли… Живо! Бросайте всё, уходим, пока можем! Ха-ха-ха!!! Армен! Ты щас до того досмеешься, что мышцы сведет! Ха-ха-ха! Будешь валяться тут… Ха-ха-ха… Как овощ… У-уй…

– Димка, молчи лучше! – Шварценеггер, не переставая давиться от смеха – он уже буквально весь в слезах был, – заталкивал в дыру Армена. Дима тянул его на себя из тоннеля.

Они справились.

Они отползали по тоннелю, пока вконец не обессилели и не остались лежать на трубах, распластанные, полуживые.

– Почему мы не взяли противогазы? – стонал Шварценеггер.

– Почему мы не взяли динамит?! – рычал в ответ Дима. – Или уж сразу атомную бомбу?!

– Как проветрить этот подвал?!

– Да никак, вот как! В тоннель почти не тянет. Можем тут валяться хоть до посинения. Черт побери, я совсем ничего не знаю про эту дрянь – закись азота, кажется…

– А если быстро вскрыть дверь и – внутрь?

– Да там, на этажах, газа будет вообще по уши! Спорю на что угодно. Это же защита от чужака, последняя линия обороны. Через какую дверь ни входи – обхохочешься…

– В общем, – заключил Шварценеггер, – День Родни Кинга прошел бездарно. Тьфу!

– Инструмент жалко, – сказал Армен. – А то смотаться за ним?

– У тебя силы есть? У меня лично нет. И нам еще обратно ползти. Триумфальное выползание на свет божий. А все я, кретин! – Дима от души врезал кулаком по трубе. – Простите, ребята. Не надо было этого делать. Говорил мне дядя Матвей – зажми в кулак самомнение…

– Я вроде еще ничего, – сказал Шварценеггер. – Могу в самом деле за инструментом слетать. Не развалюсь. Наверное.

– Слушай, Шварц, – произнес Дима медленно и раздумчиво. – А там ведь есть чего запалить, в подвале-то.

Вдруг стало очень тихо. Даже Армен перестал горлом хрипеть.

– Ты… Ты… – Шварценеггер подумал и нашел аргумент. – Дима, это не по-нашему. Гадом буду, вот не по-нашему, и всё.

– Ты не смей портить дом, – сказал Армен. – Дом тебе чем виноват? Только попробуй, я тогда просто уйду, мамой клянусь.

Дима молчал.

– Это хороший дом, – сказал Шварценеггер. – Ну, хозяин у него падла, а сам домик-то отличный. Умный. Смарт.

– И у меня такого никогда не будет… – вздохнул Дима. – Ладно, мужики, не слушайте. Это я так. Разозлился очень. Захотел нашего клиента за больное место укусить.

– Ты лучше его на бабки разведи, которые он нам должен, – посоветовал Шварценеггер. – И с процентами.

– …а эта жадина американская попробует меня в отместку посадить. Верно Армен сказал – клиент нас ни капельки не боится. И вообще, разводить на бабки – не моя профессия, – твердо заявил Дима, переворачиваясь на живот, чтобы снова ползти.

– Ну и глотай тогда пыль до конца жизни, – буркнул Шварценеггер.

– Чего?

– Я говорю – пыльно очень.

– В следующий раз возьмем дыхательные аппараты. Ну, за мной!

– Следующего раза не будет, – сказал Армен тихонько, чтобы Дима не услышал. – Потому что в дыхательном аппарате я сдохну точно.

Шварценеггер одобрительно похлопал его по ноге.

* * *

Дима сидел над схемой поселка трое суток, обрастая щетиной и худея лицом.

– Вот если бы дом стоял ниже уровня моря… – бормотал он. – Тогда имело бы смысл пробить дамбу и немножко всё затопить. А если бы железная дорога проходила на километр восточнее… Небольшой кусочек товарного поезда, вагонов двадцать-тридцать, пустить под откос. А если… Нет, лесные пожары обычно с другой стороны города. Да и жестоко это – лесной пожар…

– Может, все-таки сделать землетрясение? – спрашивал Армен. – Тем более Эл-Эй уже трясло, местным не привыкать.

Но Дима шуток больше не понимал. Его заклинило.

Шварценеггер, предложивший дождаться следующего Дня Родни Кинга, был в ответ послан необыкновенно далеко.

Уяснив, что их лидер и друг буквально на глазах теряет человеческий облик, Шварц с Арменом почувствовали себя крайне неуютно.

– Сам погибнет и нас загубит! – сказал Армен. – Что делать, а? Не бросать же его. А вообще… Как мне все это надоело!

– Честно говоря, мне тоже, – признался Шварц. – Есть такая мысль, что пора завязывать. Но по-любому надо сперва Димку привести в чувство. Пойдем, что ли, Мэту в ножки кланяться. Может, он протрезвел уже.

– И что умного предложит Мэт? Угнать десять бетономешалок, два экскаватора и дирижабль?

– Дирижабль-то зачем?!

– Из любви к искусству…

Мэт у себя в мастерской безуспешно пытался выйти из запоя, спровоцированного удачной диверсионной акцией.

– Я же полковник, едрёна матрёна! – заорал он, едва завидев ребят на пороге. – Я же номенклатура ГРУ! Вы поставьте мне достойную задачу! Чтобы я ее достойно выполнил! Чего вы мне подсовываете какие-то угоны дурацкие и тараны дебильные! Угнать и протаранить любой араб может! А я вам не террорист-любитель! Я советский диверсант! Профессионал! Мастер саботажа! Пошлите меня на Уолл-стрит обрушить Доу-Джонса!

– Дядя Матвей, а дядя Матвей, – заканючил Шварценеггер. – Выручай, слушай…

– Пошлите меня в Пентагон! – потребовал Мэт, размахивая любимым граненым стаканом, вывезенным с исторической родины. – Я же там все дырки знаю!

– Та-ак, случай тяжелый, уговоры не помогут, – заключил Армен. – Будем действовать жестко.

С этими словами он молниеносным движением вырвал у Мэта из руки стакан. Отставной полковник ГРУ уставился на свой опустевший кулак и озадаченно притих.

– Это ж надо – довести себя до такого состояния! – рявкнул Армен. – Почти как Димка!

– А что с мальчиком? – заинтересовался Мэт. – Слышь, посуду отдай. Разобьешь еще.

– Мальчику нужна помощь. Он втемяшил себе в башку, что должен взять этот проклятый смарт.

– Ну и пусть берет, – милостиво разрешил Мэт. – Пусть вообще забирает. Пусть хоть поселится в смарте. Прямо в этом! Кстати, отличная мысль! Спорю на что угодно, парню сразу полегчает.

– Легко сказать… – вздохнул Шварценеггер.

– Сделать тоже не проблема!

– Э… Это как? – осторожно спросил Шварценеггер, на всякий случай отодвигаясь от Мэта подальше. – Каким образом?

– Хм… Да хотя бы по закону лома!

* * *

Состоятельный мужчина средних лет вышел из автосалона, где только что заказал себе «БМВ»-семерку последней модификации, и вдруг прямо на тротуаре испытал острое желание провалиться сквозь землю. Потому что рядом с его черным «Кадиллаком-Севиль» притормозила целая кавалькада «Мерседесов». Из тех, что покороче, вышли плохие русские парни, в изрядном количестве. А из самого длинного высунулась такая морда, каких даже в кино не показывают.

– Дедборн, – представилась морда. – Зьяма Дедборн.

– Я вижу… – пробормотал состоятельный мужчина. – Э-э… Деньги будут, мистер Дедборн. Я за все заплачу. Честное слово, деньги будут!

– Деньги? – ухмыльнулся Зяма (мужчина от этой ухмылки схватился за сердце). – Деньги не надо. Но говорят, у тебя замечательный дом.

– Кто говорит?.. – просипел мужчина.

– Один молодой человек. Садись ко мне, поедем смотреть твою умную недвижимость.

Мужчина деревянно прошагал к «Мерседесу». Он был вообще-то далеко не трус, но, как и все нормальные люди, очень хотел жить. И имел достаточный опыт, чтобы знать, когда можно строить из себя ковбоя, а когда – совсем не нужно.

– Этот молодой человек, – сказал Зяма, едва захлопнулась дверь и «Мерседес» тронулся, – хочет приобрести твой смартхаус.

– Почему именно мой?! – простонал мужчина.

– Он ему понравился. Очень понравился. До такой степени, что молодой человек готов заплатить тебе… десять тысяч. Думаю, это справедливая цена. И ты знаешь, почему она справедливая. И еще ты знаешь, что с тобой приключится, если мы в этой цене не сойдемся.

У мужчины перехватило горло. Ему потребовалось некоторое время, чтобы отдышаться и потом уже выразить свое отношение к происходящему.

– Будь проклят тот день, – сказал он с чувством, – когда мне взбрело в голову связаться с русскими!

– Меня предупреждали, что ты расист, – кивнул Зяма. – Ты не волнуйся, говори свободно. Нас, бывших советских людей, расистские выпады не трогают. А вот Большой Али наверняка к тебе обратится по этому вопросу. И китаёзы желторылые, я слышал, тоже чего-то хотели тебе сказать…

Мужчина откинулся на сиденье и прикрыл глаза.

* * *

Что интересно, поселившись в смартхаусе, Дима навсегда оставил ремесло взломщика. Может, потому что русская община собрала ему на новоселье приличную сумму: все-таки не в даунтауне живет человек, нужно соответствовать. Может, из-за того, что одна уважаемая фирма, как нарочно, именно в те дни обратила внимание на его резюме и у Димы вдруг забрезжила впереди настоящая работа. Может, еще женитьба повлияла.

Но Армен и Шварценеггер, когда их всем миром провожали в Россию, спьяну проболтались: Дима им признался, что просто решил красиво уйти. Как олимпийский чемпион уходит из спорта на пике карьеры.

Ведь он все-таки ограбил смарт. Взял.

Ну, почти.


2002 г.


Музыка русской Америки

Если Юл Бриннер приехал в Париж из Харбина с полной гитарой опиума, то Иван Долвич, образно выражаясь, привез из Москвы в Нью-Йорк полную балалайку музыкальных идей. В конце 1980-х Иван основал на Брайтоне альтернатив-группу «Big Mistake!», которую одни критики называют «самой проамериканской», а другие «самой антиамериканской» группой в мире. Думается, обе стороны правы.

В любом случае, нравится вам агрессивный пафос «Big Mistake!» или вас тошнит от ее примитива и беспардонности – группа заслужила репутацию одной из самых уважаемых «альтернативных» команд. На этом фоне отсутствие «Big Mistake!» в коммерческих чартах не значит ничего. Их последний альбом «Bushshit» запрещен в большинстве штатов, но со всей Америки начинающие музыканты присылают свои демозаписи Ивану Долвичу.

Покидая Россию, бывший майор советского спецназа имел в багаже только сумку с одеждой, две бутылки водки и сувенирную балалайку, которую намеревался продать. Большинство известных майору английских слов происходили из «военного разговорника», остальные были нецензурными. Даже «да» и «нет» в устах Ивана звучали мрачно и угрожающе. Неудивительно, что узкий лексикон, брутальная внешность и боевые навыки привели майора на должность вышибалы в одном из ночных клубов Брайтон Бич. Иван быстро освоился в этой роли, проявив себя непревзойденным мастером запугивания. По словам хозяина заведения, «Иван заработал нам кучу денег, ведь в клубе стало очень тихо и сюда пошла солидная публика». Что понимать под «солидной публикой» на Брайтон Бич в 1987–1989 годах, мы лучше умолчим. Так или иначе, Иван Долвич стал менеджером службы безопасности.

У майора была странная манера – на рассвете, когда клуб закрывался, Иван обычно поднимался на сцену. Огромный, похожий на медведя, воин ходил между инструментами, разглядывал их, осторожно трогал. Внимательно и недобро глядел со сцены в зал («Это было страшновато – Долвич будто нарезал сектора обстрела», – вспоминает один из охранников). Иногда майор присаживался за синтезатор и барабаны, словно обживая места музыкантов. Он никогда не пробовал играть, вероятно опасаясь насмешек. Сарказма в свой адрес майор не переносил. Считалось, что у него нет чувства юмора. Дальнейшие события показали, насколько это было ошибочное мнение.

Через год Иван пригласил в Америку своего племянника Игоря Долвича, тоже бывшего офицера Советской Армии. Дядя поклялся «присматривать» за Игорем после смерти брата. Об обстоятельствах гибели полковника Долвича Иван и Игорь предпочитают не говорить, упоминая только, что он получил посмертно Звезду Героя, высшую воинскую награду СССР. Игорь поселился на квартире дяди и, против ожиданий, не стал искать работу, а все время посвятил интенсивному изучению языка и погружению в американский образ жизни. Днями и ночами он исследовал Нью-Йорк, отдавая предпочтение самым неблагоприятным районам, предпринял несколько путешествий по стране автостопом. Сейчас уже понятно, что это была разведка. Игорь искал живое подтверждение идеям дяди – и нашел его.

Потом Иван достал из чулана ту самую балалайку.

Иван в детстве окончил школу игры на баяне – большой русской гармонике. Найти баян на Брайтоне оказалось несложно. Игорь знал с десяток гитарных аккордов и каким-то образом умудрился некоторые из них брать на балалайке. «А знакомые ребята навесили нам на это дело кучу электроники», – вспоминает Игорь. Надо сказать, в музыкальной карьере Долвичей особую роль играют «знакомые ребята», о чем бы ни заходила речь, начиная от поиска аппаратуры и заканчивая прогремевшей на полгорода дракой с ирландцами, случившейся после исполнения «Big Mistake!» их песни «Russian & Irish are Brothers in Arms» в День святого Патрика.

Третьим членом группы стал примитивный музыкальный процессор, позже замененный на полноценный компьютер. Конечно, сейчас концертный состав «Big Mistake!» шире, но русские «сессионные музыканты», как правило, никому не известны и скрываются за агрессивными прозвищами наподобие Миша Подрывник или Таня Разведчица. Также не стоит забывать, что «Big Mistake!» – бескомпромиссная «альтернатива», поэтому вряд ли может называться полноценным музыкантом какой-нибудь Дядя Мэтью Диверсант, пусть даже он и ошарашил байкерский фестиваль в Аризоне своим соло на бензопиле.

Тех, кто готов брезгливо сморщить нос, утешим: «Big Mistake!» – это в первую очередь музыка и текст. Да, на уличном выступлении они запросто могут поручить басовую партию харлеевскому чопперу. Но это группа, которая способна сочинить песню на русском языке – и ее будут напевать тысячи простых американцев. Справедливости ради отметим, что «Usama Hui Sosama» – единственная русскоязычная композиция в репертуаре «Big Mistake!». «У нас нет ностальгии, – говорит Игорь Долвич. – Мы бежали из СССР, а попали в такой же СССР».

С осознания этой аналогии и началась история «Big Mistake!».

Дебютный альбом группы (тогда еще не имевшей названия) был создан и распространен партизанским методом, импортированным Иваном и Игорем из Советской России. Альбом просто записали на кассету и раздали копии «знакомым ребятам». Вы скажете, что в Америке так испокон века делали сотни начинающих, и ошибетесь. Долвичи поступили очень дальновидно, с самого начала позиционируя свои песни как «запрещенную музыку», которую в США нельзя играть и даже слушать. Это было понятно и привычно для русских эмигрантов и обеспечило дебюту первоначальный интерес. А дальше все решили сами песни.

В музыкальном отношении ранние работы Долвичей – грамотно выверенная какофония, сквозь которую прорывается четкий мелодический рисунок. Это бешеная варварская песня древнерусских дикарей, отплясывающих ритуальный танец на телах поверженных мамонтов, причем некоторые мамонты еще живы и жалобно трубят. Мелодия очень проста, припев навязчив, как жвачка. Прослушав это один раз, вы захотите услышать вновь, чтобы понять, как же оно сделано, – и потом несколько дней не сможете от песни отвязаться.

Тексты Долвичей и по сей день своеобразные шедевры примитива, но они мгновенно запоминаются и безошибочно ударяют в болевые точки слушателей. Не страдая ностальгией, Долвичи выбрали для своего дебюта тему «ностальгии наоборот». Генеральная линия их первого альбома – «куда же мы, черт возьми, попали?». Разглядев в повседневной американской жизни множество черт (вполне отвратительных), парадоксально роднящих США и СССР, музыканты ткнули слушателя в них носом и не прогадали. Они будут возвращаться к этой теме вновь и вновь – недаром «Big Mistake!», название их первого альбома, станет и названием группы.

Между прочим, хотя Иван теперь знает английский превосходно, он по-прежнему избегает серьезных разговоров с носителями языка, отделываясь короткими фразами.

Успех «Big Mistake!» как студийной группы стал поводом для серии концертов дуэта в брайтонских клубах, причем каждое выступление было обставлено будто сходка подпольщиков – и, естественно, на них рвались толпами. Последний концерт завершился визитом полиции с повальной проверкой документов (до сих пор есть сомнения, не организовали ли это сами Долвичи), и группа моментально приобрела культовый статус. О происшествии написали в газетах, и буквально весь Нью-Йорк всполошился – что же такое играют эти русские медведи? Кассеты, передаваемые – бесплатно! – строго из-под полы, расползлись по городу и окрестностям. И тот, кто не выбросил эту муру в помойку, заболел «Big Mistake!» всерьез и надолго.

Это был триумф.

О самих тогдашних концертах Долвичи стараются говорить пореже. Играл дуэт безобразно. Недостаток мастерства компенсировался огромным количеством водки, выпиваемой как посетителями клуба, так и музыкантами. К тому же гости знали большинство песен наизусть, поэтому собственно ансамбля не было толком слышно. Но Долвичи глядели далеко вперед и сделали выводы. Они стали посещать специальные классы и к моменту выпуска нового альбома оказались достаточно тренированы, чтобы не было стыдно выходить на публику трезвыми.

Второй альбом, «Soldier of Misfortune», провалился так же уверенно, как разошелся первый. Единственная удача на нем – та самая «Russian & Irish are Brothers in Arms», стремительная «русская джига» с текстом про алкоголизм и имперские амбиции, едва не ставшая причиной массовых волнений в день общегородского праздника (полиция задержала больше ста человек). Сейчас ее крутят в ирландских пабах, но в 90-м году она воспринималась как оскорбление.

Фактически с «Soldier of Misfortune» Долвичи сами себе закрыли дорогу в разряд коммерчески успешных групп (к ним уже присматривался один серьезный лейбл). В те дни от «Big Mistake!» ждали нового остросоциального альбома, заводного и едкого, а получили набор жалоб на превратности судьбы и горькую долю современного мужчины, которого никто не любит. «Иван тогда пережил личную драму, – вспоминает Игорь, – и хотел поделиться своими ощущениями. Я возражал, но он не слушал. И правильно. А то нас бы купили, и стали бы мы, как все эти придурки, которые шумно клеймят Белый дом, а сами пухнут от денег и ездят на „Феррари“. Хотя насчет „Феррари“ я загнул. Нам сколько ни заплати, мы будем ездить на старом добром железе из Детройта».

За исключением нашумевшей «русско-ирландской» песни, «Soldier of Misfortune» – неожиданно спокойный для «Big Mistake!», грустный и лиричный альбом. Заглавная композиция – самый настоящий вальс, хотя и камуфлированный надрывными «запилами» электробалалайки.

Это оказалось неинтересно.

Но тут, как нарочно, мир начал сходить с ума, и «Big Mistake!» повернулась к слушателю той стороной, за которую группа и по сей день где-то предана анафеме, а где-то считается истинным голосом Америки.

Долвичи выпустили наружу ту самую «загадочную русскую душу», которая оказалась на поверку сугубо американским бессознательным, оформленным в слово и дело. Первым таким прорывом стала песня, зовущая на войну.

Сингл «Fuck Iraq!» безуспешно пытались ставить в эфир диджеи провинциальных радиостанций. Доходило до увольнений. ФБР конфисковало сотни копий песни, признанной разжигающей межнациональную ненависть. «Fuck Iraq!» буквально расколола Америку надвое. Раскол оказался тихим – такие силы были брошены на то, чтобы его замять. Он малоизучен по сей день, но он – был, четко оформленный, раскол между гламурной «столичной» Америкой и Штатами бесконечных дорог, фермерских хозяйств, ковбойских сапог, «десятигаллонных» шляп. Бывшие солдаты, Долвичи расковыряли старую рану, местоположение которой хорошо знали. Они и дальше будут заниматься тем же – вскрывать болячки во всех доступных областях.

Сами Долвичи на вопрос «Почему вы написали „Fuck Iraq!“?» отвечали просто: «Мы знаем этого урода Саддама» – и от дальнейших комментариев отказывались наотрез.

Много позже их ремикс «Fuck Iraq! 2003» уже не расколет страну, а сплотит ее. Но его снова нельзя будет поставить в эфир.

К «Big Mistake!» пришло то признание, которого Долвичи хотели, – они стали «народной группой». Их ждали в маленьких городках по всей Америке, и они дали большой концертный тур. Именно в тот период сформировался костяк выездного состава «Big Mistake!» – все те Миши, Тани и бесподобный Дядя Мэтью Диверсант, – которых принимали как родных, что в беспроблемной Калифорнии, что в самодостаточном Техасе. Финансовое положение группы не поправилось, ведь раздувание состава съело все дополнительные доходы. Но зато, как вспоминает Игорь «…это было дико весело, и потом, чувствуешь себя уверенней, зная, что в случае эксцессов Дядя Мэт прикроет отступление со своей бензопилой».

В зависимости от региона «Big Mistake!» играла три концертных программы, репертуар которых пересекался процентов на пятьдесят. «Испаноязычные» штаты восприняли на «ура» мегамикс «Los Ichos de Las Putas». Иначе как циничным издевательством над испанским языком (и глумлением над испанскими популярными песнями) его не назовешь. По слухам, запись затребовал себе Фидель Кастро. Команданте сказал, что «мерзавцев надо кастрировать», а вот кубинские эмигранты проявили должную самоиронию. «Да, мы не знали испанского, – говорит Игорь. – Но публика отлично поняла, о чем мы поем, и это главное». Для соотечественников Долвичи исполняли блок «Kalinka for Marinka», позже оформленный в отдельный концерт «Brighton Bitch». И что бы там ни говорили о взрывчатом характере латиносов и флегматичности русских, но как раз из-за «Brighton Bitch» в залах до сих пор вспыхивают драки. Основная концертная программа группы называлась «Big Mistake! Dead or Alive».

Прокатившись по Штатам, Долвичи ненадолго исчезли. Это еще одна характерная черта группы – время от времени дядя и племянник уезжают на три-четыре месяца, возвращаются загорелыми и при деньгах и садятся за музыку. Насчет их отлучек были намеки, что оба отставных офицера все еще в отличной форме, а «советский спецназ» – марка качества у наемников и Долвичи иногда выполняют деликатные поручения «знакомых ребят». Проверить эти слухи невозможно, но они придают дополнительный колорит имиджу «Big Mistake!».

Итак, в начале 90-х «Big Mistake!» четко определяет генеральную линию своего творчества – говорить всю правду без обиняков – и больше не сворачивает с нее. Если проанализировать тексты, получается, что Долвичам не нравится решительно всё. Но особенно не нравится то, о чем вы еще и задуматься не успели! Такое, мягко говоря, резкое неприятие действительности обеспечило «Big Mistake!» устойчивую популярность. Отвергать и оплевывать реалии сегодняшнего дня – это очень по-русски – почитайте хотя бы Достоевского, – но это еще и очень по-американски. «Big Mistake!» стала оплотом американского консерватизма самого махрового толка. Долвичи не разменивались на общие места. Нет, они сами задавали тон! Их издевка никогда не лежала в «общеамериканском» русле. Пока все хихикали над адвокатами и врачами, обсуждали Монику Левински и О Джей Симпсона, «Big Mistake!» защищали свое любимое «железо из Детройта», нещадно ругая слияние «Крайслера» с «Даймлером». Они крыли последними словами виагру и рекламные технологии. Альбом «Advertising Ace» обернулся для них судебным иском от журнала рекламщиков Advertising Age. Резкий выпад против голливудского киностандарта «HoleWood» оказался до того неожиданным и справедливым, что киномагнаты только руками развели. Досталось Макдоналдсу и CNN, компьютерщикам и интернет-провайдерам. А еще фашистам, гомосексуалистам, пацифистам, антиглобалистам… Похоже, для «Big Mistake!» они все на одно лицо. Долвичи умудрились врезать даже по кантри-музыке, и, кроме нескольких раздраженных реплик в ответ, им ничего за это не было!

Элементы перфоманса в клубных и уличных выступлениях «Big Mistake!» временами принимали откровенно хулиганские формы. Запомнился случай, когда Иван вдребезги разбил кувалдой бетонную глыбу с грубо намалеванным на ней портретом президента Клинтона. На программе «Escape from viagra factory» по Брайтону рассыпали целый грузовик презервативов, разгружая их через борт вилами. Но подлинный фурор произвело дебютное исполнение песни «Pop Pop Music», заявленной Долвичами как «наш ответ всем Mайклам Джексонам». Отыграв номер, группа закидала слушателей гнилыми помидорами и тухлыми яйцами.

«Хохот и визг стоял такой, – вспоминает Игорь, – что приехали копы. Они всегда болтаются поблизости, когда мы даем концерт. Ну, на них тоже помидоров хватило!»

События в России «Big Mistake!» традиционно игнорировала, но в 2000 году вдруг разразилась песней «Who the hell is Mr.Putin?!», которую, по слухам, русские пограничники отбирали у приезжающих в страну, и на родине Долвичей и мистера Путина она практически неизвестна.

Очень показательно отношение «Big Mistake!» к трагедии «двух башен». Первой реакцией была песня «Stop this Boeing, I'm getting out!», жестко (если не жестоко) критикующая действующую администрацию. Но буквально через несколько дней по всей Америке разнеслась блистательная «Usama Hui Sosama», для которой так и не удалось создать аутентичный перевод. И наконец, «Fuck Iraq! 2003». Можно принимать или не принимать творческий метод «Big Mistake!», отрицать напрочь их идеологию, но согласитесь, это честная, искренняя группа.

Увы, трудно сказать что-то определенное об альбоме «Bushshit». В принципе, это очень характерный для «Big Mistake!» материал. Но истерия вокруг альбома в значительной степени подогревалась тем, что он был приурочен к последней выборной кампании. Саунд группы стал заметно мягче, тексты, как обычно, резче некуда. Первое навлекло на «Big Mistake!» обвинения в сдаче позиций и недостаточной «альтернативности», второе привело к запрету альбома почти по всей Америке и, конечно, добавило ему сторонников. Думается, эта работа еще ждет отдельного исследования, когда поулягутся страсти. Ведь хотя Буш и победил, «Bushshit» (и альбом, и концепция) не теряет актуальности.

Отчасти настораживает и недавний сборник клубных ремиксов «The Biggest Mistake!». Конечно, трудно представить, что в стране найдется много площадок, где это рискнут крутить. Но сам факт появления такого альбома странен. То ли это очередной нахальный эксперимент, то ли первый звонок к грядущему переходу группы на коммерческие рельсы и неминуемому ее «окультуриванию».

«Big Mistake!» довольно много концертируют и сейчас. Они желанные гости на разнообразных байк-шоу, съездах Национальной стрелковой ассоциации и мероприятиях Народной милиции штата Монтана. Их даже якобы видели в Нэшвилле, хотя что они там делали, остается загадкой. В музыке «Big Mistake!» можно найти элементы кантри-стиля, но считается, что давняя песня «Nashwille Mafia» поссорила их с тамошней братией навсегда.

Долвичи по-прежнему работают в Нью-Йорке, на Брайтоне. Они собирались посетить Россию, но посольство отказало им в визе. «Я уверен, что наши знакомые ребята прояснят эту ситуацию, – говорит Игорь. – Если нас не пускают на родину из-за „Who the hell is Mr.Putin?!“, то мы готовы написать песню, содержащую ответ на этот вопрос!»

По словам Игоря Долвича, песня будет называться «Durak Durak». Что это значит, он не пояснил.


(Перевод с английского, 2005 г.)


«BIG MISTAKE!» DISCOGRAPHY

Big Mistake!

Soldier of Misfortune

Fuck Iraq! (single)

Los Ichos de Las Putas – Havana Club Live

Brighton Bitch – Stolichnaya Live

Big Mistake! – Dead or Alive

Advertising Ace

HoleWood

Escape from viagra factory

Pop Pop Music (single)

Daimler, Chrysler… and shit!

Who the hell is Mr.Putin?! (single)

Stop this Boeing, I…m getting out! (single)

Usama Hui Sosama (single)

Fuck Iraq! 2003 (single remix)

Bushshit

The Biggest Mistake! Club Remixes Album


ООО «Психотроника»

в связи со спонтанной ликвидацией клиента распродает остатки с его складов

1. Фен для прочистки от пыли и насекомых бытовой и офисной электроники, темп. нагрева 1500°C, пр-во Китай (2 контейнера);

2. Офисный прибор (10 поддонов);

3. Пельмени одноразовые россыпью (5 тонн, мин. партия 10 ведер);

4. Пена из ванн (2 ж/д цистерны, отстойник Курского вокзала);

5. Тапочки ритуальные (р. 42, 1000 пар);

6. Тест Роршаха (унисекс, р. 40–44, на сроках свыше 4 недель неэффективен, 500 комплектов, только самовывоз);

7. Service Pack for MS Office'2003 (plug'n'play салфетки для мониторов, 20 банок);

8. Таблички «М» и «Ж» универсальные (пластик, краска, 100 шт.);

9. Отопитель масляный DeLonghi Dragon 3, сухозаряженный, пр-во Китай (50 шт.);

10. Гусеница от неустановленного транспортного средства, в сборе, левая, пр-во Китай (вероятно), вес около 1 т., 1 шт.


ООО «ПСИХОТРОНИКА»

БЬЮЩАЯ В ГЛАЗ РЕАЛЬНОСТЬ

Работаем до последнего клиента


Отчет об испытаниях ПП «Жыдобой» конструкции ДРСУ-105

Пулемет пневматический «Жыдобой» (назван в честь главного конструктора Котлера Ефима Давидовича) сделан нами простыми рабочими ДРСУ-105 в перерывах между работами по переукладке асфальта во дворах района Отрадное.

Мы решили сделать этот пулемет чтобы положить конец безобразиям творящимся во дворах района Отрадное. Асфальт все равно был почти новый и зачем нас туда послали непонятно.

Во дворах района Отрадное очень много бездомных крыс, собак, кошек а главное ворон. Они каркают и гадят а одна ворона украла у нас открывалку для пива потому что они любят все блестящее. Она унесла открывалку в гнездо на дереве где высиживала яйца. Гнездо было на уровне пятого этажа и сколько мы ни кидали туда обломками асфальта ничего не вышло только разбилось окно. Открывалку мы получили по наследству от старших товарищей и она была нам очень дорога.

К тому же некоторые жильцы жаловались на огромное количество бездомных животных и мы по мере сил старались помогать кидая в них обломками асфальта но ничего не вышло потому что животные очень быстро бегают.

У нас был мобильный компрессор для отбойных молотков. Мы взяли у местного слесаря несколько обрезков водопроводной трубы 1/2 дюйма. Все остальное сделали за выходные в гараже используя сварочный аппарат и другой подручный инструмент. Самым трудным оказалось сделать автоматику но ее придумал наш бригадир Фима Котлер которого выгнали из института за поведение и поэтому он недавно вернулся из армии где был пулеметчиком. Еще он единственный из нас который учился в техникуме. Все остальные закончили ПТУ а некоторые не захотели. Мы долго трудились над полировкой ствола и подгонкой трущихся частей и пулемет получился очень хороший.

Пулемет мы положили в багажник и поехали на работу. По дороге на работу наш старый БМВ за шестьсот пятьдесят долларов остановили менты и спросили почему из багажника торчит ствол. Мы сказали что это пулемет и менты отстали потому что они и так каждый день останавливают наш БМВ потому что он с прямоточным выхлопом потому что резонатор и глушитель давно сгнили и мы вместо них приварили водопроводную трубу. На БМВ за шестьсот пятьдесят долларов (разборка г. Фрязино спросить Гену Синяка) мы ездим для понта потому что он нравится девчонкам больше чем старые жигули за триста долларов которые у нас раньше были. Но жигули тоже каждый раз останавливали менты и мы считаем пусть они лучше останавливают БМВ и нам завидуют потому что денег у нас все равно нет зато есть БМВ.

Пулемет мы привезли на работу и подключили к компрессору. Ворона сидела в гнезде и каркала. Мы завели компрессор. Пулемет грохотал почти как настоящий но компрессор все равно громче. Ефим опробовал пулемет без пуль и сказал что воздух травит но стрелять будет. Пулемет получился тяжелый и хотя мы приварили к нему железные ручки стрелять можно только с бедра потому что выше он не поднимается. Поэтому мы решили что раз он все равно тяжелый можно сделать систему подачи боезапаса как в фильме Хишник с Шварцнегером. Мы сделали магазин из пластмассовой канистры с подачей боезапаса под собственным весом по гибкому шлангу. Магазин вешается на ремне на спину только чтобы повыше и можно насыпать в него пуль сколько можешь унести. В качестве пуль используются шарики от подшипника которых на местном подшипниковом заводе можно взять сколько хочешь. Мы насыпали сразу килограмма три или пять чтобы надолго хватило.

Надо было конечно испытать пулемет сначала в гараже но мы не догадались привезти туда компрессор.

Ефим прицелился в ворону и дал длинную очередь. Результаты потрясли нас и весь двор.

Разлетелось в клочья: гнездо и ворона с яйцами.

Развалилось нахрен: дерево.

Отвалилась деревянная дверь в подъезде которая закрывает мусоропровод. Железная дверь подъезда только немного помялась но осталась на месте.

Разбились цветочные горшки и всякая мелочь которую обычно ставят на подоконники.

Попадали из окон кошки которые сидели на подоконниках и смотрели как мы будем стрелять в ворону.

Еще выпала из окна бабушка. Она сидела на первом этаже и поэтому с ней ничего не случилось потому что она сразу провалилась в подвальное окошко.

Обосрался участковый который как раз шел к нам спросить что это мы делаем.

В пулемете как мы потом выяснили заело одну деталь поэтому он стрелял не переставая. Ефим держал обеими руками пулемет и поэтому один из нас выдернул из пулемета шланг от компрессора и пулемет перестал стрелять. Мы считаем результаты испытаний очень успешными. Надо только доработать надежность автоматики и может быть сделать замедлитель огня а то шарики быстро кончаются.

Непосредственно в металле мы займемся этим через пятнадцать суток а пока что овладеваем теорией.

Открывалку мы к сожалению так и не нашли.

С общим приветом,

Конструкторская группа ПП «Жыдобой».


Работа по призванию

(интервью с генеральным директором ООО «Психотроника» Д. Ивановым)

Это ветхое двухэтажное здание в окраинном районе столицы не похоже на штаб-квартиру процветающей фирмы. Но именно здесь живет ООО «Психотроника», о чем свидетельствует табличка на двери. И еще остов вертолета на заднем дворе напоминает: фирма не простая. Вокруг останков авиакатастрофы разбит цветник. Говорят, летом тут красиво. Персонал «головного офиса» уверяет: «У вертолета хорошо думается на профессиональные темы». Это лишнее доказательство тому, что «Психотроника» выполняет странные заказы и работают тут особенные люди. Ваш корреспондент, глядя на скелет летательного аппарата, см