Анатолий Тихонович Гладилин - Тень всадника

Тень всадника   (скачать) - Анатолий Тихонович Гладилин

Гладилин Анатолий
Тень всадника


Пролог

Тяжелые, ленивые капли еще сыпались с неба, бельгийский дождик встречал у границы, но золотисто-желтый луч прорезал брюхатое облако и оживил зеленый пологий холм, на вершине которого, за белой каменной часовней, темнел лес. В мирном, буколическом пейзаже солнечный луч высветил роту солдат в синих мундирах французской армии, роту, построенную в два ряда, там, где глянцево-коричневая дорога начинала взбираться на холм. Перед ротой, через дорогу стоял человек в новеньких черных сапогах, правда, уже заляпанных глиной, в походной офицерской форме, и с плеч его свисали сорванные погоны. Только что командир батальона, морщась и прикрывая ладонью бумагу от капель дождя, зачитал лейтенанту Шарлю Мервилю смертный приговор. Расстрелять лейтенанта должны были солдаты его роты. Однако внезапный голубой просвет в небе и солнце, разом согревшее лицо, показались лейтенанту добрым предзнаменованием и вселили в его сердце сумасшедшую надежду.

Впрочем, вопреки здравому смыслу, лейтенант не терял этой надежды ни на минуту. Вчера заседал революционный трибунал, приговор был очевиден, но лейтенант прошагал всю ночь из угла в угол по скрипучему деревянному полу деревенского дома, куда его поместили под стражу, и придумывал, придумывал план спасения. Поздно вечером один из часовых, старый капрал, принес своему лейтенанту бутылку вина и набитую табаком трубку, хотя такое послабление строжайше запрещалось. Трубку лейтенант выкурил, к вину не притронулся. "Бедный парень, - вздыхал капрал, прислушиваясь к скрипу половиц за дверью, - так мается". Если бы знал старый солдат, что вспоминал его лейтенант...

Меньше всего Шарль Мервиль боялся смерти. Ведь это он повел роту на штурм Бомона под убийственным шрапнельным огнем. Потом был праздник, и военный оркестр играл на городской площади, и он танцевал с Жанной Мари, и в ту же ночь Жанна Мари пришла к нему в дрянной номер местной гостиницы, реквизированной армией для проживания офицеров. Без слов (как хорошо помнил Шарль Мервиль эти мгновения!) он задрал ей юбки и бросил на постель. Победитель. Привык лихой атакой брать города и женщин! Но уже на следующий вечер он умолял ее прийти опять, и вот когда при дрожащем пламени свечи он целовал ее, раздетую, всю, с головы до ног, вот тогда лейтенант понял, что победительницей оказалась она, Жанна Мари, семнадцатилетняя дочь бомонского почтмейстера. Так закрутилась их любовь - бешеным волчком. Когда Жанна Мари шла по улице, покачивая юбками, все солдаты, как по команде, оборачивались и смотрели ей вслед, и Шарль Мервиль в порыве ревности готов был хвататься за саблю. "Ты у меня второй", - призналась она ему; признание, которое вызвало бы смех в офицерской компании, если бы лейтенант решился этим похвастаться: мол, все женщины так говорят! Но Шарль Мервиль ей верил и не хотел знать, кто был первым, а главное, не хотел, чтоб когда-нибудь появился третий, пятый, десятый. Как же этого избежать - все равно дадут приказ наступать на Шарлеруа, а в город придет новая воинская часть, и оркестр другого полка заиграет на площади, и при звуках его в чуть раскосых зеленых глазах Жанны Мари запляшут веселые чертики. Да, она обещала в любом случае его ждать, а он поклялся, что вернется из северного похода, они поженятся, и ей будет чем гордиться: нынче в армии быстро продвигаются по службе, и она увидит его в капитанских, а может, и в полковничьих погонах. И он купил ей красное бархатное платье, достойное герцогини, с брабантскими кружевами, и сиреневую шелковую накидку, и червонного золота кольцо с изумрудом, под цвет глаз, а себе по ее настоянию приобрел щегольские черные сапоги - "мой полковник не должен ходить как оборванец!". Но в полку давно не получали жалованья, деньги он брал взаймы у интенданта, их надо было возвращать, и когда интендант предложил - он согласился... Ладно, что теперь плакаться, глупая афера, которую командиры попытались замазать, устроив пирушку для солдат. А потом приехал этот, из Комитета, комиссар Конвента, чье имя офицеры в армии произносили шепотом. На следствии Шарль Мервиль, покрывая других, взял вину на себя - батальонные начальники благодарно жали руку и твердили, что не допустят дело до суда, - лишь она, семнадцатилетняя девочка, все сразу поняла и рыдала в его объятиях, причитая: "...Я знала, они дерьмо, твои товарищи, ты один поступил как порядочный человек". И они успели провести вместе последнюю, волшебную ночь, и, вспоминая ее, лейтенант попеременно бледнел и краснел от страсти и желания - о, если бы еще такое могло повториться! Но над ним висел смертный приговор, и у Жанны Мари, конечно, это повторится, ну, не с третьим, так с десятым, раз женщина научилась так любить не забудет, повторит, с пятым, с десятым, непременно! Вот эта картина, которую он рисовал со всеми подробностями в своем больном воображении - Жанна Мари в постели с пятым или десятым, - была для Шарля Мервиля самой страшной мукой. От сознания полной обреченности, бессилия что-либо изменить кружилась голова, однако к утру он нашел ход, который мог бы повернуть ситуацию; унизительный, отчаянный шаг - ради Жанны Мари, ради любви к ней лейтенант все сделает!

Неожиданное присутствие комиссара Конвента, чей серый дорожный сюртук резко выделялся среди синих мундиров, не смутило Шарля Мервиля, наоборот, похоже, благоприятствовало его плану: командир батальона капитан Данлоп не решился бы отменить приговор Трибунала, а этот, из Комитета, правил судьбами тысяч людей. Исподволь наблюдал лейтенант, как комиссар сугубо штатским жестом отбрасывал ладонью прядь длинных волос, упрямо спадавшую на его лоб. И ведь не какой-нибудь старый чурбан, замшелый догматик, нет, примерно одного возраста с лейтенантом, значит, ничто человеческое ему не чуждо.

И когда луч солнца прорезал низкие облака, а солдаты еще не подняли ружья, Шарль Мервиль сказал себе: "...Вот он, момент, иначе будет поздно", - и выбежал на дорогу, опустился на колени перед ротой, проскользив по инерции по мокрой глине, и начал заготовленную речь:

- Ребята! Я ваш лейтенант. Мы были друзьями, мы вместе прошли нелегкий путь от Вальми до Бомона, мы стольких потеряли в боях. Да, я виноват, вы можете меня казнить, но я клянусь: когда мы возьмем Шарлеруа, я позабочусь, чтоб у вас у каждого было по три пары сапог!

Он видел лица своих солдат. Они явно не хотели в него стрелять. Все было рассчитано правильно. Если бы он говорил стоя, это показалось бы бунтом, вызовом военному уставу, но на коленях перед строем... Повинную голову меч не сечет.

Тут чья-то тень закрыла ему солнце, и он услышал резкий, высокий голос:

- Встаньте, лейтенант. Вы не должны этого делать. Нельзя позорить мундир офицера.

Шарль Мервиль поднял голову. Как будто его ударили. Комиссар Конвента смотрел на него сверху с холодным презрением, даже брезгливостью, как смотрят на раздавленную лягушку. От немыслимой обиды лейтенант почувствовал слезы на своих щеках. Он вскочил на ноги, он был выше ростом, но холодный презрительный взгляд комиссара заставлял его втягивать голову в плечи и заикаться.

- Вы... вы не имеете права на меня так... Я не трус... Келлерман дал мне офицерские погоны после Вальми. За атаку на Бомон полковник Журдан представил меня к награде.

- Революция награждает, революция карает. К вам нет претензий как к боевому командиру, поэтому я с вами разговариваю. Вас судят за подлог, за растрату казенных денег.

- Комиссар, если вам знакома армейская канцелярия, система отчетности... Шарль Мервиль тщательно подбирал слова, - то вы понимаете... Я не мог один провести эту... финансовую авантюру.

- Сообщники? Назовите имена!

И почудилось лейтенанту, что странная тишина воцарилась в природе. Даже дождь прекратился, и солнце спряталось в облаках. А капитан Данлоп и Филип Берган, отныне командующий ротой, и сержант Жан-Луи словно сквозь землю провалились. Холодные, чуть прищуренные глаза комиссара гипнотизировали лейтенанта, и если б он приметил в них хоть проблеск сочувствия, кто знает, может, и назвал бы всех, ради Жанны Мари совершил бы предательство. Но Шарль Мервиль в ту же секунду догадался: что бы он ни сказал, кого бы ни назвал, на него будут смотреть с тем же презрением - как на раздавленную лягушку.

- Комиссар... раз я взял вину на себя, я обязан следовать кодексу офицерской чести.

- Ложной морали, оставшейся от Капетов и Бурбонов, которая покрывает мерзавцев и воров! Подойдите ближе к своим солдатам, полюбуйтесь, во что они обуты.

Любоваться было нечем. Рота топала в Бельгию в рваных ботинках с подошвами, подвязанными веревочкой.

- Кстати, вы им обещали по три пары сапог. - В голосе комиссара появились иронические интонации. - Интересно знать, вы их купите на свое жалованье или вы получили наследство?

- Комиссар... - Шарль Мервиль позволил себе вымученную улыбку, - что происходит, когда армия берет штурмом город, известно любой маркитантке. На войне как на войне... И у меня есть карта Шарлеруа, где обозначены склады интервентов.

- Достаточно. Не продолжайте. Себя, однако, вы обеспечили заранее.

Шарль Мервиль понял намек. Подозвал из первой шеренги рядового Дюбуа, неловко, переминаясь с ноги на ногу, снял свои сапоги, протянул Дюбуа, а Дюбуа отдал ему свои рваные ботинки, которые и примеривать было незачем, - явно малы для лейтенанта. Комиссар взирал молча и не препятствовал обмену. Но теперь Шарль Мервиль был уверен: если прикажут в него стрелять, Дюбуа не промахнется. Кто же расстанется с новенькими сапогами?

Тем не менее на этой нелепой операции он выиграл время. Может, у него еще оставался шанс?

- Комиссар, я знаю фортификационный план Шарлеруа. Прошу вас, даруйте мне жизнь. Нашему батальону нужны люди, которые умеют воевать. Лучше я погибну на поле брани...

Он поймал взгляд комиссара и невольно зажмурился. В глазах комиссара уже не было ни презрения, ни раздражения. Так смотрят на покойников.

- Лейтенант, вы совсем потеряли разум. Только что перед строем вы призывали к грабежу и мародерству. Таким, как вы, нет места в революционной армии.

- Комиссар, - одними губами вымолвил Шарль Мервиль, - я люблю женщину. Она беременна. - (Боже, что он нёс!) - Она ждет от меня ребенка. Революция не воюет с женщинами и детьми... Ради маленького человечка, который еще не родился, ради нее...

- Чтоб ей не было стыдно за вас, возвращайтесь на свое место.

Жестом, как собаке, лейтенанту указали его место - не в строю, а по ту сторону дороги.

Держа в руках никому не нужные ботинки Дюбуа, чувствуя босыми ногами холод земли, он прошлепал по лужам, пересек дорогу. Он искал глазами белую часовню на вершине холма - помолиться, но часовня потонула в темной мохнатой туче, которая, зацепившись за лес, смазала все краски, даже зеленая трава разом выцвела.

Он повернулся к роте. Десять солдат в первом ряду, в том числе и Дюбуа, подняли ружья.

Откуда-то, как из преисподней, вынырнул капитан Данлоп:

- Приговоренному - повязку на глаза!

- Отставить! - привычным командирским тоном ответил Шарль Мервиль, и вот этот его приказ, последний, никто не оспорил, а комиссар лишь автоматическим взмахом ладони отбросил прядь длинных вьющихся волос со своего лба.

И увидел лейтенант, как с другого конца неба протянулась радуга, и в ней заиграли все цвета - красный, желтый, зеленый, синий, сиреневый, - краски, которые за спиной, на холме, поглотил серый туман. Огромная, яркая радуга уходила к далекому Бомону, прощальный привет Жанне Мари. "Надеюсь, она еще не с третьим, - подумал Шарль Мервиль, - надеюсь, она просто стоит у окна и радуется этой красоте".

Солдаты тоже заметили радугу, начали оглядываться, в строю возник какой-то ропот.

- Приготовиться, - раздался голос комиссара, и рота застыла.

"Если Бог подает мне знак, - подумал Шарль Мервиль, - он должен что-то сделать, он должен меня спасти. Сейчас последует команда: "Отставить!" Так просто..."

- Огонь!

Ружейного залпа лейтенант не услышал. Тысячи молний разорвали ему грудь.


Часть первая


I. ДЖЕННИ

Девятого мессидора в двенадцать часов дня к зданию Тюильрийского манежа подлетел покрытый пылью экипаж. Кучер резко осадил, так что лошади вздыбились и даже несколько подались назад. Из экипажа выпрыгнул молодой человек в дорожном сюртуке и, поправив упавшую на лоб прядь длинных волос, быстро пошел к дверям, возле которых, как и всегда в часы заседания Конвента, стояло человек двадцать - просители, зеваки, любопытные. Вход в здание манежа охраняли два национальных гвардейца. Рослые ребята, исполненные чувства собственного достоинства, они, прислонившись к стене, снисходительно слушали любезности, которые тараторила им молоденькая торговка. Вдруг гвардейцы, как по команде, вытянулись и взяли на караул. Несколько человек тут же обернулись, и буквально в одну секунду толпа расступилась, а мужчины поспешили снять шляпы.

Молодой человек в дорожном сюртуке, не глядя ни на кого и не отвечая на робкие приветствия, прошел сквозь этот живой коридор, и, держась прямо, даже не наклоняя головы, начал подниматься по лестнице.

Тех, кто видел молодого человека впервые, поражала красота его лица. Классический древнегреческий профиль, вьющиеся волосы, спадающие до плеч, делали молодого человека похожим на ангела, только что сошедшего с полотен дореволюционных художников. Но стоило встретить взгляд молодого человека, как сравнение с ангелом сразу забывалось. Его пронзительные, зимние глаза светились недобрым огнем. В них угадывалась безжалостная сила, ощущая которую, люди невольно замирали. Если бы в природе существовал бог войны, у него были бы именно такие глаза.

Сиейс - в прошлом знаменитый автор брошюры о третьем сословии, а ныне незаметный депутат "болота" - стоял в пролете лестницы, удобно облокотившись о перила, и вел неторопливую, тихую беседу с Тальеном. Неожиданно он заметил, как посерело румяное, самодовольное лицо Тальена, как тот буквально стал ниже ростом. Сиейс обернулся и сразу как-то сжался, почувствовав предательскую дрожь в коленях. Он увидел поднимающегося молодого человека, ощутил на себе его пронзительный взгляд - и первым невольным желанием Сиейса было спрятаться за широкую спину Тальена. В ту же секунду Сиейс, словно кукольный паяц, которого дернули за ниточку, повернулся и застыл в почтительном полупоклоне.

- Привет победителю при Флерюсе, - быстро произнес Тальен почему-то охрипшим голосом.

Молодой человек мрачно кивнул в ответ и проследовал дальше.

В зале Конвента секретарь зачитывал разомлевшим от скуки депутатам корреспонденцию (потому что давно все декреты вотировались без обсуждения, а надо было чем-то занять время), когда шум, внезапно возникший на трибунах для зрителей, заставил его остановиться и оторваться от бумаг. Увидев внизу в дверях молодого человека с длинными вьющимися волосами, секретарь уже в следующее мгновение перегнулся с трибуны, знаками приглашая его проходить, садиться, - ничего, мол, мы подождем.

Взгляд молодого человека, как нож, вонзался в лица депутатов. Но даже не глядя на вошедшего, можно было догадаться, на кого он сейчас смотрит. Вот двое дружно привстали, приветливо машут рукой. Вот на длинной скамье, один за другим, слева направо, депутаты опускают головы. Вот лицо толстяка вспыхнуло притворной, фальшивой улыбкой.

По тому, как депутаты разом задвигались на своих местах, секретарь понял, что молодой человек вышел из зала.

И тут же чуткое ухо секретаря уловило свистящий шепот: "Ну, прибыл Ангел Смерти". Секретарь вскинул глаза и моментально засек того, кто это сказал. Депутат Тюрио сидел внизу, прямо перед трибуной. Мысленно для себя секретарь отметил, что у него есть повод сделать донос на Тюрио, и он это сделает, когда надо будет, но именно когда надо будет, а сейчас... А сейчас секретарь откашлялся и, дождавшись, пока стихнет гул на трибунах, продолжил чтение.

Через два часа Париж знал, что из армии вернулся член Комитета общественного спасения, начальник Бюро общего надзора полиции, второй человек Франции Антуан Сен-Жюст.

* * *

За последнее время все привыкли к тому, что сразу после имени Робеспьера называют имя Сен-Жюста. Политики парижских кофеен придумали, как обозначить распределение ролей между двумя ведущими членами правительства: Робеспьер больше, Сен-Жюст - сильнее; Робеспьер говорит, Сен-Жюст исполняет.

В свои двадцать семь лет Сен-Жюст обладал властью, о которой безнадежно мечтали сильные люди минувших революционных лет - Мирабо, Барнав, Дюмурье, и которой никогда не имел последний король Франции Людовик XVI.

Железную руку Сен-Жюста впервые почувствовали в Страсбурге, куда он прибыл в ноябре 1793 года. У французской армии в Эльзасе не было ни провианта, ни одежды, ни начальников, ни малейшего намека на дисциплину. Контрреволюция торжествовала; обесценение ассигнаций, всеобщая крайняя нужда держали бедных за горло. Белые кокарды передавались из рук в руки. Вновь появившиеся в городе эмигранты расхаживали с гордо поднятыми головами. Никаких реквизиций не производилось, а поэтому не было ни кормового хлеба, ни повозок, ни дров. Подпольные публичные дома кишели офицерами, ошалевшими от безделья. Раненые солдаты гнили на больничных койках без всякой медицинской помощи. В сельских местностях бродили толпы дезертиров. Зато по Эльзасу кочевал прокурор Шнейдер, возивший за собой гильотину и палача и наводивший на округу ужас многочисленными смертными приговорами.

В короткий срок Сен-Жюст провел чистку командного состава, одел и обул армию, сделав ее полностью боеспособной. Он предал революционному суду Шнейдера и путем решительных мер навел в Эльзасе порядок...

С тех пор Сен-Жюст регулярно выезжал на фронт, и весть о его прибытии заставляла трепетать даже прославленных генералов. Храбрые полководцы, хладнокровные перед лицом неприятеля, они боялись неудач, которые могли привести к отставке или к эшафоту; соперничая с командирами других армий, они дрожали перед возможным доносом и шли на компромисс со своими подчиненными; решительные во время боя, они отступали перед крючкотворством хитроумных интендантов и закрывали глаза на то, что сразу замечал проницательный взгляд Сен-Жюста.

"Военная администрация кишит разбойниками, - писал Сен-Жюст Конвенту, субординации там больше не признают и крадут все, взаимно презирая друг друга".

Но коррупция и воровство, которые, казалось, начисто парализовали армию, странным образом исчезали с приездом Сен-Жюста. Появлялись патроны и снаряды, солдаты начинали получать полный паек, интенданты вдруг проявляли чудеса предприимчивости, доставая в нужном количестве обувь и одежду.

Не колеблясь, Сен-Жюст смещал робких командиров. Перед строем расстреливал офицеров-изменников и проворовавшихся интендантов. И генералы развивали энергичную деятельность. А когда этого требовали обстоятельства, Сен-Жюст сам водил полки в атаку.

Никакие громкие фразы, никакие демагогические речи не могли скрыть от Сен-Жюста равнодушия и трусости лжепатриотов. Сен-Жюст говорил: "Патриотизм это торговля словами, каждый жертвует всеми другими и никогда не жертвует своими интересами".

Сен-Жюст оставался в армии до тех пор, пока срочные дела не заставляли его возвращаться в Париж. А вернувшись, выступал в Конвенте докладчиком от Комитета по самым важным вопросам.

Каждое слово Сен-Жюста звучало как удар топора. Он говорил только приговорами. Именно Сен-Жюст в 1793 году убедил Конвент усилить террор.

А 8 вантоза 1794 года он выступил с программной речью: "Не думаете ли вы, что государство может существовать, когда гражданские отношения противоречат форме его правления? Те, кто осуществляет революцию наполовину, лишь роют себе могилу... Собственность патриотов священна, но имущество заговорщиков должно пойти в пользу нуждающихся". Это был самый решительный шаг Французской революции.

И в этой же своей речи Сен-Жюст обратил внимание правительства на злоупотребления местных властей ("Свирепый взгляд, усы, мрачный и жеманный слог, лишенный наивности, разве в этом заслуга патриотизма?") и потребовал установления спокойствия в стране и ограничения реквизиций.

Но жизнь и смерть революции решались на фронтах, и как только положение в Париже немного улучшалось - Сен-Жюст спешил в армию. Армию он из-под своего контроля не выпускал.

В начале мессидора по приказу Сен-Жюста французские войска шесть раз пытались форсировать Самбру, а на седьмой - опрокинули полки коалиции и взяли Шарлеруа. 8 мессидора французы разгромили интервентов при Флерюсе. Враг оставил несколько важных крепостей и покатился на восток. Путь в Бельгию, Голландию и Германию был открыт.

В чем же заключалась сила Сен-Жюста?

На фоне других людей, преданных революции, но подверженных обыкновенным человеческим слабостям - кто топил угрызения совести в вине, кто пытался любым способом делать карьеру, кто не мог устоять перед соблазном легкого обогащения, - на фоне чиновников, тратящих свои силы на ведомственные интриги, проконсулов, охваченных страхом перед недремлющим Трибуналом, генералов, боявшихся совершить ошибки, - Сен-Жюст казался сверхчеловеком. В свои двадцать семь лет он не ведал колебаний и сомнений. В политике он придерживался лозунга: "Кто не с нами, тот против нас". У него была одна любовь - революция. У него был один друг - верный патриот Леба. У него был один кумир, которого он боготворил, - Робеспьер.

Честность Сен-Жюста была вне подозрений. Он вел спартанский образ жизни и не знал, что такое страсть к женщине или родственная привязанность. Не испытывая никаких искушений молодости, лишенный всех так называемых житейских слабостей, отвечая только за самого себя, Сен-Жюст абсолютно не боялся смерти.

Обладая властью, которая позволила полностью раскрыть его способности вождя и политика, энергичный, молодой Сен-Жюст сейчас являлся самым сильным человеком, фактически лидером робеспьеровской партии.

10 мессидора, на крыльях победы при Флерюсе, он примчался в Париж спасать революцию.

* * *

Как обычно, у его кабинета - кабинета начальника Бюро общего надзора полиции, выстроилась очередь чиновников. У всех срочные доклады, но сначала без стука вошел Леба и плотно закрыл за собой дверь. Леба принес самую важную, конфиденциальную информацию сегодняшнего дня - так всегда требовал Сен-Жюст. Сен-Жюст слушал, что-то записывал на листке бумаги. Итак, это принять к сведению, это ждет, а вот это неотложно - в пять часов заехать в Революционный трибунал, а вечером на заседание Комитета общественного спасения.

До пяти Сен-Жюст успел ознакомиться со всеми докладами, поэтому в Трибунал приехал позже. Не беда, в Трибунале всегда запаздывают. И верно, в коридоре среди причитающих и плачущих людей он заметил стоящего обособленно невысокого человека в генеральской форме. Стоит - значит, его дело еще не рассматривалось. Сен-Жюст прошел по коридору, мгновенно притихшему, ощущая на себе просящие взгляды, лишь генерал, мрачно погруженный в свои мысли, не поднял головы. Сен-Жюст догадывался, о чем думал генерал. Вызов в Трибунал никому не предвещал ничего хорошего. Мелькнула мысль: подойти, сказать несколько успокоительных слов. Нет, нельзя, нарушение порядка. И потом, закон одинаков для всех граждан.

Когда генерала вызвали в зал, он опять не обратил внимания на Сен-Жюста. Сен-Жюст в сером дорожном сюртуке сидел сбоку, рядом с секретарями, а перед генералом возвышались судьи в черных мантиях. Генерал мрачно уставился на Трибунал, и на его бледном лице не проступило никаких эмоций. Он не трус, подумал Сен-Жюст.

- Фамилия? - рявкнул председатель Трибунала Герман.

- Бонапарт, - бесстрастно ответил генерал.

- Имя?

- Наполеон.

- Должность?

Можно было бы просто понаблюдать эту комедию, но комедия, зайди она далеко, могла бы при усердии прокурора Фукье-Тенвиля превратиться в трагедию. Фукье-Тенвилю покровительствовал Билло-Варенн, и при теперешнем раскладе сил в Комитете было бы очень трудно заставить суд дать задний ход... Сен-Жюст разбирался в правилах игры, поэтому поспешил ответить за генерала.

- Генерал Наполеон Бонапарт назначен во вторую южную армию. Приказ подписан Лазарем Карно. - (Приказ еще не был подписан, однако Сен-Жюст не сомневался: Лазарь вечером подпишет, особенно когда на него нажмет Робеспьер. К тому же, по информации, которой обладал Сен-Жюст, Карно благожелательно отзывался о Бонапарте. Оставалось навести глянец, потрафить самолюбию судей.) Прошу прощения у высокого суда, - продолжал Сен-Жюст, - что не успел заранее сообщить эту новость. Я читал материалы предыдущего следствия и был потрясен размахом заговора. Трибунал вовремя выявил врагов. Поздравляю от имени Комитета.

Краем глаза Сен-Жюст заметил, что Фукье-Тенвиль удовлетворенно надулся, а генерал, ничего не понимая, смотрит вбок, в его сторону: мол, что это за штафирка, который осмелился вмешаться в работу Трибунала? Он не знает, кто я такой, догадался Сен-Жюст. Ну, корсиканец, провинциал, далек от политики.

- Положение в армии постепенно выправляется. - Прикрыв веки, Сен-Жюст как бы размышлял вслух. - Но по-прежнему сложно с командным составом. Старые офицеры, служившие еще презренному королю, прикидываются патриотами, а на деле саботируют приказы. И шпионы Питта не дремлют. Мы сталкиваемся с фактами прямой измены. - (Сейчас Сен-Жюст был уверен, что члены Революционного трибунала чутко ловят каждое его слово.) - Надежда революции на молодых офицеров. Вы, конечно, помните, как артиллерийский капитан Бонапарт внезапной лихой атакой выбил англичан из Тулона. За это комиссар Конвента, Огюстен Робеспьер, брат Неподкупного, присвоил Бонапарту звание генерала. Нам очень не хватает таких боевых командиров. Кстати, - Сен-Жюст будто очнулся, хотя по-прежнему не поднимал глаз, - что против него? Неужели ложный донос какого-то бывшего королевского гвардейца, обиженного, что его обошли чином? - (Сен-Жюст мог бы добавить имя доносчика, ведь Леба имел тайных агентов и в трибунале, но это было бы уже слишком.) - Впрочем, на то и существует революционный суд, чтоб во всем разобраться по справедливости.

Сен-Жюст встал, сделал рукой приветственный знак Фукье-Тенвилю и, не глядя больше ни на кого, стремительным шагом покинул зал.

Генералу вынесут оправдательный вердикт через 15 минут. Но пусть судьи доиграют свои роли. Сен-Жюста звали заботы поважнее. Если верить информации Леба, а Леба всегда оказывался прав, сегодня вечером на заседании Комитета общественного спасения Барер, Билло-Варенн и Колло д'Эрбуа собираются дать настоящий бой Робеспьеру. Карно, разумеется, будет лавировать... Грустно сознавать, что интриги проникли в правительство..."

Про интриги в правительстве читать было скучно. Барер, Билло-Варенн, Кутон, Колло д'Эрбуа, заговорщики депутаты Фуше, Тальен, Фрерон, Робер, Баррас, Вадье - диковинные французские имена, - кому они нынче интересны? Вот если бы появились Майкл Джексон или Шарон Стоун... Что там дальше? Сен-Жюст уговаривает Робеспьера установить диктатуру. Добропорядочный Робеспьер категорически против: он не хочет быть новым Кромвелем. Сен-Жюст предлагает энергичные меры, чтоб раздавить заговор. Робеспьер: "Я устал, я не хочу больше крови. Пусть нападут первыми, тогда... Тра-та-та..."

Вышла кошка за кота. Включить телевизор. Уф, последняя страница.

"Сен-Жюст возвращался по пустынным ночным улицам Парижа и чувствовал себя человеком, который один бодрствует, когда все кругом спят, - нет, не сейчас, ночью, спят, а вообще спят. Вероятно, то же испытывает путник, который один мог подняться на неприступную вершину и с нее разглядеть скрытый для всех оставшихся внизу верный путь. Это чувство было и радостным и вместе с тем походило на боль, он знал, что стоящие внизу ему не поверят, что ему, поднявшемуся выше всех, придется спуститься и вместе со всеми тупо идти по другой дороге, которая, как он увидел, ведет к пропасти. Если же все кругом спят, то он, полный сил и решимости продолжать борьбу, тоже вынужден заснуть, а неприятель подступает к городу.

Вся трагедия, думал Сен-Жюст, состоит в том, что Робеспьер уже не способен идти дальше. А без Робеспьера не может продолжать свой путь и Сен-Жюст. Через два года Франция пошла бы за Сен-Жюстом, но сейчас - нет, безнадежно.

Если прав Робеспьер, если их миссия состоит в том, чтобы достойно умереть, то умрут они достойно. Тут нет сомнений. Но хоть перед смертью Робеспьер убедится в том, как дальновиден был Сен-Жюст.

Правда, сдаваться совсем без боя он не собирался. Оставался еще первый вариант, предложенный Сен-Жюстом. Может, Робеспьер одумается и примет его.

И Сен-Жюст сделал все, что было в его силах.

5 термидора Сен-Жюст привел Робеспьера на заседание Комитета. Даже Билло-Варенн и тот был растроган и обратился к Робеспьеру со следующими словами: "Мы ведь твои друзья, мы всегда шли вместе". Но снова раздались голоса, обвиняющие Робеспьера в диктатуре.

Однако Сен-Жюст еще надеялся сохранить единство правительства. Он договорился с Барером. Он, Сен-Жюст, выступит с программной речью, которая примирит враждующие стороны.

8 термидора на трибуну Конвента поднялся Робеспьер. Его речь была потрясающа. Конвент сидел как парализованный. Еще раз Сен-Жюст увидел, какую силу представлял собой великий человек. Но эта сила была в то же время и слабостью Робеспьера - он слишком на себя надеялся. Он отказался от всяких попыток компромисса и объявил войну буквально всем. В той обстановке, которая теперь сложилась в Конвенте, объявить войну всем означало открытое самоубийство. Но появилась надежда депутаты стали спрашивать у Робеспьера имена заговорщиков. Имена! Сен-Жюст еле сдержался, чтобы не выкрикнуть с места: "Назови несколько имен, и тогда все успокоятся и пойдут за тобой!" Но Робеспьер еще верил в свою несокрушимость Он не хотел нападать первым и не назвал имен. Это было равносильно подписанию собственного смертного приговора.

И потом, когда начались бурные события ночи 9 термидора, когда Сен-Жюст узнал о торжестве Робеспьера в Якобинском клубе (победа, в долговечность которой Сен-Жюст не верил), когда взбешенные члены Комитета обращались к Сен-Жюсту с угрозами и уже открыто договаривались об аресте робеспьеровской Коммуны, Сен-Жюст продолжал спокойно писать свой доклад, доклад, в котором он еще пытался примирить враждующие стороны, сохранить правительство, сохранить революцию, - доклад, на успех которого он рассчитывал лишь как на чудо, он, человек, не верящий в чудеса.

И утром, когда он поднялся на трибуну, он уже твердо знал, что все погибло, что революция кончилась и что единственное, чего он добьется, докажет свою правоту Робеспьеру. Слабое утешение! Кому нужна эта правота? И когда почти тут же Сен-Жюста прервал Тальен, а потом Билло-Варенн и на протяжении нескольких часов заговорщики сменяли друг друга - надрываясь в истерике кричали Барер, потом Вадье, потом опять Тальен, Лежандр и Колло д'Эрбуа, когда непрерывно звонил колокольчик председателя, заглушая речи немногих верных патриотов; когда изменники выстроились у трибуны и не давали слова Робеспьеру, пока Максимильен не сорвал голос и не задохнулся; когда в конце концов незаметный, как мышь, депутат Луше предложил арестовать Робеспьера, Сен-Жюста и Ку-тона, а со всех сторон неслись вопли "Долой тирана!", Сен-Жюст смотрел на этих людей, которых он считал трусами, демагогами, подхалимами, ничтожествами, на этих медуз, выживших только благодаря собственной бездарности, и думал, что именно эта грязь захлестнет страну, - во время страшных часов агонии революции Сен-Жюст неподвижно стоял на трибуне, скрестив руки на груди и не произнося ни слова".

* * *

Если самолет летит не очень высоко, скажем, из Солт-Лейк-Сити, то хорошо виден этот дикий и пустынный край Америки. Черные скалистые горы с вершинами, подбеленными снегом, быстро сменяются желтым плато, над которым самолет и застревает. Ровно, чуть вибрируя, гудят работяги моторы, а внизу - одно и то же. Наконец выплывает серая полоска шоссе, тянущаяся от горизонта к горизонту, и две-три крошечные машины приветствуют солнечным зайчиком от своих стекол. Потом появляется абсолютно плоский, как на топографической карте, городок, с двумя голубыми квадратиками бассейнов, темно-зеленым пятном на окраине (парк? кладбище?). Задаешь себе вопрос: как тут люди живут, под безжалостным невадским солнцем, а, главное, что они тут делают? И опять желтая пустыня с красноватыми скалами - пространство, поглотившее время. Вырастает горный хребет - словно раскаленная адская сковородка, на которой поджаривают грешников, загибается - а за ним вдруг яркая густая зелень и пестрые гирлянды объемных домиков, спускающихся в долины. Самолет идет на посадку. Под крылом - обетованная земля Южной Калифорнии, а точнее, гигантский урбанистический спрут, названный когда-то религиозными испанцами (когда спрут был еще совсем маленьким и никто не подозревал о его аппетите) Городом Ангелов. Город Ангелов - это мозаика унылых индустриальных комплексов и нарядных дачных долин, сияющих небоскребов Даун-тауна и казарменных двухэтажных построек негритянских районов, незатейливости шахматной доски кварталов в центре и головокружительных зигзагов улиц по каньонам. Город Ангелов крепко перепоясан широкими фривеями, по которым день и ночь несутся машины - куда? зачем? - похоже, они просто не сходят с круга и водители держат левой рукой руль, а правой - мобильный телефон, и ездят так сутки, месяцы, годы и говорят, говорят - с кем и о чем? (Может, теперь они не говорят по телефону, а смотрят на экран компьютера и стучат по клавишам - не знаю, давно не был в Лос-Анджелесе.) В Городе Ангелов в три часа ночи можно купить в супермаркете виски, сосиски, свинину, кошерную курицу, туалетную бумагу и цветы для дамы; в спецзале Федерального Экспресса сделать фотокопии свидетельства вашего рождения (или вашей смерти) и послать их по факсу в страховую компанию или Господу Богу. В диаметре пятидесяти миль прожорливый спрут не оставил ни пяди ничейной земли, даже на крутых скальных каньонах приклеены модерновые виллы (бред доморощенных Корбюзье), но в Городе Ангелов есть места, где никогда не ступала нога человека - вас заботливо предупреждают: опасно! На эти опасности с благоговейным ужасом взирает весь мир, ежедневно, ежевечерне уютно устраиваясь перед экранами своих телевизоров - здешняя знаменитая фабрика грез отсняла тысячи детективов, в которых тут постоянно стреляют, убивают, дерутся и гоняются друг за другом. На самом деле ничего такого нет (или - почти ничего), наоборот, тихо и спокойно, ведь в Городе Ангелов люди не гуляют по улицам. В Городе Ангелов рекордное количество красоток и пенсионеров, бездомных и миллионеров. Китайских ресторанов больше, чем в Пекине, пиццерий больше, чем в Риме. С наступлением темноты Город Ангелов засыпает в долинах и танцует всю ночь под бешеные ритмы в дискотеках на Халливуд (Голливуд) и Сансет-бульварах. В Городе Ангелов никто никого ничем не может удивить! Хотя...

Вот странная, нереальная картина: на открытой террасе верхнего этажа многоквартирного дома сидит молодая женщина и читает русскую книгу.

* * *

Книга называлась "Евангелие от Робеспьера". Когда-то Дженни любила исторические романы, теперь, увы, в этом чертовом городе на чтение не хватает времени. Сегодня, благодаря Тони, выдался свободный час, и удалось несколько повысить свой культурный уровень. Дженни захлопнула книгу. Все, пора спускаться на кухню, где ее ждет немытая посуда (засунуть в машину!), мясо, кабачки, картошка и прочая ерундистика, которую надо приготовить на растительном масле. Она бросила последний взгляд на долину Шерман-Окс, окаймленную, как в театральных декорациях итальянской оперы, далекими горами: кроны деревьев, крыши домов, розовый отсвет заката на кромке восточного хребта - за этот вид с террасы, считала Дженни, и дерут с нее дополнительные двести долларов в месяц. За удовольствие полагается платить. За удовольствие взглянуть на город, раскинувшийся у твоих ног, и чувствовать себя победительницей. Пять лет назад, снимая тесную квартирку с низкими потолками в русском квартале около бульвара Санта-Моника, Дженни, честно говоря, о таком не мечтала. Она начинала простым клерком - эвфемизм, подразумевающий работу счетовода, и свои амбициозные знания в области кино и медицины пришлось завернуть в тряпочку и спрятать в чемодан, привезенный из Риги и пылящийся в подвале, - чтоб не было соблазна вытирать слезы, естественно, невидимые миру. Дженни вкалывала по десять часов в сутки, ломала глаза перед экраном компьютера, и ныне она является вице-президентом медицинской компании, в ее руках все финансы. Обычно такой пост занимают взявшие усердием и прилежанием дамы, к которым уже подступает климакс. А Дженни умеет делать деньги ("У тебя не голова, а филиал Уолл-стрита", - повторяет хозяин), поэтому она, двадцатишестилетняя девчонка, всех обогнала! Успела выйти замуж, родить Элю, разойтись с мужем. Успевает крутить романы, отнюдь не исторические... "Ты разбила сердце половине мужиков в Лос-Анджелесе", - сказала Кэтти. Вот именно, половине! В Лос-Анджелесе нет мужиков - или гомики, или половинки. Секс для них на двадцатом месте, на первом - протирание штанов в офисах. С такими полумужиками нечего церемониться. Кладешь их в постель, а потом посылаешь к еб... матери. И мужики в полной растерянности: причитают, скулят, дежурят под окнами. Бедная Кэтти, застрявшая в нижних этажах бухгалтерии, откровенно ей завидует. Между прочим, Кэтти - стопроцентная американка из Филадельфии, и у нее диплом Принстонского университета. И внешностью Бог не обидел. С принстонским дипломом Дженни завела бы собственное дело. Но для этого надо работать. А Кэтти работать скучно, она попеременно переживает то трагедию, то драму, ибо каждого типа, у которого в брюках что-то слабо шевелится, принимает за заморского принца. И после удивляется, почему у нее вечно проблемы. Пусть следует методу Дженни! Конечно, Дженни ведет себя не так, как католическая монахиня, тем не менее в двадцать шесть лет - второй человек в компании!

...Но не второй человек Франции, каким был Сен-Жюст. Наверно, потому Тони и подсунул ей "Евангелие от Робеспьера", чтоб не зазнавалась. Неужели Тони разгадал ее характер, скрытые желания? Крутая девочка, в спортивной серой паре от Диора, ангел смерти, входит в Конвент, и от ее взгляда депутаты прячутся, как тараканы - жалкие полумужики, озабоченные лишь прибавкой к зарплате и протиранием штанов в офисах!.. Стоп, немного из другой оперы, смещение жанров... Итак, Сен-Жюст говорил только приговорами. Неплохо. В книге написано, что Сен-Жюст не знал женщин. Но окажись он с ней в постели, она бы посмотрела, как завертелся бы красавец с зимними глазами Бога войны! "Лишенный всех житейских слабостей". С каких это пор спать с бабой считается слабостью? Спросить у Тони, как было на самом деле. Энтони, профессор истории, спланировавший в Город Евнухов из нормальной Европы, живой компьютер: нажимаешь на нужную кнопку - получаешь исчерпывающую информацию. За что его и любим.

Не за это. В кафе самообслуживания модерного конторского здания, облицованного коричневыми полированными мраморными плитками с зелеными прокладками (местная достопримечательность!), он сел за соседний столик и не отводил от Дженни глаз. В Америке такого не бывает, во время ленча все торопятся! Явно не клерк, не босс, не бизнесмен. Подтянутый холеный джентльмен с красивым профилем, серебристыми висками, в строгом твидовом пиджаке - герой английского фильма пятидесятых годов: Лондон, туманы, детективная интрига, забыла название. Дженни хорошо знала все приемы мужских заигрываний. Он не кадрил ее. Так смотрят на музейную живопись. Любуются.

Обычно она предпочитала вместо ленча съесть что-то нехитрое в своем кабинете, выпить кофе в пластмассовом стаканчике из кофеварки в коридоре, но на следующий день она опять пришла в мраморно-коричневую самообслужку. Он сидел за тем же столиком и улыбался ей, как старый знакомый. Дженни решительно поставила поднос на его стол, села напротив. Тактика, которую она называла "не тяни кота за хвост". Насладившись произведенным эффектом, нейтрально спросила:

- Вам понравилось здесь? Вкусные салаты с малым количеством калорий. Полезно для здоровья.

- Ненавижу диетическую кухню. Как все американки, вы озабочены калориями. Национальное помешательство.

"Ого, - подумала Дженни, - моя фронтальная атака его не смутила! И он говорит без всяких калифорнийских "а-а", значит, англичанин. Что ж, усилим натиск".

- Тогда, извините за грубость, зачем вы сюда приперлись?

- Догадайтесь.

- У вас странная манера заводить знакомства. Начинаете с оскорблений.

- Видимо, элементарная зависть. Девочка, я вам в отцы гожусь. Это мне надо соблюдать диету. А в вашем возрасте...

Дальше они ели молча. Она чувствовала на себе его взгляд, но глаз не подымала. Он элегантно орудовал ножом и вилкой, у мужика была аристократическая школа - Дженни понимала толк в таких вещах. Однако требовалось продолжать роль нахальной простушки...

- Ваш салат с креветками вы слопали без отвращения.

- Faisable.

- Французское словечко? Что оно означает?

- В данном случае - "вполне сносно".

Теперь их взгляды встретились, и она, в свою очередь, улыбнулась:

- Догадалась. Я вам кого-то напоминаю. Кого-то из вашей молодости. Судя по мировой тоске, которую прочла в ваших глазах, вы любили эту бабу.

- Браво! Какая умная девочка! Сейчас ваш обеденный перерыв кончается и вы спешите на службу. Но я приглашаю вас вечером в настоящий французский ресторан. Еда - это не только калории...

Она рассмеялась:

- Папаша... извините, сами сказали, что в отцы мне годитесь... Ну и темпы у вас! С места в карьер. Так вот, несмотря на мой юный возраст, я все-таки знаю, что бесплатных ужинов не бывает.

- Бывает. Для меня это воспоминания молодости. И вообще, я не по этой части.

- Жаль...

Она его приколола без всякой задней мысли, автоматически.

* * *

Он снимал номер в третьеразрядной гостинице на Голливуд-бульваре, он не умел водить машину. В Лос-Анджелесе жить без машины! Два раза они ужинали во французском ресторане (кормили очень прилично), и он платил "кэш", наличными. Не признавал кредитных карточек! Забавный чувак из другой эпохи. Не "голубой", "голубых" она чуяла за версту. Впрочем, никаких поползновений. Прощаясь, он церемонно целовал ей руку. Бай, девочка!

В воскресенье утром, когда Джек, ее бывший муж, забрал Элю (родительский день), она заехала за Тони в гостиницу и повезла его на побережье, в Окснард. Зимнее калифорнийское солнце (греет, но не припекает) соответствует. Свежий океанский воздух (после трехнедельных дождей) возбуждает. Они что-то заказали в уютном кафе у причала яхт, и Дженни приготовилась к обычной иронической словесной перестрелке. Яхты и перестрелка - по ассоциации - вывели разговор на военные парусные фрегаты, фрегаты приплыли в Швецию (попутный ветер их туда пригнал?), дали пушечный залп по местной модели социализма, просвещенной монархии и традиционному шведскому флегматизму. "Какой флегматизм? - возмутился Тони. - Еще при дворе короля Бернадота там были интриги! В 1810 году шведы избрали наполеоновского маршала Бернадота наследным принцем, разумеется, сам Император этому выбору не препятствовал, наоборот..." "Ну вот, - подумала Дженни, - мы жаждем продемонстрировать американской провинциалке свою эрудицию, более занятной или актуальной темы не нашли".

Дженни опомнилась через час. Наверно, она так и просидела с открытым ртом.

- Тони, по большому секрету сообщаю: в следующий раз, когда вы пожелаете развлечь подобной историей молодую девушку, вы можете заодно ее изнасиловать она не заметит. Вы гениальный рассказчик.

- Я умею держать аудиторию, - скромно потупился Тони.

- Уважаемый Энтони Сан-Джайст! Не знаю, кого и за что вы умеете держать, но вам надо читать лекции в университете.

- В ноябре меня пригласили на маленький курс лекций. Я выступал в Беркли, Стенфорде, Ю.Си.Эл.Эй, в университете Южной Калифорнии.

- ???

- У меня академический отпуск. Вообще-то я преподаю историю французской революции в Сорбонне.

- Что вы делаете в Париже?

- Я француз.

О-ля-ля! С французами она еще не спала! Планировался легкий флирт с подтянутым английским джентльменом, чтоб заполнить паузу. Но вон как все поворачивается. Такой интересный человек ей до сих пор не попадался. Профессор! Лекции в Стенфорде и Беркли! Даже Кэтти не поверит, а поверит - уйдет в очередную депрессуху. И, между прочим, мировая скорбь в его глазах исчезла. Профессор смотрит на нее, как преданный пес, умная псина, хорошая.

- Я развелась с мужем, - сказала Дженни. - Мой муж...

И выложила все про мужа (почти все) на блюдечке с голубой каемочкой. Исповедоваться постороннему - плохой признак, знала по опыту. Но Тони уже не был для нее посторонним или потусторонним. И она простила ему сентенцию: "Счастье, что у Эли есть отец. Не вмешивайся в их отношения" (это она вмешивается? Джек появляется раз в неделю, как красное солнышко. А так у него нет времени на ребенка!), приняв ее за элементарную мужскую солидарность. Ничего. Постепенно поймет, что происходит. Мы тебя вымуштруем, профессор. К ноге, верный пес!

Она припарковала машину у дверей его гостиницы.

- Спасибо, девочка, мы провели прекрасный день.

- Я отобрала у Джека ключи от дома. Мне пора. Скоро они должны вернуться. Когда я свободна - готова работать у тебя шофером.

Три минуты молчания в эфире. SOS. Спасите наши души! Она его не провоцировала. Само получилось. Они поцеловались. Видимо, это было неожиданно для Тони. Он смутился.

- Пардон. Я не знаю, как теперь целуются.

"Поклянись, - сказала она себе, - что ты не будешь его обижать".

* * *

Но сначала она обиделась на Тони.

Как и все советские эмигранты, которые хотят скорее стать американцами, Дженни старалась не общаться с русской средой. Однако Элю она отдала в русский детский сад, половина ее бэби-ситтеров были русскими бабами, и дома она говорила с дочерью по-русски. А иначе девочка забыла бы родной язык. И вот, вообразите: после работы Дженни заезжает за Тони в гостиницу, потом вместе они берут Элю из детского сада (импозантная фигура профессора вызывает соответствующие комментарии у русских воспитательниц), в машине Эля трещит как пулемет (по-русски), по дороге прихватывают Галю или Клаву, беседа на вольные темы - Тони безмолвствует. Лишь когда они едут в город (в ресторан или гулять по пешеходному кварталу в Санта-Монике), Дженни слышит безукоризненный английский Энтони Сан-Джайста. Так продолжается до субботы. В субботу Дженни оставляет Элю и Тони на детской площадке в парке (Ты с ней справишься? Справлюсь. Уверен? Шур!), а сама отправляется в женский спортивный клуб через дорогу. Полтора часа жесткого тренинга на снарядах, четыреста метров кролем в бассейне. Уф, наконец-то Дженни чувствует себя в форме. Дженни спешит в парк. Издалека видит, что Тони с Элей сидят на скамейке, к ней спиной. Порядок. Дженни подходит поближе, и у нее темнеет в глазах. Тони рассказывает сказку, Эля послушно внимает. Ничего удивительного, Тони мастер заговаривать зубы. Удивительно другое: профессор Сан-Джайст свободно чешет по-русски, без акцента.

Дженни лихорадочно вспоминала, какие глупости она наболтала за эту неделю и что она могла ляпнуть сама в адрес Тони. Галя сказала: "Он в тебя влюблен". Клава сказала: "Где ты отоварилась таким классным мужиком?" Эля сказала, что ей Тони нравится. О'кей, слава Богу, присутствие Эли сдерживало язык. Но был какой-то вопрос, на который Дженни ответила, кажется, так: "Когда я его приглашу на ужин с завтраком, он упадет в обморок". То есть ее намерения ему ясны. Сволочь!

Дженни обогнула скамейку.

- Эля, пошли домой!

- Мама, почему ты сердишься?

- Доченька моя, на тебя я не сержусь.

Она взяла Элю за руку и направилась к калитке. На светофоре пересекли Вентура-бульвар. Тони плелся сзади. А ведь сказано было по-английски "Эля, пошли домой", чтоб все поняли, кого это касается. Посадить его в такси? Дженни обернулась. Профессор выглядел как побитая собака. Осознал. Ладно, посмотрим.

Дженни возилась с Элей, кормила ее, мыла, говорила ей ласковые слова. Профессор затих на диване. Читал газету. За несколько часов не перевернул ни одной страницы.

Уложив девочку, Дженни вышла в гостиную, плотно прикрыв за собой дверь, ведущую в спальню.

- Тони, хватит прятаться за газету. Иди сюда. Сядем за стол. Вот так. Надеюсь, у тебя нет трудностей с русским языком. Ты все понимаешь. Зачем эти шпионские номера?

- Прошу прощения. - Лицо его было нейтрально, но глаз он не поднимал. - Ты же меня не спрашивала, какие языки я знаю.

- Какие?

- Например, шведский, немецкий.

- Я не говорила ни по-шведски, ни по-немецки. Не валяй дурочку.

- Курите? Курите. Не валяйте дурочку.

- О чем ты?

- Тон. Точно таким тоном со мной беседовали на Лубянке.

Еще секунду назад она готова была вызывать такси. Однако с ее профессором не соскучишься.

- Что ты делал на Лубянке?

- Что делают на Лубянке? Сидят.

- За что?

- По обвинению в шпионаже.

- ???

- Давно это было. Неинтересно.

- Брось. Все, что ты рассказываешь, очень интересно.

- Не сейчас. Когда-нибудь. Конечно, чтоб исправить ситуацию, мне выгодно рассказать нечто невероятное, желательно с погоней, стрельбой и мордобитием. Одиночная камера и пытка голодом тоже сгодятся. Тогда ты подумаешь: человек такое пережил, столько испытал, а я к нему пристаю по пустякам. Надо чем-то козырнуть, чтоб тебя разжалобить - ты этого ждешь? - (Ее пронзил острый, допрашивающий взгляд. Он читал ее мысли и не скрывал того, что видит ее насквозь. На миг она невольно зажмурилась. Позже, анализируя свои ощущения, она пришла к выводу, что поразил ее контраст между мягким интеллигентным профессором, к которому она успела привыкнуть, и этим сильным, волевым животным. А в тот момент, как в страшном сне: домашняя кошка превращается в тигра. Первый симптом - меняются, свирепеют глаза.) - Так вот, гражданин начальник, когда ты заговорила с Элей по-русски, это было так неожиданно для меня, что я растерялся. Через минуту было поздно признаваться. Я чувствовал себя вором, влезшим в чужую квартиру. Я мог бы продолжать, как ты выражаешься, валять дурочку. Но я сам раскрылся. Вызывай такси.

Смена декораций. Или смена масок. Энтони Сан-Джайст, милый, предупредительный, с застенчивой улыбкой, сидел напротив и смотрел на нее влюбленными глазами. Верный пес, разве что хвостом не помахивал.

- А если я тебя приглашаю на ужин с завтраком?

- Какая-то пьеса в московском театре. Это там один персонаж приглашает даму на ужин с завтраком.

- Отличная заготовка. Вместо того чтобы упасть в обморок, меня разоблачают в плагиате. Эффектный удар шпагой.

- Шпагой не ударяют, шпагой колют.

- С тобой надо быть настороже. Зазеваешься, пропустишь удар, извини, укол. Короче, прокол.

- Это мне преподали урок. Ласковая кошечка, мяу-мяу, и вдруг лапой по морде. Выпустила когти. Когти как у пантеры.

И про кошку прочел! Их разговор терял логику и приобретал тайный смысл, понятный лишь им обоим.

- Ты долго жил в Москве?

- Когда ты переехала из Риги в Москву, меня уже там не было.

- Откуда... ах, да, забыла. Болтун - находка для шпионов. Да, я из Риги.

- Ты моя подданная. Латвия когда-то принадлежала Швеции.

- Не вижу связи. Напустили вы, профессор, туману. Интриги при дворе короля Бернадота. Но ведь действительно никогда бы не догадалась, что меня прослушивают.

- Профессиональная выучка.

- Много секретов насобирал?

- Ты слегка модифицировала свое имя в Америке.

- И только? Это записано на компьютере в иммиграционном департаменте. Я бы сама тебе сказала...

- ...За мной, мальчик, не гонись!

- Какой фольклорный репертуар у иностранных шпионов! Кто вы, доктор Зорге?

- Профессор истории.

- Возник из знойного марева на Патриарших прудах. Аннушка разбила бутылку подсолнечного масла.

- Если кому-то должны были отрезать голову, так это мне.

- ...Сжечь на костре и пепел развеять по ветру.

- Не имел чести принадлежать к нечистой силе.

- Значит, рядовой заурядный агент 007.

- Увы, не Джеймс Бонд.

- Почему?

- Джеймс Бонд супермен, красавец.

- А ты - моральный урод. Пудришь мозги бедной девочке. Ответь на вопрос: мне надо устраивать стриптиз, чтоб завлечь тебя в постель?

Его лицо вспыхнуло. Губы задрожали. Хороший получился удар: шпага по рукоятку в груди. Вот так, Тони, мы тоже умеем фехтовать.

И пошла в спальню, на ходу расстегивая юбку.

* * *

Позвонили в нижнюю дверь. Дженни знала, кто звонит, однако перед тем, как нажать на кнопку интерфона, проскользнула мимо окна, кинула быстрый взгляд на улицу. Зеленого "ягуара" не было, да его и не могло быть. К противоположному тротуару припаркованы старый грузовичок "шевроле" и красная "тойота". Дженни пришла в ярость: значит, кретинка, ты еще ждешь Роберта, надеешься, что он приедет - иначе зачем выглянула в окно? Ведь решено: никогда не встречаться с этим ничтожеством, вонючим миллионером, который считает себя покорителем женщин (покрывателем - как покрывает всех кобыл жеребец). На какой дешевый трюк она поддалась! Кое-что намечалось, не больше, но он протянул ей ключи и сказал: "Вести машину будешь ты!" Она села за руль "ягуара", сначала вела осторожно, потом за городом, на фривее, нажала на педаль, наслаждаясь скоростью, мощью мотора. (Полиция не остановит? Ерунда, ответил небрежно Роберт, заплачу штраф.) Наверно, для него - сотни раз отработанный прием. Для нее - вылет из привычной обыденной жизни. (Не обгоняй, тормози на поворотах! А ей нравилось: обгонять и не тормозить...) Вылет на скорости 90 миль в час. Потом она задавала себе вопрос: кого она тогда полюбила - "ягуар" или Роберта?

Старую обиду Дженни не собиралась гасить. Мгновенно подбросила пару горячих углей. Чтоб выжгло навсегда.

...Итак, они в ее спальне. Занимались сексом. Нет, Дженни знала разницу между сексом и любовью - это была любовь. Конечно, нельзя особо давать мужику волю, лучше самой контролировать ситуацию, но если любовь, девочка... "Хорошо, милый, ты хочешь меня перед зеркалом? Нахал!" Стоя на коленях, уткнувшись лицом в подушку и получая, получая, Дженни одним глазом наблюдала, как Роберт, тоже на коленях, склонившись над ней, стонал от удовольствия. Вдруг раздалось: "бип-бип-бип". И эта гадина, вместо того чтобы отшвырнуть свой мобильный телефон, с которым не расставался, схватил его, распрямился и, продолжая ее трахать, начал деловито обсуждать курс нефтяных акций! Дженни кубарем свалилась на пол, побежала в ванную, включила душ. В ванную стучали, но дверь уже была на задвижке. Тщательно вытеревшись, поправив прическу и макияж, Дженни вышла в наглухо перепоясанном синем халате. Роберт, голый, растерянно топтался в коридоре и его... гм, орудие покорения женщины, было еще в состоянии готовности.

- Одевайся и убирайся из моего дома!

- Ты обиделась? - залепетал Роберт. - Но это же бизнес! Девочка, я ворочаю миллионами, приходится постоянно быть на стреме.

- Одевайся и убирайся из моего дома! - повторила Дженни змеиным шепотом, от которого, знала по опыту, мужиков парализует.

Роберт надевал пиджак, когда Дженни появилась из спальни и бросила к его ногам кольцо с бриллиантом и часы "Ролекс".

- Мой тебе совет, и последний: имей дело с проститутками, их можно купить.

Роберт не поднял свои подарки, ушел не попрощавшись. Хоть на это его хватило. Дженни намеревалась послать их по почте, да столько мороки... Потом она спрятала кольцо и "Ро-лекс". Куда? Не помнит. И не искала.

* * *

Красно-розовый колобок с голубыми глазами и двумя короткими белыми косичками энергично вкатился в квартиру, завопил, затараторил, включил телевизор, магнитофон, зашвырнул туфлю, надел одну тапку, притащил из своей комнаты в гостиную куклы, книги, карандаши, альбом для рисования, перемешал их, как салат (ноги Барби торчали из книжки), захотел делать все одновременно: смотреть американские мультики, слушать кассету с русской музыкой, танцевать, рисовать, играть с плюшевым мишкой, ездить на плечах у Тони и чтоб мама читала вслух. После, поддавшись уговорам, Эля соизволила переодеться. Сняла красную куртку, розовые колготки и, шокируя публику, начала ползать по ковру, кверху голой попой. Впрочем, публика незаметно отвалила на свою вечернюю прогулку - 10 км по Вентура-бульвару со скоростью паровоза. Проведя с Элей полтора часа в парке, публика явно нуждалась в передышке. Не та закваска, что у Гали или Клавы, на должность бэби-ситтера не тянула...

Публика вернулась, когда Дженни кормила девочку ужином, и забилась куда-то в угол, но так, чтоб не упускать Дженни из виду. Дженни купала Элю в ванной, прибирала в ее комнате и, не оборачиваясь, знала - публика за спиной. Занимаясь домашней работой, Дженни старалась немного импровизировать плечами, руками, бедрами - ведь живешь как на сцене, публика не сводит глаз. Уложив Элю спать и переждав два ее обязательных сольных выступления ("Мама, хочу пипи, поцелуй меня, мама!", "Мамочка, я хочу соку, и пусть Тони мне расскажет сказку" - Если ты, чертова кукла, еще раз появишься, мы уйдем из дому!), Дженни смогла наконец обратить внимание на публику.

Теперь надо было ужинать с Тони. Варианты: французский стол с вином и сыром, русский - с водкой и пивом, китайский (когда Дженни надоедала готовка, которую она ужасно не любила и заказывала блюда из ближайшего ресторана) - с виски и коньяком. Раньше Дженни не ела на ночь, предпочитала не пить, но не сидеть же как дура за столом, тем более что Тони уплетал все подряд с завидным аппетитом! С первого дня переезда к Дженни он навязал ей свой распорядок, и она, не успев оглянуться, как бы снова оказалась замужем. Вроде бы скучный, монотонный ритм семейной жизни, а с другой стороны - совсем не то.

Пятилетнее супружество оставило у Дженни горький привкус. Джек женился на ней в Риге (что по тамошним условиям было непросто) и вывез в Америку. Джек (Джек Лондон или Джек Потрошитель - она называла его так и так, в зависимости от настроения) профессиональный боксер, ныне спортивный тренер, был великолепен и неутомим в постели (за что ему долго все прощалось). Он боготворил Элю. Он присутствовал при ее родах и двенадцать часов держал Дженни за руку. Он заполнял анкеты, подписывал счета, выбирал страховки, вел переговоры с гаражниками и домовладельцем - какая эта головная боль, Дженни поняла после развода. Она вышла замуж за Джека Лондона, за человека с высоким чувством собственного достоинства, она видела в нем свою американскую мечту. Но обычное, всегдашнее "но", особенно в браках - он не хотел идти вперед; ни карьера, ни деньги его не интересовали. Пренебрежение к противным зеленым бумажкам - хорошая черта характера, однако тогда, когда они есть. Получалось, что семью содержала Дженни, и чем больше она зарабатывала, тем меньше денег приносил муж. Почему она должна была уродоваться за компьютером, а Джек играть в теннис и прохлаждаться перед теликом? "Мани, мани, мани!" - пела Лайза Минелли в "Кабаре". Но и это не главное. Джек, догадываясь, что она от него отходит, стал агрессивным (с мужиками такое случается), превратился в настоящего Джека Потрошителя. В доме установился режим террора. Стоило Дженни опоздать с работы на двадцать минут (застряла в пробке на Лорел-каньоне), как Джек ее встречал прокурорской филиппикой: "Где ты была? За это время тебя могли вые... полгорода!" Однажды он ей врезал, и она отлетела в другой угол гостиной. "В следующий раз он меня убьет", - подумала Дженни и решила, что следующего раза не будет - все, развод! Он не соглашался на развод, они мирились, ссорились, она разрывалась: "У Эли должен быть папа" и "У меня должна быть нормальная жизнь", хотя, возможно, нормальнее не вообразить, просто сама норма ей претила.

У Джека на первых местах были:

Эля,

тренировки,

теннис,

телевизор,

фотографии (он их здорово делал, с художественным вкусом, мог бы сменить специальность!),

обед,

и уж потом, на ночь глядя, Дженни.

В ее романах до замужества (после - лишь увлечение кентавром, "ягуаром" Робертом) она, конечно, главенствовала, романы ей нравились неопределенностью, напряжением, в романе до финальной точки не ясно: ты победила или проиграла? Но стоило мужику "отовариться", вдоволь "наесться", как он утыкался в газету, телевизор, книгу, садился на телефон или убегал по каким-то своим собачьим делам.

Сколько прошло, месяц или больше? Каждый вечер она дома, ужинает с Тони. Забыты культпоходы в гости, на концерты, в кино. Дженни возвращается с работы и попадает в театр одного зрителя. Ему интересна только она. Дженни подозревает, что ужин для Тони - повод сидеть и смотреть на нее. А ей интересно с ним разговаривать. И она ему выболтала много интимных подробностей из своего прошлого. Болтун - находка для шпиона, n'est ce pas Тони? Но как устоять, когда этот оболтус гипнотизирует ее влюбленными глазами. Никогда ничего подобного Дженни не испытывала.

* * *

- О'кей, налей мне полрюмки коньяка. Зачем ты меня спаиваешь? Ладно, мне самой приятно. Естественно, ожидала вопроса: приятно ли с другими? По обстоятельствам. Нет, замужем я была девочкой-паинькой. Вот до замужества... Это у вашего поколения очень серьезное отношение к сексу. Вернее, наоборот, сначала высокие принципы, мораль, а секс - нечто постыдное, о нем в приличном обществе не говорят. Теория стакана воды? Как ни странно, знаю: Коллонтай и эта, как ее, кокотка революции, Лариса Рейснер, комиссарша в пыльном шлеме. Образованна? Я? Что есть, то есть. Книги читала. Не похоже? "Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав, к сожалению, трудно. Красавице платье задрав, видишь то, что искал, а не новые дивные дивы. И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут, но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут - тут конец перспективы". Угадай с двух раз. Элиот? Мимо. Кто? Да, с русской поэзией у тебя, профессор, туго. Бродский, Иосиф Бродский, нобелевский лауреат. Так вот, когда я была мелкая - извини, жаргон - ну, маленькая, 15-16 лет, наше поколение совершило Великую Октябрьскую Сексуальную Революцию. Секс для нас удовольствие, физиология, спорт, полезно для здоровья... Жду реплики. Правильно, профессор, сжигает лишние калории. "Не забуду мать родную и столовую самообслуживания на Вилшер-бульваре". Выколи на груди. Так вот, продолжаю. Я могу тебе рассказать, не краснея, как я спала с каким-нибудь мальчиком. Ты - не сможешь. Не спал с мальчиком? Охотно верю. Пауза. Жду вопроса. Стоп. Пишу его на салфетке, закрываю тарелкой. Итак, сколько их у меня было, мальчиков? Отодвинь тарелку, читай. Медиум, угадываю мысли. Двести пятьдесят? Фу, за кого ты меня принимаешь? Я пыталась бить рекорд Латвии в беге на 80 м с барьерами, но не в этом жанре. Тридцать. Ну, тридцать пять. Так тебе все и докладывай. Могу иметь свои тайны девичьи? Между прочим, с тебя очередная новелла. Или лекция. Как скажешь. На любую тему. Пользуюсь случаем повысить свой культурный уровень. После горячего у кого-то будет заплетаться язык и кого-то надо будет укладывать спать. Со мной, конечно, не с чужой теткой. Я дочитала "Евангелие". Про автора никогда не слыхала. Был в моде? Для нас шестидесятые годы - как средние века. А Робеспьер мне понравился. Тридцать шесть лет - и такая усталость от жизни! Сен-Жюст? Суровый чувак. Герой не моего романа. Кстати, неужели он совсем не знал женщин?

- Их было много у него, - сказал Тони и почему-то смутился. - Как у тебя мальчиков.

- В книге написано...

- В книге он обрисован точно. Но таким он был до Девятого термидора.

- Позвольте, профессор! Девятого термидора его казнили на Гревской площади.

- А наполеоновского маршала Нея расстреляли в 1815 году. Однако есть свидетельства, что маршал Ней дожил до глубокой старости в спокойствии и благополучии. Вместо маршала Нея расстреляли уголовника, тело положили в гроб, накрыли маршальской шинелью. Для чего такая инсценировка? Надо было для острастки наказать изменника Нея, но убивать самого популярного маршала Франции? Могли быть волнения в армии. Волнений не произошло, и все остальные наполеоновские маршалы ладили с Реставрацией. Доказательств у истории нет, это гипотеза. Такая же загадка с Сен-Жюстом. В ночь на девятое термидора его арестовали в парижской ратуше, но отвезли не в Консьержери, а в Шотландский лицей у Монтрейских ворот, превращенный в тюрьму. Есть гипотеза, согласно которой в Шотландском лицее Сен-Жюста опоили каким-то снадобьем и в бессознательном состоянии куда-то умыкнули. Утром гильотина - не на Гревской площади, на площади Революции, теперь это Concorde - отрубила голову другому человеку, внешне похожему на Сен-Жюста. Нашли какого-то глухонемого...

- Кто нашел? Кому это было нужно?

- Мы вступаем в область легенд, фантастических предположений, которые невозможно проверить строго с научной точки зрения.

- Тони! Наука меня не колышет. Сказала бы резче, да боюсь шокировать профессорский слух... Я хочу легенды и тайны. Пожалуйста!

- Понимаешь, якобинский террор создал беспрецедентную в истории карательную машину. Эту технику полицейского сыска потом использовали многие режимы в разные эпохи, Сен-Жюст был начальником Бюро общего надзора полиции. К тому же он обладал исключительной памятью. Живая картотека или, как бы сказали сейчас, компьютер. Кому-то могло понадобиться для дальнейших интриг.

Теперь Дженни не пыталась ловить его взгляд. Наступил редкий момент, когда Тони на нее не смотрел, то есть он смотрел в ее сторону, но кто-то очутился между ними, и этого, видимого только ему, профессор разглядывал. Такова была его манера читать лекцию, вживаясь в образ...

- Наверняка применяли особые препараты, действующие на психику. Пластические операции лица делать давно умели. И что-то еще, то, что мы презрительно называем черной магией, рецепты которой до сих пор не разгаданы. Ладно, для тебя важны тайны и легенды. Мой рассказ по документальному материалу, по дневниковым записям одного безвестного кавалерийского офицера, который после тяжелой контузии потерял память. Дневники могут показаться бредом сумасшедшего, но в них множество любопытных открытий. Совпадений с реальностью. В любом случае доказано, что у этого молодого капитана был роман с Жозефиной Богарне.

- Это что за баба? - не выдержала Дженни.

- Что за баба? - Тони усмехнулся, и его усмешка адресовалась не Дженни, а тому (той?), кто их сейчас разделял. - По мнению историков, самая красивая баба восемнадцатого века, первая, нет, пожалуй, вторая куртизанка Парижа и, между прочим, будущая императрица Франции.


II. ЖОЗЕФИНА БОГАРНЕ

Получив эскадрон и поселившись в кавалерийских казармах, я все время проводил в манеже и на учениях. Было очевидно, что после длительного лежания в госпитале я потерял профессиональный навык, поэтому, отпустив к вечеру солдат на отдых, я скакал на коне по дорожкам Венсеннского леса, пока совсем не темнело, или фехтовал в манеже с офицерами. В свою комнатушку на третьем этаже я поднимался на ватных ногах и падал замертво в незастеленную кровать. Утром болели руки, ноги. Над корытом с холодной водой я смывал лошадиный и человеческий пот (запах пота меня преследовал!), доставал из развалюхи-шкафа чистую рубашку (о моем белье - за умеренную плату - заботилась маркитантка), и день начинался, как обычно.

- Ру-у-бить! Ска-а-кать! Пры-гать! На-ле-во! На-пра-во! Сохраняйте строй! Плотнее друг к другу! Ребята, поодиночке вас перебьют, как щенков!

Конечно, когда колонной, в шеренге по шесть всадников, неспешной рысью мы шли на полигон в Монтрё, то гуляки Венсенна останавливались и провожали нас одобрительными взглядами. Наверно, красивое было зрелище. Однако на полигоне я гонял эскадрон повзводно до седьмого пота, и рубашка на мне была хоть отжимай. Извечная армейская проблема: белье меняют, мундиры не меняют. Поэтому в армии не только устоявшиеся традиции, но и - пардон! - устоявшийся запах. Армию лучше наблюдать издалека, когда она дефилирует полками и эскадронами. Красивое зрелище!

Однажды полковник Лалонд присутствовал на моей муштровке, ни слова вслух не произнес и лишь потом конфиденциально заметил:

- Не знаю, Готар, откуда у вас эта идея - рубиться шеренгами, сохраняя строй. В бою все смещается и смешивается. Впрочем, вы правы в одном: солдат надо воспитывать в духе взаимовыручки, поощрять чувство локтя.

Сам полковник Лалонд, мастер вольтижировки, который, стреляя из пистолета на скаку, попадал в цель, сам полковник Лалонд изволил меня похвалить! Я прибавил рвения и месяца через два вошел в форму. Мой конь легко перепрыгивал изгородь, а ладонь не ощущала тяжести сабли. Я мог рубиться по очереди с тремя-четырьмя напарниками, и иногда удавалось выбить из их рук оружие. Я даже продержался минуты три против Лалонда, пока моя сабля, как перышко, не взлетела к потолку, но все офицеры на манеже обступили нас и внимательно наблюдали за поединком, ибо все знали, что полковник просто так с n'importe qui (с кем попало) не фехтует.

На вантозских маневрах мой эскадрон занял второе место в дивизии.

Поэтому, честно говоря, я не удивился, когда меня вызвали к командиру полка. Я удивился тому, что сказал мне полковник Лалонд:

- Капитан Готар, я вам предлагаю взять отпуск.

В армии не обсуждают приказ. Меня огорчила его жестокость. Все блага, что я получил от армии, - крохотная клетушка с продавленной кушеткой, колченогим стулом и тумбочкой, шкафом, готовым с плачем рухнуть, когда открываешь дверцу... Но это было мое жилище, я привык к нему и к казарменному быту, я чувствовал здесь себя как дома. Больше я ничего не имел в этом мире, и никто нигде меня не ждал. И вот награда за труды! Отпуск? Завуалированная отставка. Освобождайте помещение!

К счастью, полковник понял мое смятение.

- Готар, вы хороший боевой офицер. Вижу, как вы стараетесь. Я знаком с вашим досье. Отличились при Вальми, Бомоне, одним из первых форсировали Самбру. И эта страшная контузия... Нет, я вас не удаляю из армии, я хочу вас сохранить для армии! Теперь затишье на фронтах, воспользуйтесь передышкой, забудьте казарму, снимите номер в гостинице. Воевать всегда успеется. Вы же молоды. Полковник вздохнул. - Мне бы ваши годы!

Я догадался, что имеет в виду полковник. В казармах все - от новобранцев до высших командиров - с жаром дискутировали тему нынешних парижских нравов. По общему мнению, после отмены террора Париж сошел с ума. На площадях танцуют и веселятся до глубокой ночи, пьют безмерно, а женщины отдаются чуть ли не каждому встречному, на военных - так просто виснут. Офицеры, получившие увольнение в город, возвращались с ухмылкой сытых котов.

Полковник, служивший еще в королевской гвардии, делал мне неслыханный подарок - пять недель вольной жизни! - а я, бестолочь, упрямился...

Казначей протянул мне пачку банкнот. Я вылупил глаза.

- Мой дорогой Готар, - рассмеялся казначей, - нам перевели ваше жалованье за те полгода, что вы провалялись в госпитале. Не думайте, что это большие деньги. Нет таких денег, которые нельзя истратить в Париже. Сейчас все изменилось, дельцы и спекулянты наживают огромные состояния, швыряют золото налево и направо, цены растут. Но у меня есть адрес приличного дешевого отеля на улице Короля Сицилии. И купите себе гражданскую одежду.

Мои личные вещи уместились в тощем бауле. Шинель я оставил в казарме. В лавчонке на Сан-Антуан примерил темный широкий плащ-накидку. Пока достаточно. Вот с чем я решил не расставаться, так это с саблей. Под плащом ее не видно, а мне спокойнее. Ведь по сведениям той же казармы, в городе не только танцевали...

Хозяин гостиницы "Сгоревшая мельница" и вправду брал недорого. Мог бы и ничего не брать, ибо номер оказался копией моей комнаты в казарме: продавленная кушетка, колченогий стул и тумбочка, всхлипывающий деревянный шкаф. Одна лишь новация - на стенке, рядом с окошком с грязными стеклами, висело круглое зеркало. Оттуда выглянул незнакомец, коротко, по-армейски стриженный, с впалыми щеками и очень недобрыми глазами. Я подумал, что такого человека обойдут своим вниманием и парижские красотки, и парижские грабители.

Первая гражданская ночь прошла тревожно. В казарме после отбоя все дрыхнут, как сурки, боятся упустить драгоценные минуты сна, а тут в коридоре шаги, громкие голоса, женский визг... Потом, когда все утихомирились, я услышал за стеной плач. Женщина плакала, стонала, всхлипывала. Перемежалось это с мужским бормотанием. Он ее бил, злодей? Я собрался было одеться, достать саблю и спасать бедняжку, но вдруг женщина начала смеяться... Вот и пойми их, штатских.

Черт бы их всех побрал! Надо жить, как привык, по казарменному расписанию и уставать за день так, чтобы валиться в кровать и засыпать беспробудным сном младенца.

Сказано - сделано. Я гулял по улицам, методично обходя квартал за кварталом, пока ноги меня держали. Вечером ужинал в соседней харчевне "Жареный петух" и читал газеты. И такое времяпрепровождение доставляло мне удовольствие, ибо каждую минуту я был готов к тому, что вид какого-то дома, таверны, булочной или хотя бы строчка в газете волшебной искрой озарит мой мозг и я вспомню свою жизнь.

Поиски прошлого - увлекательное занятие. Ведь что я знал про себя? В досье, которое прислали в полк вместе с моим назначением, сообщалось: "Жером Готар родился 6 декабря 1768 года в Марселе, окончил в Арле офицерскую кавалерийскую школу, участвовал в таких-то боях, тяжело ранен третьего мессидора 1794 года при форсировании Самбры, представлен к капитанскому званию в рапорте полковника Бернадота от 10 мессидора, представление утверждено военной коллегией 13 брюмера. Жером Готар не женат, адреса его родственников не имеем. Несмотря на частичную потерю памяти, пригоден к строевой службе".

Где мои родители? Кто мои родители? Живы ли они?

"Адреса его родственников не имеем".

...На Марсовом поле цвели белые и розовые каштаны. Мне нравились розовые. Я медленно брел по аллее, любуясь розовым пухом на ветках. Стоп, сказал я себе, никто мне не говорил, что эти деревья называются каштанами, а я уверен - это каштаны, и мне нравятся розовые. Значит, память постепенно возвращается, значит, правы были врачи, утверждая, что все восстановится.

У меня был уникальный в медицине случай. Очнувшись после ранения и контузии в госпитале, я не мог вспомнить своего имени, но мог абзацами цитировать военный устав. Я помнил все, связанное с армией, и начисто забыл свою жизнь на гражданке. Диагноз врачей гласил: "Нервные центры мозга не затронуты, травма психическая, годен к строевой службе".

Что ж, врачам виднее.

...В Пале-Руаяле играли уличные оркестры. Я фланировал в разнаряженной толпе, наблюдал, как танцуют. Фокусники показывали трюки с картами. Пожиратель огня выпускал изо рта пламя. Торговки сновали по саду с лотками. Горячие пирожки мигом раскупались.

Молодежь веселилась.

Молодежь? Дамы и господа примерно моего возраста. Но что общего было между ними и мной? Я чувствовал себя пришельцем из другого мира. Мира, где не выделывают кренделя ногами под музыку, не хватают прилюдно женщин за задницу, не горланят фальшивыми голосами: "Девчонки Ла-Рошели все слабы на передок". Может, я тоже был таким, скакал резвым козликом? Нет уж, увольте! Наверно, изначально был создан только как "годный к строевой службе".

...Приближаясь к своей гостинице, я услышал звуки шарманки. У дверей таверны слепой нищий крутил ручку механического ящика и пел:

Жанна Мари, не жди своего милого.

Твой милый в земле лежит,

Над ним трава растет,

Ее щиплют козы и коровы...

Я остановился. Что-то шевельнулось в моей памяти. Как будто в темной комнате, растопырив руки, я ищу что-то... Не нашел. Кинул в старую солдатскую фуражку монету.

* * *

Следующий день я дисциплинированно маршировал по северу Парижа, а потом, с устатку, окопался в кофейне на улице Монмартра. Вдруг неожиданная атака неприятеля опрокинула мои боевые порядки. Поясняю диспозицию. Рисую схему.

"Я" обвел в кружок, ибо держу круговую оборону. Стрелка показывает направление удара противника. Когда я рисую схемы офицерам эскадрона, то стрелки на моих схемах - по бокам. Я учу взводных и ротных, что ни один дурак не попрет в лоб, будут обходить с флангов.

А тут - нагло, в лобешник!

Еще раз поясняю диспозицию: к моему столику подсела рыжая девица и, улыбаясь, спросила:

- Кавалер, угостите стаканчиком красного?

Характеристика противника: из разряда легкой кавалерии, мастерица, опрятно одетая. Специалисты определили бы как изящную и стройную.

На мой взгляд - мало там заманчивых женских выпуклостей. Уж больно худа. Но смешные веснушки на носу придают шарм. Словом, на любителя. Отбиться можно.

Как же я отбивался? Спешил эскадрон и открыл прицельный огонь? Иронично заметил, что приличные девушки к чужим столикам не подходят? Гордо заявил, что я из другого мира и годен лишь к строевой службе?

Куда там! Капитана Жерома Готара бросило в жар, он что-то промычал, промямлил и не спешил эскадрон, а спешно заказал бутылку бордо.

В войсках полнейшая паника. О чем вести разговор? Однако девица-мастерица сама выручила. Однажды раскрыв рот, она его уж не закрывала.

Мне популярно растолковали, что мужчины нынче жмоты, норовят угощать вином в разлив, и поди проверь качество вина; все кругом потеряли стыд и совесть, в кофейнях в винные бочки подливают воду, ей подружка рассказывала, а Софи прислуживает у стойки, марочные бутылки, конечно, стоят дороже, зато без обмана, впрочем, год назад вообще ничего не было, люди давились в очередях за хлебом, за углем, за мылом, теперь в лавках товару до потолка, и кому понадобился якобинский террор, слава Богу, что Робеспьера отправили к дьяволу, жаль только, что он не успел отрубить головы тем, кто разбавляет вино водой...

Я спросил, не хочет ли... - как? Одаль? рад знакомству! - не хочет ли Одиль поужинать? Одиль авторитетно заверила, что от дармовой еды никто не отказывается, хотя она, Одиль, не из тех, кто потерял стыд и совесть, чтоб я не беспокоился.

Смысл последней фразы я понял, когда Одиль привела меня в свою мансарду. С неимоверной быстротой она разделась и юркнула в постель.

- Ну, иди же...

Идти куда? Эх, сейчас бы на маневры с эскадроном! Привычно и спокойно...

Я снял плащ, отстегнул саблю.

- Так и думала, военный или полицейский, - прокомментировала Одиль. Взгляд строгий.

Сумерки, льющиеся из окна, помогли мне преодолеть робость. Я скинул одежду.

- Что ты лежишь, как бревно? В атаку, офицер!

- Я был ранен, я не знаю, - забормотал я в замешательстве, но оказался в умелых руках, и скоро подо мной попискивало что-то мягкое, теплое. На улице зажгли фонарь, окно чуть освещало мансарду, я заметил, что Одиль лежит с закрытыми глазами, а на лице довольная гримаса. "Давай, офицер, работай", требовала Одиль, и я исправно работал, здорово разогрелся. Вообще, по здравом размышлении, это не самая тяжелая работа, бывает и похуже... Весьма приятная работа... Что же дальше? И вдруг - ой-ой-ой - я не удержался, из меня потекло.

Одиль вскрикнула и как будто потеряла сознание.

Какой конфуз!

Какой позор!

Одеться и бежать от стыда!

Но так поступают жалкие трусы. Надо хотя бы извиниться...

Одиль открыла глаза. Я извинился. Одиль не поняла. А когда поняла, начала хохотать, как сумасшедшая:

- Это же и есть любовь!

Это любовь? Я полагал...

Ночь прошла под знаком ликвидации моей половой безграмотности.

Одиль находила, что у меня "гусарский клинок" (сохраняю ее жаргон), и попросила взять ее par derriere, дескать, женщины хоть и кричат при этом, но так им больше всего нравится, нравится, когда их "дерут", и чтоб я это учел на будущее, просто не у многих мужчин получается.

Объяснить экспозицию? Нарисовать схему?

Я смог. Получилось. Она орала. Снизу в потолок стучали соседи.

- Как хорошо ты меня "отодрал", - сказала Одиль, и мы с ней провалились в небытие, заснули рядом, вповалку, как солдаты после изнурительного сражения.

Примерно такой же урок повторился с Софи. Софи явилась на свидание вместо Одиль, объяснив, что подружку приревновал ее постоянный кавалер. По глазам Софи я догадался, что Одиль меня горячо рекомендовала, и ей не терпится. Что ж, смена караула, как в казарме. Я не возражал. К тому же фигура Софи была похожа на гитару, то есть излишество форм. И это прибавило мне пылу. После легкой разминки я положил ее навзничь ("Нет, нет, нет", - заверещала Софи) и всадил свой "клинок".

- No, nо, nо... tu est fou? No... Vas-y! Encore! Eme!

Выйдя наутро от Софи, я был убежден, что овладел наукой покорения женщин. Оставался лишь вопрос: зачем мне это надо? Разумеется, любой урок впрок, и обходной маневр, подсказанный мне подружками, теоретически переосмыслив, можно было использовать и на плацу. Однако в армии каждый сержант и так знал, что лучшая атака - это атака в тыл противнику.

* * *

Я сидел на площади Святой Екатерины. Квадратный каменный колодец сохранял еще тепло весеннего дня, поэтому публика предпочитала столики, выставленные у дверей кофейни и рыбного ресторанчика. Только что зажгли четыре газовых фонаря на столбах, и площадь преобразилась, стала похожа на большую уютную залу, где все расположились по-семейному. Вечер обещал быть приятным... Допивая вторую чашку кофе и вытянув ноги, гудевшие после пятичасовой ходьбы, я лениво-лениво думал: что, мол, дескать, и так далее, молодец полковник Лалонд когда еще мне выпадет фарт вести такое ленивое существование но почему здесь на площади и вообще во всех злачных местах Парижа всегда полно народу откуда такое количество бездельников в городе можно подумать что никто не работает с полудня до полуночи все сидят пьют жуют и глазеют друг на друга - нет иного более интересного занятия?

Хотя конечно вон там в углу за столиком красная шляпка сиреневая шаль красивая баба кавалер в сером плаще гвардейская выправка кудрявые бакенбарды влюбленная парочка сказав что у меня "гусарский клинок" Одиль посчитала что сделала мне комплимент ничего не смыслят женщины это же оскорбление ведь я служу в драгунском полку!

Да конечно молодец полковник Лалонд хотя честно говоря уже хочется в казарму интересно бы знать каким я был до ранения до контузии как проводил время на гражданке может был таким же бездельником прохлаждался в кофейнях брал за руку красотку в красной шляпке и сиреневой шали какой она ему послала обжигающий взгляд вряд ли это влюбленная пара вон гляди гвардеец кипит от злости!

Действительно, в углу назревали события. Красотка попыталась встать. Гвардеец в сером плаще силой ее усадил на место. Пророкотал, эхом отскочив от четырех стен, властный мужской голос:

- Если вы желаете быть шлюхой, то нет ничего проще! Площадь затихла, заинтригованная, и все услышали презрительный ответ:

- Эй, кто-нибудь, неужели все тут трусы? Помогите мне избавиться от этого хама.

"Какие глаза у бестии, - уж совсем не лениво подумал я, - вполне могут свести с ума. Только у меня отпуск, приятный вечер, я в уличные ссоры не вмешиваюсь".

Тем временем призыв красотки нашел отклик. Двое широкоплечих удальцов за соседним столиком переглянулись, встали и решительным шагом направились к паре. Резким движением белокурый гвардеец выхватил из-под плаща саблю.

- Назад, сопляки!

Удальцы-молодцы попятились. Страшный удар сабли развалил столик, за которым они сидели. Гвардеец бросил им под ноги горсть монет, звонко запрыгавших по булыжной мостовой. Красотка в сиреневой шали попыталась ускользнуть, но рука гвардейца легла ей на плечо.

Сообразительный официант, нагнувшись, начал искать монеты. Наверно, он опасался, что кто-то, пользуясь темнотой, наступит на монету ботинком, а потом втихаря ее присвоит. Однако публика собралась удивительно добропорядочная: все, как по команде, опустили головы и начали шарить под столиками, указывая официанту на блестящие кружочки. Под столики заглядывали даже клиенты рыбного ресторана, хотя туда монеты уж никак не могли докатиться.

- Полковник, отпустите, пожалуйста, вашу даму, - сказал я, обнажая саблю.

...Я это сказал? Помилуйте, граждане, да ничего подобного я и не думал говорить! Я провинциал, зачем мне встревать в парижские дрязги? После тяжелого ранения у меня частичная потеря памяти. Я пытался вспомнить, каким я был раньше, до контузии, и вот вспомнил на свою голову... Это он, дурацкая башка, тот, каким я был раньше, вытолкнул меня из-за столика, вылез, дурень, и саблю обнажил...

- Дуэль! - ахнула площадь.

Первые удары, обрушившиеся на меня, показали, что я имею дело с профессионалом. Я случайно (или по наитию?) назвал его полковником, но он фехтовал не хуже Лалонда, а против Лалонда я продержался три минуты. Мы рубились в центре площади, в свободном пространстве, как на манеже, но на манеже шли учебные тренировки, а тут меня били на поражение. Каждый выпад моего соперника, который я с трудом отражал, грозил смертью. Я понимал, что вот-вот он меня достанет, и, прощаясь с жизнью, успел подумать, что, видимо, в штабе перепутали, что тот, кем я был раньше, никогда не служил в кавалерии, служил, наверно, в артиллерии, а то и в интендантстве, иначе он не полез бы, дурень, в рубку на саблях, не втянул бы меня в безнадежный поединок, сейчас гвардеец снесет нам нашу дурацкую башку, совсем обезумел гвардеец, разве можно так яростно драться из-за женщины?

Вдруг раздались свистки, крики: "Полиция, полиция! Немедленно прекратите!" - солдаты вооруженного патруля скрестили перед нами штыки, меня крепко взяли за руки, и седой полицейский объявил:

- Вы оба арестованы. Дуэли запрещены еще декретами Революции.

Поверх солдатских плеч и скрещенных штыков я покосился на гвардейца и, убедившись, что его крепко держат и саблю отобрали, облегченно выдохнул:

- Какая же это дуэль? Урок фехтования на потеху публике.

Мой соперник мрачно на меня глянул, потом в его глазах мелькнуло нечто вроде признательности. За столиками начали аплодировать и выкрикивать:

- Браво! Красивый бой! Браво, офицеры!

Публика в пику полиции отводила от нас обвинение в нарушении общественного порядка. Может, зрители были рады, что мы не испортили им ужина и приятного весеннего вечера. Может, парижане, привыкшие к уличным представлениям, посчитали, что это была игра. В общем, хлопали так, что я малость испугался: как бы не потребовали повторить на бис.

Ободренный публичной поддержкой, гвардеец иронически хмыкнул:

- Ради чего нам было драться? Не вижу повода.

Реплика адресовалась полицейскому, а ирония - мне. Действительно, дамы в сиреневой шали и красной шляпке след простыл...

- Отвезти их в участок, там разберутся, - приказал полицейский чин.

С площади Святой Екатерины два выхода. Нас развели в разные стороны. На улице, куда меня вывел седой полицейский, ждал закрытый экипаж с кучером в цивильной одежде. Полицейский чин, отворив дверцу, положил на пол мою саблю в ножнах.

- Скажите спасибо, офицер, что это произошло не год назад. Карно или Сен-Жюст передали бы дело в Трибунал, и, уверяю вас, не сносить бы вам головы.

Пятясь и глядя на полицейского, я сел в экипаж, где уже кто-то был. Седой чин козырнул и захлопнул дверцу. Коляска тронулась, копыта зацокали по мостовой. Я обернулся к своему спутнику, резонно предполагая, что меня сопровождает патрульный солдат...

- Слава Богу, нам повезло, я быстро навела полицию, - взволнованно проговорила виновница моих сегодняшних бед, - он бы вас убил...

Ну... В общем... Да... Одно дело, когда наблюдаешь за ними на почтительном расстоянии... Абстрактно красивая женщина. Другое дело, когда эта абстрактность сидит рядом, невольно (вольно?) прижимаясь к тебе, когда коляска поворачивает, ты вдыхаешь аромат ее духов... Как она сказала? Не "вам повезло", а "нам повезло"... Да...

Мною овладела слабость. Сейчас бы сабля выпала из моих рук. Запоздалый страх? Когда он ударом развалил столик... Такой удар был у Лалонда, он демонстрировал его офицерам. Особое мастерство. Даже штатские зеваки поняли, с кем будут иметь дело, и иметь дело не пожелали. Мысленно я еще дрался на площади, в полумраке сверкала сабля гвардейца. Бац! Бац! Скрежет стали. Теперь, как бы со стороны, я видел свои ошибки, он трижды мог меня достать, то есть ранить. Не захотел? Он хотел наверняка, эффектным ударом разрубить меня, как столик, как муляж на манеже.

Ладонь коснулась моей щеки. Я услышал мелодичный, завораживающий голос:

- Успокойтесь, рыцарь. Вы были отчаянно храбры. Мы едем в мой дом. Я должна вас отблагодарить.

Я успел подумать, что не случайно полковник Лалонд отправил меня в отпуск, видимо, таково было указание врачей, я не готов еще к ратным баталиям, я не выдержал первого настоящего боя. Явно вернулась моя болезнь. Смутно помню проход по комнатам, какие-то лица (слуг?), нам сервировали ужин (есть я не смог, выпил немного вина), а потом будуар и бронзовый подсвечник с двумя свечами. Завораживающей красоты женщина смотрит на меня, в ее зеленых глазах полыхают зарницы, и под пламенем этого колдовского взгляда я таю, как свечка, и рассказываю свою историю, все, что знаю про себя.

- Бедный Жером, - повторяла женщина.

Я понял, что пропал. Я в ее власти. Заботливые руки меня раздели. Я ощутил ее гладкую атласную кожу... Во мне проснулась сила, мы слились в одно целое. Именно так! Мы соединились, и я делал все, чтоб ее не отпускать, ибо только в ее объятиях я не боялся сабельных ударов, я все забыл, существовала лишь она, только она, только мы вместе, и я понял, что любовь - это желание, желание не отпускать от себя женщину. Ни на день, ни на час, ни на миг.

И она, Жозефина, меня тоже любила и возвращала мне слова, от которых я терял разум, вернее, потерял бы, если удержал бы их в памяти,

Впрочем, значительно позже, когда обстоятельства заставили, я их вспомнил. Нежности пропускаю. Основной рефрен: какое счастье иметь молодого любовника!

* * *

Потолок был обтянут голубой материей, которая складками от центра, как спицы колеса, расходилась к стенам. Постель еще хранила тончайший аромат ее духов. В соседней комнате с зеркалами мне была приготовлена ванна с теплой водой. Там же на вешалке висел тщательно выглаженный мундир - мой и чистая рубашка - не моя, но мне предназначенная. На полочках, среди флакончиков и душистого мыла, я нашел даже бритву. Чью?

В гостиной меня встретил важный господин, коего я принял за хозяина дома (отца Жозефины?), но он сообщил:

- Мадам виконтесса вернется к вечеру. Приказала вас накормить.

Завтрак подали на тарелках с золотыми ободками, нимфетками и цветочками. Слева от тарелок лежали три серебряные вилки, справа - три ножа. В какой последовательности ими орудовать? Видя мою растерянность, слуга отвел глаза. Однако вельможа в напудренном парике, с розовыми щеками, в дореволюционной армейской форме с лентами королевских орденов, смотрел на меня с портрета надменно и осуждающе, и мне стало как-то неуютно. Я понял, что я в его доме...

Мои плебейские сапоги скользили по навощенному паркету. За дверью одной из комнат слышались детские голоса. Я спустился по лестнице, по светлой желтой ковровой дорожке (оглянулся: не наследил ли?), на выходе мне протянули плащ и саблю. "Я пошел прогуляться", - сказал я, хотя меня ни о чем не спрашивали.

Фиолетовый сумрак плыл по улице Короля Сицилии. Гостиница "Сгоревшая мельница" по сравнению с аристократическим особняком Жозефины выглядела воровским притоном. Я поднялся по узкой грязной лестнице со стертыми ступенями в свой нищенский номер и, не зажигая свечки, снял плащ, отстегнул саблю, рухнул на кушетку. И почти сразу началась дуэль. Как зарницы в глазах Жозефины, сверкала сабля над моей головой, только я дрался не с белокурым гвардейцем, похожим на немца, а с надменным вельможей в напудренном парике, и этот, сошедший с портрета на стене, владел тайной удара полковника Лалонда, и я знал, что он выбьет из рук мою саблю и развалит меня надвое, как муляж, и я звал Жозефину, лишь она могла меня спасти... Появилась ли она? Не помню. Я куда-то провалился и очнулся, когда рассвет четко обозначил раму окна. И тогда я заснул спокойно, без сновидений.

К полудню, приведя себя в порядок, я пил кофе в кофейне и хладнокровно обдумывал случившееся. Во-первых, нечего соваться к дому на Пасси. Во-вторых, мадам виконтесса проявила максимум благородства (приказала накормить!). Не пытайся вспомнить ее слова, произнесенные прошлой ночью. Для Жозефины это очередное приключение. Что еще требовать от красивой женщины? Не был ли белокурый гвардеец твоим предшественником ("Он бы вас убил!" - откуда такое знание предмета?), а потом захотел продолжить, то есть с точки зрения Жозефины, повел себя как хам. Не повторяй его ошибки. В-третьих, о свиданиях с мастерицей не может быть и речи. После Жозефины? Смешно. Значит, самое разумное вернуться в казарму.

Бодрым шагом я поднялся в свой номер, быстренько собрал вещи. Присел. Прилег. И провалялся пластом до вечера. Бредил Жозефиной.

За ужином в "Жареном петухе" я рассудил, что утро вечера мудренее.

На следующий день ноги понесли меня к Пасси. Я долго кружил около ее дома и наконец постучал деревянным молотком в дверь.

Мне могли не открыть, или на пороге мог возникнуть гвардеец с бакенбардами, или вельможа в напудренном парике, седой полицейский, дьявол с рогами - я ко всему был готов.

Открыл слуга, молча принял плащ, саблю, проводил на второй этаж в гостиную. Вошла Жозефина. В будничном платье, не накрашенная и не такая молодая, как мне казалось. Но для меня - еще более красивая. Легкий кивок вместо приветствия. Ее лицо ничего не выражало.

- Мадам, это было невежливо - уйти не попрощавшись. Мадам... Говоря это, я говорю ложь. Я пришел, чтоб увидеть вас.

Жозефина смотрела на меня... Да, ее взгляд обладал колдовской силой. Позже, привыкнув к Жозефине, я понял природу этой силы. Страстные слова, язвительные обвинения бушевали в ее голове - она подавляла этот гневный речитатив, не давала ему выплеснуться наружу. Ее глаза становились непроницаемыми, но скрытое за ними пламя обжигало.

Легендарный взгляд Жозефины, о котором впоследствии столько писали ее биографы, взгляд, которым она сразила шеренгу своих поклонников, взгляд, которым - цитирую - "она пронзила сердце того, кому была предназначена судьбою!"

Ничего этого я тогда не знал и не мог знать. Одно было ясно: бешеный от ярости (ревности?) гвардеец не успел на площади Святой Екатерины нанести роковой удар, а тут меня достали играючи.

Жозефина смотрела на меня, ожидая продолжения. Продолжения не было. Я повернулся, как на плацу, как учил своих солдат поворачиваться по команде "раз-два", и вышел из гостиной.

На крутом спуске к Сене меня обогнал знакомый экипаж и перегородил дорогу.

- Рыцарь, объясните Жан-Жаку, куда нам ехать, чтобы взять ваши вещи, сказала Жозефина.

Я сел рядом с ней.

- Вы повели себя, как жестокий, гадкий мальчишка.

Я смиренно прижал ее ладонь к своим губам.

* * *

Жозефина, женщина с бурной и сложной биографией, жила сегодняшним днем. Я, человек без прошлого, - завтрашним. Жозефина умела радоваться каждой счастливой минуте, меня терзала неопределенность будущего. Спрашивается, о чем еще можно было мечтать скромному провинциалу, которого, как говорится, принимали в аристократическом доме!

Принимали?

Меня кормили, поили, холили, лелеяли, заказали одежду у модного портного ("чучело в плаще, чтоб я тебя таким больше не видела!"), научили управляться с ножами и вилками за обеденным столом, на мои деньги мне разрешали лишь дарить цветы ("Виконт Александр Богарне имел солидное состояние, Dieu merri, якобинцы не посмели "заграбастать его своими грязными лапами"), а главное - меня любила самая обольстительная парижанка!

Я осмелился даже завести разговор о женитьбе. "Глупости, - парировала Жозефина, - я старше тебя на четыре года, и у меня двое детей". "Я хочу, чтоб их было пять, трое моих, а тебе - сорок лет" - "Почему?" - "Тогда бы ты меня не бросила" - "Бросить любовника, с которым я каждую ночь умираю в постели? Откуда у тебя эта неутомимость? Боюсь, ты скоро увлечешься какой-нибудь молодкой. Думаю, до меня ты просто не знал женщин".

Знал ли я до нее женщин? (Мастерицы не в счет.) Знаю ли я их теперь? Риторический вопрос: знает ли вообще кто-нибудь женщин? Благодарность, которую до сих пор я испытываю к Жозефине, не позволяет мне рассказать подробности наших с ней - как бы поделикатнее выразиться... Ночами было полное ощущение, что она вся, до последнего вздоха, принадлежит мне, и только мне! Когда мы гуляли с Гортензией и Евгением в Булонском лесу, она светилась от радости, видя, что я нахожу с ее детьми общий язык, мы весело играем, дурачимся... Запомнилось: мы сидим в кофейне на Риволи, Жозефина в зеленой накидке и новой прелестной шляпке, я в чем-то омерзительно штатском в крупную клетку, франтоватые нувориши буквально поедают виконтессу глазами, а она смотрит на меня, смотрит с гордостью (как на свою собственность?).

И еще она заметила, что у меня какие-то сложности с портретом виконта Александра Богарне, и тактично перевесила портрет из спальни в кабинет.

Всего несколько раз (не нарочно!) мне дали понять, что она хозяйка большого дома и великосветская дама.

...Случайно зашел в ее кабинет (бывший кабинет виконта), машинально (зачем?) начал перебирать бумаги на столе (счета на значительные суммы!), она заглянула в открытую дверь, ни слова не промолвила, однако я догадался: ей это не понравилось!

...Жан-Жак остановил экипаж у манежа Тюильри. Часовые у входа в парадной форме. Публика на них глазеет. И я тоже застыл. "Что с тобой?" - забеспокоилась Жозефина. "Какие-то воспоминания связаны с этим местом". Жозефина пренебрежительно фыркнула: "Какие? Умоляю, Жеромчик, не придумывай себе загадочных историй. Что может быть общего у тебя с Конвентом?"

"...Рыцарь, почему во взоре грусть-тоска?" - "Завтра кончается мой отпуск. При строгом казарменном распорядке не знаю, когда мы теперь увидимся". Жозефина рассмеялась мне в лицо: "Жеромчик, существуют распорядки и существуют полезные знакомства". Откровенно говоря, я удивился легкомыслию своей возлюбленной. Ее не страшит разлука со мной? Я ей надоел? Но еще более я удивился, когда полковник Лалонд сказал мне в пятницу:

- Готар, в субботу вечером и воскресенье у вас увольнительные. Кого из офицеров назначим дежурным по эскадрону?

...Иногда в память о дуэли на площади Святой Екатерины она называла меня Рыцарем. Чаще всего уменьшительными именами: Жеромчик, Драгунчик, Солдатик. И сколько было в этом нежности... Я чувствовал, что я для нее игрушка. Пусть. Ценность игрушки в самой себе. А что я мог дать Жозефине, кроме самого себя?

Во время нашего "медового месяца" у нее были две или три долгие отлучки. Она возвращалась поздно какая-то притихшая, усталая и уходила спать к детям. Объясняла: "Обязательные визиты к родственникам Александра. Снова вспоминали его казнь на Гревской площади, улюлюкающую толпу... Эта рана еще не зажила. Он отец моих детей. Ты должен меня понять..." Я понимал, всячески сочувствовал и запирался в ее спальне, подальше от соблазна.

И вот в субботу вечером, как обычно, Жан-Жак ждет меня у казармы, мы приезжаем в Пасси, а Жозефины нет. Метрдотель почтительно докладывает: "Мадам срочно вызвали к Богарне. Прислали карету".

М-да. Я понимаю, всячески сочувствую и уважаю ее отношение к родственникам. Однако... Меня тоже можно понять. Я из казармы Пять ночей бегал по потолку... Почему именно в субботу вечером? Нельзя было выбрать другой день?

Мадам появляется за полночь, возбужденная, злая, с ходу Выпивает бокал вина, говорит, чтоб сегодня я на нее не рассчитывал, и в ответ на мой обиженный взгляд закатывает истерику.

- Ты не представляешь себе, как мне трудно, как трудно женщине без мужа вести дом, заботиться о детях, об их будущем. Надоело от родственников зависеть, да они оплачивают мои счета, включая наем кареты с Жан-Жаком, не хочу... Подруга предлагает снять квартиру в Париже, присмотрела на улице Шантерейн. Возьму детей, сбегу туда. Если бы я была одна! Не могу, не имею права... Сложности с наследством... Должны думать о детях, поддерживать связи... Если бы ты знал, как это унизительно и противно - им, семейству Богарне, кажется, что я ничего не сделала для спасения Александра (слезы)... Я готова была на все, понимаешь на все... Ух, как я их ненавижу... Особенно Сен-Жюста!

Я позволяю себе прервать это извержение вулкана. Дескать, про родственников все ясно - рикошетом мне досталось за неспособность финансово содержать ее дом. Не спорь. Я понял и намотал на ус. Но любопытно знать, при чем тут Сен-Жюст?

Мне рассказывают историю. Когда Александра Богарне арестовали и посадили в Консьержери, Жозефина начала обивать все пороги. Бесполезно. Лучшие друзья отвернулись. Обвинение в контрреволюционном заговоре. Снять же это обвинение могли только три человека: Робеспьер, Кутон и Сен-Жюст. Робеспьер - фанатик. Кутон - злобный паралитик. Оставался Сен-Жюст, о нем говорили, что справедлив. Писала ему письма, умоляла принять ее лично. Назначил встречу. Приехала вечером в его канцелярию, в Бюро общего надзора полиции, готовая на все, понимаешь? Можешь себе представить, как женщина одевается перед таким свиданием, как обдумывает малейшую деталь туалета? А в приемной штук двадцать разодетых, расфуфыренных молодых дам! Кстати, среди них - четыре мои светские приятельницы... Каждая рассчитывала на свой шарм, каждая была готова... И поняв все про других, тем не менее молча сидела и ждала, ибо каждая втайне надеялась, что именно ее он предпочтет. Потом вышел какой-то задерганный, затюканный чиновник, сказал, что Сен-Жюст уезжает на заседание Комитета, Сен-Жюст сожалеет, что он не смог вас принять, но просит передать: он уверен, что Революционный трибунал решит ваши дела беспристрастно, порок будет наказан, добро восторжествует. То есть он над нами, дурами, поиздевался, показал нам вас много таких, готовых задрать юбки, а он, мол, выше этого! Так что, дорогой, я предложила себя, как публичная девка, да мною не воспользовались. До сих пор не знаю, кем он был, Сен-Жюст, идеалистом или изощренным палачом? Извини, милый, у меня раскалывается голова. Спокойной ночи...

На этот раз я не заперся в спальне, а по примеру Жозефины стал подливать себе в бокал вино. В кафе я заказывал вино к ужину, потому что все заказывали, и я делал как все, а тут бокал за бокалом, и я почувствовал, что оно помогает мне успокоиться, а то я так возбудился, так переживал за Жозефину, так ее жалел (уж не столько желал, сколько жалел), бедная, такое ей пришлось вытерпеть в ужасное время террора, которое, по милости небес, я не помню. Видимо, этот вечер был для меня поворотным моментом, я открыл лекарственную силу вина. Бокал, еще бокал, и я уже тупо бормочу: "Я была готова на все". Что значит эта фраза? Готова отдаться? Понятно. Готова на все? На что еще? Не понимаю. Любят женщины говорить красиво. Последний бокал. Спокойной ночи, моя Жозефиночка..."

* * *

Клонилось к закату лето 95-го года. Теперь в казарме обсуждали две основные темы: 1) Армия застоялась. 2) Зреет роялистский заговор. На пыльном плацу под палящим солнцем я проводил учения, вечерами фехтовал в манеже, пока моя сабля сама не выпадала из рук. Я спал без сновидений и просыпался с именем Жозефины на губах. Только неимоверные физические нагрузки помогали мне дождаться субботы.

Помню, в субботу 30-го термидора я вручил Жозефине свое месячное жалованье, половину которого мы тут же прокутили в таверне. И была совершенно феерическая ночь, и Жозефина, обессиленная, шепнула: "Ты мое счастье, Жером, единственное счастье!"

А утром ей принесли конверт, она вскрыла его, прочла записку, вспыхнула, скривила рот:

- Семейный праздник у Богарне. Совсем забыла. Пропал сегодняшний вечер. Так обидно...

Когда детей уложили спать, я усадил Жозефину в карету, присланную семейством Богарне, дорогую берлину с лакированными дверцами. Наследственная карета, в ней еще виконты ездили на королевские балы... "Проклятые аристократы, почему их недорезали в 93-м году?" - подумал я и, естественно, устыдился своих мыслей...

В казарму меня отвез Жан-Жак. Жозефина его специально вызвала, позаботилась о своем Жеромчике, Драгунчике, Солдатике...

Долго не мог уснуть, мерил шагами комнату. Бедняжка Жозефина, семейные обязанности, вынуждена присутствовать на скучных торжествах, мы бы с ней отлично провели время, но она зависит от родственников, сложности с наследством, она обязана думать о будущем детей... Кстати, почему семейный праздник без Гортензии и Евгения? Она читала письмо, покраснев, пригнув голову... А в карете у нее были мерцающие, отрешенные глаза...

И вдруг не я, а тот, кем я был раньше, сказал слова, которые я боялся услышать:

- Ложь. Измена. Жозефина поехала не к Богарне. Вдова казненного виконта. Ее втягивают во что-то нехорошее. Ты должен помешать этому.

* * *

Эскадрон расседлал коней. Солдаты отправились на обед. Я подошел к полковнику Лалонду:

- Мне надо в город. Дело государственной важности.

...В первую очередь, согласно уставу, я обязан был доложить своему непосредственному начальству, то есть Лалонду. Однако с того дня, когда он объявил, что я имею право на постоянные увольнительные, в наших с ним отношениях появились какие-то нюансы. Складывалось впечатление, что он знает обо мне больше, чем я сам. Полковник наморщил лоб и ровным служебным голосом ответил:

- Разумеется. Вы можете располагать своим временем.

Странное состояние я испытывал. Кто-то, скрытый во мне самом, командовал мною, вел по улицам, по лестницам, по коридорам департамента полиции. Почему я открыл именно эту дверь? Человек, явно обладающий властью, оторвал глаза от бумаг на столе, в глазах читалось недоумение: как посмел армейский офицеришка его потревожить? У меня секунда просветления, собираюсь извиниться, объяснить, дескать, после тяжелого ранения, контузии, наблюдается двойственность поведения, неадекватность поступков, однажды уже полез в драку на площади, подтолкнули... Но тут внезапно чиновник привстал, захрипел, застыл в нелепой позе, лицо его исказилось, словно он узрел в своем кабинете жуткий призрак:

- Вы?!!

Кто "вы"? Кто я? Я не спрашивал, я приказывал:

- Жозефина Богарне. Вдова Александра Богарне, участника контрреволюционного заговора. Подозревается в связях с роялистами. Я хочу знать, куда она ездит, с кем встречается, в частности, в прошлое воскресенье. Прислать мне доклад. Описать все, до малейших деталей.

На улице я почувствовал дикий приступ головной боли и еле-еле доплелся до казармы.

Конец следующей недели прошел без приключений. С Жозефиной - семейная идиллия. Моя эскапада в понедельник вспоминалась, как кошмарный бред. Где я был? Зачем? С кем говорил? Ведь я даже не назвал своего имени, не оставил адреса. Но если все это действительно произошло, не приснилось, не плод больного воображения, то ОНИ - тут я был уверен - меня найдут.

* * *

Полковник Лалонд протянул толстый конверт с сургучной печатью.

- Просили передать лично, из рук в руки.

По выражению его лица я понял, что полковник решительно ничего не желает знать ни о содержимом пакета, ни о том, откуда его прислали.

Я заперся в своей комнате и сорвал печать. На первой странице крупным почерком: "Строго конфиденциально. Прочесть и сжечь". Далее страниц десять агентурной разработки.

М-да... Зря я подозревал свою красотку в чем-то нехорошем. Жозефина была невинна, как цветочек, чиста, как родниковая вода. Абсолютно никакого касательства к заговору роялистов! Ну... обыкновенные женские слабости. Преимущественно с высшим командным составом. Например, бурный роман с генералом Лазарем Гошем (в какой славной компании я оказался!). Моего предшественника, с которым я дрался на дуэли, звали Мишель Ней. Полковник. Чин его я угадал, имя ничего не говорило. Зато имя человека, который мог приглашать Жозефину к себе в дом в любое время дня и ночи, объясняло все. И почему мне такой фавор в дивизии, и почему Жозефина так свободно распоряжалась деньгами? У нее не было сложностей с наследством, и она не зависела от капризов семейства Богарне. Она зависела только от капризов своего покровителя, Поля Барраса.

Я имел счастье наблюдать его на вантозских маневрах. Парадной рысью, поэскадронно, мы проходили перед группой генералов, среди которых выделялся штатский в белых чулках, малиновом камзоле с белым обшлагом и залихватской треухой шапке. "Кто этот щеголь?" - спросил я потом капитана Отеро. "Баррас? догадался Отеро. - Комиссар Конвента по армии и фактический правитель нашей многострадальной Франции. Отвечаю на вопрос, который вы, Готар, собираетесь задать. Баррас не самый худший политик. После Девятого термидора он почуял, куда дует ветер, и сразу отменил террор. Ему хватает ума прислушиваться к мнению профессиональных военных".

...Так вот, отвечая на вопросы, которые я, ей-богу, не собирался задавать, агентура мелким почерком сообщала о некоторых капризах Барраса, с явным удовольствием смакуя малейшие детали. В частности, Баррас во время интимного ужина заставлял Жозефину делать ему кое-что под столом.

Я сжег листы, выбросил пепел в окно (хотелось бы добавить: сжег и выбросил в окно свою любовь к Жозефине... увы...), захлопнул, несмотря на духоту, окно наглухо. Никто не должен был видеть, как я умираю, сгораю от ревности, катаюсь по полу, беззвучно плачу - но ведь ОНИ видят и слышат сквозь стены! К середине ночи я попытался себя образумить соображениями общего порядка: дескать, куртизанок надо содержать (а она содержала тебя - давай называть вещи своими именами), трудно одной вести большой дом, заботиться о будущем детей, и женщина, обладать которой мечтает весь Париж, естественно, находит богатого и могущественного покровителя. Зачем ей строевой офицер со смехотворным жалованьем? Для забавы. Так ли уж противны тебе были эти забавы? Но, ублажая Барраса, она сохраняла свою независимость, не скрывала - афишировала! - связь с тобой (я выступал как адвокат Жозефины!!!), и покровительство Барраса невольно распространилось и на тебя. Седой полицейский, почему он был так снисходителен на площади Святой Екатерины? Полиция обязана знать, с кем имеет дело. Мои регулярные отпуска - тоже результат умело заброшенной информации, дивизионное начальство не захотело ссориться с Жозефиной. Короче, в поведении Жозефины есть логика (и смелость!), она, можно сказать, невинна (ха-ха!), значит, решай для себя, как жить дальше: знаешь ли ты то, что знаешь, или делаешь вид, что ничего не знаешь? (Благоразумнее делать вид... а Жозефина будет продолжать делать под столом Баррасу...)

Почему я не повесился, не застрелился в ту ночь? Я вертел в руках заряженный пистолет, даже взвел курок...

Что меня остановило? Желание. Скотское, плотское желание, которое было сильнее меня. Провести с Жозефиной хотя бы еще одну ночь (которая спасет меня или спасет нашу любовь?), а там - гори все синим пламенем!

И вот наступил субботний вечер. Боже мой, что я с ней делал! До утра. В том числе, вспомнив совет мастерицы Одиль, взял Жозефину par deriere (она вцепилась зубами в подушку, чтобы не кричать). Всю ночь, до утра, я владел Жозефиной, я любил Жозефину, я мстил Жозефине, и она была моей, покорной, послушной, и к утру я почувствовал умиротворение и заснул в ее объятиях.

Днем я избегал оставаться с ней наедине. Она явно намеревалась меня о чем-то спросить. Но суета с детьми, какие-то визитеры...

- Ты не был похож ни себя, - сказала Жозефина за ужином. - Мне даже понравилось. Пронзительное ощущение.

Она смотрела как-то открыто, обнаженно, беззащитно... Интуиция мне подсказывала, что, если сейчас предложить Жозефине стать моей женой (забудем прошлое, начнем с белого листа!), она согласится, и я, вероятно, буду самым счастливым человеком на свете. Редчайший шанс, который мог соединить наши жизни.

- Тебе понравилось? - услышал я свой скрипучий, противный (чужой!) голос. - Мне бы тоже понравилось, если бы ты кое-что сделала под столом.

Ее лицо дрогнуло, как от невидимой пощечины. Жозефина тут же совладала с собой. Могло быть случайное совпадение.

- Хорошо, милый, - ее голос звучал бесстрастно, приглушенно, - если Рыцарь такой шалун.

Слово шалун меня взбесило.

- Не торопись, май дарлинг, обычно ты это делаешь перед десертом.

Теперь случайные совпадения исключались. Ей указали точное время, с любимым обращением к ней Барраса по-английски - май дарлинг.

Ужин кончился. Слуги недоуменно убрали со стола нетронутые блюда. Я угрюмо разглядывал узоры на скатерти, не поднимая глаз на Жозефину. В боях - помню я это или нет - мне приходилось наносить роковые удары. A la guerre comme a la guerre. Но наблюдать, как корчатся в мучениях - извините... И потом, выражаясь военной терминологией, я давал ей передышку, возможность перегруппироваться, хоть наскоро возвести линию обороны. Оценила ли она это?

Я упорно разглядывал скатерть и ждал, как Жозефина отреагирует. Могло быть:

1) слезы,

2) оправдания,

3) гневные обвинения (мол, как не стыдно повторять грязные сплетни?),

4) "Вон из моего дома!",

5) сама выбежит из столовой и хлопнет дверью.

Ничего подобного не происходило. Мы сидели за пустым широким столом друг напротив друга и молчали (вечность!). Я чувствовал, что меня испепеляет взгляд Жозефины. Дело принимало дурной оборот. Моей военной стратегии Жозефина противопоставила беспроигрышную тактику женщины: ждать, пока я сам за нее все себе объясню, найду ей веские оправдания, обвиню себя в жестокости, хамстве и в конце концов упаду перед ней на колени (никогда, опомнись, капитан Готар!), буду вымаливать прощения... Я боялся поднять на нее глаза. Еще немного...

- Ты не мог этого узнать, Жером, - заговорила Жозефина, и в голосе ее не было эмоций, что меня, признаться, удивило. - Дом Барраса плотно охраняется, дьявол туда не проникнет. Тебе сказали... Кто? Зачем? Кто нами играет? Меньше всего это нужно Полю.

...Прекрасно, послушаем про Поля?!

Конечно, он ревнует, но он политик, у него другие масштабы, он не видел в тебе опасного противника.

...Какая душка Баррас!

- Ты думаешь, я с ним, потому что ищу покровительства у власть имущих?

...Думаю, думаю, моя любовь, а иначе зачем? Ведь тебе хорошо со мной. Я кое-что научился понимать. Сама меня научила!

- Ты не понимаешь женщин, Жером. Год назад Поль прибежал ко мне в жутком состоянии, умолял меня его спрятать где-нибудь в доме. Мы были едва знакомы. Его трясло от страха... Он заметил, как на него смотрит Сен-Жюст. Поль сказал, что если Сен-Жюст так смотрит, значит, человек обречен на гильотину. Сен-Жюсту стало известно про заговор... Я отдалась Баррасу из жалости и... общей ненависти к Сен-Жюсту... Вот так, Жером, старая связь, и я ее поддерживала, потому что в какой-то степени была причастна к правлению страной. Я, наверно, честолюбива. Я не хочу быть ни куртизанкой, ни примерной матерью семейства... А сегодня я была готова все порвать и стать твоей женой

...Моя интуиция!

- Ты меня очень обидел. Намерен вернуться в казармы пешком? В такую темень? Мне будет спокойнее, если Жан-Жак отвезет тебя. Конечно, он шпион Барраса. И нам лучше, что мы это знаем. До свидания, мой гордый мальчик. Я не говорю "гуд бай, мой мальчик". Я говорю: "до свидания". Через неделю ты приползешь ко мне.

Экипаж отъехал от дома. Я услышал крик:

- Жером!

Жан-Жак осадил лошадей. Я оглянулся. Жозефина стояла в освещенном пространстве распахнутой двери.

- Жан-Жак, - сказал я, - мне обязательно надо в полк. Рано утром маневры.

Но всю дорогу этот крик, ее голос преследовали меня: "Жером!"

* * *

За неделю я провел большую работу над собой: самовнушение, самоанализ или, если хотите, выкорчевывание последних иллюзий. Ведь как я ни был занят службой (днем), обработкой металла (вечером на манеже), мыслями о Жозефине (24 часа в сутки), я следил за событиями. А события постарались, поднавалили: изменение Конституции, Совет Пятисот, Директория (во главе с Баррасом) - все доказывало, что Жозефина выбрала верную лошадку. Она метила в первые дамы Франции, моя честолюбивая виконтесса, и в ее жизни - логически! - для меня не оставалось места. Но звучал, звучал в ушах ее голос: "Жером!" - и было ощущение, что тогда, в тот вечер, все можно было переиграть... Переиграть как? Не явиться на маневры? Кто бы командовал эскадроном? И потом, суровый взгляд полковника... "Нет, - повторял я себе, - очередная химера. Рано или поздно Жозефина тебя выбросит, как надоевшую игрушку".

И все-таки в субботу, направляясь в манеж, я выглянул за ворота. Экипаж с Жан-Жаком на козлах стоял напротив казармы. Жозефина позаботилась, чтоб мое "приползание в Каноссу" было комфортабельным.

Да, она знала капитана Жерома Готара лучше, чем он сам себя. Ее верный Жеромчик, Драгунчик, Солдатик был готов наплевать на все свои клятвы, вскочить в карету, помчаться в Пасси, на полусогнутых подняться по лестнице в будуар, и там, уж точно, ползать, обнимая ее колени... Но ледяная рука того, каким я был когда-то, буквально сдавила мне горло.

Вечером в манеже мне удалось одним ударом разрубить надвое муляж. Получилось! И я был горд, что мои труды не пропали даром, что постепенно я овладеваю тайной мастерства ветеранов кавалерии.

В следующую субботу полковник Лалонд как бы между прочим спросил:

- Разве вас не ждут?

Ждали. Я видел. Плохо скрывая свои чувства, я посмотрел на полковника, и Лалонд поспешно отвел глаза.

Впервые за мое пребывание в казарме я получил три письма. Пришли с коротким интервалом. Конверты, надписанные круглым почерком, без обратного адреса. Я не вскрыл их. Однажды Жозефина черкнула мне записку, и я обратил внимание на округлость букв... Я собирался хранить письма как залоговый билет возврата в Пасси (если не выдержу, если сорвусь), но носить их в кармане мундира было не очень удобно. Я уж отмечал: армейские мундиры аккумулируют специфическое амбре (поэтому Жозефина купила мне сразу штатскую одежду и требовала, чтоб в ее доме я принимал ванну каждый день!!! То есть... Именно так!.. Задним числом я обиделся на Жозефину, холил, поливал из лейки эту обиду, обида придавала мне решимости противостоять соблазну). В любом случае я не хотел, чтобы письма набрали казарменный душок. И потом, в манеже я оставлял китель на вешалке, письма могли вытащить. Прятать в комнате? При желании их легко найдут. Кто? Те, кто видят и слышат сквозь стены.

Я стал мнительным, нервозным, мне казалось, что за мной шпионят...

Короче, я сжег письма. Компрометировать Жозефину не входило в мои планы.

А что входило? Ждать. Эполетами ее не удивишь, офицерское жалованье для нее - медные гроши, да я и не очень-то верил в свою успешную армейскую карьеру. Однако Жозефине 32 года, и когда-нибудь развратник Баррас предпочтет ей юных мастериц... Некому будет оплачивать особняк в Пасси и карету Жан-Жака. Бедная вдова с двумя детьми укроется в деревенской халупе (воображение дорисовывало соломенную крышу и грядки с морковной ботвой на огороде), подальше от злых языков. И вот тогда Жером Готар в своем пропахшем потом мундире медленно подъедет верхом, накрепко привяжет коня к покосившимся воротам и скажет:

- Мадам, ваш покорный слуга.

* * *

Незнакомый офицер обратился ко мне, как к старому приятелю: "Готар, помогите мне..." Я спустился за ним в подвальный коридор казармы (не подозревал о его существовании), он открыл какую-то дверь, улыбаясь, пропустил меня вперед. Дверь за мной захлопнулась, лязгнув замком.

- Садитесь, капитан Готар, - раздался начальственный голос из глубины комнаты.

Я сел за маленький столик, на котором горела свеча. С обеих сторон от меня, чуть наискосок, два больших зеркала. В них я хорошо видел себя и пламя свечи, но едва-едва различал три силуэта в глубине комнаты.

- Вы догадываетесь, где вы находитесь? - спросил меня тот же голос.

- Помещение для допросов военной разведки.

Пауза.

- Почему вы так уверены?

- Не знаю. Не могу сказать. Но я уверен, что вы пришли от Барраса.

После паузы, более длительной, другой голос:

- Готар, в результате контузии вы потеряли память, но не потеряли способность быстро схватывать ситуацию. Обнадеживающий признак - ведь я один из тех врачей, кто лечил вас в госпитале. Значит, ваша память со временем восстановится.

Силуэт приблизился. Танец теней. Пламя свечи заколебалось. На столе оказался стакан с какой-то жидкостью.

- Выпейте, Готар, это лекарство. Оно поможет прояснить память, правда, на короткий срок. Потом будет болеть голова, но так надо, Готар.

- Понятно, - сказал я, сжимая стакан и собираясь выплеснуть его содержимое на пол, - Баррас приказал вам меня отравить.

В полумраке другой половины комнаты засмеялись:

- Если бы Баррас хотел от вас отделаться, он придумал бы способ поэлегантнее. И полиция не вмешалась бы так энергично в вашу дуэль с полковником Неем на площади Святой Екатерины.

- У вас хорошая информация.

- Но нет той, которую мы надеемся от вас получить.

Я чуть не задохнулся от возмущения. За кого они меня принимают? Да, капитан Отеро просвещал меня "по политике", не скрывая своих симпатий и антипатий, ведь я же ни в чем не разбирался. Но я армейский офицер, а не доносчик! Или они желают выпытать у меня какие-то подробности касательно Жозефины? Мерзавцы!

Третий голос, мягкий, вкрадчивый. Такой дружественный, такой знакомый, что, услышав его, я даже вздрогнул.

- Капитан Готар, мы вас настойчиво просим и предупреждаем: не ведите, повторяем, никогда больше не ведите самостоятельных расследований! У человека, к которому вы обратились, неприятности... серьезные неприятности.

Они и это знают? Они все знают, неужели ты не понял? Они знают больше, чем записано в твоем полковом досье. Тогда у меня к ним множество вопросов... Но сначала надо выгородить человека, попавшего в беду.

- Передайте Баррасу, что мной руководили не личные цели. Я действовал так в интересах Республики. Хотел знать, кто замешан в роялистском заговоре. А почему чиновник исполнил...

Третий голос, не меняя дружественной интонации, перебил меня:

- Это детали, Готар, второстепенные детали. Главное, что вы правильно оценили опасность. Поэтому мы к вам пришли. И придем опять, если потребуют чрезвычайные обстоятельства. Это наша инициатива, не Барраса. Баррас по своей должности получит необходимую информацию - и только. Время не терпит, Готар. Выпейте лекарство.

Я выпил. Третий голос продолжал:

- Вы абсолютно правы, капитан. Зреет роялистский заговор. Заговор разветвленный, в него втянуты значительные силы. Заговорщики формируют штурмовые колонны. Республика в опасности! Завоевания Революции в опасности! Патриоты должны сплотиться. Роялистский заговор, Готар.

...Третий голос варьировал одни и те же фразы, но этот набор слов меня успокаивал. В нем было что-то привычное. Где я мог слышать этот голос, почему он мне знаком? Или просто мне знакома интонация, с которой произносятся эти слова? В голосе теперь как будто пели трубы, стучали барабаны. Тра-та-та, Республика в опасности! Та-та-та, та-та-а-а-а, роялистский заговор, первая шеренга - в ружье!.. Слегка кружилась голова. То ли от лекарства, то ли от повторения фраз. Но вот я уловил нечто новое:

- Десятого мессидора прошлого года бригадный генерал артиллерии Наполеон Бонапарт был вызван в Революционный трибунал. Суд не состоялся, ибо в дело вмешался член Комитета общественного спасения, человек, обладавший тогда огромным влиянием, который специально явился на слушание. После Девятого термидора материалы по обвинению Бонапарта исчезли из архивов, как и многие другие дела. Однако вы, Готар, по чистой случайности прочли это досье. Напрягите память, вспомните, что там было. Обвинялся ли Бонапарт в связях с роялистами?

Неожиданно прямо перед глазами отчетливо всплыли рукописные листы, и с убежденностью, поразившей меня самого, я произнес:

- Дело строилось на ложном доносе майора Лекруа, бывшего королевского гвардейца. Лекруа обошли чином, и он сводил счеты с Бонапартом. Генерал Бонапарт никогда не был связан с роялистами. Наоборот, симпатизировал якобинцам. Генеральское звание Бонапарт получил по рапорту комиссара Конвента Огюста Робеспьера, брата Неподкупного...

Дикий приступ боли расколол мне голову. Я очнулся на госпитальной койке, в сумеречном состоянии (сумерки на улице?), очень хотелось спать, но в мозгу моем еще покалывали иголки, а в виски били, как в барабан: "Бух! Бух! Бух!" Зачем меня разбудили, что там бухает за окнами? Прислушавшись, я понял, что это грохот артиллерийских орудий. Неужели австрияки прорвались к Парижу?

И опять провал, и когда я пришел в себя (когда? через день? через неделю?), в голове была вата, уже ничего не покалывало и не стучало в висках. Ставни окна открыты, солнечный луч грел мне ноги, за окном чирикали воробьи.

Заглянул врач, ласково зажмурился:

- Поздравляю, Готар, кризис миновал. Теперь вы быстро поправитесь. Вот примите микстуру. И отдыхайте Хорошо, что вы много спите. У вас железное здоровье.

- Долго я провалялся?

- Скажем, так какой-то отрезок времени. Ерунда по сравнению с вечностью.

- А в этот отрезок времени, случайно, не началась война? Мне показалось, что я слышал артиллерийскую канонаду.

- Вы пропустили важное событие, - оживился врач. - Был подавлен роялистский заговор. Военный комендант Парижа генерал Бонапарт расстрелял мятежников из пушек у церкви Сан-Рош.

- В центре города стрелять из пушек? Невероятно!

- Крутая мера, - согласился врач. - Есть жертвы среди гражданского населения. Но у мятежников было численное превосходство. Баррас не ошибся, назначив комендантом Парижа энергичного человека.

"Ему помогли не ошибиться, - подумал я. - А генерал Бонапарт далеко пойдет".

* * *

В начале 96-го года генерал Бонапарт собрался действительно далеко: освобождать Италию от власти австрийской короны. Все офицеры нашей дивизии мечтали попасть в армию, формируемую Бонапартом На казарменном жаргоне это называлось "кони бьют копытами". Я бы тоже с великой радостью отправился в Итальянский поход. Чем бы он ни кончился, - пусть моей гибелью от пули или сабли, - все лучше, чем тот бред, в котором я жил. Да, Жозефина умерла в моем сердце. Я поставил точку. Две точки. Десять точек. Ну и что?.. Я беру увольнительную, иду к дому в Пасси. Открывается дверь. На пороге Жозефина! "Жером?" И она падает в мои объятия. Нет, не так. Жозефина молча поворачивается, поднимается на второй этаж, я следую за ней, мы сидим в гостиной, ее взгляд испепеляет меня: "Гадкий, жестокий мальчик!" Нет, не так. Я прогуливаюсь около казармы, замечаю, что меня сопровождает экипаж с Жан-Жаком на козлах (экипаж больше ни разу не появлялся)... Я пью кофе на площади Святой Екатерины - и вдруг за спиной знакомый голос: "Рыцарь, угостите даму бокалом вина". И вот так, в разных вариациях, это прокручивалось в моей голове. Наваждение не кончилось. Кончилась зима.

* * *

Полковник Лалонд смотрел на меня с нескрываемым любопытством, как будто узрел нечто ему неведомое, как будто я трижды повторил его знаменитый сабельный удар. На конверте, что он мне вручил, стояла печать: "Штаб генерала Н. Бонапарта".

В своей комнате я торопливо вскрыл конверт. Одновременно ощутил разочарование и учащенное сердцебиение. На узком листе бумаги строчка круглых букв:

"Жером, верните, пожалуйста, мои письма. Верю, вы человек чести".

Какая умная чертовка! Угадала, что конверт с печатью штаба армии Бонапарта меня обязательно заинтригует. Как она его раздобыла? Хотя при ее связях... Конечно, надо ей ответить.

Длинным посланием с намеком все возобновить? И опять превратиться в игрушку в ее руках? Нет, никогда! Сам факт, что письма не были прочитаны, ее обидит... Надо ли это тебе? Можно объяснить тогдашним твоим состоянием, дескать, естественная защитная реакция. Продолжать гнуть свою линию, то есть дать нейтральный вежливый ответ?

Мои размышления прервал визит капитана Отеро. По его глазам я понял, что слух о конверте из штаба Бонапарта разнесся по казарме. Ведь это могло быть предложением подать рапорт о переводе, и если предложили мне, то кто следующий? Видимо, в полку мне прочили блестящую карьеру, ибо после нескольких ничего не значащих фраз Отеро приступил к делу:

- Готар, из чувства товарищества, полковой корпоративности не могли бы вы походатайствовать, чтобы наша часть была зачислена в Итальянский поход?

Я криво усмехнулся. Небось Отеро пришел как глава делегации. Делегация затаилась в коридоре. Придется разочаровать коллег.

- Сожалею, я не знаком с генералом Бонапартом. Никогда не был ему представлен.

- Готар, шутки в сторону. Существуют другие каналы...

- ???

- Хорошо, ваше право держать в тайне то, что было известно всему Парижу. Но теперь это в прошлом. И одного слова виконтессы Богарне будет достаточно, чтобы повлиять на нашу общую судьбу.

Так получилось, что я не заимел друзей в полку. Возможно, моя вина, хотя я старался поддерживать добрые отношения со всеми офицерами, с Отеро - в первую очередь, ведь он в какой-то степени меня опекал. Однако тут я вспылил. Грубо, сапогами залезать в мою личную жизнь (которой уже не было!)? Значит, из чувства товарищества, полковой корпоративности (Смирна-а-а-а! Направо равня-я-йсь!) я должен просить Жозефину, чтоб она попросила Барраса (до или после ее упражнений под столом?) замолвить словечко перед Бонапартом о нашей кавалерии-сиротке?

- Что известно Парижу, мне неведомо. Давно не был в увольнении. А вам, Отеро, известно, что Баррас побаивается Бонапарта. Вы мне сами объясняли: Директория утвердила план итальянской кампании, ибо желает услать подальше строптивого, непредсказуемого генерала. Расстрел роялистов из пушек в центре Парижа произвел сильное впечатление не только па публику.

- При чем тут Баррас? - изумился Отеро.

С минуту мы глупо глядели друг на друга.

- Наверно, вы не в курсе, - пробормотал Отеро извиняющимся тоном. - В высших сферах об этом только и говорят.

- Не вхож в сферы, - отрезал я сухо.

- Готар, официальная церемония назначена через неделю. Генерал Наполеон Бонапарт женится на Жозефине Богарне.

* * *

Мой ответ уместился в две строчки:

"Мадам, клянусь жизнью, письма были сожжены невскрытыми. Об их содержании никто никогда не узнает".

* * *

Долгие годы я размышлял над этой историей. По прихоти судьбы мой путь пересекся с траекторией Кометы. Финал закономерен. Я не был достоин даже находиться с ней рядом. Да, Баррас сам познакомил Жозефину с Бонапартом, намеревался с ее помощью контролировать генерала. Да, кто-то заранее позаботился, чтоб убрать меня с дороги. Все так, но я-то вел себя как болван, по чужой подсказке, меня элементарно спровоцировали, я оказался послушной куклой в чьих-то руках. Я пускал сопли, лез на стенку, а проницательная Жозефина сразу догадалась: "Кто? Зачем? Кто нами играет?" Интуитивно она поняла то, что я понял гораздо позже.

И когда игра пошла по второму кругу, когда после вынужденного отречения Жозефина угасала в замке Мальмезон, я хотел, я должен был ее навестить.

Но играли уже другой колодой, сменились правила, многие игроки выбыли из игры, и на карту ставили карту Европы.

Крупные заголовки французских газет: "Бернадот вошел в Бельгию!" - вызвали панику в Париже На севере грохотала война Рушилась Империя. Нас с Жозефиной разделяла линия фронта.

И не меня она ждала.


III. ДЖЕННИ

Почему восемьдесят метров с барьерами? Потому что половина из ее класса вообще не могли перепрыгнуть через барьер, тем более на скорости Ее это сразу выделило, и мальчишки к ней стали относиться не так, как к другим девчонкам, зауважали.

Почему юношеский рекорд Латвии? Потому что Зигрида Юрьевна, тренер "Буревестника", строгая дама с аристократическими манерами (говорили, что она из семейства прибалтийских баронов), которую все побаивались, ее в упор не видела. В глазах Зигриды Юрьевны Дженни была обыкновенной еврейской девочкой, без выдающихся физических данных; такие косолапые плебейки ходят какое-то время на тренировки, потом исчезают бесследно. Почему Дженни буквально страдала от невнимания Зигриды Юрьевны? Бессмысленный вопрос Просто наступает момент, когда человеку (человечку!) надо, чтоб внешний мир, чужой и холодный, на все взирающий равнодушно, наконец тебя заметил. И, как правило, внешний мир олицетворяется в ком-то конкретно: в мальчике в кожаной куртке на платформе "Дубулты", в школьном учителе биологии, в черноволосом итальянце-бизнесмене в костюме от Риччи, в пожилом художнике в ленинградском ателье (спокойно сказавшем: "Раздевайся! Да не для этого, дура! Рисовать тебя буду, ню!") или в тренере "Буревестника", что в конечном счете не самый плохой выбор. Дженни тренировалась как одержимая, плюс ежедневно по утрам делала кроссы по парку, она знала, что все зависит от нее самой - ее воли, силы, собранности. И вот в финальном забеге республиканских соревнований она, неожиданно для всех, легко перелетев последний барьер, первой коснулась ленточки! И ей не забыть, как на нее тогда смотрела Зигрида Юрьевна (внешний мир ошарашенно трет глаза: что происходит? я пропустила такую девочку?). Естественно, изменились отношения, тренерша ей достала олимпийскую форму made in Bulgary, адидасовские кроссовки, приглашала домой на ужин, где Дженни и научилась красиво орудовать ножом и вилкой.

Позже коварный внешний мир воплотился в столичного Знаменитого Актера, 3.А. (мужественно скрывавшего под маской неизменной веселости свои многочисленные хвори). 3.А. преследовали поклонницы, самоуверенные московские шлюхи, но Дженни пробилась и через этот заслон (воля, собранность и женская сила, которую в себе она уже почувствовала), и 3.А. нахально звонил в деканат Первого медицинского института и вежливым голосом просил: "Будьте добры позвать... это 3.А. из Театра Сатиры". И надменные секретарши деканата резвым галопом скакали по коридорам и разыскивали ее, никому не известную (и разом ставшую известной) первокурсницу.

В Рижский медицинский ее не приняли по банальной причине: пятый пункт, квота на евреев была исчерпана. В шестнадцать лет остро переживают явную несправедливость. Но вместо того, чтобы обидеться на весь свет и целый год бить баклуши в привычной рижской молодежной компании, Дженни рискнула - поехала в Москву и прошла по конкурсу в Первый медицинский. (Рискни! - стало ее девизом.) Смехотворная стипендия, комната в общежитии на шесть коек и прочие атрибуты райского студенческого быта Дженни не устраивали. Существовать за счет родителей она принципиально не хотела. Брать деньги у мужиков было бы унизительно. Любимая заставка советских кинематографистов: крупным планом дверь с надписью: "Нет выхода". Только не для Дженни. Прокрутив несколько операций с импортными тряпками, она быстро разобралась в обстановке. Зарегистрировала кооператив, сняла подвал, купила машины и засадила своих студенток за работу. По ее эскизам студентки с утра до ночи кроили и шили "импортные" маечки и брюки, а Дженни развозила по торговым точкам дефицитный товар. Трудовой коллектив вкалывал с энтузиазмом, ведь такие деньги никому не снились. Дженни переселилась в двухкомнатную квартиру на Фрунзенской набережной, приобрела подержанный "фольксваген"-пикап и начала подрабатывать как маклер сдачей московской жилплощади иногородним.

Страна, разбуженная перестройкой, слабо шевелилась, никто толком не знал, что можно и что нельзя. Подпольные миллионеры, имевшие горький опыт общения с ОБХСС (не путать с КПСС!), пока не спешили высовываться. Желторотая молодежь, будущие дерзкие кидалы и мастера офшорных фокусов, еще не понимали, что выгоднее - рэкет или покер? - и куда податься - в фирмачи? хохмачи? трепачи или циркачи? - и какая разница между дилером и киллером?

Дженни рисковала, но не зарывалась. Снимала пенки. По ее мнению, жаловаться на отсутствие денег могли лишь лентяи и идиоты. Никогда больше она не чувствовала себя так вольготно в финансовом отношении, как в период московской учебы. И училась еще заочно во ВГИКе!

Спрашивается: откуда столько энергии? Пожалуйста, спрашивайте.

Сама Дженни не спрашивала, энергия ее была естественная, как дыхание.

"Очень целеустремленная девочка", - говорили все вокруг.

Родители, обеспеченные рижские врачи, далекие от политики, на которых вроде ничто не капало, сообразили, что ради блага их дочери они должны переехать в другие края, где все стабильно и удачная инициатива приносит твердые дивиденды. Родина вечно зеленых помидоров в любой момент могла крутануться в обратную сторону, и опять возникнут проблемы с пятым пунктом, а частных предпринимателей посадят... ну, не в тюрьму, надеемся, дочке повезет, посадят на зарплату в 85 рэ. Корыстные мотивы? Не только. Остались в памяти рассказы бабушки, свидетельницы того, как в ее захолустное местечко ворвалась конница Петлюры и порубила всех евреев мужского пола, мирно читавших Тору в тени придорожных деревьев. Таким образом, Дженни внутренне была готова к перемене климата. Однако в еврейском дружном семействе если что стабильно, так сложности: то дед заболел, то бабка, то тетка разводится, то жена дяди не дает разрешения, то младшая сестрица Дженни укатила с грузинским мальчиком на Кавказ - ищи ветра в поле! И потом, межпуха намыливалась в Израиль, а тут появился Джек, совпало много обстоятельств, и Джек, как и подобает боксеру, резким ударом отправил Дженни в глубокий нокаут, в Америку.

Более всего поражало саму Дженни, что в Лос-Анджелесе она утратила свои честолюбивые планы, превратилась в обыкновенную бабу, спряталась в скорлупу семьи и была счастлива, особенно когда родилась Эля. Такая метаморфоза с ней, с Дженни! А еще ее называли целеустремленной девочкой! На диком московском западе ее подружки, робкие ученицы, вышли на дорогу большого бизнеса. Правда, раздавались и ночные истерические телефонные звонки и знакомый голос плакал в трубку: "Меня обобрали до нитки, прокрутили на пятьдесят тысяч долларов!" Короче, когда Дженни пыталась заводить разговор на тему: где прошлогодний снег, боксерская реакция Джека сразу сбивала ее с ног:

- Скажи спасибо, что я тебя увез оттуда. Ты начинала в вегетарианский период. С твоим характером сейчас тебя бы пристрелили или изуродовали.

И Дженни понимала: Джек, пожалуй, прав.

Что же касается обстоятельств, имеющих скверную тенденцию совпадать, то к тому возрасту, когда ее могли избрать депутатом Верховного Совета (21 год), Дженни убедилась: мальчики ее поколения приятны в постели, забавны на вечеринках, но... полная пустота и ничтожество. Употребить очередную телку, на халяву заработать сто долларов, сесть в иномарку, напиться вусмерть в ресторане - предел их мечтаний. Более того, в компании своих сверстников Дженни становилась такой же, как и они. Ее заносило. Не два-три вздыхателя, вокруг нее должна была клубиться вся улица, вся тусовка! Однако романтические чувства из мезозойской эры ее предков считались смешными, мальчики клубились охотно, когда чувствовали запах свежесорванной клубнички. Короче, дорогой мой профессор Энтони Сан-Джайст, вряд ли я расскажу тебе все мои подвиги, ибо случалось, что твоя целеустремленная девочка вела себя как девочка легкого поведения ограничимся этим эвфемизмом. И вопрос не в том, кто кого употреблял - у Дженни на этот счет была своя теория, - просто Дженни поняла, что ее натуральное окружение - замшелое болото, в которое можно погрузиться и не вылезти. Еще один довод в пользу Калифорнии, где солнечные дни одиннадцать с половиной месяцев в году.

Роман с 3.А. открыл ей какие-то вещи в ней самой, или, скажем так, ее настоящий человеческий умственный потенциал. Роман был обречен заранее. Тривиальная ситуация: неглупая жена, позволяющая мужу прыжки в сторону и умело игравшая на семейной привязанности и его любви к ребенку. И слишком много славы. И слишком много профурсеток вокруг, ждущих удобного момента запустить руку в его брюки. Разумеется, Дженни нравилось появляться с 3.А. в престижных домах, на концертах и в театре и слышать со всех сторон восторженное "ах", и ощущать на себе завистливые взгляды. 3.А. был слаб, капризен, мнителен, но личностью - совсем другой интеллектуальный уровень. Личность, величина, человек иного измерения - таких теперь нет, вымерли, как мамонты. За ним хотелось тянуться, учиться всему, в том числе и душевной щедрости, размаху. Самое интересное: он ее не подавлял, она чувствовала, что соответствует ему, что его слабость компенсируется ее силой, и сложись жизнь иначе, они бы составили идеальную пару.

Когда он упал на сцене и после лежал в больнице, так и не приходя в сознание, его друзья, дежурившие у изголовья, впустили Дженни в палату. Они помнили, что она для него значила. Она плакала над ним и (признаться или нет?) оплакивала себя. Она думала, что теряет последний шанс. Ведь окажись она в адекватной себе компании, кто знает, может, и она бы стала значительной личностью, кем-то вроде Голды Меир или Софьи Перовской.

Джек (тогда еще Джек Лондон) козырнул картой. Географической. И он был старше ее на 15 лет. Значит, по логике, она попадала не только в другую страну, но и в другую среду. Особых иллюзий в городе Грез Дженни себе не строила. Внешне она не соответствовала американским стандартам (голубоглазая блонда, рост 180 см, причем полтора метра приходятся на ноги), около нее не затормозит красный "феррари" и известный режиссер не позовет: "Хэлло, бэби, я хочу тебя снимать в кино". Такие номера откалывали в Москве третьестепенные киношники, и кончалось, естественно, тем, что девочку не снимали, а с девочки снимали. Однако по теории вероятностей где-нибудь в десяти милях от Голливуда вполне мог иметь место какой-нибудь вшивый коктейль, и какой-нибудь (нибудь - второй смысл: не быть?) старый приятель Джека, сменивший боксерские перчатки на... Осветитель? Оператор? Администратор? Козел-каскадер в телеогороде? И вот светская беседа о погоде плавно заворачивает на профессиональные творческие темы (скандал на съемке, который закатила N, звезда секс-поп-рока) и приятель Джека, заинтригованный эрудицией Дженни (все-таки ВГИК, факультет кинокритики!), небрежно роняет: "Позвони мне, деточка, в контору". И если бы Дженни зацепилась хоть четвертой ассистенткой пятого помощника, то дальше благодаря воле, энергии, целеустремленности - она бы вышла со временем на определенный уровень, она бы поднялась по этажам. Режиссер? Гм... проблематично. Пресс-атташе? Возможно. Менеджер? Да! Человек, к которому прислушиваются звезды и мимолетные кометы голливудского небосвода. Ведь от нее бы зависело, какая завтра будет погода.

Фигушки, фигушки, фиг-фигнюшечки!

Ее Лос-Анджелес оказался глухой провинцией. Из этой провинции не было доступа в воздушные телекинозамки. Видит око, да зуб неймет. Как ни странно, теоретически из Москвы было ближе. Гостя из Москвы встретили бы не через парадный ход, но с любопытством. Правда, для этого требовалось быть 3. А. или... быть рядом с 3.А.

Она не нашла адекватной себе компании. Нашла работу в медицинской компании. Поднялась на второй этаж. Вице-президент. Звучит впечатляюще.

Звонит Президент:

- Дженни, мы горим. Нам надо триста тысяч долларов.

Что ж, разговор в духе большого бизнеса. А подоплека? Хозяин, хитрый, пронырливый япошка, сделал деньги на медицинских страховках. И продолжает в том же направлении. Значит, Дженни нужно просмотреть досье каждого пациента и посоветоваться с каждым врачом. Какой курс лечения в госпитале они могли бы еще провести (совсем не обязательно, что проводили!), который социальное страхование обязано компенсировать. И не лепить от фонаря (перелом обеих ног шизофренику! Выгодная операция, да инспекция Сошел Секьюрити, социальное страхование поймает, накажет крупным штрафом, и накрылись тогда карьера Дженни алюминиевой пуговицей), а придумать нечто достоверное, например, в случае с шизом - ежедневные сеансы психоанализа. Их наличие или отсутствие никаким рентгеном не обнаружить. Тут главное - не промахнуться. Безнадежному шизу психоанализ - как мертвому припарки, явная ошибка диагноза, доктора на себя ответственности не возьмут. Выбрать полувменяемого пациента, который бормочет несусветную чепуху, - к нему инспекция приставать с вопросами не будет. Выбор кандидатов (в депутаты!) на совести докторов. Задача Дженни просчитать рентабельность операции и, если годится, - правильно ее оформить, внести в компьютер. И искать следующую. Это Дженни называла "скрести по сусекам". Так она наскребла требуемую сумму. Между прочим, зарплату ей платили не за это, от основной работы ее никто не освобождал. Никого не интересовало, как Дженни выкрутится, хоть сиди по ночам. Зато когда она приносила то, что наскребла, на блюдечке с голубой каемочкой, представитель Страны восходящего солнца встречал ее, как императора Хирохито. "У тебя не голова, а филиал Уолл-стрита!" Хирохито с Уолл-стрита! В Дженни пропадал поэт.

Но где наша не пропадала! Пусть ей не мелькать на голливудских party, не украшать своим присутствием интеллектуальные тусовки - эта жизнь прошла мимо, у Дженни другой путь. Нормальные герои всегда идут в обход. Она вылезет, наберет сил и опыта (и материальных средств), а потом откроет собственный бизнес. Деловая женщина, хозяйка фирмы, офис в стеклянном небоскребе Даунтауна - вот исполнение ее американской мечты.

И хорошо бы ей заранее запастись партнером. Лучше - партнером и мужем по совместительству, с деньгами, связями и чтоб умел пахать, не отлынивал от работы. К экзотическому Востоку Дженни склонности не имела. Выходцы из России автоматически исключались. Сколько она их повидала, непризнанных гениев театра, кино, зубоврачебных кабинетов, общественных туалетов, геологических перемычек и дверных отмычек - перекуры, перезвоны, пожарная боевая готовность к задушевной беседе о смысле жизни и к приему стакана. "А работать когда будешь?" "Работать? Завтра". (Вот кто пахал почти круглые сутки на концертах, съемках, спектаклях и репетициях - так это 3.А. Не халтурил, вкалывал без дураков. Увы, 3.А. - штучного производства, таких больше не делают.) То есть вырисовывался портрет-робот (Роберт? Пускай повесится!) туземного американца, потомка пионеров и землемеров, помесь ковбоя с плейбоем (писать, писать надо Дженни стихи!), неутомимо погоняющего лошадей или машину мощностью в двести лошадиных сил. Но тут вступала в действие специфика Города Ангелов. К тому же плейбоя требовалось заарканить в ближайшие несколько лет, ибо Дженни, как специалист по истории кинематографа, знала: плейбои-ковбои гонялись по пустыне и прериям за кем и чем угодно - коровами, бандитами, золотом, бизонами, дилижансами, индейцами, злодеями, прохиндеями - и никогда никто за пожилыми дамами!

Леди и джентльмены! Не выдавайте наших тайн! Ведь на самом деле смелая и решительная Дженни была жуткой паникершей, она дико боялась возраста.

Ладно, разберем проблему строго и научно. Слово докладчику и оппоненту.

Докладчик:

- Природа крайне несправедлива к женщинам. Девичий век короток. Сейчас на меня много охотников...

Оппонент (хихикая):

- Я бы тебя трахнул.

Докладчик:

- А через десять лет?

Оппонент:

- В тридцать пять баба ягодка опять!

Докладчик:

- А через двадцать? Оппонент:

- Мм... смотря по обстоятельствам.

Докладчик:

- Да ты и смотреть на меня не будешь. На пятидесятилетнюю женщину залезет разве что верный муж раз в месяц в целях поддержания своего здоровья. Я разочаровалась в мужиках. Умные, многоопытные, талантливые мужики, все после пятидесяти теряют голову, скачут козлами за молоденькими юбками, падая по дороге от инфарктов. Мужик, он долго в цене. Вон Тони. Сколько баб еще готовы (вижу по их глазам) немедленно лечь с ним в постель, а ведь ему за... за... даже не знаю, надо спросить.

Оппонент (притворно вздыхая):

- Закон природы... Кстати, замечание по стилю. Молоденькие юбки неграмотное выражение.

Докладчик:

- А образ старого козла тебя устраивает? О'кей, поговорим о природе. Ты хотел меня трахнуть. Да не красней... На сколько раз ты способен?

Оппонент (оживившись):

- Такая сексапилочка! Четыре или пять.

Докладчик:

- Хвастун бессовестный! Два, три раза, и ты отвернешься, захрапишь. А я, по закону природы, еще желаю. Что прикажешь делать? Бежать к другому?

Оппонент (возмущенно):

- Это блядство!

Докладчик:

- Это лицемерие! Когда на меня спрос, я не имею права им воспользоваться. Нарушаю законы приличия. Для мужика поиметь как можно больше баб - дело чести, доблести и геройства. Почтенные литературоведы изучают донжуанский список Пушкина. Скоро он станет академическим предметом, студенты будут по нему сдавать зачеты, зубрить наизусть: "такого-то числа с Божьей помощью уе... Анну Керн". Прошу прощения, цитирую по первоисточнику. В то же время амурные подвиги Анны Керн стыдливо замалчиваются. Почему? Ведь не потаскуха. Пушкин ее назвал "гением чистой красоты". Да слишком много было амуров, публика шокирована. Значит, если мужик получает удовольствие от женщины - бурные, продолжительные аплодисменты. Если женщина от мужика - из зала оскорбительные выкрики: "ай-я-яй, как не стыдно!" Но когда через энное количество лет я захочу на законном основании, то обнаружу вокруг себя пустыню: ковбои и плейбои стремительно улепетывают к горизонту.

Какая резолюция принята в итоге научной дискуссии - нам неведомо. Во всяком случае, это не поколебало решимости Дженни искать американца с нужным профилем. Иначе она повторит за Марселем Прустом поиски утраченного времени. Что тянуть? Как гласил советский лозунг: "Наши цели ясны, задачи определены. За работу, товарищи!" Причем Дженни была не прочь выполнить пятилетку в четыре года, советское воспитание.

И вдруг - та-та-та-та! та-та-та-та! - позывные Судьбы, Пятая симфония Бетховена (эрудитка Дженни, с ума сойти!), встреча в столовке самообслуживания на Вилшер-бульваре. Все планы к чертовой матери. Нужному профилю энергичного ковбоя-плейбоя, компаньона по бизнесу профессор Сан-Джайст абсолютно не соответствовал. Полное несовпадение! Тогда зачем? Любопытный вопрос, особенно если учесть, что Дженни не могла и часа высидеть в конторе, не позвонив домой и не услышав его голоса...

* * *

- Тони, Тони, возьми трубочку. Тони, где ты шляешься? Привет. Что делаешь? Был наверху, читал газету? Какую? "Фигаро"? Ага, купил на Вентуре. Соскучился по своей Франции? Нет? Клянешься? А я по кому-то соскучилась. Угадай. Смотрю на экран компьютера, а там... Тони, почему бы тебе не научиться водить машину? Не хочешь? Жаль. Я бы тебя взяла на должность ковбоя. "Хорошо в степи скакать, свежим воздухом дышать, лучше прерий места в мире не найти, тра-та-та-та!" Откуда я знаю песню твоей молодости? Тони, я все знаю. Такая попалась тебе девочка. Я тебе полностью соответствую, а ты даже в ковбои не годишься. Что? Ты умеешь скакать на лошади? Чудеса! Ты умеешь стрелять из пистолета? Ага, тогда ты должен еще уметь спрыгивать с поезда на полном ходу - так вас учили в вашей французской шпионской школе (или как там она называлась?), перед тем как забросить в Советский Союз. Не забрасывали? Верю, ты приехал как студент-славист в Московский университет слушать курс о революции 1905 года. Глупости говорю? Такая попалась тебе девочка, всегда говорит глупости. Ни разу не прыгал с поезда? А с парашютом? О'кей, Тони, мне достаточно, что ты умеешь скакать, извини, ездить верхом и стрелять. Покупаю тебе техасскую шляпу, лассо и вношу коррективы в свои проекты. Ты мне работать не мешаешь, трубку прижала к плечу, рука на клавишах. Намек поняла, я отвлекаю тебя от любимого занятия: поисков в "Фигаро" нового рецепта приготовления лягушек. Что я делаю? Развлекаюсь. Умрешь от зависти. Сверяю по алфавиту списки больных, все ли зарегистрированы в компьютере. Тони, именно за это мне платят деньги. Ты бы предпочел, чтоб я плясала голой в кабаре? Подожди. Пришел доктор. Не боись, он не будет меня хватать за разные места, он, как шарик, голубой. Минуточку... Тони, это надолго. Кладу трубку. Сегодня приеду пораньше. Бай!

* * *

Дженни засыпала мгновенно. Люди, которым надо вставать в шесть утра, бессонницей не страдают. Кажется, и минуты не прошло, как заиграла музыка в радиобудильнике или Эля потянула за руку. Но сны ей снились, и в сновидениях она вспоминала старые сны. Выстраивалась другая реальность: воспоминания о жизни, которой не было, но которая когда-то ей снилась. Последнее время повторялся сон: она в узкой комнате с высоким сводчатым потолком, из окна видны парижская улица и парижские дома напротив, Дженни стремится выбежать на улицу и не может - дом окружен каменным забором, у ворот солдат, а над воротами распятие. Во сне Дженни четко видела эту улицу: старинные дома, мостовая вымощена булыжником, изредка громыхают конные экипажи. В первые секунды пробуждения сон рассыпался на клочки, исчезал, таял в воздухе. Ночью опять все склеивалось - узкая комната, длинные каменные коридоры, по ним бродят мужчины и женщины, какие-то между ними отношения (галантные?), но все, как и Дженни, мечтают вырваться на улицу, которая видна из окна, близка, да недоступна. Забор, непреодолимый забор и солдат у ворот, над воротами - каменный крест.

В воскресенье сквозь утреннюю дремоту Дженни услышала приглушенные голоса Эли и Тони за дверью, поняла, что Тони встал раньше, чтоб дать ей возможность выспаться, улыбнулась, перевернулась на другой бок и... провалилась в узкую комнату с высоким сводчатым потолком и окном на парижскую улицу. И когда она проснулась, ей удалось схватить этот сон за хвост, вывести из иной реальности, где все растворяется, как в тумане, до следующей ночи, запомнить его.

* * *

- Вторая рюмка, Тони. Пей на здоровье, я не комиссар по трезвости. Просто мне бы хотелось, чтоб ты продолжил историю про Жозефину. Она не дает мне покоя, иначе чем объяснить...

И Дженни рассказала свой сон.

- Теперь смотри, Тони. Почему Париж? И явно другая эпоха, кони цокают по мостовой... Никогда я там не была, но уверена - это парижская улица. Присутствует еще военный, без погон и без сабли. Мы с ним ходим по коридору... Правда, одно не стыкуется: он меня зовет Роз, это я запомнила сегодня утром.

Тони на нее смотрел как-то странно. Потом рассмеялся:

- Нет загадок, девочка. После моих историй ты втихаря прочла какую-нибудь книжку про Жозефину.

Дженни жутко обиделась. Ушла в спальню, хлопнув дверью. Тони долго к ней подлизывался. Ну и... задержались в постели. Дженни отметила, что Тони старается в первую очередь доставить удовольствие ей. Ладно, простим за хорошее поведение...

- Ты еще нацепи на себя галстук. Я же в халате. Оставайся в пижаме. Тоничка, на сегодня ты выдохся, тем более что утром встал рано, дал мне поспать. Видишь, я это оценила (оценила другое, в постели - но не все ж ему сообщать?) - и не жду никаких выступлений. Расслабляйся. Ужин проведем по системе бикицер [Быстро (идиш).] Тоничка, я тебя люблю, я тебя кормлю. Гуляй - полный релакс, расслабуха, можешь петь пьяные песни. Я тебя доведу до постели и... руки под щеку, спатеньки. Заслуженный отдых. Налей мне тоже рюмку... И все-таки, прежде чем уйдешь в глухую несознанку, ответь на вопрос. Почему ты так среагировал на мой рассказ? Ведь я тебе никогда не вру.

С потолка спланировала ехидная улыбка 3.А. Дженни беззвучно (для 3.А.) откорректировала: "В данном случае я ничего не выдумала".

Тони опустил рюмку. Взгляд, который Дженни не могла расшифровать.

- Тоничка, не заводись. Не хочешь, не отвечай.

- А как мне было реагировать, моя девочка? Допустим, Париж ты видела в кино. Он, как на пленке, проявился в твоих снах. Нормально. Но улица, которую ты мне описала, это улица Вожирар. Каменное здание с высокими сводчатыми потолками, забором и распятием на воротах - это монастырь Кармелиток на улице Вожирар. Во время якобинского террора он был превращен в тюрьму. Узников держали в кельях, впрочем, режим не строгий, разрешалось гулять по коридорам, да и много чего. Жозефина там завела роман с генералом Лазарем Гошем, который, как и она, был заключен в монастырь Кармелиток по подозрению в контрреволюционном заговоре. Полное имя Жозефины: Мари-Жозеф-Роз. До Наполеона ее все звали Роз. Генерал Бонапарт, очевидно, ревнуя к своим предшественникам, запретил упоминать имя Роз, только - Жозефина.

- Тони, ты мне ничего не говорил про монастырь Кармелиток!

- Правильно. Жозефина Богарне не рассказывала капитану Готару, что Девятое термидора встретила в тюрьме. Капитан Готар не знал того, что знаю я, специалист по французской истории. Вопрос: как ты это узнала?

- Сны... Мистика.

- В мистику я верю, - серьезно сказал профессор Энтони Сан-Джайст, выпьем за мистику!

* * *

...За мистику. За Элю. За Дженни. Профессор стремительно уходил в глухую несознанку. В этом состоянии он был очень мил и забавен. Ее домашний пес. Верит в мистику. Дженни в мистику не верила. По своему складу ума она искала логическое объяснение: почему она влюбилась в Тони? И сейчас, наблюдая за ним, она нашла разгадку. Разумеется, у Тони масса достоинств и прочее и прочее. Однако в Москве был заведующий кафедрой биологии, профессор Богомолов, высокий, стройный, с темными мешками под глазами, в летах, по которому вздыхали все студентки. В институте его звали "принцем Уэльским" за вежливость и английскую выправку. Дженни пыталась попасть к нему на кафедру, добилась собеседования. Увы, ее познания в области биологии сильного впечатления на "принца Уэльского" не произвели. Тогда Дженни решила взять крепость фронтальной атакой, тем более что ее отношения с 3.А. кончились, но резонанс этой связи еще приятно звучал в институтских стенах... А тут был провал, позор, стыдно вспоминать. Она сидела в унылой забегаловке, пила кофе с молоком, в стакане плавали пенки... В глазах Богомолова читалась ирония и то, что не она первая идет на штурм. С ледяной вежливостью Богомолов отбил ее разведку боем, показав, что ей рано претендовать на роль роковой женщины, она просто сопливая девчонка. Конечно, она постаралась это сразу забыть - инстинкт самосохранения, да, видно, это поражение с привкусом горькой обиды застряло в подкорке. И вот реванш! Профессор Сан-Джайст, улучшенный вариант "принца Уэльского", у ее ног (за ее столом, в ее постели), доверчив и беззащитен. Что же касается мистики (путаницы в именах - с кем все-таки был роман у капитана Жерома Готара: с Роз или Жозефиной?) - это Дженни выяснит в следующий раз.

Дженни специально задержалась в ванной, и, когда вошла в спальню, Тони тихо посапывал. Она легла, придвинулась к нему, обняла. Тони не реагировал. В глухой несознанке. Хоть приводи другого мужика. Дженни улыбнулась своим мыслям, А размышляла она вот о чем. В принципе, она не любила спать с мужиком в одной постели. Заниматься сексом - пожалуйста! Отработал - вали на другую кровать. Джек привык к ее причудам, уходил наверх. В кабинете стояла его койка. Правда, иногда вынужденные перемещения по квартире служили ему поводом для скандала. Сейчас все наоборот. Сексом не занимались (то, что было до ужина, - не считается, как будто в прошлом столетии), Тони давит храпака, а ей приятно и радостно, что он рядом, Тони рядом, он принадлежит ей. (Имущество, сделать инвентаризацию! Типичное мышление главы финансового отдела, с чем себя и поздравляем.) Кстати, о птичках. Об имуществе. Бог создал Еву из ребра Адама. Если бы Дженни могла выбирать, из чьего ребра вылепиться, то, конечно, из Тониного. Интересно, что ей придет в голову при дальнейшем исследовании этого маршрута? Сказать завтра Тони или профессор зазнается? Она встала, вышла в коридор, где были такие же высокие сводчатые потолки, как и в ее комнате, спустилась во двор и через ворота с каменным распятием - ворота не охранялись! - на парижскую улицу с булыжной мостовой. Она прекрасно узнавала эти места, "Ведь сны повторяются, Тони, мне хотелось быть вылепленной из твоего ребра, смешно, да? Вчера ты не был похож на себя, мне так понравилось", - но Тони, молодой офицер с длинными вьющимися волосами, взглянул на нее надменно, как профессор Богомолов, сказал какую-то гадость и исчез в ночи... Она кричала, звала, потом со злостью захлопнула дверь. "Ладно, так надо". В своем будуаре, сидя у зеркала, она наводила макияж. В дверь постучали. Появился хозяин, хитрый японец в белых чулках, малиновом камзоле с белым обшлагом. Треухую шапку он держал в руках. Как всегда, с умильной улыбкой он поцеловал ее голое плечо. "Поль, не приставай". - "Деточка, ты же умница, у тебя не голова, а филиал Уолл-стрита, нам нужно опять наскрести полмиллиона". - "Якимура, мне некогда, понимаете? Нет времени". Хозяин оглянулся и тревожно зашептал: "Солнышко, деточка, цветочек! Что ж ты, блядь, делаешь? Почему не едешь к мужу в Милан? Бонапарт в ярости, грозит бросить армию и примчаться в Париж. И накрылась тогда вся наша итальянская кампания".

- Мама! Мамочка! - Эля водила пальцами по ее щеке.

- Встаю, дочка. Дай мне еще три секунды. Раз, два, три. Видишь, мама как ванька-встанька. Хоп - и на ногах.

"Что-то мне такое диковинное снилось", - подумала Дженни в ванной. И не смогла вспомнить.

* * *

Пусть живет со мной, как на облаках. Без забот о завтрашнем дне. Наверно, он это заслужил. Что будет завтра? Никто не знает. Ни Господь Бог, ни Нечистая Сила, ни я, грешница. Кстати, я грешу уж тем, что называю Господа Бога по имени. У евреев такое панибратство не принято. Надо скромненько и почтительно: Г.Б. На моей родине аббревиатура Г.Б. имела определенный зловещий смысл. Парадокс русского языка. Улавливает ли профессор Сан-Джайст такие тонкости в "правдивом и могучем, великом и свободном"? Сия цитата ему ничего не скажет, боюсь, он даже не читал Тургенева. Тем не менее Г.Б. (небесный! неземная организация) видит: я прилагаю массу усилий, чтоб не влиять на ситуацию. Понимает ли это Тони? Ведь я еще ни разу не задала ему элементарных вопросов. Примитивных и естественных. Например: "Вы женаты, профессор?" Или: "Сколько вам лет?" Сколько бы ни было, но все эти годы он не порхал в безвоздушном пространстве. Такое невозможно в природе - где-то садился (с кем-то ложился) и кто-то его кормил ужином! Значит, вполне вероятно, что по странам и континентам разбросаны его жены и дети, которые начинают подумывать: почему, дескать, дорогой папаша и добропорядочный супруг подзастрял в Калифорнии? У меня чешется язык спросить его о множестве вещей, я прикусываю язык до крови, я не возникаю. Я лишь надеюсь, что Тони сам разберется в ситуации, определит мне в ней место и сделает соответствующие оргвыводы. И никто меня не обвинит, что я давила, нажимала на клавиши. Какой соблазн - нажать! Нет, никто и никогда. И учтите, герр профессор: геометрические фигуры, разные там любовные треугольники и квадраты я проходила с 3.А. Больше я их не кушаю. Если я в 26 лет знаю, что для меня главное, то вам, герр профессор, по возрасту положено хотя бы иногда открывать глаза. Все, Тони, я не возникаю. Г.Б. нам подарил уникальный шанс жить на сказочном облаке. Не прозевай его, Тоничка...

* * *

Момент для удара она выбрала удачно. У Тони кончились наличные, он ждал перевода, поэтому без всяких опасений зашел с Дженни в магазин готовой одежды. Он уже привык к тому, что Дженни по дороге с работы покупает себе или Эле какую-нибудь тряпку. В профессорской рассеянности он послушно топал за Дженни и не обращал внимания, что ее вдруг заинтересовал мужской ассортимент. Дженни набросала в тележку полдюжины рубашек, полотняные брюки и куртку, джинсовый костюм. Очнулся он от своих грез (Где он странствовал? По замку Фонтенбло, о котором рассказывал в машине?) в примерочной кабинке, естественно, попробовал поднять бунт на корабле, но Дженни дала залп из бортовых орудий:

- Мне надоело, что со мною рядом ходит огородное чучело. Ты небрежен в одежде. Твоя парижская мода середины 1968 года, майской революции и баррикадных боев с полицией, устарела. - (Она проглотила фразу: мол, если у тебя есть бабы во Франции, то хорошо бы им следить, как ты одеваешься.) - Я хочу, чтоб ты приобрел современный спортивный профиль. Деньги откуда? От товарища верблюда. Я получила премию. Свалились с неба. Тут сейчас дешевая распродажа. Фирменные рубашки продаются за гроши. Тоничка, пожалуйста, раз в жизни доставь мне удовольствие. Примерь. Я тебя смущаю своим присутствием? Правильно, я тебя никогда не видела... в трусах.

Наблюдая за ним, она отметила, что Тони сохранил фигуру. Разумеется, мускулатура не такая, как у Джека, однако вполне приличная. Ее профессор, ее собственность.

- Останься в джинсовом костюме.

Тони обрадовался, подумал, что легко отделался, что остальное не подошло. Но все годилось и по цвету, и по размеру. У Дженни глаз - ватерпас. И напрасно Тони скулил у кассы.

Они забросили сумки с одеждой в машину.

- Теперь, Тони, прогуляйся. Да недалеко. До ворот паркинга и обратно. А я посмотрю, как на тебе сидит костюм.

Профессор Сан-Джайст в джинсовой паре прошагал по тротуару, вернулся.

- Поздравляю, Тони. Ты помолодел лет на десять. Ей начинала нравиться роль хозяйки.

* * *

- Я уезжаю.

У нее потемнело в глазах. Выражение, ставшее литературным штампом, было неточно. Спустилась тьма египетская, в которой молниями прорисовывались слова, принесенные по телефону с другого континента: "Энтони - домой! Энтони, ты забыл, что у тебя семья?" Наверно, этому предшествовали переговоры, о которых ей не считали нужным сообщать. Пока тьма египетская рассеивалась, Дженни отбрасывала вопросы: куда? (кудакудакуда? - женское бессмысленное кудахтанье) когда? (когда вернешься?) зачем? (совсем глупо. Из разряда - зачем меня покинула?). Она уставилась на спортивную эмблему его рубашки, купленную ею три дня назад (а теперь, значит, в прошлом тысячелетии).

- Когда тебя везти в аэропорт?

- Девочка, у меня идея. Бредовая, но все-таки... Тебя не могут отпустить с работы? На неделю? Возьмем Элю, в Вашингтоне я сниму вам номер в гостинице, где мне забронировали... Гонорары за мои лекции с лихвой покроют расходы.

Вашингтон! Лекции!

- Тони, - кричала она, удивляясь пронзительности собственного голоса, тебя никогда не называли садистом?

- Почему?

Он смотрел на нее недоумевающе. Невинная физиономия. Не понимает. Впрочем, хорошо, что не понимает. Есть вещи которые мужики никогда не должны угадывать.

- Почему ты мне раньше не говорил?

- Все было неопределенно. Я боялся, что сорвется. И вдруг сегодня звонок из Вашингтона и буквально следом Федеральным Экспрессом получаю билет на среду.

- Среда послезавтра. А чем ты будешь заниматься в уик-энд?

- Деловые встречи с нужными людьми.

- Ой, деловой человек! Бизнесмен! - Дженни разбирал смех. Истерика. Разрядка. - К бабам небось пойдешь? Тони, я постараюсь. Думаю, что ничего не получится. Я сама себя не отпущу. У меня очередной завал в конторе. Но так хотелось бы послушать твои лекции. Спасибо за предложение. Если не получится, отложим до другого раза. Сколько тебе обещают платить? Мерзавцы. Могли бы и побольше.

- Дженни, я беру, что дают. Я должен зарабатывать деньги.

- Молодец. Кормилец нашей семьи. Тоничка, ты никому ничего не должен. Я твоя золотая рыбка. Приплыла и спросила:

"Чего тебе надобно, старче?" Что за рыба? Рыба-кит. Беда с этими иностранными неучами. Не знают сказок Пушкина.

Вашингтон, лекции - нормально. Сказка продолжается. Пусть летает по Америке и зарабатывает. Деньги ерундовые, но ему необходимо сознавать, что он участвует в семейном бюджете. А она будет встречать и провожать герра профессора в аэропорту. Даже интересно. Выстраивается какая-то новая романтическая линия.

Дура! Идиотка. Совсем забыла!

- Тони! В чем ты намерен читать лекции? В джинсовой куртке или в старом ублюдочном твидовом пиджаке?

Тони обиделся:

- У меня для подобных случаев есть костюм от Ив Сен-Лорана.

- Переоденься и покажись в нем.

Ее тон не допускал возражений. Тони поднялся в кабинет, где стояли два его допотопных чемодана. По лестнице спустился солидный ученый муж в темно-синем костюме, внушающем уважение. Гм... надо признать - французы кое-что умеют. Но в следующий раз, когда Дженни полетит с ним на лекции, она купит костюм по своему вкусу.

* * *

Дженни набирала номер вашингтонской гостиницы. Оператор ей вежливо отвечал, что мистер Сан-Джайст еще не вернулся. Где его носит? Деловая беседа с нужными людьми? По местному времени час ночи. Почему Тони сказал "я уезжаю" и сделал загадочную паузу. Почему не сказал просто: "Я уезжаю в Вашингтон на неделю". Мужская толстокожесть? Не похоже на Тони. Он тонко улавливает нюансы. Проверка - как она среагирует? Подготовка? Тони, есть другая русская сказка. Орел переносит Ивана-царевича через море-океан и вдруг отпускает когти. Иван-царевич падает в море, у самой воды Орел его подхватывает: "Страшно тебе было?" - "Страшно. Зачем ты это сделал?" - "Чтоб ты понял, Царевич, как мне было страшно, когда ты целился в меня из лука". Профессора-слависты досконально изучали Булгакова и Мандельштама и не знают русского фольклора. Не надо со мной играть, Тоничка. Я очень злопамятна. И если это была игра, пристрелка... Оператор в Вашингтоне уже узнавал ее по голосу: "Сожалею, мистер Сан-Джайст еще не вернулся". Куда он пропал? Может, он остановился не в той гостинице или в справочной ей дали неправильный номер? "Мистер Сан-Джайст еще не вернулся". Может, это другой мистер Сан-Джайст еще не вернулся. Может, это другой мистер Сан-Джайст, однофамилец, специалист по ночным борделям? Зря она его отпустила. Нечего ему шататься по Вашингтону. Решено: она покупает цепочку и бантик. Нацепим на профессора бантик и будем водить за собой на цепочке по улицам. Как он смел оставить ее одну? Подонок! Кретин! "Минуточку, соединяю", - сказала трубка.

- Тони! Что случилось?

- Ты почему не спишь?

- Как я могу спать? Тебя нет и нет. Бог весть что передумала.

- Смешная история, девочка...

Действительно, смешная. Он рассказывал - она умирала от смеха. Встретили как полагается. Чин чинарем. Повели ужинать в семь часов по-ихнему, в четыре часа по лос-анджелесскому времени. Мне же кусок не лезет в горло! Поклевал с отвращением салат. Беседа с нужными людьми затянулась. Привели в гостиницу. Поздно. Ресторан закрыт. В баре к выпивке подают соленые орешки. Два часа, как последняя сука, бегал по городу. Это не Калифорния, ни один занюханный "Макдоналдс" не работает. Глухо и темно. К счастью, обнаружил в кармане плаща четыре печенья и плавленый сырок, оставшийся от самолетного завтрака. А фляжкой с виски я запасся заранее в аэропорту. Разложил все на столе, буду пировать и пить за твое здоровье. А зачем ты звонишь?

- Зачем? Сказать, что я тебя ненавижу, потому что очень соскучилась...

В обеденный перерыв она набрала вашингтонский номер. Жив Тони или нет? Вдруг лежит в голодном обмороке? Оператор соединил сразу. В трубке ответил молодой мужской голос:

- Приемная профессора Сан-Джайста.

Ого!

- Это из Лос-Анджелеса... (А хотела сказать: "Это Дженни из дома".)

- Минуточку... - Пауза. - Сейчас профессор подойдет.

- Тони, что это значит?

- Дженни, извини, мне неудобно разговаривать. У меня совещание, сидят люди. Через два часа лекция в Джорджтауне. Вечером тебе звоню. Бай!

Понятно. Люди пришли из университета. Уточняют тему и вопросы после лекции. А трубку поднял студент и схохмил. Шутка! Дженни повернулась к компьютеру... и замерла. Опять что-то не то! Что именно? Голос студента. Ей же приходится обзванивать массу контор. Она привыкла к определенным интонациям. Так не шутят. Так говорят служащие государственных учреждений.

* * *

Свидание намечалось давно, но Дженни, хоть и была заинтересованной стороной, не форсировала сроки. Теперь она воспользовалась отсутствием Тони (когда еще будет свободное время?) и поехала. Предварительно она долго и тщательно выбирала свой туалет. Надела черную длинную юбку, белую блузку, темно-коричневый пиджачок. Минимум макияжа. Строго и официально.

По ее инициативе встреча проходила на нейтральной территории (в чужом кабинете поневоле выглядишь просительницей): ленч в китайском ресторане, окна плотно зашторены, на столиках лампочки с красными абажурами, интимный полумрак.

В угол, на нос, на предмет.

Предмет ее воздыханий оказался любителем китайской кухни, уплетал с аппетитом, предложенное Дженни меню имело успех. Светская беседа за столом Предмету тоже нравилась, он явно был не прочь возобновить ее вечером в более непринужденной обстановке. Однако все, что говорила Дженни по делу, влетало Предмету в одно ухо и тут же вылетало из другого, ни на секунды не застревая в голове, - Дженни как будто видела следы своих слов, испаряющихся в воздухе. Ну не хочет ее Предмет, не хочет! Дженни продолжала по инерции, Предмет по инерции делал вид, что слушает. Резюме у него готово, подумала Дженни, он выложит его за десертом. И точно - подали десерт, и Предмет сменил тон.

- Миссис Галлей, прошу прощения за резкость, вы очаровательная девочка, но хватит мне читать лекции о финансовой стратегии бизнеса. Мой госпиталь один из самых больших частных госпиталей в Лос-Анджелесе. Мы существуем уже тридцать лет, у нас солидная репутация.

- Госпиталь не приносит прибыли.

- Откуда у вас такая информация?

- Иначе я бы не предлагала вам сотрудничество.

- О'кей, допустим. Но мы на режиме самоокупаемости, персонал исправно получает зарплату. И я в том числе. Мне достаточно. Не получаем прибыли? Временный конъюнктурный спад. Не впервой. Все наладится. Бизнес должен расширяться? Согласен. Не согласен, что надо ориентироваться на больных, выгодных с финансовой точки зрения. Невыгодным больным от ворот поворот? Госпиталь - гуманитарная организация.

- Вы неправильно меня поняли. Моя вина. Я плохо объясняла.

- Вы объяснили превосходно. Просто я знаю эту школу, школу вашего шефа доктора Якимуры. Пришел, увидел, победил! Как Гай Юлий Цезарь. Метод Цезаря хорош в сражениях. А госпиталь требует терпения. Репутация приходит с годами...

Теперь Дженни в одно ухо влетало, в другое вылетало. Эту музыку она знала наизусть. Предмет наслаждался собственным красноречием на тему гуманитарных принципов. Тема нашего разговора, уважаемый шкаф, была другая. Ваш госпиталь еще не горит, но уже попахивает паленым. Поэтому Предмет на свиданку пришел и увидел... девицу. Трудно выглядеть деловым партнером, внушающим доверие, в двадцать шесть лет. Вот если бы рядом с ней сидел Тони, который ни бельмеса в бизнесе, да ему и не надо - надувал бы щеки и молчал, - то Предмет сразу бы проникся к ним почтением. Урок на будущее. Взять Тони в партнеры. Профессорская осанка должна производить впечатление.

Предмет достал кредитную карточку.

- Разрешите мне заплатить за ленч, - сказала Дженни. - Ведь я вас приглашала. Разрешите мне хоть в такой мелочи сохранить лицо.

В глазах Предмета мелькнуло что-то человеческое.

- Вы расстроены, миссис Галлей? Зря. Я был с вами откровенен. О сложностях в своем бизнесе не принято беседовать с конкурентами. Понимаю, что вы потратили массу времени, проделали глубокую разведку. Догадываюсь, через кого произошла утечка информации. Буду вынужден наказать. Впрочем... проведем эксперимент. Как вам известно - а вам все известно, - лаборатория у меня на отшибе и не сводит концы с концами. Возьмите ее на баланс. Если случится седьмое чудо света и лаборатория вашими молитвами даст прибыль, прибыль делим пополам. Согласитесь, что я не такой упрямый осел, как вы думали. А вы так подумали? Файн! Доктор Хоффер вам завтра позвонит.

* * *

- Приемная профессора Сан-Джайста. Здравствуйте, Дженни. Секунду, отвечу по второй линии... Как погода в Лос-Анджелесе? У нас дождь и холодрыга. Конечно, я привык к вашим звонкам. Профессор сейчас работает в архиве. Нет никакой мистификации, Дженни. С помещениями в офисах всегда туго, и мы сняли в гостинице соседний номер, чтоб хоть как-то разгрузить профессора Сан-Джайста. На него тут большой спрос. Мы тоже в свою очередь воспользовались присутствием профессора, надеемся, он поможет нам разобраться в одном деле. Видимо, он задержится на несколько дней. Не беспокойтесь, Дженни, в одиннадцать вечера профессору Сан-Джайсту привозят горячий ужин из ресторана. Вашингтон все-таки не глухая провинция. Обязательно передам. Сенкью вери мач!

О нем заботятся. Прекрасно! Но кто "мы"?

* * *

Дорогу к аэропорту Лос-Анджелеса она могла проехать с закрытыми глазами. Иногда она себя называла "рейсовым автобусом". Кого только не встречала: родителей из Израиля, друзей из Канады и России, партнеров по бизнесу доктора Якимуры (по какой-то табели о рангах хозяин считал, что ему самому присутствовать в аэропорту не положено - посылал Дженни), но первый раз любимого человека.

Радио заиграло старую песню Пола Анки. Она включила приемник на всю мощь, чтоб заглушить шум фривея, и подпевала: "You are my destiny".

Он появился на выходе раньше, чем она ожидала, и Дженни не успела спрятаться за колонну. Отметила, что в самолет профессор сел в ее джинсовом костюме.

Она не хотела отпускать его ни на минуту. Для приличия предложила:

- Я отвезу тебя домой. Отдохнешь. Мне еще на работу и за Элей.

- О'кей.

Значит, действительно устал. Укатали Сивку на вашингтонских крутых горках. Надо ей помнить о разнице в возрасте.

Какой хитрец! Хулиган! Они поднялись в квартиру, и он тут же ее... извините. Не мог дотерпеть до ночи.

Потом он поехал с ней в госпиталь и привел в восторг ее отдел фразой: "Так вон он "кампутор", на котором ты подсчитываешь свои дневные калории".

И как Эля ему обрадовалась!

За ужином опять хулиганил: достал из бумажника пачку денег, отложил себе двадцать долларов, остальное вручил ей, на ее протестующие вопли - ноль внимания.

* * *

В субботу утром Джек взял Элю на сутки (что это с ним случилось?).

Хулиган профессор, зная, что Дженни и дня не проживет без магазинов, заставил ее идти в торговый центр пешком. Приятная получилась прогулка, туда и обратно - два часа. В отместку Дженни купила ему очередную рубашку. И перед тем как отправиться в кино, потребовала переодеться в сен-лорановский костюм.

Фильм. Молодая баба влюбилась в пожилого писателя. Писатель, неимоверный пакостник, наплевал на высокие чувства. Изменял ей направо и налево. После его сбила машина и он стал калекой. Баба к нему вернулась, исправно за ним ухаживала и... приводила в дом здоровенных бугаев. Парализованный писатель слышал из соседней комнаты стоны и крики бабы. Реванш.

Тони смотрел с интересом, а Дженни смотрела, как они вместе смотрятся на публике.

Поехали в ресторан. Сели за столик на отапливаемой веранде, чтоб Тони мог курить.

Видимо, под влиянием фильма Дженни пребывала в агрессивном настроении. А Тони ничего не замечал. И вообще он прилетел из Вашингтона более уверенный в себе. "Приемная профессора Сан-Джайста!" Якобы ему все это устроил университет. Любопытно знать, как отвечал этот якобы аспирант на звонки из Европы... "Здравствуйте, мадам Сан-Джайст. Не беспокойтесь, в одиннадцать вечера вашему мужу привозят горячий ужин из ресторана". Стоп, Дженни, ты же поклялась не возникать и не задавать щекотливых вопросов.

Она рассказала о свидании с Предметом.

- Понимаешь, он отмахнулся от меня. Бросил кость.

- Он не дурак. Осторожничает, проверяет. Подымешь лабораторию, он предложит еще что-нибудь.

Вот так. Искала сочувствия, получила Волгу, впадающую в Каспийское море. Ему с ней удобно, не нужно напрягаться, очень понятливая попалась девочка.

Он что-то заподозрил.

- Ты как-то загадочно на меня смотришь.

- Тони, за кого мы пили? За меня и Элю? Какая идиллия. И нет проблем. Я думала, думала и решила. Я не хочу быть твоей женой. Слишком много осложнений. Боюсь, я их просто не выдержу. Пустим все на самотек. Нам ведь и так хорошо?

На секунду ей показалось, что промелькнул кадр из фильма. Вместо Тони парализованный писатель.

Куда девалась профессорская осанка? Забормотал что-то сумбурное:

- Дженни, почему? Я тебя люблю. Для меня ты - моя жена. Моя будущая жена. Проблемы есть, но это мои проблемы, и я не хочу тебя в них впутывать. Мне не нужен легкий романчик. Дженни, пожалуйста, возьми свои слова обратно...

Тони отодвинул тарелку. Закурил.

Дженни созерцала картину. Разумеется, она догадывалась, что герр профессор принадлежит ей. Знать бы, до какой степени. Наполовину беременных не бывает. Ты сам, Тоничка, мудро рассудил, что Предмет не дурак, осторожничает, проверяет. Вот и я не дура. Проверка. И если это не реакция на испорченный вечер - извини! - то позволь мне загнать еще пару иголок. Терпи.

Он закурил вторую сигарету.

- Я забыл, с кем имею дело. Чуть расслабился, зазевался - и получил лапой с когтями по морде.

- Помнишь у Киплинга, Тони? "Я буду добр к твоим женам, Руб, сколько бы их ни нашел". Напрасно ты не ешь, дома ужина нет.

- Я не могу делать резких движений, Дженни. Резкие движения причиняют боль.

- Тони, я не тяну тебя за язык. Не ляпни что-нибудь такого, о чем потом будешь сожалеть. Я никому не желаю того, чего не желаю себе. Поэтому предлагаю разумный вариант. Хватит курить.

- У нас с тобой нет разумных вариантов.

- Как скажете, герр профессор. Учти, я в ситуацию несчастной и покинутой девочки не попаду. Не мое амплуа. В любом случае я не хочу больше слышать внезапных "я уезжаю". Ты свободный человек, мотайся по всему свету, однако сроки предварительно согласовывай со мной. Почему ты задержался в Вашингтоне? Кто-то приехал из Европы?

По его взгляду поняла, что не промазала. И закусила удила.

- Тони, в Америке все легко проверяется. Наводить справки по телефону моя профессия. В Вашингтоне ты прочел две лекции Какого черта ты там торчал?

Жалкое выражение его лица сменилось осмысленным. Последовал пассаж:

- Если ты когда-то был связан с системой, система тебя не отпускает, даже если ты из нее давно ушел. Как только ты начинаешь что-то раскапывать, раскапывать для себя, система это чувствует и спешит установить контакт. Контакт всегда возникает в причудливой форме. Коллега из университета, пригласивший на лекции. Попутчик в самолете в соседнем кресле. Врач, приехавший домой по вызову. Хозяин маленького придорожного мотеля (мотель затем может как сквозь землю провалиться). Официантка в ресторане, откровенно намекающая. Кстати, юную девицу, смело севшую ко мне за столик в кафе самообслуживания, я, честно говоря, принял за контакт. Система достаточно умна и денежные вознаграждения не предлагает. Принцип системы - взаимная выгода. Вы - нам, мы вам. То, что вы ищете, мы постараемся найти. А вы, пожалуйста, просмотрите эти материалы. Если вам удобно работать в Эмпайр Стейт Билдинг, не беспокойтесь, мы там снимем этаж.

- Если ты думаешь, что я хоть что-то поняла...

- Я объяснил в общих чертах. Дальше говорить не имею права.

- Тони, раз я показалась тебе юным контактиком, скажи, кто меня послал. Иначе я умру от любопытства. Система конкурирующих фирм? Масонская ложа? Инопланетная система? От тебя всего можно ожидать. Ты выстроил в своей башке светлое будущее, в котором я занимаю определенное место. Если это так - а не подлая попытка уйти от скользкой темы, запутав меня в системах (системах координат?), - то я имею право кое-что знать. Обещаю тут же забыть и заткнуться на всю жизнь.

- Система многолика.

- Тони, кто "мы"?

- В данном случае - ЦРУ.

- Мисс, - Дженни показала официантке на Тонину тарелку, - сложите это в пакет. Мы возьмем все с собой.

* * *

- Тони, что ты там копаешься наверху? Я разогрела ужин.

Естественно, он спустился с перекошенной рожей.

- Интересно, - ангельским голосом пропела Дженни, - что я сейчас услышу? "Дженни, иди спать, я ужинаю один". Или "Никогда с тобой не буду говорить ни о чем серьезном". Или... "я улетаю завтра в Вашингтон"?

Она легонько прижалась к нему, но ловко вывернулась из его рук.

- Садись. Ты надутый, как Эля. Обидели, обидели, обидели. Что ты пьешь? У нас, как в Греции, все есть. Сознайся: системный город ты нагородил в корыстных целях - поужинать в привычной обстановке.

- Зачем ты меня дразнишь?

- Потому, что ты лгун и негодяй. Скажи, откуда приезжали визитеры в Вашингтон? Обрати внимание, я не спрашиваю кто. Абсолютно неинтересно. До лампочки. Обещала не задавать вопросов? И ты поверил? Никогда не имел дела с бабами? Скажи, никогда? Так откуда? Жажду расширить свои географические горизонты.

- Из Москвы.

- М-да... С тобой и впрямь не скучно. Как ни странно, эта информация меня успокаивает. Но все равно ты лгун и негодяй. Поначалу меня заманил, а теперь крутишь динамо бедной девочке.

Опять его лицо передернуло.

- Вот ты о чем. Тебе недостаточно...

- Тони, тебя так приятно дергать за ниточки. Умора. Ведь я изучила каждую твою реакцию. Если ты об этом, ты прав. Мне недостаточно. Всегда буду тебя хотеть. Такая постановка вопроса устраивает? Продолжаю. Чем ты меня взял? Своими историями. И только я вошла во вкус, как ты стал отлынивать от работы. Профессор, сегодня вы читаете лекцию мне персонально. Готовьтесь. Ты так классно рассказываешь! "Ее взгляд пронзил сердце того, кто был предназначен ей судьбой"...

- А как бы ты сказала?

- Да просто у него на нее все время стоял. Понимаю, это не стиль восемнадцатого века. Между прочим, в лекциях ты гораздо откровеннее на сексуальные подробности. Пожалуйста, почаще. Жозефина ему делала?

- Дженни!

- Что?

- Побойся Бога!

- Почему?

- Речь идет об императрице Франции.

- А разве императрица не строчила? Ладно, сегодня оставим Жозефину в покое. Что произошло дальше с Сен-Жюстиком? Помню, помню, капитан Жером Готар. Профессор, умоляю...

Тони вздохнул:

- Это были самые черные годы его жизни.


IV. ПОЛКОВНИК ГОТАР

Это были самые черные годы моей жизни. События неслись стремительно, как конница Мюрата, имперский орел распластал крылья над Бельгией, Голландией, Италией, Баварией. Великая армия разбила свой бивуак на правом берегу Рейна, а мои часы остановились - сломалась пружина, кончился завод.

Десять лет я провел в казарме, обучая новобранцев военному ремеслу. Капитан Готар, инструктор, без всяких перспектив продвижения по службе. Продвигаться можно было в войсках, которые неумолимо продвигались на восток. Но я давно перестал писать рапорты о переводе в действующую армию, их явно клали под сукно. И однажды мне намекнули: не возникай. Я понял, что мне предназначено быть достопримечательностью казармы, своеобразным памятником старины. Наверно, новичкам показывали: вот плац, вот конюшня, вот ворота с вензелями, оставшимися со времен королевской гвардии, а вот капитан Готар, вечный тыловик, который до конца своих дней будет командовать учебным эскадроном.

Менялось начальство, менялся офицерский состав. Как быстро делались карьеры! Мой бывший приятель Отеро получил генеральские эполеты, мой бывший соперник Мишель Ней - маршальский жезл и миллионное состояние, моя бывшая любовница восседала на троне... А я привык за неделю до выдачи жалованья считать мелочь в кармане. Грустная необходимость Мне полагалось 233 франка в месяц. Весьма не густо, учитывая высокие парижские цены. В действующей армии все было за казенный счет, плюс различного рода надбавки. В тыловых гарнизонах офицеры платили из собственного кармана. Я находил такой порядок разумным и рациональным (как и все, что делал Император): люди должны рваться в боевые части, а не отсиживаться на зимних квартирах. Разве я поначалу не рвался? Но, как говорят наши чиновники, меня засунули в шкаф.

Уйти из армии, овладеть другой профессией? Какой? Торговать было бы противно, административные должности, как я догадывался, были для меня закрыты. Десять лет в казарме не прошли бесследно. Командовать эскадроном, рубить головы чучелам, перескакивать на коне изгородь, стрелять в деревянные мишени - вот и все, что я умел. А в казарме крыша над головой, 233 франка, капитанские погоны. И в дивизии ко мне относились с сочувствием, ибо знали мой послужной список: тяжелое ранение при форсировании Самбры, частичная потеря памяти.

На мою беду, память вернулась. Вернулась тогда, когда я осознал, что стал другим человеком. Другой человек в другой жизни. Где революционный энтузиазм площадей, фанатичная жертвенность якобинцев? Куда все подевалось? Народ, который когда-то радостно приветствовал Робеспьера, теперь ликовал при виде Императора. Революционеры-якобинцы, те, кто уцелел, ревностно служили в министерствах. Желчные журналисты, яро разоблачавшие козни агентов Питта, ныне пели дифирамбы властям. Писатели, художники, актеры, ранее кичившиеся своим вольнодумством, на полусогнутых, на четвереньках, ползком пробирались поближе к трону.

Со смешанным чувством я вспоминал наших врагов - Вернио, Жансоне, Гаде и других лидеров жирондистской партии. Ладно. Пусть Так сложилось. Или мы, или они. Но по сравнению с теперешними политиками, обладавшими одним достоинством гибким позвоночником, это были ораторы, мыслители.

Память вернулась. Я как бы очнулся в иной стране. Республиканская Франция, провозгласившая свободу, равенство, братство, сама посадила Бонапарта на трон, дважды открытым голосованием вручив ему полноту власти!

А ведь я уговаривал Робеспьера решиться на диктатуру, я предвидел ее неизбежность. "Я уговаривал, я предвидел..." Это походило на склоку под могильной плитой, где гнили кости моих товарищей и единомышленников. Мы были забыты, никому не нужны. Нас как будто никогда не существовало. Если нас вспоминали, то с ужасом и отвращением.

Разумеется, святотатство, неблагодарность судьбе, однако - клянусь! - я порой завидовал погибшим. Они не ведали, что произошло потом, а я, живой мертвец, заключенный в склеп казармы, наблюдал все воочию.

Парадокс был в том, что Франция получила почти все, о чем я мечтал Рабочие имели хлеб и работу, крестьяне - землю. Главное, во что я вкладывал в свое время столько сил, - была создана Великая Армия, в которой лучшие офицеры выдвигались на командные посты.

Но, словно в издевку, все это произошло вопреки нашим теориям и убеждениям.

Свободе, равенству и братству наш горячо любимый народ предпочел спокойствие, порядок и стабильную зарплату. Генерал Бонапарт повел в Италию голодную, плохо обмундированную армию. В Италии армия, что называется, отъелась и приоделась. По моей теории, грабеж населения подрывал боевой настрой войск. Не тут-то было, итальянская кампания - серия блистательных побед!! Феодальная Европа рушилась не вследствие революционной пропаганды, а благодаря наступлению французских дивизий.

Каюсь, униженно бью себя в грудь - однажды я усомнился в провидческом гении Наполеона Бонапарта. Нельзя, никак было нельзя оставлять экспедиционный корпус в Египте. Одиночное плавание Бонапарта на корвете через Средиземное море, контролируемое полностью эскадрой адмирала Нельсона, представлялось мне чистым безумием. Даже если дико повезет и он доберется до родных берегов, то народ встретит генерала презрением и насмешками: сбежал, бросил армию на погибель...

Франция встретила генерала как Мессию. Пинком под зад Бонапарт прогнал Барраса (я не очень рыдал по этому поводу) и установил консульское правление. И почти тут же исчезли воровство, коррупция, спекуляция, то, чем так прославилась Директория. Народ почувствовал твердую руку.

И тогда я понял, что ничего не смыслю в настоящей Политике, что настоящая Политика (с большой буквы), как и военная стратегия - это искусство появляться в нужный момент в нужном месте, и, на счастье Франции, такой человек появился. Я не смею о нем судить. Он на своем месте, ему решать судьбы страны и Европы. Мое же место - казарма. Мои заботы - подготовка к очередному смотру и подсчеты своих жалких франков, чтоб выкроить себе денежку на рубашки, вино, сапоги.

По-прежнему внимательно я читал газеты и все меньше книг. Сюжетные выдумки романистов казались мне тоскливым бредом по сравнению с причудливыми изгибами моей биографии. Что же касается энциклопедистов, которыми я раньше так увлекался - Руссо, Монтескье, Вольтер, - да, я перечитывал их труды с интересом... и вдруг ловил себя на циничной, озлобленной мысли - дескать, вы целый век искали в муках универсальную истину, а ее играючи нашел генерал Бонапарт. "Во всех запутанных теоретических философских дискуссиях большие батальоны всегда правы".

Оставалась загадка Девятого термидора, над которой, честно говоря, я уже не ломал голову. Те люди, что меня спасли (Зачем? В чем заключалась интрига? Никогда не узнаю!), теперь должны были вести себя тише воды, ниже травы. Ведь полицией правил всемогущий Жозеф Фуше, предатель и мой злейший враг. Тоже романтическая биография: бывший священник, друг и поклонник Робеспьера в Аррасе, комиссар Конвента, потопивший в крови волнения в Лионе (когда я сообщил об этом Робеспьеру, Максимильен отмахнулся: "Жозеф малость перестарался"), и, наконец, организатор Термидорианского заговора.

Жозеф Фуше. Образцовый шеф полиции. Горе мне и горе тем людям, что меня спасли, если сверхсекретное досье попадет ему в руки. Впрочем, я полагал, что мои покровители из той породы людей, которые умеют заметать следы. Между прочим, их давно могли уволить из полицейских служб (сколько было чисток!). Вообще-то мог проводиться (кем?) эксперимент: сломанная карьера, мизерная зарплата, тупой, тяжелый каждодневный труд - и все это в течение долгих лет! подрубали честолюбивые планы человека надежней, чем гильотина. Вот о чем нам надо было задуматься, когда мы устанавливали режим террора. Но у нас не было в запасе долгих лет...

Надо! Не надо! Опять склока под могильной плитой.

Министр Жозеф Фуше выслушивал доклады в своем кабинете и делал пометки на тайных донесениях.

Капитан Готар в своей маленькой клетушке тоже делал записи на клочке бумаги. Какие? Стыдно признаться. Столбики цифр. Сколько, кому и за что должен. Арифметика определяла сознание. И еще требовалось исхитряться, экономить, чтоб набрать необходимую сумму, ну да, на это самое. Конечно, я представлял собой неплохую партию для порядочной девушки из бедной семьи, однако после несчастного романа с Жозефиной мои чувства атрофировались. Выступать в роли соблазнителя? Пардон. Что у меня сохранилось, так это понятие чести. Эпоха бескорыстных мастериц прошла. Молодые вертихвостки жаждали обогащаться (Чем они хуже ростовщиков и спекулянтов? Бесспорно лучше). Я их понимал. Веяние времени. Короче, примерно раз в месяц. Исключительно для здоровья. Я предпочитал платные услуги.

* * *

Подготовленные нами полки уходили в действующую армию, дивизия принимала новых рекрутов. Но сначала устраивали учебный парад, и в этом году маршал Журдан удостоил смотр своим присутствием, а потом соизволил посетить казарму, побеседовать с офицерами. Беседа заключалась в том, что маршал Журдан говорил, а офицерский состав, выпучив глаза и выпятив грудь, благоговейно слушал.

- Слава Франции, наши великие победы - всем мы обязаны гению Императора. Господа офицеры, в ранце каждого солдата лежит маршальский жезл. Чтоб заслужить его, надо проявлять смелость, смелость и еще раз смелость...

(Никто не осмелился почтительно поправить маршала, уточнить, что в данном случае он цитирует не Императора, а Жоржа Дантона.)

- ...и тут нам пример подает сам Император, когда под убийственным огнем взял знамя, шагнул первым на Аркольский мост!

Далее маршал Журдан скромно сообщил, что нечто подобное, разумеется, никак не сравнимое с великим подвигом на Аркольском мосту, произошло в битве при Флерюсе. Огонь неприятеля был так силен, что наши войска заколебались и какие-то части попятились. Но он, Журдан, тогда еще полковник, и маршал Бернадот, тогда еще тоже полковник, подняли древки знамен и повели полки в атаку, и такой был сокрушительный напор, что враг не выдержал, побежал, и победа при Флерюсе решила судьбу Революции.

Господа офицеры стоя аплодировали герою.

* * *

...Все было так. Более того, полковник Журдан разработал диспозицию. Все развивалось согласно его плану, пока наша кавалерия не попала под шрапнельный огонь и не начала улепетывать, увлекая за собой пехоту. "Надо сгруппироваться, - закричал Журдан, - даем команду отступать". "Бернадот, - сказал я, - берите знамя или черт знает что, но так, чтоб солдаты нас видели. Офицеры, вперед!" "Вас перестреляют, как куропаток", - причитал Журдан, но мы уже шли с Бернадотом и Бернадот держал знамя. Воздух свистел и грохотал, но пехота нас увидела. Справа, навстречу противнику, стремительно выдвигался марсельский полк, и очень скоро я заметил, что слева от меня, обнажив саблю, идет Журдан.

Потом я понял, что нам помогло. Передовые части неприятеля бросились преследовать отступающие войска и тем самым помешали своей артиллерии вести прицельную стрельбу. По всем правилам войны мы должны были пятиться ("перегруппировываться" - эвфемизм Журдана). Наша внезапная атака застала противника врасплох и изменила ход сражения.

Однако кому теперь интересно, как все происходило на самом деле? Победителей не судят, победители придумывают лестные для себя легенды, которые входят в учебники Истории.

Вот уж точно, чего не боялся храбрый маршал Жан-Батист Журдан, так это появления в зале неудобного и ненужного ему свидетеля. Комиссар Конвента Сен-Жюст был казнен Девятого термидора на площади Революции. Покойники не воскресают и не корректируют патетических рассказов. А дисциплинированный служака капитан Готар вежливо аплодировал почетному гостю казармы и эгоистически молил Господа Бога даровать ему (Готару, а не маршалу) увольнительную в город, с тем чтобы какая-нибудь красотка с помощью бутылки хорошего вина и профессионального мастерства (плакали мои новые сапоги!) отбила - у Готара, а не у маршала - утомительную привычку вспоминать подробности.

* * *

Август 1806 года выдался ужасный. Немыслимые для Парижа жара и духота. Хотелось раздеться донага, прыгнуть в Сену (и никогда не вылезать из воды) или отлежаться в прохладной темной комнате с закрытыми жалюзи на окнах. Однако ежедневно полк выезжал на полигон в Монтрё, и полковник Паскаль Тордо, командир нового типа - молодой, самоуверенный (он отличился под Аустерлицем), - нещадно гонял эскадроны по самому солнцепеку. В этот день четверо моих новобранцев грохнулись наземь в обмороке. Их облили водой из ведерка и заставили подняться в седла. Я предложил Тордо устроить передышку, подождать, пока солнце не так будет печь. Зачем напрасно мучить ребят? Им еще предстоит хлебнуть лиха.

- Готар... - сказал полковник и начал считать про себя до пяти...

Ну не сложились у нас отношения! Он мне нравился, Паскаль Тордо, энергичный, удачливый, знающий себе цену, а я его явно раздражал. Я был для него музейным экспонатом из прошлого века, сразу родившимся старичком и бездарностью. Думаю, он бы меня вышиб в отставку, но я был единственным в полку, кто обладал тайной удара покойного Лалонда (царство ему небесное!). Правда, Паскаль Тордо утверждал, что в современной войне вольтижировка отошла на второй план, а все решает скоростной маневр. Тем не менее кто-то должен в казарме обучать солдат технике рукопашного боя. То есть Паскаль Тордо был вынужден меня терпеть и, чтоб не срываться в крик, каждый раз говоря со мной, делал паузу. У офицеров его Императорского Величества модна была ироническая интонация

- Готар, - досчитав до пяти, полковник успокоился, - довожу до вашего сведения, что в армии, действующей армии, не существует плохой или хорошей погоды.

Нам в утешение существовал календарь. В августе солнце садится пораньше, и к вечеру полегчало. Мы возвращались серые от пыли, прилипшей к нашим лицам и мундирам. Мой эскадрон замыкал колонну. Вдруг впереди раздались крики: "Да здравствует Император!" Подали команду съехать на обочину. Показались всадники в парадной гвардейской форме, а за ними запряженная шестеркой лошадей золоченая карета с буквой N на дверцах. Поравнявшись с полком, карета сбавила ход. И хоть все знали, что Император в Германии, Паскаль Тордо и старшие офицеры сопровождали карету, сабли наголо.

Солдаты подтянулись, повеселели, а когда отодвинулась красная шторка и из окошка выглянула Императрица, опять грянул приветственный клич: "Vive L'Empereur!"

Карета остановилась. Императрица милостиво улыбнулась Паскалю Тордо. Дала знак приблизиться. Нет, не ему. Майору Дефоржу?

Как боевые офицеры разбирались в державной мимике? Разбирались, понимали без слов. Удивленные взоры обратились на меня.

Я медленно, бочком подъехал на коне. За десять лет я видел ее впервые, и было впечатление, что она совсем не изменилась, годы над ней не властны, такая же красота, разве что более строгая.

Жозефина пристально смотрела на меня. Я пытался расшифровать ее, как всегда, загадочный взгляд Пожалуй, так смотрит принцесса, бывшая Золушкой, случайно попав в свою прежнюю убогую обитель.

"О Боги, неужели я жила тут, в такой нищете?" А я был взволнован, смущен и растроган - меня узнали, меня помнят! Я забыл, что женщины забывают все, кроме давних обид. И публично получил по морде.

- Бедный Жером! - громко и отчетливо сказала Жозефина. - Вы все еще капитан? Это несправедливо. Надо было написать мне прошение.

Я не успел раскрыть рта, как шторка задернулась, вальяжный кучер хлестнул лошадей, и карета с гвардейским эскортом укатила.

Можете вообразить, какие рожи были у офицеров нашего полка, невольных свидетелей этой сцены.

Через неделю Паскаль Тордо торжественно объявил перед строем, что приказом военного министра маршала Бертье мне присвоено звание полковника. Паскаль Тордо старался быть любезным, даже слишком, но глаза его меня не обманывали, в них читалось: "Я заработал свои погоны в боях, кровью, а не по протекции..."

Да, я все понимал, однако надо понять, до какой степени я опустился за эти годы, ибо первой моей реакцией - признаюсь перед Страшным Судом - была арифметика. Теперь мое жалованье увеличат на 330 франков!

* * *

26 августа Пруссия предъявила Франции ультимативные требования: увести все наши войска на левый берег Рейна. Пруссия была самым могущественным государством Северной Европы, и, как в 1792 году, герцог Брауншвейгский грозил походом на Париж. Но Франция стала другой, и армия, уверенная в своей силе, восприняла прусский ультиматум как неожиданный подарок. Война! Можно отличиться!

Для офицеров, естественно, война - хлеб насущный. Удивительно, что солдаты рвались на фронт.

Я давно заметил, как меняется рядовой состав. В лучшую сторону. Тоже закономерно. За десять лет быть военным стало престижной профессией. Думаю, мало кто из ребят надеялся, что маршальский жезл лежит именно в его ранце, но все знали, что путь к офицерским погонам лежит через действующую армию.

Я вспоминал последний смотр, на котором присутствовал маршал Журдан. Ах, как славно проходили эскадроны! Мы подготовили отменную дивизию. И я ловил себя на постыдной штатской мысли: "Пусть ребят подольше держат в резерве". За десять лет в учебном полку поневоле превращаешься в наседку. Еще немного, и вместо армейских команд буду бормотать: "цып, цып, мои цыплята".

Каприз Жозефины нарушил чью-то игру. Капитана Готара можно было "прятать в шкафу". Новоиспеченному полковнику Готару нечего было делать в казарме. Я, что называется, всплыл на поверхность. Меня срочно перебросили в Германию, в корпус маршала Нея.

* * *

Приближающийся гул артиллерийской канонады лучше всяких дорожных указателей и карт вел нас на Йену. Мой полк шел в авангарде корпуса. Успеем или не успеем? Мы торопились, словно на свадьбу, словно на дележку пирога. Прибыли в разгар сражения.

Шеренги прусских войск в белых мундирах прицельным ружейным огнем только что отбили атаку нашей пехоты. По диспозиции мы должны были с ходу вступить в бой. Я приказал командирам развернуть эскадроны широким фронтом и - рысью вперед! Мне показалось - командиры не поняли приказа. Я повторил: широким фронтом! Иначе пруссаки - недаром я столько лет изучал их тактику в казарме искусно отступят, и мы попадем в окружение.

Я получил полк три дня тому назад. Возможно, офицеры с боевым опытом не очень доверяли мне, назначенцу из Парижа. Чтоб рассеять их сомнения, я рубился в первых рядах.

В сущности, битва "стенка на стенку" - это тяжелая, изнурительная работа. Как на казарменном плацу. Но здесь без права на ошибку Или ты достанешь противника саблей, или он тебя штыком и пулей. Когда бой кончится, если он кончится, если тебе повезет, если останешься в живых, - тогда поговорим об эмоциях.

Прусская "стенка" медленно отступала под нашим натиском, но держалась. Внезапно, без всякой видимой причины, неприятель дрогнул и бросился наутек. И тут я заметил впереди улепетывающих пруссаков синие мундиры французской кавалерии.

Позже мне объяснили, что произошло. Следовавшие за нами полки вклинились в пруссаков колоннами, протаранили пехотные цепи и оказались за спиной противника.

* * *

Поздно вечером солдаты жгли костры, пили вино, пели песни. Армия ликовала. Все знали, что пруссаки разбиты наголову. Император объезжал бивуаки, поздравлял офицеров с великой победой.

Я не принимал участия в общих торжествах. Я чувствовал, что совершил серьезный промах. В моем полку было больше всего потерь личного состава. Служебный эвфемизм. Мои молодые солдаты спешили на Йену, как на свадьбу, а я их завел в мясорубку.

Прискакал нарочный, сказал, что меня вызывают в штаб корпуса.

Когда я вошел в штабную палатку, маршал Ней, оживленный и бодрый (как будто не было трехсуточного марш-броска и утомительного дня сражения), прощался с корпусным начальством, каждому пожимал руку, говорил благодарственные слова. На меня зыркнул глазом и обратился ко всем:

- Спасибо, господа, и еще раз - браво! Не хочу вам портить праздник, поэтому предпочитаю поговорить с полковником наедине.

- Покорнейше прошу вас учесть, Monsieur le Marechal, - почтительно сказал командир нашей дивизии, - полковник Готар сам повел полк в атаку и бился в первых рядах.

Мой генерал пытался меня защитить!

- Геройски сражалась вся ваша дивизия, - ласково улыбнулся ему маршал Ней.

Улыбка сошла с его лица, как только за последним генералом опустился полог палатки. Страшен был в гневе первый маршал империи, непобедимый Ней!

- Откуда вы свалились, Готар? Что за архаическая манера воевать? Так воевали при Бурбонах и Капетах: выстраивались фронтом и под барабан в атаку, как на параде. Наша армия прорывает оборону противника колонной, массированным кулачным ударом! Так обучают новобранцев в казармах? Чудеса! Недаром я говорю солдатам: забудьте все, чему вас учили тыловики, не нюхавшие пороха! Кто вас назначил в мой корпус? Бертье? Идиот Бертье и прислал идиота. Я бы вам не доверил даже роту пожарной команды. Как прикажете с вами поступить, Готар? У меня боевой корпус, не богадельня.

- Проще всего меня убить, - ответил я, стараясь выдержать его взгляд, - и у вас не будет никаких забот с офицером, которого заперли в казарме и не пускали в действующую армию. Кстати, вы уже пробовали это сделать одиннадцать лет назад, когда мы дрались на дуэли на площади Святой Екатерины.

Маршал нахмурился:

- Дуэль? С вами? Вы, случайно, не сумасшедший? Постойте, мне знакомо ваше лицо. - И вдруг Ней развеселился: - Помню! Хорошо помню! Если бы не вмешалась полиция, я бы вас порубил, как капусту. Однако, Готар, вы же тогда меня выручили. Вы сказали патрульным, что мы устроили урок фехтования на потеху публике. Ха-ха! На потеху! Я еще подумал: "Отважный малый". Не знаю, долго ли вас мариновали в участке, а меня быстро отпустили. - Теперь маршал смотрел на меня с любопытством: - Да, сколько лет прошло... И вы их провели в казарме. Вас здорово задвинули... Были какие-то основания?

- А вы не помните, из-за кого мы дрались на дуэли?

Судорога передернула лицо маршала Нея, но он тут же взял себя в руки.

- Не помню, полковник. И вам не советую. Ладно, сегодня мы празднуем победу. По этому поводу - и только по этому! - я сохраняю за вами полк, но подержу вас какое-то время в резерве. Набирайтесь опыта. Как видите, я стараюсь вас прикрыть. Но не забывайте, у Императора отличная память. Мне передали, что он наблюдал ваш маневр и воскликнул: "Какая бестолочь!" Он когда-нибудь вспомнит, и тут я буду бессилен.

* * *

Мокрый снег, ледяной ветер. Какой уж там аллюр! Наши бедные кони вязнут в грязи. Закоченевшие пальцы с трудом сжимают эфес сабли. Снежный заряд слепит глаза. Нас накрывает белая, клубящаяся, обжигающая холодом волна. Небо рухнуло. Земли не видно. Вой снежной бури заглушает ружейные залпы. Слева и справа, как привидения, слабо маячат силуэты моих солдат. Неожиданно, словно разорвали белый занавес, буря уносится. Свет? Светопреставление! Прямо перед нами стена русских войск, и заблудившийся луч солнца играет на их штыках.

И потом все повторяется. Снова и снова сквозь слепящую белую тьму мы идем (бредем!) в атаку и натыкаемся на стену русских штыков.

Это не кошмарный сон. Это восьмое февраля, битва при Эйлау.

Прав был полковник Паскаль Тордо. В армии не существует плохой или хорошей погоды. Я бы уточнил: в армии существует только плохая погода. Кони месят копытами грязь. Снег, ветер, дикий холод. Эйлау.

Русские стояли.

Мы атаковали так, как нас учили наши маршалы: Ней, Мюрат, Даву. Мы вклинивались колоннами, били кулачным ударом.

Русские стояли.

Мой полк поредел наполовину. В других частях было еще хуже. В сумерках последней атаки мы шли по трупам. Император ввел в бой весь свой резерв кавалерии. Никогда не видел такую массу конницы. Фронтальный напор семи дивизий отодвинул русскую стенку.

На этом сражение кончилось.

При свете факелов мы подбирали раненых. Император объезжал побоище. От его свиты отделился всадник и направился в нашу сторону. Когда он приблизился, я узнал маршала Нея. Маршал задержался у подводы со стонущими людьми, затем выпрямился в седле и отдал нам честь:

- Молодцы, ребята! Браво, полковник Готар!

Но в его голосе не чувствовалось радости.

* * *

Густые белые хлопья кружились в воздухе, когда мы подъехали к заиндевевшим воротам немецкого замка, в котором размещалась зимняя штаб-квартира Императора. У меня было недоброе предчувствие, и почему-то я подумал: снег заметает мои следы, я могу исчезнуть бесследно.

Часовые козырнули сопровождавшему меня офицеру штаба, нас пустили во двор, мы спешились, наших коней увели.

В замке на первом этаже громкие, оживленные голоса, мелькание гвардейских мундиров, запах кухни. На втором этаже тишина, в нишах коридора застыли фигуры средневековых рыцарей с закрытыми забралами. И опять тревожная мысль: это не пустые железные панцири Прусского ордена, может, чьи-то глаза наблюдают из прорезей шлема за идущими по коридору? И вообще, вызов к Императору - это предлог (почему меня? с какой стати?), на самом деле я окажусь там, где однажды побывал - в помещении военной разведки, оборудованном для допросов.

...Свет ослепил. В зале пылали сотни свечей. Император в оливковом мундире без эполет сидел за большим столом и что-то писал. При моем появлении он даже не поднял головы. Зато от стены отделился человек в черном сюртуке и пошел мне навстречу. Фуше, министр полиции!

Что все это значило? Великая честь? Или сбывались мои худшие опасения? Мысли закружились беспорядочно, как снежные хлопья в воздухе. Я ощутил себя в разных временах - испытал нечто вроде раздвоения личности. Но в этом хаосе проглядывалась какая-то логика, странная логика. За столом сидел не бригадный генерал артиллерии Бонапарт, которого я видел близко тринадцать лет тому назад в Революционном трибунале, - нет, Император, Наполеон, Сир! И я был для него всего лишь безвестным полковником Готаром. А всесильный министр мог спокойно стереть меня в порошок, однако в моих глазах он по-прежнему оставался депутатом Конвента, презренным Жозефом Фуше, интриганом и организатором Термидорианского заговора. И поразительно, он это понял, ибо, сладко улыбаясь, шепнул мне приветствие, как раньше, бывало, в Якобинском клубе:

- Салют, гражданин!

- Салют, предатель, - ответил я тихо, но жестко.

Он насупился, поиграл лицом, стараясь произвести самое зловещее впечатление. Полковник Готар отметил, что технику наведения страха министр освоил великолепно: тонко сжатый рот, раздувающиеся ноздри, обжигающий огонь темных зрачков. Наверно, даже высших полицейских чинов, не угодивших министру, пробирала дрожь. Но тот, кем я был раньше, помнил, что Жозеф Фуше панически боялся моего взгляда, и Фуше это тоже помнил. Театральным жестом он вознес руки к потолку и опять расплылся в приторной улыбке:

- Не надо беспокоить тени прошлого, полковник Готар, они этого не любят.

- О чем вы там шепчетесь, заговорщики? - раздался голос Императора, и хоть в голосе звучала ирония, мы с Фуше отпрянули друг от друга.

Строевым шагом я подошел к столу и отрапортовал:

- Полковник Готар, командир второго драгунского полка из корпуса маршала Нея прибыл по вашему приказанию, Сир!

Я не скрывал своих эмоций. И впрямь, мог ли я мечтать еще года два тому назад, что меня удостоят высочайшим вниманием! Благословенный день! Видеть перед собой Великого полководца, Императора Франции! Готов умереть за него и за Отечество!

Император откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди. Знаменитая поза. Он молча меня рассматривал. Его глаза, все понимающие и схватывающие, обладали такой силой, что я поплыл, скукожился и начал тупо созерцать свои сапоги.

- Тонкая работа, Фуше, - услышал я голос Императора. - Невероятно. Разумеется, полковник Готар выполнит любой мой приказ и геройски погибнет, штурмуя русские редуты. У меня хорошая зрительная память, но я, пожалуй, его бы не узнал. Хотя что-то проскальзывает в его взгляде, что-то осталось от Ангела Смерти.

Когда он успел это заметить? Спросить? Императору вопросы не задаются. Мне много раз рассказывали: аудиенция у Императора заключается в том, что Император произносит монологи, а все присутствующие благоразумно помалкивают. Однако, видя, как вольготно, без робости (удивительно!) передвигается по залу Фуше (то он за моей спиной, то за спиной Императора), я догадался, что лишь министр полиции имеет здесь право слова. И какое-то мелкое чувство - ревности или зависти? - кольнуло меня.

- Я помню, как он внезапно появился в Революционном трибунале, - продолжал Император. - Я не знал, кто это, но по тому, как судьи пригнулись и пришипились, понял, что именно он, а не они, будет решать мою судьбу. Фуше, ему ведь отрубили голову? А выглядит он замечательно. Моложе нас.

- Сир, на гильотине казнили глухонемого разбойника, внешне похожего на него, - ответил Фуше (без робости, без робости! - милостивые государи, Фуше беседовал с Императором почти на равных!). - Робеспьер был ранен, Кутон впал в истерику. Царила такая неразбериха, что мне удалась подмена. Ему дали стакан воды, он упал и не приходил в сознание. Ночью я тайком вывез его из Шотландского колледжа...

- Надеюсь, такой стакан воды меня минует?

- Сир! - верноподданнически взревел министр.

- А зачем вы это сделали?

- Услуга за услугу. В тот день он стоял на трибуне, скрестив руки, и не произнес ни слова. Если бы заговорил - Термидор был бы невозможен.

- Вот чему я не верю, так это благородным помыслам моего министра полиции, - язвительно рассмеялся Император. - Если вы что-то задумали, то с дальним прицелом.

- В октябре 95-го года он нам очень помог. И пригодится еще, - бесстрастно ответил Фуше.

- И пригодился ранее, когда спал с моей будущей женой?

- Сир! - невольно вырвалось у меня.

Фуше довольно грубо сделал мне знак - дескать, тебя не спрашивают. Но Император опять соизволил посмотреть в мою сторону:

- Полковник, вы предприняли бестолковый маневр при Йене, - (сбылось предсказание Нея, Император ничего не забывал), - потом вы выравнялись. При Эйлау дрались отменно. В общем, я вами доволен. Полк - для вас мало. Но что вам предложить? Вы были инициатором смелой контратаки при Флерюсе... Маршал Журдан может рассказывать сказки кому угодно, только не мне. Правда, рядом с вами находился Бернадот. - (Император переглянулся с Фуше. Продолжение другого диалога, в котором мне не было места. Еще меньше я хотел бы оказаться на месте Бернадота... Что-то я уловил в воздухе.) - Бернадот мне почти родственник, без всякой логики (для меня!) добавил Император. Взгляд на Фуше, потом - на мою скромную особу. - Итак, вернемся к Флерюсу. Совсем неплохо по тем временам, хоть и рискованно. Теперь это прошлый век. Мюрат контратакует играючи. А как Сульт взял плато Аустерлиц кинжальным ударом? Согласитесь, другой класс! На маршала вы не тянете. Кроме того, - в голосе Императора появились капризные нотки, - я не желаю, чтоб в моей армии служил человек, который спас мне жизнь и у которого был роман с моей женой. Такое соседство мне не нравится. Тем не менее я не желаю быть вашим должником. У меня свои принципы. Поэтому выбирайте: королем в Швецию или послом в Россию? И подальше с моих глаз!

Я - король Швеции? Я - посол в России? О чем говорит Император? Может, у меня начались галлюцинации?

- Сир, будьте покойны. Полковник Готар примет новое назначение, - учтиво заверил Фуше. Затем так же учтиво он кивнул мне, показывая, что аудиенция окончена.

Мне стало жутковато. Любезность министра, не знаю почему, пугала. Словно проснулся звериный инстинкт и я нутром почувствовал опасность. В голове пронеслось: "Снег заметает мои следы. Я исчезну бесследно".

И не презренный интриган Фуше, депутат Конвента, провожал меня по коридору, когда за нами затворились двери приемной Императора, - нет, министр полиции! И он знал, что я это знаю.

- Полковник, сейчас в моем кабинете я вам изложу суть дела, - любезным тоном дьявола объяснял министр. - Император перекраивает карту Европы. В Швеции положение нестабильно. Континентальная блокада там непопулярна. Мотовство и легкомыслие короля Густава раздражают народ. Естественно, проанглийская партия...

На повороте (коридор загибался дугой, следуя конфигурации наружных стен замка) министр чуть-чуть ушел вперед. Такое было впечатление - оглушающее, последнее, - что средневековый рыцарь, застывший в нише, ударил меня сзади алебардой.

* * *

Они, эти канальи и ублюдки, свора эмигрантов, ничего не умеют и не хотят делать сами - только чужими руками! Они боятся привести приговор в исполнение, но держать маршала Нея под стражей еще страшнее - вдруг стража ненадежна? Он, маршал Ней, прекрасно понимает куриную логику дряблого короля и его камарильи. На подмогу вызвали наследного принца шведского престола - ха-ха! - Жана Батиста Бернадота. Пусть один маршал бывшей империи расстреляет другого! Публике это будет подано, как сведение старых счетов. А мешок с дерьмом - Луи Восемнадцатый выходит сухим из воды. И у шведских солдат не дрогнет ружейный прицел. Вот что придумали, курвы! Тюрьму обложили тройной охраной, да тюремные стены имеют уши. Не сегодня, так завтра появится Бернадот.

Ней подставил табуретку, взобрался на нее и попытался через решетчатое окно заглянуть в тюремный двор. Стекло покрыл иней, и в синеве декабрьского утра он бы все равно ничего не увидел. К тому же, подтягиваясь к окну, он потерял равновесие и чуть не грохнулся с табуретки. От этой неудавшейся глупой затеи маршал пришел в еще большую ярость.

Merde! Как он ненавидит холода! С зимой у него связаны все неудачи: Эйлау, отступление из Москвы, переправа через Березину... По иронии судьбы, что ли, Император дал ему титул Князя Московского? Бр-р-р! Любая выжженная солнцем испанская провинция, только не Москва. Он ведь по темпераменту южанин. А Бернадот прижился в Швеции, не зябнет. Неужели Бернадот пришлет за ним конвой, а сам будет прятаться за спинами солдат? Нет, Бернадот не трус и в каком-то смысле человек чести, хоть и переметнулся на сторону коалиции. Недаром, когда Император отрекся в Фонтенбло, военные, и Ней в том числе, предлагали кандидатуру Бернадота в правители Франции, да Сенат проголосовал против. Немудрено. Фуше и Талейран уже плели свои интриги... Конечно, лучше всех Бернадота знал Император. То ли в шутку, то ли всерьез повторял (и Ней сам его слышал): "Бернадота надо расстрелять или сделать королем". И сделал. А в благодарность...

"Вот как вы отблагодарили Императора, маршал! - скажет Ней, когда Бернадот перешагнет порог этой камеры. - А теперь не стыдно ли вам быть на посылках у толстозадого кретина и всей этой дряни, которые ничего не забыли и ничему не научились? Видя вашу жалкую роль, я ни секунды не жалею, что в марте присоединился к Императору. Есть и на моей душе грех, ляпнул сгоряча: "Если Наполеон высадится на юге, я его поймаю, посажу в клетку и привезу в Париж". Продажные газеты это напечатали. Но Император забыл мои слова, Император простил меня. Вот величие души! Увы, нам фатально не повезло при Ватерлоо. Злой рок. Иначе не гулять бы эмигрантской своре по нашей земле. Меня обвиняют в измене. Но одиннадцать лет тому назад вы, Бернадот, и я, Ланн, Массена, Бертье, Даву, Мюрат, Келлерман, получая маршальские звания, присягали на верность Императору. В чем, спрашивается, измена, кто кому изменил? В Швеции вас избрали наследным принцем, потому что так захотел Император. Я, маршал, нисколько не сожалею, что ухожу из жизни в расцвете сил. Я имел все: славу, почести, богатство, ибо честно служил Императору и своей стране. Разумеется, "заблудись" я с корпусом, как это сделал в решающий момент Ватерлоо маршал Груши, - никто бы меня пальцем не тронул. При нынешнем режиме трусость поощряется. - (Нет, про славу и почести и так далее говорить не стоит. Получаются жалобы, недостойные офицера.) Надо сказать так: - С чем вы приехали, маршал? Привезли радостную весть, что меня не казнят, как вора и разбойника, на гильотине, а расстреляют? Не вам ли я обязан таким снисхождением? Если "да" - спасибо. Встать перед строем - это своего рода продолжение армейской службы. Вы, маршал, достойно воевали в наших рядах, но попадись вы мне под руку после Ваграма, когда вы проявили удивительную пассивность, я бы первый поставил вас к стенке, у Императора было такое намерение, да победа все списала".

Шаги! Множество шагов! Шаги по лестнице, шаги по коридору. Четкий строевой солдатский шаг, приближаясь, гулко резонировал в тюремных стенах.

Маршал Ней накинул на плечи шинель, выпрямился и по-наполеоновски скрестил руки. Вот так встретит смерть.

Лязгнули засовы, дверь открылась, солдаты в шведской форме внесли подсвечники, камера наполнилась светом. Ней успел подумать: "Койка не заправлена, беспорядок", но тут вошел высокий человек в зеленой шинели с золотыми эполетами, рявкнул что-то на чужом лающем языке (шведском?), и солдаты оставили их наедине, закрыв за собой дверь.

Маршалы молча смотрели друг на друга, набычившись, как перед дуэлью. Дуэль? Почему дуэль? С Бернадотом он не дрался на дуэли. Ней давно не видел Бернадота, естественно, с годами лицо Бернадота несколько изменилось, исчезло выражение веселой удали, с которой Бернадот выслушивал поздравления Нея после Аустерлица, а так Бернадот все тот же... Однако цепкая зрительная память подсказывала Нею - странные, нереальные ощущения, - что он встречался с этим человеком в иных обстоятельствах.

Волевым усилием отбросив мистику, Ней начал заранее заготовленную речь:

- Не стыдно ли вам быть на посылках у толстозадого кретина?

- Маршал Ней, - прервал его Бернадот, - у нас мало времени. В саквояже как в камере очутился черный саквояж, Ней и не заметил - вы найдете все необходимое. Быстро сбрить бакенбарды. Быстро переодеться. Надеть парик. А я пока буду громко читать приговор. Не обращайте на него внимания. Действуйте!

"Что это значит?" - хотел спросить Ней, но подчинился напряженному незнакомо-знакомому взгляду.

- "Именем Его Королевского Величества..." - читал Бернадот, уткнувшись в бумагу, что было весьма деликатно с его стороны: Ней не смог бы раздеться перед посторонним человеком.

Маршал Ней облачился в мундир шведского офицера, надел зеленую шинель, темноволосый парик. Бернадот придирчиво его осмотрел, поправил парик, сложил одежду Нея и синюю маршальскую шинель без погон в саквояж, громко прочел последние строчки:

- "...приговаривается к расстрелу. Оный произвести во дворе тюрьмы 7 декабря 1815 года".

Потом опять рявкнул на чужом лающем языке. Возник шведский пехотинец и, не поднимая глаз, схватил черный саквояж, исчез с ним за дверью.

- Маршал Ней, - сказал Бернадот, - минут через десять за вами придут, выведут во двор и... - тень улыбки замаячила на губах Бернадота, тень улыбки другого человека, - ...посадят в мою карету. Умоляю, никому не слова. Рта не раскрывать.

За Бернадотом со скрежетом захлопнулась дверь. Лязгнули засовы. Четкий строевой солдатский шаг, удаляясь, глухо резонировал в тюремных стенах.

Перед уходом Бернадот загасил свечи. В маленьком решетчатом окне забрезжило мутное зимнее утро.

Никогда не вспоминал маршал Ней, что он передумал, свой хаос мыслей за эти десять минут в полумраке камеры. И шведского офицера, жестом пригласившего его следовать за собой - и говорившего, говорившего на непонятном лающем языке, а маршал Ней в ответ кивал, будто участвовал в разговоре, - и они спустились во двор (тюремная охрана им козыряла!) и сели в большую шестиместную карету с вензелями шведской короны на коричневых лакированных дверцах - все произошло как во сне. Зато каждую ночь - отчетливо, словно наяву - он видел фигуру приговоренного, в синей маршальской шинели с белой повязкой на глазах, которого тюремщики вели под руки через двор, и тот еле волочил ноги; и били барабаны, и взвод солдат (французских!) вскинул ружья, а приговоренный стоял у стены, пошатываясь (болен или пьян?), и грянул сухой залп, и приговоренный рухнул, ударившись спиной об стенку, и застыл в скрюченной позе.

Перед тем как сесть в карету, Бернадот приказал:

- Маршала Нея похоронить согласно воинскому ритуалу!

* * *

В затемненной комнате придорожной таверны им принесли бутылку вина. Шведский конвой расположился в общей зале.

- Выпьем за ваше второе рождение, маршал Ней, - предложил Бернадот, - вам пора взбодриться. Осторожно, не опрокиньте бокал. Я специально не зажигаю свечи. По правилам конспирации. Скоро сюда явится генерал Паскаль Тордо, верный вам человек (кажется, он был начальником вашего штаба?) и уведет вас через черный ход. Куда? Не знаю. Под каким именем вы будете жить дальше - меня не касается. В какой стране? Не ведаю. Думаю, что ваши друзья обо всем позаботились.

- Зачем вы это сделали, Бернадот?

- Меня попросили люди, которым мне трудно отказать. Но я это сделал с удовольствием. Однажды вы меня хорошо прикрыли.

- Под Фридландом, когда Багратион атаковал вас с фланга?

- Именно.

Но маршал Ней почувствовал, что Бернадот имеет в виду совсем другое, только говорить не хочет. И не стал спрашивать, какие люди просили Бернадота, догадавшись, что Бернадот на этот вопрос не ответит.

- Вы привыкаете к Швеции?

- Народ мне доверил свою судьбу, и, кажется, не ошибся. Я вывел Швецию из войны и из континентальной блокады. Шведы мне благодарны.

- Я вам тоже благодарен, Бернадот. Единственное, о чем сожалею, - так это о том бое в Северной Германии, под деревушкой - как ее? забыл! сложные немецкие названия. Я вам проиграл тогда и отступил. Право, досадно. Однако в тринадцатом году побить меня было немудрено. Мы комплектовали дивизии из новобранцев. Великая Армия осталась в российских снегах.

- А вы остались маршалом Неем, - рассмеялся Бернадот, - такая манера благодарить очень в вашем характере.

Без шума и скрипа отодвинулась часть стены. Потайная дверь? В светлом квадрате вырос силуэт во французской военной форме, приложил ладонь к треуголке:

- Votre Altesse monsieur le Marechal Bernadotte! - И этот негромкий голос сразу успокоил Нея. - Генерал от кавалерии Паскаль Тордо. Смею ли я забрать моего гостя?

* * *

В карете с зашторенными окнами генерал Тордо докладывал маршалу Нею, что удалось спасти от конфискации половину его состояния, деньги переведены в иностранные банки, пас, порта... Тут генерал заметил, что Ней сидит с закрытыми глазами, вроде бы задремал. Он понял: маршал устал. Еще бы! Пережить сегодняшнее ужасное утро!

А маршал мучился над загадкой. Он обладал прекрасной зрительной памятью, такой же, как у Императора, он знал всех своих офицеров в лицо. Так вот, утром к нему в комнату вошел не Бернадот, то есть копия Бернадота, абсолютно похожий на Бернадота человек, но взгляд другой, выражение глаз другое, характерная манера речи - короче, маршал Ней готов был поклясться, что это был полковник Готар, командир второго драгунского полка, бестолково действовавший под Иеной и отличившийся при Эйлау. Потом полковника Готара зачем-то вызвали в императорский замок, а на обратном пути его убили прусские солдаты-мародеры. Он присутствовал на похоронах полковника, видел, как гроб опускали в могилу. Однако он готов поклясться всеми святыми, что сегодня разговаривал с Готаром (недаром при его появлении он вспомнил дуэль), трясся с ним в королевской карете, пил вино в таверне. Разве такое возможно? А почему нет? Ведь все, кто утром находились на тюремном дворе, поклянутся, что своими глазами видели казнь маршала Нея! И человек в маршальской шинели, с кудрявыми бакенбардами и белой повязкой на глазах, застывший у стены в скрюченной позе, был, конечно, маршал Ней! Тем не менее полковник Готар и наследный принц Швеции Бернадот - в одном лице? Все вопреки здравому смыслу! Но жизнь давно потеряла здравый смысл (уж точно, начиная с Бородино, когда Император отказался двинуть в бой Старую Гвардию и сломить сопротивление русских), и в этом маршалу Нею (или кто он теперь?), наверно, еще предстоит убедиться.

V. ДЖЕННИ

Израиль звонил в семь утра, так было всем удобно: родители как раз приходили с работы, а Дженни выскакивала из ванной. В разговоре с противоположной точкой земного шара Дженни не покидало ощущение, что кто-то из них (она или родители) стоит на голове. Вышколенные папа и мама лишних вопросов не задавали (сестра - другое дело), но в их интонациях чувствовалась скрытая тревога: еще бы, бедная девочка, разошлась с мужем, всеми покинута, кто ее кормит манной кашей? Они звали дочь в Тель-Авив, обещали сами приехать - пустые обещания, хотя своего рода маленькая поддержка. Отец недавно открыл кабинет, обрастал, так сказать, клиентурой, и Дженни понимала: ему нельзя срываться с места. Видя, что он помощник только на словах, и зная, что дочь озвереет, если тема "манной каши" прорежется, папа мужественно старался вести светские беседы, рекомендовал читать экзотических американских авторов, например Чарлза Буковского, то есть стоял на голове. Мама методично интересовалась подробностями быта и Элей, и так здорово замаскировалась, что Дженни обомлела, когда услышала:

- У тебя в последнее время изменился голос.

- В какую сторону? - осторожно спросила Дженни и посмотрела на дверь в спальне. Дверь закрыта, Тони дрых.

- По-моему, в лучшую.

- Мама, у меня роман. Пока тайна. Не феерия. Не могу сказать, что я безумно счастлива. Но мне очень спокойно. Наверно, сейчас для меня это главное. То, что доктор прописал. Поздравляю, твоя интуиция тебя не обманывает.

* * *

Доктор прописал:

В первую очередь сесть за руль. В своем "понтиаке" пикапе она преображалась. Летчик-истребитель. Ас. Матвей Абрамович, муж Гали и бывший подполковник советских ВВС, так комментировал ее вождение: "Покрышкин в воздухе!" По словам Матвея Абрамовича, во время войны немцы очень боялись товарища Покрышкина и поднимали тревогу, завидев в небе его самолет. Ахтунг, ахтунг! Покрышкин в воздухе! Разумеется, у кота Покрышкина (конечно, кот, нет людей с такой фамилией!) были свои сложности с немцами, зато больше пространства. И полицейские машины на "стоп" кота Покрышкина не караулили. Главное - избегать фривея. Фривей, кроме как ночью, братская могила, там не развернешься. А на магистралях Лос-Анджелеса можно сделать глубокий вираж и огородами (боковыми улицами) выйти на оперативный простор. На светофоре стойбище "ниссанов" и "тойот" - япошки замуровали. И справа поджимает "мерседес". Но мы, пользуясь преимуществом тяжеловесной категории, отодвинем "мерседес", руль налево, руль направо, газ, в сантиметре разминулись с "фордом" (у дядечки инфаркт!), мертвая петля на бульваре Санта-Моника и... свободный полет на Беверли-Хиллз.

Тормозили у библиотеки. На тротуаре нас ждет и.о. профессора Богомолова, неприступный и недоступный для всего мира. До сих пор Дженни удивляется, что она говорит ему "ты". Ее профессор, ее собственность! Сейчас противным голосом спросим:

- Много накопал сегодня, Тони?

Тони приучен. Ее подковырки пропускает мимо ушей.

- У меня выстраивается курс лекций. К весне подготовлю резюме и разошлю по университетам Западного побережья.

Aгa! По американским. Не Сорбонна. Это то, что доктор прописал. Наверно, Тони искоса за ней наблюдает. Какая будет реакция? Сохраним каменную рожу.

- Тема?

- Две войны как предтечи двадцатого века: гражданская в Америке и франко-прусская. Их итоги повлияли не только на исторический ход событий, но и на дальнейшее развитие экономики, философии, нравственности...

А-ап! Фигура высшего пилотажа на Фэрфакс-авеню. Даже у самой дыхание перехватило. Извини, Тони, не было иного выхода. Этот бульдог, водитель "ленд-ровера", видимо, полагает, что едет на танке.

- Дженни, ты чуть-чуть не задела автобус.

- Чуть-чуть не считается. Или я задела, или не задела. Тони, я за рулем с шестнадцати лет. Моя вторая профессия. Сиди. Не дергайся. Я тебя внимательно слушаю.

- О чем я говорил?

- "Генерал Шерман прекрасно изучил военные теории Клаузевица. Прорыв фронта южан и рейд по тылам..." Ты так ясно все излагаешь, что нечего терять время. Пиши резюме.

- Если ясно, то плохо. Для американцев я чужак. Претендую на чье-то место. У тебя в мире бизнеса простота приветствуется. В университетском - наоборот. Им подавай нечто экстравагантное, шибко заумное и сверхзапутанное. Если никто ничего не поймет, тогда меня примут с распростертыми объятиями.

- Профессор, я поднимаю лапки. Каждый дока в своем ремесле. Пойдешь со мной в детский сад за Элей?

Пойдет. Знает, что ей приятно, когда он ее сопровождает.

По Лорел-каньону ползем сомкнутыми рядами. Публика из центра валит домой, в долины. Темная обходная аллея, но и она забита красными тормозными фонарями, не одна Дженни такая хитрая, все норовят ловчить. С вершины перевала последний взгляд на огни Лос-Анджелеса Вниз покатились порезвее.

С появлением Эли теоретический диспут в "понтиаке" закончился. Эля сама любительница выступать. Ей зубы не заговоришь. "Мама, почему...", "Мама, а что..." - "Эля, прочти лучше "У лукоморья дуб зеленый". Как дальше? "Златая цепь на дубе том". Как я и Тони. Эля, Тони Пушкина в детском саду не учил, он тебя слушает с удовольствием. "И днем и ночью кот ученый все ходит по цепи кругом". Между прочим, кота зовут Покрышкин. Тони, кто такой Покрышкин? Советский маршал авиации? С ума сойти! Откуда ты знаешь фамилии всех маршалов на свете?

На Вентура-бульваре завернули к супермаркету. Тони взял тележку, и Дженни повела свой партизанский отряд по торговым рядам. Пока она выбирала основную еду - мясо, рыбу, овощи, фрукты, йогурты, - ее партизаны шустрили вовсю. Супермаркет единственный магазин, где Тони оживал и развивал бурную деятельность: тащил в тележку воду, спиртные напитки, закуски. Причем высматривал, что подешевле. Эля безошибочно находила всевозможную отраву, выставленную на самых видных местах, а именно: пирожные, шоколадные конфеты, леденцы, "Marc", киндер-сюрприз. Тележка набивалась доверху, и тогда Дженни устраивала ревизию. С Элей был разговор короток: "Сахар - это яд. Хочешь стать такой же толстой, как эти тетки? Гадость я выбрасываю. Возьми себе орешки и сушеные фрукты". Маленькая притворщица корчила рожицу, как будто слышала мамины слова впервые. Затем наступала очередь Тони. С брезгливой гримасой Дженни выуживала со дна тележки пакет уцененной ветчины, держала его двумя пальцами, как дохлую крысу, перед лицом профессора (Тони отводил глаза), заменяла на что-нибудь приличное. Дженни повторяла Тонин маршрут, выгружала русскую водку, ставила "Абсолют", выгружала дешевые вина. Напрасно Тони бормотал, что он знаток - Дженни верила не этикеткам, а ценам. Сомнениям не подвергались лишь пятилитровые канистры с питьевой водой.

Двигаясь к кассе, Дженни украдкой заглядывала в тележки молодых женщин. Ассортимент продуктов красноречиво свидетельствовал о семейном положении. Точнее, есть мужчина в доме или нет. И гордо платила кредитной карточкой. (Ранее несколько раз Тони пытался рыпаться, но она его отшила.)

Зато в их подземном гараже командовал профессор. Вручил ей и Эле по легкой сумке, остальное навьючил на себя.

Позже всем семейством они спустились в гараж, чтобы загрузить стиральную машину. Дженни отмеривала дозы порошка. Эля кидала в щель кватеры. В обязанность Тони входило переложить белье в сушилку, когда Дженни будет укладывать Элю спать.

На вечерние телефонные звонки Дженни почти не реагировала, лениво прослушивала голоса, записываемые автоответчиком... Знакомая докторша, клиент из Сиэтла, Лариса... Что у них за страсть беспокоить людей после работы? Впрочем, Ларисе надо бы перезвонить, давно не болтали, обидится подружка, ладно, может, завтра... Сегодня почему-то вспомнила, как еще несколько месяцев назад она, шастая по дому, не расставалась с переносной телефонной трубкой и нажимала на кнопку при первом треньканье...

Дженни кормит Элю. Тони смотрит последние известия по телику. Трубка... Где трубка? А черт ее знает!

Наконец Дженни запихнула ребенка в кровать. Появляется профессор с охапкой чистого белья. Успеет ли она погладить? Поздновато, пора накрывать на стол.

- Что было интересного в новостях?

Тони открывает рот.

- Какие суки! - говорит за него Дженни. - Показывают только свою Америку.

- Но действительно, девочка, - возмущается профессор, - форменное безобразие. Что мы видим? Скандал со строительством коттеджей в Сакраменто, недовольство повышением местных налогов, убийство в Сан-Хосе, Клинтон в Вашингтоне оправдывается, дескать, двусмысленных предложений я этой мисс не делал, репортаж о гололеде в Чикаго, концерт рокера в Нью-Йорке, открытие нового магазина биологически чистых продуктов в западном Голливуде. Все! В остальном мире ничего не происходит!

- Ты прав, - вторит ему Дженни, увертываясь из его рук, - такая скучища. Подожди! Не хулигань. Хочешь, включим детектив по двадцать пятому каналу? Предпочитаешь свое кино? Тони, отстань! Хорошо, поглядим. После второй рюмки. Тебе не надоело? Три ха-ха. "Не обещайте деве юной любовь и нежность на земле". За кого пьешь? Ума не приложу. Никаких идей по этому поводу. Тони, ешь. У меня свой ритм. То, что доктор прописал...

* * *

Первый раз вместе с Тони Дженни оказалась в гостях случайно, вернее, случайно попал туда Тони. О том, что он живет у Дженни, знала Кэтти, знал Джек, бэби-ситтеры, ну еще пара подружек с работы. Инстинктивно она свой роман не афишировала. Не хотела пересудов. Дома, пряча его ото всех, она сохраняла камерную атмосферу, если не счастья, то чуда. Посторонним вход запрещен! В гостях, у знакомых (или на следующий день по телефону) будет суд, будут невольные (или вольные) вопросы (полувопросы). Где Тони работает? Какой у него заработок? Что он ей дарит? Какие у вас планы на будущее? В Америке браки со значительной разницей в возрасте уже никого не удивляли, более того, становились модой. Но при условии: 1) мужчина богат, 2) мужчина знаменит, 3) занимает высокое положение в служебной иерархии. В идеале - то, и другое, и третье вместе. Однако ни того, ни другого, ни третьего не было. Деньги за лекции давно истрачены, новых лекций пока не предвиделось. Из повседневных привычек Тони складывалось впечатление, что в Париже он, мягко говоря, не шиковал. И проблема не в том, какова зарплата профессора в Европе, а в том, на сколько человек (домочадцев) она делилась. Вот этого Дженни никогда не спрашивала. Свободных денег, кубышки Тони явно не имел, иначе (тут она была твердо уверена) он бы ее засыпал подарками. До сих пор все, что она получила, три букета цветов. Если Тони кое-что припрятал в заначке, то лишь на карманные расходы - сигареты он покупал сам, - и Дженни очень сомневалась, что во время своих шастаний по городу он позволяет себе роскошь посидеть в кафе. Планы? Официально профессор не предлагал руки и сердца. Правда, он и так принадлежал ей с потрохами, но похвастаться, что завтра она станет миссис Сан-Джайст Дженни не могла. Значит...

Жизнь, к сожалению, жестокая штука. У американских сверстников Тони свой бизнес, дом, машины, круглый счет в банке. На худой конец - солидное положение на фирме (и солидный оклад). Даже советские эмигранты семидесятых годов прочно вросли в калифорнийскую землю. И в глазах этой публики парижский профессор в джинсовом костюме... М-да, хуже будет, если ее вынудят взглянуть на Тони их глазами...

Короче, пригласили Дженни и она пошла одна. Повод завязать контакт с деканом университетской кафедры Ингой Родней.

Итак, восьмиэтажный кондоминиум на Вилшер-бульваре, восьмикомнатная квартира, служанка в белом фартуке, снобская компания интеллектуалов, белых воротничков, не скрывающих, что их годовой доход за двести тысяч. Хозяин, правда, исключение - известный физик, нобелевский лауреат, милый, учтивый, сильно в летах, засыпающий после каждой второй рюмки, но расталкиваемый его энергичной женой. Ужин чинно катился по расписанию, как электричка на Рижском взморье, с остановками на очередные блюда, с разговорами о синхрофазотроне, экзистенциализме, парапсихологии и - "вот этот салат с зелеными бобами вам особенно удался, дорогая Мэри". Дженни чувствовала себя как Золушка, попавшая на королевский бал в своем кухонном наряде. То есть одета она была лучше всех (немного перестаралась), но это как раз и раздражало Ингу Родней, бывшую роковую женщину, с подтянутой кожей на лице (сколько сделала операций? две или три?), с еще вполне пристойной фигурой. Добрая Мэри, хозяйка, покровительствовала Дженни, однако Инга Родней догадывалась, зачем она пришла ей уже передали, что Дженни просит разрешения присутствовать на вечернем семинаре по кино, и заранее упивалась своей властью. Вышедшие в тираж красотки не прощают молодым соперницам того, что мужчины смотрят на них. Инга Родней вела себя как царица бала и в длинных фразах, пускаемых, как из автомата, веером от пуза, успела сообщить о своих давних знакомствах с Апдайком, Олби, Феллини, Кончаловским, Бродским, Аксеновым... Декану кафедры престижного американского университета ничего не стоило заполучить в друзья мировых знаменитостей, думала Дженни, достаточно пригласить их почитать курс лекций, но русские фамилии - это прицельные выстрелы по мне. Родней славистка, знает, что я из России (еще одна причина меня невзлюбить). Прицельные выстрелы предупреждение: сиди, уткнувшись в тарелку и не высовывайся. Дженни так и делала и вдруг чуть не поперхнулась ломтиком помидора.

- Когда у меня на кафедре выступал профессор Энтони Сан-Джайст...

От неожиданности Дженни пропустила фразу, не поняла смысла, зато отлично поняла, что было важно для Инги Родней: заявить, именно у нее на кафедре выступал Сан-Джайст.

Проснулся хозяин, знаменитый физик.

- Я слушал одну лекцию Сан-Джайста. Как говорят в науке - другое измерение. Потрясающее впечатление.

- Сан-Джайст лучший специалист по французской истории, - заметил кто-то из гостей.

Новую тему подхватили со всех концов стола:

- Когда он опять приедет с лекциями?

- Говорят, он еще в Лос-Анджелесе.

- Враки. Он был в Вашингтоне и давно вернулся в Париж.

- Его трактовка якобинской диктатуры чрезвычайно оригинальна.

- Особенно в устах француза, которые помешаны на своей революции.

- Я помню его рассказ о маршале Нее. Такое ощущение, как будто он живой свидетель, лично присутствовал на расстреле.

Тут по ритму ужина должна была последовать реплика:

"Вот этот соус к рыбе вам особенно удался, дорогая Мэри", но черт дернул Дженни.

- Профессор Сан-Джайст мне говорил, что маршала Нея не расстреляли. Существует гипотеза, по которой вместо Нея расстреляли другого человека.

На несколько секунд Дженни оказалась в центре внимания, и симпатичный брюнет напротив нее протянул "э-э...", собираясь задать вопрос; несколько секунд всего, ибо последовала автоматная очередь Инги Родней, не веером, а в упор:

- Что меня восхищает в нынешних студентах - это колоссальная мифомания...

(Это я студентка? Я зарабатываю больше тебя, старая корова!)

- Они уверены, что им принадлежит весь мир. Дженни, бесспорно, привлекательная девочка, у нее много поклонников. Утверждают, что она была любовницей одного очень известного у нее на родине артиста. Вполне возможно, у него было миллион девок. Он умер, поди проверь...

(Тони бы сказал: "У нее досье на тебя".)

- Милочка моя, извини за резкость, но все-таки... Если ты и переспала с кем-то, это еще не означает, что он был твоим любовником. Поверь мне, я в таких вещах разбираюсь. Если ты слушала лекцию профессора Сан-Джайста, это не означает, что он тебе персонально говорил. Ты просто прослушала лекцию и запомнила ее, что, согласимся, уже прогресс. У нынешних студентов ветер в голове, я, как преподаватель, увы, это наблюдаю. Не обижайся на меня. Американцы очень доверчивы, все, что им скажешь, принимают за чистую монету. Поэтому я и внесла коррективы.

Дженни чувствовала, что ее щеки пылают, будто их отхлестали мокрой тряпкой.

- Э-э... - протянул симпатичный брюнет, - дорогая Мэри, ваш соус к рыбе сегодня особенно удался...

Сменили тему. Дженни вышла в соседнюю комнату и позвонила бэби-ситтер. Потом набрала номер своего телефона.

- Тони, ты где? Тони, возьми трубку. Привет. Ничего. Эля легла? Сказку ей доскажет Линда. Она сейчас приедет на такси, ты в него садишься и едешь. Да, срочно. Вот адрес, записывай. Нажимаешь интерфон на фамилию... Пятый этаж, справа от лифта.

- За мной приедут, можно? - спросила Дженни, отвечая на сочувственный взгляд хозяйки.

- Милочка, куда ты торопишься? - проворковала Инга Родней. - Еще не вечер.

Когда Тони появился в гостиной, Инга завопила:

- Какой приятный сюрприз! Почему скрывали? Темнила ты, хозяйка.

И побежала обниматься с Тони. Хозяйка ничего не понимала. Ей объяснили. Легкий шок. Хозяин встал из-за стола. Чрезвычайно польщен. Не соизволит ли профессор Сан-Джайст разделить их компанию? Тони просек ситуацию. Соизволил. Сел рядом с Дженни, поцеловал ее в щеку. Зажурчала светская беседа. Поразительно, что Инга Родней не спряталась под стол, а весьма активно в ней участвовала. Какое самообладание у бабы!

Через полчаса Дженни сказала:

- Прошу прощения у общества, но мне завтра к восьми утра на работу. Тони, поехали!

* * *

Инга Родней (сама!) позвонила Дженни в госпиталь (телефон взяла у хозяйки?) и по-русски, как старой знакомой:

- Дженни? Ну ты вчера дала шороху! Поздравляю! Признаюсь, была бы в хорошей форме, я бы его у тебя отбила. Мэри мне сказала, что ты вице-президент компании? Растет молодежь! Да, ты хочешь записаться на семинар? Нет проблем! С какого дня? Когда решишь, позвони мне домой. И вообще, ребята, заходите ко мне на чаек, всегда буду рада.

Дженни подобострастно заверила, что они зайдут, обязательно и непременно.

* * *

Естественно, про этот звонок Дженни не могла не рассказать Тони. Пусть профессор знает, что она знает, какой он знаменитый. Его реакция была неожиданной:

- Я скотина и старый болван. Должен бы сообразить, что для тебя заезжать за мной в обеденный перерыв и отвозить в библиотеку - непомерная нагрузка. Отныне встаю вместе с вами, и ты меня высаживаешь по дороге в госпиталь.

Все ее протесты и заверения, что ей лишний раз промчаться по городу, когда нет особого движения, - одно удовольствие, не дали результата. Профессор, по его словам, твердо решил принадлежать к тому младому племени, которое просыпается в шесть утра.

На следующий день встал раньше всех, принял душ, успел побриться. В машину сел бодрый и веселый. Дженни планировала доставить его хотя бы до Беверли-Хиллз, но они застряли на Лорел-каньоне.

Тони взглянул на часы:

- Ты опаздываешь. Тормози здесь, на углу Голливуд-бульвара.

- Тони, тебе топать полгорода!

- Ничего, через час дотопаю.

- Через час? Это невозможно! Позвони мне сразу из библиотеки.

Тони взял свой атташе-кейс, приветливо помахал рукой. Ровно через час раздался звонок:

- Прибыл, стою в вестибюле.

В полдень Дженни впрыгнула в "понтиак" и понеслась в библиотеку. Нашла профессора в читальном зале, на его столе толстые фолианты в темно-коричневых переплетах. Тони снял очки, в глазах тревога:

- Что случилось?

- Ничего. Хочу выпить с тобой где-нибудь кофе.

- Дженни, ты с ума сошла!

- Сошла. Ты только сейчас заметил?

* * *

Она сразу узнала каменное распятие над воротами, длинный коридор с высоким сводчатым потолком и обрадовалась, как будто попала домой. Инга Родней, молодая, красивая, в полупрозрачном платье с талией, поднятой до груди, бросилась ей навстречу, обняла: "Ты хочешь записаться на семинар? Нет проблем! Мы свободны, Роз, сегодня танцуем до утра". И они танцевали на булыжной мостовой городской площади, меняя кавалеров, и один из них, бесстыжий, прижал ее, навалился и, кажется, получил, чего желал (в темной комнате гостиницы?), но все равно было очень весело, танцы продолжались, пары скользили по паркету в огромном зале с зеркалами и вазами с цветами, а она восседала на тронном кресле, и все подходили к ней, почтительно целовали руку, пока музыканты не заиграли что-то совсем не соответствующее - "Гуд бай, мой мальчик, гуд бай, мой милый" - и Инга Родней (сделавшая три подтяжки) не прошептала со скрытым торжеством в голосе: "Бал кончился, Ваше Величество!.." И страх, животный дикий страх: неизбежное свершится! В опустевшем зале шаги. Она не поднимала головы, видела лишь сапоги и белые в обтяжку военные брюки своего Властелина. И Он сказал: "Ты не можешь иметь детей, мне нужен развод. Это не моя злая воля, так диктуют интересы Империи". И она плакала и кричала - плакала и кричала про себя, беззвучно - она знала, что внешне изображает на своем лице улыбку, и говорила ласково: "Сир, я родила Евгения и Гортензию, я хочу дать тебе наследника, дело не во мне..." И услышала то, чего больше всего боялась услышать: "Не спрашивай меня, как и почему, но я убедился, что могу иметь детей". И она поняла: все ее обманы и уловки напрасны, она перешла в тот возраст, когда надо просто смириться... "Мой Властелин и Повелитель, все будет так, как ты прикажешь", - и, чувствуя, что уже никого около нее нет, она повалилась на квадратную кровать под балдахином и запричитала навзрыд. Она знала, что эта кровать под балдахином - последнее ее прибежище в последней обители.

Дженни проснулась с мокрыми щеками. Сон улетучивался. Ей удалось схватить что-то за хвостик. Еще минуту назад она ясно различала картины на стенах своей последней обители, теперь все смешалось. Конечно, могут пригрезиться любые кошмары. Но ее поражало то глубокое отчаяние, которое она испытала, отчаяние отвергнутой, покинутой женщины, вышедшей в тираж. Запомнилось: не Тони ее обидчик (Тони мирно посапывал на боку), им станет кто-то другой, после Тони.

Дверь приоткрылась. Появилась Эля. День закрутился.

* * *

Центробежная сила дневного круговорота на скорости, запрещенной в Городе Ангелов, выбросила ее в лабораторию Хоффера, и за час (большим временем она не располагала) Дженни должна была вбить в седую голову упрямого доктора следующее: лаборатория переезжает в новый район. Да, там рядом два госпиталя, но именно туда люди приходят лечиться, поэтому клиентура не уменьшится, а увеличится. В любезном вам квартале, к которому вы так привыкли, уважаемый доктор Хоффер, ныне бродят лишь наркоманы, отпугивающие приличную публику. У наркоты нет социального страхования, и проблемы собственного здоровья их не заботят. Прежняя клиентура потянется за вами, если это действительно стоящая клиентура. Лаборатория должна сверкать, быть идеально чистым помещением. Тогда повышение тарифов, которое компенсирует новые затраты, никого не удивит. В антисанитарной обстановке у людей вообще не возникает охоты раскошеливаться. Неужели вы не чувствуете столетний, застарелый запах мочи?

Вбивать свои идеи приходилось ударами молота. Доктор Хоффер покорно втягивал голову в плечи. "Кто-то красиво страдал, правя бал в паркетном зале, со злостью подумала Дженни. - Посмотрела бы я на сию особу, окажись она не на мягкой кровати с балдахином, а в этой зловонной преисподней!"

Далее надо избавиться от балласта. Увольняем миссис Гарибьян, Джекобсон, Ленард. Сами знаете, они работают плохо, лениво, ошибаются, им не хватает квалификации. Я нашла молодую энергичную лаборантку, она заменит троих. А вы найдете соответствующие слова утешения. Я вам сильно облегчила жизнь: в роли кровожадного серого волка выступаете не вы, а я, точнее - результаты независимой финансовой экспертизы. Человеческий фактор? О'кей, открывайте богадельню, я умываю руки. Догадайтесь, почему мистер В Угол, На Нос, На Предмет сбросил мне вашу лабораторию со своего барского плеча? Если все пустить на самотек, то через полгода лавочка закроется, и весь ваш персонал, двенадцать человек, останутся на улице. Вот арендный договор, подписывайте. Вы же шеф предприятия.

Доктор Хоффер надел на свой фирменный нос очки и стал им водить по страницам. "Астигматизм, - определила Дженни, - доктор тоже выходит в тираж, пора и ему на пенсию. Никому не жалко людей, которые уже не могут. И ведь меня никто не пожалел ночью, вернее, не меня, а ту, что мне приснилась. Какое я имею к ней отношение? Бред собачий..."

Что он там вычитывает? Прекрасно знает, что не исправит ни буквы. Как надоела ей эта игра! Респектабельные стариканы произносят пышные фразы о человеческом факторе и снимают с себя ответственность. За все отвечает Дженни! На аренду, переезд, новое оборудование нужны деньги. Дженни их перевела со счетов своего госпиталя. Разумеется, предупредив Хозяина. Мистер Якимура сладко улыбнулся: "Я тебе полностью доверяю". Что означает: "Если получим прибыль, я тебе продекламирую стихи про Хирохиту с Уолл-стрита; если затраты не окупятся выгоню в шею!" То есть в принципе рискует только Дженни.

Доктор Хоффер шмыгнул фирменной трубкой и поставил закорючку.

Дженни вспомнила, как в первую их встречу доктор долго хорохорился, как поблескивали надменно его очки. А сегодня он более покладист. А в чем разгадка? Дело в том, что теперь Дженни ему выписывает чеки. Как просто все объясняется в этом лучшем из миров...

* * *

- А в обед я ездила в лабораторию и отчитала доктора Хоффера, как мальчишку. Иногда я себя спрашиваю: зачем взялась разгребать авгиеву конюшню? Умный очкастый доктор и ни хрена не соображает в элементарных вещах! Хоть вешайся с отчаяния

И подумала: это совсем не то отчаяние, которое я пережила ночью. И решила: не надо рассказывать Тони про сон. Осторожненько проверим...

- Профессор, на минуту вернемся к твоей Жозефинке. В монастыре Кармелиток у нее не было подружки?

- С чегой-то ты вдруг? - улыбнулся Тони.

- Любопытство бабье.

- Была. Еще похуже вертихвостка, чем виконтесса Богарне. Терезия, которую называли Богоматерь Термидора. Любовница Тальена. Спасая ее, он форсировал термидорианский переворот. Устраивала знаменитые балы жертв гильотины. Сплошной разврат. Кстати, потом стала придворной дамой.

- А что конкретно послужило причиной развода Наполеона и Жозефины?

- Долгая история.

- А ты покороче.

- Наспех сколоченная Империя нуждалась в законном наследнике. Жозефина по возрасту уже не могла иметь детей. Развод был неотвратим. Как ни странно, больше всех (кроме Жозефины, которой это представлялось концом света) противился Император. Он был мнителен и суеверен, держался за Жозефину, как за волшебный талисман. А та водила его за нос: дескать, у тебя что-то не в порядке. Несколько дам объявили, что у них ребенок от Императора, однако Наполеона было трудно в этом убедить. А когда родила графиня Валевская, ей он поверил - точно, его сын. Молодая полька его любила беззаветно.

- И он променял ее на австриячку...

- Высшая дипломатия. Требовалась особа королевских кровей.

- Брр... Ну и семейка. Спасибо, профессор. Благодаря тебе подымаю свой культурный уровень. На халяву.

* * *

Нет, Дженни его не идеализировала. Например, у ее профессора была отвратительная черта характера: он абсолютно не замечал, во что она одета. Пожалуй, его устроило, если бы она с утра до вечера ходила в синем махровом халате.

Дженни подбирала свой гардероб с особым тщанием. Во-первых, как и все служивые американки, она должна была каждый день менять туалеты, учитывая, что не имеет права появляться в конторе с голыми ногами - обязательно в чулках, колготках или брюках. Это приносило дополнительные сложности, ведь исключался вариант легкого облегающего платья. Во-вторых, одежда для женщины - оружие. Оружие бывает обоюдоострым. С трудом натянув узкую юбку и встав на шпильки (чтоб выглядеть секс-бомбой), женщина страдает от каждого шага, как святой Иорген в испанском сапоге. Никаких инквизиторских пыток Дженни себе не придумывала. Она покупала только в дорогих магазинчиках, руководствуясь правилом: сначала удобство, потом мода. В принципе в любом своем наряде она могла пробежать восемьдесят метров - правда, без барьеров. Она ощупывала материю, и если прикосновение к ней доставляло удовольствие - примеряла. Поэтому ее вещи давали определенный настрой на рабочий день или развлекательный вечер, она их называла по именам: Арлекин, Дюймовочка, Недотрога, Мишка Косолапый (брючный костюм для визитов в налоговое управление и прочие проверяющие финансовые инстанции), Змея Подколодная, Мужчинам некогда, Вырви глаз (для Кэтти), Броненосец Потемкин, Леопард, Одуванчик, Сейф, Вальпургиева ночь, Белоснежка, Смерть мужикам - эта комбинация из черного свитера, кожаной юбки в обтяжку (длиной двадцать пять сантиметров) и черных узорчатых колготок сразила Роберта наповал...

Увы, теперь ее верные друзья-приятели скучали на вешалках за зеркальной дверью стенного шкафа. Конечно, Дженни их надевала, но без прежнего энтузиазма. Что толку стараться, когда Тони их в упор не видит? Однажды дома за ужином Дженни вырядилась в Красного Разбойника (не платье, не костюм - шелковый динамит, кое-что прикрывающий), и профессор изволил обратить внимание:

- Ты куда-нибудь в этом ходила?

- Пока нет. Придумай адрес - пойдем.

- "Шумит ночной Марсель в притоне "Трех бродяг", там пьют матросы эль, а девушки с мужчинами жуют табак".

- Шикарное заведение...

- Разве что туда и при условии: у меня в руках автомат Калашникова. Иначе придется наблюдать, как тебя хором насилуют на столе.

Дженни заперлась в ванной и вышла в махровом халате.

Иногда, забывшись, она спрашивала:

- Тони, в чем я тебе нравлюсь? В брюках?

- В брюках.

- В короткой юбке?

- В короткой.

- В длинном платье?

- В длинном.

Тьфу! Как жить с таким человеком? Хоть вешайся.

Зато ее зоркий глаз замечал все.

Собралась после работы в женский клуб ("Only woman"). Еженедельное мероприятие для поддержания формы. На этот раз взяла с собой Элю, Эля трехколесный велосипед. Тони сказал, что он их проводит, ибо под горку на Вентуру Эля доедет, а обратно в гору надо будет кого-то волочить - девочку или велосипед. Поднялся за чем-то в кабинет, спустился, и Дженни засекла, что левый бок его пиджака чуть оттопыривается.

Дженни предпочитала не сразу выходить на Вентуру, а следовать по параллельным улицам, тихим, спокойным, где не чувствовалось бензиновой гари. Эля рулила впереди, и темная улица вдруг вспыхивала яркими фонарями - когда Эля пересекала пространство перед домом, на котором было установлено световое автореле, - Эля любила такие эффекты. Вечером явственнее проступал запах цветов, деревьев, травы - зелени Южной Калифорнии, ради чего Дженни и выбрала этот район. Она скучала по запахам. В госпитале или на больших магистралях разве их услышишь? И в темноте можно было прижиматься к Тони, интимная игра телодвижений, справа, слева... Нет, почему-то сегодня он упорно вел ее по правому борту.

По сравнению с глухими боковушками, Вентура-бульвар сиял иллюминацией. Расстались во дворе "Only woman". Эля отправилась в специальную детскую комнату, а Тони - совершать традиционный переход Суворова через Альпы, причем договорились, что он их не ждет, возвращается раньше домой, ведь Дженни не знала, сколько времени ей взбредет в голову трепыхаться на снарядах.

Кое-что ей в голову взбрело. Тони сидел в вестибюле.

- Why?

- Я нагулялся вдоволь, но около клуба слоняется какой-то подозрительный тип.

- Подозрительного типа зовут Родригес. Он охранник.

На обратном пути, к удивлению Эли, велосипед норовил ехать назад. Девочка быстро устала, закапризничала. Тони потащил ее на буксире. В бурлацких забавах Дженни не участвовала. Зря Тони балует девочку, так она никогда не научится рассчитывать на свои силы.

Прибыли домой. Дженни сразу запихнула Элю в ванну и неслышными шагами по лестнице - в кабинет, куда только что поднялся Тони. Он стоял к ней спиной. Обернулся. С профессорской невозмутимостью начал перелистывать какую-то книгу. Дженни испепеляла его взглядом, как Юпитер грешников, однако профессор продолжал изображать из себя ангела.

- Тони, это опасно?

- О чем ты?

На профессорском челе детская невинность, непорочное зачатие.

- Это опасно? То, что ты копаешь?

- А-а, понял... Абсолютно нет. Персональный интерес к архивному делу.

- Дай! - Дженни протянула ладонь. - Не заставляй меня расстегивать твой пиджак.

На ее ладонь лег вороненый пистолет, миниатюрный, но вполне тяжеловесный.

- Осторожно. Он на предохранителе. Лучше его не трогать.

- Ты часто с ним ходишь?

- Крайне редко. Вообще-то у меня есть разрешение. Имею право носить его с собой. Один я ничего не боюсь. Сегодня, зная, какой ты выберешь маршрут, я подумал, что с вами, да в темноте... Наткнемся еще на какое-нибудь хулиганье...

Тоном, не допускающим возражений, Дженни прочла ему лекцию. Хулиганье в ее кварталах не водится. Если забредут гастролеры - спокойнее отдать кошелек. Если бандиты вооружены и ты затеешь перестрелку, то первыми мишенями окажутся она и Эля. Если бандиты безоружны, а ты кого-то ранишь на улице - загремишь в тюрьму. Вот если бандиты ломятся в квартиру, то тогда, согласно закону графства Лос-Анджелес... Понятно, профессор?

Она спрятала пистолет на дно его чемодана под кучу грязного белья (белье надо постирать!), застегнула "молнии" и ремни. Закрыла тему.

* * *

- В этом пакете сто двадцать тысяч долларов. В основном - чеки и "мани-ордера". Надо заехать в банк. Никакого впечатления.

- Тони, ты держал когда-нибудь в руках такую сумму?

Он помедлил с ответом.

- Не было надобности.

В подземном гараже знакомый охранник подсказал, где найти свободное место. Тони следовал за ней как тень.

В зале к ним подошел управляющий. Поговорили о погоде.

- Как поживаете, миссис Галлей? - осведомилась кассирша, прежде чем начать обычную процедуру инкассации.

- Тебя тут все знают, - заметил Тони.

- У госпиталя солидный счет. Я респектабельный клиент.

Кассирша попросила кое-что уточнить. Дженни уточнила. Дальше нужно было просто ждать у окошка, пока кассирша не закончит операцию. Кассирша пересчитывала толстую пачку стодолларовых банкнот. На всех людей сам вид больших денег действует завораживающе. Кэтти, например, балдела, когда Дженни брала ее с собой в банк. Помнится, с Робретом они провели целый вечер, раскладывая пятьдесят тысяч долларов в разных купюрах - острое, захватывающее удовольствие для них обоих и, кажется, гораздо сильнее того, что они получили потом в постели...

Тони откровенно томился, как застоявшийся конь, разве что не бил копытами. Презрение к противному металлу? Второй Джек?

- Тони, почему "не было надобности"?

- Деньги ведь казенные.

Ах, вот что! Пожалуй, честный ответ. А она думала - профессорское чистоплюйство...

- Тогда скажи, ты не хотел бы сменить профессию? Чтоб грести деньги лопатой? Я очень люблю их тратить. Вопрос теоретический.

- Честно?

- Положа руку на Библию. Понимаю, странное требование от правоверной иудейки. Хорошо, на Библию, на Коран, на Талмуд. Я не знаю, какому Богу ты молишься. Клянись хоть статуей Будды.

- Клянусь. Я мечтаю быть твоим телохранителем. Настоящим телохранителем. Запирать тебя в хрустальный шкаф, естественно, с удобствами - ванна, биде, холодильник, компьютер, телефон, - извлекать по надобности и опять в шкаф на замок, чтоб никто не мог до тебя дотронуться.

- И заковать меня в пояс целомудрия, как в средние века, - рассмеялась Дженни. - Ты неисправим. У тебя одно на уме.

* * *

Все постепенно входило в свою колею. Вплоть до того, что уже неделю Тони не вставал как ранняя пташка, а вольготно отсыпался. За ним приезжали к полудню, привозили вечером. Кто? Разумеется, бабы, юные поклонницы, закадрил в библиотеке. Им по пути. Ну, на провокации мы не поддаемся. Если рассчитывает вызвать у нас некоторую ревность, мол, не совсем под пятой, появились конкурентки, то не на тех нарвался. Мы гордые, больше вопросов не задаем. К тому же Дженни всегда беспокоилась, наблюдая через боковое зеркало "понтиака" фигуру профессора, бодро уходящего, утопывающего по Голливуд-бульвару. Хотя, спрашивается, чего волноваться? В восемь утра преступный мир Города Ангелов отдыхает от трудов праведных.

Но откуда у нас шпионские наклонности? "Стыдно подсматривать, подслушивать, проверять", - повторяла себе Дженни, припарковав "тойоту" на другой стороне Диккенс-стрит, в ста метрах от дома. "Тойоту" одолжила у Ричарда из административного отдела, сказала, что ее "понтиак" не заводится, а надо срочно. В театральный бинокль (привет из Риги!) Дженни хорошо видела свою дверь, лестницу... В одиннадцать сорок пять в дверях возник Тони, с атташе-кейсом и мусорным мешком. Мусор отнес к зеленому ящику, вернулся к лестнице. Минут через пять стал прохаживаться взад-вперед. А если приблизится? Выйду навстречу как ни в чем не бывало, объясню, что забыла дома важные бумаги, чего-нибудь наплету.

Черный "рейнж-ровер" притормозил у тротуара. Из него вывалилась юная красотка - усатый амбал в коричневой куртке. Амбал поприветствовал Тони за руку и распахнул дверцу кабины. "Рейнж-ровер" с визгом развернулся, укатил. Американские интеллектуалы выглядят по-разному. Совсем не обязательно худые очкарики, и все-таки морда амбала напомнила Дженни что-то родное, российское... Может, издалека показалось?

Дженни подождала минуты три - и бегом к дому. Вихрем в кабинет. Открыла чемодан. Под стопкой белья (чистого) вороненый пистолет. А это что? На листе бумаги крупными буквами: "Девочка, я свое обещание держу. Умоляю, не трогай игрушку, она заряжена".

Дженни догадывалась, какого цвета ее щеки. Впрочем, выяснять отношения она не будет. Дженни аккуратно уложила все обратно, застегнула "молнии" и ремни. Никто не читал никакой записки. А болтуны - находка для шпиона.

* * *

Вот это было именно то, что доктор прописал, скрупулезно соответствовало рецепту.

Нормальный американский прием в нормальном американском доме. A la fourchette. Бумажные тарелки, пластмассовые ножи и вилки. Но бокалы с золотыми ободками дорогого стекла. И на мельхиоровых старинных блюдах и посудинах китайского фарфора искрилась, переливалась яркими цветами, как на европейских натюрмортах, холодная и горячая закуска из фирменного ресторана - не в супермаркете купленная. Ракетные установки ("катюши") всевозможных напитков: шотландское виски, французский коньяк, финская водка, вина итальянские и бургундские, шампанское "Вдова Клико", минеральная вода "Перье". Кока-кола, извините, местного разлива...

Коктейль гостей, взбитые сливки (ну не сливки Города Ангелов, но добротного качества - такими в медицинских и компьютерных конторах не отоваривают), круговорот, вращение, волчком от группы к группе, от пучка редиски к одиноким морковкам, застывшим с бокалом в руке, оброненная фраза, подхваченное слово, диалог в стиле пинг-понга (острее дашь - острее получишь!), лавирование среди магнитных полей (кожей ощущаешь, кто притягивает, кто отталкивает), взгляд, намек, недомолвка, легкое касание, минутный флирт, очередной обход завоеванных позиций (этот на нее глаз положил, а у того явно стоит - фу, грубо...) - и немного кружится голова. В юности это называлось "брызги шампанского".

- Да, мне тоже не нравится, когда гостей усаживают за стол. Тупо ждешь кусок курицы и чувствуешь себя клавишей рояля. Игра по нотам. Наступает твой черед, и ты должна, чтоб не испортить гамму, пропеть свое "ля", то есть сказать что-нибудь умное.

Кажется, неплохо сымпровизировала. Неопознанный Объект отреагировал потоком альфа- и бета-частиц (сексуальных? светских?) и с любезной улыбкой произнес:

- Может, вы с профессором Сан-Джайстом посетите мое ателье? У меня любопытнейшая коллекция фотографий. Смею надеяться, что они пополнятся еще двумя: вашей и профессора.

Протянул визитную карточку.

Волна прилива (отлива) мягко, но цепко уволокла Дженни в другой угол гостиной. Пряча карточку в сумку, машинально взглянула на адрес и фамилию. А-ап! Невероятно! Тот самый, у которого снимается весь Голливуд! Расскажу завтра Кэтти - не поверит. Или сдохнет с досады. Ей-богу, Дженни не виновата, да, видимо, у Кэтти на роду написано: умереть от черной тоски и зависти.

И опять скольжение по кругу. По кругу, в который ее ввел Тони. Чем-то напоминало московские походы с 3.А. Но 3.А. сразу оказывался в центре внимания, и потом обычно они попадали в разношерстные компании, где можно было нарваться на откровенную лесть и еле прикрытую грубость - от ревности или комплекса неполноценности. Здесь же все равны, один круг, поэтому никакой напряженки, первомайская демонстрация радушия, делать нечего. И если к профессору проявляли чуть больше интереса, то только из-за его оперения заморской птицы. И Дженни знала, что ранее Неопознанный Объект профонтанировал альфа-бета-частицами благодаря ее собственному шарму и обаянию, лавры профессора тут были ни при чем. Она вошла в круг. Точка. В этом кругу она самая молодая (так получилось) и (позвольте набраться наглости) самая красивая. Леди и джентльмены (джентльмены преимущественно), протрите глаза!

В машине Тони заметил:

- Ты хорошо смотрелась.

- А ты смотрел лишь на меня. И много потерял. Там были милые дамы.

- Я кадрил направо и налево

- Рассказывай сказки. У меня отлично развито боковое зрение.

Как и предполагала, ее сообщение о приглашении к фотографу Тони пропустил мимо ушей. Беда с Тони, он начинает ей действовать на нервы! Неужели не понимает важность таких знакомств? Чтоб скрыть раздражение, перевела разговор на другую тему:

- Ты давно знаешь этого миллионера?

- Какого?

- Не прикидывайся дурачком. Хозяина дома. Твой приятель. Процветающий тип...

- Джордж? - Тони помолчал, - Когда-то у него были трудные времена, он приехал в Париж, и я устроил его к себе на кафедру. По возвращении в Америку европейская репутация ему здорово помогла.

Тони сказал явно половину того, что хотел. Как кассету магнитофона, предназначенную только ей, Дженни прокрутила ход его мыслей, восстановила пропущенные фразы. Пора было бы догадаться, что у профессора тоже комплексы. И какие...

* * *

И тут появилась Зина.

Собственно говоря, Зина появилась тогда, когда у Дженни зашаталась семейная жизнь, когда стало ясно, что рассыпается теремок с Джеком, когда Дженни вынуждена была выйти на тропу войны и приключений. Война требует тыла, то есть верной подружки, которой можно сообщать, что муж лицемер и негодяй, а Роберт - шикарный парень (потом - тоже подлец) и т.д. и т.п., и встречать полное сочувствие и понимание. Своего рода сеанс у психоаналитика, не носить же все в себе? Обратная сторона медали та, что со временем тебя нагружают по макушку чужими секретами, большими и маленькими, для подружки ты превращаешься в несгораемый сейф ее конфиденциальной информации, однако чужие тайны не тянут, более того, иногда даже веселят. Искать приключений тоже сподручнее вдвоем, особенно если компаньонка послушно следует за тобой в фарватере. Дженни не видела в Зине соперницу, хотя Зина прошла жесткую жизненную школу (не везунок, как Дженни) и, в отличие от Дженни, глупостей не делала. Зина была старше, Зина не казалась такой эффектной, но умело использовала свои приемы кадрежки. Один из ее методов: произвести впечатление, дескать, дам сразу, где и когда угодно. И Дженни удивляло, что почти каждый раз этот прием срабатывал: умные опытные мужики глотали наживку, а Зина ловко затягивала сеть.

Позже Дженни поняла, что появление Зины диктовалось сюжетом: без отрицательного персонажа сказок не бывает. И по законам жанра злодейка возникла в детский праздник.

День рождения Эли праздновался сначала в детском саду, где Дженни исполняла роль Затейника, Деда Мороза и Доброй Феи (все дети в Элиной группе получили подарки), а потом Дженни решила его повторить, но уже для взрослых. Пригласили Галю с Матвеем Абрамовичем, Цилю с Виктором Ивановичем, Линду с Флемом, Клаву с Михаил Израилевичем, Лену с Игорем Соломоновичем - то есть всех своих бэби-ситтеров с мужьями, людей, которые не только ей помогали, но и искренне любили Элю. Для родных соотечественников сняла зал в русском ресторанчике. И нельзя было не пригласить Кэтти и других сотрудниц из отдела (обидятся!), Ларису (давно не виделись), а уж Зина сама собой подразумевалась. Словом, народу набежало.

Марк Захарыч - бывший солист Харьковской консерватории, ныне совладелец ресторана - пел с эстрады репертуар военных лет ("На позиции девушка провожала бойца", "Синенький скромный платочек"), ветераны утирали слезы, американцы наслаждались русской экзотикой, а профессор Сан-Джайст с изумлением взирал, как отставные офицеры советских войск хлещут водку с двенадцати дня (забыл, забыл, дорогуша, нравы Страны победившего социализма).

Да, все, кто мог, привели с собой внуков. Эля не скучала. Первой шла плясать, когда Марк Захарыч играл на скрипочке.

После киевских котлет и карского шашлыка Марк Захарыч сменил пластинку. Зазвучала Алла Пугачева и Таня Буланова. Шлягер "Скажи мне правду, атаман, зачем тебе моя любовь?" заставил старшее поколение отбросить вилки и ножи. Публика бацала диковинный фокстрот.

Естественно, что Дженни, королева бала, была нарасхват. Ее партнеры Матвей Абрамович, Виктор Иванович, Флем, Игорь Соломонович - демонстрировали неувядающий класс.

...Боковым зрением отметила, как Зина проскользнула к Тони и увела его на танец. Что ж, нормально. Правда, слишком к нему прижимается. Ладно, сегодня праздник, все дозволено.

Бессмертное аргентинское танго двадцатых годов. Та-ра-та-та, та-та-та. Дженни вел Стенли, хахаль Кэтти. Вел очень плотно. Та-ра-та-та, та-та-та. Южноамериканский темперамент. Там-та-ра-та-та-та - намекала мелодия. Дженни почувствовала, что Стенли в боевой готовности. Зинка, паскуда, просто прилипла к профессору. Пары сблизились, и Дженни услышала:

Тони:

- У вас довольно редкое для России имя.

Зина:

- Потому что аристократическое. Помните в "Даре" у Набокова: "Ты полуженщина, ты полумнемозина, полумерцанье в имени твоем". И в этих стихах спрятано имя героини. Полумнемозина, полумерцанье - Зина Мерц! А еще...

Там, та-ра-та-та, та-та, та! - зарыдали струнные бурных двадцатых годов, заглушив еще одно литературоведческое откровение Зины. Стенли буквально оторвал Дженни от пола, прогнулся, выставил ногу и прокрутил Дженни так, что...

- Совесть надо иметь, Стенли, - сказала Дженни, обретя равновесие. Отпихнула партнера и скрылась в женской комнате.

"С такой рожей только пугать детей, - думала Дженни, глядя на себя в зеркало. - Сдохнуть можно! Зинка, блядища, чье литературное образование остановилось на "Приключении Буратино", козыряет Набоковым!"

Было огромное желание тут же разоблачить мерзавку, спросив во всеуслышание: "Зинуля, где происходит действие "Дара"? В Америке?" Однако пикантность ситуации заключалась в том, что когда-то в интимной беседе Дженни призналась подружке в постыдном проколе времен своей юности. Рижский поэт, волочившийся за Дженни, процитировал ей эти строчки. Дженни тогда еще Набокова не читала, в Союзе его книги были большой редкостью. Дженни легкомысленно повторила понравившуюся цитату ленинградскому художнику, а тот, не моргнув, осведомился: "Это при их первой встрече в Нью-Йорке?" Дженни поплыла...

Какая память у холеры! И ведь знает, что ничем не рискует, что я не буду выводить ее на чистую воду. Но раз Зинка применила такую домашнюю заготовку, значит, намерения серьезные. Грабеж среди бела дня! Вот и доверяй подружкам...

Дженни решила не портить торжества, не устраивать сцены. А вечером предупредить Тони: отобью все твои мужские причиндалы, если когда-нибудь увижу тебя в Зинкином обществе!

Повесила на лицо улыбку, поправила, чтобы не качалась, и вышла в ресторанную залу.

А потом гости окружили раскрасневшуюся Элю и хором исполнили: "Хэппи берсдей ту ю".

Эля была очень довольна. Праздник удался на славу.

* * *

Делая очередное "сальто-мортале" по городу, Дженни увидела на траверзе пиццерию "Неаполитано", где они с Тони пили кофе, когда она заехала днем к нему в библиотеку. По идее, Тони должен сидеть в читальном зале. Пиццерия, если пешком, достаточно далеко. Впрочем, для Тони это не расстояние.

Повинуясь внезапно проснувшемуся охотничьему инстинкту, Дженни заложила крутой вираж (прибавив пару пациентов кардиологам) и спикировала на свободное место перед "Неаполитано". Опустила квотер в счетчик, хотя задерживаться в мафиозном заведении не собиралась.

Застукала. Беглого взгляда хватило, чтоб определить: на воркующих голубков не похожи. Однако вопрос принципа, уговор дороже денег.

Протянула профессору ключи.

- Тони, в машину!

- Мне надо расплатиться.

- Я расплачусь.

Крайне невежливо. Пусть. А теперь посмотрим в глаза подколодной, послушаем, что она наплетет. Подружка называется. Назначает тайные свидания.

Они просидели молча несколько минут, и Дженни поняла, что Зинке ее громы и молнии - как слону дробинка. Было ясно, что профессор ей дал от ворот поворот и отныне ей все равно, семь бед - один ответ. Дженни даже пожалела подружку. Зачем подставилась и порвала отношения с Дженни? Глупо. Все-таки их столько связывало...

- Обидно, - сказала Зина, поднимая сухие глаза, - обидно за Сан-Джайста. Ты его бросишь, Дженни. Уж я-то тебя знаю лучше, чем кто-нибудь. Ты его бросишь. И тогда я ему не завидую.

И вышла на улицу, не обернувшись.

* * *

Без всяких разговоров профессора отправила наверх, в кабинет. В бессрочную ссылку. "Ужинаешь сам и будь добр помыть за собой посуду". Слава богу, бессонницей не страдала. Засыпая, подумала: "Если поскребется в дверь, набью морду!"

Утром на столе ни крошки, кухня в идеальном порядке. Профессор приветлив. Поехал с ними, сошел, как обычно, на Голливуд-бульваре, поцеловал Элю, потопал в библиотеку.

На третью ночь Дженни ждала. Не скребся. И вообще вел себя так, будто не он, а она в чем-то провинилась.

В пятницу предупредил, что домой его привезут поздно. Кто? Возможность встречи с аристократической Зинаидой Дженни исключала.

Сквозь сон услышала, как хлопнула входная дверь. Полежала полчаса. Облачилась в халат. В общем-то наказание несоразмерно проступку. Небось плачет и рыдает. Если начнет подлизываться... Посмотрим.

"Сидит милый на крыльце с выраженьем на лице". Милый явно много выпил, что не мешало ему и закусывать. А главное, выражение на лице говорило: Тони погрузился в какие-то свои проблемы, он сейчас далеко-далеко, где кочуют туманы, где нет места ни ей, ни тем более другим бабам. Он ответил ей вымученной улыбкой, Дженни махнула ему ручкой. Бай! И тихо закрыла за собой дверь в спальню.

* * *

Опыт подсказывал, что нельзя такую ситуацию пускать на самотек. Самолюбие на самолюбие, камень на камень, кирпич на кирпич, умер наш Ленин Владимир Ильич. И не успеют оглянуться, как между ними вырастет Берлинская стена отчуждения, которую потом и отбойным молотком не пробьешь. Пора было выяснять отношения. Ладно, не будем гордыми, возьмем инициативу на себя. В конце концов, или у них любовь, или пусть сматывается к своим проблемам, к Зинке, к ядрене фене. Ее дом - не общежитие.

Обустроила уик-энд. Уломала Джека, чтоб взял Элю на ночь. Нежный папаша пылал к Дженни лютой ненавистью. Мало того, что день рождения дочери справляли без него, так во главе стола в ресторане сидел твой ебарь! (Еще одно оскорбленное самолюбие! У всех проблемы, только у Дженни безоблачное существование, порхает в небесах!) Пришлось поунижаться, пропустить мимо ушей матерный речитатив в адрес Тони.

- Эля всем говорила, что лучший подарок, железную дорогу, получила от папы.

Джек хмыкнул и смилостивился.

Короче, вывезла профессора за город. Прогулка по лесу. Сосновый воздух, птички щебечут, солнце прорезается сквозь серую дымку, которую непонятно откуда нанесло на Калифорнию. Тропинка уводит подальше от автомобильных стоянок, от крика и плача детей, запаха шашлыков и жареных сосисок, от музыки транзисторов - в глушь, в первобытную природу. То, что доктор прописал.

Герр профессор начал оттаивать.

Свидание с Зиной было чисто по делу. Неужели? Выяснилось, что она знакома с человеком, который его интересует. А больше ничего не выяснилось, она за... тебя не хватала? Дженни, она достойная женщина, немного романтическая, по-своему несчастная. А ты всеобщий утешитель, огнетушитель?

- Дженни, в любом случае не надо было Зине хамить.

- "Я футболистка, в футбол играю, свои ворота я защищаю". Песенка эпохи нэпа. Знает ли профессор историю про советский нэп?

- Знаю. Но ты выступала с позиции силы. Лежачих не бьют.

До чего же зануда ее профессор!

Они вышли на поляну с незатоптанной лесной травой, где должны были расти земляника Бергмана, Аленький цветочек, русские незабудки и ландыши, колокольчики и ромашки (если бы они водились в этом климате), в сказочный райский уголок, где речей не произносят и отношений не выясняют, а просто занимаются любовью, ну, хотя бы за теми кустами... Хулиганская идея? Как к ней отнесется резонер профессор? Ведь они неделю постились... "Поцелуй меня, ты мне нравишься, поцелуй меня, не отравишься", - промурлыкала Дженни и инстинктивно кинула взгляд в сторону - нет ли свидетелей?

Свидетели были. В трех шагах. Пятеро парней в голубых нейлоновых куртках, с белыми майками, выпущенными на брюки - представители угнетенного меньшинства, замученные вэлфером, фудстепами и наркотиками. Можно было обсудить модную во всем мире проблему расовой дискриминации (у всех проблемы!), но свидетели определенно желали беседовать на другую тему, ибо один держал пистолет и двое угрожающе подняли бейсбольные биты.

Как они появились? Выслеживали? Или это их застава богатырская, ловушка-сачок для беспечных бабочек-парочек? Вопросы, на которые ответит полиция, если доживем!

- Привет, ребята, погода прекрасная! - натренированно улыбнулась Дженни.

Как и все граждане Города Ангелов, она знала, что когда-нибудь попадет в подобный переплет, просчитала заранее ходы. Непременно надо начать разговор. Спокойно. Отдать сумочку, часы, кольцо. Чтобы обошлось без насилия. Джентльменское соглашение. Обычно срабатывает Вот если ребята решили подразвлечься...

Судя по всему, ласковые крошки (двое с битами - футов по шесть ростом) еще ничего не решили. Коренастый вожак с пистолетом не спускал глаз с Тони.

- Эй ты, старая жопа, убери свои грабли из карманов! Вот так. Будешь дергаться, я продырявлю тебя и твою проститутку!

Он проверил, вооружен ли Тони.

Пистолет профессора лежал на дне чемодана. Легко было догадаться, что Тони ей скажет по этому поводу, если у него еще будет возможность высказаться.

- Что ты на меня так смотришь, мудила? - коренастый вожак по-прежнему обращался только к Тони. - Ну, смотри, смотри Сейчас твоя баба обслужит всю хевру. Она понятливая, ей не привыкать Пикнешь - изувечим!

Вот оно как! Походная школа полового воспитания. Наглядная передача опыта подрастающему поколению. Фланговые группы, пацаны-акселераты, демонстративно спускали "молнии" на брюках.

И тем не менее надо было продолжать разговор. Но Дженни испугалась. Испугалась непредсказуемой реакции Тони. Если попробует драться - забьют насмерть

Вожак нахмурился, вскинул пистолет. И вдруг на его лице появилась глуповатая, торжествующая ухмылка. Дженни услышала сзади топот ног, срывающийся, затравленный голос Тони:

- Не отдам деньги! Не отдам деньги!

Она оглянулась и не поверила своим глазам. Профессор Сан-Джайст улепетывал по тропинке за поворот, к лесной чаще.

За профессором неторопливой рысцой проследовали бейсболисты. Вожак даже не счел нужным тратить патроны Как бы быстро ни бежал Тони, его догонят и пустят в дело биты.

Конечно, Тони пытался ее спасти. Отвлечь внимание (дескать, у него деньги!), пожертвовав собой.

Дженни заметила, что клоунада Тони произвела впечатление и несколько смягчила обстановку. Подростки хихикали, правда, брюки не застегивали. Во взгляде мрачного вожака проступила... нет, не надежда на отмену решения, а, скажем так, тень сочувствия.

- Ну, женщина, - процедил он сквозь зубы, поигрывая пистолетом. - Я много чего видел и в тюряге, и в кино. Но такого...

Солнце, продавив облачную дымку, зажгло верхушки деревьев.

* * *

Больше никогда ей не снилась комната с высокими сводчатыми потолками, длинный коридор, каменное распятие над воротами, дамы в прозрачных платьях, мужчины в мундирах, пролетки, громыхающие по парижской булыжной мостовой - все исчезло, растворилось без следа. Но порой во сне ее охватывал ужас при первых контурах земляничной поляны со светлыми кронами деревьев, и неотвратимо надвигалась пятерка шоколадных ребят, пятерка, похожая на букву "М" (двое бейсболистов возвышались по обе стороны коренастого вожака), и презрительный взгляд вожака, как ни странно, сулил спасение, - парень волевой, с характером, с ним можно было договориться-и тут взмыленная лошадь, такая страшная и огромная вблизи, вздымалась на дыбы, и голова с перекошенным лицом и еще живыми глазами, катилась по траве, оставляя красную мокрую полосу.


Часть вторая


I. ПРОФЕССОР САН-ДЖАЙСТ

Какой-нибудь мелочи да не предусмотришь. Например, неудобно часами просиживать в кафе, когда у тебя под пиджаком за поясом заткнут пистолет. А ведь, казалось, рассчитал все до деталей, вплоть до вынужденной - подчеркиваю, вынужденной - перестрелки, чтоб ненароком не задеть какого-нибудь занудливого типа, который сначала предпочтет доесть свой салат, а уж потом нырнуть под столик. Мне возразят: такого не бывает. При первом же хлопке местный народ, воспитанный на гангстерских фильмах, сползает на пол. Однако многолетний опыт, вековой опыт спецслужб учит: в жизни все бывает. Я обладал этим опытом, но не имел элементарных навыков рядового оперативника. Пистолет мне мешал.

Шахматную партию в мавзолейном кафе на Вилшер-бульваре я разыграл ходов на двадцать вперед. В принципе я желал всего лишь побеседовать с глазу на глаз с мистером Кабаном. Разумеется, мистер Кабан такого желания не испытывал, но у меня был веский аргумент за поясом. Усложнение комбинации: мистер Кабан появляется с двумя "буграми", и у них в карманах джентльменский набор последних моделей стрелковых игрушек и на плече болтается АК. Маловероятно? Лос-Анджелес - не Москва, тут так просто носить оружие не разрешают? В жизни все бывает! Тогда в чем смысл комбинации? В том, что товарищ, он же господин Кабанов, займется в свою очередь расчетами. Раз я внезапно возник пред его светлы очи, то, естественно, не один. Искать милого господина в течение года, найти на краю света и так глупо подставиться? Значит, с четырех углов второго этажа на его гоп-компанию наведено как минимум по гаубице. Или публика в самообслужке, включая толстую буфетчицу, - сплошь переодетые полицейские. Человек с травоядной фамилией знал про меня не все, но достаточно, чтоб предположить: я буду действовать, используя официальные каналы. Если дело так далеко зашло, нельзя мне давать повод "при попытке к бегству" или "оказав сопротивление". Тем более что я приглашаю его среди бела дня не в темный лес или пустынный пляж, а в свой номер гостиницы. Поедем на такси (стоянка за углом). Его команда последует за нами и закажет коктейли в баре. Господин Кабанов подумает, что в гостинице в центре города ничего плохого не случится (тут он ошибается: в жизни все случается) и он сможет отмазаться. Он мне будет вешать лапшу на уши или приоткроет серьезный след. Ему же выгодней, чтоб я навсегда исчез с его горизонта. Итак, мы в непринужденной обстановке поговорим по душам. Что он мне скажет - я догадываюсь. Мне важно, как он это скажет. И тогда я кое-что пойму. И сделаю соответствующий вывод. Включая...

Конечно, я предусматривал - вероятность на восемьдесят процентов, - что мистер Кабан никогда в кафе не появится. Предупредили? Не думаю. Я свое пребывание в Калифорнии не афишировал, и он не был связан с университетскими кругами. Причины гораздо прозаичнее: уехал в Мексику, заболел, надоело диетическое меню, познакомился с бабой, которая у себя дома кормит его шашлыками плюс специфическое обслуживание (а здесь - самообслуживание), к тому же у меня могла быть ложная наводка, ну и, главное, чтоб сразу, с первой попытки, мне поднесли на блюде жареного Кабана? Слишком жирно, такого в природе не бывает! И я сидел в кафе без особой надежды, отрабатывая вариант, ибо, повторяю, в жизни все бывает.

Кстати, теория и практика рекомендовали сидеть в кафе с женским полом. Одинокая фигура подозрительна. На пятый день я стал подбирать кандидатуры среди постоянных клиенток. Стайки конторских служащих отпадали. Кто оставался? Два крокодила, дама без возраста и нервная эксцентричная особа, которая явно выжидала, когда у нее кто-нибудь попросит соль или перец, чтоб закричать о сексуальной агрессии. В Америке есть такой тип женщин: жаждут, чтоб к ним пристали, жаждут поднять скандал, да к ним почему-то не пристают...

И вдруг. За соседним столиком.

В разных странах, на континентах и даже в родном Париже я привык встречать людей, которых, казалось, знал давным-давно. Точнее, двойников этих людей. Вот парень из моего класса. Он чуть повзрослел, но такие же густые рыжие кудри, веснушки на розоватых щеках, то же выражение глаз. Невольно хочется хлопнуть его по плечу и спросить: "Ca va? Сколько лет не виделись?" Действительно, сколько? Что-то много. И того парня, с которым мы сидели на одной лавке, давно уже нет в живых... Однако природа не ленится, штампует копии.

Она сняла с подноса болик с бульоном, квадратную чашку с рубленой морковкой, отодвинула поднос, окинула зал быстрым пристрелочным взглядом (на секунду задержав его на мне) и углубилась в процесс еды.

Какое знакомое лицо, какие знакомые повадки! Когда она еще раз на миг подняла глаза, мне почудилось, что это молодое создание прямиком сошло с картины Давида. Жозефина Богарне - ну покрупнее, несколько потяжелевшая, но подлинная Жозефина - уплетала за соседним столом рубленую морковку! Жозефина Богарне любила носить шляпки. На американской Жозефине был темно-синий берет, что довольно редко в Калифорнии. Виконтесса Богарне не была красавицей в строгом смысле этого слова, ее преображали глаза. Видимо, я нарушал приличия, уставившись на обладательницу берета как на живописное полотно. Меня опять удостоили взглядом, мелькнули искры - эффект Жозефины, сразу другое лицо!

М-да, такое совпадение! Гражданин Давид, член Комитета безопасности (впоследствии - придворный художник Императора), ворочался и чертыхался в гробу.

На следующий день я заметил темно-синий берет еще в очереди у кассы. Калифорнийская Жозефина чуть замешкалась в середине зала, но, поймав мою улыбку, решительно направилась к моему столику, села напротив.

Тут я только сообразил, что все это значит. Привет от Системы! Я не верю, что люди, регулярно получающие зарплату, настолько проницательны и любопытны, чтоб заинтересоваться убийством в Париже и связать его с моим визитом в Америку. Однако в Лос-Анджелесе я прикоснулся к Системе. Доул мне купил пистолет и оформил лицензию на ношение оружия. Доул поклялся держать все в секрете. Он был мне многим обязан, и я поверил. Старый осел! Дальше вопрос техники. Техника на грани фантастики Нынче не шпионы - компьютеры не дремлют. Вот откуда ложная наводка на кафе Вилшер-бульвара. За мной наблюдали и разгадали мои намерения.

- Вам понравилось здесь? - спросила Жозефина из Системы. - Вкусные салаты с малым количеством калорий. Полезно для здоровья.

Перевод с английского на язык Системы: "Мы о вас заботимся. Мы не хотим, чтоб вы натворили глупостей".

Какого хрена они суют повсюду свой нос? Это мое личное дело. И я за него в ответе! Ненавижу...

- Ненавижу, - сказал я, - диетическую кухню. Как все американки, вы озабочены калориями. Национальное помешательство.

Моя реплика явно не укладывалась в их схему. Но Жозефину это не смутило.

- Тогда, извините за грубость, зачем вы сюда приперлись?

Честная постановка вопроса. Потрудитесь выложить карты на стол. Держи карман шире!

- Догадайтесь.

- У вас странная манера заводить знакомства. Начинаете с оскорблений.

Перевод с английского на язык Системы: "Как хотите. Мы не торопимся Продолжим наши игры".

И все же почему они обращаются со мной, как с мальчишкой? Меня взять фронтальным наскоком? Ведь я же ветеран Системы и сам, бывало, плел такие сети...

- Видимо, элементарная зависть. Девочка, я вам в отцы гожусь. Это мне надо соблюдать диету. А в вашем возрасте...

В любом возрасте, когда кушать подано - надо есть. Иначе ни в какие ворота не лезет. И теперь я мог рассматривать копию с картины Давида без стеснения. Девочка хорошенькая, что лишь подчеркивало: американцы как были, так и остались дилетантами. Я не киногерой, не знаменитость и на миллионера не похож. К такому, как я, красотки не подсаживаются. Раз подсела, значит, подослана - вот нормальная реакция профессионала. Но у детей Голливуда своя схема. Они ее блюдут, вопреки здравому смыслу.

- Ваш салат с креветками вы слопали без отвращения.

Перевод: со мной все же веселее, чем с пожилой каракатицей.

Возможно, они в чем-то правы. У них тоже опыт.

- Faisable.

- Французское словечко? Что оно означает?

Означает: в чужой монастырь со своим уставом не суйся. Принимаю ваши правила.

- В данном случае - "вполне сносно".

Улыбка Жозефины. Мистика!

- Догадалась. Я вам кого-то напоминаю. Кого-то из вашей молодости. Судя по мировой тоске, которую прочла в ваших глазах, вы любили эту бабу.

Система напрашивается на комплимент. А ведь действительно, они классно сработали. Найти в короткий срок двойника Жозефины - невероятно! Мне дают тонкий намек, и я его пока не очень понимаю.

- Браво! Какая умная девочка! Сейчас ваш обеденный перерыв кончается и вы спешите на службу. Но я приглашаю вас вечером в настоящий французский ресторан. Еда - это не только калории...

- Папаша... извините, сами сказали, что в отцы мне годитесь... Ну и темпы у вас! С места в карьер. Так вот, несмотря на мой юный возраст, я все-таки знаю, что бесплатных ужинов не бывает.

Калифорнийская Жозефина за словом в карман не полезла. Готовый ответ. Значит, их схема такой поворот предусматривала. Пошел охотиться на Кабана, а меня самого гонят, как зайца. Последняя попытка запутать след:

- Бывает. Для меня это воспоминания молодости. И вообще, я не по этой части.

- Жаль...

Тут она неплохо сымпровизировала. Способная девочка!

* * *

В старые добрые времена, если к человеку из Системы обращался его коллега с конфиденциальной просьбой, человек шел на риск, просьбу выполнял и язык держал за зубами. Особенно, если они с коллегой находились на разных полюсах Системы. Это не считалось должностным проступком, наоборот, негласно поощрялось. Ведь сотрудник таким образом приобретал средство давления на другой лагерь, в нужный момент мог потребовать вернуть должок и получал какую-нибудь информацию, которую, кроме него, никто бы не добыл. Звенья Системы, все крупные разведки и контрразведки мира, функционируют по принципу "услуга за услугу". Довольно часто в процессе обмена продавец обвешивает покупателя, что ж ловкость рук входит в правила игры. Но если пытаются всучить тухлятину, Система этого не прощает и в конечном счете наказывает. Сохранять баланс - в интересах Системы. Когда пишут о славных победах того или иного звена Системы (разведки), обычно умалчивают - что было дано взамен. А взамен давали (не сомневайтесь!) архиважные сведения, да только противоположная сторона не сумела или не успела ими воспользоваться: военное поражение, крутой поворот в политике...

Увы, азартных людей с размахом, с воображением в Системе остается все меньше и меньше. Почему? Служба стала цивильнее, безопаснее. Раньше человек, попав в Систему, мечтал дожить до сорока. Нынче с молодых лет думают о пенсии. Поэтому Доул и повел себя как сукин сын, вернее, как мелкий дисциплинированный чиновник - тут же доложил начальству. Однако идея (кому бы она ни принадлежала) приставить ко мне Жозефину была оригинальна, и я это оценил. Прервать контакт, улететь к чертовой матери? Не очень красиво, и рикошетом ударило бы по Жозефине, дескать, не справилась. Нет, пусть девочка работает, набирает очки. И в Жозефине - Дженни ее звали - чувствовалось что-то неординарное, врожденный талант, с ней было приятно общаться. Мы дважды ходили в ресторан, и, казалось, я кое-что ей подбросил для рапортов. А кому она их адресовала - ей-богу, меня не заботило.

Беззаботный, бескорыстный рыцарь печального образа, каким я себя усиленно изображал!

Ну... не совсем.

Во-первых, я уже не испытывал неудобства от игрушки, заткнутой за поясом. Ведь мне дали понять, что зря я занимался самодеятельностью на Вилшер-бульваре. Игрушку спрятал в чемодан.

Во-вторых, информация о кафе на Вилшер-бульваре не исключала, что Кабан водится где-нибудь в окрестностях Лос-Анджелеса. И может, по их схеме, Дженни Жозефина должна мне будет шепнуть пару слов на этот сюжет.

В-третьих (и главное), зачем они все это затеяли? Оградить меня от моих же импульсивных поступков, непродуманных действий, обеспечить комфортабельный отдых на калифорнийском побережье? (Сакраментальная фраза: "За счет американских налогоплательщиков".) Во что я точно никогда не верил, так это в альтруистичность Системы. Значит, у них есть какие-то свои соображения, о которых они мне найдут элегантный способ сообщить.

И я с восторгом принял предложение прогуляться в воскресенье по пляжу Окснарда.

* * *

Океан был тихим. (Гомерический хохот на галерке!) Я в том смысле, что мощные водяные валы, днем и ночью накатывающие на берег Лос-Анджелеса, в Окснарде куда-то исчезли. Серая, с голубыми проталинами гладь уходила к горизонту. Для полноты пейзажа маячило несколько рыбацких лодок и чайки (как же без чаек, Система, когда хочет, все раздобудет), крупные, как курицы, скандально вопили и прыгали по камням.

Нормальные прохожие (или переодетые агенты ЦРУ, КГБ, ФБР, ГРУ, БНД, ДСЖ, ВЧКа и Святой инквизиции) семьями, взявшись за руки, фланировали вдоль океанской кромки по мокрому песку. Дженни, демонстрируя отменную спортивную подготовку, скакала по каменному молу (для прогулок, между прочим, не приспособленному). Я резвым козликом следовал за ней, рискуя сорваться с наклоненных под разными углами гранитных плит (Не гранит? Откуда я знаю, что там под скользким мхом!). Стоп, - сказал я себе, - перестань чертыхаться и материться. С таким же успехом ты мог оказаться в больнице у постели умирающего старика, вдыхать весь букет мазей, набухших бинтов... Радоваться надо, что по их схеме тебе подфартила прогулка с красивой девочкой, вон как хорошо она смотрится на фоне неба, океана и чаек! И влюбленные по традиции всегда карабкаются (скачут, прыгают - любовь окрыляет!) по острым камням. Взялся за гуж, не говори, что не дюж! Все так, но ведь ей поручили охмурить меня, а я делаю вид, что слопал наживку, - то есть мы играем роли, а играть или быть влюбленным - есть некоторая разница для тех, кто понимает. Тем не менее опыт Системы учил: в роль надо войти с головой, увлечься, иначе допустишь фальшь или самому станет противно.

И я говорил себе: гляди, какие у нее стройные, полные ноги, тебе всегда нравились такие, а не двухметровые костыли нынешних топ-моделей; как здорово, что девочка не употребляет ни тонов, ни краски, ни замазки - не штукатурит свое лицо, как большинство дам перед облавой на мужчин, - у нее тонкая, нежная кожа и почти детский румянец на щеках; случай небывалый, она не тараторит, как сорока, пользуясь тем, что собеседнику некуда деваться - она произносит самые необходимые слова ("осторожно", "обогни этот камень слева", "дай руку") и улыбается!

Короче, когда мы наконец сели в кафе в закрытой бухте у причала яхт, я был настолько ей благодарен: 1) что не угробила меня на камнях мола, 2) что прогуляла потом вдоволь по ровной местности, 3) что не поленилась, привезла и показала действительно живописный городок, - короче, я почувствовал, что добился желанного состояния: я влюблен!

В приливе вдохновения я рассказывал ей забавные истории из древних веков специально абсолютно не то, что могло бы заинтересовать ее начальство, - она слушала молча, не спуская с меня глаз, она уплывала со мной в глубь времен, а я тонул в ее огромных зеленых глазах, которые постепенно заслоняли мне интерьер кафе в стиле боцман-шотландец, эклектические постройки на набережной для приманки туристов, яхты, моторные лодки, шхуны, бригантины, дредноуты, линкоры, авианосцы - весь мир. Спасибо, девочка!

Опытный лектор знает, что перебор имен притупляет внимание. Повторяю, я увлекся и ввел в повествование даже графа Акселя Ферзена, растерзанного толпой у ворот королевского дворца в Стокгольме...

Дженни встрепенулась и, наверно, вспомнила, что нужно продолжать игру.

- Тони, по большому секрету сообщаю: в следующий раз, когда пожелаете развлечь подобной историей молодую девушку, вы можете заодно ее изнасиловать. Она не заметит.

Что называется: открытым текстом! Посланный вдогонку комплимент не смягчил топорности заранее отрепетированной по схеме реплики. "Ну и нравы в теперешней Системе! - подумал я. - Впрочем, а когда они были другими?"

Далее нам насвистели из суфлерской будки диалог. Я ей сообщил про себя то, что она прекрасно знала, и она изображала удивление. Скучно, граждане. На стенке, за ее спиной, прорезалось деревянное рулевое колесо, шкиперская фуражка, боцманская борода, макет парусника, набор пивных кружек, яркий плакат, где мужчина в красной клетчатой юбке держал бутылку виски, размеры которой превышали башни замка на заднем плане (замок, естественно, на скалах и неправдоподобно синее море)...

- Я развелась с мужем, - сказала Дженни. - Мой муж...

Она опять ломала их сценарий! Система категорически не рекомендует рассказывать подробности из своей интимной жизни. Ну, одну деталь для прикрытия можно взять, чтоб лучше соответствовать легенде. Дженни говорила как на исповеди. Человек сам хочет vider son sac, выложить все или почти... Классическая исповедь не требует реакции собеседника. Поэтому в церкви при исповеди лицо священника скрыто плотной решеткой. Я видел, что для Дженни очень важно знать, как я реагирую, ибо ее исповедь была обращена не к Богу, не в небеса, а непосредственно ко мне. Чем я заслужил такое доверие?

...Рулевая борода, красноклетчатый парус, шотландский замок на пивных кружках потеряли очертания, размылись в сиянии ее глаз. Я балдел от того, что слышал, я чувствовал, что сам теряю голову. Господи, что она творила, что она делала - со мной-то ладно - с незыблемыми правилами Системы! А потом, воспользовавшись моим отсутствием (извините, отлучился в туалет), заплатила по счету и заявила, что в дальнейшем в кафе и ресторанах платит только она! Вы поняли или нет? Если нет - объясню: более вопиющего нарушения всех инструкций не бывает! Это равносильно признанию, что ею получены представительские на проведение подобных мероприятий.

В английском "ты" и "вы" различается по интонации. Если бы мы с ней говорили по-французски, то давно бы перешли на "ты". "Ты самая смелая девочка на свете", - вставил я пару раз в ее исповедь о неудачном замужестве. Поняла ли она, что я имел в виду? На моей памяти еще никто так вольно не обращался со священным табу нашей профессии...

Все же называть вещи в лоб не следовало, поэтому, когда мы прощались у гостиницы, мне захотелось ее поцеловать - а как иначе выразить свое восхищение? Я не в восторге от французского обычая целоваться по любому поводу, да у нас так навострились, что прикладываются друг к другу щеками, а на самом деле целуют воздух. Дженни не обладала французскими навыками и... в общем... мы поцеловались вроде бы по-настоящему. Я жутко смутился. Ведь как теперь целуются, я не знал.

- Пардон, - сказал я.

* * *

Отчаянная голова, самая смелая девочка на свете, укатила к своему ребенку и мужу, мужу бывшему. Хотя бывает, что уложат ребенка, посидят, поговорят и опрокидываются на постель. В жизни все бывает. Старая любовь не ржавеет. Пожалуй, не тот случай. (Кажется, ты себя успокаиваешь? Ну, ну!) У Дженни накопился заряд ненависти. Ладно, я им не судья, и в том, что они расстались, моей вины нет. Конечно, я должен бы ей активно сочувствовать: беспроигрышная позиции, когда женщина расправляется с бывшим (а ты разве не поддакивал?) - но в отношениях с Элей я решительно принял сторону Джека. "Счастье, что у Эли есть отец!" Я заметил, как Дженни это не понравилось. Если бы я рассчитывал с ней спать, мог бы потерять все шансы. Но... Во-первых, во-вторых, в-третьих... Не будем повторять пройденного. И главное, у меня были основания полагать: отец для дочери - это счастье. Живой отец.

Сегодняшний вечер я бы с удовольствием провел с Дженни. (Кстати, удовольствие исключалось. Почему? Да потому.) Какое приятное состояние влюбленности - давно забытое, пусть искусственное - все равно хорошо. Детский румянец на щеках, сияние ее глаз... Сидел бы и смотрел. А может, развязался бы язык - неодолимое желание, - не то, о чем вы подумали, - vider son sac. Пожалуй, самой смелой девочке на свете ты бы кое-что рассказал. Не про древние века, про себя, естественно. Ой-ой-ой, она явно произвела на тебя впечатление. Или, скажем осторожно, больше чем впечатление.

Где-то за пять миль на том же Голливуд-бульваре бурлит вечерняя жизнь. Около моей гостиницы - темнота, дичь, волки воют. В классных отелях Америки приятно проводить время, на улицу выходить не хочется. В отеле, как мой, не хочется жить. Нормальные люди здесь и не живут, ночуют. Отель облюбовали наркоманы, алкоголики, убийцы, самоубийцы - публика, целиком сосредоточенная на своих проблемах. Такие соседи меня очень устраивают. И я научился организовывать свои вечера. В трех кварталах отсюда призывно сияет вывеска "Макдоналдса". Там я и поужинаю. А пока, самая смелая девочка на свете, я не собираюсь умирать со скуки или тоски. Дела надо планировать заранее, и тогда их всегда будет по горло. Чем развлечемся сегодня? На полу у кровати две высокие стопки: "Лос-Анджелес таймс" и "Панорама", местная газета, издающаяся по-русски. Японскими и испанскими газетами калифорнийского разлива я нагло пренебрег. Отказал себе в удовольствии штудировать даже китайскую. Ярые защитники нацменьшинств обвинят меня. Пробормочу в оправдание, что ни звезд американской журналистики, ни русских гениев я все равно читать не буду, просмотрю лишь страницы с частными объявлениями. Господин-товарищ Кабанов может сунуться или в английскую, или в русскую прессу, на другой фене он не ботает. Скорее всего, мистер Кабан предпочтет "Л.А. таймс". Ни одному американскому сыщику не хватит терпения проглядеть километровую рекламу от корки до корки. Но если подскажут - он отыщет. По сравнению с "Л.А. таймс" в "Панораме" с рекламой не густо. Выросла капуста. Однако прочесть ее калифорнийским полицейским сложнее. Отсюда и соблазн для тов. Кабанова запустить на тарабарских (для американцев) страницах свою мигалку.

Опыт учил не жадничать, не давиться кусками. Американскую кухню, как более аппетитную, отложим на понедельник, а сегодня ограничимся русским меню.

"Укладка всех видов паркетных полов", "Требуется няня", "Самая выгодная покупка машины в Америке", "Ищу партнера в механический бизнес"... Спасибо, господа, обойдемся. Меня интересовали объявления типа: "Мистер Хейг разыскивает Николая и Петра. Просьба срочно позвонить по..." Еще интереснее: "Петр срочно разыскивает мистера Раска".

Пока все не то. Ладно, вечер длинный. А чем сейчас занята самая смелая и как мне почудилось днем - самая красивая девочка на свете?

"...Помогаю в исцелении от многих болезней, снимаю сглаз, а также делаю необычный терапевтический массаж".

М-да, опыт - великая вещь. Недаром в Париже ни с одной своей студенткой даже в зоопарк не ходил.

"Ищу партнеров для создания постоянной компании - игра в преферанс высокого уровня". Бред. Русские эмигранты с жиру бесятся. Или элементарная шифровка. Переписать, завтра позвонить, проверить. Рутина.

"Бизнесмен, 51 года, атлетического сложения, добрый и внимательный, не пьющий, не курящий, ищет интеллигентную эмоциональную, любящую приключения женщину для здоровых отношений, ведущих к браку. Матери-одиночки - о'кей".

Вот это предложение прямиком адресовано Дженни. К счастью, Дженни не подозревает о существовании "Панорамы". К несчастью (чьему?), она прочтет сотни таких объявлений в "Л. А. таймс". И повезет бизнесмена - доброго и внимательного - для здоровых отношений в Окснард. И продемонстрирует ему отменную спортивную подготовку и, взбираясь вверх по камням, ведущим к браку, размах стройных полных бедер, обтянутых светло-серебристыми колготками.

"Как прекрасно, - подумал я, - какое исключительное везение, что Дженни работает в Системе! Агентурный шарм, леди и джентльмены, на меня не действует".

* * *

Проведя предыдущий вечер в "русском обществе, я не обратил внимания на русские надписи в детском садике, на смешанную русско-английскую речь. Наверно, по инерции (или по рассеянности?) я воспринял это как ожившие иллюстрации к "Панораме". Эля меня рассматривала с любопытством, мы обменялись с ней несколькими фразами, я ей улыбался и строил рожи, пытаясь завоевать ее доверие (матери-одиночки? О.К.!), и лишь в машине, когда Дженни пристегивала девочку к креслу, Эля открыла рот, и меня как током пробило.

- Мама, это правда, что Тони не понимает по-русски? Мама, можно я спрошу: это твоя новая кукла вместо папы? Нет, он не как Галя, не как Линда или дядя Мотя. Они садятся рядом со мной, а Тони сидит на папином месте.

- Эля, говорить по-русски невежливо по отношению к Тони. Говори по-английски.

- Зачем ты тогда отдаешь меня в русскую школу? Пусть Тони тоже там учится.

- Тони сам учит. У него больше учеников, чем в твоей школе. Он профессор.

- Он профессор кислых щей! Он профессор кислых щей. Мама, это песенка, которой меня Витька научил. Я не хочу ничего плохого сказать про Тони. Он мне понравился, потому что похож на Железного Дровосека.

- Спасибо, что не на Страшилу, - ответила Дженни, выруливая на Сансет-бульвар.

Свет уличного фонаря скользнул по ее лицу. Я сделал вид, что смотрю вперед. Дженни явно не хотела, чтобы я сейчас ловил какие-то ее гримасы. И я был бы рад забиться в самый темный угол, уйти из-под наблюдения, понять и осмыслить, что происходит. Вернее, что произошло. И тут Эля меня здорово выручила. Прелесть девочка, прирожденная солистка.

- Мама, слушай сюда.

- Ужас, - сказала Дженни по-английски. - Тони, я плачу деньги, и немалые, чтоб ее учили в школе русскому. А ее учат одесскому. Что такое одесский язык, когда-нибудь объясню. - По-русски: - Эля, нельзя сказать "слушай сюда".

- Тогда смотри сюда, взад.

- Тоже нельзя. Ни сказать, ни смотреть. Я должна следить за дорогой, иначе мы врежем этой "омеге" в зад.

- Мамочка, почему можно врезать в зад, а смотреть в зад нельзя?

- Ну, дочка, ты меня достаешь. Вон Галя. Все вопросы к ней.

"Понтиак" притормозил у тротуара. Задняя дверца открылась, рядом с Элей села женщина - лица не разглядел, голос приятный.

- Гуд ивнинг, - сказал я. - Хау а ю?

- Галя, это Тони, - перевела Эля. - Он не умеет говорить по-русски, поэтому смотрит взад. Он профессор кислых щей и новая мамина игрушка, вместо папы. Но папа все равно к нам будет приходить, правда, мамочка?

- Галя, ты слышишь, что несет эта чертовка? - всплеснула руками Дженни. Ну кто, когда запрещал Джеку приходить к нам?

Галя оказалась человеком методичным. Сначала ответила мне (разумеется, по-русски):

- Здравствуйте, мистер Тони.

Потом Дженни:

- Держи, пожалуйста, руль. Я с ней управлюсь. У детей уши, как антенны, ловят все. Поэтому, когда ты ругаешься по телефону...

Потом Эле:

- Эленька, хорошо, что Тони по-русски ни бум-бум. Иначе бы он обиделся.

- Тони бум! - завопила Эля. - Он такой бум-бум! Он не может на меня обижаться. Он Железный Дровосек. А Железный Дровосек любил Элю и пошел за ней в Изумрудный город.

Методичная Галя все же заставила Элю сбавить на полтона, и девочка, ко всеобщему удовольствию, занялась вольным пересказом "Волшебника Изумрудного города" - русский пиратский вариант "Волшебника страны Оз". До Диккенс-стрит у меня оставалось время подумать. Я думал.

С Элей все ясно. Сопротивляться ей бесполезно. Она профессиональная покорительница сердец, причем делает это походя, абсолютно себя не утруждая. За Элей я отправлюсь в Изумрудный город и к черту на рога.

Вопрос: как быть с ее мамашей?

Я думал. Вроде идеальней ситуации не придумаешь. Вокруг все говорят на языке, который ты якобы не понимаешь. Таким образом, я играю крапленой колодой. Только мне это ни к чему. Напутали компьютеры. Где-то произошел сбой. Видимо, в моей голове. Не могла Система в данном контексте подставить мне агента русского происхождения. У Системы свои четкие правила. Дженни могла их нарушать. Система - никогда. Дженни нарушала, потому что она этих правил не знала. Она не из Системы и не подозревает о ее существовании. Я случайно вторгся в чужую интимную жизнь. У Дженни свои проблемы, заслуживающие внимания и уважения, но не имеющие никакого отношения к моим. Как честный человек, я должен встать, извиниться и откланяться.

Конечно, не при детях (жаль, что Элю я больше не увижу) и не при свидетелях. Сегодня вечером Галя укладывает девочку спать, а мы поедем в Санта-Монику. Идеальное место, чтоб сделать ручкой.

Променад Санта-Моника. Полкилометра Европы. Любопытно наблюдать за жителями Лос-Анджелеса, когда они вынуждены по собственной воле идти пешком. Не гонки в автомобиле, не бег трусцой, не шастанье по магазинам - совершенно бессмысленное, с их точки зрения, занятие. Оправдание ему можно найти одно ловить кайф. Поэтому с первых шагов по променаду меняется выражение лица восторг и упоение, эксайтинг! Так раньше приходили на бал, на каток, в курильню опиума, на первомайскую демонстрацию. Люди двигаются, пританцовывая, преимущественно парами, причем молодые пары начинают целеустремленно обниматься, обжиматься, сливаться в долгом поцелуе - вот-вот займутся сексом (из словаря Дженни). На променаде Санта-Моника любой криворукий жонглер и певец с надтреснутым голосом обречены на успех - эксайтинг! Только здесь у уличных торговцев прагматичные американцы покупают бумажные воздушные шары, пластиковых змей, проволочных тараканов, майки с портретами Ленина и Че Гевары, лающих котов, мяукающих собак, "Шанель-пять" сирийского разлива, часы Картье китайской штамповки, жемчужные бусы из стекла, крокодиловые сумки из кожзаменителя и прочую дрянь, которая через десять минут порвется, сломается, лопнет, но пока эксайтинг! Скачут, прыгают огни витрин, толпа густеет, приобретая причудливую раскраску, из каждого питейного, едального и промтоварного заведения доносится музыка, мы попадаем в общий ритм, пальцы наших рук сплетаются...

- Выпьем кофе, - говорю я.

Мне приносят чашечку настоящего черного кофе, а не буро-молочный напиток, сваренный в кастрюле из-под мексиканского супа, - Америка резко прогрессирует! Дженни потягивает через соломку коктейль, заказанный под цвет ее глаз, включивших дальний свет, как фары "понтиака", и в них (в глазах, а не в фарах) я вижу отражение своих глаз, и в этом отражении сияют ее глаза и все прочее и прочее, о чем печатно сообщали поэты и писатели, вспоминая о тех счастливых минутах, когда сидели, млели, задыхаясь в эксайтинге, как идиоты, напротив любимой женщины.

"Прошу меня простить, Дженни, за притворство и игру. Ошибочка вышла, я вас принял за другого человека и вынужден был валять дурочку. Всех вам благ и еще раз извините..."

Но я не говорю этого, просто не в силах сказать. Я думаю. В Лос-Анджелесе все заняты активной деятельностью, только я, кретин, думаю.

А если Дженни действительно со мной хоть чуточку интересно? Я совсем заклинился в мыслях на Системе и забыл, что существует Тот, Кто свыше, и то, что со мной происходит, - Его воля, Его предписание. По сравнению с Ним Система - пыль, песок, ну, может, иногда. Его орудие. Зачем же тогда противиться? Да, я знаю, что в большинстве случаев люди, проявляя обыкновенную слабость и плывя по течению, объясняют это промыслом Всевышнего - удобный предлог переложить ответственность на чужие плечи. Ты, естественно, не как все, ты, естественно, исключение. Тьфу!

- Что с тобой? - забеспокоилась Дженни.

- Ничего, немножечко болит голова. - Я улыбался под огнем двух прожекторов. - Бывает, когда я нервничаю.

- С чегой-то, профессор?

Пустил девочку по ложному следу. Или, наоборот, она-то на верном пути? Хорошо, посмотрим на вещи рационально. Я продолжаю свои поиски, только ни в коем случае не впутываю Дженни. Складывается превосходная легенда. Я застрял в Лос-Анджелесе, потому что у меня роман с молодой, красивой, я по уши погрузился в личную жизнь - какие и у кого могут быть ко мне вопросы?

Уф, отлегло. Сбросил тяжесть. Наконец и я почувствовал долгожданный эксайтинг.

- Дженни, пошли в ресторан. При условии, что я плачу.

Предложение ей понравилось, однако сделала вид, что удивлена:

- Вроде бы рано для твоего ужина, профессор.

- Имею я право хоть раз в жизни доставить тебе удовольствие? - Небрежно передернула плечами. - Всего лишь раз?

* * *

Не скрою, в моей жизни бывало, что я оставался на ночь у молодых женщин Меня поразила стремительность действия. Ведь вечером все шло к тому, что меня с позором выгонят из дома. Дженни метала громы и молнии, мне не понравился ее прокурорский тон, но я понимал - она права. Я хотел объяснить ей, что в моем поведении не было дурных, корыстных намерений, сам попал в собственный капкан и не знал, как из него выбраться Когда она это поймет, я вызову такси и уеду. И вдруг меня, как котенка, взяли за шкирку и швырнули к себе в постель. Какая сильная рука у девочки!

Утром я проснулся довольно поздно. Дверь в салон была закрыта, оттуда доносились реплики из Микки-Мауса и голос Дженни: "Эля, не сиди близко у телевизора".

Я принял ванну, с сомнением посмотрел в зеркало на свою небритую рожу, вспомнил, что по американским правилам нужно каждый день надевать свежую рубашку - да весь мой гардероб в гостинице. Видимо, по этой причине я, вместо того чтобы, как и положено в подобных ситуациях, ощущать себя победителем, чувствовал некоторую стесненность. Открыл дверь.

- Кофе или чай? - спросила Дженни.

- Тони, ты расскажешь мне новую сказку? - спросила Эля.

Полдня провели в торговом центре Беверли-Хиллз. Дженни обрастала элегантными пластиковыми сумками и пакетами, а мы с Элей гуляли и дурачились. Пообедали в ресторанчике. Я с удовольствием слопал пиццу - наверстывал пропущенный накануне ужин.

- Почему ты мне голову морочил, что не любишь обедать? - спросила Дженни.

- Потому что не имеет смысла. К одиннадцати вечера все равно захочу жрать. А излишние калории - по твоей теории - вредны.

- Что ж ты будешь делать?

Я рассказал о "Макдоналдсе" и о припрятанной в номере бутылке виски.

- Шикарная программа! - И, убедившись, что Эля застряла у игрального автомата, продолжила: - Я привыкла, что ты меня балуешь своим вниманием. Как бабе, мне это приятно. Но сегодня ты просто не спускаешь с меня глаз. Что произошло?

Вот как? Значит, я перестал себя контролировать. Однако хорош вопросик.

- Пытаюсь разгадать...

- Тайну мироздания, - подсказала Дженни.

К вечеру меня отвезли в гостиницу Дженни лихо развернула "понтиак" и с другой стороны бульвара послала мне прощальный взгляд.

В номере я уселся штудировать последнюю порцию "Л.А. таймс" Буквы сливались Вместо них я видел в кабине "понтиака" лицо Дженни, высвеченную отблеском уличного фонаря ее улыбку.

Хоть бы на секунду притормозила, змея!

В принципе мне было что вспомнить и даже возгордиться, ведь после длительного поста я, что называется, оказался на уровне, не подкачал... Но я знал, что все могу забыть, и эту ночь тоже, но никогда не забуду это мгновение: прощальный взгляд Дженни при отблеске уличного фонаря из кабины "понтиака". Судьба мне давала какой-то знак, смысл которого я не разобрал.

* * *

Два дня от нее ни слуху ни духу. Позвонила в среду, сказала, что к вечеру заедет.

Явилась в номер. Критически его оглядела. Потом так же критически меня.

- Ну, ты подумал, что я исчезла навсегда?

Я продумал много вариантов и такой тоже. И подготовил себя к любому. Ведь в жизни все бывает. Однако откровенничать не стал. Промолчал.

- Работа, Тони Замучена, закручена, задергана. Но не за-е...на. Для этого дела у меня времени до восьми вечера. Дальше надо забрать Элю. Моя лексика шокирует профессорскую нравственность?

Когда мы одевались, она вдруг начала смеяться:

- У тебя вид, как у студента, успешно сдавшего экзамены. Ужасно собой доволен.

Я посадил ее в машину. Она так же лихо развернула "понтиак" и с другой стороны бульвара помахала мне рукой из окна машины. Даже не взглянула. Знала, что я торчу на тротуаре и смотрю ей вслед.

* * *

При таком темпе я не успел сказать, что завтра уезжаю в Сан-Диего. Детективный поворот? Если бы... Обыкновенные трудовые будни. Последние из запланированных лекций. Первую я прочел отвратительно. Понадеялся на импровизацию, толком не вошел в роль. В середине как бы проснулся и заметил, что аудитория скучает. Никто ни хрена не понимает, о чем я талдычу. Быстренько перевел на академические рельсы, кое-как спас положение.

Жутко расстроился. За ужином (по американской традиции после лекции знаменитость полагается кормить - хоть плачь, но ешь) университетские коллеги меня успокаивали, дескать, нашим студентам нужно чего-нибудь попроще, они привыкли к академическому стилю, вон как вас слушали в конце. (Подтекст: зря вы выдрючивались!) А я привык, что меня слушают с начала и до конца! Словом, я выпал в осадок и, оказавшись в гостинице, поддал, залег спать, в Лос-Анджелес не позвонил.

Вторая лекция собрала большой зал. Ждали провала? Я бросил вызов, специально начав с громоздкой цитаты из Мишле: "Роль его с тех пор была простая и сильная. Он стал крупной помехой для тех, кого он покинул. Деловые и партийные люди, они при каждой попытке делать компромисс между принципами и интересами, между правом и обстоятельствами встречали преграду, которую им ставил Робеспьер, именно - абстрактное, абсолютное право; против их ублюдочных англо-французских, мнимоконституционных решений он выдвигал не специально французские, но общие, универсальные, вытекающие из "Общественного договора" теории, законодательный идеал Руссо и Мабли", - и как бы сам перевоплотился в Робеспьера:

- В Революции заходят далеко тогда, когда не знают, куда идут.

Через час мне аплодировали стоя. Клянусь, в этом не было моей заслуги, я просто хорошо сыграл Неподкупного. Максимильен на моем месте повел бы аудиторию на штурм. Чего? В данном случае - студенческой столовой. На большее революционного пыла у публики не хватило бы, нынче не те времена.

Ладно, все это лирика. Главное, что совершенно неожиданно детективный сюжет высунул свой нос, - мы буквально столкнулись носами.

Поясню. Утром, после вчерашнего провала, я был в плачевном состоянии и мечтал тихо побродить по городу. Но пока я отмокал в ванной и приводил себя в порядок, приехали из университета залечивать мои раны. Как? Естественно, обедом в ресторане. Мои протесты пропускались мимо ушей: хоть умри, но обедай - такова традиция (и деньги на представительство отпущены). Коллег интересовало только, какой ресторан я предпочитаю.

- Русский, - сказал я по наитию.

Мы оказались единственными посетителями. Ученые мужи гуляли по меню. Я заказал харчо, и этот грузинский супчик (ностальгический привет московским шашлычным) весьма мило прошел. Далее я вынужден был укрыться в туалете (извините, подействовали вчерашние излишества) и при выходе столкнулся нос к носу с человеком, который пробурчал дежурную русскую фразу по поводу моей матери. Я ответил. Человек опешил. Никак, видимо, не предполагал, что гость из интеллигентной американской компании ботает по фене. Мы разговорились. Хозяин ресторана (именно с ним мы чуть не разбили друг другу носы - колоритный тип, сбежал в Америку прямо с лесоповала, впрочем, возможно, я ошибаюсь) поведал, что в Сан-Диего удается загребать башли. Я похвалил харчо. Польщенный хозяин сказал, что постепенно обрастает постоянной клиентурой.

- Разве в городе много русских?

- И сколько! Недаром Кабанчик предлагал мне продать ему ресторан.

Повторяю, я еще не очухался, не тянул на интеллектуальную беседу даже с дельфинами в акватории Сан-Диего, но тут словно выстрелил:

- Дима Кабанов?

На меня посмотрели очень внимательно.

- Небось, как обычно, обещал заплатить "кэшем", - продолжал я нейтральным голосом. Что касается экзаменующих взглядов, то ими в меня можно пулять с тем же успехом, как из дробовика в броненосец. Я человек старой закалки.

- У Кабанчика нала навалом, - вздохнул хозяин, - да я не лопух. Неделю назад мы с ним сидели там, за угловым столиком. И я себе врубил: если Кабанчик предлагает купить, значит, моей забегаловке кое-что светит.

Задавать наводящие вопросы я не рискнул. Ограничился философским:

- Все меняется в нашей жизни. В следующий раз вдруг согласитесь.

- Вдруг только пук, - обиделся хозяин. - До следующего раза пахать и пахать. Кабанчик наведывается, как советский ОБХСС, по большим праздникам. К тому времени будет ясно: или я горю, или могу смело послать его на три буквы.

(Это мой эвфемизм. Хозяин три буквы произнес с четкой артикуляцией.)

Я поспешил перевести разговор на кулинарные темы. Иначе хозяин меня бы запомнил и мог бы при случае спросить у мистера Парнокопытного, что, мол, за три буквы (три карты, три карты, три карты!) - тобой интересовался и откуда он тебя знает? А вот это совсем не входило в мои планы.

Так я получил подтверждение, что наводка была верной, Кабан действительно пасется в Калифорнии. Более того, изредка наведывается по определенному адресу.

После лекции и обязательного коктейля двое аспирантов отвезли меня в Лос-Анджелес (им это было по пути). Любезные ребята по моей просьбе остановились у супермаркета, где я в полтретьего ночи отоварился холодной провизией для своего холостяцкого ужина. И вот я у себя в номере раскладываю на тарелку ветчину, копченую колбаску, строгаю помидор и огурец. Конечно, не тот закусон, что у хозяина в Сан-Диего - запасливый человек прихватил бы с собой со стола в пакетик (в Америке это принято). Однако настроение превосходное.

В полной тишине затрезвонил телефон.

- Ты куда пропал?

- Безобразие, Дженни, ты почему не спишь? Три часа ночи.

- Я проснулась. Что за фокусы, Тони?

- Фокусы, девочка, показывал фокусы в Сан-Диего. Глотал шпаги, вытаскивал из рукава кроликов. Только что вернулся.

- Лекции? Ну и как прошло?

- Одну провалил, на второй взял реванш. Расскажу подробно, а сейчас живо спать.

- Живо не спят. Спят с живностью, например с профессором, в которого я сдуру влюбилась. Спокойной ночи!

И в трубке гудки. Спокойной ночи, сами понимаете, у меня не получилось.

* * *

А в субботу у нее накопилась масса домашних дел. Деловая мне попалась девочка. Выясняли отношения по телефону, вернее, не отношения, а кто кому первым должен звонить и почему кто-то имеет право исчезать без предупреждения, а кто-то такого права не имеет. В конце концов я признал свою вину и то, что всегда был и буду виноват, ибо мои попытки находить компромисс натыкаются на абстрактное, абсолютное право, на общие, универсальные теории, законодательный идеал Руссо и Мабли и т.д. и т.п. В трубке все это терпеливо выслушали и, когда я иссяк, спросили:

- А попроще нельзя, профессор?

- О'кей, разжевываю, как второгоднице. Ты имеешь свободу передвижения, ты на колесах, появляешься, когда в голову взбредет. Я же сижу в гостинице, занимаю круговую оборону. Образно говоря, ты - кавалерия, я - пехота, в этом твое преимущество.

- Других преимуществ у меня нет? - после некоторой паузы спросили в трубке.

- Как военный историк, со всей ответственностью заявляю: кавалерийские соединения всегда брали верх над пехотными. Римские когорты исключение, им просто не с кем было воевать, не встречали достойных противников. Гениальный Чингисхан собрал огромное количество конницы в кулак, и этот кулак сметал все на пути от монгольских степей до русской границы...

В трубке частые гудки.

* * *

Я смотрел на телефон. Телефон залег в зимнюю спячку. Вдруг раздалось короткое "тринь" - я схватил трубку. Доул поздравлял меня с успехом, дескать, все говорят, что ты прочел потрясающую лекцию в Сан-Диего. Я вспомнил, что зря катил бочку на Доула, он, как выяснилось, вел себя корректно. Плюс весьма информированный господин. Раз так, то глупо партизанить в одиночку. Я рассказал Доулу о своей беседе с хозяином русского ресторана, подчеркнув, что это подтвердило точность наводки (сиречь спасибо, мистер Доул), и спросил, не составит ли ему труда узнать, как товарищ с лесоповала сумел приобрести ресторан на бойком месте - короче, биографию, контакты, рутинное досье. "No problem, - сказал Доул и, помолчав, добавил: - При условии..."

- Доул, - перебил я, - разве я в своем пенсионном возрасте похож на ковбоя-мстителя? Я воспитан на уважении к законам и не самоубийца, чтоб вести активные действия на чужой территории. Хочу лишь разобраться, понять и, если что-то найду существенное, - передам тебе, в твои волосатые лапы, чтоб ты, в свою очередь, передал от своего имени дело в чистые руки американской юстиции.

То есть, грубо говоря, я предложил Доулу взятку. При минимуме усилий он может стать автором интересной разработки, что приятно удивит его начальство. И Доул согласился. Согласился не потому, что он был ленивый или корыстный человек, а потому, что он был человеком Системы. В Системе принято: кто-то за тебя вытаскивает голыми руками рыбку из пруда, но сам, по каким-то своим соображениям, всплывать на поверхность не желает. Элементарное распределение ролей.

Телефон опять не подавал никаких признаков жизни, и тогда к вечеру я развил бурную шпионскую деятельность. Остановил на улице шпионское такси, заехал по дороге в шпионский магазин, на шпионские деньги купил букет шпионских цветов и в шпионской темноте вышел у дома на Диккенс-стрит, где, не зная условного кода, по-шпионски нажал на кнопку интерфона. Как и положено в шпионском детективе, дверь открыли, не спрашивая, и в шпионской квартире мне с визгом бросилась на шею маленькая шпионка, которую изощренными шпионскими методами пытались уложить спать Галя и Матвей Абрамович.

Главная шпионка отсутствовала. Уехала в гости.

Я попросил поставить цветы в вазу, уклонился от предложенного чая. Поцеловал Элю, спустился на улицу и растворился в шпионском мраке.

Уехала в гости! Дело молодое. Шпионить за ней уж точно не намерен.

Потопал по малознакомому мне Вентура-бульвару, хорошо протопал, до самого Лорел-каньона. Подниматься по каньону отваги не хватило, там не было тротуаров, и машины неслись на субботней скорости. Я завернул на тайную явку - в пиццерию под шпионской вывеской "Неаполитано" и нетерпеливо побеседовал на профессиональные темы с одним графинчиком кьянти, с другим, с третьим конечно, надо было сразу заказать полуторалитровую бутылку.

Вернулся на такси к полуночи, заплетающейся шпионской походкой вошел в гостиницу. Мексиканский портье, не отрывая взгляда от шпионского фильма на экране телевизора, вручил мне ключ и сложенный вчетверо листок бумаги. В номере я развернул написанную по-русски шпионскую шифровку:

"Дорогой repp профессор! Где тебя черти носят? Воображала и зануда (зачеркнуто, но так, чтоб можно было прочесть). Я люблю вас, легионер римской пехоты (зачеркнуто, но так, чтоб можно было прочесть). Завтра утром занимайте круговую оборону на боевом посту. Чингисханша".

Теперь представьте себе: к вам, человеку пожилому, приходит молодая женщина, которой однажды ночью вы уже шептали безумные слова, садится напротив, молча минут пятнадцать играет с вами в "гляделки" и потом капризным тоном произносит:

- Знаешь, мне это надоело. У тебя есть деньги?

Ваша реакция?

Но я-то заподозрил подвох и прикинулся теленком:

- Сколько тебе надо?

Ух, как она обрадовалась, что я клюнул на наживку!

- Не мне, а тебе. Сможешь расплатиться за гостиницу? Или я покрою "Америкэн экспрессом"?

- Во-первых, я заработал в Сан-Диего, - возмутился я. - Во-вторых...

- Стоп! - сказала Дженни. - Ни слова! Вытащила из сумки листок, нацарапала на нем что-то шариковой авторучкой, прикрыла бумажку ладонью.

- Говори.

- Во-вторых, польский офицер с женщин денег не берет.

- Читай. - И придвинула мне листик, где было написано: "румынский офицер с женщин денег не берет".

...Потом это стало ее любимым развлечением - угадывать мои сентенции раньше, чем я открою рот, - а тогда я опешил и смущенно пробормотал:

- Есть маленькое несовпадение...

- ...в нашем возрасте, - подхватила Дженни. - В твое время в анекдоте фигурировал польский офицер, в моем - румынский.

Мы опять поиграли в "гляделки". Моя круговая оборона трещала по швам. Я попробовал контратаковать:

- Кстати, по поводу возраста...

- У тебя скверные привычки, - подхватила Дженни, - поздний ужин, злоупотребление алкоголем, ты избалован, так? Это я учитываю и постараюсь соответствовать. Что еще? Ах, да, ты ничего мне не обещаешь, ограничен в средствах, и, вообще, какой смысл с тобой связываться? Видишь, я знаю все, что ты хочешь мне сказать. Наверху кабинет в полном твоем распоряжении. Правда, баб приводить запрещаю и курить будешь на балконе. Если нет возражений, доставай чемоданы.

Я начал суетливо собирать вещи.

- Интересно, - капризным тоном протянула Дженни, - о чем сейчас repp профессор думает?

Заметила! Чутье собачье. Я действительно с некоторой тревогой размышлял: почему так прет карта, почему мне такое везение? Ведь кроме всего прочего (а прочее - любовный омут, куда я нырял с головой, теряя голову и понимая, что, возможно, мне из него не вынырнуть!) переезд к Дженни - идеальный вариант для моих поисков. Я исчезаю из поля зрения всех (в том числе и Системы), ложусь на дно, выжидаю. Лучше не придумать. Как удачно складываются обстоятельства! Или их складывают? Извини, моя девочка, последняя проверка.

- О чем я думаю? Никогда не угадаешь.

- Попытаемся.

- Не записывай. Не угадаешь. Кабан. Это парнокопытное или непарнокопытное животное?

Беглого взгляда было достаточно, чтобы убедиться: никакие имена или клички у Дженни с кабаном не ассоциируются. На ее лице читалась полная растерянность. Не сошел ли я с ума? В такой момент спрашиваю о каком-то кабане! Я пустился в запутанные объяснения. Мол, на лекции в Сан-Диего я сравнил Мирабо с кабаном и для пущего эффекта повторил: дескать, "этот представитель семейства парнокопытных", а сегодня утром вспомнил и мучаюсь: не совершил ли я ошибки? К какому семейству относятся кабаны - к парнокопытным или непарнокопытным? Видишь, какими глупостями занята моя голова, но профессору полагается знать такие мелочи, иначе университетские эрудиты обхохочутся.

- Как эрудиты, не знаю, - сказала Дженни. - На вопрос ответить не могу. У меня по зоологии была тройка. Да, профессор, вынуждена согласиться, что я выступила в роли жалкой хвастунишки. Парнокопытные! За твоим высоким полетом мыслей мне не угнаться.

Когда я ее сбил с толку, она стала похожа на Элю. В глазах - детская беззащитность. Сейчас она опять намеревалась надеть маску роковой женщины, да почему-то передумала.

- Что ты делаешь со своими рубашками? Ты специально их комкаешь? Брысь от чемодана. Ну и безрукие пошли профессора!

* * *

Раньше мужчина, подводя итоги своему мужскому пиратству, молодецки подкручивал ус и заявлял: "У меня бывали красивые бабы".

Нынче усы не в моде. Что же подкручивают? Где? Однако уверенность непоколебима. У всех бывало.

Я могу скромно признаться, что я любил красивых женщин. Или почти, ou presque. (Для справки: любить и иметь - не одно и то же.)

В молодости красота служит приманкой. Но основное - добиться своего. Процесс. Количество. Особо хищным пиратам важно, каким способом они обладали женщиной. Словом, разгул, торжество плоти.

С какого-то времени я осознал, что мне доставляет удовольствие любоваться красивыми женщинами. Звучит чудовищно и неправдоподобно, но в Париже я был этого лишен. Ou presque. О студентках вообще не могло быть речи. В массе, потоками, аудиториями, они, на мой взгляд, неразличимы. Остаются университетские кафедры, забитые женским полом. Мои милые коллеги, все как на подбор, ироничны, интеллигентны, чертовски умны. Ou presque. A выглядят как патлатые худые ведьмы. Результат борьбы за стройность фигуры и своеобразного протеста против телевизионной рекламы. Ведь как ни включишь ящик - появляется красотка с шампунем. Вымыла голову, тряхнула пышной копной волос - тут из-под земли (из волн морских, из кабины "рено-сафран") выскакивает плейбой с "Картье" на запястье. Поцелуй в диафрагму. Я понимаю, что наших интеллектуалок тошнит от биошампуньлакового бреда, вот и ходят непричесанными чучелами, да мне от этого не легче.

...Самая красивая девочка на свете, пританцовывая, двигается по квартире, хлопочет у плиты, собирает посуду, гладит белье, выговаривает дочери, проверяет счета (прикусив нижнюю губу), читает книгу. Где юпитеры телевидения, почему не стрекочут кинокамеры, не слышны аплодисменты публики? Все оглохли, ослепли? Мне выпала козырная масть, дьявольски подфартило. Бесплатно, леди и джентльмены, неограниченно по времени (ou presque) я могу наблюдать это чудо

* * *

Мы с Дженни вернулись из города к шести вечера, когда Джек, после своего "родительского дня" должен был привезти Элю домой. Дженни занималась готовкой обеда. Снизу позвонили. Я нажал на кнопку интерфона. Звонки продолжались. Я открыл дверь на лестницу и услышал задорный вопль Эли:

- Тони! Тони!

- Спустись, - сказала Дженни, - наверно, надо ей помочь. Джек подниматься не будет.

...Женщины обладают даром периферийного зрения. Она за мной следила, не отрывая глаз от ножа, которым шинковала морковку.

Я спустился. Эля нетерпеливо прыгала около полиэтиленового мешка, туго набитого разноцветными коробками.

- Тони, папа мне накупил столько игрушек!

К тротуару припаркована светлая "тойота". Джек сидел за рулем и смотрел прямо перед собой. Я улыбнулся, сделал ему приветливый знак рукой. Никакой реакции. Джек застыл, как могильный памятник.

Я намеревался предложить ему поехать в кафе, выпить все, что он пожелает, поговорить. О чем? В зависимости от обстоятельств. Я постарался бы ослабить шок первой нашей встречи. Я бы нашел слова, которые, возможно, его бы удивили и несколько успокоили. Например, что я ему завидую. Ведь у него с Дженни ребенок и он прожил с ней пять лет. Сильно сомневаюсь, что мне так повезет. О'кей, догадываюсь, тема рискованная. Тогда об отношениях папы с дочкой. Счастье, что у Эли есть отец. Никто ей его не заменит. Моей внучке - она Элина одногодка папа тоже приносил игрушки и подарки ящиками, загружал ими лифт, я помогал донести их до квартиры. Я знаю, что такое разорванная семья... Ее папу расстреляли в Париже автоматной очередью... Нет, об этом не надо. Джек поймет неправильно, подумает, что я ищу сочувствия. Моя боль, моя беда, ею нельзя ни с кем делиться. Хорошо, тогда о...

Но Джек гордо игнорировал мое присутствие.

Обеими руками я поднял мешок и пропустил Элю вперед по лестнице.

Светлая "тойота" с визгом рванула с места. Тормозные фары вспыхнули на перекрестке, как залп из двух орудий. "Тойота" скрылась за поворотом.

* * *

- Никогда меня не буди, - в полусне сказала Дженни, - забью ногами.

Она спала на боку, повернувшись к зеркальному шкафу (идеальное место для установки скрытой кинокамеры, да я бы не отважился смотреть хронику Дженниных забав). Я лежал на спине, не смея к ней прикоснуться. Шторы не пропускали в комнату ни малейшего отблеска уличных фонарей, их и не было в закрытом внутреннем дворике, куда выходили окна нашей спальни. Нашей! Пять лет здесь располагался законный муж, который, проснувшись в середине ночи, естественно, желал воспользоваться своими законными правами. Пользовался? Неважно. "Забью ногами" - атавизм их прежних отношений, видимо, не очень нежных. Впрочем, кто знает, кто знает... Неважно. Я не потревожу покой моей девочки. Моей девочки в нашей спальне! - как сказочно звучит, хотя это не мечты, а реальность протянуть руку, коснуться... В полной темноте я выстраивал светлые планы на будущее, сияющий хрустальный дворец диковинной конструкции, где четко различал верхние этажи:

Мы с Дженни

с Элей и нашим сыном

приезжаем в Израиль останавливаемся в гостинице

на следующий день родители Дженни присутствуют на моей лекции публика рыдает ибо я рассказываю совершенно неизвестные подробности о последних днях шведского посла в Венгрии графа Рауля Валленберга

и потрясенные родители Дженни

альтернативный этаж: крышу оставляю - мы с Дженни и т. д., но сначала я выступаю в дискуссии по израильскому телевидению. Родителям Дженни звонят друзья, поздравляют. И уж потом мы всем нашим семейством появляемся у них дома. Плавное течение ужина прерывает телефон. Отец Дженни прикрывает ладонью мембрану и сдавленным голосом сообщает, что со мной хотят поговорить из канцелярии премьер-министра. Я беру трубку. Разумеется, мы с моей женой чрезвычайно польщены приглашением. Когда господину премьеру будет угодно. За нами пришлют машину? Сенкью вери мач!

Красивая конструкция?

Самое интересное, что основания для этих бредовых химер имелись. Премьер-министр Израиля обязательно захочет со мной побеседовать в неофициальной обстановке, если Система ему доложит, кто я такой (а Система доложит - у нее свои выгоды). Вопрос в другом. Как забраться в верхние этажи моего хрустального дворца? Чтоб этажи не рухнули, надо заложить фундамент. То есть найти работу в Америке, то есть подвести материальную и финансовую базу и, наконец, жениться на Дженни. По поводу работы и денег: не то положение в академическом мире, чтоб меня в Америке встретили с распростертыми объятиями. Устроиться в рамках Системы? Система злопамятна, мне не простят, что я ушел добровольно в отставку, несмотря на уговоры. А главное - Дженни. Даже если ее чувства ко мне не остынут (что очень проблематично), я не могу ей сделать предложение.

...В темноте спальни я отчетливо видел, как мой воздушный замок распадается на куски.

Я еще не был у нее под каблуком, еще была возможность дать задний ход, но я по себе знал - я стремительно летел в пропасть, которая называется последняя любовь. Мы с ней жили без году неделя, однако и малого отрезка времени хватило, чтоб понять: Дженни моя жена и только так я к ней буду относиться. (На что она рассчитывала, когда приказала мне собрать чемоданы, - на приключение, на авантюру? Или интуитивно угадала?) Как прекрасно все складывалось в этом лучшем из миров! Да вот одна закавыка - Дженни пригрела потенциального убийцу. Я не имею права ломать ей жизнь. Если моя наводка подтвердится, то я достану Кабанчика. Значит, мне обеспечено жилье в Америке (зря волновался!) в казенном доме до конца моих дней. Какая радужная перспектива для моей любимой девочки! Кто ты, Дженни? Подарок Господа Бога за мои страдания или ловушка дьявола, чтобы сбить меня с пути? Так или иначе, но я обязан выполнить свою миссию. Вот если окажется, что мистер Кабанов сбоку припека, не замешан, а человек, стрелявший в Париже, исчез бесследно в бескрайних просторах России, куда моя рука не дотянется, - вот тогда, дорогая Дженни, не соблаговолите ли стать моей женой, наше будущее безоблачно... Ищу лазейку? Трусливо надеюсь, что стечение обстоятельств позволит мне укрыться в тихой гавани, изменить своей клятве?

...Закутавшись в плащ (зимние ночи здесь холодные), я вышел на балкон, закурил. Шерман-Окс, спальный пригород Лос-Анджелеса, безмятежно дрых. По Голливуд-бульвару в любое время суток проносились машины, а тут - мертвая тишина. Неспешной походкой Диккенс-стрит пересек кот, уселся под фонарем. Задрал голову. Меня рассматривал? Плавно, почти без звука, подрулил зеленый "ягуар", остановился у противоположного тротуара. Я ждал, что откроется дверца. Не открылась. "Ягуар" постоял-постоял и укатил. Тоже из семейства кошачьих, решил сам прогуляться, без водителя.

Днем дежурный звонок Дженни с работы:

- Ты плохо спал сегодня?

Кто настучал? Кот?

Я рассказал, что такое со мной бывает. Разыгралась фантазия. Представил себе, как мы поедем в Израиль к твоим родителям.

- Мне не нравится твоя бессонница. Или ты недоел или недопил. Пожалуйста, по вечерам не изображай из себя спартанца. Не тот возраст.

...Возраст. Все-таки всплывает тема. Если это ее уже беспокоит...

* * *

Вентура-бульвар мне скоро надоел, и я изобретал новые маршруты, например вверх по Стоун-каньону, уютной зеленой улице почти без тротуаров и без машин. Каждый дом не похож на соседний: белое английское колониальное ранчо, миниатюрный замок с башенками, фруктовый торт с окнами, бесхитростный барак, модерновый слон с четырьмя лапами (второй этаж покоится на железных балках) - и этот шустряк прилепился, как ласточкино гнездо, в середине крутого склона и оттуда гордо взирает на публику... Объединяло их одно: на каждом объявление дом оборудован электронной охраной такой-то фирмы. Подстриженные газоны, цветочные клумбы, гигантские пальмы, сосны с бесстыжей наготой стволов, скромные березы и какие-то незнакомые мне деревья с зелеными лимонами на ветках, что позволило мне сделать вывод - это... Правильно! Таежная пихта!

Дачный ботанический рай тянулся... Не знаю, мне становилось лень переть в гору и я возвращался. Однажды рано утром я заметил на лысой крутизне трех койотов. Откуда они прокрались, чем промышляли в заповедной зоне? Может, как и я, присматривали себе конуру?

Нет, на конуру я не согласен. Пожалуй, вот этот трехэтажный теремок я бы купил для Дженни и Эли. Фальшивый массивный фасад меня не обманывал. Я видел, как тут возводят стены (несколько домов ремонтировали мексиканские рабочие) из тонких досочек! Боязнь землетрясения... По сравнению с французским деревенским жильем, сложенным из камня, - фанерные коробки. Однако здешние фанерные коробки весили до миллиона долларов (деньги для Франции неслыханные) плата не за прочность конструкции, а за место под калифорнийским солнцем.

Прохожих на Стоун-каньоне я встречал редко (разве что выведут собаку), но бывало, только я приценюсь к домику, глядь, поднимается дверь гаража и на синей "хонде" (на сером "мерседесе") выезжает дамочка с детишками, смотрит на меня, как на заблудшего койота, потом приветливо здоровается:

- Хай!

- Хай!

Слова из трех букв. Поговорили. Машина ложится на курс по направлению к Вентуре. Дверь гаража опускается, электронная охрана включена, профессор, не зарься на чужую собственность.

"Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу". Данте на пороге Ада.

Земную жизнь пройдя - скажем так осторожно - до упора... я очутился в живописной долине, куда стремятся попасть все преуспевающие американцы (тогда как остальное сбрендившее человечество грезит об Америке). Профессор Сан-Джайст на пороге. Чего?

Ей-богу, меня не манили эти фанерные дворцы, где внутри, конечно, все было оборудовано по последнему всхлипу моды - копии салонов магазинов мебели и бытовой техники. Телевизоры, принимающие 120 программ, телефоны с переносными трубками и автоответчиками, все круто закондишено и компьютеризовано (интересно, имелись ли книжные шкафы или хотя бы единственная книжная полка?). Да, я знал, что Дженни никогда и никуда отсюда не уедет, что она мечтает приобрести нечто косолапо-аляповато двухэтажное и двухгаражное, с газоном, цветником, апельсиновым или лимонным деревом и бассейном на заднем дворе.

Повторяю, земную жизнь пройдя до, я был уверен, что уперся в стену тюремную или (в лучшем случае) моей парижской студии, с пожелтевшими от табачного дыма обоями, заваленную книгами и манускриптами (мой дом - моя крепость), где намеревался провести остаток рабочих и пенсионных лет, читая, сочиняя мемуары, общаясь с моими большими и маленькими детьми. И вдруг в глухой стене распахнулась дверь. За ней дорога - в ад, чистилище, рай? - неважно, в жизнь, имя которой Дженни. Поэтому мои прогулки по Стоун-каньону превращались нет, не в пытки, не надо плести напраслину - в испытание соблазном. Земную жизнь пройдя от А до Я, впервые сожалел, что не накопил на счете в банке несколько миллионов или не зарыл в укромном месте, в жестяной банке, золотые монеты и драгоценные камни. Причитавшаяся мне зарплата и далее пенсия, честно заработанная, вполне обеспечивали комфорт на rue Lourmel, покрывали (я рассчитал до франка) банковский заем, а иначе откуда у меня средства разъезжать по миру, охотясь на парно-непарнокабановых? Но в спальном районе Лос-Анджелеса, под пальмами и табличками электронной охраны, котировались другие суммы, которых у парижского профессора не было.

Взбалмошной девочке пришла в голову идея меня приодеть. Я хотел ответить каким-нибудь экстравагантным подарком... и затаился, как старый скряга. Чеки "Америкэн экспресс" я разменивал только для оперативных расходов.

И еще я составлял конспекты будущих лекций, рассылал письма с обратным адресом ближайшей почты на Вентура-бульваре. На Вентуре моя душа отдыхала. Жуть, а не бульвар. Как тут люди живут? Впрочем, здесь и не жили - покупали, обедали, сидели в конторах, ездили взад-вперед, заправлялись бензином и платили квотеры за стоянку машин. Зато на Вентуре рано зажигали фонари и по его тротуарам можно было топать до посинения.

Топаю и краем глаза фиксирую, мимо чего проношусь. Двухэтажный стеклянный центр ксерокопий, народ там плавает, как рыба в освещенном аквариуме. Магазин пластинок, лазерных дисков и видеокассет - продавец вешает на дверь табличку "closed". Банк, без единого огня внутри здания. Лавочка женской одежды. Кафе, три посетителя у стойки. Магазин электроламп, торшеры вытянули шеи, как жирафы. Китайский ресторан, окна занавешены. Банк. Химчистка. Диетический ресторан, несколько пожилых пар за столиками. Церковь методистов, в витрине книги с изображением Христа. Зубоврачебный кабинет. Лавочка дамского белья. Магазин антикварной мебели. Офис архитектора. Ресторан, у входа сидит мускулистый мексиканец, швейцар и охранник, меня уже заприметил и здоровается, как с давним знакомым (немудрено: после восьми вечера прохожих можно по пальцам перечесть). Перекресток со светофором. За ним - если продолжать движение по бульвару пустырь (Пропадает земля! Или после землетрясения снесли развалины, а построить ничего не успели?), дальше - мотель. Но мне пора поворачивать обратно, скоро Дженни уложит Элю...

Вечером огни витрин скрашивали чудовищные фасады Вентуры. А днем ощущение, будто попал на Дикий Запад (если не замечать потока машин и пары многоэтажных коробок страховых компаний, торчащих, как плотницкие гвозди, которые забыли забить). Дикий Запад! Наверно, такое же чувство было и у Дженни, иначе зачем она пообещала купить мне ковбойскую шляпу и лассо?

Кого ловить?

Разве похож твой профессор (твой, Дженни, твой) на ковбоя-героя, способного заарканить Золотого Тельца? На этот раз я преследую неаппетитную добычу, и правила охоты таковы, что мой меткий выстрел рикошетом заденет и меня. Ce la vie, Дженни, и не я ее придумал.

Кстати, получил от Доула объективку на мистера Остапчука, хозяина ресторана в Сан-Диего. Действительно, был в биографии виртуоза русских трех букв лесоповал, но якобы по политическим мотивам. Впрочем, с точки зрения американской администрации судебный приговор за хозяйственные хищения выглядел как подавление частной инициативы. Политика! Короче, Доул нашел подельника Остапчука в том же Сан-Диего, а я объяснил Доулу, о чем с ним надо беседовать. О проблеме перевода. Нюансы юридических терминов. Если перевести "хозяйственные хищения" как воровство, то добренькое иммиграционное ведомство шибко разгневается, со всеми вытекающими последствиями. Дружок Остапчука, парень смекалистый, выразил горячее желание встретиться с господином Кабановым и обсудить с ним заманчивые перспективы совместного бизнеса. Нормальное предложение, подозрений не вызывает, а Доулу свистнут, когда Кабанчик появится на горизонте.

На почту, к окошку "до востребования", я регулярно наведывался за корреспонденциями от Доула. С ответами на мои письма университеты не торопились. Что ж, логично. Поэтому я очень удивился, получив фирменный конверт университета Джорджтауна. Меня приглашали на две лекции в Вашингтон и просили дать адрес, по которому можно прислать билеты на самолет, дело срочное. Какой приятный сюрприз! Правда, в Джорджтаун я не обращался, считая, что Вашингтон слишком далеко от Калифорнии, но университетский мир тесен. Молодцы, ребята, среагировали первыми. Тут же черкнул записку, указав адрес Дженни. Дженни ничего не сообщил из суеверия. Конечно, Джорджтаун - организация солидная, да ведь и там могли напутать.

Через пять дней курьер "Федерального Экспресса" меня вытащил из ванны и вручил пакет. В пакете письмо от декана исторического факультета, мне предлагалось повторить, с вариациями, лекции, прочитанные в Сан-Диего (вот откуда наводка!), и прилагался билет "Union Airways", причем дата вылета из Вашингтона не проставлена. Гуляет университет? Или хотят на меня посмотреть и, в зависимости от впечатления, поговорить о чем-то более существенном?

В самолете писал тезисы. Я оценил благожелательность декана и все-таки повторяться права не имел, надо было держать марку. Молодой сосед слева с любопытством заглядывал в мои каракули.

- Разрешите спросить: чем вы занимаетесь?

- Готовлюсь к лекциям.

Ну, рассказал немного, на какую тему.

- Интересная у вас специальность, - почтительно произнес сосед, - а я рекламирую холодильные установки. Рутина.

Знакомое словечко!

Впрочем, я давно заметил, что реклама тащит в свой лексикон не только цитаты из классики, но и жаргон других ведомств.

Коллеги с факультета встретили в аэропорту (держали в руках картонный плакат с моим именем), в машине мы обсудили некоторые детали. Меня доставили в гостиницу в центре города, на Коннектикут-авеню. Деловые и неназойливые ребята со мной попрощались в вестибюле: дескать, отдыхайте, располагайте своим временем, а завтра к вечеру, перед лекцией, мы за вами заедем.

Я поднялся в номер. Две комнаты, спальня и кабинет. Апартамент, предназначенный для министров или крупных фирмачей, которым надо с утра принимать посетителей. Жалко, что не удалось привезти с собой Дженни, она бы еще с порога воскликнула: "Отдаться мало!" Пусть бы увидела, как принимают ее бедного профессора. А может, в университетской бухгалтерии спятили? За кого они меня принимают?

В дверь настойчиво стучали. Наверно, я не сразу услышал.

Мой любознательный молодой попутчик, специалист по холодильным установкам, ввел в кабинет двух седовласых джентльменов с генеральской выправкой, в безукоризненных штатских костюмах. Оба, естественно, главные, но тот, кто главнее, первым подал голос:

- Профессор Сан-Джайст? Извините за вторжение. Хотим вас пригласить спуститься в ресторан. Гарантируем отличную кухню.

И все трое улыбнулись: "Чииз".

- У вас фотогеничное лицо, - ответил я. - В том смысле, что часто мелькает в газетах и по телевизору. Минуточку, я сейчас вспомню. Вы...

- Правильно. Я работаю в аппарате Помощника Президента по безопасности.

Второй главный, не гася улыбки, развел руками:

- Не обладаю такой известностью. Зато вы догадались, откуда я. ЦРУ.

- Садитесь, господа. - Я указал на кресла. - Не спрашиваю, откуда молодой человек. Но мои коллеги из университета...

На лицах гостей проступило смятение. Хором:

- Что вы, что вы! Мы не имеем к Джорджтауну никакого отношения. Просто мы решили воспользоваться вашим присутствием в Вашингтоне. Здесь состоится встреча на довольно высоком уровне. Желательно ваше участие.

Ситуация прояснялась, но я хотел понять ее до конца и пошел на мелочную проверку. Генералы в штатском, конечно, поймут, что это мелочная проверка, однако простят меня.

- Я устал, господа. Четыре с половиной часа в самолете, да и в машине было неудобно. В Америке с этим строго, особенно в общественных местах и государственных учреждениях.

Глаза гостей остекленели. Пока никто ничего не понимал.

- Нет сил терпеть. Вы мне разрешите?

И я достал пачку "Малборо". Вторя моим движениям, седовласые джентльмены достали из карманов сигары (холодильным установкам по чину не полагалось), сизый ароматный дымок поплыл по кабинету.

- В Америке теперь мода на сигары, - сказал ЦРУ. - Что же касается учреждений... Выдаю государственную тайну. Абсолютно запрещено курить лишь в Белом Доме. И не потому, что Хозяин строго блюдет закон, а потому, что лютует евойная...

Имя не было произнесено, но мы обменялись заговорщицкими взглядами.

* * *

Официальный Вашингтон проводил неофициальное мероприятие. Так как местная пресса тут особенно пристально следит за всем неофициальным, то официально это называлось "Конференцией по борьбе с проникновением русской мафии в Америку". Неофициально сообщалось, что официально приглашены представители российских спецслужб и соответствующие ведомства из некоторых заинтересованных стран. Мне, как представителю нейтральной стороны, предназначалась роль сопредседателя конференции, плюс я должен был выступить с докладом. Тема "Организованная преступность в XX веке, исторический анализ". Несмотря на разгар антитабачной кампании в Штатах, напустили такую дымовую завесу, что удалось скрыть от недремлющей общественности суть дела. По сути, это было выяснение отношений между ЦРУ и российской ФСБ. Уточнение сфер влияния. Так как в последние годы произошла легкая путаница, перекроившая карту Восточной Европы, то сферы тоже хотели понять, кто на них влияет и под чьим влиянием им быть выгоднее. Часть неофициальных переговоров проходила у меня в кабинете, сферы предпочитали, чтоб на них (переговорах) официально присутствовал председатель конференции, специалист по истории (как школьный учитель при разборке учеников, чтоб разборка не превратилась в мордобой). Желание поговорить с глазу на глаз возникало спонтанно, нужна была координация, мою же университетскую программу (на жаргоне Системы - "крышу") никто не отменял, поэтому срочно сняли соседний номер и посадили в него специалиста по холодильным установкам (приемная профессора Сан-Джайста).

Разумеется, высокие договаривающиеся стороны, ЦРУ и ФСБ, деликатные вопросы решали без свидетелей, но иногда требовалось назвать вещи своими именами, констатировать очевидные факты, жестокую правду, а это противоречило этике Системы. В Системе в принципе не может быть победителей. Пусть лучше за круглым столом, на расширенном совещании, французский профессор, следуя французской поговорке, назовет кошку кошкой, а мы демонстративно скептически улыбнемся наивности ученого теоретика.

Поначалу американцы надеялись, что все пройдет по их сценарию (с которым меня ознакомили еще за ужином в ресторане), однако русские не желали допустить игры в одни ворота (о чем мне было официально заявлено на следующий день, когда трое из ФСБ появились у меня в номере с неофициальным визитом).

- Мы не мальчики для битья, - нервничал штатский товарищ из военной разведки, - мы согласились на вашу кандидатуру, рассчитывая на объективность. Если американцы надуются, мы покинем конференцию.

...Я высчитал, что он из ГРУ. Он высчитал, что дает мне полезную информацию. Моя кандидатура согласовывалась! А я-то думал, что гуляю по Вентуре и Стоун-каньону без надзора...

Во встречах такого рода обычно участвуют люди, которые занимают не руководящие, а ключевые посты. Начальники приходят и уходят. Их назначение вопрос политики. Профессионалы остаются при любом начальстве. Система передает им свои секреты по наследству. Профессионалы знают все и в первую очередь друг друга. И еще в недрах Системы существуют Глубоководные Рыбы. Они решают. Но не всплывают никогда. Ou presque.

Так вот, профессионалы вынуждены выполнять (или делать вид, что выполняют) приказы руководства и одновременно придерживаться стратегии, выработанной Глубоководными Рыбами. Часто одно другому противоречит. Запутанно? Мне кажется, американская делегация выбрала неправильную тактику силового давления, чтоб заставить русских отступить по всем фронтам, а главное, доложить об этом начальству. Русские готовы были пятиться - ситуация сложилась не в их пользу, однако с условием, чтоб все выглядело так (в глазах их начальства), будто они не отступили ни на йоту.

В общем, в какой-то момент американцы слишком нажали. Русские обиделись. Переговоры повисли на волоске.

Я внес историческую справку:

Самую большую ошибку в нашем веке совершили американские спецслужбы. Имя этой ошибки - Джимми Картер. Наверно, честнейший и самый порядочный президент за всю историю Америки, но ничего не смыслящий в мировой политике. Он начал отдавать все Советскому Союзу. Он отдал Иран имаму Хомейни, и страна рухнула в пучину средневековья, мракобесия. У шаха Ирана было достаточно сил, чтоб остановить Хомейни. Картер выкручивал шаху руки под предлогом "борьбы за права человека". Теперь Иран - центр исламского фанатизма и международного терроризма, его поведение - непредсказуемо. Лишь старческая осторожность советского Политбюро спасла Запад от катастрофы. В Кремле не поняли, что Картер отдает все, подумали: "Это какая-то американская ловушка". Когда догадались, было поздно, срок правления Картера истекал, и Советы в спешке взяли то, что лежало под боком - Афганистан. Спрашивается: куда смотрела американская разведка? (Потом Картер громил и свою разведку, но это уже ваши внутренние проблемы.) В итоге произошла дестабилизация стратегического региона. Почему американские спецслужбы проявили такую близорукость и допустили в Белый дом некомпетентного и неуправляемого человека? Можно предположить иной вариант: советская разведка (мозг ее Системы) сознательно не воспользовалась игрой Картера в поддавки, с целью сохранить равновесие в Африке и Европе. То есть вам, господа американцы, был сделан царский подарок, причем тогда, когда вы сидели в глубокой заднице. Хорошо бы это помнить, прежде чем говорить о победной стратегии ЦРУ.

...Американцы застыли с каменными лицами. По оживленному взгляду товарища из ГРУ я понял, что переговоры будут продолжаться. Признаться, я ожидал, что кто-то из американской делегации, хотя бы для приличия, бросит реплику: мол, у нас в стране демократия, и президента Картера выбрал народ. Если бы это была официальная встреча в присутствии начальства, то гневная отповедь такого рода последовала бы незамедлительно. Однако профессионалы слишком уважали друг друга, чтобы тратить время на подобные глупости.

* * *

К восьми утра я должен был быть помыт, побрит и при галстуке. Мой рабочий день заканчивался в десять вечера. Откровенно говоря, не думал, что выдержу вашингтонский ритм, да вот втянулся. Правда, мне здорово помогали, находили в библиотеках нужные книги и статьи из газет, привозили копии документов. Тексты своих докладов и выступлений я надиктовывал специалисту по холодильным установкам. Он барабанил пальцами по клавишам компьютера, как заправская машинистка, и на телефонные звонки отвечал, что сейчас профессор занят в архиве. Даже когда звонила Дженни. Во всех остальных случаях, если я был в пределах досягаемости, он тут же соединял ее со мной, а я уж выкручивался по обстоятельствам. Почему ей такой фавор? Наивно спрашивать. После ее звонка в первую ночь он прибежал утром в дикой панике, сказал, что произошла накладка, что они не учли моего расписания, что отныне в любой час мне будут приносить в номер горячий ужин, буквально силой всучил мне конверт с "командировочными", повторяя, что, конечно, деньги маленькие, но командировочные положены всем. Ну, не такие уж маленькие, да и я не очень сопротивлялся. И как ни накалялись страсти во время дебатов в моем кабинете, но около десяти вечера все, как по команде, испуганно смотрели на часы, извинялись и бросались к двери. Я выходил из гостиницы, жадно вдыхал свежий холодный воздух и маршировал под дождем по вашингтонским улицам, еще более пустынным, чем в Лос-Анджелесе, пока не проветривалась голова, а за мной вдоль тротуара, повторяя все мои зигзаги, тихо катилась машина. Я пытался возражать, но мне сказали: так надо. Через минуту после моего возвращения в номере появлялся официант со столиком на колесиках. Телефон, не умолкавший в течение дня, дребезжал лишь когда звонила Дженни. К полуночи я полностью отключался. В 6.30 радиобудильник заводил свою музыку.

На конференции я произнес все те слова, которые так жаждали услышать от меня (и зафиксировать) американцы. Но доклад профессора требовал элегантности, академической формы. Просто обозначить кошку кошкой показалось бы примитивом.

Образцы моего красноречия:

"Когда Великая Империя рухнула

и будет там стоять Генералиссимус и маршалы великие его, да это уже было, было. В двенадцать часов по ночам вставал Император из гроба, а над другой империей никогда не заходило солнце, и гунны нависли над миром, и гнал хан Батый свои несметные орды на Русь и Европу - на рысях, на большие дела - так почему Великая? Потому что дряхлый Генсек мог одним нажатием кнопки разнести к чертовой матери земной шарик? И впрямь, о такой возможности даже не мечтали ни Гай Юлий, ни Адольф Алозьевич; только никогда добрый старикан, лауреат литературных премий, не сделал бы этого лишнего движения, ибо знал: западные краснобаи-демократы хоть и имеют не хуже игрушки, но первыми на кнопки не нажмут, а про него, Генсека, им это не известно - посему обречены трястись от страха перед Великим противником. Так вот,

когда Великия Империя рухнула

но почему империя, ведь называлась она по-другому - мой адрес не дом и не улица, мой адрес Советский Союз, - да потому, что "императив" означает повеление (партия велела, комсомол ответил: "есть!"), и всюду был порядок: в доме, на улице и в танковых войсках! А если случался бордель, то и он планировался, и Калужская область досрочно заканчивала, и фабрика "Красная большевичка" перевыполняла, и знатный токарь Иванов смело смотрел в будущее ему светила пенсия 90 рэ (сто долларов по официальному курсу). По велению была невиданная стабильность в мире, правда, постоянно где-то воевали и взрывали, но воевали и взрывали по плану, в рамках договоренности, а если за рамки переходили, то быстро выясняли отношения на тонком дипломатическом языке: "Значит, так, достопочтенные джентльмены, мы своих косоглазых придержим, но и вы своих черножопых прижмите, иначе..." Иного и быть не могло, кто отважился бы пикнуть, какой Саддам Хусейн посмел бы высунуться! Так вот,

когда Великая Империя рухнула

почему она рухнула? Ведь была построена на века и товарищи шли верной дорогой, и Политбюро строго придерживалось мудрого римского правила: "Народу хлеба и зрелищ". Разве люди не помнят, что в магазинах всегда имелись в широком ассортименте батоны по 13 копеек (потом по 26), плавленые сырки "Дружба" и "Розовое крепкое" (до 7 вечера)? А продовольственные заказы на предприятиях с дальневосточной сайрой, венгерской курицей и балтийскими шпротами? Разве в последние 30 лет кто-нибудь в Стране Советов умирал с голоду? Что касается зрелищ, то господа из российской делегации подтвердят - они, зрелища, были величественные и захватывающие - военный парад на Красной площади 7 ноября, решающий матч на первенство по хоккею "Спартак - ЦСКА", похороны К.У.Черненко... Так почему она рухнула? Сионистский заговор, ошибки Горбачева, коварство Ельцина? Не ищите ответа. До сих пор неизвестно, почему вымерли динозавры и мамонты, а муравьи и тараканы благополучно пережили природные катаклизмы и от химических ядов только жиреют. Видимо, закон есть в Природе: все Великое обречено..."

На последнем закрытом пленарном заседании, когда мне предоставили слово, все опять приготовились к фейерверку (так оценили мой предыдущий доклад представители ФСБ и ЦРУ), но я говорил сбивчиво, волнуясь, косноязычно:

"Система была основана на противостоянии могущественных сторон. Проследим по разным этапам истории: Франция и Англия; Франция, Англия и Россия; Франция и Германия; Антанта и Германия; Западная Европа и СССР; Америка, Англия Германия; Япония, Италия - СССР; СССР - Западная Европа, США. Система прекрасно функционировала, когда сохранялось равновесие сил. Наглядный пример благополучный выход из кубинского кризиса. Карл фон Клаузевиц утверждал: "Война - простое продолжение политики другими средствами". В его время Система только становилась на ноги, потом сколько войн удалось предотвратить благодаря Системе. Я, ветеран Системы, очень озабочен происходящим. Если Россия, как великая держава, сойдет со сцены, это рикошетом ударит по Соединенным Штатам. Гегемония одной силы - хаос и распад мирового порядка. Когда Рим победил всех своих соперников, он был сметен варварами, неконтролируемой массой. Сегодня ни одна супердержава не сможет справиться, нейтрализовать всех этих повстанцев, партизан, сепаратистов, левых и правых террористов, национальных, религиозных, этнических фанатиков. Они рождаются, как микробы в воздухе. Но когда есть две противостоящие силы, весь этот микрокосм крутится возле них, притягивается, как магнитом, ибо стремится использовать силовые центры в своих целях. Микрокосм по сути своей переменчив: этническая уголовная банда может перерасти в крупное сепаратистское движение и, наоборот, национальный религиозный фронт рассыпаться на мелкие террористические группы, элементы микрокосма будут перескакивать из одного политического (идейного) лагеря в другой... Неважно, главное, они вылезли на поверхность, они себя афишировали, а уж как их контролировать вопрос техники. Супердержава, определяющая мировой порядок, вызывает всеобщую ненависть. Подрывные элементы знают, что не представляют интереса для стража мирового порядка - нет другой силы, против которой их можно использовать, значит, естественная реакция Хозяина - прихлопнуть. Кончилась великая "холодная война", и начались десятки горячих войн. Завтра их будут сотни. И никто не понимает, почему воюют и как эти войны остановить".

...И т.д. и т.п. Поток сознания вслух.

* * *

- Я прощаюсь с Системой, - сказал я. - Это мое завещание. Америка не приспособлена к роли мирового жандарма. У нее появится грозный противник: Китай или Иран в союзе со странами, где победит исламский фундаментализм. Поэтому, пока не поздно, поддержите Россию. Теперешняя Россия вам не противник, а соперник. Есть разница. С Россией вы давно нашли общий язык. Великая Империя рухнула, но у нее остался военный потенциал, опыт и авторитет разведывательных служб, и еще кое-что, чем можно приструнить даже Китай. Извините, что вынужден был повторять азбучные истины и занял у вас столько времени. У меня через несколько часов самолет. Надеюсь, чем-то был полезен. Благодарю за внимание.

Чтоб дойти до двери, мне надо было пересечь зал заседаний. И тут спонтанно или следуя чьему-то примеру, я не понял - все встали и молча провожали меня взглядами. Я шел как перед торжественным строем и чувствовал, что мои глаза повлажнели. Хотелось сказать "спасибо", но я уже сказал все и мне ответили. Из Системы уходят не оборачиваясь.

* * *

Я возвращался в Лос-Анджелес обыкновенным пассажиром и знал, что никто мне не будет заглядывать через плечо. Как всегда бывает после значительного действа (события), вспоминаешь не суть его, а какие-то пустяковые эпизоды, касающиеся лично тебя. В голове вертелись обрывки фраз: "Я отвык выслушивать публичные выговоры. Впрочем, получить нагоняй от легендарного Сан-Джайста - это факт биографии. Обидно, что служащим нашего ведомства запрещено писать мемуары". (Чииз - ЦРУ по поводу моей речи о Джимми Картере). "Профессор, меня давно не спрашивают, что я думаю. Всем некогда и неинтересно. Спрашивают только, что надо сказать в том или ином случае" (Генри Киссинджер). "От имени вымерших динозавров позвольте поблагодарить вас за тараканов. Точно назвали, дорогой профессор, эти твари жиреют на чужой беде. Впрочем, если бы Юрий Андропов был моложе лет на пятнадцать и здоровее - Великая Империя не рухнула, он бы провел перестройку как надо. К вопросу о роли личности в Истории" (товарищ из ГРУ). ...М-да, жалею, что нельзя рассказать обо всем этом Дженни. Может, через несколько лет, если волки будут сыты и овцы целы, и рак на горе свистнет, и каким-то чудом все обустроится, и я найду концы, спрятанные в воду, так вот тогда я шепну своей верной жене... нечто высокопарное: мол, в Вашингтоне встречался с мастерами часовых дел и помогал им налаживать механизм, который крутит земную ось (!!!). Браво! Ведь сам замечал: у отставников тщеславие растет пропорционально их пенсионному стажу. Уж какой умница Киссинджер, да и он в своем докладе "Россия - США. Геополитика" (для этого пригласили на конференцию) заявил:

- Рейган был слабеньким президентом. Успех его правления связан с тем, что у него имелись две-три идеи, которые совпали со временем.

Перевод с геополитического на пенсионный... Без перевода ясно. Из того же цикла, что и пятнадцать лет, не хвативших Андропову. Вечный плач по временам, с которыми не совпадаем.

Между прочим, теоретически Киссинджер прав. Не случись уотергейтского скандала - не пришел бы Джимми Картер, а старина Генри во главе Госдепа конечно бы не допустил оглушительных провалов ("У Америки нет политики!" - в ужасе воскликнул Жискар д'Эстен после своей первой встречи с Картером) и, таким образом, дотянул бы до лучших времен. Но мой опыт работы в Системе (а я работал на разных постах и в разных ситуациях) научил меня одному: времена всегда не те, других в природе не бывает.

Словом, если мне суждена благополучная жизнь с Дженни, то подозреваю, что за отсутствием денег, акций, домов и прочего, положенного джентльмену моего возраста, начну ее потчевать историями типа "каким я был тогда". С чем мы непременно совпадем - так это со старческим маразмом.

Но никогда не расскажу о приватной беседе с Глубоководной Рыбой, всплывшей, разумеется, не на конференции - на коктейле в университете, последовавшем за лекцией. Круглый, толстый человек в круглых, толстых очках взял меня за пуговицу пиджака и спросил по-французски:

- Приятно себя чувствовать свадебным генералом, давать мудрые советы и не отвечать ни за что?

Пахнуло океанскими водорослями, и я покорно поплелся за ним (за ней?) в полутемный бар, на морское сонное дно. Рыба заказала себе дринк, мне черный кофе (демонстрируя прекрасное знание моих привычек) и сообщила, что присутствовала в Копенгагене.

Два года назад в Копенгагене я официально подал в отставку.

Теперь Рыбе поручили проинформировать меня кое о чем. Вон как? А я и не догадывался. Спасибо за заботу.

- Отныне будете заботиться сами о себе, - сказала Рыба. - Мы умываем руки. Вам стоит только намекнуть американцам, что застреваете в Лос-Анджелесе, что ведете архивные поиски, а они связаны с некоторыми расходами. И вам позвонят из какой-нибудь фирмы, производящей калькуляторы или туалетную бумагу, и предложат место консультанта с приличным окладом. Работа непыльная: приезжать раз в неделю за чеком. Это вполне соответствует американскому менталитету. Намекнуть надо сейчас, на конференции, пока вы герой дня. Психология чиновника: он точно знает момент, когда его похвалят за широкий жест. Через неделю будет поздно. Американский бюрократ вспомнит, что у них, как всегда, сокращают бюджет.

Пауза.

- Естественно, вы этого не сделаете. Вы хотите уйти из Системы красиво. (Если бы Дженни слышала! Она бы меня убила...)

- Почему вы упорно пытаетесь отослать меня к американцам? - спросил я. Почему после моего возвращения во Францию вы ведете себя так, будто меня не существует на свете?

- Не преувеличивайте. Впрочем, отчасти vous avez raison. У нас национальные интересы. А вы давно превратились в международную фигуру. Мало управляемую. Вы еще способны наломать дров. Так что увольте.

В начале разговора, когда Рыба вещала от имени Системы, я не услышал того, что ожидал. В том числе и завуалированных упреков. Хватило такта. Но французская манера выглядеть благодетелем за чужой счет, да при этом еще читать мораль, меня возмутила:

- Назовем кошку кошкой. Вы боитесь, что я потребую какого-то вознаграждения. Психология французского бюрократа. Прошлые заслуги забыты, а сегодняшний бюджет, как всегда, сокращают.

- Мы не боимся. Мы достаточно вас изучили. Вы последний идеалист в Системе. Вы никогда ничего не потребуете. Кстати, у вас профессорская пенсия. Для справки: все оформлено соответствующим образом. Вы можете ее получать с любого момента.

Пауза.

- По поводу идеализма. В принципе хорошее качество. Во многом утерянное в наши дни. Почитайте, что пишет "Либерасьон" о коррупции в полиции.

Рыба оставила газету и, вильнув хвостом, растворилась в вашингтонских сумерках.

Конечно, газету я сохранил и теперь, в самолете, созерцая в окошко Америку, проплывающую внизу в просвете облаков, перечел опять.

Что ж, как всегда в "Либерасьон", - задиристо, лихо, аргументировано. Попытка если не разгрести, то приоткрыть дверцу в святая святых французских спецслужб - авгиевы конюшни. На публику, естественно, произвело впечатление, но для человека сведущего - это продолжение драки под ковром между спецслужбами. Во Франции их несколько, и они очень друг друга не любят. Когда есть возможность (и повод) залепить соперникам в ухо, через левацкую независимую "Либерасьон" организуется утечка нужной информации. Автор статьи с нескрываемым ехидством приводил выдержки из документа, найденного им (!!!) в архиве: мол, вот на каких высоких принципах основывалась полиция Французской Республики:

"...Полиция Французской Республики призвана защищать идеи Революции, интересы государства, жизнь и собственность простых граждан... служба в полиции оплачивается государственной казной, однако главное для стража порядка моральное удовлетворение от чувства выполненного долга, уважение и признательность народа. Страж революционного порядка являет собой образец неподкупности и бескорыстия. Полиции Французской Республики многое дается, но и многое с оной спрашивается. Все поползновения любого чина добыть себе дополнительные денежные или иные вознаграждения, используя свою власть и служебное положение, будут рассматриваться как тягчайшее преступление против Закона и жестоко наказываться, вплоть до расстрела на месте. Подпись:

Член Комитета общественного спасения,

Начальник Бюро общего надзора полиции

Антуан Сен-Жюст.

11 фримера 1793 года"

* * *

Произошло чудо: я заснул в самолете. Как правило, мне не удается спать даже на межконтинентальных рейсах, а тут, наверно, сказалось напряжение последних дней. Тридцать минут сна начисто смазали вашингтонские встречи, переговоры - та жизнь кончилась, забыта, - я проснулся другим человеком, решившим соответствовать другому времени. Я перевел стрелки часов. Самолет снижался над кварталами южного Лос-Анджелеса.

Выйдя в зал ожиданий, я сразу увидел Дженни в кремовом брючном костюме (значит, прикатила прямо с работы). Увидев меня, Дженни сделала инстинктивное движение, будто хотела спрятаться, а лицо ее светилось радостью, и глаза ее...

Леди и джентльмены, клянусь Богом, у нее были глаза счастливой женщины.

И я подумал: "Как я мог от нее уехать? Почему я занимался какими-то глупостями? Целую неделю без Дженни! Все, больше никуда и никогда! Какой мне отпущен срок - несколько лет или несколько месяцев? (Мечтаю о нескольких десятилетиях, пока судьба не вмешается, не выдернет меня своими костлявыми пальцами из этой сказки.) Все равно я буду благодарен за каждый год, за каждый день, за каждое мгновение, проведенное с Дженни, моей женой. Моей женой только так.

Эйфория продолжалась до следующего вечера.

Красную полотняную веранду этого ресторана (пусть он горит синим пламенем!) я заприметил, еще прогуливаясь по Вентуре. На веранде около столиков поставили мощные лампы-обогреватели, и получилось уютное место для прокаженных Калифорнии, бедных курильщиков, - по-моему, гораздо лучше, чем внутри ресторана, где была общая шумная тусовка, И вот мы с Дженни сидим напротив друг друга, воркуем, как два милых голубка, пьем винишко, закусываем диетически-рыбным, культурно отдыхаем.

Вдруг...

Черт бы меня побрал! С годами я явно потерял защитную реакцию, способность быстро реагировать, то есть расслабился. Раньше, мне кажется, ничего "вдруг" со мной не происходило, ибо я был постоянно в боевой готовности. Нынче сплошные "вдруг" выскакивают бешеными собаками из раскрытых ворот.

Вдруг:

- ...Я думала, думала и решила. Я не хочу быть твоей женой. Слишком много осложнений. Боюсь, я их просто не выдержу. Пустим все на самотек. Нам ведь и так хорошо?

Приехали. Правда, за несколько секунд до этого я обратил внимание, что она как-то загадочно на меня смотрит, не смотрит, а рассматривает отстранено, будто видит меня впервые. Ее инквизиторский взгляд кого-то мне напомнил, но вспомнить "кого" было некогда, я получил удар, который сбил меня под столик.

...Размечтался. Будем жить-поживать, добра наживать, народим детишек. Будем благодарить Всевышнего за каждый счастливый год, за каждое счастливое мгновение. Только выясняется, что у моей "жены" совсем иные планы.

В армии, когда фронт прорван, применяется отвлекающий маневр. Пришлось выложить кое-что из вашингтонской заначки. Дженни заинтересовалась, и я тем временем встал с четырех лап на две, отряхнулся и принял подобающую приличию позу.

Ночью я опять вышел на балкон. Покурить и поразмыслить на трезвую голову.

Значит, так, о тихой гавани забудь. Сколько лет тобой командовала Система, ты из нее вырвался и... попал во власть сумасбродной девочки. Ходы Системы можно было хоть как-то предугадать, но смену настроений у Дженни... А она небрежным щелчком валит тебя с ног. С чем и поздравляем... "Сердце красавицы склонно к измене и к перемене, как ветер мая". Заруби на носу. Скоро от таких зарубок он у тебя будет полыхать роскошными цветами. И потом, за долгую и безупречную службу человеку полагается пенсия и, если начальство благоволит очередной чин, крупная денежная сумма, плюс орден. Пенсию мне оформили (Любопытно, что они там нахимичили? По правилам французского социального страхования никак не дотягиваю до срока. Приедем в Париж, посмотрим), чин определили - "свадебный генерал". Денег от них фиг дождешься (сокращают бюджет), орден зажали. Могли бы, между прочим, вручить "Почетный легион". Ни стыда ни совести! Ладно, орден, допустим, - предмет для дискуссии. Однако ни в одном воинском уставе (или уставе спецслужб) не записано, что за выслугу лет дают Дженни! В каком бредовом сне это тебе приснилось?

Дженни придется завоевывать. Прилагая максимум усилий. Сантиметр за сантиметром. День за днем. Всю жизнь (если эта жизнь у тебя имеется в запасе помни предупреждение Глубоководной Рыбы).

...Чуть-чуть колыхались тени от листвы на крыше красной "тойоты", припаркованной, как и старый "шевроле", к противоположному тротуару, наверно, еще в начале века. Ни кот, ни "ягуар" - никто из ночных бродяг не нарушал покой Диккенс-стрит.

Вчера у нашего дома (нашего?) остановилась шестиместная карета, вызванная моим воображением, карета с вензелями шведской короны на коричневых лакированных дверцах. Далеко ли ты уедешь в карете прошлого? "Чем ты меня взял, Тони? Своими историями". Золотые слова, моя девочка. И впрямь, в резерве главного командования ничего нет, кроме историй. Козыряй, пока они ей интересны. Кстати, новелла про короля Карла XIV должна понравиться.


II. КОРОЛЬ КАРЛ XIV

Башенные часы на дворцовой площади пробили десять раз. Метель гуляла по улицам Стокгольма, стуча в закрытые ставни темных окон. Законопослушные шведы рано ложатся спать, а может, вообще не просыпаются в эту пору полярных ночей. Зачем вставать, одеваться, когда не успеешь нос высунуть на улицу, как опять стемнело? Лишь в кабинете короля Карла Четырнадцатого ярко горели свечи. Патрульный жандарм остановился у засыпанной снегом конной статуи Густава-Адольфа, отдал честь крупу лошади и устало подумал: "Кому нужен ночной дозор, когда сейчас ни одной собаки в городе не встретишь?" Однако, увидев на фронтоне дворца три освещенных квадрата, солдат взбодрился: "Наш добрый король еще работает!" - и продолжил свой путь, минуя стороной свежие сугробы.

Вообще-то жандарм мог смело вернуться в казарму, снять обледеневшие сапоги и греть у печи замерзшие ноги. Под вой метели, налетевшей с просторов Балтики, все живое в объединенном королевстве Швеции и Норвегии посапывало, посвистывало, причмокивало, похрюкивало, давило сон. Забились в чащу, в берлоги, в подземные гроты волки, лешие, медведи, росомахи, тролли и тролльчихи, гномы и белоснежки. Ничто не нарушало покой мирной страны. Дураков нет нарушать его в такую погоду. И если был кто-то, замышлявший недоброе против доброго короля, то ночной страж все равно бы его не обнаружил, ибо в данный момент злодей не прятался в сугробах, скалах и берлогах, а сидел в королевской приемной.

Барон Рапп не услышал боя башенных часов, окна приемной выходили во внутренний двор, но часы с длинным медным маятником в полированном шкафчике из светлого дерева, стоявшие рядом с флигель-адъютантом справа от дверей кабинета, повторили десять ударов. Барон Рапп криво усмехнулся. Точность - вежливость королей! Ему было назначено на девять. Впрочем, барон Рапп тут же стер усмешку со своего лица и тревожно глянул на адъютанта. Бывший французский гвардеец застыл в наполеоновской позе, скрестив руки на груди, и, кажется, ничего не заметил.

Метель за стенами дворца была слабым отголоском той бури, что бушевала в душе барона Раппа. Стараясь успокоиться, он следил за мерным движением медного маятника, но мысли барона метались от одной крайности к другой. Он знал, что получает неожиданное повышение, затем его и вызвали в Стокгольм. Утром во дворце с ним отечески беседовал Государственный секретарь граф Платтен. В тридцать лет занять одну из ключевых должностей в Норвегии - какая блистательная карьера! И все же не приходят на аудиенцию к монарху, заткнув за пояс под мундиром кинжал. Довольно странная манера благодарить за королевскую милость. До сих пор барон Рапп не решил, что ему делать: с почтением выслушать благую весть и откланяться, броситься на Короля с кинжалом или, войдя в кабинет, молча вонзить холодное лезвие в свое сердце. Разбитое сердце.

Ну кто мог подумать! Как хорошо день начинался. После беседы с графом Платтеном барон Рапп примчался домой поделиться новостью со своей женой. Красавица Диса надула губы. Разве угодишь женщине? Опять в Норвегию? Меня оставляешь в Стокгольме? Барон доказывал, что в Тронхейме Диса умрет от скуки, в Стокгольме привычная ей светская жизнь. В Тронхейме у барона масса работы, с Дисой придется снимать дом, лишние расходы. Барон хотел как лучше. В ответ слезы, скандал, выяснение отношений. Разве женщину переубедишь? Я о семье забочусь, работаю не покладая рук, видишь, дослужился до... И вдруг холодный надменный взгляд и убийственные слова:

- Это ты дослужился? Ты бы до конца своих дней бегал на посылках у Хаммерфильда, если бы я не выпросила для тебя вице-губернаторство, обслуживая Его Величество за "шведским столом"!

"Шведский стол"! В придворных кругах шептались о королевских забавах. Швеция слишком маленькая страна, чтоб хранить тайны. Более того, дамы рвались наперегонки к "шведскому столу", в укромный охотничий домик Карла Четырнадцатого. Злые языки, не стесняясь, сообщали, каким образом предприимчивые красотки добывают королевскую благосклонность своим рогатым супругам.

И вот выяснилось: главная фаворитка - жена барона Раппа, гордая, нежная, неприступная Диса. Воистину мужья узнают последними.

...Удачливых соперников вызывали на дуэль. Но не бывает дуэлей с королем, королевским расположением принято гордиться. Графа Ферзена толпа растерзала на дворцовой площади, заподозрив его в убийстве наследного принца. Теперь граф Ферзен - легенда страны, ибо шведы узнали, что он был любовником французской королевы Марии Антуанетты. Любовником, а не обслуживал ее за "шведским столом"! Все так, но войны в Европе кончились, время тридцатилетних генералов миновало, должностей мало, а сколько кругом жадных ртов? Чтобы проявить себя, надо прорваться наверх, но Хаммерфильда обойдешь только королевским указом. Король гасконский мужлан, а Диса позволяла ему то, на что барон даже намекать не осмеливался. Кинжал! Месть за опозоренное имя. И сразу заколоться самому, чтобы избежать публичной казни. "Дорогой мой, не натвори глупостей, - сказала Диса. Мы уедем в Норвегию, и все забудется". Уедем в Норвегию! Значит, она все-таки его любит... А если король ее не отпустит? Как воспротивиться высочайшей воле?

От этих мыслей у барона кружилась голова. Невероятным усилием он удерживал на своем лице маску исполнительного чиновника. Чиновника? Да. Но не льстивого придворного, готового на все и позволяющего жене позволять... Часы пробили четверть. Где же хваленая королевская вежливость?

Когда он вошел в кабинет, король в военном мундире без погон стоял у окна, повернувшись к барону спиной. Удобный момент подкрасться и выхватить кинжал. Барон замер у дверей. Текли мгновения, превращаясь в минуты. Король что-то рассматривал на площади. Наконец король отклеился от окна и очень мрачно взглянул на барона:

- Докладывайте!

Разумеется. Конечно. Существовал порядок: вызванные из провинций чиновники докладывали королю о положении на местах.

Барон, подойдя к столу, докладывал. На столе, поверх других бумаг, лежала папка с надписью: "Досье барона Раппа". Французское нововведение, нынче на всех составлялись досье, барон тоже составлял на своих подчиненных... Король кружил по кабинету, иногда присаживаясь на свое кресло, напротив барона. Мрачно слушал. И чудилось барону, что король не сводит глаз с его пояса, словно видит под кителем кинжал. Один раз поправил барона:

- Вашему департаменту выделено не сто двадцать тысяч крон, а сто двадцать пять тысяч.

"Каждую мелочь он помнит", - подивился барон и продолжал.

Король опять его прервал.

- Сто двадцать пять тысяч крон не мелочь.

"Да он читает мои мысли", - подумал барон.

"Читаю", - светилось в глазах короля.

Барон замешкался, его речь потеряла плавный ход. Раз король все знает...

- Достаточно, - сказал король, - остальное мне известно. Король откинулся на спинку кресла и хмуро уставился на досье. Открыл папку. Захлопнул.

- Расскажите мне о Хаммерфильде. Он ладит с депутатами стортинга?

"Не натвори глупостей", - вспомнил барон слова Дисы и внутренне мобилизовался. Доклад о Хаммерфильде был им отрепетирован заранее.

- Граф Хаммерфильд строгий, сведущий начальник, с ним приятно работать, но...

И снова длинная рулада комплиментов, с вкрапленными, как бы случайно, ядовитыми "но". Интуиция чиновника подсказывала барону Раппу, что король еще не принял решения, может, поэтому и был таким мрачным, и все теперь зависит от искусства барона запускать свои отравленные стрелы. Не переборщить! Образцовый чиновник обязан трепетно любить начальство, каким бы оно ни было.

Однако король разгадал его игру:

- Откровенно говоря, я не понял, насколько граф Хаммерфильд соответствует должности. Понял, что ваши отношения не сложились, что он вас топит.

"Ваше Величество, если вы меня видите насквозь..." - хотел сказать барон, но не сказал. И так было ясно: видит! И барон опустил глаза.

- Вам не мешает эта штука, слева под ремнем? - услышал он вкрадчивый голос.

Барон вытащил кинжал и осторожно, держа в ладони лезвие, положил его на стол. "Вот и решилась моя судьба!"

- Ваше Величество, я не помышлял об убийстве...

- Меня уже дважды убивали, - заметил король, наверно, вспомнив какие-то эпизоды из своего военного прошлого.

- ...я желал сам покончить с собой...

- ...оставив баронессу без средств, в долгах и маленького Густава без отца?

Их взгляды перекрестились. Барон почувствовал, что этот властный человек без возраста, точнее, остановивший свои годы где-то между сорока и пятьюдесятью, обладает мощным силовым полем. Он может сломать любого. Зачем тогда упрекать слабых женщин?

- Договоримся: никогда никому не рассказывайте про кинжал.

Король спрятал кинжал в ящик стола, но мрачность с его лица не исчезла.

"Решает, как со мной поступить, - подумал барон. - Тюрьма, ссылка, отставка. Или..." Затеплилась надежда.

Король прочел и это. Неожиданно в его взгляде промелькнула боль.

- Садитесь, барон. Придвиньте кресло. Я заставил вас ждать в приемной. Не нарочно. Я изучал ваше досье. Я не знал, понимаете, не знал, что вы записались добровольцем в русскую армию и в тринадцатом году сражались под Лейпцигом в дивизии, откомандированной в мои войска. Ну, что теперь делать?

Как будто снежный заряд пробил окно и белая пелена залепила глаза барона. Он беззвучно выговаривал бессвязные фразы: "Я боготворил вас, маршал Бернадот. Вы подъехали на белом коне в фиолетовой гусарской куртке с золотыми шнурами и сказали перед строем: "Солдаты! Наполеоновские пушки отстрелялись, порох кончился. Вперед, в атаку! Вы вернетесь со славой домой!" Пруссаки гнали под картечь полки... Вы не давали приказ наступать, вы выбирали момент. Великий маршал Бернадот умел беречь жизнь своих солдат... Я видел вас потом в гуще боя. На белом коне в фиолетово-золотистой куртке... Яркая мишень для французских гренадеров. Я подумал: "Если маршал не боится смерти, будь как он". Но лучше бы мне тогда погибнуть. Погибнуть, сохранив честь и иллюзии молодости. Что теперь делать? Вы же специально стояли ко мне спиной, проверяя намерения жалкого заговорщика..." - поток беззвучных, бессвязных слов, которые король прекрасно понимал.

- Иногда мне тоже кажется: лучше бы меня убили под Лейпцигом, - услышал барон ровный, спокойный голос. - Вы полагаете, мне было легко воевать против французской армии, где я прошел службу от солдата до маршала? Император посчитал меня изменником. В своих письмах со Святой Елены он повторял; "Бернадот ознакомил англичан и русских со всеми секретами нашей военной стратегии". Не я изменил Императору, разум изменил Наполеону. Поход на Москву чистое безумие. Оголенные на тысячи километров тылы! Тем не менее, особенно после смерти Императора (неужели его отравили на Святой Елене?), я чувствую тяжесть в груди.

И спала белая пелена. Если король говорит о самом сокровенном, значит, барона Раппа простили, более того, барону доверяют.

- В каком чине вы оставили русскую армию?

- Низший офицерский чин, Ваше Величество. Прапорщик.

Король скривил губы:

- Есть ли награды?

- Всего лишь одна. Георгиевский крест.

Король шлепнул ладонью по столу. Глаза его вспыхнули. И уже барон без труда прочел в них: "Какой же ты осел, братец! Что ж ты раньше мне не сказал?"

- Вот чего мне не хватало в вашем досье! В Швеции всего пять офицеров имеют Георгиевский крест. В русской армии Георгиевский крест так просто не давали.

...Позже, значительно позже, барон осознал второй смысл фразы, спасительной для его самолюбия.

Король встал, прошелся по кабинету, опять опустился в кресло.

Глаза в глаза.

"Сейчас он скажет: "Я ни одну женщину не принуждал". И это будет сущая правда", - подумал барон.

Глаза в глаза.

Король помолчал, покачал головой:

- Барон Рапп, жизнь неисправимая злодейка. Мы ждем от нее справедливости, а справедливости не бывает. Вы получаете высокое назначение. В ваших руках окажутся судьбы многих людей. Вы будете стремиться все делать по справедливости. Постарайтесь хотя бы причинять как можно меньше зла.

Глаза в глаза.

- В Тронхейм обязательно возьмите с собой баронессу и сына. Все наладится, все забудется. Поверьте мне - все забывается. Ou presque.

И на прощание, как удар кинжалом:

- Кого надо точно забыть, так это фрекен Элеонору. Если баронесса узнает...

"Ого, - подумал барон, пятясь к дверям и почтительно кланяясь. - Какая у короля информация! Небось Хаммерфильд строчил донос..."

* * *

Граф Хаммерфильд не строчил доносы. Он информировал. Он умел анализировать ситуацию, за что король его весьма ценил. И никогда бы молодой Рапп не перескочил через седую голову Хаммерфильда, если бы граф, несколько увлекшись, не начал поставлять сведения русскому императору Александру Первому. В беседах с русским послом король почувствовал, что тот как-то слишком осведомлен. Поручил проверить возможные источники. Король предполагал: русский двор информирует не любитель-самоучка, а человек, поднаторевший в этом деле. Ниточка размоталась и привела в Тронхейм. Служба перехватила образец эпистолярного стиля Хаммерфильда. И вот, когда барон покинул кабинет, король достал из ящика стола искусно вскрытый конверт и перечитал избранные места.

"Разговоры о том, что шведская аристократия противится вступлению Швеции и Норвегии в Священный союз под эгидой Вашего Императорского Величества дипломатическая болтовня. Даже в правительстве существует мнение, что Россия надежный гарант безопасности страны. В действительности лишь король и его ближайшее окружение резко выступают против этой идеи. Карл Четырнадцатый видит для Швеции и Норвегии особый путь, путь нейтралитета... король не верит в прочность монархии Бурбонов... Суть внешнеполитической доктрины Карла Четырнадцатого такова: "У России и Англии разные интересы. Франция возродится (свергнув Бурбонов!), и опять начнется военный передел Европы. Если мы примем участие в этой сваре, европейские гиганты будут воевать друг с другом до последнего шведского солдата. Нам нельзя ни с кем ссориться, нам надо держаться от всех в сторонке". ...Пацифистские статьи в шведских газетах инспирированы и поощряются королевским двором. Фраза, так возмутившая Ваше Императорское Величество: "Если бы шведская армия сражалась под Бородино, у нас бы не осталось ни одного батальона", - не журналистская шалость, а скрытая цитата из недавней речи Карла Четырнадцатого в сейме. Вы правы, любой человек, произнесший такие слова, был бы воспринят шведским офицерством как трус. Но их произнес прославленный наполеоновский маршал и они произвели соответствующее впечатление. Карл Четырнадцатый очень популярен. Его литографические портреты висят в каждом шведском доме. В народе его называют "добрым королем" или "республиканцем на троне". Отмена королевских балов, королевской охоты, пышных дворцовых празднеств, которые так раздражали при Густаве Шестом и опустошали казну, - импонирует простому люду При Карле Четырнадцатом удалось сбалансировать государственный бюджет. Шведы говорят: "Наконец мы живем по средствам." В этих условиях русской партии в Швеции не имеет смысла проявлять активность (Норвегия вообще не в счет), слишком высок авторитет короля... О "шведском столе" я вам докладывал - альковные забавы, известные лишь узкому кругу. Для нас, право, было бы лучше, если бы Карл Четырнадцатый уделял побольше внимания дамам, однако он, подражая Бонапарту, вникает во все детали государственного правления... Почему королева Дезидерия вот уже двенадцатый год живет в Париже - загадка... Наследный принц Оскар целиком находится под влиянием отца. Сможет ли переезд королевы Дезидерии в Стокгольм изменить положение и в какую сторону? Нижайший совет Вашему Императорскому Величеству: запросите русскую агентуру во Франции..."

"Не деньги, честолюбие - главный мотив предательства, - подумал король. Канцелярская крыса наслаждается тем, что дает советы Императору Александру". Король по личному опыту знал: русский царь не терпит советчиков. Вернее, выслушивает их и поступает наоборот. Что делать с письмом? "Франция возродится, свергнув Бурбонов!" (подчеркнуто) - зловредный донос. Но положительной информации там больше. О популярности короля пусть доносят его враги.

Вошел флигель-адъютант. Король протянул ему кинжал. Говорил по-французски:

- Спасибо, Жан-Люк. У тебя зоркий глаз.

На "ты". Высшее проявление доверия. У Жан-Люка глаза были не только зоркие (ведь он предупредил, перед тем как впустить барона в кабинет: "Нервничает и что-то прячет под мундиром"), но и все понимающие.

Немой вопрос.

- Барон Рапп не опасен, - отмахнулся король. - Будет служить верой и правдой. Ожидаю, что будет исправно сообщать мне про графа Хаммерфильда, а это важно.

Немой вопрос.

- Граф, как мы с тобой и полагали, русский шпион. Убрать? На русское золото царь найдет другого. Хаммерфильд теперь под нашим контролем. Быть в курсе шпионской информации - великое преимущество. Да, возьми письмо и отдай Друо. Он знает, как его запечатать и вернуть в секретный багаж русского фельдъегеря. Фельдъегерь еще болен? Что за манера у лесных разбойников глушить человека по голове! И это в нашей тихой Швеции... Пора навести порядок на дорогах, я подпишу указ.

Часы на дворцовой площади пробили полночь. Король вздохнул:

- Ты же не уйдешь спать, пока я работаю... Ладно, на сегодня все. Отдыхай. И прикажи принести мне в спальню кубок вина.

В спальне, медленно раздеваясь, отхлебывая из кубка и расслабляясь, король подводил итог прошедшему дню. С графом Платтеном они подробно обсудили проект медицинских и социальных реформ, включая такие детали, как открытие родильных домов, детских приютов, помощь бедным вдовам и инвалидам войны. Государственный секретарь обещал, что министерства подготовят проект к весне, и тогда вынесем его на утверждение в Государственный совет. Надо обязать законом, чтоб в отдаленные сельские дистрикты посылали компетентных врачей. "Ваше Величество, вы слишком большое внимание уделяете мелочам", - заметил граф Платтен. "Нет мелочей, когда речь идет о здоровье нации", - ответил король. Граф Платтен, естественно, донесет эту реплику до парламента, и там она произведет благоприятный эффект... Только ли до парламента? "Для нас было бы лучше, если бы Карл Четырнадцатый уделял побольше внимание дамам", - вспомнилась строчка из письма Хаммерфильда. Тот же словесный оборот... Хаммерфильд вот уж год не был в Стокгольме, а в его письме много тонких наблюдений. "Подражает Бонапарту..." Действительно, люблю, чтоб в кабинете горели сотни свечей, принимаю визитеров в мундире без погон, откидываюсь на спинку кресла... Информация к Хаммерфильду поступает из дворца. Кто? Логично заподозрить графа Платтена, однако Государственный секретарь - самый преданный мне человек в правительстве. Проверено. Значит, на него искусно наводят тень. Письмо Хаммерфильда слишком уважительно ко мне. Значит, берут в расчет, что письмо может быть перехвачено. Умно. Слишком умно для чиновника в Норвегии. Почерк другой школы, той, которую еще Жозеф Фуше впервые назвал Системой. А ты думал, что, посадив тебя на шведский трон, Император и Фуше не внедрят здесь своих шпионов? Тогда все сходится. Хаммерфильд не предатель, просто после отречения Наполеона он продолжает служить Системе. А ты строишь свою Систему, свою тайную полицию, во главе которой Жан-Люк и Друо. Достойный ученик Фуше... Кто у кого учится? Кто поручил революционным комитетам во всей Франции выявлять врагов и сообщать их имена в Бюро общего надзора полиции? Революция использовала рвение фанатиков. Фуше систематизировал революционный эксперимент и из дилетантов сделал профессионалов. У Фуше люди опытнее, и они связаны с английской и русской агентурой. Кроме того, не забывай...

Король не забывал. Поставив кубок на ночной столик, он заходил по спальне, как по кабинету, взад-вперед.

Противник сильнее. Копии доноса Хаммерфильда попадут в Париж, Вену и Лондон. Как? А как он сам узнавал о содержании писем Императора со Святой Елены? Система! Конечно, фраза о Бурбонах шокирует. Но в европейских столицах нейтралитет Швеции предпочтительнее, чем союз с Россией. Значит, примут как меньшее зло. Далее. Назначение вице-губернатором Норвегии барона Раппа, человека, награжденного русским орденом, польстит царю. Надо будет несколько раз громко сказать про Георгиевский крест, чтоб быстрее дошло до Александра. Назначение барона Раппа обрадует норвежский стортинг. Там вообще с трудом терпят диктат шведских чиновников. Властного Хаммерфильда в Норвегии побаиваются. По сравнению с ним барон выглядит слабой фигурой. Разумеется, понижение Хаммерфильда в должности встревожит Санкт-Петербург и Париж. Фуше точно что-то заподозрит. Завтра вечером у короля "шведский стол". Намекнуть фрекен Кристине на примере Дисы, как король умеет благодарить своих фавориток. Альковные сплетни обгоняют шпионские депеши. И Фуше утихомирится. Ему не привыкать к тому, что дамы добывают благосклонность на императорском или королевском ложе... Между прочим, никто из дам не удостоился чести побывать в постели Карла Четырнадцатого. Забавы в охотничьем домике - другое дело. Супружеское ложе королевы Дезидерии девственно чисто. "Почему королева Дезидерия вот уже двенадцатый год живет в Париже? Загадка..." Загадка даже для Системы? Действительно, почему? У короля были какие-то идеи по этому поводу, впрочем, довольно смутные...

Ладно, на сегодня хватит. Утомительный выдался денек.

Король осушил кубок до дна и задул свечу.

Ворочаясь на широком ложе (пора, пора устроить "шведский стол"!), король медленно отходил ко сну. Возникало лицо Дисы, ее глаза... "Я бы вас любила, Ваше Величество". Он понял, что она хотела сказать, он не знал тогда про службу барона Раппа в его армии, тогда бы связь с Дисой автоматически отпадала, маршал Бернадот берег своих солдат... "Я бы вас любила, Ваше Величество". Признание смелой, достойной женщины. Для нее "шведский стол" был приключением, не изменой мужу - попыткой изменить свою судьбу. И Диса, не колеблясь, отправилась бы за ним в изгнание, даже на Святой Елене была бы счастлива, ибо там могла бы ему доказать, что ей важны не королевские почести... "Desole, ma belle, y меня жена в Париже". Ответил, как отрубил. Иначе бы у нее остались иллюзии. Утраченные иллюзии приносят страдания. Зачем? Его неприятно удивило, когда баронесса попросила продвинуть Раппа в должности, от Дисы он этого не ожидал. Подумал: "И она, как все, цинична и расчетлива". Теперь в темноте, увидев ее глаза, король догадался: она нарочно так сделала! Раз он отверг ее любовь, пусть думает, что и она, как все, цинична и расчетлива... Жена в Париже. Дезидерия. Дезире Клери, невеста генерала Бонапарта, от которой Наполеон отказался, влюбившись в Жозефину. Как замысловато все перепуталось. Почему она не приезжает в Швецию? Стокгольм - не остров Святой Елены... Впрочем, она пишет ему милые письма, рассказывает парижские новости со шпильками в адрес мадам Рекамье... Не забыла? Нет, что-то другое. Двенадцать лет тому назад Дезире Клери спала с ним, здесь, во дворце. Исправно исполняла супружеские обязанности. И он, маршал Бернадот, тогда еще наследный принц Швеции, чувствовал, что для нее это - исполнение обязанностей. Никаких вольностей. Очень благопристойно, благонравно, как религиозный обряд, как будто за ними наблюдала вся Швеция.

Король засмеялся. Легкий, освобождающий смех. Он смеялся не над Дезире Клери - к супруге отношение самое почтительное! - над собой. Опять произошло смещение во времени. Он вспомнил, что Фуше давно уже не министр внутренних дел, Луи Восемнадцатый не принял услуг первого полицейского Франции, не простил ему, что тот голосовал в Конвенте за казнь Луи Шестнадцатого, и сослал Фуше на Адриатику. Лишиться поддержки создателя Системы? Воистину Бурбоны - самоубийцы, их прогонят из Франции. Если бы сейчас Фуше попросился на службу к Карлу Четырнадцатому, король взвесил бы все "за" и "против", трижды бы подумал, что разумнее: иметь под боком опасного союзника или держать в отдалении коварного противника?

Вот так сама жизнь постепенно убирала его врагов. Король мог спать спокойно.

* * *

Дом оптового торговца Гюнтера Олафссона настолько пропах соленой рыбой, что Кристине казалось, будто запах преследует ее и здесь, в карете, что она принесла его с собой, он впитался в ее шелковое платье и лисью шубу. Чушь! Ведь она вылила на себя полфлакона французской туалетной воды. Когда-то этот запах, проникающий в дом из амбара, где Олафссон хранил товар, был для Кристины символом достатка, благополучия - сорокалетний Олафссон взял ее в жены бесприданницей. Все изменилось после бала в городской ратуше: с Кристиной танцевал адъютант Его Величества, на молодую красавицу обратили внимание высокие особы.

- Куда ты собралась? - проворчал Гюнтер, тасуя колоду карт, хотя прекрасно знал куда - она предупредила мужа заранее.

- Баронесса Рапп прислала за мной карету, - кротко ответила Кристина, и это было то, что Олафссон хотел услышать, вернее, чтоб услышали его партнеры по карточной игре: булочник, мясник, портной. До полуночи они будут резаться в карты, пить дешевую местную водку, курить трубки и брюзжать про рост цен. Их, почтенных буржуа Стокгольма, раз в год приглашали с семьями на бал в городскую ратушу. Но попасть в дом к баронессе Рапп они даже мечтать не могли. Как повезло жене Олафссона!

...Карета плавно покачивалась на мягких рессорах. Кучер на облучке, закутанный в черный плащ, не понукал лошадей, они сами неслись в темноту ночи, по хорошо известной им дороге, оставив далеко позади уличные фонари и постылый дом Олафссона, пропахший соленой рыбой. Впервые сев в карету, Кристина сожалела, что она не сделала круг по городским площадям: пусть бы все увидели ее, дочь бедного скорняка из Мальме, в аристократическом экипаже! Потом, привыкнув к таким поездкам, она поняла, что желанный круг почета ей не нужен, она попала в другой круг, круг избранных, и те, кому надо, об этом осведомлены. На приеме у графини Платтен (графиня Платтен!), на который пригласили и слушательниц Женской академии при королевском дворе (их обучали хорошим манерам, танцам, музыке), к Кристине подошла баронесса Рапп (сама!), смерила ее холодным взглядом и сказала: "Ты и впрямь недурна". Но Кристина ей ответила таким взглядом, что надменная баронесса смутилась и примирительно предложила: "Пойдем в уголок, поболтаем". У них нашлось много общих тем для разговоров, и назавтра баронесса прислала к дому Олафссона карету. В салоне баронессы Кристина пила с хозяйкой чай, беседовали полунамеками, понимая с полуслова. Они не видели друг в друге соперниц, они чувствовали себя соучастницами, избранными узкого круга. А кто еще? Вы не заметили на руке маркизы Эссен золотой браслет с серебряной стрелкой? "И эта тоже? - изумилась баронесса. - А прикидывается святошей и недотрогой! Вот про фрекен Фаину я догадалась, там такие излишества форм..." И они обе заговорщицки засмеялись, ибо каждая представляла себе, что делает недотрога маркиза под "шведским столом" и как именно обнажает свои формы фрекен Фаина.

"Как ужинает король?" - припев старинной песенки. Когда-нибудь Кристина поведает своим внукам, что на столе у короля гусиная печенка из Страсбурга, копченый байонский окорок, соленый лосось из Норвегии (бр!...), черная икра из России, жареные куски филе оленя, спаржа, пирожки с капустой, а главное чудо свежий зеленый салат! Зеленый салат посреди зимы! И, конечно, белые немецкие и красные французские вина, французское шампанское в серебряном ведерке. Король называет это "шведским столом". Почему "шведским"? Потому что такой порядок придумал король: все блюда холодные, принесены заранее, и никто из слуг не посмеет войти в залу, где ужинает король. "Откуда ты это знаешь?" - спросят внуки. "Народное предание", - ответит Кристина. Она никому не расскажет, что король еще любил сладкие блюда, и одним из "сладких блюд" (слова короля!) была она, Кристина. Не расскажет, ибо никто не поверит. Не поверят, что она сидела напротив короля, что он подливал в ее кубок вино и следил, чтоб она все ела, не стеснялась, и следил, чтобы она правильно держала нож и вилку (спасибо Женской академии, этой наукой она овладела!). Но вот же она сидит напротив короля, и свечи начинают оплывать, и король ласково на нее смотрит. Не сказка. Не сон. "Шведский стол". Tete-a-tete. Французское словечко. И Кристина понимала, что оно означает, ибо сказав: "Мы с тобой tete-a-tete", - король поднимал ее на руки, как пушинку, и нес к софе у тлеющего камина, и ставил Кристину в "позу", а она сама задирала платье и нижнюю юбку из брабантских кружев (подарок короля!), и король восклицал: "Какое великолепие!" Не брабантские кружева, она, Кристина, была великолепна! И она получала от короля то пронзительное удовольствие, которое никогда не испытывала с мужем. И после, оправив платье и юбки, целовала королю руки и была готова целовать... Но король говорил: "Потом, потом, дай мне передышку, ma belle". И опять они сидят за столом, и король, в расстегнутом военном мундире без погон, подливает вино в ее кубок, кладет ломтики окорока и оленины в ее тарелку, листья салата. "Почему ты не ешь лососину? Ах, да, извини, я забыл!.." Король заметил, запомнил, что она не любит соленую рыбу! "Я доволен, - говорит король, - ты перестала стесняться. Нагота женщины - это ее красота, ее сила. Неужели шведские мужчины этого не понимают?" Кристина презрительно фыркает. Олафссон закрывает ставни, задувает свечу, лезет к Кристине под пуховое одеяло, давит толстым животом и, справив свое дело, отваливается на бок. Пожалуй, он ее ни разу не видел голой. "Где ты сегодня?" - спрашивает король. "У баронессы Рапп". Кристина рассказывает о приеме у графини Платтен, о том, что баронесса подошла к ней первая, об их разговорах ("Ну и болтушка!" - смеется король), и вот с тех пор баронесса ей покровительствует: "Говори, что я присылаю за тобой карету, твоему мужу лень выглянуть в окно". И Кристина позволяет себе вольность: "Все-таки странно, что аристократка проявляет ко мне внимание. Этим я вам обязана, Ваше Величество?"

- Этим ты обязана Французской революции. - Улыбка сходит с королевского лица. Он пристально смотрит на Кристину: - Ты, наверное, даже не знаешь, что во Франции была революция. Аристократов вешали на фонарях. Революция уравняла в правах всех женщин. Благодаря ей красивые модистки становились герцогинями. Когда двенадцать лет тому назад Дезидерия приезжала в Стокгольм, ей представляли придворных дам: "Вашему Величеству, конечно, известно, что это дочери графа Сен-Ромэн?" "Да, мадам, - ответила Дезидерия. - Мне также известно, что я сама дочь марсельского торговца".

Кристина затаила дыхание. С ней говорили о королеве. Будет о чем посудачить в Женской академии.

- Будет о чем посудачить в Женской академии? - угадал ее мысли король. И Кристина внутренне сжалась. Она вообще боялась, когда король так на нее смотрел. Но король ободряюще улыбнулся: - Нормально, женщине язык заменяет ум. Я доволен, что ты посещаешь курсы при академии. Вон сколько у тебя появилось новых знакомств. Курсы - моя инициатива. Швеции нужны демократические преобразования. Ты заметно прогрессируешь. И нет ничего странного в том, что баронесса тобой заинтересовалась. Диса понимает, что времена меняются, она девочка сообразительная. Кстати, ее муж получил важный пост в Тронхейме, и баронесса уезжает в Норвегию.

Кристина с трудом вникала в королевскую речь. И не потому, что король говорил с акцентом (к акценту она привыкла), а потому, что половины слов не понимала. "Ты прогрессируешь" - это хорошо или плохо? Зато про баронессу она все поняла сразу, вернее, не поняла, - смысл сказанного к ней придет потом почувствовала. Место фаворитки свободно! И Кристина опустилась перед королем на колени и преданно глядя ему в глаза, прошептала:

- Мой повелитель, хочу французскую любовь...

Поздно ночью Кристина возвращалась в дом Олафссона; она знала и кто правит лошадьми (адъютант короля, который танцевал с ней в ратуше), и что на следующей неделе за ней приедут опять (место баронессы свободно?), и всю дорогу она вспоминала чудесный вечер и то наслаждение, которое она испытала, когда король грубо, по-военному, разложил ее на софе (точно так же, как тот ефрейтор, затащивший ее, шестнадцатилетнюю, на сеновал - первый мужчина), и как она долго занималась тем, что король называл "faire l'amour", и она, ничего уже не стесняясь, кричала и просила: "Еще, еще!" Король научил ее быть женщиной. А рука в левом кармане шубы поглаживала кошелечек с золотыми монетками. Тоже приятно. От Олафссона за всю жизнь столько не получишь. И Кристина вспомнила все, что говорил ей король в этот вечер, и лицо ее горело. "Смотри мне в глаза, ma belle". Придумали же французы пикантную любовь! И Кристина не оплошала, исполнила не хуже французских grande dame... И, наверно, не хуже, чем баронесса. "Диса - девочка сообразительная". Однако баронессу отправляют в Норвегию. Времена меняются. И красивые модистки...

Войдя в дом, Кристина зажгла свечу и сняла шубу... Да, нарядное шелковое платье безнадежно измято. Если Олафссон спросит... "Еще, еще, мой повелитель". Кристина поднялась в столовую. На столе пустые бутылки, на тарелках остатки еды. Ненавистный запах соленой рыбы. Если Олафссон спросит, она кинет на него презрительный взгляд и скажет: "Я была у короля".

Но из спальни доносился заливистый храп.

* * *

Башенные часы на дворцовой площади пробили... Сколько? Не считал. Знал, что поздний вечер. Надо обязательно закончить письмо к Дезидерии. "Почему ты не приезжаешь, моя радость?" Король отложил перо и зашагал по кабинету взад-вперед. Письмо к Дезире Клери требовало такта и дипломатии. Кажется, нет ничего проще объяснить: Швеция нуждается в стабильности, стабильность связана с укреплением монархии, королева должна жить в Стокгольме, династия - иметь продолжение, то есть их сын, наследный принц Оскар, должен жениться. Думает ли мать о его будущем? Если думает, почему не видно результатов? Почему Оскар застрял в Париже? На что уж Император мнил себя выше всех смертных, однако превосходно понимал приоритет интересов династии - предпочел Марию-Луизу Валевской, которую любил, отказался от Жозефины. Все просто и ясно, безукоризненная мужская логика!

...Беда в том, что женщины эту логику не воспринимали. Им подавай нечто сумасшедшее, нереальное. Мечтала же всерьез мадам де Сталь в 1813 году посадить Бернадота на французский трон, развести его, Бернадота, с Дезире, самой развестись с Рокка и стать французской королевой! Или, наоборот, сугубо земное, чувственное "еще, еще, мой повелитель..." Вот тогда они преданны и послушны.

Король с удовольствием припомнил вчерашние забавы. Как старалась Кристина! И это не было с ее стороны притворством, уж в таких вещах король разбирался. С Кристиной просто и весело. И Кристине ничего дополнительного от него не нужно (деньги, подарки - само собой разумеется, король платил всегда и всем), ей нужен был он, мужчина с гасконским темпераментом. Диса - другое дело. Она честолюбива, с характером. Она вела сложную игру, прикидывалась паинькой и попутно выясняла у простушки Кристины ("Баронесса мне покровительствует" дуреха, поверила!) подробности. Хотела знать, в чем различие ее, Дисы, свиданий в охотничьем домике и королевских развлечений с другими дамами. Обижалась, таилась и ждала. Ждала, когда король к ней привыкнет, когда она, молодая, красивая аристократка наберет огромную силу, чтоб ставить свои условия. Смышленая девочка. Король вовремя почуял опасность. Интересы династии превыше всего.

Почему же Дезидерия не приезжает?

Не простила ему мадам Рекамье? Глупости. Старые истории не в счет. Ведь пропустил он, маршал Бернадот, мимо ушей сплетни, что император изволил проявить благосклонность к своей бывшей невесте Дезире Клери. Императорская благосклонность, как и его, королевская? Император был благосклонен к Дезире, а он, король, к Дисе? Императорам и королям все дозволено? Нет. Решил момент прозрения, истины. Конечно, когда маршала, тяжело раненного в Польше, привезли в Париж, Дезире трогательно за ним ухаживала, пока он выздоравливал. Но он хорошо помнил то мгновение, тот первый миг... Он вынырнул из небытия. Открыл глаза. У постели сидит женщина. Лицо печальное, тревожное. Чужая женщина с незнакомым лицом. Она обрадовалась, увидев, что он открыл глаза. Улыбка сделала ее сразу очень привлекательной. И память, его память, словно проснувшись, услужливо подсказала: "Это твоя жена, Дезире Клери". И все как будто встало на место. Он, маршал Бернадот, князь Понте Корво. Где же мой маленький сын Оскар?

...Чужая женщина с незнакомым лицом.

Король подошел к столу и быстро начертал на листке недостающие фразы: "Ты сидела у моего изголовья, когда я, с простреленным горлом, в бессознательном состоянии, боролся со смертью. Благодаря твоей любви и заботе я смог выжить. Ты была со мной рядом в тяжелое время. Почему ты не хочешь разделить со мной счастливые дни?"

Вот так. Дезидерия по каким-то причинам демонстрирует ему, что ее не купишь, даже короной. Теперь ее просят совершить благодеяние. В этом случае можно принять во внимание и интересы династии. Женская логика.

* * *

Он не изменил королеве Дезидерии. Дезире Клери, ставшая королевой Дезидерией, сама по каким-то причинам предоставила ему полную свободу.

Видимо, сказывался гасконский темперамент Бернадота. Осенью 1806 года Бернадот, Мюрат и Сульт ворвались в Восточную Пруссию и гнали остатки прусских войск к Любеку. С особенным азартом действовал Бернадот. Император, которому докладывали об успехах его маршалов, заметил: "Это уже не война, это охота".

Охота... Король вошел в азарт. Женщины ему покорялись, как в ту осеннюю кампанию прусские города. Прусские гарнизоны в знак капитуляции поднимали белый флаг. Женщины, уткнувшись лицом в подушки на софе, задирали свои нижние белые юбки. Прусские полки маршал сметал лихим натиском. Женщины сдавались без боя. Король никогда и никого не принуждал. Во время дворцовых приемов, на королевских и городских праздниках король фиксировал очередную кандидатку. По ее глазам. Угадывал, какие страсти скрыты в этом хорошеньком, якобы флегматичном нордическом создании.

Король ощущал дикую жажду жизни. В конце концов, его дважды убивали, и он знал, что не хозяин своей судьбы. Наверно, отсюда желание наверстать упущенное, а может, и взять авансом.

Казалось, король достаточно изучил женщин, мог предсказать их поведение, но потом наступал момент, когда он ничего не понимал. Когда города капитулировали, оставалось лишь следить за порядком, чтоб солдаты не грабили дома, и благодарные жители вручали Бернадоту подарки и удостаивали званием почетного гражданина. "Еще, еще, мой повелитель" - сколько раз он это слышал! Полная сдача всех позиций в определенной позиции. Через месяц вдруг узнаешь, что покорная красотка, ужасно обиженная, навсегда уехала в Данию.

На войне было проще.

Женщины сами бросались в крайности, они не имели сдерживающих поводков. Ведь Грета (та, что потом уехала в Данию) долго уговаривала короля пригласить за "шведский стол" ее и подружку одновременно. Они посещали охотничий домик по очереди, для них обеих это не было тайной, напротив, с живейшим интересом обсуждали между собой проведенные вечера. Король отнекивался. Грете хотелось остренького. Ну что ж, получилось весело и забавно. На софу взбирались с энтузиазмом. Обеим понравилось. Но при ритуале "французской любви" (Грета исполняла первой) король увидел в ее глазах унижение и страдание. Ведь за Гретой внимательно наблюдала ее подружка, наблюдала, обняв короля, и у Греты, наверно, было чувство, что не король, а подружка ее делает. Подружка, когда настал ее черед, исполнила все со страстью, явно предыдущая сцена ее очень возбудила, королю приходилось повторять: "Полегче, полегче". Грета, естественно, тоже пытливо заглядывала в глаза подружке, но реванша не получила. Подружка и дальше (пока не появилась Диса) была частой гостьей за "шведским столом" и признавалась королю, что никогда не испытывала такого упоительного удовольствия, торжества, как в тот вечер. А Грета исчезла. Королю нашли ее адрес в Дании, он послал ей письмо. Ответа (ответа на королевское письмо!) не последовало. Спрашивается, чья вина, кто был инициатором? Женская логика.

Король берег репутацию своих любовниц, не желал ранить ничье мужское самолюбие, поэтому старался держать поездки в охотничий домик в строгом секрете. Но даже замужние дамы сами афишировали свою причастность к "шведскому столу" (если бы только в узком кругу избранниц!), хвастались этим, как хвастаются сержанты-ветераны ратными подвигами. Случился у короля роман и с примадонной стокгольмского театра. Развитая была дамочка, с большим опытом и амбициями. Так получилось, что Жан-Люк умчался по неотложному делу. Свидание срывалось. Тем не менее актриса прибыла в назначенный час. Признаться, король обрадовался и спохватился лишь тогда, когда услышал за дверью шаги Жан-Люка. Произошел диалог в духе Мольера:

- Как вы сюда приехали, проказница?

- На крыльях любви, мой повелитель.

- Обычно я посылаю эти крылья за вами. Наняли городскую пролетку?

- Не извольте беспокоиться. Меня с комфортом привез мой муж в семейной карете. Я объяснила, что приглашена к вам на интимный вечер друзей читать монологи из Расина и Корнеля. Вы остались довольны первом актом. N'est ce pas?

- Муж к вам равнодушен?

- Ко мне? Обижаете, Сир!

- Где он сейчас?

- Я вижу, вы разгневаны? Напрасно. Мой муж меня ждет в таверне "Горный олень", что на полдороге к Стокгольму. Он найдет там чем развлечься.

Король, с трудом сдерживая охватившее его бешенство, вызвал Жан-Люка и приказал тут же отвезти мадам в таверну "Горный олень". Адъютант скорчил недоуменную рожу (такого еще не бывало за "шведским столом"!) и удалился готовить лошадей.

Актриса превосходно изобразила немую сцену. И голосом, точно копирующим интонации трагедий Расина, добавила:

- Я вижу, Сир, вы решили вернуться к якобинскому пуританству. Какая жалость! Интересно, что бы вы со мной сделали в эпоху революционного террора? Приказали бы выпороть кнутом на площади?

- Приказал бы отрубить голову.

* * *

"Я бы вас любила, король", - сказала Диса. Однажды она спросила: "Зачем вы требуете, чтоб вам смотрели в глаза? Наслаждаетесь своей властью?" Дерзкая девчонка! Никто так не смел разговаривать с королем за "шведским столом". В наказание король мог бы вызвать Жан-Люка и немедленно отправить баронессу домой. Просила бы она прощения или уехала с гордой усмешкой? Вот этого король не знал. В любом случае был бы для нее хороший урок. Однако король сделал вид, что не услышал дерзости. Он застегнул мундир, разлил вино и как бы между прочим начал рассказывать о превратностях военной фортуны. Как с ходу взял Галл, неприступную крепость, которую сам Император, по его же словам, не решился бы штурмовать, не имея пятидесяти тысяч войск. Про Ваграм, где ему поручили командовать саксонскими дивизиями, а саксонцы дрогнули под напором австрийцев, побежали, и Император с насмешкой бросил Бернадоту: "Это что, маршал, ваш хваленый отвлекающий маневр?" Про страшную рубку в снежном месиве Эйлау, когда все атаки разбивались о русскую стену.

...Грохот сотен орудий, батальные сцены с участием такого количества пехоты и конницы поразили воображение Дисы. Она притихла, она жадно ему внимала... Теперь бы она исполнила любой его каприз. В этот вечер король изменил привычный ритуал. Увлекшись воспоминаниями и вином, он как будто забыл про Дису. Зато в следующий раз баронесса была так нежна...

Король понял, чем была вызвана дерзость Дисы. Диса проверяла, заимела ли она власть над ним и до какой степени. Заимела. Поэтому король предпринял шаблонный ход, каждый офицер поступил бы точно так же, чтоб вернуть расположение женщины. И в дыму артиллерийской канонады растворился меткий одиночный выстрел. Ведь Диса спросила, словно выстрелила в упор...

Что он мог ответить? Что хочет представить себе, как смотрела Жозефина в глаза Баррасу, когда она ему делала то же самое под столом (начинала под столом, потом Баррас ее вытягивал на свет божий, любому мужчине любопытно заглянуть в глаза даме, которая прилежно трудится...). И Жозефина знала, что в этот день капитана Жерома Готара отпустили из казармы, что он мучился неделю в ожидании свидания, что он сходит с ума из-за любви к ней. И она, Жозефина, любила Готара... Так нет, поехала к Баррасу сразу, как тот ее позвал, встала на колени, исполняла... И Баррас говорил ей: "Смотри мне в глаза, май дарлинг", и она смотрела... Как? Что было в ее взгляде? Притворство, смущение, удовольствие, унижение, страсть, фатализм, капитуляция, покорность? И король сравнивал с тем, что наблюдал в процессе (в процессах!), и, получая наслаждение (сказывался гасконский темперамент Бернадота), умирал от ревности к той первой своей, любимой, женщине и пытался понять - почему она поехала к Баррасу, и понимал, что ответа ему никогда не найти.

Оскар привез письмо от Дезидерии. Королева сообщала, что приезжает в Стокгольм на помолвку сына. Интересы династии... Король порекомендовал Оскару побольше участвовать в государственных делах и поручал своим министрам Д'Эндестрему и Ветерстедту взять шефство над принцем. Теперь Оскар засиживался допоздна в королевском кабинете, помогал отцу разбирать горы бумаг, которые поступали из сейма и Государственного совета. Король почти свободно говорил по-шведски, но с чтением было хуже, поэтому король боялся пропустить какой-нибудь двусмысленный канцелярский оборот, ловушку законодателей, хотя в принципе граф Платтен бдил... А у Оскара молодая голова, прекрасная память, и шведский язык стал для него как родной.

Король еще не был знаком с невестой, но безоговорочно одобрил выбор Оскара. Разумеется, даже если бы Оскар вознамерился жениться на пастушке, король... ну, сделал бы слабую попытку переубедить, но... нет, не запретил бы. Раз любовь, раз сын так решил, досадно, конечно, да нельзя ломать ему жизнь. Тут же все совпадало - и чувства, и интересы династии. Серьезный мальчик. Будущая принцесса Швеции и Норвегии была внучкой короля Баварии и дочерью бывшего вице-короля Италии Евгения Богарне. Это поднимало престиж шведского трона в августейших домах Европы. Девушку звали Жозефиной.

Шведский корвет с Жозефиной Богарне - Bis встретили в стокгольмском порту пушечным салютом.

Молодые поселились во дворце и вместе с графом Платтеном начали активную подготовку официальных церемоний. Король и королева не вмешивались в их деятельность. Они уединились в летней резиденции. Королеве нужно было отдохнуть от длительного морского плавания и вообще после стольких лет разлуки...

* * *

После стольких лет разлуки они говорили на "вы". Король был предельно любезен и внимателен, королева - предельно вежлива. В первую же ночь королева удалилась в свою опочивальню, сославшись на недомогание. На прощание обронила загадочную фразу: "Завтра, Ваше Величество, я прошу у вас аудиенции".

За завтраком они обсуждали молодых: смотрят только друг на друга, счастливы, девушка - очаровательна; дай им Бог.

- Жозефина сказала, что отец ей много рассказывал про вас. Вы были с ним в дружеских отношениях?

Вопрос был задан нейтральным тоном. Нелепейший, глупый вопрос, особенно в устах Дезире Клери. На службе у Императора пути Евгения Богарне и Бернадота неоднократно пересекались. Дезире ревновала мужа, что он, как и Евгений Богарне, был завсегдатаем салона мадам Рекамье. Но это все из биографии Жана Батиста Бернадота.

...Повеяло холодом из подвала казармы, где капитана Готара допрашивала военная разведка. Неужели Дезире известно?..

- Не думаю, что он меня помнит. Когда-то мы гуляли с его матерью, с ним и Гортензией в Пасси и Булонском лесу. Он был еще мальчишкой.

По ее глазам понял: угадал.

- Как мало я о вас знаю, Ваше Величество. Впрочем, и не стремлюсь. Мы могли бы побыть наедине, чтоб нам никто не мешал?

После долгой разлуки? Вполне нормальное предложение. Если бы не голос. Уверенный голос чужой властной женщины, которой от короля ничего не надо. Ou presque.

Речь Дезидерии была на редкость логична. Явно давно продумана и взвешена. Вы, король, замечательный правитель. Комплименты. Вы, Король, человек чести, только что я в этом убедилась. Я вам благодарна за заботу о моем сыне (мой сын - подчеркнуто). Я все сделаю, чтоб помочь Оскару быть достойным наследником шведского престола...

- И норвежского тоже... - вставил король.

- Норвежского? - Дезире рассмеялась. - Пардон, забыла.

...Вот это чисто по-женски. Страной больше, страной меньше - какая разница?

...Королевские забавы со шведскими дамами меня нисколько не касаются, продолжала Дезире. - Я вам благодарна, что вы не пускаете их в мою спальню (привет от дворцовых шпионов!). Интересы династии - превыше всего. (Комплименты.) Со своей стороны я веду себя и буду вести очень лояльно по отношению к вам. Поэтому я вынуждена скрывать свою личную жизнь. Личную жизнь с моим мужем. Единственное, о чем я вас прошу, - учитывать, что я для вас замужняя женщина, и после свадьбы Оскара отпустить меня в Париж...

- Высокий бородач, которого вы прячете в своей свите - минуточку, я не сказал... в своей спальне, - ваш муж?

В глазах Дезидерии вспыхнули воинственные огни.

- Меня предупреждали, Ваше Величество, что у вас хорошая информация. Да, этого человека я люблю и любила всю жизнь. Если хоть волос упадет с его головы...

- Я даю вам, мадам, королевскую клятву. Если пожелаете, его будут охранять лучше, чем Оскара.

- Я вам верю, Ваше Величество.

- Смею ли я узнать его имя?

- Зачем вам оно?

- Мадам, до сих пор вы говорили со мной как королева. Сейчас начинается женское кокетство.

- Как прикажете, Сир. Имя моего мужа Жан Батист Бернадот.

* * *

Пора было зажигать свечи. Что Дезидерия и сделала. Король слушал историю маршала и смотрел на своего двойника (если снять парик и сбрить бороду и усы сходство разительное! Недаром Жан-Люк докладывал ему накануне о "телохранителе" королевы с некоторым замешательством. У адъютанта зоркий глаз), и у него было ощущение физическое: все, что рассказывал маршал, как будто произошло и с ним, вплоть до галлюцинаций, потери памяти, острых приступов головных болей. После ранения в Польше этот Бернадот очнулся в маленькой крепости в горах Корсики. Ему объяснили, что его, графа Ферзена, участника роялистского заговора, прячут от наполеоновской полиции. Врачи, опекавшие его, представились верными соратниками. Они следили за здоровьем "графа Ферзена", устраивали регулярные прогулки по лесным горным тропинкам (для поддержания формы). Естественно, в сопровождении. Под конвоем. Категорически запрещалось посещать ближайшие деревушки. Дескать, опасно. Словом, комфортабельная тюрьма. Без всякой связи с внешним миром. "Граф Ферзен" недоумевал: почему он забыл шведский язык? Объяснили: последствия мозговой травмы, он упал с лошади. Успокаивали: язык вернется. В крепость доставили даже шведские учебники. (Король сразу про себя отметил эту подробность.) Потом стали доставлять старые парижские газеты. Промашка вышла. В одной из газет Бернадот прочел сообщение о смерти графа Ферзена в Стокгольме. Впрочем, к тому времени он уже о многом догадывался. Благодаря газетам он обо всем узнавал, но с большим опозданием. Он прочел об отречении Императора в Фонтенбло, а ему объяснили: ваш главный враг - Жозеф Фуше, который при реставрации Бурбонов обрел огромную власть. Если Фуше проведает, что вы живы, подошлет наемных убийц. Он прочел о высадке Бонапарта на юге Франции, а ему рассказали о Ватерлоо и о том, что Императора сослали на остров Святой Елены! В Париже опять Жозеф Фуше, и Луи Восемнадцатый не простил наполеоновским маршалам измены. Маршалу Бернадоту (маскард с графом Ферзенем был отброшен) настойчиво советовали выжидать дальнейшего хода событий. Роли изменились. Бывшие тюремщики (впрочем, они всегда были почтительны и внимательны) теперь видели в Бернадоте своего защитника, их судьбы сплелись, они стали как бы единой командой с маршалом во главе и чувствовали себя жертвами чудовищной интриги. Маршал ввел ночные посты, кто-то постоянно дежурил на сторожевой башне - боялись внезапного нападения. Когда Фуше прогнали, стало еще тревожнее. По агентурным сведениям, в Париже шла беспощадная война тайных полиций. Люди Фуше не собирались так просто сдаваться и были готовы на все, чтобы замести следы своих преступлений. Бернадот и его команда являлись нежеланными свидетелями, а значит - мишенью. Дезире (как с ней связались отдельный рассказ) в своих письмах, доставляемых верными курьерами, умоляла мужа не покидать Корсики, крепость в горах ей казалась единственным надежным убежищем. Вы не знаете, король, коварство и силу этих людей, сверхъестественную силу, объяснить которую невозможно.

- Знаю, - ответил король, - как мне не знать! После Эйлау Император назначил мне аудиенцию в замке Финкенштейн. При разговоре присутствовал Фуше. По каким-то отрывочным репликам между ними я понял, что против вас, маршал, затевается интрига.

Две пары глаз буравили короля. Король осторожно выбирал слова, чтоб не давать дополнительной информации. Его пригласил Император. Этого достаточно. О чем они беседовали - неважно.

- Даже если бы я захотел вас предупредить, то не смог. Через две минуты после аудиенции, когда я следовал за Фуше по коридору замка, меня оглушили по голове страшным ударом. Я очнулся только через полгода, приняв ваш облик. Дезире за мной ухаживала. Даже она не заметила подмены. Я же стал о чем-то догадываться, когда на мне уже лежала ответственность за Швецию. Если помните, в 12-м году Даву вошел в Померанию и начал брать в плен шведские гарнизоны. Великой Армии тогда ничего не стоило захватить Стокгольм. К счастью моего народа (король подчеркнул моего народа) - Император был нацелен на Москву...

Пауза. Король ждал вопроса. И, в свою очередь, подготовил свой: уж не его ли, наследного принца Швеции, боялась Дезире, когда умоляла мужа оставаться на Корсике? В принципе логично. Если кто-то и был заинтересован, чтоб настоящий маршал Бернадот исчез без следа...

- Когда вас привезли раненого из Польши, вы были так слабы... - сказала Дезире. - Потом мы увиделись в Стокгольме, и я почувствовала, что вы чужой мне человек... Женская интуиция! Поэтому так странно я себя вела...

Ах, вот оно что! У каждого свои проблемы. Дезире учитывает гасконский темперамент мужа. Женская логика.

- Конечно, конечно, - подтвердил король. - Я был удивлен, но... Нет, я не покушался на честь вашей жены, маршал.

И подумал: "Какая умная баба! Повернула так, что я не смог ответить по-другому. Зато я приобрел союзницу".

- Даву всегда был солдафоном, - заметил маршал. - В двенадцатом году вы оказались в критической ситуации. Я внимательно прослеживал ваш путь. И поражался вашему искусству маневрировать. И сколько раз я говорил себе: на его месте я бы действовал точно так же. Знаю, что короли привыкли выслушивать комплименты, но позвольте заявить: для меня, старого вояки, важнее всего, что вы не уронили честь моего имени.

- Всегда бы вы поступали, как я?

- Всегда?.. - Бернадот замялся. - ...Разве что Ваграм. Хотя понимаю, интриги Бертье. Он и раньше не давал мне кавалерии...

- Благодарю вас, маршал, за попытки найти мне оправдания, - растроганно произнес король. - Вы должны меня простить. При Ваграме я впервые командовал такой массой войск.

- Какие глупости вы вспоминаете, Ваше Величество! - воскликнула Дезире. Для нас с Жаном главное, что будущее нашего сына в надежных руках. Вряд ли отец мог позаботиться лучше об Оскаре. Бог, Дьявол, Судьба - не знаю уж кто расставили всех по местам. И второго Карла Четырнадцатого быть не может. Ведь вашими усилиями и стараниями династия Бернадотов взошла на престол. Интересы династии превыше всего! Надеюсь, Жозефина в скором времени народит нам внуков.

- Мадам, за молодых я не беспокоюсь. Однако история есть история. Никогда бы шведы не предложили мне баллотироваться на престол, если бы маршал Бернадот не отпустил с почетом из Любека шведский полк графа Густава Мернера. Именно тогда была заложена добрая репутация фамилии Бернадотов.

Теперь видно было, что растрогался маршал.

Приятная беседа подходила к концу... Узнав, что маршал в резиденции, он потребовал от Дезире привести его в кабинет - лучше сразу дать бой! Король готовился защищать свою корону. Тринадцать лет он правил Швецией. Он имел в запасе веские козыри. При нем Швеция избежала наполеоновского вторжения, он присоединил Норвегию, он... Но ничего этого не понадобилось, все ограничилось обменом комплиментами, все наладилось само собой. Мир и взаимопонимание. Дезире - верная союзница. Маршал - признателен, ведет себя в высшей степени порядочно. Достойнейшая семья!

"За кого же они меня принимают? - возмутился король. - За ловкого узурпатора, который использует благородные человеческие качества в своих корыстных целях?"

- Мадам, - резко заявил король, - благодарю вас за лояльность ко мне, но я вынужден изменить наш договор. В Париж вы не вернетесь. Вы останетесь в Швеции. Трон принадлежит вам и вашему мужу.

...Еще минуту назад он и сам не предполагал, что дело примет такой оборот. По реакции четы Бернадотов он понял: они ожидали чего угодно, только не этого. И король обрадовался. Значит, его решение правильное. Он поломал игру Системы. Мастера закулисных интриг упивались своим могуществом, он казался им куклой, которую они будут дергать за ниточки. А все ниточки - король не сомневался - до сих пор тянутся к Жозефу Фуше. Можно себе представить рожу Фуше, когда он получит эту новость. Салют, гражданин! Дух революционного Конвента не умер...

Достойное семейство еще не верило своим ушам, и король пустился в пространные объяснения. Восемь лет он был наследным принцем, пять - королем. Он перестроил шведское общество, но потратил столько сил. Он устал. Он устал физически. Он устал от дворцовых интриг. Он предпочитает жить отшельником где-нибудь на берегу фиорда и любоваться дикой природой. Ведь маршалу тоже нравилось созерцать красоту корсиканских гор со стен крепости. Он, король, убедился, что маршал полон энергии и в курсе всех событий. В конце концов, об интересах династии Бернадотов должны думать в первую очередь сам маршал Бернадот... и королева. Что же касается языка, то во дворце все будут стараться говорить с ним по-французски. Придворные полагают: знание французского способствует карьере. Если вы сможете развеять это предубеждение...

Жан-Люка отослали во дворец присматривать за Оскаром и Жозефиной. В летней резиденции распоряжалась новая хозяйка (кстати, королева проявила себя умелой парикмахершей и гримершей). Король заперся в кабинете, как обычно много работал, но умудрялся возникать в самых неожиданных местах. Немногочисленной прислуге иногда казалось, что у них двоится в глазах.

Обсуждение внешней и внутренней политики заняло короткое время. Трогательное совпадение взглядов. В архиве у Жан-Люка Бернадот найдет досье на каждую значительную фигуру в Швеции и Норвегии. Однако в досье - общие данные. Король диктовал свои личные характеристики каждому. Маршал прилежно записывал: "...Граф Платтен: верить! Д'Эндестрем: самый талантливый министр в правительстве, его заносит, рвется на место Платтена, не пускать. Барон Рапп: честен, под каблуком жены, хорош на вторых ролях. Граф Хаммерфильд: умен, если есть по какому-то вопросу сомнение - выслушать совет и поступить наоборот, впрочем, через раз. Линдеберг: дерзкий и опасный газетчик, дерзит, ибо мечтает прославиться, прославиться же хочет, став мучеником (чтоб посадили в тюрьму за памфлеты) - стараться не замечать. Бургомистр Андерсон: хитрый пройдоха, но в городе порядок, жители Упсалы им довольны, ворует, поймать невозможно, на аудиенциях улыбаться ему и повторять: "В следующий раз - повешу!" - для острастки. Олафссон, глава торговой гильдии: принимать с почетом в день национального праздника, улыбаться (улыбаться надо всем, маршал!), если захочет большего - гнать в шею. Русский посол: чрезвычайно амбициозен, жаждет преподнести Швецию на блюдечке Императору Александру, расплодил шпионов - найти повод (или придумать предлог), чтоб посла отозвали в Санкт-Петербург..."

На отдельном листе маршал записал имена дам, которых при встрече надо целовать в щеку и спрашивать: "Как поживаете, ma belle?" "Это трофеи вашего королевского правления, - сказал король, - постарайтесь припрятать список, хотя Дезире все равно его выудит. Если будут интересоваться - нравится ли вам "шведский стол" (Дезире объяснит, что это такое, а может, и нет, не знала, в вашу семейную жизнь не вторгаюсь), отвечайте: "С приездом королевы я предпочитаю провансальскую кухню". "Вы правы, маршал, вы прекрасно входите в роль, для короля не бывает мелочей, и королевское окружение замечает только мелочи". Иногда, забыв про все, они с жаром обсуждали поход Императора на Москву или битву под Лейпцигом, и тут уж больше говорил Бернадот, а король предпочитал слушать. Маршал чертил диспозицию войск и доказывал королю, что даже русскую кампанию 12-го года можно было бы спасти (отведя после Бородино армию назад к Смоленску и сохранив людские резервы), а сражение под Лейпцигом выиграть у союзников. Они чувствовали взаимную приязнь, им было интересно друг с другом, они бы точно стали неразлучными друзьями, но оба понимали: Карл Четырнадцатый может существовать лишь в одном лице...

Однажды, походя, вскользь, как бы между прочим, как будто речь шла о сущей ерунде, король осведомился: "Что они вам говорили обо мне?" Маршал сразу догадался, кого король имел в виду. "Мы расстались в Лионе, когда весной 19-го года я возвращался к Дезире. Мне посоветовали избегать Парижа, держаться в тени, памятуя о благе Оскара и будущем династии Бернадотов. Сказали, что вы человек справедливый, а если когда-нибудь Дезире решит посетить Стокгольм, я могу ее сопровождать".

"Вот оно что", - подумал король и на секунду прикусил губу.

Он послал нарочного к Жан-Люку с приказом отправить Друо в Тронхейм с секретной депешей для барона Раппа и подписал последний свой декрет: выплачивать графу Карлу Валленбергу пенсию полковника.

Поздно вечером накануне торжественной церемонии в Стокгольме - обручения Жозефины и Оскара, к летней королевской резиденции подъехала легкая двухместная карета. Недавно сменившаяся стража бесстрастно наблюдала, как знатного гостя, седобородого и седовласого графа Валленберга, провожает сам король.

- Да хранит вас Бог, граф Валленберг, - громко произнес король, а затем тихо спросил: - Могу я все-таки знать, зачем вы это сделали?

Граф Валленберг улыбнулся, поглаживая приклеенную бороду:

- Есть два резона. Каждого достаточно. Объясню один: много-много лет тому назад, когда наши французские дивизии дрогнули под ударом неприятеля, вы, тогда еще полковник, первый пошли за мной со знаменем в руках, и наша внезапная контратака привела к победе. Вы это помните, маршал?

В бледном сумраке белой ночи было видно, что король мучительно соображает:

- Где? На правом берегу Рейна? В Бельгии? Во Фландрии? Я в стольких сражениях участвовал...

- Я вас хорошо понимаю. Это действительно трудно вспомнить, а еще труднее вообразить... Пусть Бог хранит династию Бернадотов!

Сидевший на облучке старый капрал Дюпон тронул лошадей.

* * *

Тронхейм - столица Норвегии, казался Дисе провинциальной дырой. Красивый городок, сохранивший средневековые постройки и средневековые нравы. С кем было общаться? Норвежские аристократы заискивали перед ней, женой высокопоставленного шведского чиновника, да в свой круг не пускали. И потом языковой барьер. Норвежцы из принципа говорили на родном языке, шведский не учили, впрочем, на официальных приемах все изъяснялись на французском. Французский вошел в моду. Мода диктовалась из Стокгольма. Королева Дезидерия и принцесса Жозефина говорили только по-французски, двор к ним подлаживался, и даже король начал требовать, чтоб рапорты к нему составлялись по-французски. Жизнь в шведской колонии Тронхейма напоминала Дисе террариум: слишком мало пространства, слишком много змей, все шипели из своих углов, неосторожное движение - укусят. Вернуться в Стокгольм, чтоб не умереть от скуки? Барон мог истолковать это желание по-другому, хотя из Стокгольма сообщали: после приезда Дезидерии с королем произошла метаморфоза, он стал примерным семьянином. Злые языки сплетничали: король сменил "шведский стол" на провансальскую кухню королевы.

За шесть лет лишь два события нарушили монотонное пребывание супругов Рапп в Тронхейме.

Рождение дочери Каролины, конечно, не в счет, появление Каролины было радостно и окончательно помирило Дису с бароном, барон забыл или делал вид, что забыл все. "Все забывается..." - как и предсказал король. Нет, случилось два происшествия, и весьма странных. Еще когда в Стокгольме праздновали обручение Оскара и Жозефины, прискакал гонец от короля, ночью стучал в дверь, разбудил всех. При виде гонца барон побледнел и долго дрожащими руками вскрывал письмо. Баронесса почувствовала, что ее сердце рвется из груди. Плохая или хорошая весть, она не знала, но ночью срочная депеша от короля! Барон прочел, его брови удивленно поползли вверх, потом он спрятал письмо в карман халата. "Располагайтесь на ночлег, - сказал барон гонцу, - у меня в доме комната для гостей. Вам придется задержаться в Тронхейме, нам поручили деликатную миссию". Майор Друо, так звали гонца, прожил у Раппов неделю. Утром куда-то уезжал с бароном. Возвращались поздно. Баронесса ждала с ужином. Майор Друо был галантен, как и все французы. Хоть какое-то развлечение. После отъезда Друо барон еще несколько дней важничал, избегал вопросов, но Диса знала, как ему развязать язык.

- Знаешь, кто такой Друо? Королевская инквизиция! Верно, я испугался. А кто б не задрожал, когда в середине ночи врываются? Зачем его послали? Разрази меня гром, не понял. Смотри.

Диса прочла на листике семь строчек:

"Любезный барон Рапп!

Найдите повод держать майора Друо в Тронхейме в течение недели. Не отпускайте от себя ни на шаг. Придумайте какой-нибудь заговор, проведите сыск. Надеюсь на вашу исполнительность и скромность. Помните, что у Хаммерфильда повсюду уши.

Всегда к вам благосклонный

Карл Четырнадцатый".

Никакого продолжения этому не последовало. Никаких больше персональных посланий от короля барон Рапп не получал.

Второй эпизод можно считать плодом фантазии Дисы. После крещения Каролины они спустились по ступенькам церкви Святого Олафа. Девочка - на руках мужа. Баронесса мельком глянула на толпу любопытных. Возвышаясь над толпой, буквально в метре от Дисы стоял король. По инерции она сделала еще шаг, оглянулась. Высокий человек с курчавой белой бородой, в черном плаще и надвинутой на лоб шляпе ласково смотрел на Дису. Ей ли не узнать этот взгляд! Голова закружилась, Диса чуть не упала с лестницы. Хорошо, что ее тут же подхватил адъютант барона. Когда она пришла в себя и начала шарить жадными глазами по лицам толпы высокий бородач в черном плаще и шляпе уже успел исчезнуть. Словно сквозь землю провалился.

Диса не спала несколько ночей. Ее романтическая натура разыгралась. Без сомнения, это король, инкогнито приезжал в Тронхейм, чтоб присутствовать на крещении Каролины. Ведь девочка могла быть и его дочерью. Так поступил бы человек, которого она собиралась любить всю жизнь.

Барон забеспокоился. Диса объяснила свой обморок на лестнице слабостью после недавних родов. Ничего страшного. Просто ее мучает загадка. Ей почудилось, что она увидела в толпе около церкви Святого Олафа своего дядюшку Кристофа, который отплыл в Америку одиннадцать лет тому назад и пропал без вести. Вдруг это он? Пожалуйста, наведи справки, кто из иностранцев или знатных шведов побывал в Тронхейме последнюю неделю. Как он выглядит? Высокий, с седой курчавой бородой... Я его плохо помню.

Барон поднял на ноги норвежскую полицию. Ищем, мол, английского шпиона (не дядюшку Кристофа - это же курам на смех!), высокого бородача в черном плаще и шляпе, мог выдавать себя за шведа, за немца, за американца... Шансы на успех равнялись нулю, ибо в Норвегии все мужчины были высокими, отпускали бороды, а в дождливую погоду облачались в черные плащи. Правда, шляпам предпочитали морские или рыбацкие фуражки. По шляпе и отыскали. "Если кто-то по внешним приметам соответствует твоему дядюшке Кристофу, - сказал барон, - то это граф Карл Валленберг. Я запросил его досье. Авантюрист, служил во французской армии, порвал со своими родственниками, живет где-то на Севере, иногда наведывается в город, чтобы в кассах шведского казначейства получать пенсион."

Подробности о графе Валленберге Дису не интересовали. Она продолжала верить, что Тронхейм инкогнито посетил король.

В 1829 году барона Раппа назначили вице-министром внутренних дел. Диса возвращалась в Стокгольм с трепетом и неясными ожиданиями. Разумеется, за шесть лет норвежской каторги она не помолодела, однако и Ее Величеству, Дезидерии, пора бы нянчить внуков. "Шведский стол" отменен - тем лучше, нет соперниц. И если король... С мужем отношения нормальные, муж поймет и примет.

Барон, несмотря на свое честолюбие, застрял на вторых ролях. В цивилизованных столицах любовница монарха тасует министерскую колоду. И если король... Шесть лет в норвежском болоте! Вот барону урок, за гордыню.

Диса была готова на все.

Они явились во дворец в парадной одежде, а церемониймейстер сообщил, что в последний момент Его Величество перенес аудиенцию из тронного зала в рабочий кабинет.

Стопки бумаг громоздились даже на паркете. Король в военном мундире без погон, с седыми висками, встал из-за стола, пошел к ним навстречу:

- Мой дорогой барон, прошу извинить, завален бумагами и делами. И потом, я не люблю театр в тронном зале. Какие настроения в Норвегии? Депутаты стортинга опять заболели сепаратизмом?

Король говорил по-французски и обращался преимущественно к барону.

- Мне вообще не нравится положение в Европе. Пахнет бунтом и революциями. Кашу, как всегда, заварят во Франции, а нам придется расхлебывать. Что это у вас? - Король ткнул в Георгиевский крест на груди барона. - Вы сражались в русских войсках?

- Всего лишь в чине прапорщика... - скромно потупился барон.

- Чин не имеет значения, - рассмеялся король. - Имеют значение отвага и находчивость. Когда я был сержантом, маркитантка не давала моему взводу продовольствия, дескать, в лавочке шаром покати. Я снарядил трех гренадеров...

Тут король (наконец-то!) обратил внимание на присутствие баронессы и, словно что-то вспомнив, милостиво осведомился:

- Как поживаете, моя красавица?

И поцеловал ее в щеку. Поцеловал как дочку, как внучку, как собаку Жучку, как картинку, как сардинку, как стенку. Как пустое место.

- Смею надеяться, что Ваше Величество пребывает в добром здравии? спросила Диса по-шведски, вежливым ледяным тоном, на который король - раньше! реагировал мгновенно.

Король поморщился и ответил по-французски, как бы оправдываясь:

- Старость - коварная спутница, моя красавица. Я чувствую себя в приличной форме, а шведский язык уходит Не та голова Я забываю элементарные слова. Память стала выборочной. Я помню имя той маркитантки, имена трех гренадеров, все, что было в молодости. Вот вчера подписал указ о назначениях, а имена вылетели из головы. Слава Богу, что Оскар рядом.

Любой придворный был бы счастлив, услышав от короля такие откровения. Признак доверия! Поэтому барон Рапп, очень довольный и польщенный, без умолку делился с Дисой своими впечатлениями об аудиенции - всю дорогу, пока они возвращались в карете домой.

- Король заметно изменился, годы берут свое, - говорил барон, - тем не менее он в курсе последних событий и хорошо информирован. Если король предвидит волнения в Европе, значит, так и будет. Если волнения перекинутся к нам возрастет роль моего министерства. Понимаешь? Король - великий труженик. Правда, он жалуется на провалы в памяти, это естественно...

И быстро добавил, чтоб баронесса не заподозрила его в каких-то намеках на прошлое:

- Он даже забыл, как послал к нам с поручением майора Друо. Казалось бы... Что ты хочешь, возраст...

Но Диса уже ничего не хотела. Во всяком случае, от человека, который принимал их в королевском кабинете.


III. ПРОФЕССОР САН-ДЖАЙСТ

Я эти новейшие научные теории в гробу видел. Пусть взрослые бабы себя уродуют, сгоняя лишние килограммы - ничего не поделаешь, мода. А ребенок должен быть кругленьким, полненьким. Мало того, что ребенка дома травят корнфлексами и салатами, так приводят в супермаркет, где столько соблазнизмов - печенья, пирожных, конфет, шоколада, карамели, - и всего этого нельзя. Возьми, Эля, орешков и сушеных фруктов, утешься. Мамаша, глазом не моргнув, предложила бы сушеных кузнечиков, да, к счастью, их в американских магазинах пока не продают. Какой-то там святой - Фома? Епифан? - питался в пустыне сушеными кузнечиками и был за свои подвиги канонизирован церковью. Я не богохульствую, однако полагаю, что Эля и святому Фоме, и святому Епифану сто очков вперед даст, в пустыне таких прилавков не было, одни миражи. Эля - прелесть, Эля - лапочка, самая послушная дочка на свете уныло грызет чернослив. Мамаша-дрессировщица катит свою тележку к овощной секции. Мы рулим к винно-водочным рядам. Мамаша спокойна, там я ничем побаловать Элю не смогу.

- Тони, где моя булочка? - шепчет святая Эля.

Я достаю из кармана булочку с изюмом или шоколадом, купленную заранее в библиотечном буфете. Ребенок съедает ее стремительно. Кто сказал, что у Эли плохой аппетит? Глупо, конечно, лакомиться библиотечной булочкой, когда вокруг кондитерское пиршество. Но магазинные булочки и пирожные - в коробках, по нескольку штук. Мамаша у кассы непременно засечет, что коробка вскрыта. Я и так дико рискую. Если Эля проговорится, то мне расцарапают морду. Ведь я применяю антипедагогические методы: нарушаю режим и учу ребенка врать. Я не учу ребенка врать. Мы коробки не берем и не вскрываем, крошек в тележке не остается и мамаша не спрашивает: "Эля, ты съела булочку?" Сама же Эля, на что уж любительница поболтать, на эту тему помалкивает. Смышленый ребенок. С таким - в разведку.

Совершив противозаконный акт, Эля верхом устраивается в тележке, как кучер на облучке кареты, и теперь мы не прячемся за стеллажами, а наоборот, прокладываем свой маршрут так, чтоб держать мамашу в поле зрения. Для мамаши день без магазинов - потерянный день. Только супермаркет для нее - сущее наказание. Она предпочитает заведения, где можно проводить часы в примерочных кабинках, а какой мне смысл туда ходить, если я ее не вижу? Вот в супермаркете я ловлю кайф. Самая красивая девочка на свете разгуливает между стеллажей, как топ-модель по подиуму, и я с удобной мне дистанции наблюдаю это чудо. Нас разделяет фруктовый прилавок. Мамаша в банановой кофточке, в зелено-яблочном платье, в апельсиновом пеньюаре... Россыпь черешни опять меняет цвет ее одежды, совпадая с тоном губной помады. Она набирает совком ягоды в пакет, в глазах сосредоточенность - какие мировые проблемы нас волнуют? В моей голове словно фотоаппарат отщелкивает кадр за кадром. Любой кадр украсил бы обложку популярных журналов. Твое счастье, что фотокорреспонденты дежурят у ворот виллы какой-нибудь Памелы Андерсон. Что Памела, я против нее ничего не имею, пусть живет... Как делают голливудских див? Присматривают загорелую задницу с длинными ногами и, если рожа задницу не портит, шпаклюют рожу макияжем, разрисовывают косметикой, приклеивают ресницы - готово, очередная звезда сходит с конвейера, открывает пасть: "Я согласилась на эту роль потому, что героиня фильма, как и я, темпераментна, следует своему инстинкту вопреки рассудку..." Но профессионалы журнальных джунглей помнят, какой основополагающий элемент у киноактрисы, и стараются ее снимать через задницу Так вот, повторяю, радуйся тому, что фотокоры игнорируют супермаркет. Хоть специфический ракурс приносит им заработок, однако осталась у них изначальная тяга к прекрасному, ведь учили их ремеслу не в женской бане, знакома им, хотя бы по репродукциям, итальянская и французская классическая живопись... и увидят они ангельский лик с картин Рафаэля и Боттичелли в рамке лимонов и ананасов, вздрогнут, перекрестятся, протрут свои зенки и сообразят запечатлеть на пленку. "Наконец-то нашли! воскликнет умный просвещенный редактор (такие существуют? а вдруг?). - Куда же вы раньше смотрели? (куда? все туда же, через то же самое)" Тиснут портрет на глянцевой обложке в миллионах экземпляров. Закрутится маховик рекламной индустрии. И улетит твоя девочка, зазнается.

Пока не поздно, увези ее в Иран или Саудовскую Аравию, где женщины в общественных местах носят паранджу. Есть и в мракобесии здравая идея...

Приближается контрольная проверка. Пальцы с лиловым маникюром извлекают со дна тележки мои слабые попытки экономии семейного бюджета. Инквизиторский взгляд. Крупный план.

- Я же выбрасываю эту гадость из холодильника! Она тухнет на следующее утро.

Можно вас поцеловать? Можно обхватить ваши колени?

Публика была бы в шоке? Нет, Подумали бы, что снимается кино, репетируют сцену.

Дисциплинированный и вышколенный профессор смущенно бормочет, что, дескать, уценка товара не влияет на качество, дескать, это правило маркетинга, уловка для привлечения клиентов.

Мне отвешивают фунт презрения. Бесплатно. А в глазах пляшут искры. Ей нравится быть повелительницей.

И платить в кассе мне не разрешается. Ты же дал мне деньги!

...Когда, сколько веков с тех пор минуло?

- Ладно, блок "Малборо" отдельно. Отраву покупай себе сам.

* * *

Я читаю одну за другой книги о гражданской войне в Соединенных Штатах. Я выписываю на листки подробности, которые никому, кроме меня, не интересны: цвет пуговиц на мундирах северян, калибр орудий у южан. Я безмолвно участвую в споре историков, людей чрезвычайно эрудированных, знающих, понимающих. Меня увлекает аргументированность логики то одной, то другой стороны. Гражданская война изучена до малейших деталей. И сколько остроумных концепций! Американские специалисты давно поделили между собой время и пространство, и нет плацдарма, на который я мог бы высадиться и откуда сунуть нос в почтенный академический мир.

Есть.

Но кто меня туда пустит? Кто позволит мне об этом вякать? Я не верю, что прозорливые ученые мужи не замечают одной очевидной вещи. Значит, своего рода национальная смычка, патриотический сговор. Заминированная территория. Посторонним вход воспрещен.

Суть моей теории? Пожалуйста. И южане, и северяне были отважными солдатами, меткими стрелками, лихо держались в седле. Немаловажную роль играл фактор человеческой выносливости (дети первопроходцев и пионеров), самопожертвования. Офицеры и генералы - инициативны, решительны То есть по кадровому составу - прекрасная армия. (Дисциплина хромала - с этим все согласны.)

Беда заключалась в том, что ни северяне, ни южане абсолютно не умели воевать Тактика - на уровне боев с индейскими племенами и архаичными мексиканскими подразделениями. Стратегия? Такого понятия вообще не было Взаимодействие войск - за семью печатями, как китайская грамота. В этом смысле любой наполеоновский полковник мог посадить американских главнокомандующих, генералов, Гранта и Ли, за школьную парту.

Конечно, опыт приходил. На войне набираются опыта быстрее, чем где-нибудь. Вопрос: какой ценой?

Но я готовился не к дискуссиям в Генштабе, я готовился к лекциям. Теперь, представьте себе, я рассказываю студентам:

- Прорыв генерала Шермана на узком фронте и глубокое вторжение в тыл южан, перерезавшее их коммуникации, изменили ход войны. Это вам известно если не по учебникам, то по фильму "Унесенные ветром" - помните пожар в Атланте, колонну янки на мосту и голос за кадром: "Шел генерал Шерман". Менее известно, что поначалу Шермана встретили в штыки не южане, а его непосредственное начальство, генерал Грант и лично сам президент Линкольн. Главное командование северян было в ужасе от плана Шермана: армия не обеспечена прикрытием с флангов, ее окружат и уничтожат! Шерман, как и его коллеги, тоже привык действовать методом силового давления, стенка на стенку. Но в штабе у него служил шведский полковник Валленберг. Жуткий педант и зануда, который умолил, упросил, буквально заставил Шермана пролистать книгу Клаузевица: "Мой генерал, если я для вас не авторитет, что естественно, то посмотрите, как немец анализирует двадцатилетние войны в Европе". Из уважения к своим немецким предкам и чтоб Валленберг от него отстал, Шерман раскрыл наугад книгу, прочел пару страниц, заинтересовался, прочел от корки до корки. Задумался. Умный был генерал. Если вы решите, что я намекаю на роль личности в истории, - ошибаетесь. И я вовсе не призываю прекратить глазеть телевизионные клипы. Моя мысль до безобразия примитивна: как бы странно это ни звучало, но чтение книг иногда приносит практическую пользу.

Хорошо, разговор о пользе книг возражений не вызовет. Однако поймут, что за этим вырисовывается. Войну Севера и Юга выиграл покойный немецкий генерал Карл фон Клаузевиц!

И не дрогнуло звездное знамя?

Такой курс на ура прошел бы в Сорбонне, моих соотечественников хлебом не корми, дай только поехидничать над супердержавой. Гордые галлы до сих пор не простили штатникам, что те их освободили от немецкой оккупации в 1944 году. Кровная обида. Либеральные американские профессора, конечно, выше национальных предрассудков, слово "патриотизм" не выговаривают, фу, стыдно, поэтому на ученом совете мне вежливо похлопают:

- Замечательно, уважаемый коллега, мы ничего подобного не слышали. Укажите, пожалуйста, ваши источники. На кого ссылаетесь? Все-таки история точная наука.

Вот с источниками сложнее. И, соответственно, с перспективой получить место в здешних университетах. Но я в себя верю. Что-нибудь да придумаю И Дженни в меня верит. А главное, мне самому интересно вернуться в то время. Когда-то я все это проходил. И натурально позабыл к чертовой матери, как забывает после экзамена студент вызубренный накануне учебник.

...Над ночной Филадельфией полыхала гроза. Шквальный ливень обрушился на площадь. Молнии резали небо сверху вниз и поперек. Гром грохотал, как будто к городу подтянулась вся артиллерия южан.

- Дьявольская погода, - проворчал генерал Шерман, наливая виски в два стакана, - циклон с океана надолго Мы завязнем в грязи и потеряем преимущество внезапной атаки. Скажите, полковник, в Европе тоже воюют под дождем?

- В Европе бельгийский дождик, мой генерал. Есть такое выражение. Меня учили, что в армии не существует плохой или хорошей погоды. Впрочем, по опыту знаю: погода всегда плохая...

- Минуточку, профессор, - прерывают меня голоса с кафедры, - мы привыкли к игре вашей фантазии, она оживляет лекцию, но все-таки откуда у вас такие сведения?

Откуда? Не помню.

...Но сколько было бравады! Капитан Гопкинс ведет свой батальон развернутым строем. Приказ не стрелять, пока не сблизимся на тридцать шагов. Покажем этим задрипанным янки, как дерутся настоящие мужчины!

Капитан Чемберлен выстроил своих солдат в два ряда и прет навстречу. Парад. Не хватает лишь полкового оркестра, под который Гопкинс и Чемберлен маршировали в балтиморской военной школе. Самый тупой прусский офицеришка, чтящий устав, давно бы скомандовал остановиться, сгруппироваться и открыть прицельный огонь по движущимся мишеням. А капитан Чемберлен не может себе такого позволить, иначе сопливые плантаторы-аристократы подумают, что мы их боимся.

Стенка на стенку. Они сойдутся у ручейка, где ничего не подозревающие коровы и теленок мирно щиплют траву. Самолюбивые отчаянные мальчишки, цвет американской нации. Через несколько часов их подберут санитарные фуры... Уцелеют ли корова и теленок - неизвестно...

Неотвратимый ход судьбы нарушает вестник из госпиталя. Стреловидный синий "понтиак" на огромной скорости влетает в пока еще свободное пространство, с визгом притормаживает. Улучшенная и омоложенная копия Жозефины Богарне демонстрирует воинству полные колени и то, что выше, обтянутое "Вальпургиевой ночью".

- Профессор, пойдем пить кофе.

Раз так - стоп, ребята. Перекур. Хорош виргинский табачок. А собственно говоря, чего мы тут столпились? Задрать бы этой девчонке юбку...

- У тебя, профессор, одно на уме.

- У меня? Я не решаюсь до вас дотронуться, госпожа моя. Созерцать, как произведение искусства. Радуюсь, что бесплатно.

- Созерцай, созерцай. Сахар не подсовывай. Возьми мне плюшку. Ну и что там было дальше?

- Дальше? Война прекратилась. Два батальона южан и северян окружили нежданную гостью плотным кольцом. Она им давала...

- Давала двум батальонам? Бесстыдник!

- Она им давала заработок. Ведь началось паломничество со всех штатов. С посетителей брали по два доллара, большие деньги по тем временам. Но всем хотелось посмотреть...

- На корову и теленка?

- Повторяю, куда подевались корова и теленок - не знаю. Пегие такие, в черных яблоках. Может, их и съели. На войне как на войне. А все хотели посмотреть на это чудо. Иногда, по настроению, девочка чуть-чуть приоткрывала колени, еще на три сантиметра. Приезжал генерал Ли. Приехал даже генерал Грант.

- Им со скидкой?

- Нет, в Америке равенство, два доллара с носа, независимо от чинов.

Она прихлебывает кофе мелкими глотками. В глазах веселые искры. Я люблю, когда у нее такие глаза. Невероятно, немыслимо, не могу поверить, что я с ней сплю каждую ночь.

* * *

Когда это все случилось в Париже, я был в Бордо на университетской конференции. Мне кажется, если бы я не уехал в Бордо, я бы в тот вечер позвонил ему: "Не выходи на улицу, не пускай никого в квартиру, не подходи к двери". У меня должно было сработать шестое чувство, называемое предчувствием, сигнал беды. Послушался бы он меня? Последнее время мы виделись не часто и редко перезванивались... Разверзлась земля, и его унесло в черную бездну. Иногда во сне я вижу эту пропасть, от ужаса кружится голова, я подползаю к краю и кричу в клубящуюся тьму:

- Сережа! Не выходи на улицу, не пускай никого в квартиру, не подходи к двери!

* * *

Ей, правда, объяснили, что папа тяжело болен, и она не спрашивала, почему он вдруг исчез, почему не приходит, не говорит с ней по телефону, однако в ее взгляде, во взгляде пятилетнего ребенка, появилось взрослое выражение тревоги. По обыкновению, мы с ней гуляли, пели, читали, дурачились, но она следила за мной глазами затравленного зверька и, казалось, ждала: вот-вот я ей что-то скажу. Потом был день рождения Лели. Мама постаралась его отпраздновать торжественно и шумно. Пригласили всех знакомых детей. Накупили дорогие подарки. Словом, все, как при Сереже. И Анька носилась с подружками по комнате, бесилась, танцевала и на детском концерте спела песенку про жаворонка.

После десяти вечера за столом осталось лишь несколько гостей и шестилетняя Диана, за которой ее мама должна была приехать через час. Маленький Леля давно спал, а Анька ворочалась в своей постели, раскидывала подушки, пыталась чуть ли не встать на голову. Я понимал, что девочка перевозбудилась, и сидел рядом, рассказывал сказку. Глаза у Аньки слипались.

- Деда, позови Диану, я хочу с ней попрощаться.

Диана, несмотря на обилие сладкого, с аппетитом уплетала кружочки копченой колбасы. Тут же пошла за мной в Анькину комнату.

- Анна, спокойной ночи!

Анька капризным сонным голосом пробормотала:

- Диана, а где твой папа?

- Ты же видела, он уехал по делам.

- Дина, - Анька попыталась в очередной раз встать на голову, - а где твоя мама?

- У мамы спектакль в театре.

Анька села, повернулась лицом к Диане и совсем другим тоном быстро спросила:

- А ты не знаешь, случайно, где мой папа?

* * *

Было, наверно, так...

Они подъехали к полуночи, остались в машине и с противоположной стороны улицы наблюдали, как на освещенном крыльце респектабельного буржуазного дома появилась группа веселых мужчин и женщин. Женщины громко смеялись, кто-то кого-то обнимал, договаривали то, что недоговорили на вечеринке. Потом подвыпившая компания спустилась в маленький дворик и через калитку в железном заборе, увенчанном острыми пиками, высыпала на тротуар. Прощание, ритуальные поцелуйчики. "Безлошадные" пары сели в "БМВ" Жан-Поля и "ситроен-ХМ" Филиппа. Укатили. Обратил ли кто-нибудь внимание на... Не могли. На этом необычно широком для Парижа авеню стоянка в шесть рядов. И улица, хоть и в центре, полутемная - ни кафе, ни ресторанов. Так поздно ни одна собака по ней не шастает, а если и вылезла с хозяином по своим собачьим надобностям, то им, хозяину и собаке, абсолютно нет дела до двух (трех?) хорошо одетых месье, изучающих в машине план города или занятых оживленной беседой.

В 0.25 машину покинул мужчина в плаще и шляпе, со скрипичным футляром в руке. Насвистывая, пересек авеню, подошел к забору, уверенно набрал код, распахнул калитку, поднялся на крыльцо, ключом открыл парадное. Свет в подъезде музыкант зажигать не стал, лифтом не воспользовался, потопал вверх по лестнице. Физкультурник.

Через три минуты спутник музыканта проделал тот же маршрут, поднялся на крыльцо и нажал кнопку интерфона.

Сережа решил, что это вернулся кто-то из гостей (забыли что-нибудь или недопили?), и отправился к экрану монитора посмотреть, кто именно. Телекамера над подъездом показала ему незнакомое лицо (или знакомое? Это бы важно знать, да никто теперь не узнает). Телемонитор в салоне сломался еще утром, второй был оборудован у двери в квартиру. Солидная дубовая дверь, а в середине - овал из небьющегося матового стекла (в половину человеческого роста), укрепленный стальными узорчатыми разводами. Мода была такая в Париже в начале двадцатых годов... И вот в светлом овале возник силуэт Сережи. Тем временем музыкант-физкультурник уже стоял на площадке шестого этажа перед дверью, уже расчехлил скрипичный футляр и вытащил оттуда автомат с глушителем.

Очередь. Промахнуться невозможно. Бронебойные пули прошили матовое стекло, как тонкую материю.

Никто ничего не слышал. Соседи по лестничной площадке отдыхали в Ницце.

Музыкант-физкультурник отбросил ногой ненужный скрипичный футляр, на пятом этаже аккуратно положил автомат у лифта и неторопливо продолжил спускаться. Респектабельный буржуазный дом спал.

Когда полицейские сирены разорвали ночную тишину, машина с субъектами (двумя? тремя?) уносилась из города. Вряд ли к аэропорту. Требовалось всего два часа, чтоб домчаться до Бельгии. Думаю, они (он?) свернули с автострады и пересекли границу по какому-нибудь пустому деревенскому шоссе.

Выводы. Они (музыкант и подручные) обладали прекрасной информацией. Узнать код - дело плевое, Сережкина квартира была проходным двором для так называемой парижской светской шелупени. Но они (музыкант и подручные) знали, что охранник Сережи ночует у себя дома, что заказана бронированная дверь, которую вот-вот должны поставить, что в это утро сломался (сломали?) телемонитор в салоне, что гости уйдут к полуночи, что Сережа с дамой, значит, сразу спать не ляжет. Никакое самое квалифицированное "наружное наблюдение" такой информации дать не может. Сережу продал кто-то из его ближайшего окружения.

Кто?

* * *

- Сережа, умоляю, сегодня вечером не выходи из дома. Не пускай никого в квартиру. Не отвечай на звонки. Не подходи к двери.

Даже если бы я почувствовал опасность, послушался бы он меня?

Не знаю. Маловероятно. Еще менее вероятно, что это что-либо изменило. Раз прислали профессионалов, то они бы его достали в какой-то другой день. Однако мой опыт подсказывает, что другой день - это всегда другой день. Теоретически он приносит счастливый шанс. Многое может произойти за сутки. Дурацкая автомобильная авария. Рутинная полицейская проверка. Острый приступ аппендицита. Музыкант поскользнулся на ровном месте и сломал ногу. Отмена команды...

Теоретически шанс на отмену команды ничтожен. Дело запущено в ход. Не остановить. Однако мне как историку известны случаи, когда выигрыш во времени отворачивал злой рок. Например, после казни виконта Александра Богарне Жозефина сутки напролет рыдала в своей келье монастыря Кармелиток. (Не успел еще рассказать Дженни, а надо.) Жозефина ждала неминуемой гильотины. И вдруг непредвиденный инцидент в Конвенте (Робеспьер не захотел назвать имена заговорщиков), закончившийся Девятым термидора...

Другой день.

У меня нет доказательств. Просто интуиция, опыт. Настораживает вот что: те, кто дали команду, те, кто руководил "музыкальной группой", не только обладали прекрасной информацией, - они просчитали, какую информацию получит следствие! Они все взвесили заранее, обсудили и порешили, что эта информация устроит французскую полицию, что французам невыгодно будет копать глубже. Знакомый почерк мощной организации, самого крупного ответвления Системы. В чем они всегда были непревзойденные мастера - так это в искусстве запускать дезу. А тут все укладывалось в нужную французам схему. Сережа заработал миллионы на торговле с Россией, а потом свернул бизнес, ибо ему там угрожали. Очень важный для французов аргумент! Далее. Сережа разошелся с женой, коллекционировал топ-модели, купил в восьмом районе роскошную квартиру, кутил, посещал ночные клубы - то есть вырисовывается типичный (и привычный обывателю по газетным статьям) портрет русского мафиози.

Стоп. Опыт учит сдерживать эмоции и не поддаваться увлекательным гипотезам. Убийство в центре Парижа видного международного бизнесмена нонсенс, скандал, пощечина французской полиции - автоматически подымет на ноги все государственные спецслужбы. Если убийство заказано одиночкой - ему, одиночке, плевать на последствия. Если за всем этим стоит упомянутая нами организация, то это вопиющее нарушение негласной конвенции, причем в самый неподходящий для России момент. По идее, организация не осмелилась бы на такой шаг. Ведь в первую очередь французы зададут себе вопрос: у кого в Париже длинные руки? У наследников славных ВЧК, ГПУ, КГБ, под какой бы невинной аббревиатурой они сейчас ни чирикали. И изучат внимательно этот след. Как ни натаскивать профессионалов, они обязательно где-нибудь наследят. Следы не оставляют лишь херувимы - прилетают на крылышках.

У советских с французами всегда были сложные отношения (естественно, на уровне разведок). Даже в период своего расцвета и могущества советские аббревиатуры толком не понимали, когда французы знают и когда делают вид, будто не знают. Французы на многое закрывали глаза, ибо правила игры определяла высокая политика. А тут им бросали публичный вызов! Французы поднатужатся, кое-что найдут и заготовят ядовитый и очень неприятный ответ. Говорят, российские органы сильно перестроили и перетрясли. Но не до такой степени, чтоб они разучились смотреть дальше собственного носа. Значит, надо исключить участие российских аббревиатур. Риск непропорционален результату. Неужели Сережа кому-то так мешал?

Логично? Логично. Правда, при условии, что французы будут искать настоящих убийц, а не возможность сохранить свое благообразное лицо. В том-то и закавыка. Французам главное не подмочить репутацию Парижа, города, безопасного для иностранных бизнесменов. И легенда про русскую мафию для нынешних комиссаров Мегрэ - манна небесная!

Я читал все, что писала французская пресса про "загадочное убийство". Писали взахлеб. Разумеется, под диктовку полиции. Так вот, уважаемые леди и джентльмены, это внутренние разборки между русскими. Это русские дела. Кто-то у кого-то зажилил миллионы. И русская мафия скорректировала. К вам, почтенные леди и джентльмены, герры, синьоры, шейхи и ханы и прочие мадамы и месье из Японии, Малайзии и Сингапура, - к вам русская мафия не имеет никакого касательства. Можете спать спокойно под сенью "Девушек в цвету" и Эйфелевой башни.

Насколько мне известно, были существенные детали, которые никак не укладывались в версию про русскую мафию, упрямо выпирали острыми углами. И я хочу знать, действительно ли следствие их сознательно не заметило, или следствию помогли не заметить, или совпало то и другое?

* * *

С каждой женщиной (не очередной бабой, а Женщиной Твоей Судьбы) надо начинать все сначала. Как будто заново родился. Это не армия, где тебя перебросили в другую часть (в другую страну) и ты продолжаешь служить в прежнем чине. Нет, начинаешь рядовым. Прежние заслуги тут не признаются, наоборот, вредят. Допустим, в прошлой жизни (с другой) вы были генералом, и если женщина вас принимает таким (что логично с точки зрения мужчины), это не показатель сильной любви, это показатель, что женщина еще не уверена в своей силе. Не беспокойтесь, уверенность придет. И тогда вас, лопоухого салагу, погоняют с полной выкладкой по плацу, вам напомнят ваше генеральское бахвальство, три шкуры сдерут, пока в ее глазах, женщины, вы не заработаете первую сержантскую лычку. Внешняя похожесть - обманчива. Каждая женщина - особая планета со своим неповторимым климатом. Не приспособитесь - сдохнете от перепадов давления, от мороза или солнечного удара. Женщину надо изучать, приручать (приручаться), вызубрить наизусть имена тех, кто с ней был раньше (Постепенно вам их сообщат. Не всех. Минимум, необходимый для вашей акклиматизации), и полные имена ее многочисленных родственников (ближних вы быстро запомните, но если пренебрежете дальними - совершите серьезную ошибку!). Классический пример - роман Жозефины с капитаном Жеромом Готаром. Оба пылали страстью, и капитана отпускали из казармы с субботнего вечера до утра понедельника. Так о чем с ним говорила Жозефина в течение воскресного дня? О чистой и высокой любви? Нет, перемалывала косточки всему семейству Богарне и без умолку болтала о своих тетках, кузинах и кузенах, оставшихся на Мартинике. Правда, Жозефине и капитану казалось, что у них в запасе вечность.

Всем так кажется.

Не успел еще рассказать об этом Дженни, а надо бы...

Словом, выражаясь современным индустриальным языком, требуется длительный период обкатки, притирки, регулирования клапанов, зачистки контактов и подкручивания гаек.

У нас с Дженни произошло чудо. Точность космической стыковки. Космическую стыковку готовят годами, репетируют на тренировках, просчитывают компьютерами. Впечатление, что нас давно подготовили друг для друга и безукоризненно вывели на единственную встречную орбиту. Я ее органично принимаю такой, какая она есть, будто она специально для меня создана. А Дженни утверждает, что меня ей доктор прописал. Лишь однажды она подкрутила гайки (и мне мозги), когда я слишком уж важный вернулся из Вашингтона. Молодец! Среагировала сразу, не холит, не хранит в себе отрицательные эмоции...

Каждая женщина - особая планета. После долгих странствий я попал туда, где мне легко дышать. И не имеет значения, кем (и с кем) я был раньше. Ваше Императорское Величество, сделайте божескую милость, примите своего верного слугу из парижского дистрикта!

* * *

Дженни тормозит у светофора. Я выскакиваю на тротуар (нет даже времени поцеловать Самую Красивую и Самую Любимую девочку на свете - сзади гудят), машу рукой Эле и чешу по стритам и авеню Лос-Анджелеса. Держу приличную скорость. Скорость рейсового автобуса (в час пик). Быстрая ходьба, как всегда, доставляет мне удовольствие. В принципе, я неприхотливое животное. Для полного счастья мне надо: а) спать с Дженни, б) десять километров пешком ежедневно. И еще я предвкушаю, как засяду в библиотеке, погружусь в книги, буду выписывать на листки цитаты - моя привычная работа. Не волнуйтесь, я придумаю курс лекций, это поначалу я нервничаю - вдруг не получится? В данном случае "вдруг" исключено. Всегда получалось.

Поток машин, спускающийся с Лорел-каньона, развозит клерков по офисам. В Лос-Анджелесе на службу не ходят. Ездят. На магистралях интенсивное движение, а тротуары пусты. Скоро откроются продуктовые лавочки, магазинчики одежды и радиотоваров, парикмахерские, ресторанчики, поликлиники, врачебные кабинеты, двери госпиталей. (Медицинских учреждений в городе огромное количество. Люди здесь или портят глаза за компьютерами или лечатся.) Тогда появятся прохожие. Пока лишь редкие бомжи проверяют свой убогий инвентарь на скамейках, где они ночевали.

Но что это? То тут, то там я замечаю бестелесные фигуры. Словно призраки возникают в бензинном мареве. Они, шатаясь, бредут мне навстречу, глотая воздух ртом, как рыбы, выброшенные на песок. Приглядываюсь. Конечно, это не фантомы. Старики, страдающие от бессонницы, от артритов и склерозов, от сердечных и почечных приступов, старики - лысые, с седыми патлами, сгорбленные, с вздутыми на ногах венами - старики, одетые кто в майки и шорты, кто в ночные пижамы, кто в светлые и темные цивильные костюмы...

В Шерман-Окс их не видно. Они ведут другой образ жизни. Наверно, купаются в своих бассейнах и играют в теннис на закрытых кортах. А в этом районе города, лишенном тени деревьев (Правда, вот торчит высоченная пальма. Кому, когда пальма давала тень?), старики утречком выползают на улицы, чтобы подышать прохладой. Через час безжалостное, раскаленное, стальной голубизны небо Лос-Анджелеса сольется с землей и загонит их, как тараканов, в щели до позднего вечера. Но поздним вечером в центре города старики предпочитают не высовывать носа из многоквартирных домов...

Почему я раньше не обращал на них внимания? Почему мне кажется, что они заполнили тротуары? Да нет, не заполнили. Они действительно двигаются, как призраки, бочком, по кромке тени от домов, стараясь не попасться никому на глаза. Однако я невольно вздрагиваю, когда мимо косолапит очередной стодвадцатикилограммовый фантом с отвислым животом, с дряблыми щеками в красных прожилках, с отвратительной бородавкой на подбородке и бессмысленным - точнее, устремленным в глубь себя, в свои болезни и хвори - взглядом. Это мне знак? Предупреждение?

Прочь! Я не был таким и никогда не буду! Не хочу!

Резко увеличиваю обороты. Чувствую, как приятно пружинят мышцы ног. Я сильный и здоровый зверь, способный отмахать двадцать, тридцать километров без устали. Давно остались позади кварталы, где водятся привидения, я шагаю по широкой авеню с дорогими магазинами и ресторанами (пока закрытыми), и впереди вырастает здание библиотеки.

Жизнь прекрасна и удивительна!

Удивительна тем, что в девять утра, то есть среди бела дня, кто-то меня преследует. И не из области духов. Черный "рейнж-ровер" неторопливо катит за мной. Ну, если я вообразил себя зверем, то тогда, естественно, охота. Сворачивать на боковые, совсем безлюдные улочки глупо. Я сильное животное, но у "рейнж-ровера" больше - как их? - лошадиных сил. И потом мне самому интересно: от кого привет?

До библиотеки два блока. Черный "рейнж-ровер" меня обгоняет, останавливается, из кабины вылезает блондин в кожаной куртке. Комплекция штангиста. Ждет. И по мере моего приближения его лукавая рожа расплывается в улыбке.

- "Я милого узнала по походке". Еще помните русские песни? А я думаю, кто это несется с такой скоростью? Что-то больно знакомое... Антон Валентинович, какими судьбами?

* * *

Какими судьбами? Много чудес было во время горбачевской перестройки, а одно из них - когда в Москве пропали такси. То есть вроде бы такси не отменяли, зеленые огни мелькают здесь и там, но никто не тормозит. Почему? Или все спешат по вызову, или их прикрепили к учреждениям, или таксистам надоело возить пассажиров и они решили просто так кататься? Загадка. Однако ушлый народ ломать голову над загадкой не стал, ушлый народ мигом сообразил, что если такси не существует (или существует лишь в качестве декорации, части городского пейзажа), то появилась замечательная возможность левого заработка для тех, у кого собственная "тачка", или "мотор". Ну, а самые хлебные места подкалымить у вокзалов и в аэропортах. И конечно, самый выгодный пассажир - иностранец. И вот однажды дежурит Саня в Шереметьево, радио объявило прибытие самолета из Парижа рейсом "Эр Франс". Значит, смекает Саня, иностранец попрет фирменный, неподдельный, советские летают только Аэрофлотом. Иностранец, естественно, прет на стоянку такси и ничего не понимает. Нет "волг" с зеленым огоньком и с шашечками на борту, исчезли, как динозавры, зато со всех сторон ушлый народ предлагает подбросить в столицу страны победившего социализма без счетчика и цену запрашивает феерическую. Иностранцы хоть и прибыли из царства свободной инициативы, но к такому беспределу не привыкли. Сбились в кучу на стоянке, балакают между собой на ихнем наречии и, видимо, надеются на Второе Пришествие, мол, с небес спустится государственный таксомотор... У Сани свой метод. Он заприметил молодого иностранца богатырского роста с маленьким чемоданчиком (такой не испугается сесть в машину к частнику, а то ведь распустили слухи, будто в Шереметьево орудует банда уголовников), протиснулся к нему (к иностранцу, не к чемоданчику) и вежливо продекламировал выученную наизусть английскую фразу: "Добро пожаловать в Москву. Меня зовут Саня. Домчу с ветерком по любому адресу за 50 рублей. Совсем недорого, сэр". Саня полагал, что если уж он, Саня, выучил эту фразу, то иностранец, из какой бы Африки ни приехал, обязан ее понять, а далее они объяснятся на пальцах. Иностранец ответил длинной руладой черт знает по-каковски, и Саня выдержал ее, руладу, как выдерживал артобстрел в Афганистане - с бесшабашной улыбкой, чуть втянув голову в плечи.

- Твою мать, Саня, - сказал иностранец на чистом русском, - учить тебе надо английский, без английского в этом мире пропадешь. Согласен меня возить целый день за триста рэ?

Саня не поверил своему счастью. Триста рублей? В конторе "Моспосжоптрансэнерго", где Саня числился экспедитором, ему платили сто шестьдесят пять рэ в месяц. Триста в день? Не иначе как с неба. Ну, а бюллетень оформить в поликлинике не проблема.

Саня подъезжал к гостинице "Советская" ровно в 8.00 утра. Рабочий день иностранца был расписан до минуты. Мотались по министерствам, комитетам, техническим институтам. Вечером он ужинал с кем-то в ресторане, и по рылам приглашённых, по их манере поведения Саня догадывался: номенклатурные пташки. Саня честно ждал в назначенном месте, не соблазнялся возможностью улизнуть на часок, подхалтурить - сидел в машине, читал газеты, перекусывал бутербродом, пил из термоса кофе. Иностранец знал: в любой момент Саня с "жигуленком" под рукой. Домой Саня возвращался за полночь (с тремя сотнями в кармане), но ровно в восемь утра вымытый, выбритый, в свежей рубашке (научился у иностранцев!) Саня у "Советской".

Как-то раз они пообедали в "Якоре" (иностранец настоял), и Саня успел немного рассказать о себе: воевал в Афганистане, в спецназе, ранен, награжден, вернулся в Москву героем, и тут выяснилось, что "афганцы" на Родине никому не нужны. Саня не жаловался, наоборот, напирал на то, что ему еще повезло: купил по дешевке старенький "жигуль", заменил почти все узлы на новые (шахер-махер с конторским автопарком), и вон как "жигуль" хорошо бегает, помогает свести концы с концами. Сане важно было показать иностранцу, что он, Саня, парень не промах, может еще пригодиться, когда иностранец опять приедет, а то ведь даже адреса Сани не записал, ни телефона, ни фамилии, но иностранец про мухлевку с запчастями слушать не стал - взглянул на часы.

В последний день совсем запарились. Всюду опаздывали. Тем не менее за пять минут до объявления посадки на вечерний парижский самолет Саня подрулил к перрону Шереметьево. Иностранец достал из чемоданчика пластиковый мешочек с пачками советских банкнот:

- Саня, здесь семьдесят тысяч. Мне их вручили сегодня, и я не успел ими распорядиться. Боюсь, что на таможне могут застукать и отобрать. Прилечу через неделю рейсом "Эр Франс". Встретишь и отдашь.

Саня вел машину из аэропорта, намертво вцепившись в баранку. Чокнутый иностранец! Доверить человеку с улицы семьдесят тысяч! Это же целое состояние хватит на новую "Волгу", на дом, на полжизни!

Иностранец не прилетел ни через неделю, ни через месяц. Каждый день Саня упрямо приезжал в Шереметьево к назначенному рейсу. Ждал, высматривал, чертыхался. Через полтора месяца Саня увидел в толпе пассажиров знакомую высокую фигуру и чуть не заплакал:

- Сережа, твою мать, за что ты меня так мучил?

Вот так переплелись их судьбы, и неизвестно, кому больше повезло. Скажут, Сане. Мог ли он себе представить, в горах Афгана или в подвале конторы "Моспос" (и так далее), что когда-нибудь пересядет на "вольво", на "ауди", на "пежо-605", "мерседес-500" (вехи для шофера, который собственноручно перебрал свой первый "жигуленок") и будет крутить руль по ухоженным автострадам Франции и Швейцарии, жить на приморской вилле на Корсике, кататься на лыжах в Альпах, летать на частных самолетах? А я скажу: повезло Сереже. В период, обозначенный еще Марксом как первоначальное накопление капитала, в период, где нравы американского Far West перемешались с российской дикостью, когда считалось хорошим тоном облапошить, нагреть, кинуть ближайшего друга и партнера, рядом с Сережей (или за его спиной, вплотную, не отходя ни на шаг) оказался самый преданный ему человек, надежный тыл, охрана и прикрытие.

Потом наступил период (не предсказанный ни в каком учебнике мировой экономики - русское изобретение!) планомерного отстрела отечественных и зарубежных крупных предпринимателей. Сереже сняли копию со списка на "уничтожение". Сережа числился на пятнадцатом месте. Тринадцать перед ним были убиты. Четырнадцатого, Березовского, будущего секретаря Совета Безопасности при президенте Ельцине, только что взорвали в "мерседесе". Березовский чудом остался жив. Сережа понял, что никакая охрана в Москве (а его охраняли отставники-ветераны Девятки, бывшего управления КГБ) не спасет от пули снайпера. Сережа закрыл все свои дела в России...

Но это уж другая история.

Саня знал про Сережу все (до момента, пока Сережа окончательно не покинул Москву), ou presque. Гораздо больше, чем я. Нам было о чем поговорить.

* * *

- Антон Валентинович, - по русской привычке Саня называл меня по имени-отчеству, - местные черные товарищи (видите, в Америке я тоже научился не произносить слово негр) кожей чувствуют, с кем имеют дело. Попал я тут вечером в район, в который лучше и утром не попадать. Спустило колесо. Я его подкачал. Смотрю, под фонарем стоит группа черных товарищей - кричат, громко смеются. Может, и не надо мной, может, анекдоты рассказывают, может, у них такая манера беседовать, но мне это как-то не понравилось. Я пошел на них. Они смолкли, расступились. Я дошел до перекрестка, повернул обратно. Они снова в куче и громко "ляля-ляля". Я опять прямо на них. Они сделали вид, что не обращают на меня внимания, но пропустили, как по коридору. Ну не шляться же мне взад-вперед, я не рейсовый автобус. Сел в машину и уехал. И на лбу у меня не было написано, что я спецназовец.

"Они подумали, - подумал я, - что если человек так упорно лезет на рожон, значит, из полиции".

Саня сообщил много историй, вполне пригодных заполнить пустые страницы моего досье. Однако именно эта история, сбоку припека, к делу отношения не имеющая, заставила меня задуматься. Ведь я не похож ни на полицейского, ни на спецназовца, обученного приемам рукопашного боя без оружия. И годы, увы, не те. И если я попаду в такую ситуацию - передо мной не расступятся. Разумеется, в отличие от Сани, я не буду искать приключений на свою голову. Но особенность подобных ситуаций в том, что они сами тебя находят, причем в неподходящий момент. (А бывает подходящий?) Дженни бесстрашно разгуливает по своему кварталу, где муниципальные власти экономят на освещении улиц. Неужели она не боится за себя или хотя бы за Элю? О преступности в городе ежедневно трубят по всем каналам телевидения. Моя любимая девочка не смотрит ящик? Нет, она просто привыкла, что с ней и Элей всегда был Джек, профессиональный боксер. Как-нибудь отобьется. И эту привычку чувствовать себя в безопасности рядом с мужиком автоматически перенесла на меня.

Я польщен, моя девочка. Спасибо за доверие. Такое доверие надо оправдывать. И еще я подумал: о чем же я раньше думал? Ведь думать-то нужно!

И в очередной раз, когда Дженни собралась вечером в "Only woman", я тихонько заткнул себе под пиджак, слева за пояс, пистолет.

...Если выбирать окружной путь к "Only woman", не пилить прямо на Вентуру, то вечером Шерман-Окс - сказка. Вся эта ботаника, от пальм и лимонных деревьев до цветочных клумб и подстриженных лужаек, все посаженное и взращенное, чтобы подчеркнуть индивидуальность домов, - все это вечером создает атмосферу таинственности и загадочности, а главное, дает то, чего не хватает Лос-Анджелесу, - прохладу. И есть улицы (те, которые мы выбираем), где хоть на одной стороне тротуар, и Эля может спокойно рулить до перекрестка, не опасаясь редких машин. И машины в здешнем ботаническом раю воспринимаются не как законные хозяева города, а как заблудившиеся заводные жуки со светящимися глазами. Когда Эля проезжает перед домом, защищенным сигнальным автореле, вспыхивают направленные фонари. Беззвучный салют! Снова ныряем в темноту. Моя правая рука спускается с плеча Дженни, ниже и ниже... Пользуюсь темнотой и безнаказанностью... Я иду с любимой женщиной. Всего лишь. Миллионы людей на земле так гуляют. Привыкли. Для них это обыденность, рутина. Не понимают своего счастья. Я понимаю. Люди по природе своей - мечтатели. Как бы замечательно им ни было сегодня, они надеются, что завтра или в обозримом будущем им станет еще лучше. Два королевства, два миллиона, еще одна выигранная война! В моей жизни тоже случалось хорошее, да я, как и все, не умел этого ценить. Теперь научился. Будет ли Дженни моей женой или я буду мерить шагами тюремный дворик - никому не известно, решается где-то в небесной канцелярии. Однако я знаю точно, что в последний момент перед тем, как попасть на баланс небесной канцелярии, я увижу - если не наврали, если правда, что перед смертью вспоминают самый счастливый миг, - я увижу темные улицы Шерман-Окс и себя, идущего в обнимку с женщиной (В обнимку? Гм...) за трехколесным велосипедом ее ребенка, и умру в надежде продолжать прогулку в том же составе (когда-нибудь!) по райским облачным кущам, скопированным с этого ботанического ансамбля.

Голос доктора Фауста: "Остановись, мгновенье, ты прекрасно!"

Эля послушно останавливается. Велосипед почему-то не желает влезать на тротуар. Нет пологого съезда. Мы помогаем Эле преодолеть бордюр, и она весело катит под горку. Дженни пытается прижаться ко мне слева, но я, как бы машинально, пропускаю ее вперед и обнимаю правой рукой. Слева ко мне нельзя, моя девочка, иначе возникнут ненужные вопросы.

Шпионка! Поднялась в кабинет неслышно, как тень, застала меня врасплох:

- Тони, это опасно?

Проигнорировала мою слабую попытку запудрить ей мозги. Протянула ладонь.

- Дай. Не заставляй меня расстегивать твой пиджак.

То, что потом она говорила, не имело значения. Имело значение то, что меня заподозрили в трусости. Это я прочел в ее глазах. Не прямой упрек - сомнение, скажем так, в моих каких-то качествах...

Я жутко обиделся. О'кей. Обещаю, больше такого не повторится. Я тоже гордый. Конечно, зря ты меня обезоруживаешь. Если... Впрочем, если да кабы, я всегда буду виноват. Так уж устроена жизнь. Придется надеяться на Бога, что само по себе ненадежно, учитывая наши сложные с Ним (да простят мне дерзость!) отношения, сложившиеся вопреки элементарной логике или по логике, которую я, честно говоря, до сих пор не могу понять.

* * *

Иногда я думаю (все-таки я еще думаю, уже похвально!), что я олух царя небесного. Сидишь дома, как старый гриб под кустом, и уверен, что молодой женщине такой образ жизни тоже нравится. Осел и болван! Ей же нужно общество, нужно, чтоб на нее смотрели, нужны выходы, и на выходах - сверкать, мелькать, привлекать внимание особ мужского пола. Как Дженни обрадовалась, когда нас пригласили на прием к Джорджу! Я принял меры предосторожности: категорически выступил против ночной прозрачной рубашки (чуть прикрывающей попу), которую Дженни почему-то называла модным платьем для выходов. Вздохнув, Дженни облачилась в светло-серебристые колготки, светло-голубой костюмчик (длина юбки совпадала с длиной пиджака), поверх накинула белый двухметровый шелковый шарф. Простенько? Но ведь взрывчатая смесь составляется из простых компонентов. Получилась бомба адской силы. Гостей в доме Джорджа набилось человек сто, и моя бомбочка рванула уже в дверях, в смысле рванула от меня (никакая цепь, золотая или якорная, ее бы не удержала), и пошла по рукам. Здравомыслящий муж в этих случаях обязан не возникать и не мешать молодой жене кружиться, как говорили в старину, в вихре вальса. Пару раз мне показалось, что ее вот-вот уволокут на второй этаж в спальни и там трахнут... Дженни сказала бы: "Ну и комплексы у тебя..." На самом деле, конечно, мне доставляло удовольствие наблюдать за ней и сознавать некоторую свою принадлежность к возмутительнице спокойствия.

На приемах такого рода обычно несколько центров притяжения (кроме столов с закуской и выпивкой). Народ крутился около Дженни, народ крутился около пожилого джентльмена (по виду Морган Рокфеллерович или Рокфеллер Морганович), народ ошивался возле вальяжного типа в костюме, как будто пошитом из стодолларовых купюр (черт знает из чего пошит, однако даже для меня, ничего в этих высоких материях не смыслящего, было ясно, что костюмчик тянет тысяч на десять зелененьких. А всезнайка Дженни потом сказала: "От Версаче"). Вальяжный тип стоял ко мне спиной и веселил публику шуточками и прибауточками. Я же уединился с бокалом "Chateau "Cadet Bon" и следил за траекторией передвижения белого шелкового шарфа. Тут меня зацепил Джордж, хозяин дома, и не успел я опомниться, подвел к вальяжному типу, развернул его за плечи на 180 градусов и представил меня.

- Элитарный профессор собственной персоной! - со светской небрежностью воскликнул вальяжный тип. - Приятно удивлен встретить вас в Штатах.

Он был действительно приятно удивлен. Известный парижский прохиндей, мифоман, ничтожество. Во Франции он бы не посмел ко мне приблизиться. Я бы ему руки не подал. Увы, было бы некорректно портить настроение Джорджу. Пришлось пожать вялую клешню соотечественника-гастролера, произнести: "Чииз", и стремительно отвалить как можно дальше.

"Chateau "Cadet Bon" в моем бокале приобрело вкус уксуса. Так тебе и надо, олух царя небесного, осел и болван! Давно пора принять аксиому, что в Америке принимают по одежке. Я все еще живу, как во времена битников и хиппи. Мне плевать, во что человек одет. Джордж ничего плохого не хотел, он руководствовался американскими понятиями. К нему на прием затесались два француза. Один, в скромном костюмчике, скучает в уголке. Другой, в роскошной шкуре от Версаче, блистает в обществе. Долг радушного хозяина - подвести того, кто победнее, к тому, кто пошикарнее: пусть не чувствует себя золушкой...

Если копнуть глубже, то все дело в моей собственной гордыне. Я забываю, какая эпоха на дворе. Император мог позволить себе оливковый сюртук. Король Карл Четырнадцатый носил военный мундир без погон. Мишура в одежде им не требовалась. Все и так знали, кто они. А заплутавший в истории профессор Сан-Джайст полагает, что потертый костюм от Ив Сен-Лорана, купленный в доисторический период, придает некий романтический орел...

"Ладно, - подумал я (на приеме все развлекались, а я думал), - вернешься домой, тщательно помоешь руки и забудешь клешню от Версаче". Джордж сказал, что у прохиндея дела в Голливуде? Очередной прохиндейский миф, крючок для наивных американцев. Впрочем, нынче голливудская продукция на таком низком уровне, что вполне совпадает с интеллектуальным уровнем парижского прохиндея и ничтожества.

Что касается меня лично, то я, блюдя репутацию европейской элиты, решил подняться на другой уровень - на несколько ступенек по лестнице! - и не с тем, чтобы перехватить Дженни в момент, когда ее уговорят совершить экскурсию в спальни второго этажа, а с тем, чтобы наслаждаться редким спектаклем: моя девочка снимает сливки Лос-Анджелеса!

Все-таки иное зрелище, чем ее ординарный визит в супермаркет. Больше выбора. Иные стимулы. Что отражается, как в зеркале, на ее лице. Тоньше нюансы. Улыбка, пол-улыбки, четверть улыбки, улыбка краешком губ, розовеют щеки... Какая богатая палитра! И внезапный искренний смех, захватывающий ее собеседников...

И я загадал: если Дженни почувствует, что я на нее смотрю, если обратит на меня внимание - значит, у нас все будет хорошо.

Чем она так увлеклась? Какие сети ей расставляет бульдожий толстяк в богемной бабочке? "Дорогая незнакомка, у меня в кармане сто тысяч долларов. Не соблазняет?" Дженни с легкой усмешкой сверлит его глазами, и я представляю себе вызванный этим эффект. Толстяк на седьмом небе (с новой бабочкой) или (мысленно) в спальне второго этажа.

Короткий приколочный взгляд в мою сторону. Проверка, удостоверилась, что я никуда не делся. Уф!

В машине Дженни сообщила: нас пригласили на виллу в Малибу к модному фотографу.

- Тоничка, нам нужны такие связи. И я тебе куплю новый костюм. Заметил, там был один француз в тройке от Версаче? Ты еще к нему подошел.

(Я к нему подошел?! Вот так теперь все и будут говорить, и прохиндей - в первую очередь. Несмываемое пятно в моей биографии.)

- Скажи, тебе трудно быть прилично одетым? Морально тяжело? Отречение от святых принципов молодости? Ты у меня скрытый санкюлот.

- А кто такие санкюлоты?

Как я подозревал, Дженни полагала, что санкюлоты - это революционеры-якобинцы, которые не носили штанов. В чем же они тогда ходили, моя девочка?

Я ревностно заполнил пробел в ее образовании, хотя осталось ощущение, будто ждали от меня не этого исторического опуса...

- Ты давно знаком с Джоржем-миллионщиком? Ну твой приятель, хозяин дома. Процветающий тип.

В двух словах я рассказал о наших с ним отношениях. И все соответствовало истине. Но, говоря о Джордже, я имел в виду и другого типа, ханурика от Версаче. Так получилось, что когда-то я и ему помог (не Версаче, а ханурику). И по инерции я смотрю на него сверху вниз. А времена меняются, люди - правильно, что делают люди? - растут, и лишь я застыл на месте. Или, скажем так, мир несется по фривеям на автомобильных скоростях, а я плетусь по задворкам в карете прошлого.

* * *

За что я все-таки люблю своих соплеменников? Они выдали миру гениальную формулу: cherchez la femme! Наверно, было так. Алхимик мучился в поисках магического камня, залез по уши в долги, король субсидировал расходы, потом королю надоело. Вызвал алхимика пред светлы очи. Золото на бочку или повешу! "Ваше Величество, - завопил, как бы сейчас у нас написали, лжеученый, - не велите казнить, велите миловать, я нашел, нашел магические слова (король встрепенулся) - да не для золота, для руководства в повседневной жизни. Вот они: "Ищите женщину". "Каналья, - взревел король, - пове... впрочем, стоп, в этом что-то есть. Вы как хотите, а я пошел. Каналью - гнать со двора. Пусть живет".

Ищите женщину! Вот волшебный ключ ко всему.

Генерал Бонапарт легко и играючи провел свою итальянскую кампанию. Ни один полководец за всю историю человечества не одерживал в такой короткий срок на ограниченной территории стольких блистательных побед. И никогда больше Наполеон не смог повторить своего шедевра. А почему? Австрийцы подставлялись? Мечтали, чтоб их побили? Такого не бывает. Австрийцы искали тактику и стратегию, как отразить сумасшедший натиск французских войск. А генерал Бонапарт искал женщину, искал свою Жозефину. Где Жозефина? Почему не приезжает в Италию? Приехала? С кем? Неужто правда у нее роман с этим жалким интендантом? Где они прячутся? Бонапарт и на Аркольский мост поперся под убийственный огонь, ибо ему было плевать, кто и из чего стреляет, он искал Жозефину. Австрийцы оторопели. Их учили, что генералы должны командовать с высотки, позади батальонов, а не бежать впереди солдат со знаменем. Грубейшее нарушение всех военных заповедей! Немудрено, что у австрийцев ружья опустились...

Ну ладно, меня опять занесло в Историю.

Моя история понеслась галопом в день рождения Эли, в русский ресторан, когда с 2.35 пополудни (засек время) все приглашенные - милые приличные люди (я же их знал ранее) и, между прочим, в солидном возрасте - начали пить водку и коньяк, уплетать селедку, ветчину, копченые и вареные колбасы, салаты "оливье" и с крабами, красную рыбу и красную икру, соленые огурцы и квашеную капусту, котлеты по-киевски, шашлыки по-карски... И это в городе, жители которого падают в обморок от каждой лишней калории! Выпьют, закусят, попляшут. Попляшут, выпьют, споют. Поедят, попляшут, выпьют. Галоп. Я взирал на разудалое русское пиршество и уже ничему не удивлялся. Не удивился и тогда, когда меня подхватила накрашенная дамочка с глазами - я знаю эти глаза, точнее, не глаза, а на что способны обладательницы таких глаз: это гусары в юбках, они атакуют мужчин сломя голову! Дамочка прижалась ко мне и оглушила литературной цитатой. Повторяю, я решил ничему не удивляться, но тут было явное смещение жанров. Дорогая, или демонстрируете свои телеса, или образованность - одно из двух. Я попробовал взять некоторую дистанцию, перейти с галопа на рысь. Как вас... ах, да...

- Зина, я, наверно, разучился танцевать. Отсутствие тренировки. Извините. Вернемся к столу?

- Профессор, вы шикарно танцуете. С вами так приятно. Вот неделю назад в ресторане "Арбат"... Не бывали? Клевое заведение. Дженни вас держит взаперти, а я готова служить гидом... Так вот. Последний раз я танцевала в "Арбате" с Димкой Кабановым, есть такой жуткий приставала, так это был стыд. Он еле ноги волочил. Может, сильно выпил?

"Там-та-ра-та-та, там-та-та!" - взвыло с русским акцентом аргентинское танго. Я спешно вытащил из заначки самый свой обвораживающий взгляд (если только он подействует, если не истек срок годности) и крепко прижал к себе Зину. Дурак! Столько времени потратил попусту. Cherchez la femme!

Наконец-то я нашел нужную мне женщину.

* * *

Я рассказал Сане о своей неслыханной удаче. И пока он меня вез от дома до библиотеки (тоже сложился ритуал), мы обсудили разные варианты. Сане надо было бы работать не в гараже, а в прокуратуре. Он не ведал сомнений. Конечно, Кабан, кто же еще? Он подвесит Кабана за... и тот, визжа и вереща, выложит все. И вообще, он всегда относился подозрительно к партнерству Сережи с Кабановым, считая, что Кабанов пользуется щедростью Сережи и обманывает его. Кабанов пытался переманить Саню к себе, обещая большие башли. Саня ответил, что на первый раз он прощает Кабана, при повторном предложении - переломает ему ребра. Поэтому, как только Саня окажется с Кабаном в закрытом помещении, Кабан сам тут же расколется и сообщит все, что знает, и все, что не знает - на всякий случай. А потом Саня все равно подвесит Кабана за... Кабан этого заслуживает.

- Саня, есть такой термин, как презумпция невиновности, - возражал я. Доказательства нельзя выбивать угрозами или физической расправой. Мы проверяем одну из версий. Если господин Кабанов станет юлить и врать, я это пойму. И сделаю соответствующие выводы. Включая...

- ...подвесить Кабана за...!

- Саня, ты был бы незаменим в Революционном трибунале!

- Это где и когда?

- Это во Франции и далеко в Истории.

- И там подвешивали за...

- Тогда рубили головы.

- Крутые ребята! - восхитился Саня.

Я не сказал Сане, что не хочу его впутывать ни в какие истории. Он бы не понял и обиделся. Память о Сереже ему была так же дорога, как и мне. Я лишь туманно намекнул, что благодаря старьм связям у меня есть возможность выйти сухим из воды, а Саня загремит. И накроется его бизнес. И пропадут даром все его усилия наладить в Америке новую жизнь. И Сережа, который содействовал Сане в получении эмиграционной визы в США, - Сережа, будь он жив - этого бы не одобрил.

- К тому же, - добавил я, - Мы еще не оказались с Кабаном в закрытом помещении. Вот это надо организовать, организовать через Зину. А с Зиной дело тонкое и щекотливое.

- Подумаешь, - фыркнул Саня. - Эту тонкость могли бы поручить мне. Вы, Антон Валентинович, разучились общаться с дамочками. Я ничего не хочу сказать про вас плохого. Вы просто забыли, что бывает с бабой, когда она получает седьмую палку в ночь. Наутро в назначенное место она мне приволочет черта лысого. Как уж исхитрится и изловчится - ее проблема. Но приведет. Помню, в Афгане попал в санчасть. Медсестра ко мне льнет. Взводный оценил обстановку. "Саня, ребята на тебя надеются. Отдери девочку так, чтоб отоварила нас спиртом". Антон Валентинович, я не хвастун. Спирт в Афгане был дороже валюты. Но я обеспечил спиртом мой взвод.

Признаться, такая аргументация была для меня неожиданной. И не в конкретном случае, а, скажем так, в плане философском или общежитейском. Действительно, какая-то область отношений между мужчиной и женщиной, вернее нюансы отношений, вернее - количество нюансов - увы, мне уже недоступны. Недоступны мне. Что же касается Дженни... Если когда-то кто-то ее коснется, получит доступ, если даже рассматривать гипотезу Сани теоретически, гипотезу "седьмой палки" (...извините...), то... Мне лучше зажмурить глаза и "то" не рассматривать.

* * *

- Я забегу на полчаса к русской маникюрше. Ты погуляешь или зайдешь со мной?

Когда так ставят вопрос, значит, надо зайти.

Полутемная квартира с мрачными низкими потолками. Русская маникюрша-надомница (между прочим, чистопородная еврейка) зажгла лампы над столиком, разложила режущие и пилящие слесарные инструменты. Я сел рядом с ней. Маникюрша занялась руками Дженни, а я занялся созерцанием светлого лика моей визави. Иногда светлый лик прикусывал губу, и я шипел: "Зачем вы ей делаете больно?" "Я зачищаю", - хладнокровно отвечала слесарь-инструментальщица. Дженни делала вид, будто не обращает на меня ни малейшего внимания и обсуждала со своей мучительницей какие-то глупости. Из углов безмолвно вылезали домашние. Тоже полюбоваться божественной красотой? Боюсь, что это меня демонстрировали публике. Когда публики скопилось достаточно, Дженни, не отрывая глаз от своих пальчиков, бросила небрежную фразу: "Вот возьму и уеду в Париж"...

Раздался голос доктора Фауста.

И еще я помню дождь. Настоящий дождь (Калифорния когда хочет, то может!), с потоками воды на мостовой, с водяными пузырями, прыгающими по лужам. Мы с Дженни вышли на балкон и слушали музыку низвергающихся струй и вдыхали пьяняще-свежий запах ливня.

"Остановись, мгновенье!" - опять взывал доктор Фауст. Честное слово, я понимал, что мгновение прекрасно, но остановить его не мог.

К тому времени, повторяю, события понеслись галопом, я их подстегивал (продолжая интригу с Зиной), я носился за ними на "рейнж-ровере" Сани, и вот эта нечаянная радость мгновений, приоткрывающих смысл жизни, мне казалась всего-то лирическим отступлением от основного сюжета.

* * *

С Саней мои отношения были простые и ясные. Тогда, на Беверли-Хиллз, сев в его "рейнж-ровер", я сказал: "Саня, если бы ты был в Париже в те дни, ничего бы с Сережей не случилось". Я сказал это без всякой задней мысли, ибо действительно так думаю до сих пор. Для человека с характером Сани этих слов достаточно, чтобы следовать за вами сквозь огонь и воду, прямо в медные трубы. К тому же у Сани имелась необычная цель, своего рода идефикс: подвесить Кабана за... Я нуждался в его помощи, однако поставил себе задачу не доводить Саню до медных труб. То, что называется "медными трубами", я пройду сам в гордом тюремном одиночестве. Я опасался лишь того, как бы его бизнес не вылетел в элементарную трубу. В гараже машины ждали ремонта, а Саня мотался со мной по Большому Лос-Анджелесу. Французы в подобных ситуациях говорят кратко и исчерпывающе: desole.

Моя интрига с Зиной была противоречива и запутанна. Зина являлась ключевой фигурой, я должен был ее использовать. Но мне всегда претило использовать женщин в каких-то корыстных целях, кроме как по прямому назначению. В данном случае "прямое назначение" (пардон) абсолютно исключалось. Поэтому отношения с Зиной строились по принципу сослагательного наклонения. Я встретил вас, ах (если б не Дженни), такую привлекательную и подходящего мне возраста (если 6 не Дженни), вполне вероятно, я нашел бы с вами тихую гавань (почему-то в общении со мной тема тихой гавани - главный козырь у всех баб. Неужели я похож на отставного пирата?), да, возможно, сложилась бы семья (если 6 не Дженни) и кого-нибудь бы родили, я еще на это способен, но моя судьба - Дженни. Сослагательное наклонение - это проявление вежливости и хороших манер, не более того. И я не понимал, почему Зина, женщина весьма проницательная и сообразительная, готова была разбиться ради меня в лепешку. Удивительно быстро она догадалась, что мне надо. И ей хватило ума и такта не спрашивать: зачем? "Раз вам это надо, я сделаю". Она подставляла Кабана, зная, что подставляется сама. Кабанов был не из тех людей, которые прощают подобные штучки. Я, правда, надеялся, что после свидания со мной товарищ К. растворится как дым. Я не мог этого обещать, только намекнул. И Зина мне поверила. Доверилась мне. А когда женщина мне доверяет, я чувствую за нее ответственность. И хоть она с безумным упрямством продолжала возводить на Дженни поклепы ("она вас бросит, вы ей нужны как трамплин, она вас погубит"), я не слышал этих слов. Мало ли что может наговорить женщина от отчаяния и безнадеги? В такой ситуации мужчина должен быть чутким, внимательным. Не совершать резких движений. Сослагательное наклонение. Да, милая Зина, наверно, вы правы, и если меня бросят, то тот, кому я нужен, подберет... Жизнь длинная (длинная ли?), поживем - увидим... "Есть у тучки светлая изнанка". Это не я придумал. Старая американская песенка.

Короче. Не имея ничего предложить существенного, я сервировал стол. Сервировка отвлекает и успокаивает.

Дженни ворвалась в пиццерию, как слон в посудную лавку. Брызнули черепки. Со мной обошлась как с нашкодившим мальчишкой. Показала свою власть и тяжелую поступь. Зря она это сделала. И несправедливо.

Но Зина проявила поразительную мудрость, тонкость и великодушие. Она позвонила утром, когда Дженни уехала на работу, и сказала:

- Дорогой профессор, наш договор остается в силе.

Положила трубку, прежде чем я успел что-то промямлить.

Полчаса (до приезда Сани) я размышлял на оригинальную тему: о странностях любви.

* * *

Профессионалам известно, что если вы желаете организовать тайную встречу, в результате которой может случиться... гм, летальный исход, то самое подходящее место не темный гараж, не одинокий домик на пустыре, не дешевый мотель с облупленной штукатуркой - фиг туда кого заманишь! - нет, лучшее место для такого рода экзерсисов - двухкомнатный номер на пятнадцатом этаже шикарной гостиницы в престижном районе города. Обычно в вестибюле крутится столько народу, что никакая служба безопасности не засечет, кто куда вошел и кто откуда вышел. И в дорогом отеле солидная звукоизоляция, в номерах двойные двери, персонал не беспокоит. Естественно, подымут тревогу, если вы затеете в номере стрельбу из противотанковых орудий, да зачем это шумовое оформление, когда, уверен, как ваш услужливый собеседник, у вас под рукой, в выдвинутом ящике стола, лежит предмет меньшего калибра...

Дмитрий Кабанов не был профессионалом. Визитная карточка президента хренсредькойкорпорейшен, New-York, 5-th Avenue, и адрес отеля, в котором остановился прилетевший бизнесмен, на набережной в Санта-Монике, произвели впечатление. И Кабанов соответствовал: он облачился для визита в полосатую сорочку, повязал галстук, принес в атташе-кейсе копии контрактов и рекомендаций. Правда, по русской хитрожопости, он сунул в карман брюк пистолетик, но Саня его выудил оттуда на пороге номера. "Ай-яй-яй, Дима, разве деловые люди так поступают? У тебя есть лайсенс на ношение оружия? Тюрьма по тебе плачет!"

Полагаю, что в этот момент Кабан предпочел бы все же сидеть в казенном доме под охраной полиции, а не в уютном номере с видом на океан (через наглухо закрытое окно), хотя ему предлагали на выбор виски, вино, пиво. Он понял, что, если даже будет орать во все горло, - никто не услышит. То есть когда-нибудь и услышат, однако Саня в соседней комнате, долго голосить не даст.

В общем, Саня оказался прав. Ни один человек за всю мою жизнь не испытывал такого непреодолимого желания говорить со мной. Нечто вроде словесного поноса, физиологическое недержание речи. Возможно, это была инстинктивная попытка скрыть свой страх, но страх проявлялся в дрожании рук, в тембре голоса, в заискивающей улыбке. Почему он впал в такую панику? Я же его не колол, не резал, не пытал каленым железом, а терпеливо выслушивал. И возник я не как призрак из преисподней, - когда-то мы были знакомы, пили за рождественским столом у Сережи, на той самой квартире...

Эффект неожиданности?

Кстати, воспользовавшись редкой паузой, я "отмазал" Зину. Дескать, как вы могли подумать, Дима, что такую вульгарную бабу пустят в такой отель? У вас есть причины прятаться от французской полиции? Значит, плохо прятались. Мы, скромные дилетанты, просто шли по следу, засекли вас с этой особой и сказали ей, чтоб не путалась под ногами, проваливала. Таким образом "отмазав" Зину, я в глазах Кабана вывалял ее в грязи. В благодарность за все хорошее... Зиночка, прошу прощения, издержки ремесла. Зато теперь у Кабана к вам не будет претензий. Он убедился, что виноват сам. Потерял бдительность.

В рассказе (в рассказах? в Кабаньей исповеди? в приключенческом парнокопытном романе? определить затрудняюсь), словом, в потоке речи, который на меня обрушился, названия французских, немецких, швейцарских фирм, фамилии российских министров и имена главарей русской мафии: Кореец, Япончик, Тайванчик, Бирманец, Сингапурец - почти все народы Юго-Восточной Азии были тут перечислены (почему - пусть ломает голову московская милиция) - причудливо переплетались с историей больного зуба. Дантист содрал с Кабана не шкуру (к моему сожалению) - огромные деньги и не вылечил. И чувствовалось, что если незлобивый рубаха-парень Дима (таким он хотел себя представить) имел на кого зуб, то на этого дантиста. В ту роковую для Сережи неделю несчастный господин Кабанов лез на стенку, не спал ночами, никакие болеутоляющие таблетки, даже с морфием, на него уже не действовали, и зуб невозможно было вырвать, ибо не могли подействовать и все анестезирующие средства.

Я понял, что избрал неверную тактику. Мой излюбленный прием не срабатывает. Кабан способен нести свой помет еще в течение суток, и из всех выловленных мной деталей и подробностей нарисуется картина не последнего вечера, а история зубной болезни - случай, бесспорно, редкий и занятный для специалиста, но меня-то интересовало другое.

Кабан оказался совсем не глуп, быстро сориентировался и психологически рассчитал тоньше. Он хотел перво-наперво выиграть время. Чем дольше мы сидим так с глазу на глаз, тем сложнее будет для меня запустить руку в ящик стола, ведь я уже как бы привык к собеседнику, стольких вспомнили общих знакомых, подружились, можно сказать, с товарищем Кабановым... С глазу на глаз - дуэль обоюдоострая. Он тоже что-то угадывал, и я заметил в его взгляде уверенность мол, как-нибудь выкрутимся. Теперь мальчик Дима посматривал с опаской лишь на дверь смежной комнаты, где затих другой мальчик. Какая роль предназначалась Сане? Этого Кабанов не знал.

Менять тактику на ходу всегда рискованно. Увы, видимо, у меня не было прежней хватки. Я задал несколько вопросов в лоб. Сначала это Кабана напугало и озадачило. Он почувствовал отступление от сценария. В глазах опять мелькнул страх. Решив развить успех, я опять спросил в лоб и вдруг получил тираду - в лобешник же:

- Я тоже был в этом списке. Когда мы бросили свои дела в России, нас бы, наверно, не тронули. Список послужил предупреждением, чтоб мы очистили территорию. Но Сережа сам подписал себе смертный приговор, полетев в Киев по приглашению президента Украины. У него с президентом были старые связи, еще со времен, когда Кучма руководил военно-промышленным комплексом Днепропетровска. Сережа предложил президенту проект снабжения Украины нефтью из Арабских Эмиратов, через Средиземное и Черное моря. Кучма проект одо6рил. Ведь нефть получалась дешевле российской в два раза. Вы понимаете, кому это могло сильно не понравиться. Дата? Сережа летал в Киев 5 ноября, вернулся в тот же день. Он собирался основать фирму в Киеве, там президент гарантировал Сереже полную безопасность. Вот почему они поспешили опередить.

Спрашивать "кто они?" было наивно. Я попросил рассказать подробнее о проекте и о планах переезда в Киев. Кабанов отвечал внятно и четко. Кончился поток больной фантазии загнанного животного. Мне давали точную информацию. Восстановилось недостающее звено в цепочке.

Я взглянул на часы и на дверь в смежную комнату. Мне тоже надо было спешить.

- Дима, вы сможете тихо спуститься в вестибюль?

Он посмотрел умоляюще:

- Проводите меня, пожалуйста, до такси.

...В отличие от президента Украины я мог гарантировать ему безопасность только своим присутствием.

В лифте Кабана опять понесло. Облегчался.

- Почему Саня меня ненавидит? Он хочет подвесить меня за... верно? Он жил с моей женой, и я ему это простил...

Я чувствовал себя вне игры. Или играл на чужом поле по незнакомым правилам. Кто с кем жил - не так уж было важно (Важно. Любая мелочь весома. Смутно припоминаю. Приятная дамочка. Говорили, что Кабанов ее третировал), но я не знал об украинском проекте и, главное, я не знал, что Сережа летал в Киев! Пошел в воду не зная броду... Отпуская Кабана, я понимал, что совершаю ошибку. Да выбора не было. Точнее, выбор между меньшей ошибкой и капитальным ляпом...

- ...Меня ищут все. Французская полиция как основного свидетеля. Российские спецслужбы - думают, что я был причастен к проекту. Украинцы думают, что это я продал Сережу. И меня предупредили: тесть Сережи, наверно, тебя тоже будет искать, а его в молодости называли Ангелом Смерти.

- Глупости, Дима. Я старый профессор.

Кто предупреждал? Откуда у них такие сведения? Не успел спросить. Мы уже пересекали вестибюль.

Перед тем как плюхнуться в такси, мистер Кабанов взглянул на меня с нескрываемой злостью. Нормально. Реакция на пережитые треволнения.

- Руку вы мне все-таки не подадите?

- Я вам советую, Дима, скорее мотать отсюда.

- Не беспокойтесь. Через час я улечу куда-нибудь в Аризону или Кентукки.

Ну, можете себе представить (нет, не можете!), как меня встретил Саня и какой у нас с ним произошел разговор, хотя я выложил все карты на стол и постарался все объяснить? И была фраза. Жуткая.

- Антон Валентинович, за сколько он вас купил?

- Саня, - сказал я, - постарайся сосредоточиться, постарайся меня услышать. Я совершенно не в курсе ваших московских дел. Ты все наблюдал своими глазами. Сам рассказывал, что Сережа в последний приезд в Москву ночевал у знакомых дипломатов, не выходил на улицу, даже с тобой виделся тайком. Так вот ответь на один вопрос: по твоему мнению, это вероятно, это реально, что Сережа летал в Киев?

Решительным жестом Саня придавил сигарету в пепельнице.

- Да. Если Кучма его пригласил, то Сережа полетел бы в Киев обязательно и непременно.

- Понимая, что...

- Понимая все. Характер.

Убедил ли я Саню? Сомнительно. Саня считал, что я проявил себя слабаком. Он доставил меня поздно вечером на Диккенс-стрит в целости и сохранности, однако расстались мы прохладно. Очень трудно убедить человека в том, во что он сам упорно не желает верить. Дима Кабанов, как бы он ни ловчил и ни прятался, теоретически был в сфере нашей достигаемости. Саня надеялся когда-нибудь его найти и свершить суд скорый и правый. Если же Дима отпадал, то дело уплывало в другие сферы, для Сани не доступные ни в практике, ни в теории. Кто же с этим согласится?

Любопытно, что я тоже был склонен винить во многом Саню. Вместе с собой, естественно. Мол, используя Саню в качестве устрашающей дубины, я пошел по легкому пути. Саня мне помогал. Саня мне мешал. Торопил. Дышал в затылок. Поэтому я бездарно провел операцию. Не спеша, в своем ритме я бы дожал Кабана. Ведь выяснилось, что поначалу он меня боялся больше, чем Саню. Ангел Смерти... Напридумают. Ангел Смерти... Смешно. Пенсионер! Инвалидная шляпа! Ротозей! Не ухватился за ниточку, не потянул. "Дима, кто это вам наплел про Ангела? С вами устанавливали контакт? Почему? За какие заслуги? Значит, вы где-то им подмахнули?" Надо было немедленно звать Саню и подвешивать Кабана... Но про Ангела я узнал только в вестибюле, на выходе!.. Запутался. Так нужен был мне Саня или мешал? С одной стороны - да. С другой стороны - нет. Ничего не сходилось...

В гостинице, оставшись вдвоем, - чтоб успокоить Саню, чтоб самому успокоиться - мы изрядно подчистили бар в номере. По дороге домой я следил, как Саня ведет машину. За рулем Саня мобилизовался. Опыт и тренировка российского шофера. Он аккуратно доедет до своей хаты, повернет ключ зажигания и... задрыхнет в кабине.

Что касается меня, то я, поднявшись в квартиру, сервировал стол на одну персону, механически сготовил себе холодный закусон, принял рюмку, другую и развалился на куски, расплылся по паркету дождевой лужей. Мои мысли прыгали без всякой логики и исчезали, как водяные пузыри. Упустил, проворонил, прошляпил, перемудрил? Надо было то, что не надо? Не надо было то, что нужно? Не получалось. Не сходилось.

И почудилось, на мгновение мелькнул светлый лик моей девочки... Нет, не должно такого быть, она давно баиньки, с ней был напряг, не те отношения, чтобы меня ждали после полуночи. Померещилось. И уже в полном распаде, уползая наверх, "у койку", я спросил себя: "Не обрадовался ли ты первой подвернувшейся оказии обелить Кабана? Не уцепился ли сам за его версию жадными руками?"

Почему? Ведь с какой стороны ни смотреть, если подтверждаются все твои прежние гипотезы, то можно без малейших угрызений совести продолжать райскую жизнь с Дженни до гробовой доски.

Гробовая доска. Фу, вспомнил на ночь. Скажем, так... Ничего не скажем. Ничего сказать нельзя, если это Система. С Системой не воюют. С Системой бороться бессмысленно. Гробовая доска. Прощай, Сережа. Прости, Сережа.

* * *

Известный шахматный синдром. Шахматист проиграл партию и не спит ночью, терзает себя: "Зачем продвинул на h5? Надо бы конем на f3". Дурью мучается. Ведь партию не перестроишь, и в таблице ему записан ноль. Я, правда, ночью проспал как убитый, но весь следующий день мысленно переставлял фигурки на шахматной доске. И дивился, как это я, имея подавляющее преимущество, зевнул мат. Неожиданный выпад Кабана (сообщение об украинском проекте) расстроил мои планы. Кабан сымпровизировал или комбинация была у него в загашнике? Теперь на этот вопрос мне никто не ответит. Поездка Сережи в Киев нигде не фигурировала. Французские газеты писали о чем угодно, вытаскивали на страницы черт знает какие интимные подробности... О встрече с президентом Украины - молчок.

И французская полиция до сих пор в неведении? Странно. Впрочем, такое бывает. Проверяли списки пассажиров, летевших в Москву, а проверить киевское направление в голову не пришло. С какой стати? Почему тогда не проверять рейсы в Таллин или в Алма-Ату? И застенчивый мальчик Дима рванул в Америку сразу после убийства своего бывшего компаньона, то есть наводку французам не дал.

А если на набережной Орфевр все знают про Киев, да намеренно не трогают этот взрывоопасный сюжет? Тогда можно возобновить игру, расставить фигурки на доске. Французы не поддержат, но заинтересуются. Вопрос: захотят ли с тобой играть те, кто двигает фигурки на другом конце доски (гробовой?), вернее, заставишь ли ты их играть по правилам? Чрезвычайно сомнительно. Ты им предложишь классический северный гамбит с жертвой трех пешек, в ответ получишь неординарную комбинацию с применением снайперской винтовки или инсценировки автомобильной катастрофы. Кстати, об автомобильных авариях. Подумай о Дженни. Она за рулем.

Подумай о Дженни.

Кабан непременно доложит своему "контакту" о моей партизанской вылазке. Лос-Анджелес далеко, да руки у них длинные. Реакция может быть совершенно непредсказуемой.

Подумай о Дженни. Давно пора бы подумать. Поведение молодой женщины более взрывоопасно и непредсказуемо, чем поведение всех спецслужб на свете. Если она пошлет тебя на три буквы, столь милые владельцу русского ресторана в Сан-Диего, то апелляции бесполезны. Взывай к Богу, к всеобщей справедливости, вой на луну - бессмысленно.

Хорошо, что Дженни, моя умница, подумала сама. И воскресная прогулка по райским зеленым кущам пришлась как никогда вовремя. И погода благоприятствовала любви. Да, Дженни, ты права. Я занимался какой-то ерундой. Конечно, завязал. Теперь только ты. "Only you" - пели пташки в зеленых кронах деревьев. "Остановись мгновенье, ты прекрасно!.." - заклинал доктор Фауст, примостившись в сюртуке, отглаженных панталонах и шляпе на толстой ветке.

Не остановилось, сволочь. Улетучилось. Испарилось.

Увидев "великолепную пятерку" с бейсбольными битами и пистолетом, я, признаться, подумал, что это запланированный и скорый ответ мне за операцию в гостинице на набережной Санта-Моники, что на той стороне доски заранее просчитали комбинацию - на все у них в кармане домашние заготовки.

Когда машина сбивает человека на улице - это непреднамеренно в девяноста девяти случаях из ста.

Через несколько секунд я понял, что мы просто попали под колеса. В небесах крутанули колесо фортуны, и нам выпал такой жребий - им же надо заботиться о цифрах криминальной статистики в солнечном штате Калифорния.

Полцарства за коня! Полжизни за пистолет! Бог создал человека свободным, а полковник Кольт уравнял его в правах! Кольт - это роскошь, кольт сразу бы дал преимущество. Мне бы мою маленькую игрушку, что лежит на дне чемодана и пользоваться которой Дженни строжайше запретила. (И проверяла: на месте ли игрушка. Почему я это знаю? Ну, есть профессиональные уловки...)

- Эй ты, старая жопа, убери свои грабли из карманов!

Как говорил Саня, черные товарищи кожей чувствуют, с кем имеют дело. Любезный джентльмен с пистолетом полагал, что я из тех людей, которые носят при себе оружие.

- Вот так! - Любезный джентльмен победно усмехнулся. - Будешь дергаться, я продырявлю тебя и твою проститутку!

Зачем меня дырявить? Он же собьет меня с ног вторым ударом! Первый я, может, выдержу, постараюсь упредить. Но второй...

Оглушить их чем-нибудь неожиданным? Например: "Послушай, сынок, я с твоим прапрадедом сражался в армии генерала Шермана. И воевали мы с южанами за освобождение негров от рабства. Был у меня ординарец, симпатичный черный сержант..." Прием называется запудрить мозги историей. И получится мирная беседа. Не получится. Чтоб кому-то запудрить мозги, надо, чтоб кто-то их имел. У джентльменской компании были хорошо накачанные бицепсы и инстинкт хищников. Они уже почуяли запах крови. Мои жалкие и непонятные слова они сочтут как проявление трусости и еще больше озвереют. Впрочем, в глазах главаря угадывался интеллект, хитрый и безжалостный ум мародера. Его лицо, по-своему привлекательное, должно было вызывать доверие. Таких пускают в дом погреться, после чего они преспокойно перерезают горло мужчинам, насилуют женщин, забивают ногами детей. Я знавал таких. Мародеры! Они возникают на поле боя после битвы, по ночам, грабят мертвых, закалывают раненых. Но когда их ловят, то расстреливают на месте без суда и следствия.

Кажется, любезный джентльмен кожей почувствовал, на кого нарвался. Однако на этот раз он был хозяином положения.

- Что ты на меня так смотришь, мудила? Ну смотри, смотри. Сейчас твоя баба обслужит всю хевру. Ей не привыкать. Пикнешь - изувечим!

А ведь верно: мудила! Как всегда, я думал о себе, а он выбрал более изощренный способ схватиться с такими, как я. И вспомнились слова Димы Кабанова про Ангела Смерти, только теперь я понял, что Дима их произнес со скрытой издевкой. И впрямь, какой из меня Ангел Смерти? Старая жопа! Не способен защитить даже свою девочку!

И вот это сознание собственного бессилия, унижения и ожидание еще худшего унижения привели меня в бешенство. Мой мозг заполнила всего лишь одна фраза, повторяясь с вариациями: "Революция рубила головы преступникам! Революция рубила головы мародерам! Революция рубила головы убийцам!" Я стремглав помчался назад по лесной дорожке, выкрикивая что-то бессвязное, и я знал (почему - не спрашивайте!) - надо добежать до того поворота, исчезнуть за теми кустами, чтоб меня никто не видел. Полцарства за коня! Полжизни за коня!

И я бегу, задыхаюсь - скорее, успеть, успеть! - и чувствую, что у меня обрывается сердце.


Часть третья


I. ПРОФЕССОР САН-ДЖАЙСТ

Я открыл глаза - надо мной в ослепительно голубом небе кружились зеленые верхушки деревьев. Я закрывал глаза и куда-то проваливался. Я открывал глаза надо мной кружился белый потолок, иногда подсвеченный солнечным зайчиком, иногда люминесцентной лампой. Я закрывал глаза и опять проваливался в пустоту, и мне не хотелось открывать глаз, ибо я не знал, какая на этот раз будет карусель: небо с деревьями или потолок? И было ощущение, что я привязан - к дереву, койке, потолку? - и было ощущение, как будто я прячусь от чего-то страшного, уже происшедшего, о чем я категорически не желал да и не мог вспомнить. Состояние небытия. Почему-то оно казалось мне привычным, словно я бывал в нем, и не однажды.

Наконец, открыв глаза, я убедился, что все застыло на месте: неоновая длинная лампа под потолком, темное окно, столик у постели, металлическая штанга с капельницей, и от капельницы к моей левой руке тянулась узкая прозрачная трубка. Методически, не спеша я произвел инвентаризацию собственного тела. Пошевелил пальцами рук и ног, провел ладонью по лицу. Подбородок и щеки обросли щетиной, зубы целы. Я чувствовал общую слабость, что-то кололо под лопаткой, ныло в груди, но так вроде ничего особенного. Я попытался приподняться и вскрикнул от острой боли в левом плече. Вот там явно сквозная дыра, недаром плечо перебинтовано.

Возник человек в белом халате, озабоченно глянул на меня.

- Вам нельзя делать резких движений.

"А кому можно?" - подумал я и обрадовался, что так подумал: это был мой нормальный ход мыслей.

Доктор пощупал пульс, смерил давление. Я задал несколько вопросов, совершенно естественных, которые он проигнорировал.

- Отдыхайте. Через час я вернусь. Тогда поговорим.

Возникла медсестра, напоила чаем. Улыбаясь, вынула из-под меня судно (pardon, monsieurdame!), протерла мне лицо ваткой со спиртом, подкрутила сбоку койку так, что теперь я полусидел. Улыбаясь, шепнула:

- Ждите гостей.

Вернулся доктор и снова очень внимательно посмотрел мне в глаза.

- Вы способны