Александр Николаевич Осокин - Великая тайна Великой Отечественной. Ключи к разгадке

Великая тайна Великой Отечественной. Ключи к разгадке   (скачать) - Александр Николаевич Осокин

Александр Николаевич Осокин
Великая тайна Великой Отечественной. Ключи к разгадке


От автора

Мы, пройдя через кровь и страдания,

Снова к прошлому взглядом приблизимся,

Но на этом далеком свидании

До былой слепоты не унизимся…

Константин Симонов

Россия – это загадка, завернутая в секрет,

скрывающий в себе тайну.

У. Черчилль

В тысячелетней истории нашего народа не было Победы величественнее и значительнее, чем Победа над немецко-фашистской Германией в Великой Отечественной войне. Вот уже 64 года эта Великая Победа охраняет нашу страну вместе с армией, флотом и ракетно-ядерным щитом. Но как гениально просто и точно сказано в любимой песне нашего народа «День Победы»: «Это праздник со слезами на глазах»! И действительно, самый счастливый в жизни нашей страны День Победы 9 мая 1945 г. неразрывно связан с самым страшным и трагичным днем 22 июня 1941 г., который принес невосполнимые утраты почти в каждую семью нашей страны и навсегда оставил в нас кровоточащие вопросы: что же произошло в этот самый черный день, как такое могло случиться и кто за это несет ответственность?

Пока ответы на них не даны.

Чтобы получить их, надо обратиться к последним предвоенным месяцам и представить себе, что происходило в то время близ западной границы СССР. А там круглосуточно кипела лихорадочная работа – из глубины страны в приграничные районы перебрасывались части, соединения и целые армии. Заменялась на новую военная техника, строились укрепрайоны на новой границе (при этом почему-то демонтировалась боевая техника на старой, а кое-где ликвидировались и сами укрепления). Производились новые назначения командного состава РККА. К границе перебрасывались огромные запасы боеприпасов, горючего, военной амуниции и продовольствия, которые размещались на фронтовых и армейских складах и арсеналах, а также в железнодорожных вагонах. Только в последние годы стало известно, что с 12 июня во многих приграничных частях и соединениях личному составу стали выдавать смертные медальоны (для идентификации в случае гибели).

Совершенно очевидно, что шла колоссальная подготовка Красной Армии к боевым действиям, но вот только к чему готовились? Может быть – к обороне страны от гитлеровской агрессии? Ведь все видели, что к германско-советской границе были стянуты отборные немецкие дивизии, имеющие почти двухлетний опыт победоносной войны, с легкостью опрокинувшие все армии континентальной капиталистической Европы.

Но тогда почему же первый день войны советские войска встретили, не заняв укрепрайоны и предполье, без боеприпасов и горючего, а главное – без четкой команды и управления со стороны высшего руководства? Ведь 22 июня в войска поступили три директивы высшего руководства – две невнятные (№ 1 и № 2) и одна нереальная (№ 3), ни на одной из которых почему-то не было подписи вождя. В этот день в течение восьми часов страна не знала о начале войны, и наконец в двенадцать часов (по моему мнению, в 12. 15) дня о ней сообщил в своей речи по радио не Сталин, а его заместитель Молотов. Сталин же выступил перед народом по радио лишь на двенадцатый день войны – 3 июля.

Почему склады и аэродромы были выдвинуты к самой границе? (Из-за этого огромные запасы боеприпасов, горючего, амуниции и продовольствия были захвачены врагом или взорваны нашими войсками при отступлении, а на земле в первый же день войны было уничтожено 800 наших самолетов. Всего за первый день войны мы потеряли 1 200, а за два первых дня 2 500 самолетов!) Почему артиллерия была оторвана от своих дивизий и отведена на артполигоны?

Сами результаты начала войны, и ее первого дня особенно, буквально кричат о том, что к обороне советские войска не готовились, поэтому удар немцев оказался «внезапным», а разгром советских войск сокрушительным: Каунас, столица Литвы, был взят немцами через два дня, Минск, столица Белоруссии, – через семь, а Рига, столица Латвии, – через восемь дней после начала войны!

Возможно, советские войска готовили не к обороне, а к нанесению упреждающего удара по накапливающимся возле границы и разворачивающимся немецким соединениям? Может быть, прав Суворов со своей «ледокольной» гипотезой, и Сталин действительно готовился начать этим ударом свой «революционный» поход на Европу?

Но почему же в таком случае большинство советских частей и соединений на рассвете 22 июня 1941 г. находились не в 1–2 км от границы, как немецкие, а на расстоянии 30– 300 км от нее? Почему у них не было боеприпасов и горючего? (Примером настоящей готовности к нанесению удара может служить фото немецких танков в Бресте 22 июня, на котором видно, что на каждом танке имеется по 10–20 дополнительных 20-литровых канистр с бензином, да еще прицеп с двумя 200-литровыми бочками и ручной помпой, позволяющей их пополнять! [91, с. 68 Фотоприложений])

Почему же у нас было приказано снять с тяжелых орудий прицелы-панорамы?

Почему выданные в передовых пехотных частях патроны 21 июня приказывали сдать на склады и опечатать?

Почему в самые последние предвоенные дни в авиационных частях западных округов шли регламентные работы, на время проведения которых самолеты теряют боеспособность?

Почему было приказано самолеты лишь «рассредоточить и замаскировать»? Ведь если советские войска готовились к нанесению удара, разве можно было лишать самолеты возможности быстро выйти на взлетную полосу? Для чего же ее освобождали? Таких вопросов множество…

Ответ на все эти «почему» один: к нанесению неожиданного удара по немецким войскам, а затем по Германии и Европе Красную Армию тоже не готовили.

Возможен еще один вариант советских предвоенных приготовлений на своих западных границах. Может быть, оценив сложившееся превосходство немецких армий в численности, военной технике и боевой подготовке, советское руководство готовило Красную Армию в случае нападения немцев к организованному стратегическому отступлению, подобному отступлению русской армии под руководством Барклая де Толли, а затем Кутузова в Отечественной войне 1812 г.?

Однако об этом не может быть и речи, ибо уже вечером 22 июня в войска поступила Директива № 3 о переходе советских войск в контрнаступление с задачей не только вернуть захваченные немцами территории, но и пересечь госграницу, в частности овладеть к 24 июня районом Люблин. Значит, никакого превосходства немецких войск не было и в помине, напротив, Сталин отлично знал, что Красная Армия значительно сильнее германской армии, о чем и свидетельствует требование Директивы № 3 наступать немедленно (ибо, как выяснилось в последние годы, орудий, танков и самолетов в РККА было в несколько раз больше, чем в вермахте и люфтваффе).

Нет, не готовилась Красная Армия в марте – июне 1941 г. к организованному отступлению от границы в глубь страны.

Но тогда к чему же с таким размахом готовили в этот период у западных границ СССР Красную Армию?

Красную Армию готовили к Великой транспортной операции – переброске (в соответствии с тайной договоренностью Сталина и Гитлера) советских войск через Польшу и Германию к берегам Северного моря, а немецких – через СССР к Турции и Ираку.

Именно это и стало причиной катастрофы, произошедшей 22 июня 1941 г., ибо в этот день Сталин полным проигрышем закончил свою Большую политическую игру, которую вел два года втайне от свого народа. И в тот же самый день народ нашей страны начал свою войну, которую закончил Великой Победой 9 мая 1945 г.

Свою, на первый взгляд невероятную, версию причины катастрофы 22 июня 1941 г. я впервые изложил в статье «Новая гипотеза начала Великой Отечественной войны» («Независимое военное обозрение» № 29 за 2004 г.), а затем, полностью, в книге «Великая тайна Великой Отечественной. Новая гипотеза начала войны», которая вышла в октябре 2007 г. в московском издательстве «Время» (переиздана в феврале 2008 г.).

Суть новой гипотезы начала войны, изложенной в книге «Великая тайна…»

Будучи воссозданной сегодня по самым разным опубликованным материалам, воспоминаниям ветеранов и очевидцев с использованием анализа и дедукции, ибо однозначно подтверждающих ее архивных документов пока нет, на мой взгляд, история начала Великой Отечественной войны в самом кратком изложении выглядит так.


Гитлер, понимая, что в одиночку Германии Англию не одолеть, предложил Сталину участвовать в войне против Британской империи – в частности, в высадке десанта на Британские острова и броске на Ближний Восток. Советско-германские переговоры в Берлине 12–14 ноября 1940 г., якобы закончившиеся ничем, на самом деле завершились тайным соглашением между советским и германским высшим руководством о совместном проведении этих операций. С этого момента главным для Сталина стало: вывести с помощью немцев свои армии через Польшу и Германию на берег Северного моря (одновременно немецкие войска должны были перебрасываться через СССР к Турции, Ирану и Ираку), а уж там бы он еще решил, куда ударить – либо вместе с немцами по Лондону, либо вместе с англичанами по Берлину. Он считал, что это позволило бы СССР вступить во Вторую мировую войну на западе Европы, а не на своей границе, поэтому жестоко пресекал все, что могло сорвать эту уникальную операцию, позволяющую советским войскам без каких-либо боевых действий выдвинуться летом 1941 г. к Северному морю.

Однако и Гитлер понимал, что Сталин может нанести внезапный удар по Германии с запада, поэтому немцы решили подстраховаться – советские войска и военная техника должны были перевозиться по железным дорогам, а также рекам и каналам без боеприпасов (которые будут доставляться отдельно), техника – частично разукомплектованной (например, без орудийных прицелов, которые пойдут следом), не заправленной горючим (его должно быть ровно столько, чтобы танк или автомашина могли въехать на железнодорожную платформу или баржу и съехать с нее) и т. п. Именно таким образом 20 июня 1941 г. началась транспортировка советских частей и соединений к Северному морю.

Одновременно на таких же условиях началась и переброска немецких частей через территорию СССР на Ближний Восток. Однако утром 22 июня 1941 г. частям вермахта, двигавшимся в составах по советской территории, и самолетам люфтваффе, находящимся на советских аэродромах, немецкая авиация сбросила боеприпасы и горючее. Вот откуда в первый день войны в советском тылу оказались многочисленные немецкие «десанты», а в нашем небе – немецкие самолеты с красными звездами (их наносили для беспрепятственного пролета над нашей территорией по договоренности). А уже начавшие транспортировку и готовившиеся к ней советские части и соединения приграничных округов в первый день войны оказались небоеспособными, так как не имели боеприпасов и горючего. Вот это и стало главной причиной катастрофы 22 июня 1941 г. для Красной Армии.

При подготовке Великой транспортной операции были приняты небывалые меры по обеспечению ее секретности, и не только информационные (неслыханная комплексная дезинформация!), но и технические. В частности, советские железнодорожные составы должны были формироваться на территории СССР на колее, «перешитой» на европейскую, чтобы избежать перегрузки или смены колесных пар на границе. Немецкие же должны были формироваться на территории Германии и Польши либо на колее, перешитой на советскую ширину, либо с использованием специально разработанных для этой операции передвижных «башмаков», обеспечивающих переход состава на более широкую колею без его перегрузки.

Тем не менее, Черчилль узнал о подготовке совместных действий Германии и СССР против Британской империи и поручил своей разведке заманить в Англию (а может быть, даже похитить) заместителя Гитлера по партии Рудольфа Гесса. С его помощью он убедил Гитлера в том, что Сталин готовится ударить по немецким войскам, и договорился о нанесении на рассвете 22 июня 1941 г. совместного удара Англии и Германии по СССР. Однако в тот роковой день Черчилль обманул Гитлера и объявил о полной поддержке СССР, в результате чего 22 июня 1941 г. Германия оказалась одна в войне против России (вопреки завету великого Бисмарка), при этом воюющей на два фронта (вопреки заветам полководцев Первой мировой войны Гинденбурга и Людендорфа), что означало ее неизбежное поражение.


Книга вызвала бурную реакцию: полтора десятка рецензий в печатных изданиях, публикация отдельных глав из нее в газетах и журналах, жаркие споры на сайтах и в блогах Интернета, цитирование и обсуждение этой гипотезы в книгах других авторов о начале войны, вышедших после опубликования «Великой тайны…». Ей были посвящены передовая статья в «Военно-историческом журнале» № 5 за 2008 г., отдельный выпуск передачи «Цена Победы» на радиостанции «Эхо Москвы» 28 января 2008 г., интервью с автором на телеканале «Культура» 8 мая 2008 г. Поданная в Федеральное агентство по культуре и кинематографии заявка с изложением этой гипотезы победила в конкурсе по теме «Начало Великой Отечественной войны в свете новых исторических исследований», и в 2007 г. студией «Встреча» был снят документальный фильм «Тайна 22 июня». Премьера состоялась в Доме кино 15 января 2008 г., 30 января фильм был показан в киноклубе «Русский путь» библиотеки фонда «Русское Зарубежье», а 22 июня – на телеканале «Звезда» с обсуждением после просмотра. Ряд писем с отзывами читателей, в том числе ветеранов Великой Отечественной войны, получили редакция издательства «Время» и автор.

Положительно книгу оценивали за оригинальность изложенной в ней гипотезы начала войны, объясняющей множества загадок того периода. В некоторых публикациях, например, говорилось, что многочисленные версии начала войны сводились, в конечном счете, к двум: официальной и Резуна-Суворова; книга же «Великая тайна…» ввела в оборот третью версию, ранее неизвестную.

Главным недостатком гипотезы сочли отсутствие архивно-документальных подтверждений существования предвоенной договоренности Сталина и Гитлера о военном сотрудничестве, в частности о совместном проведении Великой транспортной операции, и конечно же само предположение о возможности сотрудничества коммунистического режима с фашистским в 1941 г. (о том, что такое сотрудничество, причем оформленное официальными документами и секретными протоколами к ним, реально имело место в августе 1939-го – июне 1941-го, оппоненты почему-то забывали).

В качестве третьего серьезного довода против новой гипотезы и «выдуманной автором» Великой транспортной операции высказывалась мысль о том, что если бы такая операция действительно была задумана, к ее разработке и подготовке были бы привлечены сотни, а к реализации – сотни тысяч людей. Удержать ее в тайне (по мнению оппонентов) было бы невозможно. В рассказах самих участников операции и их родственников, в военных мемуарах, в статьях и книгах историков и публицистов, вышедших в годы перестройки, когда появилась возможность публиковать все о советском периоде в нашей стране, должны были быть хотя бы упоминания о подготовке этой операции, и они обязательно просочились бы в средства массовой информации. А раз этого не было – значит, и такой операции не было.

В ответ оппонентам хочется привести два ярких примера. Первый – последнее предвоенное совещание высшего политического и военного руководства страны и командования западных округов, которое происходило 24 мая 1941 г. в кабинете Сталина. На нем присутствовал 21 человек, в том числе Молотов, Жуков, Тимошенко, Ватутин и Жигарев, но никто из них никогда даже не упомянул о том, что такое важнейшее совещание состоялось. Естественно, нет и ни единого документа о нем. «Вычислить» факт его проведения и предположить, с какой целью оно было созвано, мне удалось по фамилиям участников, записанным в Кремлевском журнале. Оказалось, что 15 приглашенных были командующими округов, членами их Военного Совета и командующими ВВС пяти западных военных округов. Об особой цели этого совещания, на мой взгляд, свидетельствует то, что на него, скорее всего, были приглашены лишь непосредственные участники Великой транспортной операции, потому что на нем не присутствовали семь членов Политбюро, члены Военного Совета Ворошилов, Жданов и Маленков, нарком НКВД Берия, нарком НКГБ Меркулов и нарком ВМФ Кузнецов.

Второй пример – Тоцкое общевойсковое учение 14 сентября 1954 г. с применением атомного оружия, в котором участвовало 45 тысяч человек из всех родов войск, их направили в атаку по местности, где только что был произведен атомный взрыв. Ни один из участников этих учений впоследствии, даже имея серьезные проблемы со здоровьем, никогда ни словом не обмолвился об этом событии.[1]

Хранить тайну в нашей стране умели. Еще У. Черчилль сказал: «Россия – это загадка, завернутая в секрет, скрывающий в себе тайну». Именно не раскрытые из-за неопубликования документов тайны начала войны вызывают и будут вызывать к жизни всё новые и новые версии и гипотезы причин катастрофы 22 июня, из них ближе всего к истине станет та, которая объяснит наибольшее количество ее загадок.

Поэтому я даже не спорю с теми, кто заявляет, что изложенное в моей книге новое объяснение начала войны всего лишь гипотеза, но при этом я утверждал и продолжаю утверждать, что и все существующие варианты объяснения причин катастрофы 22 июня 1941 г. тоже не более чем гипотезы.[2]

В их число входит и официальная точка зрения, сформированная не историками, а пропагандистами в годы войны (когда и говорить многое было нельзя, и народ был гораздо менее информированным, чем сейчас). Поэтому сегодня абсолютному большинству людей, интересующихся историей, ясно, что официальная версия начала Великой Отечественной войны не соответствует истине.

Задача книги, которую вы держите в руках, – представить новые подтверждения и доказательства правильности гипотезы начала войны, изложенной в моей первой книге.

Хочу еще и еще раз подчеркнуть, что горькая правда о катастрофе 22 июня 1941 г. нисколько не умаляет значение Великой Победы, а напротив, лишь возвеличивает ее – ибо, узнав эту правду, возможные наши недруги поймут, что победить сильнейшего врага после такого жестокого удара могла только особая страна и особые люди, с которыми лучше никогда не воевать. Поэтому именно вся правда о черном дне 22 июня, неразрывно связанном с красным Днем Великой Победы 9 мая, подтвердит могущество нашей страны и защитит ее в будущем, ибо сделает невозможным повторение подобной трагедии.

Для тех, кто не читал книгу «Великая тайна Великой Отечественной. Новая гипотеза начала войны», мне придется повториться и коротко изложить суть всех известных на настоящий момент версий начала войны, а также той, что была предложена мною в этой книге. Те, кто ее читал, следующую главу «Вместо введения» могут пропустить и читать дальше новые подтверждения и доказательства, начиная с заголовка «Последние дни дружбы с заклятыми врагами».


Выражаю глубокую благодарность и признательность всем, кто помог мне в подготовке этой книги к изданию:

советами и замечаниями – Станиславу Ивановичу Аверину, Николаю Михайловичу Анитову, Валентину Анатольевичу Белоконю, Александру Ивановичу Владимирову, Теодору Кирилловичу Гладкову, Сергею Анатольевичу Головецкому, Александру Валентиновичу Глушко, Анатолию Ивановичу Канащенкову, Олегу Васильевичу Кустову, Георгию Владимировичу Лысенко, Леонтию Михайловичу Матиясевичу, Владимиру Федоровичу Медовникову, Дарьяне Николаевне Осокиной, Юрию Андреевичу Остапенко, Виктору Григорьевичу Трифонову, Виктору Васильевичу Черкашину;

в подборе материалов – Евгению Михайловичу Белову, Аннели Сергеевне Володиной, Марии Ивановне Громыко, Владимиру Анатольевичу Дименкову, Вениамину Михайловичу Ивлиеву, Марку Марковичу Зильберману, Ефиму Захаровичу Захарову, Сергею Александровичу Корнякову, Науму Соломоновичу Кравцу, Александру Аркадьевичу Льву, Василию Федоровичу Мигунову, Вениамину Германовичу Молчанову, Александру Васильевичу Новобранцу, Виктору Александровичу Островскому, Владимиру Андреевичу Наумову, Гурию Васильевичу Ребрикову, Игорю Александровичу Реформатскому, Александру Михеевичу Рязанцеву, Измаилу Самуиловичу Рыжаку, Александру Семеновичу Себко, Виктору Ивановичу Смирнову, Геннадию Семеновичу Тысляцкому, Владимиру Петровичу Умрихину, Осипу Яковлевичу Хотинскому, Олегу Ивановичу Черняховскому, Яну Тимофеевичу Шварцу, Александру Федоровичу Щеглову;

в редактировании – Наталье Анатольевне Рагозиной, Татьяне Николаевне Саранцевой;

в оформлении текста и иллюстраций – Валентину Павловичу Вахламову, Татьяне Александровне Савицкой, Татьяне Романовне Савицкой, Анне Вячеславовне Саранцевой.


Вместо введения

Версии начала войны – от официоза до Резуна

Мне известны восемь различных версий причины успеха немцев на первом этапе Великой Отечественной войны (на самом деле версий и мифов на эту тему гораздо больше, но, на мой взгляд, они так или иначе представляют собой варианты нижеперечисленных или их комбинации).


1. Официальная советская версия, не пересмотренная со времен Сталина

Вероломно, без объявления войны, нарушив заключенные в 1939 г. советско-германские соглашения – Пакт о ненападении и Договор о дружбе и границе, превосходящими силами, имея двухлетний опыт войны и более совершенную военную технику, собрав под свои знамена всю Европу, Германия напала на СССР.


2. Версия о предательстве высшего генералитета (в последние годы к этому стали добавлять «и даже о предварительном сговоре с гитлеровцами»)

Эта версия – самая старая, получившая хождение еще с 1937 г., на основании ее были осуществлены чудовищные предвоенные репрессии против военных. Почему-то, несмотря на разоблачение культа личности и юридическую и моральную реабилитацию невинно уничтоженных командиров Красной Армии, в последнее время появился целый ряд книг, активно поддерживающих эту версию. Мало того, в них делаются довольно прозрачные намеки в адрес самых высоких военачальников Красной Армии периода начала войны – вплоть до наркома обороны Тимошенко и начальника Генштаба Жукова.

Скорее всего, поводом для подобных «открытий» и нового витка этой столь привычной для довоенного советского времени и довольно дикой для сегодняшнего дня версии стали опубликованные в последние годы многие невероятные факты предвоенного советско-германского сотрудничества, которые без понимания их истинной причины вполне могут быть приняты за предательство.


3. Версия Хрущева

Сталин, создав культ собственной личности и опасаясь потерять власть, вел политику репрессий против партии и народа, уничтожил значительную часть высшего и среднего комсостава Красной Армии, сильно ее ослабив, что выявилось во время бездарной финской войны и спровоцировало Гитлера на клятвопреступное нарушение пакта и договора и нападение на СССР. Из-за ослабления командного состава армии Сталин боялся войны с Германией, и это стало причиной катастрофы 22 июня 1941 г.


4. Версия перебежчика Резуна-Суворова (проанглийская)

Сталин сам готовил «революционную» войну СССР против капиталистического Запада, которая должна была начаться с нападения на Германию. Для этого он стянул войска к границе и увеличил численность Красной Армии с 3,5 до 5 млн человек. Гитлер, узнав об этом, нанес упреждающий удар по разворачивающимся советским войскам. Сталин же был абсолютно уверен, что, не покончив с Англией, Гитлер на два фронта воевать не будет. Поэтому удар Гитлера был для него и для страны неожиданным и потрясающим.


5. Официальная версия российского правительства периода 1992–2000 гг. (нечто среднее между версиями Хрущева и Резуна)

Ее новый элемент: Сталин вскормил Гитлера, «фашистский меч ковался в СССР» (имеется в виду послерапалльское советско-германское военное и военно-техническое сотрудничество 1922–1933 гг.).


6. «Обывательская» версия

Главной причиной потерь первых дней войны была наша российская безалаберность, отсутствие порядка и наведение его лишь после полученного удара, как это почти всегда бывает в России.


7. Версия И. Бунича

Это версия о «стихийном, никем не управляемом восстании в Красной Армии», впервые изложенная в его книге «Операция “Гроза”. Ошибка Сталина»: «…миллионы офицеров и солдат преподнесли предметный урок преступному режиму, начав с открытием военных действий массовый переход на сторону противника». (Однако массовое попадание в плен в первые дни войны чаще происходило по не зависящим от командиров и красноармейцев обстоятельствам.)

Довольно близка к версии И. Бунича версия М. Солонина, изложенная в книге «22 июня, или Когда началась Великая Отечественная война?» и других его книгах, объясняющая неслыханный разгром Красной Армии в первые дни войны эффектом «бочки, с которой сбили обручи»: «мощнейший удар, нанесенный вермахтом, разрушил старый страх новым страхом, а “наган” чекиста как-то потускнел и затерялся среди грохота десятков тысяч орудий, среди лязга гусениц десятков тысяч танков».


8. Версия Р. Иринархова

«Советское правительство провоцировало политическое и военное руководство Германии на боевые действия, а потому и не приводило войска в боевую готовность, проявляя мнимую беспечность… чтобы в глазах мирового сообщества не выглядеть агрессором, а страной, подвергнувшейся нападению» (изложена в его книге «Прибалтийский Особый»).

Весьма похожий взгляд на эту проблему излагают Я. Верховский и В. Тырмос в книге «Сталин. Тайный “сценарий” начала войны»: «Только став жертвой гитлеровской агрессии, СССР мог получить поддержку Англии и Америки, в том числе главную – “ленд-лиз”». Для этого Сталин якобы должен был разыгрывать «сценарий» полного неведения о подготовке к нападению агрессора, с которым у него был подписан договор о ненападении…


Выражаю свою признательность авторам всех упомянутых в моем исследовании, а особенно в данной главе, книг. Я почерпнул из них большое количество интереснейших и важнейших фактов подготовки и начала Великой Отечественной войны, что помогло мне прийти к новому пониманию причин катастрофы 22 июня 1941 г. и создать новую гипотезу начала Великой Отечественной войны, избежав огромной работы с архивами и первоисточниками. Но я не разделяю выводы и главные идеи этих книг и совершенно не согласен с версиями о подготовке удара советских войск по немецким, предположения же о восстании в Красной Армии и ее протесте путем массовой сдачи в плен считаю оскорбительными для наших отцов и дедов, а разговоры о предательстве советского генералитета – просто неприличными. Общее во всех этих версиях то, что объективно они содействуют освобождению от ответственности истинного виновника катастрофы 22 июня. Следует отметить, что все вышеперечисленные объяснения причин поражения советских войск в первые дни войны рано или поздно отпадали или получали мощный отпор со стороны историков, писателей и публицистов. Рассмотрим их возражения и мнения по поводу указанных причин.

Неожиданность нападения Гитлера

С момента прихода Гитлера к власти неизбежность военного столкновения СССР с Германией была очевидна. До этого в течение десятилетия (1922–1933 гг.) активного советско-германского военного и военно-технического сотрудничества две страны давали друг другу полную картину состояния своих армий, стратегии, тактики и военной техники. Поэтому СССР имел реальную возможность своевременно принять необходимые контрмеры. Все ресурсы страны были брошены на обеспечение нужд Красной Армии. Уже в 1939–1940 гг. промышленность СССР была переведена на военные рельсы, численность Красной Армии увеличена. Сам факт прямого противостояния огромных группировок советских и немецких войск в 1939–1941 гг. указывал на реальную возможность их столкновения.

Объяснение советского руководства и историков по поводу неожиданности нападения Германии: наши части только разворачивались, поэтому не были готовы к удару. Объяснение В. Резуна-Суворова: советские части готовились лишь к наступлению, а не к обороне.

В 1941 г. немецкого удара ждали все, предупреждали о нем, но почему-то он оказался неожиданным лишь для И. В. Сталина.

«Превосходящие» силы и военная техника немецко-фашистских войск

К настоящему времени довольно точно известно соотношение советских и германских сил на советско-германской границе 22 июня 1941 г. Автор книги «Упущенный шанс Сталина» М. И. Мельтюхов приводит следующие цифры [80, c. 478]:



Из этой таблицы видно, что о превосходстве немцев на границе говорить не приходится. Так, например, тяжелых танков (более 40 т) у немцев вообще не было, а в Красной Армии – 564 машины (504 новейших КВ и 59 Т-35); средних танков (более 20 т) у немцев было 990, а у Красной Армии – 1 373, в том числе 892 новейших Т-34 и 481 Т-40. (По другим источникам известно, что у СССР было 24 000 танков и 28 000 самолетов.)

Сырьевые ресурсы СССР и Германии были несоизмеримы, поэтому первый этап Второй мировой войны (1939–1941 гг.) Гитлер провел, используя сырье, полученное из Советского Союза, до Москвы он дошел за счет накоплений, сделанных из довоенных поставок Советского Союза, а в 1941–1944 гг. воевал, используя ресурсы оккупированных советских территорий.

Превосходство немцев в боевом опыте

Здесь тоже неувязка. Некоторые авторы подсчитали, что до 22 июня 1941 г. непосредственно боевые действия немецкие войска вели в ходе Второй мировой войны всего лишь в течение 17 дней (7 дней в Польше и 10 дней во Франции). В эти же два года (1939–1941) Красная Армия вела боевые действия значительно дольше (Халхин-Гол – 2 месяца, Финляндия – 4 месяца). Явный перевес у немцев был лишь в боевой подготовке ВВС: летчики люфтваффе имели богатейший опыт боев в небе Англии. Нельзя также не отметить, что почти все немецкие командиры, начиная с батальона, были участниками Первой мировой войны, в то время как в Красной Армии командиров с боевым опытом выбили репрессии.

Возражения против хрущевской версии

Некоторые авторы, напротив, считают, что предвоенные репрессии не только избавили страну от «пятой колонны», но даже укрепили Красную Армию. Их логика такова: многие репрессированные командиры Красной Армии были участниками Первой мировой войны и Гражданской войны и тянули назад в прошлое, к «кавалерии». С их уходом выдвинулись молодые современные кадры. (Я категорически не разделяю мнение этих авторов.)

Возражения и соображения по поводу версии Резуна-Суворова

У версии Суворова есть два главных постулата.

1. Гитлер не агрессор, он лишь упредил агрессора – Сталина.

2. К началу войны Германии и СССР Англия никакого отношения не имеет.

И вообще, Вторую мировую войну начали два агрессора – Гитлер и Сталин, которые потом поссорились. (Об «объективности» Суворова можно судить хотя бы по тому, что в его основополагающей книге «Ледокол» имя Гесс даже ни разу не упоминается, как будто за 1,5 месяца до начала Великой Отечественной войны первый заместитель Гитлера по партии не оказался в Англии. С чего бы это?)

При всей своей сенсационности (в момент появления) версия Суворова является не более чем проанглийским вариантом геббельсовско-риббентроповского объяснения причин нападения Германии на СССР, изложенных и в ноте-меморандуме, которая, как выяснилось в послевоенный период, все-таки была вручена германским послом в Москве Шуленбургом Молотову и в Берлине Риббентропом – советскому послу Деканозову ранним утром 22 июня 1941 г.

На мой взгляд, самое убедительное доказательство несостоятельности версии Резуна-Суворова дает карта западной приграничной части СССР, на которой показано расположение советских и немецких войсковых соединений по состоянию на вечер 21 июня 1941 г. Немецкие напоминают сжатые кулаки, вплотную придвинутые к границе, а советские – вытянутую на глубину до 300 км в глубь страны пятерню с растопыренными пальцами (см. с. 55 Фотоприложений).

Наша отечественная безалаберность

Она конечно же имела место и тогда, но трудно поверить, что в столь губительных масштабах. Сказывался жесткий сталинский порядок, при котором и за расхлябанность можно было стать «врагом народа». Действовали несколько жестких контролей – партийный, государственный, органов безопасности и внутренних дел. Так что, думается, в 1941 г. в нашей стране безалаберности было гораздо меньше, чем в любое другое время.

Как возникла новая гипотеза начала Великой Отечественной войны

Первое, что заставило меня по-новому взглянуть на причины катастрофы 22 июня 1941 г., – убедительные данные об абсолютном перевесе сил и ресурсов СССР над Германией, которой после Версаля в течение 14 лет запрещено было иметь некоторые виды войск и вооружения (танки, боевые самолеты, подводные лодки и т. п.), и к тому же она выплачивала репарации. Возникла мысль, что лишь какие-то особые обстоятельства позволили Германии нанести СССР 22 июня такой силы удар (3,8 млн бойцов и командиров РККА попали в плен в 1941 г.!)

Второе – Дюнкерк и невероятный «стоп-приказ» Гитлера, фактически отпустивший в Англию 340 тысяч ее уже получивших боевой опыт солдат и офицеров. И это перед операцией «Морской лев»! Значит, план у него был другой – высаживаться там будут не немцы, и – «пусть они побольше поубивают друг друга».

Третье – берлинский визит Молотова в ноябре 1940 г., когда фактически СССР было предложено получить часть британского наследства. Но в обмен на что? Не предложил ли Гитлер Сталину поучаствовать и в высадке десанта на Британские острова, и в походе к нефтяным полям Ближнего Востока? Так что, возможно, в Берлине не разругались, а договорились.

Ниже приведены наиболее яркие события предвоенного периода, подтверждающие реальность этого более чем смелого предположения автора. Они приведены в хронологической последовательности и в логической взаимосвязи.

* * *

Англия и Франция в предвоенный период делали многое, чтобы направить острие агрессии фашистской Германии на восток, о чем свидетельствуют, например, Мюнхенские соглашения, подписанные в 1938 г. без СССР, политика невмешательства в Испании, «странная война» 1939–1940 гг., приведшая к разгрому Франции, уходу английских войск с материка и оккупации большей части Европы немецкими войсками.

В августе 1939 г. на переговоры в Москву была прислана англо-французская делегация невысокого уровня явно с целью сорвать их. Похоже, что западные страны уже тогда подталкивали Сталина к сотрудничеству с Гитлером и появлению у СССР с Германией общей границы – в надежде на то, что это резко увеличит вероятность конфликта между ними и вовлечет СССР в назревавшую мировую войну. Однако Гитлер и Сталин неожиданно подписали 23 августа 1939 г. Пакт о ненападении, а 27 сентября того же года – Договор о дружбе и границе. Благодаря этому Советскому Союзу удалось почти два года оставаться вне войны и ускоренными темпами готовиться к ней. Не надо только забывать, что ровно столько же времени раскручивала свой военный маховик и Германия, поэтому 22 июня 1941 г. ее армия оказалась совсем не такой, как 1 сентября 1939 г.

* * *

В начале Второй мировой войны Сталин сильно переоценил способность западных стран долго противостоять Германии на европейском континенте, так как считал, что силы противоборствующих сторон примерно равны, поэтому война превратится в долгую и позиционную, как это произошло во время Первой мировой войны. Гитлер же разгромил Францию в считаные дни мая 1940 г. и готовился к высадке десанта в Англии.

Однако неожиданно он принял загадочное решение об остановке своих успешно наступающих танковых соединений в нескольких километрах от порта Дюнкерк, где оказались в окружении английский экспедиционный корпус в Европе и остатки французской армии. Несколько дней этой остановки дали англичанам возможность переправить через Ла-Манш (на самых разных судах – от океанских лайнеров до частных яхт и баркасов) почти всех своих солдат. В результате в Англии, где войск-то было всего ничего (ее основные военные силы были раскиданы по колониям), оказалось дополнительно 340 тысяч имевших фронтовой опыт солдат и офицеров (немецкая авиация и флот этой эвакуации почему-то особо не препятствовали).

Своим генералам Гитлер объяснил остановку танковых частей якобы стремлением сберечь танки для войны с Россией. Для англичан же это был намек об особом отношении Гитлера к своей англосаксонской родне.

На мой взгляд, причина была совсем другой: Гитлер уже тогда знал, что высадку десанта в Англию будет осуществлять не Германия, а ее союзник (или же Германия вместе с союзником), и ему очень хотелось, чтобы союзник при этом понес максимальные потери. Таким союзником в тот момент мог стать только СССР, который имел самую большую и самую боеспособную армию в мире (в том числе мощные авиадесантные соединения).

Нельзя не заметить, что и боевые действия фашистской Германии в Европе в тот период прямо способствовали выходу СССР к Англии: захват Дании обеспечил полный контроль над проливами, через которые можно выйти из Балтики, а оккупация Норвегии открывала самый короткий путь к Англии для советского Северного флота. Да и советско-финская война велась в первую очередь из-за балтийских портов. Так что многое косвенно подтверждает мою версию.

* * *

Сталин понял, что ему надо немедленно вступать во Вторую мировую войну, иначе впоследствии придется иметь дело с противником, не истощенным долгой войной, а усилившимся от побед и захвата сырьевых баз. Поэтому в течение месяца он поспешил занять Прибалтику и Бессарабию, которые были признаны по договорам с Германией 1939 г. сферой интересов СССР, прихватив лишку – Северную Буковину (которая ранее никогда не входила в состав Российской империи). Воевать против Гитлера он был еще не готов. Кроме того, Гитлер, захватив после капитуляции Франции в июне 1940 г. документы о намерении Англии и Франции во время советско-финской «зимней» войны вступить в нее на стороне Финляндии и осуществить бомбардировку бакинских нефтепромыслов (чтобы сорвать советские поставки нефти в Германию), наверняка предъявил их Сталину. Может быть, это и повлияло на решение Сталина участвовать вместе с Германией в ее главной стратегической операции – высадке десанта в Англии.

Сталин, дав согласие на участие советских войск в этой десантной операции во время берлинских переговоров Молотова с Гитлером в ноябре 1940 г., разыгрывал беспроигрышный для себя стратегический вариант: его флот, парашютно-десантные и механизированные корпуса, участвующие в десанте, с помощью Германии выдвигаются далеко на запад, на берег Северного моря. При этом Сталин получает возможность или действительно высадить десант в Англии, или же договориться с англичанами и ударить по Германии одновременно и с востока, и с запада, создав там вместо англо-французского фронта с его «странной войной» против Германии весьма горячий советско-английский фронт, то есть взять Гитлера в клещи. В этом случае свое согласие на высадку десанта в Англии, ранее данное немцам, он объяснил бы как хитроумный маневр (нечто вроде одиссеевского троянского коня), что позволило бы ему получить в конце концов моральную и материальную поддержку Запада и Америки и разгромить Гитлера, энергично атакуя его с двух сторон.

* * *

Все лето 1940 г. в Германии готовится десантная операция на Британские острова. Наступает осень, время уходит, Гитлер нервничает – высадка может отложиться на целый год, а за это время может многое измениться. Черчилль же ведет чрезвычайно активную и хитроумную политику, прежде всего втягивая в войну против Гитлера СССР и Америку. Гитлер отлично понимает, что война с Англией – это еще и война в ее колониях, откуда в метрополию будут поставляться живая сила и ресурсы. Для ее ведения он завершает создание Тройственного союза на базе бывшего Антикоминтерновского пакта (прежний, к радости Запада, был явно направлен против СССР, новый же мог повернуть в любую сторону и давал возможность СССР войти в него). Создание оси Берлин – Рим – Токио существенно изменило ситуацию в мире, теперь война с любой державой оси могла превратиться в мировую. Договоренности Германии и СССР августа-сентября 1939 г. большей частью реализованы, Гитлеру понятно, что в этой новой ситуации СССР вновь начнет искать свое место и может качнуться в сторону Англии. Поэтому 27 сентября 1940 г. Германия, Италия и Япония подписывают Пакт трех, а уже 13 октября Риббентроп от имени Гитлера просит советского вождя о встрече.

Сталин, успевший понять, что перед мировым общественным мнением лично ему надо дистанцироваться от Гитлера, посылает в ноябре 1940 г. в Берлин советскую правительственную делегацию во главе с Молотовым. В ее состав вошли несколько наркомов и первых заместителей наркомов, а также ответственных работников основных наркоматов.

Уже по численности делегации (65 человек) видно, что программа встречи предусматривала подготовку какого-то серьезного совместного документа. Если принять во внимание, что в числе встречавших ее на берлинском вокзале был генерал-фельдмаршал Кейтель – высший (после фюрера) военачальник Германии, а с советской стороны прибыли генералы Василевский – первый заместитель начальника Оперативного управления Генштаба и Злобин – генерал-адъютант наркома обороны (возможно, что были и более крупные военачальники), то военный аспект этих переговоров очевиден.

Есть несколько источников сведений о пребывании советской делегации 12–14 ноября 1940 г. в Берлине: рассказы самого Молотова Ф. Чуеву, воспоминания переводчика Молотова и Сталина – В. Бережкова, рассказ управделами Совнаркома Чадаева историку Г. Куманеву об отчете Молотова по результатам этой поездки на Совнаркоме, мемуары Риббентропа, переводчика Гитлера П. Шмидта и другие. Наиболее интересный источник – рукописные молотовские записи данных ему Сталиным указаний на эту поездку, введенные в научный оборот Л. Безыменским в книге «Гитлер и Сталин перед схваткой».

Обобщив информацию всех указанных источников, получаем следующую картину этих переговоров. Во время первой главной встречи Молотова с Гитлером последний много говорил о развале Британской империи, о необходимости раздела ее наследства и предлагал СССР часть Ирана и Индию. Он также предложил СССР присоединиться к пакту Берлин – Рим – Токио. Молотов якобы возмущенно отказался. После чего на следующий день он опять вел переговоры с Гитлером, а на следующее утро советская делегация уехала. Что же делали в течение 48 часов остальные 63 члена советской делегации, совершенно неясно.

* * *

Некоторое представление о содержании берлинских переговоров дают уже упоминавшиеся указания Сталина Молотову о целях поездки в Берлин от 9 ноября 1940 г. Под заголовком «Некоторые директивы к Берлинской поездке» в них указаны главные задачи:

1. Выяснить, как предлагает Гитлер делить мир по заключаемому пакту (в этих записях он назван Пактом трех).

2. Обозначить сферу интересов СССР (Финляндия, Болгария, Венгрия, Турция, Иран). СССР не может быть в стороне от принятия решений по Греции, Югославии, нейтралитету Швеции. Необходимо добыть почетный мир для Китая (с Чан Кайши).

3. Ничего не подписывать, имея в виду организацию продолжения переговоров в Москве, куда затем должен приехать Риббентроп.

По моему мнению, тут и «зарыта собака» ноябрьских переговоров в Берлине: Гитлер более всего хотел зафиксировать на бумаге присоединение СССР к оси, что сломило бы непреклонность Англии, возглавляемой Черчиллем. Сталин, казалось, был готов участвовать в дележе мира с Гитлером, но не хотел афишировать это. Скорее всего, здесь и надо искать результат берлинских переговоров: стороны договорились, но не опубликовали договоренность. Возможно, даже разыграли недоговоренность – например, Гитлер не явился на прием в советское посольство. А договариваться они могли, скорее всего, лишь об одном – об участии СССР в первом этапе десантной операции в Англии. Ибо у Гитлера выбор был весьма ограничен: бросок либо на запад, либо на восток. Он же не мог долго держать без дела под ружьем свои отмобилизованные дивизии, а воевать на два фронта не собирался.

Молотов увез в Москву немецкий проект Пакта четырех, однако Сталин ни в Берлине, ни в Москве к Пакту трех официально не присоединился – не захотел быть с агрессорами и поджигателями войны в одной компании. Но союз он с ними все-таки оформил, заключив с каждым отдельный договор: с Японией – Пакт о ненападении, подписанный 13 апреля 1941 г. Мацуокой в Москве, с Германией уже существовал Договор о дружбе от 28 сентября 1939 г., а возможно, был подписан и новый. С Италией еще 26 июня 1940 г. был подписан договор, продлевающий действие советско-итальянского Пакта о дружбе, ненападении и нейтралитете от 2 сентября 1933 г. Поэтому Сталин с Молотовым могли считать, что обманули всех.

* * *

25 ноября 1940 г. Молотов пригласил посла Германии Шуленбурга и сообщил о готовности СССР заключить Пакт четырех о политическом и экономическом сотрудничестве с поправками: в частности, секретных протоколов предлагалось сделать пять (к двум предложенным Риббентропом добавить еще три – о Финляндии, о концессиях на Северном Сахалине и о советско-болгарском договоре). Текст был передан, однако ответа от Гитлера так и не последовало.

Вообще, после этого до 22 июня 1941 г. между СССР и Германией не было никаких переговоров, оформленных документами (за исключением текущих торговых соглашений о взаимных поставках и протоколов комиссий по переселению из присоединенных в 1939–1940 гг. районов), если не считать подписанного в Москве 10 января 1941 г. секретного протокола об отказе Германии от неуказанной области Литвы (она указывалась на прилагаемой карте, не опубликованной до сих пор) и денежной компенсации, выплачиваемой ей за это Советским Союзом, в сумме 7,5 млн золотых долларов. Лишь в 2006 г. появилась публикация о том, что это была Сувалкская область (см. [91, с. 59–60]). Думаю, Сталин заплатил столь большую сумму (за такие же деньги Россия когда-то продала США Аляску), чтобы получить возможность использовать Августовский канал (соединяющий Неман с Вислой) для прохода барж к Северному морю через реки и каналы Польши и Германии при подготовке десанта в Англию.

* * *

В это время полным ходом шла подготовка Красной Армии к широкомасштабным военным действиям, особенно активно – после капитуляции Франции. Увеличивается численность Красной Армии, в ней создаются новые армии и соединения (механизированные, авиационные и десантные корпуса, противотанковые артбригады и т. п.); близ границы ведется строительство огромного количества аэродромов (только в Западной Украине и Западной Белоруссии планировалось их построить 190); в 1941 г. вводятся: новая форма для военнослужащих (с 1 января), система учета потерь личного состава, в частности личные медальоны (с 15 марта), система выплаты пенсий членам семей погибших военнослужащих (с 5 июня).

Промышленность переходит с шестидневной на семидневную рабочую неделю, рабочий день увеличивается на час, вводится закон об уголовной ответственности за опоздания и прогулы и т. п. В серийное производство запускаются выдающиеся образцы военной техники: самолеты, танки, «катюши» и т. д. Войска стягиваются к западным границам.

Некоторые авторы все это объясняют подготовкой к нанесению превентивного удара по немецким войскам. Но чем же тогда объяснить максимальные уступки немцам со стороны СССР и сотрудничество с ними в этот же период?

A допуск немецких военных комиссий в присоединенные к СССР Латвию, Литву и Эстонию якобы для оформления выезжающих в Германию местных немцев и поиска захоронений периода Первой мировой войны и т. п.? А непрерывное нарушение воздушных границ СССР немецкими самолетами без всяких для них последствий? (Наши самолеты наверняка тоже летали тогда над германской территорией, а в портах Германии находились советские военные представители.) В некоторых публикациях указывается, что поставки, осуществленные из Германии в СССР в 1939–1941 гг., носили не только информационный, но и инновационный характер, в значительной степени обеспечив смену поколений техники и технологий в ряде отраслей советской промышленности, то есть Третий рейх внес значительный вклад в развитие и совершенствование оборонной мощи своего главного противника во Второй мировой войне. Почему же?

А показ немцами советским делегациям новейшей секретной авиатехники? (Кстати, и немецкой делегации авиаспециалистов, прибывших вскоре после этого в Москву, было показано почти все.) А передача Германией в счет поставок СССР новейшего крейсера «Лютцов», пусть даже недостроенного? А создание на севере, на советской территории, базы «Норд», которую немецкие подлодки использовали до 1941 г.? А проводка через Северный морской путь (по личному указанию Сталина, которое он дал начальнику Главсевморпути Папанину) с помощью трех советских ледоколов замаскированного под гражданское судно немецкого рейдера «Комет» в Тихий океан в 1940 г.? А использование сигналов минской радиостанции при бомбежке немцами польских городов для наведения своих бомбардировщиков в 1939 г.? Это уже не нейтралитет, это сотрудничество и координация действий государств-союзников. А непрерывные, скрупулезно выполняемые Советским Союзом поставки в Германию сырья и продовольствия (последние эшелоны пересекли границу ночью 22 июня 1941 г.)? А демонтаж вооружения в укрепрайонах на старой границе СССР перед самой войной?

* * *

Теперь перейдем к самому главному загадочному факту этого периода – сосредоточению в течение двух лет на советско-германской границе двух колоссальных армий. Его объяснение каждой стороной было упрощенным и лукавым: армии сосредоточивались вблизи границы, потому что другая сторона готовилась к нападению. Ну, допустим, начало этого сосредоточения более-менее правдоподобно объяснила официальная точка зрения в советские времена: немцы захватили Польшу, СССР не мог остаться безучастным к судьбе братьев-украинцев и белорусов и ввиду развала польского государства присоединил исконно российские земли – Западную Украину и Западную Белоруссию (восстановив границы царской России).

Официальная немецкая точка зрения тех лет: немцы предотвратили нападение Польши на Германию, «освободили исконно немецкие земли» – Померанию, Данцигский коридор, разгромили потенциального агрессора и присоединили часть его территории.

Но ведь после этого надо было снимать дивизии с границы и переводить туда, где они нужнее: Гитлеру – на Западный фронт, Сталину – на восток, где «тучи ходят хмуро». Лишние же дивизии – демобилизовать.

Однако ничего подобного не происходит. Войска на месте. У Гитлера объяснение: «странная война» на Западе пока не требует новых воинских частей; у Сталина, начавшего войну с Финляндией: это якобы стратегический резерв для нее (в начале лета 1940 г. выясняется, что не только для нее – советские войска входят в Прибалтику и образуют новый военный округ – Прибалтийский).

По неизвестной причине количество войск, сосредоточенных у границы с обеих сторон, продолжает увеличиваться, но у каждой стороны опять-таки свои на то объяснения.

Объяснение каждой из сторон для Запада: они противостоят самому страшному агрессору в Европе и выступают гарантами мира.

Объяснение Гитлера для Сталина: это маневр, он сосредоточил здесь и спокойно обучает немецкие войска вне досягаемости английской авиации.

Объяснение Гитлера для англичан: они готовятся к удару на восток.

Объяснение Сталина для англичан: он сосредоточивает войска на западной границе СССР ввиду немецкой угрозы.

Тайные взаимные объяснения Гитлера и Сталина: они соединяют свои войска, готовясь к совместным действиям по высадке в Англии и удару по Ближнему Востоку.

Самое интересное, что для различных ситуаций все эти варианты разрабатывались и готовились одновременно, значительная часть их – с целью дезинформации.

Почему-то Сталин исключал возможность лишь одного-единственного варианта развития событий – внезапного удара Германии по СССР.

Объяснять это непоколебимой верой Сталина в советско-германский пакт о ненападении просто смешно, так как Сталин отлично знал, что Гитлер без зазрения совести может его нарушить. Многие объясняют это невозможностью одновременного ведения Германией войны на два фронта из-за отрицательного опыта Первой мировой войны, а также из-за необходимости получения ею сырьевых ресурсов со стороны – или от России, или от Британской империи, ибо своих Германии явно не хватало.

Почему же Сталин исключал возможность этого варианта? По единственной причине: он знал, что этот вариант не может осуществиться, пока СССР нужен Гитлеру как союзник для разгрома Англии, то есть сначала война с Англией, а уж потом с СССР…

* * *

13 апреля 1941 г. Сталин неожиданно для всех впервые в жизни приехал на вокзал провожать представителя иностранного государства – японского министра иностранных дел Мацуоку. При этом он впервые обнимал иностранного представителя. Самое удивительное – он заключил в объятья и участвующего в проводах Мацуоки посла Германии графа Шуленбурга, а также крепко пожал руку исполняющему обязанности военного атташе Германии в Москве полковнику Кребсу. «Мы должны остаться друзьями и сделаем для этого всё», – заявил он при этом.

1 мая 1941 г. на трибуне Мавзолея рядом со Сталиным стоял никому не знакомый невысокий человек в шляпе – только что приехавший из Берлина посол СССР в Германии и замнаркома иностранных дел Деканозов. Такой чести еще никто из дипломатов подобного ранга не удостаивался.

5 мая Сталин выступил с речью перед выпускниками военных академий на приеме в Кремле. В ней, не называя противника, он неожиданно объявил, что СССР будет вести не оборонительную, а наступательную войну, к которой страна готова. Во время банкета он оборвал тост начальника Артакадемии генерала Сивкова за мир («за миролюбивую политику») и провозгласил тост за войну и победу в ней.

6 мая было объявлено, что Сталин назначен председателем Совнаркома, то есть впервые официально принял на себя всю полноту власти. Событием, ради которого он мог пойти на столь серьезный шаг, в обстановке идущей почти два года Мировой войны могло быть только вступление СССР в нее. С кем же «вождь народов» собирался воевать? С фашистской Германией? Но в это время Сталин боялся даже мелких инцидентов, способных вызвать недовольство Германии, а тут вдруг такое. Значит, он почему-то не опасался, что Гитлер неправильно поймет факт его назначения советским премьером. Скорее всего, потому, что имелась в виду другая война – та, которую Сталин мог пообещать Гитлеру вести совместно, и эта война могла быть только против Англии.

Вот несколько фактов, подтверждающих эту догадку: новейшие предвоенные советские истребители – МиГ-3 (МиГ-1), Як-1 (высотный вариант), а также Су-1 – разрабатывались для эффективного ведения боя на высоте, на которой должны были летать не немецкие, а английские бомбардировщики (с учетом разрабатывавшихся «Москито»[3] и др. и поступавших из США В-17 и В-24; по указанию Сталина большое количество советских транспортных судов (в первую очередь, еще недавно принадлежавших трем прибалтийским республикам) было передано Германии для участия в операции «Морской лев»; шел активный обмен военно-промышленными делегациями, которым показывали почти всё; буквально до последних предвоенных часов осуществлялись поставки сырья и продовольствия в Германию и образцов новейшей военной техники, а также самого современного промышленного оборудования в СССР.

* * *

10 мая 1941 г. произошло сенсационное событие, спутавшее все карты на политическом столе Европы: первый заместитель фюрера по партии Рудольф Гесс оказался в Англии! Сообщалось, что он перелетел в нее на одноместном истребителе Ме-110 и спустился на парашюте в Шотландии. Берлин утверждал, что это поступок умалишенного. Москва серьезно опасалась, что Гесс выполнял специальное поручение Гитлера – прилетел в Англию с проектом договора о совместных боевых действиях против СССР и, возможно, рассказал о согласии СССР осуществить вместе с Германией высадку в Англии. Я же не исключаю и другой вариант: вполне возможно, что Гесса заманили в Англию или даже выкрали английские спецслужбы, чтобы посеять недоверие между Сталиным и Гитлером и не допустить создания антибританского военного союза СССР и Германии. Есть сообщения о том, что Сталин, принимая в конце августа 1942 г. в Кремле Черчилля, произнес тост за английскую разведку, которая заманила Гесса в Англию.

Не исключено, что, используя пребывание Гесса, Черчилль сам предложил договор о совместном ударе по СССР 22 июня и в этот день на час раньше первого налета немецкой авиации имитировал бомбардировку советских военно-морских баз в Севастополе и Очакове английскими самолетами, прилетевшими с одной из ближневосточных авиабаз. Поэтому в первых сообщениях об этих налетах говорилось, что их осуществили «неизвестные самолеты». А когда Гитлер ударил по СССР, фактически открыв гибельный для себя второй фронт, Черчилль никаких действий против СССР не предпринял, а, напротив, немедленно предложил Сталину военный союз и всемерную помощь.

Известно, что до последних своих дней Гитлер в кругу соратников по необъяснимой причине восхищался Сталиным, под руководством которого Германия была разгромлена, и проклинал Черчилля, армии которого внесли в этот разгром несравненно меньший вклад. Может быть, именно за то, что Черчилль переиграл его в 1941 г. и столкнул Германию с Советским Союзом, и это стало началом ее краха?

Тайна начала Великой Отечественной войны бросает тень на многих политиков того времени. Не исключено, что именно поэтому в конце 80-х годов, когда руководство СССР впервые стало склоняться к согласию на освобождение из пожизненного заключения 93-летнего старика по имени Рудольф Гесс, он был убит – задушен в тюрьме Шпандау с имитацией самоубийства (примечательно, что вскоре после этого тюрьму Шпандау вообще снесли).

* * *

15 мая 1941 г. немецкий «Юнкерc-52», беспрепятственно пролетев от западной границы СССР до Москвы, приземлился на Центральном аэродроме (некоторые исследователи указывают, что на Тушинском). Что означал этот перелет, никогда не объяснялось. Однако в последние годы опубликован текст письма Гитлера Сталину от 14 мая 1941 г. (см. Приложение 6). Начинается оно так:

Уважаемый господин Сталин, я пишу Вам это письмо в тот момент, когда я окончательно пришел к выводу, что невозможно добиться прочного мира в Европе ни для нас, ни для будущих поколений без окончательного сокрушения Англии и уничтожения ее как государства.

А заканчивается так:

Примерно 15–20 июня я планирую начать массированную переброску войск на запад с Вашей границы… прошу Вас не поддаваться ни на какие провокации… Я благодарю Вас за то, что Вы пошли мне навстречу в известном Вам вопросе (скорее всего, имеется в виду согласие на участие в операции «Морской лев». – А. О.), и прошу извинить меня за способ, который я выбрал для скорейшей доставки этого письма Вам. Я продолжаю надеяться на нашу встречу в июле. Искренне Ваш Адольф Гитлер. 14 мая 1941 г.

Судя по дате, главная цель письма – объяснение появления Гесса в Англии, в письме же об этом лишь несколько слов: «…господин Гесс – я полагаю, в припадке умопомрачения из-за переутомления – улетел в Лондон, чтобы, насколько мне известно, побудить англичан к здравому смыслу…» Значит, у Гитлера была еще более важная цель – убедить Сталина в том, что он по-прежнему заинтересован в дружбе с ним, поэтому не надо «поддаваться ни на какие провокации».

Если же на самом деле Гесс улетел не по собственной инициативе, а его выкрала английская разведка, чтобы поссорить Сталина с Гитлером и сорвать совместный десант, то, узнав от своих агентов в Германии об этом письме, Черчилль мог начать через Гесса заочные переговоры с Гитлером (убеждая его в том, что Сталин его письму не поверил и готовит удар по немецким армиям), договориться о «крестовом походе против большевизма» и совместном нападении 22 июня на СССР, а в назначенный день не выполнить своих обязательств, оставив Гитлера в положении, когда тот должен вести войну на два фронта. Но Черчилль просчитался в другом: он был убежден, что схватка двух гигантов – СССР и Германии – будет жестокой и длительной. Ему в голову не приходила мысль о возможности катастрофы советских армий в первые дни войны. Ибо он не знал, насколько тесные союзнические отношения сложились за последние два года «дружбы» Сталина и Гитлера.

* * *

Внезапное нападение на СССР 22 июня 1941 г. не было превентивным ударом Германии по противнику, готовившемуся напасть. Это был удар по союзнику, вместе с которым, координируя свои действия, она готовилась к удару по третьей стране – Англии. Причем по союзнику более сильному, но оказавшемуся в тот момент практически безоружным – не имеющему в передовых частях боеприпасов и горючего, разоружившему (наверняка тоже в соответствии с договоренностью) укрепрайоны на старой границе, а главное – получившему разъяснение своего вождя, что Германия – друг СССР, но Англия хочет столкнуть наши страны.

Поэтому и первый приказ советским войскам в этой войне был: «Огонь не открывать» (да и какой огонь, если, согласно ранее отданному «по соображениям высокой политики» приказу высшего руководства страны, боеприпасов в приграничных частях не оказалось, и нужно было время, чтобы их подвезти).

Поэтому в первые часы войны яростное сопротивление вероломному агрессору оказали только герои-пограничники, имевшие боеприпасы и сражавшиеся до последнего патрона, и то небольшое количество воинских частей, командиры которых, рискуя жизнью, нарушили приказ высшего командования, сохранив боекомплект, и привели свои части в состояние боевой готовности.

Поэтому благодаря отважному наркому ВМФ Н. Г. Кузнецову флот не потерял в первый день войны ни одного корабля, танковая дивизия И. Д. Черняховского углубилась на 20 км на территорию Восточной Пруссии[4] и, получив приказ вернуться, прорвалась обратно на свою территорию.

А уничтожение фашистской авиацией в первый день войны 1 200 советских самолетов[5] (большинство из которых были новых типов, из них 800 – на земле, а за два первых дня было уничтожено 2 500 советских самолетов) обеспечило гитлеровцам, по крайней мере, год явного господства в небе.

Такой удар мог выдержать только наш народ. Наши отцы и деды сумели выйти из той страшной войны победителями, даже не подозревая ни о каких интригах в высших сферах, и ценой своей крови и своих жизней отстояли независимость своей Родины.

В 2002 г. в московском издательстве «Вече» вышла книга участника войны Героя Советского Союза, бывшего Первого секретаря правления Союза советских писателей В. Карпова «Генералиссимус», в которой он привел ряд документов И. В. Сталина, ранее никогда не публиковавшихся.

В частности, в ней сообщается, что 20–27 февраля 1942 г. в занятом немцами городе Мценске по поручению Сталина состоялась встреча высших представителей советской и немецкой разведок по вопросу о немедленном заключении перемирия (аналогичного Брестскому миру 1918 г.). Сталин лично набросал тезисы для руководителя советской делегации первого заместителя наркома внутренних дел СССР Меркулова, которые В. Карпов привел полностью за факсимильной подписью вождя.

Пункт 3 этих тезисов выглядит следующим образом: «После передислокации армии вооруженные силы СССР к концу 1943 года готовы будут начать совместные военные действия с германскими вооруженными силами против Англии и США».

В. Карпов называет это «тактическим ходом с целью выиграть время»…

Я с ним не согласен и считаю, что согласно публикации о мценской встрече правильность новой гипотезы о начале Великой Отечественной войны подтвердил «Генералиссимус».[6]


Последние дни дружбы с заклятыми друзьями

10 мая 1941 г. исчез заместитель Гитлера по партии «наци № 3» Рудольф Гесс. Нельзя не отметить, что это произошло в день годовщины назначения Черчилля премьер-министром Великобритании, – если Гесса заманила или даже похитила английская разведка, то это можно рассматривать как ее скромный подарок своему премьеру к знаменательной дате.

12 мая германское радио, а следом и газеты публикуют официальное сообщение о том, что Гесс вылетел 10 мая из Аугсбурга в состоянии психического расстройства и в результате галлюцинаций, вероятно, разбился.

13 мая английские утренние газеты, а следом вся мировая пресса публикуют сообщения о том, что в Шотландии разбился истребитель Ме-110, пилотируемый Гессом, а он приземлился с парашютом и арестован.

14 мая Гитлер пишет тайное послание Сталину, в котором сообщает, что в Германии существует оппозиция решению осуществить вторжение на острова и что полет Гесса в Англию в состоянии умопомрачения также связан с этим. Гитлер сообщает, что готовится начать переброску войск с советской границы на запад с 15–20 июня, и заканчивает так (см. Приложение 6):

Если же провокации со стороны какого-нибудь из моих генералов не удастся избежать, проявите выдержку, не предпринимайте ответных действий и немедленно сообщите мне по известному Вам каналу связи. Только таким образом мы сможем достичь наших общих целей, которые, как мне кажется, мы с Вами четко согласовали.

Считаю, что этот (как и приведенный ранее) отрывок из письма фюрера «вождю народов» в столь напряженный момент довольно недвусмысленно намекает на существование между ними согласованности о вполне определенных действиях в отношении Британской империи.

Как ни печально, следует признать, что это письмо является главной причиной пресловутого сталинского опасения провокации, его призывов к выдержке и запрету каких-либо ответных действий в случае конфликта, а также необходимости его личного обращения к фюреру при каких-либо обострениях на границе. (Сталин свои обещания Гитлеру полностью выполнил, что и обеспечило 22 июня 1941 г. «игру в одни ворота» и объявление советскому народу о нападении Германии только в 12.15, хотя бомбежки шли с 4.00. Нота-меморандум была вручена Шуленбургом Молотову между 3.30 и 4.45, Геббельс приступил к чтению по радио обращения фюрера к немецкому народу о начале войны в 6.30, а Риббентроп начал пресс-конференцию для иностранных атташе и корреспондентов с радиотрансляцией на весь мир в 7.00 по московскому времени.)

15 мая немецкий самолет Ю-52 беспрепятственно пролетает над СССР от Белостока до Москвы и приземляется на Центральном аэродроме (по моему мнению, доставив письмо Сталину от Гитлера от 14 мая 1941 г.).

16–20 мая (как я предполагаю) из-за присутствия Гесса в Лондоне Сталин колеблется: осуществлять Великую транспортную операцию или отменять ее? Поэтому Гитлер и Черчилль, только что договорившиеся через Гесса о совместном ударе по СССР 22 июня и начале Крестового похода против большевизма, принимают решение: немедленно активизировать боевые действия между Германией и Англией, чтобы показать Сталину, что ни о какой англогерманской договоренности не может быть и речи.

20 мая на острове Крит высаживается немецкий воздушный десант (4 полка, по воздуху переброшено 23 000 солдат и офицеров, 10 000 из них спустились на парашютах). Яростные бои шли на суше, в воздухе и на море (28 мая – 1 июня остатки британского гарнизона будут эвакуированы боевыми кораблями в ночное время).

Немцы утверждали, что потопили шесть крейсеров и три эсминца, повредили и ряд других кораблей, в том числе линкоры, при этом сами они потеряли 217 самолетов (англичане – 46). Германия, захватив Крит, получила мощную авиационную и военно-морскую базу для боевых действий на Ближнем Востоке.

По мнению некоторых западных специалистов, Крит достался немцам подозрительно легко, несмотря на объявленные обеими сторонами серьезные потери противника.

Одновременно активизируются боевые действия в Северной Атлантике: 18–20 мая два немецких рейдера – новейший линкор «Бисмарк» и тяжелый крейсер «Принц Ойген» – под началом командующего германским надводным флотом адмирала Люсьена выходят в море, чтобы блокировать морские пути в Англию из США и Канады.


22 мая.

Вторая и главная фаза дезинформации… началась по распоряжению начальника штаба верховного командования вермахта В. Кейтеля 22 мая 1941 г. (первая была начата по его же Директиве от 15 февраля 1941 г. – A. О.) и должна была проводиться «с особой убедительностью». В его распоряжении говорилось: чем ближе день нападения на восток, тем более грубые средства (в том числе по линии разведки и контрразведки) должны быть использованы в целях дезинформации. Все усилия окажутся напрасными, если германские войска будут уверены в предстоящем наступлении и слухи об этом просочатся в Германию, напротив, среди личного состава войск на востоке должны циркулировать слухи о «прикрытии тыла со стороны России» и об «отвлекающем сосредоточении на востоке»; вместе с тем войска на побережье Ла-Манша должны быть уверены в подлинности проводимой там подготовки.

[25, c. 31–58]

23 мая английское соединение линкоров, крейсеров и авианосцев догоняет у берегов Гренландии немецкие рейдеры – линкоры «Бисмарк» и «Принц Ойген».

24 мая

05.52 – английские корабли открывают огонь на дистанции 22 км. Попадают в «Бисмарка».

05.55 – немцы открывают огонь. После второго залпа – на английском линкоре «Худ» пожар.

06.01 – в «Худ» попадает тяжелый снаряд «Бисмарка», за его носовой надстройкой поднимается ослепительно яркий столб пламени, и на 9-й минуте боя, переломившись пополам, он уходит под воду. Из 1 500 членов экипажа удалось спасти только троих. (Поразительный морской бой, не имеющий аналогов по краткости, – на 9-й минуте боя осуществлено потопление линкора практически с полной гибелью огромного экипажа!)

18.00–22.45 – в кремлевском кабинете Сталина проходит последнее предвоенное совещание советских высших военачальников – самое загадочное, ибо по нему нет никаких отчетов, стенограмм и решений, более того, ни один из его участников никогда о нем даже не упомянул. Лишь опубликование в послеперестроечные годы Кремлевского журнала [120] позволило узнать имена его участников.

Это – Сталин, Молотов, Тимошенко (нарком обороны), Жуков (начальник Генштаба), Ватутин (замначальника Генштаба и начальник Оперативного управления Генштаба), Жигарев (замнаркома обороны, начальник ГУ ВВС), а также пять командующих западными округами: Павлов (ЗапОВО), Кузнецов (ПрибОВО), Попов (ЛВО), Черевиченко (ОдВО), Кирпонос (КОВО); члены Военного Совета этих округов: Фоминых, Диброва, Клементьев, Колобяков, Вашугин; командующие ВВС округов: Копец, Ионов, Новиков, Мичугин, Птухин. Следует отметить, что когда все участники совещания вышли и в кабинете остались только Сталин и Молотов, к ним был вызван на 55 минут посол СССР в Болгарии Лаврищев (по моему мнению, это серьезный намек на то, что советские войска готовились к совместной переброске не только на запад, но и на восток).

Скорее всего, Сталин и Молотов собрали только тех, кто лично разрабатывал Великую транспортную операцию и непосредственно должен был участвовать в ней.

Вероятно, к началу совещания советским руководителям уже было отлично известно о десанте на Крите и яростных боях, ведущихся там. Им также успели доложить о крупном морском сражении возле Гренландии и потоплении утром этого дня лучшего и новейшего английского линкора. Я думаю, все это убедило Сталина в том, что договоренность между Гитлером и Черчиллем о прекращении войны между Англией и Германией и начале совместных военных действий против СССР не достигнута, несмотря на присутствие в Англии Гесса, и поэтому можно продолжать подготовку к Великой транспортной операции. И наверняка все участники совещания получили конкретные задания по ее осуществлению.

В тот же день Геббельс пишет в своем дневнике:[7]«Мы прилежно распространяем, прежде всего через прессу нейтральных стран, слухи о вторжении в Англию. Надеемся, что на эту удочку многие поймаются. Р. (имеется в виду Россия, так называли между собой СССР бонзы Третьего рейха. – А. О.) будет расчленена…» (а не «побеждена», «захвачена» или «уничтожена»). Из этого может следовать, что руководство Третьего рейха рассматривало вместо войны вариант шантажа Советского Союза, когда ему предъявлялись бы претензии c требованием уступить Германии часть территории – Украину и Прибалтику. Об этом в предвоенный период было много слухов и даже публикаций в зарубежной печати.

25 мая Геббельс записывает в дневнике:

Слухи о вторжении (высадке на Британские острова. – А. О.) действуют: в Англии проявляется сильнейшая нервозность. В отношении России нам удалось осуществить великолепный информационный обман. Обилие «уток» приводит к тому, что за рубежом, кажется, вообще перестали понимать, где правда, где ложь. Как раз такая атмосфера нам и нужна…

27 мая в Северной Атлантике английской эскадрой уничтожен лучший и новейший немецкий линкор «Бисмарк» (на котором 5–7 мая Гитлер в сопровождении Геринга и Рёдера наблюдал за маневрами германского флота в Балтийском море). Из двухтысячного экипажа спасено лишь 100 моряков. Думаю, эту трагическую морскую операцию в Большой Игре ее участники вполне могли назвать «Жертва двух ладей». В Большой Игре такие жертвы приносились не раз. Так, для пользы дела, узнав с помощью шифровальной машины «Энигма» о готовящихся немцами бомбардировке города Ковентри и нападении на конвой PQ-17, Черчилль не предпринял ничего, чтобы не раскрыть противнику факта владения им тайной «Энигмы».

Поэтому после таких серьезных боевых потерь немцев и англичан Сталин решил, что это уже не «странная», а вполне серьезная война на уничтожение, что еще больше утвердило его в том, что сговора между Гитлером и Черчиллем, несмотря на загадочный перелет Гесса, не существует. Значит, принятое им 24 мая решение продолжать подготовку к Великой транспортной операции правильное и надо усилить эту работу. Что и было сделано.

29 мая Геббельс почему-то делает в дневнике противоречащую этому запись:

В Москве продолжают играть в отгадки. Сталин, кажется, начинает медленно прозревать. Впрочем, он все еще смотрит на события, как кролик на змею…

То ли он действительно боится, что Сталин прозреет и ударит первым, то ли это нужно ему для оправдания готовящегося предательского удара по союзнику – хочет показать, что СССР начинает изменять свое отношение к Германии, а это в «Барбароссе» прямо указано как повод для нанесения германскими войсками превентивного удара по СССР.

30 мая (менее чем через неделю после последнего предвоенного совещания высшего военного руководства в Кремле!) Гитлер назначает дату начала «Барбароссы» – 22 июня 1941 г.

31 мая Геббельс записывает в своем дневнике:

План (в немецком тексте Fall – случай, вариант. – А. О.) «Барбаросса» разворачивается. Начинаем большую волну его маскировки. Необходимо мобилизовать весь государственный и военный аппарат. Истинное положение вещей известно очень немногим. Мне предстоит нацелить сотрудников министерства пропаганды в ложном направлении. Могу и престиж утратить. Кроме двух сотрудников, никто не будет знать правду. Чем уже круг знающих, тем больше шансов, что обман удастся…

1 июня. Из дневника Геббельса:

Провел совещание в министерстве. Тема – вторжение. Всех нацеливаю на фальшивый след, на Англию…

Значит, все идет по согласованному плану, поэтому в СССР посвященным отдается приказ готовить Красную Армию к Великой транспортной операции. Продолжают перебрасываться на запад новые соединения, усиливается работа по строительству оборонительных сооружений на границе (которая частично и имитируется для дезинформирования англичан, и ведется по-настоящему, но так, чтобы, когда начнется переброска соединений через границу, эти сооружения не мешали движению), заменяются на новые типы танки и самолеты, строятся новые приграничные аэродромы; железнодорожные бригады и батальоны готовятся к перетяжке путей на европейскую колею; вместо политзанятий читается спецкурс о Германии, чтобы солдаты и командиры имели представление о стране, по которой им вскоре придется ехать.

3 июня. Между тем отношения СССР с Германией в этот период вполне союзнические, о чем свидетельствует следующая «Выписка из решения Политбюро ЦК ВКП(б)»:

ПЗЗ/176

3 июня 1941 г.

176. – Вопрос НКВТ.

1. Разрешить Наркомвнешторгу из особых запасов произвести поставку в Германию во исполнение договора:

– меди 6 000 тонн

– никеля 1 500 тонн

– олова 500 тонн

– молибдена 500 тонн

– вольфрама 500 тонн

2. Разрешить УГР выдать Наркомвнешторгу 300 тонн молибден-концентрата с содержанием металла 51 % в обмен на ферромолибден по коэффициенту содержания.[8]

6 июня. Из дневника Геббельса:

Наша маскировочная деятельность срабатывает безупречно. Во всем мире говорят о предстоящем в скором времени заключении военного пакта Берлин – Москва. Можно лишь удивляться, что будет затем…

В этот же день посол Великобритании в СССР Криппс вылетел в Лондон «для консультации со своим правительством».

11 июня Геббельс записывает в дневнике:

Совместно с ОКВ и с согласия фюрера я подготавливаю статью «Крит как пример»… (статья Геббельса должна была убедить всех в том, что высадка немецкого авиадесанта на Крите была успешной репетицией высадки на Британские острова. – А. О.) Ее напечатают в «Фелькишер беобахтер» и тут же конфискуют тираж газеты. Об этом Лондону станет известно через американское посольство через сутки. В этом смысл предпринимаемой акции. Все должно служить одной цели – маскировке действий на востоке… Статья получилась – образец хитрости!

12 июня Командующему ЗапОВО генералу армии Кирпоносу отправлена совершенно секретная Директива НКО № 504207 за подписями Тимошенко и Жукова о том, что на территорию ЗапОВО в период с 17. 6 по 2. 7. 41 г. прибудут 51-й и 63-й стрелковые корпуса, а также 22-й инженерный полк. Средь прочих указаний этой директивы особенно надо отметить следующие:

Соединения, прибывающие на территорию округа, в состав Зап ОВО не включаются и Военному Совету округа не подчиняются… О прибытии на территорию округа указанных выше соединений и частей никто, кроме Вас, члена Военного Совета и начальника штаба округа, не должен знать… Открытые переговоры по телефону и по телеграфу, связанные с прибытием и разгрузкой войск, категорически запрещаю… Всем частям, прибывающим на территорию округа, присвоены условные наименования.[9]

Такие указания позволяют предположить, что перечисленные соединения (в первую очередь инженерный полк!) готовятся к переброске на берег Северного моря.


13 июня. Воистину роковой день в предыстории Великой Отечественной войны.

В 5 часов по берлинскому времени по всей Германии сразу после доставки был конфискован многомиллионный тираж газеты «Фелькишер беобахтер» со статьей Геббельса. Это был намек на то, что Геббельс якобы проболтался в ней об истинных намерениях Третьего рейха. На следующий день Геббельс напишет в дневнике:

Английское радио уже заявило, что наши выступления против России – пустой блеф, за которым скрывается наша подготовка к вторжению (естественно, на Британские острова. – А. О.). Такова и была главная цель… (показать Сталину, что идет подготовка совместного удара по Британской империи. – А. О.).

Ровно через 12 часов после конфискации газеты по советскому радио передали текст сообщения ТАСС от 13 июня 1941 г., из которого следовало, что распространяемые (в первую очередь английским послом в СССР Криппсом) слухи «о близости войны между СССР и Германией… являются неуклюже состряпанной пропагандой враждебных СССР и Германии сил, заинтересованных в дальнейшем расширении и развязывании войны… а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах… связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям». Мол, читайте, сэр Уинстон, конфискованную газету «Фелькишер беобахтер», и вам все будет ясно!

В этот же день заместитель начальника Генштаба генерал-лейтенант Ватутин пишет от руки в единственном экземпляре, не указав никакого шифра секретности, самый наисекретнейший документ – «Справку о развертывании вооруженных сил СССР на случай войны на Западе».[10]

Само название документа двусмысленно, в любом случае это включение СССР в войну, которая вот уже два года идет на Западе, но только на чьей стороне будет воевать СССР? Если исходить из того, что последние два года СССР имеет с Германией, а не с Англией, договора о ненападении, дружбе и границе, а также о торговле, поставляя ей нефть, зерно и металл, получая новейшее оборудование, станки, военные самолеты и другую военную технику, обменивается с ней военно-техническими делегациями и т. п., то скорее – на стороне Германии. Во всяком случае, я уверен, что с ней в той или иной форме было заключено соглашение о Великой транспортной операции. А уж когда советские армии окажутся на западе Европы, Сталин еще подумает, высаживаться в Англии вместе с немцами или, создав Антигитлеровскую коалицию, вместе с Англией ударить по Германии с двух сторон (вместо вяло текущей на Западе «странной войны»).

Именно в этот день командир 270-го корпусного артполка 16 ск 11А ПрибОВО майор Попов пишет «Аттестационный отзыв» на командира дивизиона 152-миллиметровых гаубиц-пушек капитана Осокина Н. И. (моего отца). Отзыв завершается словами: «Достоин выдвижения на должность зам. командира полка по строевой части». Полагаю, что это было связано с преобразованием полка из корпусного в полк РГК и подготовкой его к отъезду за границу (об этом свидетельствует то, что полк встретил войну четырехдивизионным составом, как полк РГК, а не трех, как положено корпусному артполку).[11]

14 июня в советских газетах публикуется «Сообщение ТАСС от 13 июня 1941 г.».

В этот же день НКВД и НКГБ начинают завершающую часть операции в западных районах страны – Западной Украине, Прибалтике и Западной Белоруссии – по выселению «социально чуждых элементов». Она началась по приказу Берии от 22 мая 1941 г., и последней ее стадией было переселение из Прибалтики и Западной Белоруссии. По моему мнению, истинной целью этой «операции» было выселение местных жителей из полосы конечных участков железных дорог (100–200 км), ведущих к границе, где колея перед самым началом Великой транспортной операции должна была перетягиваться на узкую европейскую.

В этот же день выходит Решение Политбюро,[12] показывающее, что Германия по-прежнему неуклонно выполняет военные заказы СССР:

№ П34/32

14 июня 1941 г.

32. – ВОПРОС НКВТ.

Разрешить Наркомвнешторгу Союза ССР:

1. Подтвердить заказы:

а) бывшего Военного министерства Эстонии с фирмой «Крупп» на 9 шт. 105 мм полевых гаубиц и 2 700 шт. выстрелов к ним и

б) бывшего Военного министерства Латвии с фирмой «Шкода» на 36 шт. 105 мм полевых гаубиц и 20 000 шт. выстрелов к ним.

2. Произвести доплату за счет средств НКО Союза ССР по указанным в п. 1 заказам: фирме «Крупп-Г. М.» 512 584 и фирме «Шкода» – ам. долларов 575 955, всего 4 139 452 рублей.

Секретарь ЦК

16 июня начальник Генштаба направляет записку наркому авиапромышленности,[13] из которой видны специфические транспортные интересы Красной Армии, делающие более чем вероятной подготовку в этот период к десанту через крупную водную преграду:

№ 567240сс Экз. № 1


16 июня 1941 г.

Для обеспечения воздушно-десантных частей НКО необходимо в [19]41–42 годах следующее количество планеров:

На 1941 год:

1. Пятиместных сухопутных планеров 500 шт.

2. Одиннадцатиместных сухопутных планеров 1 000 шт.

3 Одиннадцатиместных гидропланеров 200 шт.

4. Двадцатиместных сухопутных планеров 300 шт.

Всего на 1941 г. 2 000 шт.

На 1942 год:

1. Пятиместных сухопутных планеров 1 000 шт.

2. Одиннадцатиместных сухопутных планеров 3 000 шт.

3. Одиннадцатиместных гидропланеров 500 шт.

4. Двадцатиместных сухопутных планеров 1 000 шт.

Всего на 1942 г. 5 500 шт.

Начальник Генерального штаба Красной Армии
генерал армии Жуков

В тот же день нарком внешней торговли А. И. Микоян пишет Сталину докладную записку № 21125 о ходе выполнения Хозяйственного соглашения с Германией,[14] где перечисляется вся огромная номенклатура поставленных Германией в СССР станков, оборудования и т. д. Одни только военные заказы предусматривали поставки судов, материалов для судостроения, морской артиллерии, минноторпедного вооружения, гидроакустической аппаратуры, гидрографического оборудования, самолетов, полевой артиллерии, оборудования лабораторий, радиосвязи, химического имущества, инженерного вооружения, элементов выстрела, автотанкового вооружения.

17 июня докладной запиской НКГБ в ЦК ВКП(б) за № 2288/М сообщается, что закончена операция в западных районах страны – Западной Украине, Прибалтике и Западной Белоруссии – по выселению «социально чуждых элементов». (Ранее было предписано операцию по арестам и высылке в Литве, Латвии и Эстонии закончить в трехдневный срок, из чего следует, что она началась 14 июня 1941 г.)

В тот же день нарком госбезопасности Меркулов письмом исх. № 2279/м[15] направляет Сталину последнее агентурное сообщение из Берлина, в котором приводится несколько важных фактов подготовки к войне и, в частности, говорится: «Все военные мероприятия Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены, и удар можно ожидать в любое время». Сталин пишет на официальном документе резолюцию:

Т[овари]щу Меркулову. Может послать ваш «источник» из штаба герм[анской] авиации к еб-ной матери. Это не «источник», а дезинформатор. И. Ст[алин] (см. с. 57 Фотоприложений).

У вождя нервы сдали, он даже матюкнулся – ведь не может же он всем рассказывать, что все это происходит по согласованному с ним плану, а берлинские разговоры о войне с СССР – дезинформация для усыпления Лондона!

18 июня нарком госбезопасности СССР докладывает Сталину, Молотову и Берии о массовом отъезде из СССР сотрудников германского посольства и членов их семей и об уничтожении архивов посольства:

№ 2294/М

18 июня 1941 года

По имеющимся в НКГБ СССР данным, за последние дни среди сотрудников германского посольства в Москве наблюдаются большая нервозность и беспокойство в связи с тем, что, по общему убеждению этих сотрудников, взаимоотношения между Германией и СССР настолько обострились, что в ближайшие дни должна начаться война между ними.

Наблюдается массовый отъезд в Германию сотрудников посольства, их жен и детей с вещами.

Так, за время с 10 по 17 июня в Германию выехало 34 ч. (далее дается расшифровка выезжающих по дням. – А. О.)…

16 июня с. г. всем сотрудникам военного, авиационного и военно-морского атташатов было объявлено распоряжение быть на своих квартирах не позднее 2 часов ночи.

Народный комиссар государственной безопасности Союза ССР
Меркулов[16]

В тот же день Турцией подписан договор с Германией о присоединении ее к Пакту трех.

19 июня выходит Постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О маскирующей окраске самолетов, взлетно-посадочных полос, палаток и аэродромных сооружений» № 1711-724сс,[17] с необычной подписью: «Председатель СНК Союза ССР и Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) И. Сталин»[18] (наверное, это единственный документ предвоенного и военного периода, где Сталин почему-то счел нужным назвать так свою должность, обычно указывалось просто: «Секретарь ЦК»), и в тот же день издается приказ наркома обороны СССР Л/г 0042 «О маскировке аэродромов, воинских частей и важных военных объектов».[19] Согласно постановлению, самолеты и взлетные полосы аэродромов должны быть покрашены до 20 июля 1941 г. (для чего Наркомхимпром должен немедленно выделить необходимые краски), приказ этот срок сокращает до 1 июля 1941 г. и дополнительно требует рассредоточить самолеты по аэродромам, убрав их с взлетных полос, а также создав ряд ложных аэродромов.

Я считаю, что эти распоряжения имели двойную цель:

1. Подготовить аэродромы к перелетам через границу, начиная с 20 июня, немецких самолетов, перебрасываемых через СССР на Ближний Восток, и приземлению их на советских приграничных аэродромах (перелеты должны были происходить в темное время суток или на рассвете с первыми лучами солнца). После приземления самолеты предполагалось выкатывать на охраняемую часть аэродрома, где на них в течение дня будут закрашиваться немецкие опознавательные знаки и наноситься советские, после чего они смогут и в дневное время лететь дальше на восток над территорией СССР.

2. Скрыть советские самолеты от английских самолетов-разведчиков. От немецких разведсамолетов маскироваться было бесполезно, так как с 1940 г. они регулярно летали над советской территорией и знали всё назубок (вполне возможно, что разведполеты регулярно осуществлялись с обеих сторон границы в соответствии с договоренностью о Великой транспортной операции).

14–19 июня для Риббентропа готовятся справки по донесениям немецкой агентуры. Вот некоторые из этих донесений:

а) В берлинском дипломатическом корпусе германо-русские отношения по-прежнему являются предметом постоянных обсуждений. Появившиеся в английской прессе статьи на эту тему рассматриваются в кругах американских дипломатов как предупреждение Англии Кремлю. Англия делает это предупреждение, чтобы затормозить ведущиеся якобы в настоящее время германо-русские переговоры и помешать русским пойти на дальнейшие уступки фюреру.

б) По-прежнему в дипломатическом корпусе распространяется и подробно обсуждается слух о том, что… ожидается официальный визит в Германию главы русского государства. Этот слух особенно активно распространяется болгарской миссией… В посольстве США, в шведской и швейцарской миссиях можно услышать, что встреча имперского министра иностранных дел с Молотовым или фюрера со Сталиным не исключена. Такая встреча якобы будет означать не что иное, как последнюю германскую попытку оказать на Россию мощнейшее давление…

в) Публикация опровержения ТАСС (от 13 июня 1941 г.) в условиях нарастания нервозности и отсутствия ясности относительно намерений фюрера воспринята иностранцами, проживающими в Берлине, как полная сенсация… В интерпретации значения московской публикации мнения расходятся так же сильно, как и в оценке возможного развития германо-русских отношений. В посольстве США преобладает мнение, что Кремль своей вчерашней публикацией продемонстрировал лишь растущий страх перед столкновением с Германией и что смысл заявления ТАСС – выражение готовности к переговорам…

Представитель Юнайтед пресс в Анкаре Дакнеа Шмидт передал берлинскому отделению Юнайтед пресс секретное сообщение о политических взглядах на германо-русские отношения, которые распространены в руководящих турецких кругах в Анкаре. По данным Шмидта, в Анкаре утверждают, что Германия предъявила Советскому Союзу следующие требования:

1) возвращение Бессарабии Румынии, что якобы со всей определенностью было обещано (Гитлером) главе румынского государства во время визита того в Мюнхен,

2) использование рейхом различных нефтяных месторождений Советского Союза, а сверх того – участие в эксплуатации Украины в течение 40 лет. Турецкие круги… придерживаются мнения, что до сих пор германские требования выдвигались в чересчур резкой форме и поэтому по соображениям престижа не могли быть приняты русским правительством…

Утверждается, что, согласно последним сообщениям из Москвы, Берлином и Москвой найдена формула, позволяющая Советскому Союзу, сохраняя престиж великой державы, удовлетворить немецкие пожелания. В настоящий момент… в турецких кругах оценивают состояние… германо-русских отношений позитивно.

[1, док. № 585]

20 июня выходят приказы начальников пограничных округов НКВД об усилении охраны границы, где, в частности, говорится:

1. До 30 июня 1941 г. плановых занятий с личным составом не проводить.

2. Личный состав, находящийся на сборах на учебных заставах, немедленно вернуть на линейные заставы и впредь до особого распоряжения не вызывать…

4. Выходных дней личному составу до 30 июня 1941 г. не предоставлять…

11. Пограннаряды располагать не ближе 300 м от линии границы…

[1, док. № 591]

Я считаю, что повышение боеготовности пограничников было осуществлено не в целях защиты границы от удара немецких войск, а в связи с началом 20 июня Великой транспортной операции. Судя по приказу, переброска войск через границу должна была закончиться к 30 июня.


21 июня вернулись из Берлина сразу три советских самолета с пилотами П. Я. Кириченко (о чем свидетельствует в своих воспоминаниях начальник ГВФ В. С. Молоков), И. Ф. Андреевым и Н. А. Хорпяковым (о чем свидетельствует Герой Советского Союза летчик С. И. Швец). Это наводит на мысль, что из Берлина в этот день могла возвратиться какая-то большая советская делегация.

В этот же день принято постановление Политбюро ЦК ВКП(б) об организации фронтов и назначениях высшего командного состава. Считается, что официально оно не было принято, но почему-то все его кадровые назначения реализованы (подробнее см. с. 74 Фотоприложений).

В этот же день состоялась беседа наркома иностранных дел СССР В. М. Молотова с послом Германии в СССР Ф. фон Шуленбургом.

Шуленбург явился по вызову. Тов. Молотов вручил ему копию заявления по поводу нарушения германскими самолетами нашей границы, которое должен был сделать тов. Деканозов Риббентропу или Вайцзеккеру.

Шуленбург отвечает, что это заявление он передаст в Берлин, и заявляет, что ему ничего не известно о нарушении границы германскими самолетами, но он получает сведения о нарушениях границы самолетами другой стороны…

Тов. Молотов спрашивает Шуленбурга, в чем дело, что за последнее время произошел отъезд из Москвы нескольких сотрудников германского посольства и их жен, усиленно распространяются в острой форме слухи о близкой войне между СССР и Германией, что миролюбивое сообщение ТАСС от 13 июня в Германии опубликовано не было, в чем заключается недовольство Германии в отношении СССР, если таковое имеется? Шуленбург отвечает, что все эти вопросы имеют основание, но он на них не в состоянии ответить, так как Берлин его совершенно не информирует…

О концентрации германских войск на советской границе Гитлер сказал ему, что это мероприятие принято из предосторожности. Он, Шуленбург, разумеется, телеграфирует о сказанном ему сегодня, но, может быть, целесообразно получить соответствующую информацию от тов. Деканозова. Он, Шуленбург, слышал сообщение английского радио, что тов. Деканозов был принят несколько раз Риббентропом. Германское радио ничего не сообщало об этом.

Тов. Молотов отвечает, что ему известно это сообщение английского радио. Оно не соответствует действительности.

[1, док. № 597; АВП РФ. Ф. 06. Оп. З. П. 1. Д. 5. Лл. 8—11]

Время начала беседы Молотова с Шуленбургом в приведенной советской записи не указано, зато оно указано Шуленбургом в его телеграмме № 1424 в МИД Германии с отчетом об этой встрече – «вечером в 9.30» (на телеграмме есть отметка, что она отправлена из Москвы 22 июня 1941 г.

в 1.17, а получена в Берлине в тот же день в 2.30, совершенно очевидно, что по берлинскому времени). Из указанного на телеграмме времени ее отправления следует также, что, скорее всего, беседа Шуленбурга с Молотовым закончилась очень поздно, ибо, учитывая ситуацию, он обязан был немедленно доложить о ней в Берлин.

Поскольку в Кремлевском журнале записано, что Молотов в этот день с 18.27 до 23.00 неотлучно находился в кабинете Сталина, возникает вопрос: как и где он принимал Шуленбурга? Вариантов три: либо он выходил, покидая столь важное совещание, причем дежурный в приемной почему-то не зарегистрировал его выход в журнале (что кажется маловероятным), либо этот прием происходил в кабинете Молотова, либо Шуленбург заходил в кабинет Сталина в указанное время, прервав шедшее там совещание (что также маловероятно).

И еще одна цепочка событий последнего предвоенного дня. В своих воспоминаниях Г. К. Жуков пишет, что вечером ему сообщили о немецком перебежчике в КОВО, который предупредил о нападении немцев на рассвете. Он по телефону сообщил об этом Сталину и в 20.50 вошел вместе с Тимошенко в кабинет вождя, где находился до 22.20. Это делает более вероятным следующий вариант: Жуков и Тимошенко в кабинете Сталина докладывают о перебежчике – Молотов звонит Шуленбургу и просит его срочно приехать – Шуленбург приезжает, ему рассказывают о перебежчике и о назначенном на утро нападении на СССР и просят дать объяснения.

Я допускаю и другой вариант встречи Молотова с Шуленбургом – по инициативе Шуленбурга, либо вернувшегося из Берлина, либо имевшего беседу с кем-то, только что вернувшимся из Берлина, либо узнавшего содержание привезенного ему самолетом запечатанного пакета с нотой-меморандумом от 21 июня 1941 г.

Вероятность такого варианта довольно велика, если учесть теплое отношение Шуленбурга к России и три встречи с его советским коллегой Деканозовым (5, 9 и 12 мая 1941 г.) в неофициальной обстановке, во время которых он даже предупреждал о подготовке Германией удара по СССР (Сталин сказал по этому поводу: «Дезинформация пошла на уровне послов»). Тогда приглашение его Молотовым 21 июня и вручение вербальной ноты о нарушениях границы немецкими самолетами с одновременным вручением такой же ноты Деканозовым германскому МИД в Берлине – просто срочно организованное Молотовым прикрытие инициативы Шуленбурга.

Если так оно и было, то по-новому объясняется и появление Директивы № 1, отправленной западным округам. Жуков в «Воспоминаниях и размышлениях» утверждает, что аргументом, убедившим Сталина в том, что она нужна, стало задержание перебежчика в КОВО, но ведь до этого перебежчики со сходными заявлениями задерживались неоднократно, однако директиву в войска почему-то не давали. Скорее всего, ее отправили именно после беседы Шуленбурга с Молотовым, во время которой Шуленбург, рискуя жизнью, прямо предупредил его о назначенном на рассвете 22 июня 1941 г. ударе немецкой армии. Не исключено, что непонятное указание в Директиве № 1: «В течение 22–23.6.41 г. возможно внезапное нападение немцев», хотя в сообщении перебежчиков говорилось не о «возможности», а называлось совершенно конкретное время нападения – 22 июня в 3 часа утра по берлинскому времени (в 4 часа по московскому), было дано именно для прикрытия источника информации и в надежде на то, что это все же провокация, пусть даже на уровне Риббентропа.


Загадочная телеграмма атташе Баумбаха
(только документы)

Среди предвоенных документов 1941 г. имеется одна загадочная телеграмма, объяснение которой могло бы пролить свет на тайну 22 июня 1941 г. Это телеграмма военно-морского атташе Германии в СССР капитана 1-го ранга Вернера Баумбаха от 24 апреля. Но вначале обратим внимание и на несколько других документов.


Документы из книги «Оглашению не подлежит. СССР – Германия. 1939–1941» [86]

158.[20] Меморандум МИД Германии (Кому? По непонятной причине это нигде не указано. – А. О.)


Берлин, 13 марта 1941 г.

Государственная тайна

Генерал Варлимонт и капитан военно-морских сил Бюркнер высказали мнение, что по определенным причинам необходимы скорейшее прекращение деятельности многочисленных русских комиссий, работающих на германской территории на Востоке, и их немедленная отправка домой. Подобные комиссии все еще находятся на германской территории в связи с возвращением из Германии в Литву литовских эмигрантов. Еще действует германо-русская пограничная комиссия, а также несколько местных подкомиссий. Одни из этих подкомиссий находятся на русской территории, а другие – на территории Германии (и, между прочим, к югу от Сувалок). Работа этих подкомиссий должна была быть закончена к 10 марта. По ряду причин они еще не начали своей работы. ОКВ требует, чтобы было сделано все возможное для недопущения их работы.

Присутствие русских в этих районах Германии может быть разрешено лишь до 25 марта. В северном секторе уже собираются крупные контингенты германских войск. С 20 марта будут иметь место еще более крупные концентрации.

В связи с этим встает вопрос, не займет ли армия здание русского консулата в Кенигсберге.

Риттер[21]

163. Посол Шуленбург – В МИД Германии

(После переговоров и подписания пакта о нейтралитете между СССР и Японией Сталин приехал проводить японского министра иностранных дел Мацуоку на вокзал. Среди провожавших был и германский посол в Москве Шуленбург. Вернувшись с вокзала, он немедленно дал телеграмму в Берлин, а через несколько часов отправил вот это дополнение к ней. – А. О.)


Телеграмма

Москва, 13 апреля 1941 – 21. 00

№ 884 от 13 апреля

В дополнение к моей телеграмме

№ 883 от 13 апреля

Срочно!

1. Как следует из заявления Мацуоки здешнему итальянскому послу, заверение Мацуоки, что он приложит все усилия для ликвидации японских концессий на Северном Сахалине, было письменно подтверждено письмом Мацуоки Молотову.

2. На вопрос итальянского посла, поднимался ли во время переговоров Мацуоки со Сталиным вопрос об отношениях Советского Союза с Осью, Мацуока ответил, что Сталин сказал ему, что он – убежденный сторонник Оси и противник Англии и Америки.

3. Отбытие Мацуоки задержалось на час, а затем имела место необычная церемония. Явно неожиданно как для японцев, так и для русских вдруг появились Сталин и Молотов и в подчеркнуто дружеской манере приветствовали Мацуоку и японцев, которые там присутствовали, и пожелали им приятного путешествия. Затем Сталин громко спросил обо мне и, найдя меня, подошел, обнял меня за плечи и сказал: «Мы должны остаться друзьями, и Вы должны теперь всё для этого сделать!» Затем Сталин повернулся к исполняющему обязанности немецкого военного атташе полковнику Кребсу и, предварительно убедившись, что он немец, сказал ему: «Мы останемся друзьями с Вами в любом случае». Сталин, несомненно, приветствовал полковника Кребса и меня таким образом намеренно и тем самым сознательно привлек всеобщее внимание многочисленной публики, присутствовавшей при этом.

Шуленбург

164. Поверенный в делах Типпельскирх – в МИД Германии Телеграмма


Москва, 16 апреля 1941 – 0.37

Получена 16 апреля 1941 – 3.10

№ 902 от 15 апреля 1941 г.

Срочно!

В дополнение к телеграмме № 884 от 13 апреля

Секретно!


Японский посол, которого я сегодня посетил, сказал мне, что с заключением советско-японского пакта о нейтралитете в советском правительстве создалась очень благоприятная атмосфера, в чем его убеждал Молотов, который сегодня попросил его прийти немедленно для продолжения переговоров о торговом соглашении. Заключение договора [о нейтралитете] вызвало разочарование и беспокойство в Америке, где с интересом следили за визитом Мацуоки в Берлин и Рим.

Сотрудники здешнего японского посольства утверждают, что пакт выгоден не только Японии, но и Оси, что он благоприятно воздействует на отношения Советского Союза с Осью и что Советский Союз готов сотрудничать с Осью.

Поведение Сталина в отношении господина посла на вокзале во время отъезда Мацуоки рассматривается здешним дипломатическим корпусом в таком же духе. Часто высказывается мнение, что Сталин специально воспользовался возможностью продемонстрировать свое отношение к Германии в присутствии иностранных дипломатов и представителей прессы. Ввиду постоянно циркулирующих слухов о неизбежном столкновении между Германией и Советским Союзом это следует считать заслуживающим особого внимания. В то же время изменившаяся позиция советского правительства связывается здесь с успехами германских вооруженных сил в Югославии и Греции.

Типпельскирх

Раз эту телеграмму отправил Типпельскирх, значит, можно предположить, что Шуленбург 14 апреля 1941 г. вылетел в Берлин, передав ему свои обязанности. Это подтверждает известный факт аудиенции Шуленбурга у Гитлера 28 апреля 1941 г., во время которой он якобы понял, что война с СССР неизбежна. Почему же сталинские дружеские объятья на перроне Казанского вокзала и сообщение японского посла о готовности Советского Союза сотрудничать с Осью вызвали у Гитлера решение воевать с СССР, то есть начать вдруг войну на два фронта?

А может быть, отъезд Шуленбурга имел другую цель и его пребывание в Берлине закончилось окончательным согласованием вопроса о присоединении СССР к Пакту трех и превращением его в Пакт четырех? Ведь к Первомаю Шуленбург вернулся в Москву вместе с советским послом в Берлине Деканозовым. А может быть, и тот был принят Гитлером 28 апреля вместе с Шуленбургом?

Во всяком случае, 1 Мая Сталин почему-то был не в удрученном, а в прекрасном настроении. Деканозов же стоял на трибуне Мавзолея рядом с ним, первым из советских послов удостоившись такой чести. C чего бы вдруг?

А следующий документ позволяет предположить, что уже 18 апреля 1941 г. (то есть сразу же после того, как Мацуока побывал в Москве, затем в Берлине и вновь в Москве) в Берлине находилась советская делегация, в состав которой входили Деканозов и Крутиков. С немецкой стороны в этой встрече участвовал Шуленбург. Кто же еще?

165. О соблюдении хозяйственного соглашения

Протокол

об итогах встречи между полномочными представителями Правительства Германской Империи и Правительства Союза Советских Социалистических Республик

по проверке соблюдения Хозяйственного соглашения

между Германией и Союзом Советских Социалистических Республик

от 11 февраля 1940 г.


Полномочные представители Правительства Германской Империи и Правительства Союза Советских Социалистических Республик, действуя в соответствии со статьей 10 Хозяйственного соглашения между Германией и Союзом Советских Социалистических Республик от 11 февраля 1940 г., на основании проверки ими соблюдения вышеуказанного соглашения на 11 февраля 1941 г., согласились в следующем:

По советским данным, советские поставки на 11 февраля 1941 г. исчисляются в 310, 3 миллионов марок. Поставки из Германии на эту сумму будут произведены не позже 11 мая 1941 г.

Исполнено в двух оригиналах, на немецком и русском языках каждый, оба текста считаются аутентичными.


Совершено в Берлине, 18 апреля 1941 г.


За Правительство Империи К. Шнурре
По полномочию Правительства СССР А. Крутиков

166. Поверенный в делах Типпельскирх – в МИД Германии

Телеграмма

Москва, 22 апреля 1941 – 0. 05

Получена 22 апреля 1941 – 3. 30

№ 957 от 21 апреля

Срочно!

Генеральный секретарь Наркомата иностранных дел вызвал меня сегодня в свой кабинет и вручил мне вербальную ноту, в которой содержится требование безотлагательно принять меры против продолжающихся нарушений границы СССР германскими самолетами. В последнее время нарушения значительно участились. С 27 марта по 18 апреля произошло 80 подобных случаев.

Нота, к которой приложено подробное описание 80-ти нарушений, обращает особое внимание на случай с приземлившимся около Ровно 15 апреля самолетом, в котором были найдены фотоаппарат, несколько кассет отснятой пленки и порванная топографическая карта районов СССР, что свидетельствует о целях экипажа этого самолета.

Нота содержит дословно следующее:

«Соответственно, Народный Комиссариат считает, что необходимо напомнить германскому посольству о заявлении, сделанном 28 марта 1940 г. помощником военного атташе полпредства СССР в Берлине Имперскому маршалу Герингу, в котором говорилось, что Народный Комиссар обороны СССР сделал исключение из крайне строгих правил защиты советской границы и дал пограничным войскам приказ не открывать огня по германским самолетам, залетающим на советскую территорию, до тех пор, пока эти перелеты не станут происходить слишком часто».

В заключение в ноте еще раз подчеркнуто выражается надежда Комиссара Иностранных Дел, что германское правительство предпримет все необходимые меры, чтобы предотвратить нарушение государственной границы СССР германскими самолетами в будущем.

Генеральный секретарь просил меня передать содержание ноты в Берлин, что я и обещал сделать.

Ввиду того, что советская вербальная нота ссылается на недавний меморандум об аналогичных пограничных нарушениях границы германскими самолетами, а также напоминает нам о заявлении помощника военного атташе, следует, вероятно, ожидать серьезных инцидентов, если германские самолеты будут продолжать нарушения советской границы. Типпельскирх.

То, что телеграмму подписал Типпельскирх, вполне понятно, ибо Шуленбурга нет в Москве, он в Берлине. Но вот почему вербальную ноту вручает не нарком иностранных дел Молотов, как, например, 21 июня 1941 г., а Генеральный секретарь НКИД без указания фамилии, неясно. Может быть, Молотов в это время инкогнито тоже находился в Берлине, например, возглавляя советскую делегацию на тайных переговорах с Гитлером?

167. Военно-морской атташе в Москве – Военно-морскому командованию Германии

Телеграмма

24 апреля 1941 г.

№ 34112/110 от 24 апреля

Для военно-морского флота


1. Циркулирующие здесь слухи говорят о якобы существующей опасности германо-советской войны, чему способствуют сообщения проезжающих через Германию.

2. По сведениям советника итальянского посольства, британский посол называет 22 июня как дату начала войны.

3. Другие называют 20 мая.

4. Я пытаюсь противодействовать слухам, явно нелепым.

Военно-морской атташе [Баумбах]

Это один из самых загадочных предвоенных документов и в первую очередь потому, что 24 апреля 1941 г. Гитлер еще никому, даже своим генералам, не назвал дату нападения на СССР. Тем более она не могла быть в этот момент названа английским послом Криппсом. Показательно, что именно заявления, якобы сделанные Криппсом о намечающейся войне СССР и Германии, будут указаны впоследствии в сообщении ТАСС от 13 июня 1941 г. чуть ли не в качестве главной причины его опубликования. Поэтому, если предположить, что 24 апреля положение было столь близко к войне, что даже заставило Сталина вскоре принять решение о возложении на себя обязанностей Председателя Совнаркома, непонятно как в этот же самый период советская делегация могла вести переговоры в Берлине и почему после ее возвращения в Москву Сталин 1 мая 1941 г. стоял на трибуне Мавзолея в прекрасном настроении. Скорее всего, разговоры о вероятности этого столкновении были «дезой» для англичан, а Председателем Совнаркома Сталин стал перед началом совместных военных действий против Англии.

А вот отрывок из другой публикации [102], позволяющий уточнить реальную дату телеграммы Баумбаха иным путем – из открытых в последние годы материалов о работе советских контрразведчиков перед войной:

Александр Пронин, полковник
Тайна особняка в Хлебном переулке

60 лет назад советской контрразведке удалось организовать регулярное прослушивание и запись конфиденциальных бесед германского военного атташе в Москве генерал-майора Эрнста Кёстринга и его сотрудников. Содержание этих материалов не оставляло сомнений: в ближайшее время Германия нападет на СССР… В 20-х числах апреля 1941 года они получили возможность ежедневно прослушивать и записывать откровенные беседы ничего не подозревавших германских дипломатов… 25 апреля 1941 года записан следующий разговор между заместителем германского военного атташе Кребсом и помощником военного атташе Шубутом…

Эта информация интересна тем, что хотя из других публикаций известно, что прослушивался только кабинет Кёстринга, беседу в нем ведут лица из его окружения, ибо сам он в это время находился в Берлине вместе с послом Шуленбургом и вернулся в Москву лишь к Первомайскому празднику.

Записи разговоров в немецком посольстве, доставляемые с конца апреля 1941 г. Сталину – практически с того самого времени, когда Баумбах якобы отправил своему начальству в Берлин телеграмму о том, что война Германии и СССР начнется 22 июня 1941 г., показывают, что в это время об этой дате не было даже никаких упоминаний.

…Аппаратура подслушивания день за днем фиксировала все, что происходило в стенах особняка генерала… Вот фрагмент послеобеденной беседы чинов военного и военно-морского атташата, похоже, сдобренной коньячком и состоявшейся в середине мая:

Кёстринг: …Наступать – вот единственно правильная вещь. Конечно, русские против войны. Я думаю, что все же они боятся…

Баумбах: У меня создалось впечатление, что русские пока спокойны.

Кёстринг: То дело, о котором мы говорили, должно оставаться в абсолютной тайне. Эти две недели должны быть решающими (сроки начала блицкрига против СССР фюрер неоднократно переносил; в середине мая речь шла о готовности к нападению 1 июня. – Примеч. А. Пронина)… Природные богатства! Это будут наши естественные завоевания…

Итак, если верить этой публикации, 25 апреля была записана беседа сотрудников немецкого военного атташата. Эта дата подозрительно близка к «24 апреля 1941 года», когда Баумбах якобы отправил в Берлин телеграмму с сообщением о том, что британский посол называет 22 июня 1941 г. датой начала войны Германии и СССР. Разговор, в котором речь идет о решающих «этих двух неделях», почему-то не датирован, хотя автор в газете «Труд» указывает, что он происходит в середине мая, из чего следует, что дата нападения Германии на СССР – 1 июня. Тогда почему же Баумбах, которому это говорит Кёстринг, никак не реагирует на новую дату – не радуется, например, что англичане не узнали истинную дату нападения и поэтому не сумеют предупредить Сталина? Скорее всего, потому, что на самом деле этот разговор происходил 8 июня 1941 г. (эта дата получается, если от 22 июня отнять 14 дней).

Маршал Советского Союза В. И. Чуйков в своей книге «Конец третьего рейха» (М.: Советская Россия, 1973), описывая свою беседу с парламентером фашистского руководства начальником Генштаба сухопутных войск генералом Кребсом 1 мая 1945 г., приводит его слова: «Я был также в Москве и до мая сорок первого года замещал там военного атташе». Известно, что Кребс находился в Москве до начала войны (c 1 мая вновь в роли заместителя военного атташе) и был обменен 19(?) июля 1941 г. на болгаро-турецкой границе вместе с работниками германского посольства в Москве на советских дипломатов и специалистов, находившихся в Германии.

Небезынтересен в этой связи и факт срочного отъезда 5 июня английского посла Криппса в Лондон по вызову его правительства (самолетом через Стокгольм), о чем он известил замнаркома иностранных дел Вышинского во время прощального визита в НКИД 4 июня. Если Криппса вызвали в Лондон для объяснений по поводу утечки от него информации о нападении на СССР 22 июня, то опять же более вероятно, что телеграмма Баумбаха была отправлена в Берлин 24 мая, а не 24 апреля.

Нельзя не обратить внимания и на то, что роковое сообщение ТАСС от 13 июня 1941 г. начинается фразой: «Еще до приезда английского посла г-на Криппса в Лондон, особенно же после его приезда, в английской и вообще в иностранной печати стали муссироваться слухи о “близости войны между СССР и Германией”». Это также указывает на связь сообщения ТАСС с телеграммой Баумбаха, причем временной интервал между ними свидетельствует в пользу того, что телеграмма была отправлена 24 мая, а не 24 апреля.

Из этого следует, что, скорее всего, военно-морской атташе Германии Баумбах сообщил об исходящих от английского посла Криппса слухах о начале войны 22 июня 1941 г. телеграммой в Берлин 24 мая 1941 г., однако, возможно, на телеграмме месяц был указан латинскими цифрами: 24/V-41. Поэтому при публикации телеграммы Баумбаха в начале 90-х годов в целях сокрытия реальной даты латинскую цифру V без труда могли исправить на IV, после чего и появилась дата 24 апреля 1941 г. А добавлением первой и последней цифр мог быть изменен и исходящий номер этой телеграммы, переданной якобы не в МИД от посольства, а командованию ВМФ от военно-морского атташе.

Так что эта загадка может быть легко решена, если окажется, что в подлиннике телеграммы Баумбаха дата ее отправки указана латинскими цифрами. Остается лишь отыскать этот подлинник на немецком языке…


Великая транспортная операция


«Бермудский» треугольник на петлицах младшего комсостава

Эта тема началась для меня с одной не очень удачной и не очень качественной фотографии, которую мне принес бывший коллега по работе Владимир Петрович Умрихин, старейший работник предприятия, талантливый слесарь-рационализатор, ветеран Великой Отечественной войны. На фотографии широко улыбался стриженный «под нуль» молодой парень в довоенной гимнастке с петлицами.

– Это одна из последних фотографий моего родного брата Александра, 1918 года рождения, – сказал Владимир Петрович, – и хотя по дате съемки (20 января 1941 года) она не самая последняя, но мы в семье так ее называем, потому, что она из числа тех фотографий, которые брат по какой-то причине собрал вместе и отправил домой перед самой войной, в том числе и эту. Мы их получили 19 июня 1941 года, все в одном конверте вместе с последним письмом от него, – объяснил Владимир Петрович.

– А где он служил в то время?

– Он служил третий год срочной службы. Оказался в самой западной точке Советского Союза. Возле границы, в кавалерийской дивизии, которая стояла в бывшем польском городе Замбров (Самбор). Он служил в конной разведке. В конце апреля перед первомайскими праздниками Александр неожиданно приехал в Москву в сопровождении двух красноармейцев – он привез важные документы, и они его охраняли. Их послали, потому что они тоже были москвичами и им было где остановиться. A уехали назад они 8 мая 1941 года, я почему все это хорошо помню – на их проводах с Белорусского вокзала я впервые увидел свою будущую жену Катю, которая была родной сестрой одного из сопровождающих – Александра Лизнева (сам Владимир Петрович ушел на фронт 27 июня 1941 г. добровольцем, а поженились они с Екатериной после войны и счастливо прожили 49 лет до самой ее кончины. – А. О.). На прощанье брат сказал, что скоро будет война. После этого мы получили от него то самое письмо, с которым он вернул фотографии, и больше мы его никогда не видели и не слышали, сколько ни посылали запросов о его судьбе. Только в 1954 году нам ответили, что он погиб в 1941-м – «умер от ран».

А вот это, действительно, его самая последняя фотография! – И Владимир Петрович протянул мне замечательный снимок, где на фоне цветущих кустов с огромными букетами свежесорванной белой сирени сидят на траве молодые улыбающиеся кавалеристы – его брат Саша в пилотке со своим командиром в фуражке. За уздечки они держат своих оседланных коней, которые безмятежно щиплют рядышком траву. – И Сашу Лизнева, брата моей Кати, мы тоже больше никогда не видели, они ведь вместе с нашим Сашей служили, хотя он 1919 года рождения и призывался на год позже – вот и вышла у них общая судьба. Посылали мы запросы и о судьбе брата Кати. Получили ответ: «Пропал без вести в 1941 году» – и всё.


Я начал разглядывать знаки различия на петлицах Саши Умрихина, увидел по два маленьких треугольника, понял, что Александр Умрихин был сержантом, но вот рода войск разобрать никак не мог – во-первых, эмблемы были необычно велики и, во-вторых, их было по две на каждой петлице! Что это означает – даже представить себе было невозможно.

Пришлось обратиться к большому специалисту по предвоенной советской армейской форме – Сергею Рощинскому. Он прислал по электронной почте обе эмблемы в цвете и расшифровал значение одной из них – нижней, состоящей из бинокля, шашки, циркуля и компаса (см. с. 52 Фотоприложений). Оказалось, что это эмблема кавалерийского разведчика-наблюдателя (что подтверждало рассказ Владимира Петровича о службе брата). A вот что означает верхняя эмблема в виде выпуклого с огранкой равностороннего треугольника со сторонами 9 мм (см. там же), он не знал. Зато на цветной фотографии было видно, что этот треугольник золотистого цвета. И Сергей сообщил, что знак этот был введен на петлицы рядового и младшего комсостава приказом наркома обороны СССР № 391 от 2 ноября 1940 г. и что до войны его успели выдать лишь в Московском и Ленинградском военных округах, а также частично в КОВО (Киевском Особом военном округе).

Удалось найти извлечение из этого длинного приказа, устанавливающего воинские звания и форму для младшего начальствующего состава Красной Армии (для высшего комсостава это было сделано раньше – приказом наркома № 112 от 8 мая 1940 г.).

Приказ об установлении воинских званий для рядового и младшего начальствующего состава Красной Армии и введении в действие положения о прохождении службы младшим начальствующим составом (извлечение)


№ 391 2 ноября 1940 года

В целях повышения ответственности младшего начальствующего состава за состояние боевой подготовки подразделений, воспитания бойцов и укрепления воинской дисциплины, а также дальнейшего поднятия авторитета младшего начальствующего состава приказываю:


1. Установить для рядового и младшего начальствующего состава Красной Армии следующие воинские звания:

а) Для рядового состава:

1) красноармеец,

2) ефрейтор.

б) Для младшего начальствующего состава:

1) младший сержант,

2) сержант,

3) старший сержант,

4) старшина…


Народный комиссар обороны СССР

Маршал Советского Союза С. Тимошенко

«УТВЕРЖДАЮ»


Народный комиссар обороны СССР Маршал Советского Союза С. Тимошенко 1 ноября 1940 г.


1. К рядовому составу относятся: красноармейцы, ефрейторы.

Младшим начальствующим составом являются: младшие сержанты, сержанты, старшие сержанты и старшины…

13. Лица младшего начальствующего состава обязаны носить установленную форму одежды как на службе, так и вне службы…


Описание петлиц для младшего начальствующего состава Красной Армии


Цвет петлиц по роду войск или службы. Петлицы имеют: суконный кант, установленный для соответствующего рода войск, на гимнастерочных петлицах посередине красный продольный просвет шириною 0,5 см. Петлицы шинельные посередине имеют поперечный красный просвет шириною 1 см. На петлицах для старшин параллельно канту имеется золотой галун шириною 0,3 см (двухпроцентного золочения и серебрения).

Размеры петлиц в пришитом виде:

а) шинельные – длина с угла на угол 11 см, ширина с угла на угол 8, 5 см, длина окантованной стороны 6,5 см, ширина окантовки петлиц 0,25 см.

б) гимнастерочные: длина 10 см и ширина вместе с окантовкой 3,25 см.

На петлицах носится эмблема, присвоенная по роду войск, и в верхнем углу петлицы треугольник из желтого металла.[22]

Младший начальствующий состав носит присвоенные ему знаки различия:

старшина – четыре эмалевых треугольника,

старший сержант – три эмалевых треугольника,

сержант – два эмалевых треугольника,

младший сержант – один эмалевый треугольник,

ефрейтор – нет…


Главный интендант Красной Армии
генерал-лейтенант интендантской службы А. Хрулев

Приведенный документ и полученные разъяснения подтверждают, что на снимке сержанта разведчика-кавалериста Александра Умрихина все знаки на петлицах соответствуют действовавшим в тот период в Красной Армии уставным и нормативным требованиям. Казалось бы, все ясно, вопрос снят. Однако осталось неясным одно – что означал введенный перед войной на петлицах младшего начсостава самый большой (а значит, наиболее заметный) знак – золотистый ограненный треугольник. Почему же в документе об этом нет ни слова? Скорее всего, потому, что цель его введения тогда скрывалась, но она неизвестна и сегодня. Я разговаривал с историками и даже работниками современного ведомства Министерства обороны РФ, занимающегося геральдикой, однако никаких объяснений по поводу золотистого треугольника, введенного на петлицы младшего комсостава с 1 января 1941 г., не получил.

Известны имена двух конкретных людей, служивших в одной части, носивших этот знак и исчезнувших в первые же дни войны, причем они пропали без вести. Родственникам одного из них именно так и ответили на запрос через много лет после окончания войны, родственникам другого ответили невнятно, а если говорить прямо – нечестно, ибо если известно, что человек «умер от ран», то должно быть известно где, когда и при каких обстоятельствах это произошло, и место, где он похоронен. Иначе такой ответ по смыслу почти одно и то же, что «пропал без вести». В начале войны такое случалось довольно часто.

Но в данном случае оказалось, что подобное произошло не только с младшими командирами – сержантами, но и со служившими в том же соединении высшими командирами – генералами. Однако о генерале сказать «пропал без вести» гораздо труднее, чем о сержанте, поэтому следы генералов обнаружились. Оказалось, что генерал-майор Никитин Иван Семенович, командир 6-го кавалерийского корпуса, в котором служили сержант Умрихин Александр Петрович и красноармеец Лизнев Александр Григорьевич, и генерал-майор Зыбин Ефим Сергеевич, командир одной из двух кавдивизий этого корпуса (36-й), попали в плен (утверждается, что первый – в июне, а второй – в августе 1941 г., есть утверждения, что оба – в июле, по моему мнению, вероятнее всего, что оба – в июне) и оба погибли. Никитина расстреляли немцы в апреле 1942 г., Зыбин же был освобожден американцами в мае 1945 г., передан СССР и после проверки расстрелян по решению Военной коллегии Верховного суда в августе 1946 г.

Из этого может следовать, что штаб 6-го кавкорпуса, к которому, по всей вероятности, относился и кавалерийский разведэскадрон, где служили А. Умрихин и А. Лизнев, и 36-я кавдивизия попали в плен одновременно. А отправка домой всех фотографий в последнем предвоенном письме и оброненная при прощании фраза о близкой войне служат косвенным подтверждением того, что брат В. П. Умрихина готовился к близкой войне, только не к той, которая началась с внезапного удара немцев на рассвете 22 июня, а к той, для которой готовилась погрузка личного состава и лошадей 6-го кавалерийского корпуса в вагоны или баржи для транспортировки либо к Северному морю, либо на Ближний Восток. Возможно, что их даже погрузили в железнодорожный состав, который двинулся через границу на рассвете 20 или 21 июня 1941 г. и о начале войны они узнали от пришедших их арестовывать немецких охранников на территории Польши, а может быть уже Германии, 22 июня.

Нельзя не обратить внимания на то, что загадочный золотистый треугольник не указывал ни воинское звание, ни род войск (ибо он обнаружен автором настоящего исследования на петлицах кавалеристов, танкистов, пехотинцев и авиаторов – рядовых и сержантов).

Так может быть, этот треугольник, впервые увиденный мной на фото на петлицах младшего сержанта Александра Умрихина, был знаком участника Великой транспортной операции? В пользу такого предположения насчет этого таинственного, можно даже сказать «бермудского» (ибо он стал причиной исчезновения огромного количества людей нашей страны), треугольника свидетельствует и тот факт, что у офицеров Красной Армии (тогда их еще называли «командирами») в то время имелись удостоверения личности. А у младшего комсостава и рядового состава в июне 1941 г. на руках не было никаких документов. Младшие командиры и красноармейцы, которые участвовали в Великой транспортной операции, при необходимости могли предъявить медальон со всеми данными его владельца, но медальон должен был храниться в часовом карманчике брюк. А для того чтобы с виду можно было понять, едет ли красноармеец или сержант в Европу, достаточно было взглянуть на его петлицы – есть на них золотистый треугольник или нет.

Тогда почему же «бермудский» треугольник выдавался только в столичных округах – МВО, ЛВО и частично в КОВО? Или это не так?

Начался поиск других предвоенных фотографий и живущих сегодня ветеранов Великой Отечественной, которые во второй половине июня 1941 г. находились в приграничных районах и помнят первый день войны. В Интернете удалось найти несколько фото младших командиров с «бермудским» треугольником на петлицах, но не из столичных округов. Вот некоторые из них.

Сержант 3-го танкового полка 2-й танковой дивизии В. В. Арбузов (на фото – в центре) с товарищами. Прибалтийский Особый военный округ. Литовский городок Ионава. 9 марта 1941 г. Надпись на обороте – знакомой девушке Тоне. Номер полка и дивизии писать было нельзя, и Арбузов указал их по памяти лишь много лет спустя при публикации в Интернете: «3-й полк 28-й танковой дивизии». Номер полка указал правильно, а дивизии нет – видно, запамятовал ветеран, на самом деле в Ионаве стояла 2-я танковая дивизия (командир генерал-майор Кривошеев, зам. командира подполковник Черняховский). В марте же Черняховскому присвоят звание полковника и переведут командиром 28-й танковой дивизии в Ригу. Или при формировании новой 28-й дивизии в Ригу был переведен и 3-й полк? Может быть, именно этот факт стал причиной ошибки в номере дивизии?

Итак, округ нестоличный, а золотистый граненый треугольник есть на всех петлицах младшего комсостава.

И вот фотография еще одного сержанта – авиационного техника Соломона Рошаля. Западный Особый военный округ (бывший Белорусский) – еще один нестоличный! И на петлицах Рошаля тот же самый треугольник.

История появления этой фотографии у меня такова.

Ведущий конструктор Соломон Саулович Рошаль – бывший мой коллега по работе – рассказал о том, как началась для него Великая Отечественная война. В феврале 1940 г. его, семнадцатилетнего десятиклассника, вызвали в райвоенкомат и послали в Московское авиационно-техническое училище. В апреле 1941 г. вышел приказ наркома обороны о том, что авиационные и авиационно-технические училища будут выпускать не офицеров, а сержантов, которые служат на казарменном положении.

Вместе с другими курсантами училища С. С. Рошаль прошел по Красной площади на первомайском параде без оружия, но зато в новенькой форме. В первых числах июня состоялся выпуск в училище, и выпускники-сержанты разъехались по аэродромам в разные уголки страны, большей частью, конечно, на запад. Рошаль оказался в Белоруссии в 20 км от Молодечно возле местечка Вилейка на аэродроме, где базировался 161-й (?) истребительный авиационный полк (иап) ЗапОВО. Полк находился в стадии формирования, c 10–11 июня в него начали поступать истребители.

Жили в палатках, командование дивизии находилось в Минске (?). В первый день войны между четырьмя и пятью часами утра «юнкерсы» бомбили аэродром и взлетную полосу. Бомба попала в соседнюю палатку, где все погибли. (Когда «технари» покидали аэродром, забежали запастись продуктами в брошенный магазин «Военторг», а ребята все 18—19-летние, поэтому в итоге их вещмешки оказались забитыми только патронами и блоками «Северной Пальмиры» – шикарных папирос для высшего начальства). Страшно бомбили Молодечно. На следующий день самолет Ли-2 забрал командира полка и летчиков и улетел. Техническому составу и батальону аэродромного обслуживания (БАО) сказали: «Выбирайтесь сами!»

Стали пробиваться из окружения. Колонну возглавил начальник штаба полка. Пробились. Колонну направили в тыл на переформирование, а Рошаль и другие выпускники авиатехнического училища попросились в авиационную часть. Начштаба выдал документы и заверил печатью. Так они оказались в БАО.

Когда Соломон Саулович все это мне рассказал, я спросил, были ли у него тогда на петлицах кроме красных сержантских треугольников еще и большие золотистые. Он категорически отрицал это и сказал, что вообще о подобных треугольниках не слышал. Однако через день позвонил мне и признал, что ошибся и что у него были такие треугольники на петлицах, а получил он их по окончании училища в начале июня 1941 г. и носил до 1942-го. Он даже нашел свое фото с этими треугольниками на петлицах и через пару дней передал его мне. Но ведь это был ЗапОВО!

C другой стороны, некоторые части и соединения перебрасывались перед войной на запад из Московского ВО. В конце концов я предположил, что «бермудский» треугольник на петлицах не указывал принадлежность его владельца к определенному военному округу, а являлся отличительным знаком младшего командира – участника Великой транспортной операции. Возможно, у среднего командного и начальствующего состава роль опознавательных знаков участников Великой транспортной операции играли золотые нарукавные шевроны – угольники. Дело в том, что в это же время многие из них, имея те же воинские звания, носили красные суконные шевроны.

Специалисты по советской униформе, к которым я обратился за разъяснением, заявили, что этот треугольник вообще никакого значения не имел, просто с целью привлечения одногодичников и сверхсрочников ввели звание ефрейтора и украсили им петлицы цветной вертикальной лычкой по центру и этим красивым золотистым треугольником. Однако такой треугольник почему-то носили и отдельные рядовые красноармейцы. Значит, он, по моему мнению, являлся отличительным знаком всех младших командиров и рядовых красноармейцев – участников Великой транспортной операции. Пока другого объяснения нет.


Сообщение ТАСС – не SOS, а приказ
(кому и что сообщало ТАСС 13 июня 1941 г.)

Появление этого документа – последней предвоенной публикации Советского руководства о советско-германских отношениях, которой как бы давался отбой тревоге в приграничных военных округах, объявленной там во второй половине мае, – имело катастрофические последствия для страны. Именно в этом сообщении была обнародована генеральная линия поведения в приграничных соединениях и частях Красной Армии – «не поддаваться на провокации», фактически приведшая к почти полной потере их боеспособности к 22 июня 1941 г.

Причем имелись в виду скорее провокации не немецкие, а именно английские – на это указывают первые же слова Сообщения:

Еще до приезда английского посла в СССР г-на Криппса в Лондон[23] в английской и вообще в иностранной печати стали муссироваться слухи о «близости войны между СССР и Германией».

Далее в Сообщении объяснялось, что эти «слухи» основываются на том, что якобы Германия предъявила СССР территориальные претензии, которые СССР отклонил, после чего Германия стала сосредоточивать свои войска у его границ с целью нападения на него, а Советский Союз в ответ стал готовиться к войне с ней и сосредоточивать свои войска у границ Германии.

ТАСС также заявило, что СССР и Германия неуклонно соблюдают пакт о ненападении, а «переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах… связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям». Это прямой намек на Англию, ибо других противников в Европе у Германии к этому времени уже не было.

Итак, ситуация крайне напряженная: Англия находится в весьма трудном положении – морская блокада, воздушные бомбардировки английских городов, практически вся Западная Европа захвачена немцами. Все надежды Англии связаны с резким ухудшением отношений Германии с СССР вплоть до начала войны между ними. Неуклонно все идет к такому столкновению – немецкие и советские войска противостоят на границе СССР и продолжают накапливаться. Казалось бы, схватка двух диктаторов неизбежна… И вдруг – это Сообщение ТАСС, из которого следует, что Гитлер и Сталин опять каким-то образом договорились, даже несмотря на появление Гесса в Англии, вызвавшее у Сталина подозрение в сговоре немцев с англичанами.

Дату появления этого Сообщения ТАСС в советских газетах – 14 июня 1941 г. – можно считать кульминацией предвоенной напряженности, именно с этого дня события бесповоротно покатились к войне.

И здесь нельзя не заметить одного весьма крупного мероприятия советских властей, начатого в тот же день, – массового выселения «неблагонадежных» из трех прибалтийских республик (присоединенных к СССР в 1940 г.).

Из справки Комитета госбезопасности Литовской ССР № С/1183 от 12 мая 1988 г.:

С момента восстановления советской власти в Литве первое выселение жителей республики за ее пределы было осуществлено 15–17 июня 1941 г. Этой мере подвергался антисоветский, социально-опасный и социально-вредный элемент и члены их семей (терминология по документам тех времен). На основании каких правовых актов проводилась данная акция, в архивах КГБ и МВД республики материалов не имеется. Были выселены 12 562 человека (7 439 семей)… Выселению подвергалась вышеназванная категория лиц не только по формальным признакам социальной опасности, но и при наличии на них компрометирующих материалов в органах госбезопасности.

[44]

Аналогичные события происходили в это время и в Латвии (10 396 чел.), и в Эстонии (5 978 чел.). Из Западной Украины «контрреволюционеров и националистов» выселяли с 22 мая 1941 г.; из Молдавии, Черновицкой и Измаильской обл. УССР – в ночь с 12 на 13 июня; а в ночь с 19 на 20 июня – из Западной Белоруссии [http://www.memo.ru/history/deport/polyan2.htm].

Общее количество переселенных из приграничных районов СССР в Сибирь в мае – июне 1941 г. вместе с членами семей достигло 75 тысяч человек.

Я не раз задумывался о том, что заставило советское руководство без видимых оснований пойти на такой резкий шаг, серьезно ухудшивший обстановку в прибалтийских республиках и западных районах Украины, Белоруссии и Молдавии. К сожалению, и сегодня некоторым эта акция кажется вполне естественной для предвоенного периода – дескать, вывозились антисоветские элементы, готовые к сотрудничеству с врагом-оккупантом. Но советское руководство даже мысли об оккупации не допускало, утверждая, что, если будет война, то на территории врага и малой кровью.

Может быть, эти «элементы» убирали, чтобы предотвратить возможность их контактов с немцами во время готовящейся транспортировки немецких войск через СССР к Ирану и Ираку?

А может быть, просто выселяли местных жителей на всем протяжении железных дорог от границы до станций, возле которых размещались полевые командные пункты приграничных военных округов: Паневежис (ПрибОВО – СЗФ), Обуз-Лесня (ЗапОВО – ЗФ), Тарнополь (КОВО – ЮЗФ), Тирасполь (ОдВО – ЮФ), из спецзон погрузки – железнодорожных и водных; а также из приграничных участков, определенных для перехода госграницы советскими частями и соединениями и аналогичных действий немецких войск в ходе осуществления Великой транспортной операции. И делалось это всего лишь для обеспечения ее секретности, а попросту – чтобы местные жители не видели, как широкую железнодорожную колею «перешивают» на узкую, как грузятся на платформы танки, автомобили, артиллерийские орудия и даже части самолетов в ящиках, а также тысячи солдат, и все это непрерывным потоком отправляется через границу.

Есть еще один вопрос: почему операция по выселению растянулась почти на месяц? Да потому что не хватало сил – оперативников, автотранспорта, подвижного состава, а главное – железнодорожных батальонов, перетягивающих колею на европейскую. Очевидно, был разработан скользящий график оперативных действий и ремонтно-строительных работ, обеспечивающий начало переброски в обе стороны эшелонов с военной техникой с 14 июня, а с личным составом – с 20 июня 1941 г.

Следует иметь в виду, что немцы могли начать переброску эшелонов немедленно, так как они разработали техническое средство для перехода составов на другую ширину колеи без перегрузки вагонов и смены их колесных пар. О создании в Германии такого средства указывалось в спецсообщении НКГБ БССР в НКГБ СССР 19 июня 1941 г.:

Специально сконструированное приспособление позволяет сделать быструю передвижку скатов и тормозных башмаков, что дает возможность переставлять паровозы и вагоны с западноевропейской колеи на широкую колею, применяемую в СССР…

[91, c. 296]

Советские же эшелоны с боевой техникой могли начать переброску 14 июня 1941 г. только в тех приграничных районах, где после присоединения к СССР сохранилась западноевропейская колея, в частности в Литве и Западной Белоруссии (Белосток – Гродно). В остальных местах началу транспортной операции должна была предшествовать срочная перетяжка на европейскую ширину железнодорожной колеи протяженностью 150–200 км – от границы до станций Паневежис, Обуз-Лесня, Тарнополь, Тирасполь. Туда с 18 по 21 июня по указанию высшего командования были выведены фронтовые управления, сформированные на базе штабов приграничных округов.

В специально выделенных «закрытых» зонах должны были грузиться в эшелоны, стоящие уже на европейской колее, советские соединения и части, которые отправлялись к Северному морю (и на Ближний Восток), с тем чтобы пересекать границу без перегрузки. Причем с 14 по 19 июня могла отправляться только боевая техника, боеприпасы, горючее, продовольствие и т. п. Переброска по железной дороге личного состава началась с 20 июня (согласно записи в дневнике Гальдера от 3 июля 1941 г., из которой следует, что «война против России» началась на два дня позже, чем «кампания против России» [28, с. 70–72]).

На перетяжку рельсов выделялся всего один день, максимум два! Поэтому предшествующая этому операция по выселению «элементов» из Прибалтики в соответствии с совершенно секретным постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР № 1299-526 от 16 мая 1941 г. «О выселении социально чуждых элементов из Прибалтийских республик, Западной Украины, Белоруссии и Молдавии» была проведена поистине стахановскими темпами.

Итак, заметим: 13 июня 1941 г. по радио передается Сообщение ТАСС, на следующий день его публикуют в газетах, и в тот же день начинается выселение «элементов» из Прибалтики. Для его проведения были привлечены войска НКВД и милиция соседних областей РСФСР, а также автотранспорт расположенных поблизости воинских частей, и уже 17 июня 1941 г. нарком госбезопасности Меркулов доложил Сталину о выполнении порученной этим Постановлением «работы».

14 июня отмечено еще одним важным поворотом событий – начиная именно с этого дня от западной границы СССР пошли на восток эшелоны с техникой, укрытой брезентом, и фанерными ящиками. Мой старый знакомый Ефим Захарович Захаров, живший в то время в Смоленске, рассказал, что в день публикации Сообщения ТАСС от 13 июня 1941 г., то есть 14 июня, через Смоленск провезли в восточном направлении пушки на конной тяге и начиная с этого дня до самого начала войны через станцию Смоленск непрерывном потоком пошли на восток эшелоны с боевой техникой, что жители Смоленска расценили как снятие угрозы войны и отвод от границы советской военной техники.

Однако сегодня понятно, что советскую технику от границ никто в этот период не отводил. Значит, это была немецкая военная техника, то есть с 14 июня 1941 г. началась переброска военной техники в обе стороны в соответствии с достигнутой между СССР и Германией договоренностью о Великой транспортной операции. Причем, скорее всего, по собственной территории эшелоны с техникой двигались в ночное время, а по территории сопредельного государства днем (на своей же территории днем они стояли на запасных путях или в специально отведенных «закрытых» зонах) – что создавало видимость отвода войск от советско-германской границы. Перевозимая техника была тщательно зачехлена или закрыта сверху фанерными либо дощатыми коробами, с заводов она поступала иногда в разобранном виде в заводской упаковке (известны случаи такого способа перемещения в этот период на платформах тяжелых орудий и даже истребителей новых типов со снятыми крыльями). В качестве часовых в тамбурах стояли солдаты той страны, по которой двигался поезд.

А вот еще одно интересное совпадение, пришедшееся на этот роковой день. В статье В. К. Волкова, видного историка, члена-корреспондента РАН, читаем:

День 13 июня был заполнен событиями. Ранним утром, примерно в 5 часов по берлинскому времени, в Германии была конфискована газета «Volkischer Beobachter» с упомянутой выше статьей Геббельса. Через 11 часов, в 18 часов по московскому времени, советские радиостанции передали Сообщение ТАСС, опубликованное во всей советской прессе 14 июня. Была ли тут какая-то причинно-временная связь?

По согласованию с Гитлером и Кейтелем Геббельс задумал хитроумную операцию со статьей «Крит как пример», которой нацистское руководство придавало особое значение. Статья была опубликована в «Volkischer Beobachter» в ночь с 12 на 13 июня и рано утром, сразу же после развозки тиража, этот номер был поспешно конфискован. Инсценировка «скандала» удалась. Даже в геббельсовском министерстве все были убеждены, что шеф совершил «серьезную ошибку». Геббельс зафиксировал в своем дневнике, что к нему позвонил доктор Р. Лей (руководитель Германского трудового фронта и видный деятель НСДАП), который «попался на удочку». «Я не стал его разубеждать». Фюрер тепло поздравил Геббельса, а генерал А. Йодль (начальник оперативного штаба вермахта) «был просто в восторге». Статья произвела сенсацию и вызвала определенное замешательство. Но в это время счет шел уже не по дням, а по часам…

[25, c. 31–58]

Это был мощный дуплет, произведенный в один день 13 июня: утром в Берлине конфискован многомиллионный тираж главной нацистской газеты со статьей Геббельса «Крит как пример», а к вечеру московское радио передает Сообщение ТАСС о том, что сосредоточение немецких войск у границ СССР связано не с нападением на СССР, а с совсем другими планами германского командования. Две эти акции (весьма возможно, согласованные) выполняли общую задачу: намекали на то, что после генеральной репетиции на острове Крит состоится генеральная операция – высадка на Британских островах.

Вот во что верил Сталин, понимая, что без СССР Германия в одиночку никогда этого сделать не сумеет, а значит, его неизбежная схватка с Гитлером произойдет только после высадки в Англии (отсюда его постоянная фраза: «Мы будем воевать с Германией в 1942 году»).

Поэтому Сталин не обращал внимания на потоки предупреждений о подготовке удара по СССР и, напротив, сам жестко предупреждал своих генералов, что в случае малейшей провокации на границе с них «полетят головы» [32, с. 337]. Вот они и занимались не столько подготовкой к возможному удару противника, сколько недопущением провокаций.


Документальные подтверждения Великой транспортной операции

Справка Ватутина

Работая над «Великой тайной…», я обнаружил в книге Г. Городецкого «Роковой самообман Сталина и нападение Германии на Советский Союз» интереснейшие данные Генштаба Красной Армии о распределении сил на западной границе к моменту начала войны. Из этих данных (в изложении Г. Городецкого) следовало, что «пока мобилизованы 303 дивизии, 186 из которых развернуты вдоль западной границы… Они более-менее равномерно распределены между южным, центральным и северным фронтами…» Далее автор совершенно справедливо отмечает невероятную диспропорцию в распределении авиации между фронтами: из имевшихся на западе 159[24] авиаполков на все фронты были выделены лишь 52 авиаполка, «в сравнении с 85 (!), размещенными на юго-западном фронте и 29, оставленными в резерве Главного Командования» [32, c. 316].

По непонятной причине Городецкий не дал ссылку на источник столь важной информации, не указал дату, когда проводился подсчет, обозначив ситуацию так: «Проверяя положение дел с проведением мобилизации, Ватутин, занимавшийся оперативным планированием, обнаружил…» [Там же].

Я нашел полный текст этого документа. Оказалось, что это справка, составленная в рукописном виде заместителем начальника Генштаба начальником Оперативного управления генерал-лейтенантом Ватутиным, очевидно, предназначалась для доклада высшему командованию и политическому руководству страны. Поразительно то, что она составлена по состоянию именно на 13 июня 1941 г., что лишний раз доказывает, что эта дата – особенная, это – Рубикон на пути к началу Великой Отечественной войны! Исследователь Ю. Веремеев, опубликовавший ее в Интернете в материале «Состав и группировки РККА по состоянию на 13 июня 1941 г.» (http://army.armor.kiev.ua/hist/grup-rkka-41.shtml), указывает, что эта «справка без номера и грифа секретности, но зарегистрированная в секретном делопроизводстве (? – А. О.), хранится в Центральном Архиве МО как самостоятельный документ – ЦА МОРФ. Фонд 16А, опись 2951, дело 236, листы 65–69».

Ознакомившись с полным текстом указанного документа, я счел его очень важным и поэтому попытался не только понять причину крайней лаконичности Г. Городецкого при его изложении, но и сделать свои выводы относительно его содержания (полный текст справки см. в Приложении № 13).

Сначала надо сказать, что Г. Городецкий упоминает об этой справке в книге, главной целью которой было развенчать «ледокольную» версию В. Суворова (В. Резуна) о подготовке Сталиным «революционной» войны с Германией. Поскольку, обосновывая свою версию, Суворов впервые показал, что Красная Армия по численному составу, количеству танков, самолетов, артиллерийских орудий и т. п. существенно превосходила силы вермахта и люфтваффе, то Городецкий, признавая этот факт, все же смягчал, где только мог, существовавшую разницу.

Потому он и не указал дату 13 июня 1941 г., чтобы в справке Ватутина все цифры по количеству дивизий воспринимались как предвоенные (то есть по состоянию на вечер 21 июня 1941 г.). А ведь за эти девять дней на запад перебросили еще 51 советскую дивизию. И там в первый день войны оказалось 237 советских дивизий, а не 186, как указал Городецкий.

И почему он написал, что советские дивизии на западной границе были равномерно распределены между фронтами? Ведь из полного текста справки Ватутина видно, что это совсем не так: СФ – 22 див., CЗФ – 23 див., ЗФ – 44 див., ЮЗФ – 97 див. Количество дивизий ЮЗФ больше, чем всех четырех остальных западных фронтов вместе взятых! Скорее всего, Городецкий не упомянул об этом, потому что, выяснив причину такой неравномерности и взглянув на дислокацию армий и корпусов ЮЗФ (чаще – вдали от границы, но рядом с железнодорожными узлами и реками), неизбежно приходишь к выводу, что ЮЗФ готовился не к нанесению удара или к обороне, а к транспортировке (так, например, переброшенная из СКВО в полной тайне 19-я армия генерала Конева почему-то располагалась возле Днепра в районе Черкассы – Смела, то есть более чем в 700 км от госграницы).

Вот выдержка из справки Ватутина:

13 июня 1941 г.

Сухопутные войска


Всего в СССР имеется 303 дивизии: сд – 198, тд – 61, мд – 31, кд – 13, гап – 94, ап РГК – 74, ВДК – 5, пртбр—10.

…Всего на западной границе 218 дивизий, из них: сд – 142, тд – 47, мд – 23, кд – 6, ВДК – 5, пртбр – 10, ап РГК – 55, осбр – 2.

Центральные армии резерва Главного Командования:

28А (из АрхВО) – северо-западнее Москвы. Всего 8 дивизий; из них: сд – 5, тд – 2, мд – 1. В состав армии включаются: – три сд из МВО (69 СК – 73, 229; 233 сд); – 7 МК из МВО (14 и 18 тд, 1 мд); – одна сд из ЛенВО (177 сд); – одна сд из АрхВО (111 сд). 24А (Управление из СибВО) – юго-западнее Москвы. Всего 11 дивизий, из них: сд – 8, тд – 2, мд – 1. В состав армии включаются: – все шесть сд из СибВО; – две сд из МВО (62 СК – 110, 172 сд); – 23 МК из ОрВО (48, 51 тд, 220 мд).

Всего в двух центральных армиях РГК 19 дивизий, из них: сд – 13, тд – 4, мд – 2.


Всего на Западе с центральными армиями РГК 237 дивизий, из них: сд —155, тд – 51, мд – 25, кд – 6, ВДК – 5, пртбр – 10, ап РГК – 55, осбр – 2.

На остальных (второстепенных) участках госграницы:

Всего 66 дивизий, из них: сд – 43, тд – 10, мд – 6, кд – 7 и осбр – 1, мббр – 1.


…При таком распределении сил необходимо дополнительно запланировать перевозки по железной дороге:

– из СибВО в район Сухиничи, Брянск – сд – 6, управлений СК – 2, ап РГК – 2, армейских управлений – 1;

– из МВО в район КОВО – сд – 5 и управлений СК – 2;

– из ОрВО в КОВО – сд – 7, управлений СК – 2 и армейских управлений – 1;

– из ХВО в КОВО – сд – 7, управлений СК – 2, армейских управлений – 1;

– из ХВО в район Белая Церковь – один МК, тд – 2, мд – 1;

– из АрхВО в район Ржев – сд – 1, армейских управлений – 1.


Всего 33 дивизии, из них: сд – 30, тд – 2, мд – 1, управлений СК – 9, армейских управлений – 4, что составит около 1300 эшелонов плюс тылы и части усиления около 400 эшелонов, а всего 1700 эшелонов.

Для перевозки потребуется около 13 дней из расчета 130 эшелонов в сутки.

Боевые части могут быть перевезены за 10 дней…

Если перевести суммарный объем вышеуказанных перевозок в вагоны (с учетом того, что каждый эшелон состоит из 45–60 вагонов, а из-за малой пропускной способности советских железных дорог и необходимости проведения транспортной операции по переброске советских войск к Северному морю в кратчайшие сроки в эшелонах должно было использоваться максимальное количество вагонов – 60), общее количество вагонов составит: 60 ваг. х 130 х 13 = 101 400 ваг., то есть то самое превышение в 100 000 вагонов годовой потребности НКО на 1941 г. в вагонах на погрузку над потребностью вагонов на разгрузку, по поводу которого возмущались Берия и Мильштейн в своей информации Сталину, Молотову и Кагановичу от 17 января 1941 г. о моб-плане НКПС на 1941 г. по заявке НКО, о чем я подробно рассказал в своей книге «Великая тайна Великой Отечественной» [91, с. 414–416]. Там приведены выдержки из рассекреченного документа «Информация НКВД СССР И. В. Сталину, В. М. Молотову, Л. М. Кагановичу о мобилизационной подготовке железнодорожного транспорта» от 17 января 1941 г. Он подписан народным комиссаром внутренних дел Союза ССР Л. Берией и начальником Главного транспортного управления НКВД СССР С. Мильштейном (ЦА МО РФ. Ф. 16. Оп. 2951. Д. 242. Лл. 164–167). Из него следует, что Генштаб затребовал на 1941 г. под погрузку на 100 тыс. железнодорожных вагонов больше, чем на выгрузку. Я тогда решил, что это и есть запланированное количество вагонов для перевозки войск Красной Армии к Северному морю.

И вот оказывается, что именно столько вагонов было запланировано Генштабом для дополнительных железнодорожных перевозок войск в самые последние предвоенные дни!

Из этого можно предположить:

во-первых, что именно указанные в справке Ватутина дополнительные перевозки воинских соединений были запланированы наркоматом обороны на 1941 г. для транспортировки войск за рубеж к Северному морю и на Балканы и Ближний Восток (либо для замены в приграничных округах соединений, выезжающих туда);

во-вторых, что перевозки эти должны были осуществиться в течение 13 дней начиная с 14 июня 1941 г.; причем в два этапа: на первом – соединения и части перебрасываются из внутренних округов в округа приграничные (ЗапОВО, КОВО) либо выгружаются в непосредственной близости от них (ПрибОВО); на втором – они перебрасываются к зонам погрузки в составы, уже находящиеся на путях с европейской колеей, или пересекают госграницу своим ходом через специально созданные коридоры для погрузки в эшелоны на германской стороне.

Поэтому нельзя считать совпадением, что именно к началу этих перевозок (то есть к 14 июня 1941 г.) НКВД и НКГБ в основном заканчивали операцию в западных районах страны по выселению «социально чуждых элементов» из зон, прилегающих к тем участкам железных дорог, где колея менялась на европейский стандарт, а также из спец-зон, выделенных для погрузки составов, отправлявшихся к Северному морю. О завершении операции было доложено докладной запиской НКГБ в ЦК ВКП(б) за № 2288/М [91, с. 247–248].

Н. Бугай в статье «Депортация народов» [19] пишет:

…Особо следует отметить, что по приказу НКВД в июне 1941 г. началось очередное выселение граждан из республик Прибалтики, Молдавской ССР, западных областей Украины и Белоруссии.

Республиканские НКВД получили накануне указание: «Выселение произвести по распоряжению тов. Берии от 14 июня 1941 г., данному им в соответствии с указанием Правительства [ГА РФ. Ф. Р-9479. Оп. 1. Д. 478. Л. 210–211]».

Более подробно об этой операции сообщается в исследовании К. Ковальцовой (Дивногорск) «Судьба человека во время сталинских репрессий» [61]:

16 мая 1941 года ЦК ВКП(б) и Совет Народных Комиссаров приняли совершенно секретное постановление № 1299-526 «О выселении социально чуждых элементов из Прибалтийских республик, Западной Украины, Белоруссии и Молдавии». Через 3 дня (19.05.41 г.) народный комиссар ГБ В. Меркулов подписал директиву № 77 «О выселении антисоветских, криминальных и социально-опасных элементов из названных республик».

Согласно этим инструкциям операция по выселению из Прибалтийских республик и Молдавской ССР проводилась одновременно, в день, назначенный НКВД СССР. В тот самый день зам. Меркулова комиссар ГБ 3-го ранга Серов утвердил Инструкцию о порядке высылки антисоветских элементов из Литвы, Латвии, Эстонии. В начале июня оперативный штаб при НКВД ЛССР обсчитал, сколько вагонов необходимо для выселения людей из Литвы, было определено, как их рассадить по вагонам, чтобы не было шума и паники. Серов в своей директиве указал, что в один вагон садятся не менее 25 человек…

Судя по некоторым отчетам, выселение началось 11 и 13 июня. Однако основная часть операции осуществлялась 14 июня 1941 года. Именно в этот день Берия утвердил план мероприятий по этапированию, расселению и трудоустройству спецконтингентов, высылаемых из Литовской, Латвийской, Эстонской и Молдавской ССР. План предписывал порядок и места депортации почти 75 тыс. выселяемых, в том числе: 22 885 глав и 46 557 членов семей. Главы семей и более 4 тыс. уголовников подлежали высылке в лагеря, а члены семей – на спецпоселение. Для обеспечения операции выделялось 7 тысяч охранников…

Интересно отметить абсолютное совпадение количества людей в двух производимых одновременно операциях – перевозке «социально опасных элементов» из приграничных районов страны в Сибирь и переброске оттуда к западной границе войск СибВО 6 стрелковых дивизий по 12 тыс. чел. – это 72 тыс. чел., 2 артполка РГК по 1,2 тыс. чел., 1 армейское и 2 корпусных управления – 392 чел. и два раза по 62 чел. соответственно (по данным статистического сборника «Красная Армия в июне 1941 года» [56]).

Итого из СибВО на Запад едет 74 916 человек в вагонах, которые привезли в Сибирь 75 000 выселенных. Просто ювелирная точность! Это объясняет и названную Серовым цифру – не менее 25 человек в один вагон: просто подгоняли в Сибирь необходимое количество вагонов для перевозки в приличных условиях войск, запланированных к перевозке на Запад.

Еще одно совпадение. Было запланировано перебросить «из СибВО в район Сухиничи, Брянск (то есть в ЗапОВО) сд – 6, управлений СК – 2, ап РГК – 2, армейских управлений – 1», а обнаруженное письменное распоряжение штаба ЗапОВО от 21 июня 1941 г. предписывает отправку 23 июня именно из ЗапОВО эшелонов с войсками, скорее всего последних в переброске советских войск к Северному морю (с учетом трех-четырех дней на транспортировку через Польшу и Германию они должны были оказаться на берегу Северного моря как раз к окончанию установленного Генштабом срока транспортировки – 27 июня 1941 г.). Ну как тут не отметить, что последнее предвоенное выселение «опасных элементов» осуществлялось именно из Западной Белоруссии, то есть с территории ЗапОВО!

И наконец, последнее обнаруженное мной «совпадение». В списке высшего командного состава РККА и ВМФ на 22 июня 1941 г. [56, c. 66–83], где приведены должности всех советских генералов и адмиралов на этот день, указаны 16 генералов прибалтийских республик – Латвии, Литвы и Эстонии, присоединенных к СССР в 1940 г. Всем этим генералам в один день, 29 декабря 1940 г., были присвоены советские воинские звания. Генерал-лейтенантами стали Виткаускас, Ионсон, Клявиньш; генерал-майорами – Казекамп, Карвялис, Крустыньш, Круус, Лиепиньш, Томберг, Удентыньш, Чернюс, ЧапаускасЧяпас (Чипаускас-Чапас? – A. О.); генерал-майорами артиллерии – Бреде, Даннебергс, Жилис, Иодишус, Каулер. Причем в графе «Занимаемая должность» у них у всех указано одно и то же: «Под арестом с 14.06.41». К сожалению, и графа «Судьба на конец войны» заполнена у них одинаково: «Лишен воинского звания».[25] Это значит, что вождь подстраховался и приказал в один день арестовать всех генералов прибалтийских республик, понимая, что они-то разберутся, по какому принципу идут аресты в Прибалтике с 14 июня 1941 г., и вычислят истинные цели происходившего.

Единственный документ о железнодорожной транспортировке советских войск перед войной

Один из главных вопросов, который я постоянно задавал себе, а после выхода «Великой тайны…» мне задавали читатели, зрители (после выхода фильма «Тайна 22 июня») и радиослушатели (после передачи на радиостанции «Эхо Москвы»): «Где документы, прямо подтверждающие подготовку к железнодорожной переброске советских войск через Польшу и Германию к Северному морю?» Ни одного такого документа к тому моменту я не нашел.

Правда, в книге «Великая тайна…» [91, c. 414–416] процитирована упомянутая выше докладная записка за подписью наркома НКВД Берии и начальника Транспортного управления НКВД Мильштейна на имя Сталина от января 1941 г., где они удивляются ошибке наркомата обороны, заказавшего в 1941 г. вагонов под погрузку на 100 тысяч больше, чем под разгрузку (либо не понимая, что это и есть планировавшийся на тот год объем железнодорожных перевозок советских войск к Северному морю, либо легендируя свое сообщение о выполнении задания вождя по проверке состояния дел в НКПС). Кроме того, авторы этой докладной записки удивлялись, что НКО заказал 75 % перевозок на 1941 г. на узкую европейскую колею, хотя ее уже практически нет в СССР. А ведь это и есть косвенное подтверждение моего предположения о замене к 20 июня 1941 г. русской колеи на европейскую в приграничных районах СССР.

Однако конкретных указаний – какие части и соединения должны перебрасываться, откуда и куда, когда и с какой загрузкой – найти не удавалось.

Мне неоднократно попадалась в воспоминаниях советских военачальников, командовавших в начале войны различными соединениями, информация о том, что начиная со второй половины мая распоряжения от вышестоящих начальников о перемещениях и боевых задачах своих соединений они получали в устной форме, более того – будучи наедине с ними. Об этом, в частности, писал генерал-полковник К. Н. Галицкий, вспоминая свое посещение 12 июня 1941 г. штаба ЗапОВО по вызову командующего генерала армии Павлова (Галицкий в то время был генерал-майором и командиром 24-й стрелковой дивизии). В журналах боевых действий Западного фронта сказано: «Войска подтягивались к границе в соответствии с указаниями Генерального штаба Красной Армии. Письменных приказов и распоряжений корпусам и дивизиям не давалось. Указания командиры дивизий получали устно от начальника штаба округа генерал-майора Климовских. Личному составу объяснялось, что они идут на большие учения. Войска брали с собой все учебное имущество (приборы, мишени и т. п.)». Об этом подробно написал В. Мартов в своей работе «Белорусские хроники. 1941 год» [78].

Поэтому я считал, что документов о перебросках советских войск (а уж тем более об отправке их за рубеж) в этот период просто не существовало.

Однако неожиданно в книге «На земле Беларуси. Канун и начало войны. Боевые действия советских войск в начальный период ВОВ» [84] я впервые нашел документ, который может дать ответы на многие вопросы. На c. 390 указанной книги под № 138 приведено «Распоряжение штаба ЗапОВО командиру 47 стрелкового корпуса на передислокацию от 21 июня 1941 года»:

Управление и части отправьте по железной дороге эшелонами № 17401 – 17408 темпом 4 начало перевозки 23 июня 1941 г.

Обеспечьте погрузку в срок по плану. Сохранить тайну переезда. В перевозочных документах станцию назначения не указывать. По вопросам отправления свяжитесь с «3» Белорусской. Доносить о каждом отправленном эшелоне шифром.

Начальник штаба.
Климовских

На документе отметка:

Аналогичные указания 21 июня 1941 года даны командирам

17-й стрелковой дивизии,

21-го стрелкового корпуса,

50-й стрелковой дивизии,

44-го стрелкового корпуса,

121-й и 161-й стрелковых дивизий.

Подпись
(ЦАМО РФ. Ф. 208. Оп. 2454. Д. 26. Л. 42)

Первое и главное, что показала эта находка: распоряжения о железнодорожных транспортировках войск в последние предвоенные дни все-таки отдавались в письменном виде, поэтому их следует искать и дальше.

Второе: в этих распоряжениях запрещалось называть станцию назначения, а это может означать, что ее название было иностранным (хотя отсутствие названия в документах на транспортировку вызывает к ним особый интерес, тем не менее на это пошли).

Третье: распоряжение было отдано 21.06.41 г., стало быть, в это время 47-й ск уже находился в зоне погрузки в эшелоны, находящиеся на европейской колее, ибо вряд ли штаб округа мог так рисковать с графиком столь важной переброски. Значит, все намеченные к переброске соединения уже были перевезены ближе к границе, и поэтому никакого смысла еще раз грузить их в эшелоны не было бы, за исключением случая транспортировки по железной дороге с другой колеей, то есть за рубеж.

Четвертое: принимая во внимание сообщения о том, что железнодорожные переброски войск в то время велись, в основном, по устным указаниям начальников, можно предположить, что так делалось для транспортировок внутри страны, и только зарубежные все же требовали обязательных письменных указаний.

Пятое: выделенных данным распоряжением восьми эшелонов для перевозки стрелкового корпуса (при среднем количестве двухосных вагонов в эшелоне 45–50 и загрузке одного вагона по принципу «40 человек или 8 лошадей») хватило бы на отправку только управления корпуса, двух корпусных артполков и одной неполной стрелковой дивизии. Из этого следует, что какие-то части корпуса могли уехать раньше (по другому ранее отданному распоряжению) и что во главе уже отправленной группы эшелонов мог пересечь границу не сам командир соединения, а один из его заместителей (это позволяет понять, почему нередко судьба командира в первые дни войны отличается от судьбы его соединения, как, например, у генерала Галицкого).

Согласно данным статистического сборника «Красная Армия в июне 1941 г.» [56, c. 128], в состав 47-го ск (командир генерал-майор Поветкин С. И.) входило три дивизии: 55-я сд (полковник Иванов Д. И.), 121-я сд (генерал-майор Зыков П. М) и 143-я сд (генерал-майор Сафонов Д. П.). По приведенным в сборнике сведениям, все эти дивизии 21 июня находились в пунктах близ железнодорожных станций с узкой колеей (я думаю, что она начиналась от Барановичей, Лиды и, может быть, Слуцка) и имели реальную возможность быть немедленно отправленными за рубеж.

Что касается упоминания в этом «Распоряжении» двух других стрелковых корпусов (21-го и 44-го), которым тоже были даны указания о транспортировке, то его можно понимать двояко: либо они уже были отправлены до 21 июня 1941 г. и оказались за границей, а эта запись просто прикрытие их отсутствия, либо они действительно должны были отправляться после 21 июня, а значит, никуда еще не уехали. Если же эти эшелоны успели пересечь границу до немецкого нападения на СССР, то командиры перевозимых в них соединений, вероятнее всего, оказались в плену или пропали без вести.

Более вероятно, что именно так произошло с 21-м стрелковым корпусом, поскольку его командир генерал-майор В. Б. Борисов погиб в июне, а в июле корпус был расформирован; из входивших в его состав трех дивизий две —17-я сд и 37-я сд – числятся погибшими в июле 1941 г., при этом комдив-17 генерал-майор Т. К. Бацанов пропал без вести, а комдив-37 полковник А. Е. Чехарин погиб в ноябре 1941 г.; третья же – 24-я сд – считается погибшей в сентябре 1941 г., однако ее командир генерал-майор К. Н. Галицкий вышел из окружения, стал командующим гвардейской армией и в 1943 г. получил звание генерал-полковника (возможно, он по какой-то причине не смог выехать с первым эшелоном своей дивизии, и поехал его заместитель). А 50-я сд успешно воевала до конца войны и стала дважды орденоносной, хотя ее командир генерал-майор В. П. Евдокимов в июле 1941 г. пропал без вести.

Входившие в состав 44-го ск дивизии – 64-я сд и 108-я сд – успешно воевали до конца войны, стали Краснознаменными и орденоносными, а командир 21-й ск комдив В. А. Юшкевич в августе 1941 г. получил звание генерал-майора, командовал армиями, вскоре после войны стал генерал-полковником и был назначен командующим Одесским ВО. Из этого следует, что они не были отправлены за границу.


Итак, согласно обнаруженному распоряжению штаба ЗапОВО, по железной дороге должны были перебрасываться шесть стрелковых дивизий: 55, 121, 155, 17, 37 и 24-я.

С другой стороны, согласно Директиве Народного комиссара обороны Союза № 503859/сс/ов от 14 мая 1941 г., «в непосредственном распоряжении командования округа» оказываются те же самые соединения, при этом в качестве конечных пунктов их сосредоточения указаны пограничные железнодорожные станции:

5) в непосредственном распоряжении командования округа остаются:

а) 21-й стр. корпус в составе 17-й и 37-й стр. дивизий, который с М-3 сосредоточивается по жел. дороге в районе ст. Друскеники, ст. Жидомля, Скидель, Дзембрув и до получения боевой задачи готовит оборонительный рубеж на фронте Меркине, Ротница, Озеры, Пузевище, Лунно;

б) 47-й стр. корпус в составе 55, 121 и 155-й стр. дивизий, который с М-3 по М-10 автотранспортом, походом и по жел. дороге сосредоточивается в районе Пружаны, Запруды, Береза-Карту-ска, Блудень и до получения боевой задачи готовит оборонительный рубеж на фронте Мурава, Пружаны, Днепровско-Бугский канал до Городец;

в) противотанковые артиллерийские бригады: 8-я в районе Лида и 7-я в районе Грудек, Михалово, ст. Бжостовица;

г) механизированные корпуса…[26]

И наконец, в справке «Состав и группировки РККА по состоянию на 13 июня 1941 г.», написанной рукой заместителя начальника Генштаба генерал-лейтенанта Ватутина, указывалось, что «необходимо дополнительно запланировать перевозки по железной дороге: из СибВО в район Сухиничи, Брянск – сд – 6, управлений СК – 2, ап РГК – 2, армейских управлений – 1».

Из этого следует, что единственный обнаруженный мной документ о секретной предвоенной транспортировке войск к границе по железной дороге является не решением штаба ЗапОВО, а частью стратегического замысла советского высшего руководства по использованию находящихся на территории этого округа соединений Резерва Главного Командования (см. Директиву наркома обороны № 503859/сс/ов от 14 мая 1941 г.), что, с учетом судьбы этих соединений, делает весьма вероятным вариант подготовки их к транспортировке через Польшу и Германию к побережью Северного моря.


Странная публикация в газете «Красная Звезда» за 21 июня 1941 г.

Для того чтобы лучше понять предвоенную обстановку, необходимо полистать советские газеты за январь – июнь 1941 г., при этом очень многое покажется удивительным и несоответствующим сложившимся представлениям об этом периоде. Сообщения об идущей более года мировой войне удивят гораздо большей симпатией к Германии, чем к Англии. Боевой опыт немцев то и дело подается как образец для изучения и подражания. А приведенная ниже статья, напечатанная в центральном органе наркомата обороны газете «Красная Звезда» на с. 3 в последний предвоенный день, просто поражает! Привожу текст этой статьи с некоторыми сокращениями.

ОПЕРАТИВНЫЕ ПЕРЕВОЗКИ (из опыта войны на Западе) Доцент полковник А. Шмаров

В современной войне оперативные перевозки в период подготовки к операции выполнялись комбинированно, несколькими видами транспорта, и проводились в сравнительно короткие сроки. Для достижения скрытности и безопасности сосредоточения и внезапности действий передвижения производились так же, как в первую империалистическую войну, преимущественно в ночное время, когда ослаблялась активность и эффективность действия пикирующих бомбардировщиков и другой авиации и прорвавшихся в глубину обороны танковых частей… Немцы… признают, что «железные дороги продолжают оставаться непревзойденным средством для массовых перевозок». Морской транспорт, как и в войнах прошлого, обеспечивает переброску войск для вторжения с моря и маневра через море. Интересна переброска морем в Северную Африку до 1 600 танков и различного вооружения, произведенная германским командованием, несмотря на господство в Средиземном море военно-морского флота англичан…

При перевозках в Бельгию немцы широко применяли тяжелые грузовики с прицепами… Использованный же на автострадах и стратегических шоссе он (тяжелый грузовик. – А. О.) становится партнером в осуществлении стратегического маневра.

Массовые авиационные перевозки войск, впервые осуществленные в войне в Испании, в современных условиях становятся обычным явлением… Практика войны показывает, что скоростные перегруппировки своим ходом танковых соединений не всегда достаточны. Кроме того, надо учесть износ материальной части и утомление экипажа танка. Поэтому перегруппировки танков обслуживались железными дорогами и автотранспортом.

Германская армия использовала для перевозки средних танков большегрузные автомобили и спецприцепы. Благодаря этому суточный переход танковых соединений равнялся не 100–120 км, которые они дают своим ходом, а 500–600 км при железнодорожных перевозках, 200–300 км при автомобильных.

Проблемным вопросом является передвижение тяжелых танков, весом в 50 т и выше. Поскольку габариты мостовых тоннелей ограничивают их передвижение на обычных железнодорожных платформах, необходимо строить специальные низкие платформы. Поставлен также вопрос о передвижении сверхтяжелых танков[27] непосредственно на рельсах на особых приспособлениях, смонтированных на танке.

В итоге надо признать, что современный массовый внутри-фронтовой и межфронтовой маневр базируется не на одном виде транспорта, а на всех: железнодорожном, водном, автомобильном и авиационном, используемых комбинированно при одновременном проведении самоходных передвижений мотомеханизированных соединений.

На этой базе представляется возможность поднять размах (массовость, темп и скорость) оперативного маневра и подачи резервов.

[132]

Вот и оценивай сегодня, какова была цель публикации этой статьи в последний предвоенный день в главной газете Красной Армии.

Что это – крик души и последнее подробнейшее предупреждение военного специалиста о том, как Германия подтягивает войска к границам СССР? Тогда почему его не услышало высшее политическое и военное руководство страны?

Или же это изложение комплексного плана переброски Красной Армии к Северному морю и германской армии на Ближний Восток? Тогда почему его разрешили опубликовать в органе Наркомата обороны? Ведь эту статью могли использовать как повод для нанесения превентивного удара по СССР и Англия, и Германия!

Этот вопрос требует серьезнейшего анализа. Очевидно только одно – такая публикация в последний предвоенный день подтверждает, что Красную Армию и всю страну готовили не к нападению и не к обороне. Их готовили к грандиозной транспортной операции.

Обнаруженная мной статья в «Красной Звезде» не домысел, не бредовая идея, не «сказочка, рассчитанная на умственно отсталых детей младшего дошкольного возраста» (по трогательному выражению одного интернетчика, который поливал грязью мою гипотезу, прочитав лишь аннотацию к книге, и требовал немедленного предъявления подтверждающих ее документов). Кстати, того же самого и почти в таких же непарламентских выражениях требуют от меня и некоторые ученые-историки. Вот он, документ! Пожалуйста, получите, изучите и объясните!

A заодно объясните, почему на первой странице этого же номера газеты по случайному совпадению были опубликованы два многозначительных фото: «Танки форсируют водную преграду» и «Горный марш автоколонны». И почему в следующем номере «Красной Звезды» за 22 июня (естественно, подготовленном, когда о немецком нападении на СССР еще не было известно) на первой странице дан огромный фотоснимок «Подразделение мл. лейтенанта А. Воробьева преодолевает водную преграду», на котором группа, состоящая примерно из двух взводов красноармейцев в полной выкладке с оружием, переправляется по воде на резиновых надувных камерах-плотиках? Почему же за 68 лет на эту статью в газете «Красная Звезда» от 21 июня 1941 г. и на перечисленные фотоснимки не обратил внимания ни один «настоящий» историк (таковым, по мнению некоторых из них, является лишь тот, кто может предъявить диплом об окончании исторического факультета, а также о присвоении ученой степени кандидата или доктора исторических наук)? Ведь эта газета всегда была открыта и доступна в любой научной, да и обычной библиотеке?! Предъявите, пожалуйста, свои дипломы в любой библиотеке вместо читательской карточки и попросите подшивку «Красной Звезды» за июнь 1941 г.! Пришла пора вам крепко поработать! Причем работа ваша должна заключаться не в поливании грязью любознательных «любителей», лезущих «не в свои дела», не в отстаивании железобетонных позиций ГлавПУРа, которые, в отличие от укрепрайонов 1941 г., не сданы многими и по сей день (лучше бы наоборот!), а в объяснении на языке 2009 г. себе и всему нашему народу очень многих непонятных событий самого страшного дня нашей истории – 22 июня 1941 года!


Ответ на «единственный вопрос “Ледокола”»

В последней изданной в России книге В. Суворова (то есть В. Резуна) «Святое дело», которую я недавно прочитал, черным по белому написано: «“Ледокол” я писал ради одного вопроса. Этот вопрос в 26-й главе. Предшествующие главы – только присказка. Главный вопрос книги написал заглавными буквами. Для непонятливых еще и приписал: вот он центральный вопрос. Грядущих своих критиков просил мелочью не бренчать, а брать барана за рога – отвечать на главный вопрос. Сейчас ради принципа вопрос не повторяю. Тот, кто книгу читал, знает, о чем речь. Так вот: в сотнях статей, в 47 «антиледокольных» докторских диссертациях, которые мне известны на сегодняшний день, в 35 опровергающих книгах, во множестве теле-и радиопередач ни один мой противник на поставленный вопрос не ответил» и т. д. и т. п. [116, c. 256].

Признаться, я тоже понятия не имел, о чем с такой страстью вопрошает Суворов. Главная мысль и «Ледокола», и тянущегося за ним каравана других суворовских посудин была вычитана и подхвачена Суворовым на первом же книжном развале в Лондоне из книжек, где приводились объяснения Риббентропа и Геббельса, почему Германия напала на СССР 22 июня 1941 г., и из не опубликованной в то время в нашей стране ноте-меморандуме от 21 июня 1941 г., которую утром 22 июня посол Германии Шуленбург вручил Молотову. Мысль эта повторена гитлеровской пропагандой миллионнократно, а «по свежаку» Суворовым – тысячекратно: «Сталин готовился напасть на Германию, а Гитлер его опередил!»

C этим уже всем все ясно – Сталин действительно собирался воевать с Гитлером, но только в 1942 г. А вот к чему же он готовился в июне 1941 г.?

Поскольку Суворов в своем последнем опусе усиленно намекал на то, что в «Ледоколе» есть еще что-то «самое-самое-самое», я заглянул в главу 26 «Ледокола», и что же я там увидел? Заглавными буквами в этой главе напечатана только одна фраза: «Зачем был создан второй стратегический эшелон», которая служит ей заголовком. Я даже слегка опешил – ведь ничуть не меньше тайны и в ответах на вопросы: «Зачем был создан Резерв Главного командования?» или «Зачем было создано 21 июня 1941 г. командование армиями Второй линии?».

Ну что ж, отвечаю на поставленный именно в этой главе вопрос, ибо, на мой взгляд, он напрямую связан с Великой транспортной операцией. Что же тут непонятного – в этом суворовском «биноме Ньютона»? Армии первого стратегического эшелона – это участники Великой транспортной операции, которым предстояло отправиться к Северному морю для последующей высадки на Британские острова или к Черному морю для переброски на Ближний Восток. Это те бойцы и командиры, которым выдавали с 12 июня смертные медальоны; те, у кого перед погрузкой отобрали снаряды, патроны и бензин (чтобы отправить боеприпасы и горючее отдельными эшелонами); те, кому выдали трусы и майки вместо кальсон и нательных рубах и сапоги вместо ботинок с обмотками. Младшим командирам и рядовым из их числа на петлицы прикрепили большие золотистые треугольники.

Эти армии, корпуса и дивизии покидали места своего расквартирования, а на их место для выполнения оборонительных задач выдвигались армии второго оборонительного эшелона, или второй линии, в составе которых, как правило, отсутствовали механизированные корпуса – ударная наступательная сила Красной Армии.

Вот для чего был создан Второй стратегический эшелон!

Но для того чтобы это понять, Суворову надо читать «в рабочее от свободы время» не только хвалу и хулу в свой адрес, но еще и книги, содержащие новые, отличающиеся и от официальных «непокобелимых» (по любимому выражению одного моего знакомого) версий и от его собственной (а если по-честному, то от той самой риббентроповско-геббельсовской, ставшей с его помощью такой долгоживущей и долгоиграющей). Изредка такие книги все же попадаются. Хочется надеяться, что именно таковыми являются книги «Великая тайна Великой Отечественной. Новая гипотеза начала войны» и ее продолжение «Ключи к разгадке Великой тайны Великой Отечественной», которую читатель держит в руках. Читайте, Виктор Богданович, и может быть, наконец все станет ясно!

Ну так что, ответ на суворовский супервопрос наконец дан, или у В. Суворова в загашнике есть еще вопросы для «непонятливых»?

Кстати, в той самой своей книге на с. 256–257 Суворов совершенно справедливо пишет: «Противникам не надо меня ни разоблачать, ни уличать. Им надо найти другое простое, понятное, логичное объяснение тому, что случилось в 1941 году. Пока они другой теории не придумают, “Ледокол” будет продолжать свое победное плаванье».

Вот она, другая теория, пока еще гипотеза, начала войны. Так что, похоже, «победное плаванье» «Ледокола» закончено, хотя не надо забывать, что льдов официальных версий и неофициального вранья он расколол немало.


Как начиналась война для советского руководства

Член Политбюро, заместитель Председателя Совнаркома СССР, нарком иностранных дел В. М. Молотов (цит. по [129] с указанием страниц):

Мы знали, что война не за горами, что мы слабей Германии, что нам придется отступать. Весь вопрос был в том, докуда нам придется отступать – до Смоленска или до Москвы, это перед войной мы обсуждали (это утверждение Молотова совершенно не соответствует фактам, его опровергают: разоружение оборонительной линии Сталина на старой границе, речь Сталина 5 мая на встрече в Кремле с выпускниками военных академий о наступательном характере предстоящей войны, подтягивание аэродромов и складов к самой границе. – А. О.)… Мы делали все, чтобы оттянуть войну. И нам это удалось – на год и десять месяцев. Хотелось бы, конечно, больше. Сталин еще перед войной считал, что только к 1943 году мы сможем встретить немца на равных…

[С. 40–41]

Есть очень много сообщений о таком мнении Сталина. Непонятно только, почему же он не понимал, что и немцы за два года резко увеличат количество и улучшат боевые характеристики выпускаемого оружия?!

…А с моей точки зрения, другого начала войны и быть не могло. Оттягивали, а в конце концов и прозевали, получилось неожиданно. Я считаю, что на разведчиков положиться нельзя. Надо их слушать, но надо их и проверять… Нам нужно было оттянуть нападение Германии, поэтому мы старались иметь с ними дела хозяйственные: экспорт-импорт…

[С. 41]

На мой взгляд, все, что сказано в последнем абзаце, совершенно не соответствует действительности и направлено на то, чтобы скрыть истинный характер советско-германских отношений в 1939–1941 гг.

…Двадцать первого июня, вечером мы были на даче у Сталина часов до одиннадцати-двенадцати (очевидно, речь идет о «ближней» даче в Волынском. – А. О.)… Может быть, даже кино смотрели… Потом разошлись…

[С. 57]

…Позвонил Жуков, он не сказал, что война началась, но опасность на границе уже была. Либо бомбежка, либо получили другие тревожные сведения…

[С. 56]

…Жуков и Тимошенко подняли нас: на границе что-то тревожное началось.

[С. 57]

Возможно, Молотов имел в виду, что, когда легли спать, кому-то из членов Политбюро позвонил Жуков, а кому-то Тимошенко?

…Мы собрались у товарища Сталина в Кремле около двух часов ночи, официальное заседание, все члены Политбюро были вызваны… (во-первых, не соответствует действительности слово «все», так как по записи в Кремлевском журнале 22 июня 1941 г. в кабинете Сталина из девяти членов Политбюро были лишь четверо – Молотов, Ворошилов, Микоян, Каганович, а из пяти кандидатов в члены Политбюро лишь двое – Маленков и Берия. Почему-то Молотов не персонифицирует участников этого, пожалуй, самого важного за всю историю СССР заседания Политбюро, то ли потому, что его участники договорились о коллективной ответственности за происшедшее в этот день, то ли скрывая отсутствие вождя в Москве. Во-вторых, по записям в журнале Молотов и Берия вошли в кабинет Сталина не «около двух часов ночи», а в 5.45. – А. О.). Маленков и Каганович должны помнить, когда их вызвали (Молотов утверждает, что подтвердить точность его слов могут только Маленков и Каганович, хотя в момент последней беседы с ним Ф. Чуева, 21.05.74 г., были живы еще два участника событий – Микоян и адмирал Кузнецов, но, видимо, они излагали несколько другую версию событий 22 июня. – А. О.)… Это, по-моему, было не позже чем в половине третьего (по записи в Кремлевском журнале Маленков вошел в кабинет Сталина в 7.30, Каганович в 8.00. – А. О.). И Жуков с Тимошенко прибыли не позже трех часов (по записи в журнале – в 5.45. – А. О.).

А между двумя и тремя ночи позвонили от Шуленбурга в мой секретариат (Добрюха пишет, что ему рассказывал И. Стаднюк, со слов Молотова, как «в ночь с 21 на 22 июня между двумя и тремя часами ночи на его даче прогудел телефонный звонок. На другом конце провода представились: “Граф фон Шуленбург, посол Германии…” Посол просил срочно его принять. Чтобы передать меморандум об объявлении войны… Молотов назначает встречу – в наркомате – и тут же звонит Сталину на дачу. Сталин, как всегда, не выдает своего состояния. Размеренно раздаются слова: “Езжай, но прими немецкого посла только после того, как военные нам доложат, что агрессия началась…”» [37]. – А. О.), а из моего секретариата – Поскребышеву, что немецкий посол Шуленбург хочет видеть наркома иностранных дел Молотова… я без ведома Сталина не пошел бы встречать Шуленбурга, а я не помню, чтоб я звонил Сталину с дачи. Но я бы запомнил, потому что у меня не могло быть другой мысли, кроме того, что начинается война, или что-то в этом роде. Но звонил мне не Шуленбург, а чекист, связанный с Поскребышевым: Сталин дал указание собраться (а не вызвал к себе! – А. О.)… Шуленбурга я принимал в полтретьего или в три ночи, думаю не позже трех часов (а отнюдь не в 4.30 – 5.00, как утверждает Жуков, и не в 5. 30, как заявил сам Молотов, выступая по радио 22 июня. – А. О.). Германский посол вручил ноту одновременно с нападением. У них все было согласовано.

[Там же]

Из этой тирады следует, что Шуленбург сам добивался приема вопреки утверждению Жукова о том, что позвонить Шуленбургу предложил Сталин, о чем Молотов даже не упоминает. Более того, «поток сознания» Молотова «вынес» его неожиданное признание в том, что без согласия Сталина он бы никогда не пошел на встречу с послом Германии в ту ночь, а он не помнит, чтобы «звонил Сталину с дачи». Стоп! Зачем для получения согласия звонить Сталину, если он сидит рядом (если он действительно находился там, на даче в Волынском)?! Тем более если, по словам Жукова, Сталин сам предложил вызвать Шуленбурга?! А вот если его в кабинете не было, тогда ему надо было звонить.

Теперь о даче. Если Молотов имел в виду звонок Сталину со своей дачи, то это стало бы важным моментом в его изложении событий 22 июня. Но этого нет, значит, он имеет в виду дачу Сталина. Возможно, по указанию Сталина члены Политбюро, а скорее, Штаба Великой транспортной операции, собрались без него на его даче в Волынском, возможно потому что там был прямой телефон, связывающий ее с любой другой дачей Сталина, в том числе и в Сочи. Такое подозрение подкрепляет и молотовское слово «разошлись» вместо «разъехались» – возможно, разошлись по комнатам дачи и прилегли, пока их не «подняли» звонком Жуков с Тимошенко. Еще одно очень важное наблюдение: в своем описании начала войны Молотов, в отличие от Жукова, ни слова не сказал о поведении и внешнем виде Сталина, что является еще одним косвенным подтверждением того, что Сталина не было в Москве и все обсуждения с ним велись по телефону ВЧ-связи.

…Напряжение ощущалось и в 1939-м, и в 1940-м. Напряжение было очень сильное, поэтому немножко, конечно, было добродушие какое-то, ну, желание передышки. Кто-то мне недавно говорил, упрекая: «Жданов-то где был?» Он в Сочи был, когда началась война. Ну, конечно, можно было не ездить в Сочи в тридцать девятом году или в сороковом году, да и дальше в сорок первом, а, в конце концов, больному человеку, что с ним сделаешь, как-то надо дать передышку. Упрекают: «О чем они думали? О войне? Нет, они в Сочи сидели!» Оптимисты, мол, какие, члены Политбюро.

[С. 45]

Значит, осведомленные люди долго помнили об отъезде Жданова в отпуск в Сочи во второй половине июня 41-го, причем говорили об этом почему-то во множественном числе: «они», «члены Политбюро», «они в Сочи сидели». Возможно, это означает, что там в это время отдыхали и Калинин с Андреевым, но разве от них тогда что-то серьезно зависело? Все зависело от Сталина, и похоже, что в первую очередь именно его нахождение в Сочи в момент начала войны имел в виду некто, беседовавший с Молотовым.

Читаю Молотову (это Чуев о себе говорит. – А. О.) выдержки из книги Авторханова о 22 июня 1941 года: «Приехали к нему на дачу (скорее – позвонили. – А. О.) и предложили выступить с обращением к народу. Сталин наотрез отказался. Тогда поручили Молотову…»

– Да, правильно, приблизительно так.

– «Сталину предложили возглавить Главное командование Красной Армии – отказался».

– Ну зачем ему все брать на себя? Он и так оставался во главе, но не завален мелочами, второстепенными вопросами. Это правильно он делал, конечно.

Вдвойне правильно, если его не было в Москве. А как только вернулся, наплевав на все убедительные перечисленные Молотовым доводы, немедленно взвалил на себя все военные должности: 10 июля возглавил Ставку Верховного Командования, 19 июля стал наркомом обороны и 8 августа Верховным Главнокомандующим

– «Когда члены Политбюро начали напоминать Сталину о его личной ответственности в случае катастрофы, Сталин перешел в контрнаступление и обвинил Молотова в предательстве…»

– Молотова?

– Да, «…за подписание Пакта с Риббентропом».

– Ну знаете, абсурд! Сталин же там был. Все это было по его инициативе, по сути дела.

– «Ворошилова и Жданова назвал саботажниками – соглашения с англо-французской миссией…»

– Ну, неправильно.

– «На возражение, что все это делалось ведь по прямому предложению лично Сталина, Сталин с несвойственной ему горячностью вскочил с места, обложил всех матом и исчез в один из своих тайников»… Приводит слова Хрущева: «Я знаю, каким героем он был. Я видел его, когда он был парализован от страха перед Гитлером, как кролик, загипнотизированный удавом».

– Ну, конечно, он переживал, но на кролика не похож, конечно. Дня два-три (другие говорят «дня четыре», но ведь советские руководители и полководцы впервые увидели его подпись только на восьмой день, а народ впервые услышал его голос лишь на двенадцатый день войны. – А. О.) он не показывался, на даче находился. Он переживал, безусловно, был немножко подавлен. Но всем было очень трудно, а ему особенно.

– Якобы был у него Берия, и Сталин сказал: «Все потеряно, я сдаюсь».

– Не так. Трудно сказать, двадцать второго или двадцать третьего это было, такое время, когда сливался один день с другим. «Я сдаюсь» – таких слов я не слышал. И считаю их маловероятными.

– Авторханов пишет о Евгении Аллилуевой, тетке Светланы, которая пришла к Сталину в августе 1941 года и была поражена его паническим настроением (ее дочь К. П. Аллилуева в книге «Племянница Сталина» утверждает, что Е. Аллилуева последний раз видела Сталина «через несколько дней» после начала войны (с. 176), то есть в июне или в июле. – А. О.).

– Нет, тогда он уже оправился. Когда он стал министром военным? Тридцатого июня? (Опять ошибается товарищ Молотов, Сталин стал наркомом обороны позже – 19 июля 1941 г. – А. О.).

[С. 398–399]

Член Политбюро, нарком внешней торговли CCCP А. И. Микоян (цит. по [82, гл. 31]:

В субботу 21 июня 1941 г., вечером, мы, члены Политбюро, были у Сталина на квартире. Обменивались мнениями. Обстановка была напряженной. Сталин по-прежнему уверял, что Гитлер не начнет войны. Неожиданно туда приехали Тимошенко, Жуков и Ватутин (присутствие Ватутина на квартире Сталина крайне маловероятно и больше никем не подтверждается. – А. О.). Они сообщили, что только что получены сведения от перебежчика, что 22 июня в 4 часа утра немецкие войска перейдут нашу границу. Сталин и на этот раз усомнился в информации, сказав: «А не перебросили ли перебежчика специально, чтобы спровоцировать нас?»

Поскольку все мы были крайне встревожены и требовали принять неотложные меры, Сталин согласился «на всякий случай» дать директиву в войска о приведении их в боевую готовность. Но при этом было дано указание, что, когда немецкие самолеты будут пролетать над нашей территорией, по ним не стрелять, чтобы не спровоцировать нападение (может быть, в этом указании имелось в виду начало второго этапа Великой транспортной операции – переброска через границу в обе стороны живой силы своим ходом, а также пролета авиации? – А. О.). <…> Мы разошлись около трех часов ночи 22 июня, а уже через час меня разбудили: «Война!» Сразу члены Политбюро вновь собрались у Сталина (это где – на даче, на квартире или в кабинете? – А. О.), зачитали информацию о том, что бомбили Севастополь и другие города… Решили, что надо выступить по радио в связи с началом войны. Конечно, предложили, чтобы это сделал Сталин. Но Сталин отказался: «Пусть Молотов выступит». Мы все возражали против этого: народ не поймет… Однако наши уговоры ни к чему не привели (а как же «большинство», партийная дисциплина? – А. О.). Сталин говорил, что не может выступить сейчас, это сделает в другой раз. Так как Сталин упорно отказывался, то решили, пусть выступит Молотов. Выступление Молотова прозвучало в 12 часов дня 22 июня.

На второй день войны для руководства военными действиями решили образовать Ставку Главного Командования. При обсуждении вопроса Сталин принял живое участие.

Эта весьма многозначительная фраза, скорее всего, означает, что Сталин отказался быть председателем и выдвинул Тимошенко, ибо все остальные могли предлагать на этот пост только вождя. Он же убедительно доказал, что руководить Ставкой из Сочи невозможно и что он возглавит ее, вернувшись в Москву. Так и вышло. Председателем Ставки Верховного Командования он стал 10 июля 1941 г.

…Договорились, что Председателем Ставки будет Тимошенко, а ее членами Жуков, Сталин, Молотов, Ворошилов, Буденный и адмирал Кузнецов. При Ставке создали институт постоянных советников. Ими стали: Ватутин, Вознесенский, Воронов, Жданов, Жигарев, Мехлис, Микоян, Шапошников…

Вечером вновь собрались у Сталина (интересно, что о поведении и внешнем виде Сталина даже не упоминается, и это усиливает подозрение, что в тот момент он отсутствовал. – А. О.). Сведения были тревожные. С некоторыми военными округами не было никакой связи. На Украине же дела шли не так плохо, там хорошо воевал Конев. Мы разошлись поздно ночью. Немного поспали утром, потом каждый стал проверять свои дела по своей линии: как идет мобилизация, как промышленность переходит на военный лад, как с горючим и т. д.

Сталин в подавленном состоянии находился на ближней даче (надо же как-то объяснять отсутствие вождя в такой момент. – А. О.) в Волынском (в районе Кунцева)…

На седьмой день войны фашистские войска заняли Минск. 29 июня, вечером, у Сталина в Кремле собрались Молотов, Маленков, я и Берия.

Согласно записям в Кремлевском журнале, в этот день приема вообще не было. А вот если действующая часть Политбюро утром 29-го вылетела в Сочи, то вечером в этот день они действительно собрались у Сталина, только не в Кремле, а на сочинской даче.

…Встревоженный таким ходом дела, Сталин предложил всем нам поехать в Наркомат обороны и на месте разобраться в обстановке.

В наркомате были Тимошенко, Жуков и Ватутин. Жуков докладывал… Около получаса говорили довольно спокойно. Потом Сталин взорвался: «Что за Генеральный штаб? Что за начальник штаба, который в первый же день войны растерялся, не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует?»

Жуков, конечно, не меньше Сталина переживал состояние дел, и такой окрик Сталина был для него оскорбительным. И этот мужественный человек буквально разрыдался и выбежал в другую комнату. Молотов пошел за ним. Мы все были в удрученном состоянии. Минут через 5—10 Молотов привел внешне спокойного Жукова, но глаза у него были мокрые…

Очень трудно представить, что все это происходит в помещении Генштаба, тем более что, кроме Жукова, никто из работников наркомата обороны даже не упомянут в этом рассказе. Скорее, ни в какой наркомат большой группой руководителей не ездили, а просто взяли с собой в самолет Жукова, и весь этот разговор с ним состоялся в Сочи, после решения там самых важных вопросов о руководстве страной в военное время.

…Через день-два, около четырех часов, у меня в кабинете был Вознесенский.

Похоже, Микоян разбил эпизод поездки к Сталину 29–30 июня и подготовки к ней на три эпизода и сместил во времени.

…Вдруг звонят от Молотова и просят нас зайти к нему. У Молотова уже были Маленков, Ворошилов, Берия… Берия сказал, что необходимо создать Государственный Комитет Обороны, которому отдать всю полноту власти в стране… Договорились во главе ГКО поставить Сталина… Решили поехать к нему. Он был на ближней даче. Молотов, правда, сказал, что Сталин в последние два дня в такой прострации, что ничем не интересуется, не проявляет никакой инициативы, находится в плохом состоянии. Тогда Вознесенский, возмущенный всем услышанным, сказал: «Вячеслав, иди вперед, мы за тобой пойдем», – то есть в том смысле, что если Сталин будет себя так вести и дальше, то Молотов должен вести нас, и мы пойдем за ним…

Приехали на дачу к Сталину. Застали его в малой столовой сидящим в кресле. Увидев нас, он как бы вжался в кресло и вопросительно посмотрел на нас. Потом спросил: «Зачем пришли?» Вид у него был настороженный, какой-то странный, не менее странным был и заданный им вопрос. Ведь по сути дела он сам должен был нас созвать. У меня не было сомнений: он решил, что мы приехали его арестовать.

Молотов от нашего имени сказал, что нужно сконцентрировать власть, чтобы поставить страну на ноги. Для этого создать Государственный Комитет Обороны. «Кто во главе?» – спросил Сталин. Когда Молотов ответил, что во главе – он, Сталин, тот посмотрел удивленно, никаких соображений не высказал. «Хорошо», – говорит потом. Тогда Берия сказал, что нужно назначить 5 членов Государственного Комитета Обороны. «Вы, товарищ Сталин, будете во главе, затем Молотов, Ворошилов, Маленков и я», – добавил он.

Сталин заметил: «Надо включить Микояна и Вознесенского. Всего семь человек утвердить». Берия снова говорит: «Товарищ Сталин, если все мы будем заниматься в ГКО, то кто же будет работать в Совнаркоме, Госплане? Пусть Микоян и Вознесенский занимаются всей работой в правительстве и Госплане». Вознесенский поддержал предложение Сталина. Берия настаивал на своем, Вознесенский горячился. Другие на эту тему не высказывались.

1 июля постановление о создании Государственного Комитета Обороны во главе со Сталиным было опубликовано в газетах.

Интересно, что Микоян ни слова не сказал об обстоятельствах подготовки и утверждения Директивы от 29 июня 1941 г., текст которой был написан им вместе с Молотовым и Щербаковым и которая легла в основу речи Сталина по радио 3 июля 1941 г. Дело в том, что ее текст был написан и напечатан в Москве еще 28 июня, собственноручно доработан и подписан Сталиным в Сочи и срочно передан в Москву для рассылки в тот же день.

Вскоре Сталин пришел в полную форму, вновь пользовался нашей поддержкой (а на самом деле – просто вернулся в Москву. – А. О.). 3 июля он выступил по радио с обращением к советскому народу.

Начальник Генерального штаба Красной Армии генерал армии Г. К. Жуков (цит. по [45, с. 260–265]:

Вечером 21 июня мне позвонил начальник штаба Киевского военного округа генерал-лейтенант М. А. Пуркаев и доложил, что к пограничникам явился перебежчик – немецкий фельдфебель, утверждающий, что немецкие войска выходят в исходные районы для наступления, которое начнется утром 22 июня.

Я тотчас же доложил наркому и И. В. Сталину…

– Приезжайте с наркомом минут через 45 в Кремль, – сказал И. В. Сталин.

Захватив с собой проект директивы войскам, вместе с наркомом и генерал-лейтенантом Н. Ф. Ватутиным мы поехали в Кремль (почему-то Жуков не указывает конкретное время – «вечером» может означать от 18.00 до 24.00, однако в Кремлевском журнале указано время его пребывания там с Тимошенко, но без Ватутина: 20.50–22.50. – А. О.). По дороге договорились во что бы то ни стало добиться решения о приведении войск в боевую готовность.

И. В. Сталин встретил нас один (по Кремлевскому журналу, в это время в кабинете Сталина находились Молотов, Ворошилов, Берия, Вознесенский и Маленков. – А. О.). Он был явно озабочен.

– А не подбросили ли немецкие генералы этого перебежчика, чтобы спровоцировать конфликт? – спросил он.

– Нет, – ответил С. К. Тимошенко. – Считаем, что перебежчик говорит правду.

Тем временем в кабинет И. В. Сталина вошли члены Политбюро. Сталин коротко проинформировал их.

– Что будем делать? – спросил И. В. Сталин. Ответа не последовало.

– Надо немедленно дать директиву войскам о приведении всех войск приграничных округов в полную боевую готовность, – сказал нарком.

– Читайте! – сказал И. В. Сталин.

Я прочитал проект директивы. И. В. Сталин заметил:

– Такую директиву сейчас давать преждевременно, может быть, вопрос еще уладится мирным путем. Надо дать короткую директиву…

Не теряя времени, мы с Н. Ф. Ватутиным вышли в другую комнату и быстро составили проект… И. В. Сталин, прослушав проект директивы и сам еще раз его прочитав, внес некоторые поправки и передал наркому для подписи (если все так и было, на подлиннике директивы должна быть правка, сделанная рукой Сталина. – А. О.).

С этой директивой Н. Ф. Ватутин немедленно выехал в Генеральный штаб, чтобы тотчас же передать ее в округа. Передача в округа была закончена в 00.30 минут 22 июня 1941 года. Копия директивы была передана наркому Военно-Морского Флота.

Примерно в 24 часа 21 июня командующий Киевским округом М. П. Кирпонос, находившийся на своем командном пункте в Тернополе, доложил по ВЧ, что, кроме перебежчика… появился еще один немецкий солдат… и сообщил, что утром в 4 часа немецкие войска перейдут в наступление.

Все говорило о том, что немецкие войска выдвигаются ближе к границе.

Об этом мы доложили в 00.30 минут ночи И. В. Сталину. Он спросил, передана ли директива в округа. Я ответил утвердительно…

Под утро 22 июня Н. Ф. Ватутин и я находились у наркома обороны С. К. Тимошенко в его служебном кабинете. В 3 часа 07 минут мне позвонил по ВЧ командующий Черноморским флотом адмирал Ф. С. Октябрьский и сообщил: «Система ВНОС флота докладывает о подходе со стороны моря большого количества неизвестных самолетов; флот находится в полной боевой готовности. Прошу указаний… Решение одно: встретить самолеты огнем противовоздушной обороны флота».

Переговорив с С. К. Тимошенко, я ответил адмиралу Ф. С. Октябрьскому:

– Действуйте и доложите своему наркому.

В 3 часа 30 минут начальник штаба Западного округа генерал В. Е. Климовских доложил о налете немецкой авиации на города Белоруссии. Минуты через три начальник штаба Киевского округа генерал М. А. Пуркаев доложил о налете авиации на города Украины. В 3 часа 40 минут позвонил командующий Прибалтийским военным округом генерал Ф. И. Кузнецов, который доложил о налетах вражеской авиации на Каунас и другие города. Нарком приказал мне звонить И. В. Сталину. Звоню. К телефону никто не подходит. Звоню непрерывно. Наконец слышу сонный голос генерала Власика (начальника управления охраны).

– Кто говорит?

– Начальник Генштаба Жуков. Прошу срочно соединить меня с товарищем Сталиным.

– Что? Сейчас?! – изумился начальник охраны. – Товарищ Сталин спит.

– Будите не медля: немцы бомбят наши города, началась война… Минуты через три к аппарату подошел И. В. Сталин.

Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия.

И. В. Сталин молчит…

Наконец, как будто очнувшись, И. В. Сталин спросил:

– Где нарком?

– Говорит по ВЧ с Киевским округом.

– Приезжайте с Тимошенко в Кремль. Скажите Поскребышеву, чтобы он вызвал всех членов Политбюро…

В 4 часа 10 минут Западный и Прибалтийский особые округа доложили о начале боевых действий немецких войск на сухопутных участках округов.

В 4 часа 30 минут утра мы с С. К. Тимошенко приехали в Кремль. Все вызванные члены Политбюро были уже в сборе.

Это утверждение Жукова противоречит Кремлевскому журналу, по записям в котором 22 июня в кабинет Сталина первыми вошли в 5.45 Молотов, Берия, Тимошенко, Мехлис и Жуков. Затем Маленков – в 7.30, Микоян – в 7.55, Каганович и Ворошилов – в 8.00, Вышинский – в 7.30, Кузнецов – в 8.15. Хотя, если Сталина в Москве не было, все они могли сидеть в приемной его кабинета, где собирались другие вызванные, и ждать прихода Молотова, который сначала наверняка дозвонился до Сталина и обсудил с ним ситуацию.

И. В. Сталин был бледен и сидел за столом, держа в руках не набитую табаком трубку.

Мы доложили обстановку. И. В. Сталин недоумевающе сказал:

– Не провокация ли это немецких генералов?

– Немцы бомбят наши города на Украине, в Белоруссии и Прибалтике. Какая же это провокация… – ответил С. К. Тимошенко.

– Если нужно организовать провокацию, – сказал И. В. Сталин, – то немецкие генералы бомбят и свои города… – И, подумав немного, продолжал: – Гитлер наверняка не знает об этом.

– Надо срочно позвонить в германское посольство, – обратился он к В. М. Молотову.

В посольстве ответили, что посол граф фон Шуленбург просит принять его для срочного сообщения.

Принять посла было поручено В. М. Молотову.

Тем временем первый заместитель начальника Генерального штаба генерал Н. Ф. Ватутин передал, что сухопутные войска немцев после сильного артиллерийского огня на ряде участков северо-западного и западного направлений перешли в наступление.

Мы тут же просили И. В. Сталина дать войскам приказ не медля организовать ответные действия и нанести контрудары по противнику.

– Подождем возвращения Молотова, – ответил он.

Через некоторое время в кабинет быстро вошел В. М. Молотов:

– Германское правительство объявило нам войну.

И. В. Сталин молча опустился на стул и глубоко задумался.

Наступила длительная, тягостная пауза.

Я рискнул нарушить затянувшееся молчание и предложил немедленно обрушиться всеми имеющимися в приграничных округах силами на прорвавшиеся части противника и задержать их дальнейшее продвижение.

– Не задержать, а уничтожить, – уточнил С. К. Тимошенко.

– Давайте директиву, – сказал И. В. Сталин. – Но чтобы наши войска, за исключением авиации, нигде пока не нарушали немецкую границу.

Трудно было понять И. В. Сталина. Видимо, он все еще надеялся как-то избежать войны.

Нарком Военно-Морского флота адмирал Н. Г. Кузнецов:

Около 11 часов вечера зазвонил телефон. Я услышал голос маршала С. К. Тимошенко:

– Есть очень важные сведения. Зайдите ко мне…

…Позвав Алафузова, пошел вместе с ним… Наши наркоматы были расположены по соседству. <…> Кабинет С. К. Тимошенко. Маршал, шагая по комнате, диктовал… Генерал армии Г. К. Жуков сидел за столом и что-то писал. Перед ним лежало несколько заполненных листов большого блокнота для радиограмм. Видно, Нарком обороны и начальник Генерального штаба работали довольно долго.

Семен Константинович… не называя источников, сказал, что считается возможным нападение Германии на нашу страну. Жуков встал и показал нам телеграмму, которую он заготовил для пограничных округов. Помнится, она была пространной – на трех листах. В ней подробно излагалось, что следует предпринять войскам в случае нападения гитлеровской Германии. Непосредственно флотов эта телеграмма не касалась.

Хотя в тексте Директивы № 1 от 22.06.41 г., переданном в 00.30 и впервые опубликованном Жуковым в его мемуарах, в адресе указано: «Копия: Народному комиссару Военно-Морского Флота» и аналогичный адрес имеется в директиве № 2 от 22.06.41 г., переданной в 07.15, следует отметить, что на факсимиле директивы № 2 видно, что эта надпись сделана тем же почерком, но другой ручкой. То есть она была дописана позже. Об этом же прямо свидетельствует дописанная пометка о снятии рукописной копии с Директивы № 2 и вручении ее для НКМФ капитану 1-го ранга Голубеву. Значит, по какой-то причине Военно-Морскому Флоту директивы № 1 и № 2 не послали – или забыли, или потому что флот уже был приведен в готовность № 1. Почему же именно флот лучше всех встретил врага?

Пробежав текст телеграммы, я спросил:

– Разрешено ли в случае нападения применять оружие?

– Разрешено.

Сам вопрос Кузнецова свидетельствует о том, что в тексте телеграммы ничего не говорилось о применении оружия, это ставит под сомнение устное разрешение Тимошенко Кузнецову на открытие огня. Больше никому из командующих в тот момент такое разрешение не было дано. Может быть, руководство наркомата обороны догадывалось или даже знало о подготавливаемом англичанами ударе по Черноморскому флоту?!

Поворачиваюсь к контр-адмиралу Алафузову:

– Бегите в штаб и дайте немедленно указание флотам о полной фактической готовности, то есть о готовности номер один. Бегите! <… >

Когда я возвращался в наркомат, меня не покидали тяжелые мысли: когда Наркому обороны стало известно о возможном нападении гитлеровцев? В котором часу он получил приказ о приведении войск в полную боевую готовность? Почему не само правительство, а Нарком обороны отдал мне приказ о приведении флота в боевую готовность, причем полуофициально и с большим опозданием?

Было ясно одно: с тех пор как Нарком обороны узнал о возможном нападении Гитлера, прошло уже несколько часов. Это подтверждали исписанные листки блокнота, которые я увидел на столе (почему Тимошенко ни словом не обмолвился о встрече со Сталиным? – А. О.).

В наркомате мне доложили: экстренный приказ уже передан. Он совсем короток – сигнал, по которому на местах знают, что делать… Берусь за телефонную трубку…

– Не дожидаясь получения телеграммы, которая вам уже послана, переводите флот на оперативную готовность номер один – боевую…

Глуховатый звонок телефона поднял меня на ноги.

– Докладывает командующий Черноморским флотом.

По необычайно взволнованному голосу вице-адмирала Ф. С. Октябрьского уже понимаю – случилось что-то из ряда вон выходящее.

– На Севастополь совершен воздушный налет. Зенитная артиллерия отражает нападение самолетов. Несколько бомб упало на город…

Смотрю на часы. 3 часа 15 минут. Вот когда началось… У меня уже нет сомнений – война!

Сразу снимаю трубку, набираю номер кабинета И. В. Сталина. Отвечает дежурный:

– Товарища Сталина нет, и, где он, мне неизвестно.

– У меня сообщение исключительной важности, которое я обязан немедленно передать лично товарищу Сталину, – пытаюсь убедить дежурного.

– Не могу ничем помочь, – спокойно отвечает он и вешает трубку.

А я не выпускаю трубку из рук. Звоню маршалу С. К. Тимошенко. Повторяю слово в слово то, что доложил вице-адмирал Октябрьский.

– Вы меня слышите?

– Да, слышу.

В голосе Семена Константиновича не звучит и тени сомнения, он не переспрашивает меня. Возможно, не я первый сообщил ему эту новость… Снова по разным номерам звоню И. В. Сталину, пытаюсь добиться личного разговора с ним. Ничего не выходит… Через несколько минут слышу звонок. В трубке звучит недовольный, какой-то раздраженный голос:

– Вы понимаете, что докладываете? – это Г. М. Маленков.

– Понимаю и докладываю со всей ответственностью: началась война…

Г. М. Маленков вешает трубку. Он, видимо, не поверил мне. Кто-то из Кремля звонил в Севастополь, перепроверял мое сообщение. Разговор с Маленковым показал, что надежда избежать войны жила еще и тогда, когда нападение совершилось… Возможно, и указания, данные Наркому обороны, поэтому передавались на места без особой спешки, и округа не успели их получить до нападения гитлеровцев.

После звонка Маленкова я все-таки надеялся, что вот-вот последуют указания правительства о первых действиях в условиях начавшейся войны. Никаких указаний не поступало. Тогда я на свою ответственность приказал передать флотам официальное извещение о начале войны и об отражении ударов противника всеми средствами…

Около 10 часов утра 22 июня я поехал в Кремль. Решил лично доложить обстановку (по Кремлевскому журналу, Кузнецов вошел в кабинет Сталина в 8.15, когда там находились 10 человек. – А. О.)…

В Кремле все выглядело, как в обычный выходной день… Я внимательно смотрел по сторонам – ничто не говорило о тревоге. Встречная машина, поравнявшись с нашей, как было принято, остановилась, уступая дорогу. Кругом было тихо и пустынно. Наверно, руководство собралось где-то в другом месте, – решил я (это поразительное свидетельство усиливает подозрение, что ранним утром 22 июня члены высшего советского руководства собирались не в кремлевском кабинете Сталина, а в другом месте, например на даче Сталина в Волынском, где, возможно, они заночевали, или в ЦК на Старой площади. Кстати, это позволяет предположить, что в самых крайних случаях Поскребышев мог делать в кремлевском журнале запись о посетителях совещания, происходившего совсем в другом месте. Странно и то, что, по записям в этом журнале, Кузнецов в это утро уже дважды побывал в кабинете Сталина: в 8.15—8.30 и в 9.40–10.20. – А. О.). Но почему до сих пор официально не объявлено о войне?

Не застав никого в Кремле, вернулся в наркомат.

– Кто-нибудь звонил? – был мой первый вопрос.

– Нет, никто не звонил.

[67, с. 327–339]

…На совещании в кабинете И. В. Сталина вечером 24 июня я докладывал о полетах финских и немецких самолетов над Ханко, о бомбардировке наших кораблей в Полярном и не только о сосредоточении немецких войск на финско-норвежской границе (об этом правительство знало раньше), но и о том, что они продвигаются по финской территории к нашим границам.

[66, с. 53]

Вот эта деталь «в кабинете И. В. Сталина» свидетельствует о том, что, скорее всего, совещание происходило без участия вождя, иначе Кузнецов написал бы: «на совещании у И. В. Сталина».


Член Политбюро, Первый секретарь ЦК КП(б)Украины, член Военного Совета ЮЗФ Н. С. Хрущев (цит. по [126, c. 95–96]:

Когда мы получили сведения, что немцы открыли огонь, из Москвы было дано указание не отвечать огнем.

Скорее всего, речь идет о каком-то неизвестном указании, так как в боевых директивах № 2 и № 3 такого указания нет. Это перекликается с указанием не стрелять по пролетающим немецким самолетам, о котором упоминал Микоян.

…Это было странное указание, а объяснялось оно так: возможно, там какая-то диверсия местного командования немецких войск или какая-то провокация, а не выполнение директивы Гитлера (интересно, такое объяснение было дано в самом указании или это последующие размышления на тему? – А. О.). Это говорит о том, что Сталин настолько боялся войны, что сдерживал наши войска, чтобы они не отвечали врагу огнем…

Война началась. Но каких-нибудь заявлений Советского правительства или же лично Сталина пока что не было. Это производило нехорошее впечатление. Потом уже, днем в то воскресенье, выступил Молотов. Он объявил, что началась война, что Гитлер напал на Советский Союз…

То, что выступил Молотов, а не Сталин, – почему так получилось?

Сталин тогда не выступил. Он был совершенно парализован в своих действиях и не собрался с мыслями. Потом уже, после войны, я узнал, что, когда началась война, Сталин был в Кремле. Это говорили мне Берия и Маленков (а как же долго будивший вождя при первом сообщении о войне начальник его охраны? – А. О.).

Берия рассказал следующее: когда началась война, у Сталина собрались члены Политбюро. Не знаю, все или только определенная группа, которая чаще всего собиралась у Сталина. Сталин морально был совершенно подавлен и сделал такое заявление: «Началась война, она развивается катастрофически. Ленин оставил нам пролетарское Советское государство, а мы его про…». Буквально так и выразился. «Я, – говорит, – отказываюсь от руководства», – и ушел. Ушел, сел в машину и уехал на «ближнюю» дачу. «Мы, – рассказывал Берия, – остались. Что же делать дальше?

После того как Сталин так себя показал, прошло какое-то время, посовещались мы с Молотовым, Кагановичем, Ворошиловым (хотя был ли там Ворошилов, не знаю, потому что в то время он находился в опале у Сталина из-за провала операции против Финляндии). Посовещались и решили поехать к Сталину, чтобы вернуть его к деятельности (вполне возможно, что под «поехать» имелось в виду «полететь в Сочи». – А. О.), использовать его имя и способности для организации обороны страны.

Когда мы приехали к нему на дачу (в Сочи ведь тоже была его дача, и не одна. – А. О.), то я (рассказывает Берия) по его лицу увидел, что Сталин очень испугался (скорее всего, Берия это говорил, чтобы подчеркнуть свою роль в этот опаснейший для страны момент, а Хрущев повторял, чтобы принизить Сталина. – А. О.). Полагаю, Сталин подумал, не приехали ли мы арестовать его за то, что он отказался от своей роли и ничего не предпринимает для организации отпора немецкому нашествию? Тут мы стали его убеждать, что у нас огромная страна, что мы имеем возможность организоваться, мобилизовать промышленность и людей, призвать их к борьбе, одним словом, сделать все, чтобы поднять народ против Гитлера. Сталин тут вроде бы немного пришел в себя. Распределили мы, кто за что возьмется по организации обороны, военной промышленности и прочего.[28]

Вполне возможно, что отъезд вождя за несколько дней до начала войны в отпуск в Сочи стал самым ярким подтверждением для всех его соратников, генералитета, а также для мировой общественности, что ни о какой войне не может быть и речи, если сам Сталин спокойно уезжает в отпуск. Этим он как бы дал свою личную гарантию правильности проводимой им политики «недопущения провокации» в условиях опасной концентрации войск СССР и Германии вдоль госграницы.

Когда же началась война и Сталину не удалось свести ее к локальному конфликту, его пребывание вне Москвы становилось для него с каждым днем все более опасным. Он сам, возможно, и подкинул по ВЧ Молотову или Берии идею организовать «несанкционированную» поездку к нему членов Политбюро. Их ведь в Москве было меньшинство: четверо из девяти – Молотов, Ворошилов, Микоян и Каганович. А в Сочи находились Сталин, Жданов, почти наверняка Андреев, возможно и Калинин. Выездное заседание Политбюро в этом случае имело кворум.

Похоже, что вождь очень точно подобрал соответствующую случаю историческую параллель – отъезд из Москвы Ивана Грозного во время Ливонской войны в Александрову Слободу и приход туда народа с нижайшей просьбой вернуться назад.[29] Тогда прилетевшая в Сочи к Сталину группа членов и кандидатов Политбюро выступала не в роли коллегиального руководящего органа партии, требующего от Сталина отчета за его предвоенные действия, а в роли народа, зовущего вождя назад в столицу к делам. В таком случае вполне естественны были гнев и даже депрессия вождя, военачальники которого не сумели избежать провокации на границе и теперь бездарно проигрывали войну противнику.

Не исключено и то, что они, отлично знавшие своего «хозяина», подгадали к моменту его возвращения и обмен посольств СССР и Германии (начавшийся со 2 июля) с прекращением на это время авианалетов на железные дороги южного направления. Показательно, что первая бомбежка Москвы была произведена 21 июля 1941 г., а первая бомбежка Одессы 22 июля – сразу же после обмена посольств на границах Турции (между прочим, в речи Сталина 3 июля Одесса им ошибочно перечислялась в числе городов, уже подвергавшихся бомбежке немецкой авиации).

Я не сомневаюсь, что вышесказанное правда. Конечно, у меня не было поводов и не верить этому, потому что я видел Сталина как раз перед началом войны.

Непонятно, что Хрущев хотел этим сказать – то ли, что он видел, как Сталин боялся войны и делал все, чтобы ее оттянуть, то ли, напротив, как он брал все на себя, подчеркивая, что только он владеет ситуацией и за все отвечает.


Управделами Совнаркома СССР Я. Е. Чадаев:


(Рассказывая в своей книге «Сталин» [103] о том, как драматично проходил в Кремле первый день войны, Эдвард Радзинский приводит отрывки из книги воспоминаний «В грозное время» Я. Чадаева – управляющего делами Совнаркома, которому Сталин якобы поручил «вести краткие записи всех заседаний Правительства и Политбюро, проходивших в его кабинете». Радзинскому удалось прочесть их в рукописи в годы перестройки «в секретном фонде Архива Октябрьской революции».)

Чадаев: «Я мельком видел Сталина в коридоре.[30] Вид у него был усталый, утомленный. Его рябое лицо осунулось. В первой половине дня Политбюро утвердило обращение к советскому народу. В 12 часов его зачитал Молотов…

[103, c. 494]

В кабинете Молотова он (Сталин. – A. О.) сказал Деканозову – бывшему послу в Германии: «Детеныш утки уже в яйце знает воду, а вы ведь тертый калач. В личных разговорах со мной вы утверждали, что раньше 1942 года не следует ожидать нападения… Как же вы… Словом, надежды на вас не оправдались!

[Там же, c. 497]

А вот это уже очевидная «липа», после которой понятно, что в своих воспоминаниях Чадаев не столько истину хочет показать, сколько поддержать официальный миф. Дело в том, что еще большой вопрос, был ли Сталин 22 июня в Кремле, но вот уж Деканозов ни при каких обстоятельствах в это время не мог там быть. Он ведь до 2 июля оставался в Берлине, а в Москву вернулся в период между 22 и 26 июля 1941 г. (после обмена советского посольства на германское через Турцию). Даже по телефону в этот день Сталин не мог его упрекать, во-первых, потому что Деканозов, порою рискуя головой, все время подробно и аргументированно докладывал руководству страны о том, что Германия готовится нанести удар по СССР, во-вторых, потому что после 22 июня все телефоны советского посольства в Берлине были отключены, а в-третьих, потому что в период войны, согласно Кремлевскому журналу, впервые появился в кабинете Сталина лишь 16 декабря 1941 г. и, наконец, потому что о неизбежности войны с Германией в 1942–1943 гг. постоянно говорил в предвоенный период не кто иной, как сам Сталин. Допустим, этого мог не знать пенсионер Чадаев, записывая свои воспоминания, но обязан был знать автор исторических исследований и профессиональный архивист Э. Радзинский.

25 июня Поскребышев срочно вызвал меня в приемную Сталина. Надо было сделать протокольную запись. Я сразу же вошел в кабинет. Кроме Сталина, Тимошенко и Ватутина, никого не было. Ватутин заканчивал доклад.

– Если резюмировать коротко, то положение на фронтах крайне тяжелое. Не исключено, на какое-то время оно станет еще более тяжелым… – сказал Сталин.

После этого Тимошенко спросил Сталина: отправлять ли на передовую позицию его сына Якова, который очень туда просится.

– Некоторые, – молвил Сталин, сдерживая гнев, – мягко говоря, чересчур ретивые работники всегда стремятся угодить начальству. Я не причисляю вас к таковым, но советую вам впредь никогда не ставить передо мной подобных вопросов.

[Там же, c. 498–499]

Опять память подводит т. Чадаева. Дело в том, что Тимошенко и Ватутин одновременно в этот день находились в кабинете Сталина трижды: с 1.40 до 5.50, с 20.20 до 21.10 и с 22.10 до 24.00. Но ни разу они там не были одни, всегда кроме них там находилось еще шесть или семь человек, из которых трое – Молотов, Кузнецов, Микоян – оставили книги воспоминаний, а о Берии написал книгу его сын Сергей. И ни в одной из них якобы прозвучавший в этот день вопрос Тимошенко Сталину об отправке Якова на фронт даже не упоминается. Более того, в большинстве публикаций о Якове сообщается, что он ушел на фронт до 25-го июня: 22-го [72], 23-го [3, c. 151], 24-го [62, c. 50; 119, с. 71]. Так что нечего было спрашивать 25 июня об отправке Якова на фронт, а по моему мнению, и не у кого – ибо Сталин был еще в Сочи, а Яков – в немецком плену. Небезынтересен еще один факт: в числе посетителей кремлевского кабинета Сталина сам Чадаев не зарегистрирован ни разу. Не только в первые дни войны, а вообще. Если относиться к Кремлевскому журналу как к наиболее достоверному документу, то можно заключить, что Чадаев описал все происходившее в кабинете вождя в первые дни войны с чьих-то слов. Предположить, что Чадаева не заносили в число посетителей кабинета Сталина как много раз на дню заходившего туда сотрудника тоже не получается, ибо даже приходы туда начальника его охраны Власика и личного помощника Поскребышева, постоянно сидящего в приемной, фиксировались в этом журнале.

Однако не могу не упомянуть, хотя уже писал об этом в «Великой тайне…», одного поразительного, важнейшего и абсолютно достоверного свидетельства Чадаева о начале войны, приведенного в книге Г. А. Куманева «Говорят сталинские наркомы»:

Около 7 часов вечера позвонил А. Н. Поскребышев и попросил зайти к нему, чтобы взять один документ для оформления. Я сразу же зашел к нему… Я взял от Поскребышева бумагу. Это было очередное решение о присвоении воинских званий[31]<…>

– Что-нибудь есть важное?

– Предполагаю, да, – почти шепотом произнес Поскребышев. – «Хозяин», – кивнул он на дверь в кабинет Сталина, – только что в возбужденном состоянии разговаривал с Тимошенко… Видимо, вот-вот ожидается… Ну, сами догадываетесь что… Нападение немцев…

– На нас? – вырвалось у меня.

– A на кого же еще?

[69, c. 479]

Это наивное «на нас?» очень многозначительно, особенно для человека, находящегося «в курсе», постоянно посещающего приемную вождя и уносящего оттуда к себе в управление кипы важнейших решений Политбюро для их оформления в Совнаркоме. Значит, для Чадаева в тот день более вероятным было нападение немцев «не на нас». А на кого же еще в тот день немцы могли нападать? Только на англичан.


Генерал армии, командующий Южным и Московским военными округами И. В. Тюленев:

В 3 часа ночи 22 июня меня разбудил телефонный звонок. Срочно вызывали в Кремль… Сразу возникла мысль: «Война!..»

По дороге заехал в Генштаб. Г. К. Жуков по ВЧ разговаривал со штабами приграничных военных округов. После телефонных переговоров Жуков коротко информировал меня:

– Немецкая авиация бомбит Ковно, Ровно, Севастополь, Одессу.[32]

Я поспешил в Кремль. Меня встретил комендант и тотчас проводил к Маршалу Советского Союза Ворошилову… Мне было объявлено, что правительство назначило меня на должность командующего войсками Южного фронта. Отбыть к месту назначения предлагались сегодня же. Каждая минута была дорога. Штаб МВО согласно моим указаниям срочно выделил полевой штаб для Южного фронта из командиров Московского военного округа и стал готовить специальный железнодорожный состав для отправки штабных работников на фронт. <…>

22 июня в 15 часов я снова был у Г. К. Жукова (этого не может быть, так как, если верить Кремлевскому журналу, Жуков с 14.00 до 16.00 находился в кабинете Сталина, а судя по тому, что в 21.00 он уже разговаривал с Ватутиным по ВЧ из фронтового управления ЮЗФ в Тернополе, в названное Тюленевым время Жуков летел в Киев. – А. О.) и хотел получить от него оперативную обстановку и задачу для Южного фронта. Но лично от Жукова никаких указаний не получил, так как он, как и я, спешил в этот день выехать на фронт. После этого я был в Оперативном управлении Генштаба, где мне сказали, что поставленные задачи я получу на месте… Вечером 22 июня железнодорожный состав с полевым управлением Южного фронта ушел из затемненной, посуровевшей Москвы.

[123, c. 227–228]

Генерал-майор, главный редактор газеты «Красная звезда» Д. Ортенберг:

Иногда меня спрашивают:

– Ты на войну когда ушел?

– Двадцать первого июня.

– ?!

– Да, это было так…

Осенью сорокового года был создан Народный Комиссариат государственного контроля СССР. Центральный Комитет партии направил в новый наркомат группу армейских политработников – начальников политуправлений округов, комиссаров центральных управлений. В числе их оказался и я – заместитель редактора «Красной звезды»…

Настало 21 июня. Утром меня вызвали в Наркомат Обороны и сказали, что группа работников наркомата во главе с маршалом С. К. Тимошенко выезжает в Минск. Предупредили, что и я поеду с ней. Предложили отправиться домой, переодеться в военную форму и явиться в наркомат.

Через час, а может быть и меньше, оказываюсь в приемной наркома обороны. Там полным-полно военного народа. С папками, картами, заметно возбужденные. Говорят шепотом. Тимошенко уехал в Кремль. Зачем – не знаю. Ничего, кроме тревоги, мне не удается прочитать на его лице.

Около пяти часов утра нарком вернулся из Кремля (имеется в виду 22 июня, но в этот день по Кремлевскому журналу в 5.45 Тимошенко вошел в кабинет Сталина и вышел оттуда лишь в 8.30. – А. О.).

Позвали меня: «Немцы начали войну. Наша поездка в Минск отменяется. А вы поезжайте в “Красную звезду” и выпускайте газету».

[88, c. 5–6]

Маршал войск связи, нарком связи СССР И. Т. Пересыпкин:

Накануне Великой Отечественной войны 19 июня 1941 года меня вызвал к себе И. В. Сталин.

В 1941 г. до начала войны, по записям в Кремлевском журнале, Пересыпкин был в кабинете Сталина лишь один раз – 17 июня, чего забыть или перепутать он никак не мог. Поэтому возникает подозрение, не специально ли он называет другую дату с целью показать, что в последние предвоенные дни вождь находился в Москве.

…В кабинете, который мне был уже знаком, Сталин находился один. Как мне показалось, он тогда был почему-то взволнован. Когда я вошел в кабинет, Сталин еще несколько минут ходил, потом подошел ко мне, поздоровался и сказал:

– У вас неблагополучно с подбором и расстановкой кадров в Прибалтийских республиках. Поезжайте и разберитесь…

Неубедительный мотив для откомандирования из Центра руководителя связи всей страны в такой напряженный момент. Скорее причина поездки была совсем другая, например организация узла связи для выезжающего в Минск наркома обороны, а точнее – для создаваемой Ставки Главного командования.

Вернувшись из Кремля в Наркомат связи и посоветовавшись со своими заместителями, мы наметили людей, которые должны были поехать вместе со мной.

Для того чтобы разбираться с расстановкой кадров, большая группа не нужна, это прекрасно может сделать один командированный руководитель.

…Всем им приказали быстро подготовиться к отъезду.

Однако наша поездка задержалась. На следующий день, в пятницу 20 июня, состоялось заседание Совета Народных Комиссаров, на котором присутствовал и я.

Судя по записям в Кремлевском журнале за 20 июня 1941 г., в этот день заседания Совнаркома не проходило, так как в CCCP тогда было более 40 наркоматов и большое количество госкомитетов, а в кабинет Сталина зашли в тот день лишь 7 наркомов – постоянных его посетителей, четверо из которых являлись членами Политбюро и один – кандидатом в члены.

…Это заседание вел И. В. Сталин, который к тому времени был уже Председателем Совнаркома.

Сталин, возможно, был, а вот Пересыпкина в тот день в кабинете не было, ибо, если верить Кремлевскому журналу, он был он в нем перед началом войны лишь один раз – 17 июня, когда его якобы и послали в Прибалтику. Однако он утверждает, что именно на заседании СНК получил срочное поручение Сталина.

…Это дало мне право предположить, что моя поездка в Прибалтику автоматически откладывается на два дня <…> Был уже субботний вечер, и мне в голову пришла мысль, что в воскресенье в Прибалтике нам делать нечего, так как в этот день все отдыхают.

Опять несоответствие, так как только что 20.06.41 г. протоколом № 34 было принято решение Политбюро «О разрешении СНК Латвийской ССР перенести выходной день с 22 на 24 июня 1941 г.», о чем нарком связи СССР Пересыпкин не знать не мог.

…Словом, я отложил свою поездку до следующего дня.

Когда я приехал к себе на дачу, мне позвонил А. Н. Поскребышев и сказал:

– Позвоните товарищу Сталину по такому-то телефону.

Это означает, что вечером 21 июня Сталин уже прибыл в Сочи, так как позвонить ему по телефону в поезд было бы невозможно.

Немедленно набираю указанный номер телефона.

– Вы еще не уехали? – спросил меня Сталин.

Я пытался ему объяснить, что по его поручению работал в комиссии, но он меня перебил и снова задал вопрос:

– А когда вы выезжаете?

Мне уже ничего не оставалось, как ответить:

– Сегодня вечером.

Он положил трубку, а я стал думать, как сегодня же уехать из Москвы. Прежде всего позвонил в Наркомат путей сообщения и попросил прицепить наш вагон к поезду Москва – Вильнюс. Потом позвонил к себе на работу и приказал, чтобы все, кто должен ехать со мной в Прибалтику, были у поезда к моменту его отправления. Сам же стал собираться на вокзал, ведь поезд отправлялся в 23 часа.

Но вот все волнения позади. Все собрались вовремя, разместились в отдельном вагоне и отправились в путь.

Время было позднее, мы сразу же легли спать, проснулись уже в Орше. К нам в вагон пришел какой-то связист, спросил Омельченко и вручил ему телеграмму непонятного содержания. Пожав плечами, Омельченко передал ее мне, и я прочел: «Связи изменением обстановки не сочтете ли вы нужным вернуться Москву». Текст был непонятным, но непонятнее всего было то, что телеграмма была за моей подписью – Пересыпкин…[33]

– Что случилось?

Удивленный еще больше меня, он ответил:

– А разве вы не знаете? Началась война.

Это сообщение было для нас полной неожиданностью.

[98, c. 52–54]

В книге полковника В. Быстрова «Маршал войск связи Иван Пересыпкин», где дословно пересказывается этот эпизод, после слов «Началась война» следует фраза: «Сегодня утром Германия напала на СССР». Думаю, что из книги И. Пересыпкина ее убрали, так как с ней создается впечатление, что неожиданностью оказался не сам факт войны, а война именно с Германией.


Начальник личной охраны Сталина генерал-лейтенант МГБ Н. С. Власик:

Мне вспомнился один эпизод, случившийся в первые дни войны, который безусловно характерен для Сталина <…>. В первую же неделю войны, на третий или четвертый день, была объявлена воздушная тревога. Население было уже подготовлено, и все без паники укрылись в убежище. Но факт сам по себе был неприятный.

В первые же дни войны врагу удалось прорваться к сердцу страны – Москве. Утром населению было объявлено, что была учебная тревога с целью подготовки жителей столицы к укрытию в убежищах.

Что же произошло на самом деле? Оказалось, что наш заград-огонь, охранявший подступы к столице, принял свои самолеты за вражеские и открыл по ним огонь. Была объявлена воздушная тревога. Потом все это быстро выяснилось, и был дан отбой.

Узнав об этом, Сталин тут же вызвал помощника командующего войсками Московского военного округа по ПВО Громадина М. С. Легко представить себе самочувствие Громадина. Ошибка была серьезной, и надо было давать объяснения самому наркому обороны.[34] Что, кроме заслуженного наказания, мог ожидать он от этой встречи? Но все его опасения жестокого разгона оказались напрасными. Сталин принял его приветливо и тепло, расспросил его обо всем, поинтересовался, где он учился, что закончил, и в заключение сказал: «Вы уж постарайтесь больше не ошибаться и помните, что сейчас идет война и ошибки могут привести к тяжелым последствиям».

Вышел Громадин от Сталина и облегченно вздохнул, откровенно признавшись, что такого внимательного и теплого отношения к себе после совершенной ошибки он никак не ожидал…

[74, 120–121]

Интересно, что в этой главе своих воспоминаний, которая называется «Война», Власик почему-то, вместо того чтобы сообщить как, где и когда он и его «хозяин» узнали о начале войны, долго рассказывает об истории нашей страны, начиная с 1920 г. и НЭПа, а также об истории Германии, начиная с прихода Гитлера и нацистов к власти в 1933 г. Он упоминает пятилетки, стахановцев, челюскинцев, папанинцев, героев-летчиков и борьбу с вредителями из Промпартии (остальных «врагов народа» он почему-то упустил). Начало войны лично ему, всегда бывшему рядом с вождем, запомнилось в очень конкретных деталях: «Вероломное нападение Германии, только что заключившей с нами мирный договор, до известной степени застало нас врасплох, несмотря на это с первых же дней войны мы смогли оказать врагу серьезное сопротивление». Приведенный выше эпизод с Громадиным – первое воспоминание начальника личной охраны вождя в этих мемуарах непосредственно о войне. Возможно, Власик лично видел входящего в сталинский кабинет бледного Громадина и слышал его восхищенный рассказ о доброте вождя по выходе, или же ему рассказал присутствовавший при сем Поскребышев. Дело не в этом, а в том, для чего, скорее всего, по мнению автора настоящей книги, приведен этот первый в мемуарах Власика эпизод войны – для того, чтобы подтвердить, что в самые страшные первые дни войны вождь был на посту в Кремле! Ведь из рассказа Власика следует, что «налет» на Москву был совершен 24–25 июня 1941 г., значит, Сталин никуда из Москвы не уезжал.

Так бы оно и считалось, если бы не нашелся свидетель покруче, и при этом довольно объективный – так называемый Кремлевский журнал, а если по научному – «Тетради (журналы) записи лиц, принятых И. В. Сталиным (1924–1953 гг.). На приеме у Сталина».

И вот, если верить этому журналу (а я верю ему почти всегда, за редким исключением, о чем будет сказано ниже), то выясняется, что генерал Власик выбрал не самый удачный пример для подтверждения того, что они с «хозяином» в тяжелые первые дни войны находились на посту в Кремле. Из записей в этом журнале видно, что ни 24-го, ни 25-го, ни 26-го, ни 27 июня и вообще ни в один день этого месяца в 1941 г. генерал-майор Громадин М. С. не переступал порог сталинского кабинета. И впервые это произошло 27 июля 1941 г., а затем в тот год он приходил туда еще два раза – 28 августа и 19 октября. Какая из этих встреч имелась в виду? С 21 июля немецкая авиация вела уже настоящие бомбежки Москвы, так что описанной Власиком трогательной беседы вождя с Громадиным в принципе не могло быть. Но не это главное. Главное то, что мемуары Власика не являются подтверждением присутствия Сталина в этот период в Москве. Об ошибке Власика свидетельствует и то, что, рассказывая о встрече Громадина со Сталиным, он называет последнего наркомом обороны, хотя Сталин стал им лишь 19 июля 1941 г., а не 23–25 июня, которые описывает Власик.

Во время войны т. Сталин выезжал на фронт, но я его не сопровождал из конспиративных соображений. Считалось, что если Власик в Москве, то и Сталин в Москве…

[Там же, с. 128]

Как говорится, без комментариев!


Советник посла Германии в СССР, переводчик на переговорах высшего руководства Г. Хильгер:

Практически до самого начала военных действий германское посольство в Москве не имело четкого представления, действительно ли и окончательно ли Гитлер решил напасть на Советский Союз и какую дату он назначил для начала операций. Для того чтобы положить конец неопределенности, посол в начале июня послал одного из своих доверенных сотрудников в Берлин с приказом вызнать всю, информацию, какую он только мог, и устно доложить ему. Этот человек вернулся в Москву 14 июня с новостью, что решение принято и что нападение произойдет примерно 22 июня. Почти в то же время министерство иностранных дел приказало посольству принять меры для обеспечения безопасности секретных архивов; кроме того, посольству было сказано, что Берлин не имеет возражений против не привлекающего внимания отъезда женщин и детей. Поэтому все иждивенцы посольского персонала воспользовались этой возможностью покинуть Москву… С типичным для себя постоянством советское руководство до последнего момента придерживалось своей политики умиротворения Германии. Например, советские должностные лица оказывали полное сотрудничество при прохождении всех выездных формальностей для многочисленных германских граждан, покидавших страну, а пограничники были даже еще более вежливы по отношению к германским путешественникам, чем были до этого.

Встречи между графом Шуленбургом и Молотовым, которые были столь частыми в предыдущие двенадцать месяцев, уже не проводились. Текущие вопросы решались на более низких уровнях или разбирались помощником Молотова Вышинским. Но в субботу 21 июня в 9. 30 вечера Молотов совершенно неожиданно пригласил к себе в Кремль германского посла. Это была моя предпоследняя из многочисленных поездок в Кремль.

Молотов начал беседу, заявив, что германские самолеты уже какое-то время и в возрастающем количестве нарушают советскую границу… германская сторона никаким образом не отреагировала на заявление ТАСС от 13 июня, которое даже не было опубликовано в Германии. Советское правительство, продолжал он, не знает, чем объяснить это недовольство…

Граф Шуленбург, бывший честным и открытым человеком, этим вопросом был поставлен в неудачную и неловкую ситуацию. Он мог лишь ответить, что не располагает какой-либо информацией… В этот момент никто из нас не подозревал, что через шесть часов мы окажемся перед свершившимся фактом.

22 июня в три часа утра из Берлина была получена телеграмма (Гитлер в письме дуче писал: «Я приказал сообщить моему собственному послу о принятых решениях лишь в последнюю минуту». – А. О.), в которой послу приказывалось отправиться к Молотову и вручить ему следующую декларацию: концентрация советских войск у германской границы достигла размеров, которые германское правительство не считает возможным терпеть. Поэтому оно решило принять соответствующие контрмеры. Телеграмма заканчивалась приказом не вступать с Молотовым в какие-либо дальнейшие дискуссии. Чуть позже четырех часов утра мы вновь входили в Кремль, где нас сразу же принял Молотов. У него было усталое и измученное выражение лица. После того как посол вручил свое послание, в течение нескольких секунд царила тишина. Молотов явно старался изо всех сил сдержать свое внутреннее возбуждение. Затем он спросил: «Это следует считать объявлением войны?» Посол отреагировал в типичной для него форме, приподняв плечи и безнадежно разведя руками. Затем Молотов произнес в слегка повышенном тоне, что послание, которое ему только что вручили, не может означать, конечно, ничего иного, кроме объявления войны, поскольку германские войска уже пересекли советскую границу, а советские города Одесса, Киев и Минск[35] подвергались бомбардировке в течение полутора часов. А потом дал волю своему возмущению. Он назвал действия Германии нарушением доверия, беспрецедентным в истории. Германия без какой бы то ни было причины напала на страну, с которой заключила Пакт о ненападении и дружбе. Объяснения, представленные Германией, – пустой предлог, поскольку нет смысла говорить о сосредоточении советских войск у границы. Если там и были какие-то советские войска, то только для целей проведения обычных летних маневров. Если германское правительство считает себя обиженным этим, советскому правительству было бы достаточно, чтобы последнее отвело свои войска. Вместо этого германское правительство развязывает войну со всеми ее последствиями. «Мы не заслужили этого» – такими словами Молотов завершил свое заявление.

Посол ответил, что не может ничего добавить к тому, что поручено его правительством. Он лишь хотел бы добавить просьбу, чтобы членам посольства было разрешено покинуть Советский Союз в соответствии с нормами международного закона. Молотов кратко ответил, что обращение с германским посольством будет сугубо на принципах взаимности. С этим мы молча оставили его, но с обычным рукопожатием.

Выезжая из Кремля,[36] мы заметили ряд машин, в которых можно было различить высокопоставленных генералов. Доказательством тому, что германское нападение ранним утром 22 июня явилось полной неожиданностью, может служить тот факт, установленный позднее, что в это воскресное утро ряд ведущих военных командиров не смогли отыскать сразу же, потому что те проводили выходные на своих дачах под Москвой.[37]

[124, с. 404–407]

Мне удалось найти сегодня очевидца, указавшего точное время выезда автомобиля немецкого посольства из Кремля. В нескольких газетных публикациях ветеран Великой Отечественной войны народный артист России В. А. Этуш рассказывал о том, как для него началась война: «Шел домой с вечеринки часов в пять утра, а мимо меня пронеслась машина немецкого посольства… посол фашистской Германии возвращался из Кремля, вручив Молотову меморандум об объявлении войны».

Я позвонил Владимиру Абрамовичу и попросил назвать точное время и место встречи с этой машиной. Он ответил, что видел ее 22 июня 1941 г. в 4.50 утра, когда машина выехала из Боровицких ворот Кремля, пересекла Манежную площадь и ушла на Моховую. Владимир Абрамович любезно разрешил сослаться на его рассказ в моей книге.


Где был Сталин 22 июня 1941 года?


Зарубежные авторы: «22 июня 1941 года Сталин или его двойник был в Сочи»

Вот что пишут о жизни Сталина в последние предвоенные дни и в самом начале войны некоторые современные зарубежные историки.

Один из них – американский журналист и историк Роман Бракман, много лет исследовавший жизнь Сталина. Результаты его исследований были опубликованы в 2001 г. на английском языке, а в 2004 г. появились в русском издании «Секретная папка Иосифа Сталина. Скрытая жизнь».

Восемнадцатого июня 1941 г. советский посол в Великобритании Иван Майский передал Сталину полученные от британского министра иностранных дел Энтони Идена сведения о 147 германских дивизиях, сосредоточенных вдоль советской границы. Несмотря на это, Сталин в тот же день уехал на юг, отдав приказ по армии избегать провокаций на границе. Он прибыл в Сочи 20 июня. Там его уже ждало сообщение наркома ВМФ СССР Н. Г. Кузнецова о том, что все германские торговые суда покинули советские порты. На сей раз Сталин отнесся к информации серьезно и 21 июня сделал несколько телефонных звонков командному составу, приказав повысить боевую готовность. Он также позвонил Молотову, чтобы тот встретился с Шуленбургом и попытался через него умиротворить Гитлера. Встреча Молотова и Шуленбурга произошла 21 июня в 9 часов вечера. Шуленбург обещал сделать все возможное. Но было уже поздно. На следующее утро германские войска начали наступление по всей западной границе СССР, от Балтийского моря до Черного. <…>

В течение десяти дней Сталин не проронил ни слова. Страна ждала от него призыва к защите отечества, но он молчал. Война с Германией не входила в его планы. Он считал Гитлера союзником и не мог расстаться с созданной в своем воображении картиной мира, построенного на этой дружбе. Сталин был жертвой «всесилия мысли» – он принимал желаемое за действительное, а возвращение к действительности протекало трудно и болезненно. Моторизованные части вермахта продолжали продвигаться в глубь советской территории, но Сталин все еще надеялся, что это «провокация» отдельных недисциплинированных частей.

[17, c. 410]

В течение недели после начала войны Сталин отказывался видеть кого-либо из членов Политбюро, принимая только Берию, с которым обсуждал показания Мерецкова и других заговорщиков и разрабатывал сценарий показательного процесса. Но 30 июня 1941 г. несколько членов Политбюро добились встречи с главой государства, умоляя его «предпринять немедленно определенные шаги с целью улучшить ситуацию на фронте». С этого момента Сталин начал осознавать реальность нависшей над его режимом угрозы. Он назначил себя Верховным главнокомандующим и главой Генерального штаба, который назвал дореволюционным словом «Ставка». Он обратился к народу, его речь – нервная, прерывающаяся, со знакомым грузинским акцентом и паузами – была записана на пленку и несколько раз в течение 3 июля передавалась по радио в то время, когда он сам возвращался поездом в Москву. Поезд часто останавливался, ожидая, пока саперы проверят безопасность путей. Путешествовать самолетом Сталин боялся.

[Там же, с. 411]

А вот как описывает начало войны в главе «Нашествие» своей книги «Восхождение и падение Сталина» Роберт Пейн:

Для Сталина, который находился в отпуске на своей роскошной даче на кавказском побережье Черного моря в Гаграх, начавшаяся война не способствовала восстановлению сил <…>

К нападению российский народ был совершенно не подготовлен. Виной тому был Сталин. В течение семнадцати лет он иссушал энергию народа, пытаясь свести все к простому автоматическому послушанию его своей воле. <…>

Сталин продолжал свой отпуск в Гаграх. Иван Майский, советский посол в США, описал, как Сталин впал в прострацию после сообщения о нападении, полностью отрезал себя от Москвы, отказался отвечать по телефону, не отдавал приказов и оставил Россию на произвол судьбы. В течение четырех дней он оставался вне связи, напиваясь до ступора. Придя в себя, он не поспешил возвратиться в Москву, так как не знал и не мог предположить, какое настроение царит в стране по отношению к нему.

Только 3 июля, через 11 дней после нападения Германии, был услышан его голос. Голос появился в записи, Сталин говорил по заготовленному тексту медленно и нерешительно. Запись была сделана в Гаграх. Речь прозвучала на рассвете и повторялась по радио весь день через интервалы…

…Во время отпусков Сталина сопровождал многочисленный штат, который включал двух или трех комиссаров (так американский автор называет крупных советских руководителей – членов Политбюро и наркомов. – А. О.). Большинство из его секретарей были с ним. Возглавлял секретариат невозмутимый Александр Поскребышев, небольшого роста, толстый, рябой, лысый и краснощекий… Он был для Сталина не только секретарем. Он был приятным компаньоном, сослуживцем, который присутствовал на сталинских приемах и неутомимо слушал случайные монологи Сталина. Он отличался молчаливостью и незаметностью.

В течение многих лет он являлся начальником секретного управления, номинально относящегося к Центральному Комитету, в действительности прикрепленного к Сталину… Поскребышев не приобрел величественных привычек. Он работал по 18 часов в сутки, жил тихо и скромно, не имел пороков и посвятил себя службе Сталину. Где бы Сталин ни был, Поскребышев всегда находился в соседней комнате…

[97]

В некоторых публикациях и телепередачах, посвященных трагической дате начала Великой Отечественной войны, в июне 2008 г. впервые в нашей стране прозвучали слова об отсутствии Сталина 22 июня 1941 г. в Москве в связи с его отъездом в отпуск в Сочи. Со ссылкой не на отечественные, а на зарубежные источники. В частности, ТВЦ в передаче 27 июня сослалось на вышедшую в Лондоне книгу Р. Бракмана, который, в свою очередь, назвал в качестве источников такой информации заявления английских спецслужб, агенты которых якобы видели Сталина в Сочи в двадцатых числах июня 1941 г. В этой передаче осторожно предположили, что это могло быть «дезой» советских спецслужб, направленной на успокоение Гитлера, – мол, никакого удара со стороны СССР быть не может, если вождь позволил себе уехать в отпуск.

Н. Добрюха, ссылаясь опять-таки на английские источники, в частности на книгу, вышедшую в лондонском издательстве «Frank Cass», утверждает в публикации «Был ли Сталин в Москве в первые дни войны?», что Сталин уехал из Москвы 18 июня в Сочи в отпуск на 15 дней. Он же высказывает предположение, что в целях дезинформации Гитлера на юг мог быть отправлен двойник вождя, и даже задает вопрос: «Кого, как не двойника, наблюдали западные разведки в месте отправления из пределов Москвы и по прибытии спецвагона в Сочи?» Правда, тогда не очень понятно, почему в это же время там оказались и Жданов, с которым он отдыхал в последние годы, и дочь и внучка вождя, а также многочисленная родня, обычно сопровождавшая его на юг. В пользу предположения об отъезде Сталина в отпуск в указанное время говорит и ходивший по Москве слух о его отсутствии в столице в течение первых десяти дней войны.

По совпадению в последнее время появились публикации о дожившем до наших дней двойнике Сталина – народном артисте СССР генерале Феликсе Гаджиевиче Дадаеве. Первая из них, «Двойник Сталина жив!» А. и А. Велигжаниных, появилась в газете «Комсомольская правда» за 3—10 апреля 2008 г. До этого доходили лишь отголоски слухов и сплетен о существовании его двойников без указания конкретных людей. В статье говорится, что Ф. Дадаев приступил к своей спецработе в 1943 г., когда он дублировал «отлет» Сталина в Тегеран на встречу Большой тройки союзников. Сам он рассказывал: «Я в образе Сталина в назначенное время сел в автомобиль, и меня с охраной повезли в аэропорт. Об этом нигде и никогда не писали. Это я вам впервые говорю. Это было сделано для того, чтобы Сталин (вернее, его копия, то есть я) попал в поле зрения иностранной разведки. А подлинник – настоящий Сталин уже был там, в Тегеране». Ф. Дадаев сообщил, что у Сталина было четыре двойника (нельзя не отметить, что Дадаев моложе Сталина на 47 лет, и в 1943 г. ему было 17 лет).

Судя по изложенной Дадаевым стратегии использования двойников Сталина, можно предположить, что двойники задействовались и раньше и что 19–20 июня 1941 г. Сталин куда-то уезжал из Москвы, но был ли город Сочи настоящим пунктом назначения или «легендой», скрывающей истинное место пребывания вождя, неясно.


Так был или не был Сталин в Москве 22 июня?

В книге «Великая тайна…» я уже касался вопроса, был ли Сталин в Москве в первые дни войны, и рассматривал несколько вариантов его возвращения в столицу в разные сроки. Придется повториться, добавив появившиеся новые материалы по этой теме, и сделать свои выводы.

Размышляя о том, могло ли так случиться, чтобы Сталина 22 июня 1941 г. не было в Москве, следует иметь в виду следующие факты:

1. Утром 22 июня Шуленбург для объявления войны добивался почему-то встречи с наркомом иностранных дел и заместителем председателя СНК СССР Молотовым, а не с председателем СНК Сталиным. А ведь Сталин для того и принял на себя 6 мая 1941-го эту должность, чтобы лично быстро решать возникающие острые политические вопросы. И вдруг он почему-то уклонился от исполнения своих прямых обязанностей. Кстати, Молотов сам признает, что не имел права принимать Шуленбурга без разрешения Сталина, из чего следует, что он принимал его скорее как заместитель председателя Совнаркома, а не нарком иностранных дел.

2. По радио перед советским народом выступил зампред СНК Молотов, а не предсовнаркома Сталин (вопреки мнению Политбюро, которое считало, что выступать должен именно вождь), и его речь прозвучала только после восьми часов непрерывной бомбардировки и обстрела наших аэродромов, железнодорожных станций, войск и мирного населения.

3. 21–22 июня из Москвы на фронты выехала вся верхушка советского военного руководства, в том числе главные военные советники Сталина: Шапошников, Мерецков, Кулик. Не исключено, что 21-го выехал и Жуков, хотя в своих воспоминаниях он утверждает, что 22 июня вышел из кабинета Сталина в 14.00 и тут же поехал на аэродром. Однако, согласно Кремлевскому журналу, это не так, ибо в указанное Жуковым время он второй раз за этот день вошел в кабинет вождя, а вышел из него в 16.00. А в своих мемуарах он пишет, что вечером 22 июня уже говорил по ВЧ с Ватутиным из Тернополя,[38] куда во фронтовое управление ЮЗФ они прибыли вместе с Хрущевым. Ведь секретным постановлением Политбюро от 21 июня, то есть еще до начала войны, Жукову поручалось «общее руководство Юго-Западным и Южным фронтами с выездом на место». Судя по тому, что Мерецков, получивший тем же постановлением аналогичное назначение по руководству Северным фронтом, выехал на место до известия о начале войны,[39] скорее всего, так же поступил и Жуков. То, что Сталин, оставаясь в Москве, отпустил от себя Жукова, кажется маловероятным, ведь затем он держал его рядом с собой практически всю войну и даже сделал заместителем Верховного Главнокомандующего (единственным!), отправляя куда-то лишь в самых крайних случаях и для реализации принятых с его участием решений. Поэтому выезд Жукова 21 или 22 июня в КОВО, где он находился до 26 июня, косвенно подтверждает, что вождя могло не быть в Москве в это время (что потом тщательно скрывалось).

4. Известно, что 21 июня должен был выехать в Минск и нарком обороны Тимошенко с большой группой командиров (см. воспоминания Д. Ортенберга [88, с. 5–6]).

5. 18 июня ушел в отпуск и уехал отдыхать в Сочи с семьей Жданов, который до этого несколько лет подряд отдыхал на юге только вместе со Сталиным.

6. Летом 1941 г. отдыхала на юге и дочь вождя Светлана, которая обычно ездила туда с отцом. Об этом она пишет в своих мемуарах: «Когда началась война… Сначала нас всех отослали в Сочи: бабушку, дедушку, Галочку (Яшину дочку) с ее матерью, Анну Сергеевну с детьми, меня с няней. К сентябрю мы вернулись в Москву…» [3, c. 155]. С трудом верится, что Сталин отправил свою семью в Сочи, к самой турецкой границе, после начала войны. Скорее, они выехали туда до 22 июня, а значит – вероятнее всего, с ним.

7. Нарком ВМФ адмирал Кузнецов написал в своих воспоминаниях: «Я видел И. В. Сталина 13 или 14 июня (по Кремлевскому журналу – 11 июня. – А. О.). То была наша последняя встреча перед войной» [66, с. 10]. Однако записи в упомянутом журнале свидетельствуют, что до начала войны Кузнецов был в сталинском кабинете еще раз – 21 июня, вошел в него вместе с наркомом обороны Тимошенко в 19.05 и вышел в 20.15. Из чего можно предположить, что Кузнецов действительно заходил в кабинете вождя в это время, но Сталина там не было, а его функции исполнял Молотов (вошедший первым в этот день в кабинет в 18.27 – за 38 минут до начала заседания Политбюро). Поэтому Кузнецов, побывав в этот день в кабинете Сталина, с самим Сталиным там не встретился. Хотя возможен и другой вариант: в журнале зафиксирован приход другого Кузнецова – одного из девяти Кузнецовых, посещавших этот кабинет, а нарком ВМФ Н. Г. Кузнецов в это время находился в своем наркомате, ибо в тех же самых воспоминаниях, описывая день 21 июня, он пишет: «В 20.00 пришел Воронцов (военно-морской атташе СССР в Германии, вернувшийся в этот день из Берлина. – А. О.). В тот вечер Михаил Александрович минут пятьдесят рассказывал мне о том, что делается в Германии…» [66, с. 13].

Из всего вышеизложенного вполне можно допустить, что с 18–19 июня Сталина в Москве не было, так как, разослав всех своих высших военачальников по фронтовым управлениям руководить Великой транспортной операцией, он вполне мог решить в период советско-немецкой переброски войск до начала боевых действий (назначенных на первые числа июля) провести пару недель в Сочи – своем любимом месте отдыха.

В связи с этим неслучайным кажется и многозначительный заголовок опубликованной 19 июня передовой статьи газеты «Правда» – «Летний отдых трудящихся» (между прочим, лето начиналось 1 июня – с этого дня выезжали в пионерлагеря дети, статья же в главном печатном органе страны появилась почему-то именно 19-го!). Ведь в тот момент Сталин всеми силами старался показать свое миролюбие, в первую очередь – во избежание провокаций на границе, которые могли сорвать Великую транспортную операцию. Возможно, поэтому и отъезд вождя из Москвы в отпуск в 1941 г. в отличие от других лет не очень скрывался (но только до 22 июня, ибо с этого дня он стал самой большой государственной тайной, сегодня же факт отъезда всячески опровергается). Во всяком случае, И. Бунич утверждает [20, c. 648], что 19 июня 1941 г. была опубликована короткая информация о том, что член Политбюро и Секретарь ЦК ВКП(б) Жданов уехал в Сочи для отпуска и лечения.[40] Скорее всего, одним спецпоездом с ним уехал и вождь со всеми домочадцами (кроме Юлии – жены Якова, которая готовила мужа к загранкомандировке), а также Хрущев. Не случайно накануне 15 июня Сталин, Жданов, Хрущев, а также Молотов, Микоян, Берия и Маленков посетили гастрольный спектакль «В степях Украины» Киевского театра им. Ивана Франко, о чем сообщили 18 июня 1941 г. центральные газеты.

Связь же с вождем в самые напряженные моменты 21–22 июня держали по ВЧ, будили его, рассказывали о событиях, получали запреты, советы, угрозы и одобрения. Тогда, возможно, прямая речь вождя в многочисленных мемуарных описаниях последнего предвоенного дня, начала войны и ее первых дней – святая правда, только звучала она по телефону. А вот описания его действий и внешнего вида – нахмуривание бровей, бледность, раскуривание трубки, хождение по мягкому ковру и т. п. – беллетристика, присочиненная отдельными высокопоставленными мемуаристами «для пользы дела». Но это, конечно, лишь догадки. Так же как и момент его возвращения в Москву.

Абсолютно достоверен факт присутствия Сталина в Москве 8 июля 1941 г., так как в этот день им был впервые после начала войны принят иностранец – посол Великобритании Криппс.[41] Криппс вернулся в Москву 27 июня и восемь раз был принят Молотовым, но только после двух его встреч со Сталиным (8 и 10 июля) 12 июля было подписано важнейшее советско-британское Соглашение о совместных действиях в войне против Германии. Учитывая его особую важность для СССР, задержка с подписанием – тоже косвенное свидетельство отсутствия Сталина в Москве. Другая возможная дата появления Сталина в Москве – 3 июля, когда наконец впервые после начала войны страна услышала голос вождя по радио. Есть предположение, что его речь была записана на магнитную пленку, поэтому, в отличие от речи Молотова 22 июня,[42] транслировалась в течение дня несколько раз. О том, что она не звучала, как принято говорить сегодня, «в прямом эфире», а была тщательно подготовлена, свидетельствует и появление ее текста в тот же день во всех центральных советских газетах. Вполне возможно, что арест 4 июля генерала армии Павлова, командующего Западным фронтом, о чем будет сказано ниже, также является следствием возвращения Сталина (до этого Павлов надеялся поговорить с вождем, но Сталин так его и не принял[43]).

Кстати, за два дня до выступления Сталина по радио, 1 июля, в газетах было опубликовано Постановление о создании Государственного Комитета Обороны (ГКО), сосредоточившего в своих руках всю полноту власти. В тексте Постановления было указано, что оно принято на заседании Политбюро 30 июня, хотя из журнала регистрации посетителей кремлевского кабинета Сталина следует, что в нем ни в этот, ни в предыдущий день вообще никого не было – значит, заседание происходило в другом месте.

В опубликованном в годы перестройки черновике этого постановления, написанном рукой Маленкова, имеются две сталинские правки (первые правки, сделанные рукой вождя на каком-либо документе после начала войны), из чего может следовать, что либо он был в Москве уже 30 июня, либо ему самолетом привозили текст на согласование в Сочи.

Возможен и другой вариант: заседание Политбюро в этот день состоялось в Сочи, куда могли прилететь на одни сутки Молотов, Микоян, Ворошилов, Каганович. Может быть, именно поэтому 29 и 30 июня в кремлевском кабинете Сталина и не было посетителей, а накануне, вечером 28 июня, туда заходили несколько авиаторов – начальник ГУ ВВС Жигарев, а также известные летчики-испытатели Стефановский и Супрун. Не исключено, что они обсуждали завтрашний рейс в Сочи, в том числе его обеспечение и прикрытие истребителями. Вполне можно допустить, что описанная Микояном и Берией поездка на дачу к Сталину группы членов и кандидатов Политбюро, уговоривших его вернуться в Кремль, на самом деле имела место в то самое время, но только отправились они к вождю не на машине, а на самолете, и не в Кунцево, а в Сочи.[44]

Следующая возможная дата возвращения Сталина в Москву – 29 июня, так как в этот день Сталин вместе с Молотовым, Микояном, Ворошиловым, Маленковым и Берией якобы приезжал в Генштаб для выяснения обстоятельств сдачи немцам Минска и имел крупный разговор с Жуковым на повышенных тонах. Одни свидетели этой беседы утверждают, что вождь довел Жукова до слез, другие – что Жуков обматерил его (последнее, на мой взгляд, менее вероятно). Я же считаю, что скорее этот разговор происходил в Сочи, куда привозили Жукова для отдельного разговора о тяжелейшем положении на фронтах.

Рассмотрев в комплексе все события 28–30 июня – сдачу немцам Минска, отсутствие в течение двух дней приема в кремлевском кабинете Сталина и решение именно в течение этих двух дней важнейших, не терпящих отлагательства вопросов обороны страны (подготовка проекта Директивы Совнаркома и ЦК от 29 июня 1941 г. и Постановления о создании ГКО 30 июня 1941 г., которые фактически стали основным материалом для речи Сталина по радио), а также высказанную Сталиным именно в эти дни острую критику военного руководства за создавшуюся на фронтах тяжелейшую ситуацию, – можно предположить, что события развивались так.

Получив сообщение о сдаче Минска, Молотов, Микоян, Ворошилов, Каганович и Берия, захватив с собою Жукова,[45] утром 29 июня вылетели в Сочи к Сталину, ибо поняли, что надо принимать экстраординарные меры.

Для всех участников, кроме одного (скорее всего, Берии, судя по его записке Молотову после ареста, в которой он упоминает о поездке к Сталину на дачу в первые дни войны), эта поездка не была заранее согласована с вождем,[46] а потому, в известном смысле, являлась неслыханным доселе бунтом в советском руководстве. Они привезли с собой уже напечатанный на машинке проект Директивы, написанный и даже подписанный Щербаковым, Молотовым и Микояном, для утверждения вождем. Он, поработав над текстом, подписал Директиву 30 июня вместе с Калининым, и ее утром 1 июля Молотов увез в Москву (см. письма его жены и дочери на с. 162–163), а оттуда разослали в установленном порядке. Проект Постановления о создании ГКО и передаче ему всей полноты власти в стране без Сталина даже писать не рискнули, предложили устно, сделав упор на том, что он будет председателем. Скорее всего, текст этого Постановления Сталин во время встречи продиктовал, а Маленков записал.

Затем вождь прочел его остальным, внес своей рукой мелкие поправки – и документ, судя по тому, что утром 1 июля он появился в центральных советских газетах, сразу же после подписания был передан в Москву телеграфом с указанием немедленно опубликовать.[47]

И наконец, самая ранняя возможная дата возвращения Сталина в Москву – 26 июня. Именно в этот день он позвонил Жукову на командный пункт Юго-Западного фронта в Тернополе и вызвал его в Москву. После этого в течение недели были сделаны такие серьезнейшие шаги, как направление Директивы о войне партийным и советским организациям, создание ГКО, смена командующих Западного и Северо-Западного фронтов, принятие ряда основополагающих постановлений Политбюро, в частности по организации эвакуации, и т. д.


Письма В. М. Молотову его жены Полины Семеновны Жемчужиной (слева) и дочери Светланы (справа), написанные в день их отъезда из Москвы в эвакуацию в Куйбышев.

Жемчужина: «Вяченька, родной, любимый мой! Уезжаем не повидав тебя. Очень тяжело, но что делать другого выхода нет. Желаю Вам всем много сил и бодрости, чтобы могли Вашими решениями и советами победить врага. Береги себя, береги нашего дорогого, нами всеми любимого т. Сталина. Рука дрожит. О нас не думай. Думай только о нашей родине и ее жизни. Всей душой всегда и всюду мы с тобою – любимым и родным. Целую безконечно много раз. Полина».



Светлана: «Москва, 1-ого июля 1941-ого года. Дорогой, мой родной, папочка! Я очень жалею, что уезжая не могу тебя увидеть, но в душе, весь сегодняшний вечер и все время моего отсутствия я буду с тобой. Я буду там, если понадобится, работать. Постараюсь учиться не хуже, чем училась в Москве, чтобы ты был мною доволен. Всегда я буду видеть тебя перед собой, и ты мне будешь вечно служить примером, как в жизни, так и в учебе. Теперь я постараюсь быть хорошей пионеркой, а в будущем – комсомолкой и коммунисткой, чтобы ты мог по праву гордиться своей дочерью. Тысячу поцелуев. Всегда, крепко любящая тебя, твоя Светик».


В кабинете Сталина без Сталина?

Итак, вопрос, был ли Сталин 22 июня 1941 г. в Москве и в Кремле, остается открытым для современных исследователей. Причин для сомнений более чем достаточно из-за многочисленных «почему».

Почему 22 июня по радио выступил не он, а Молотов?

Почему Молотов выступил лишь через восемь часов после немецкого нападения?

Почему Сталин выступил по радио только 3 июля?

Почему на трех директивах фронтам 22 июня нет не только подписи, но ни единой правки, сделанной рукой Сталина?

Почему Сталин написал матерную резолюцию на докладной наркома госбезопасности Меркулова от 17 июня 1941 г. о готовности немецких войск к нападению на СССР?

Почему по Москве в начале войны ходили слухи, что Сталина нет в столице?

Почему Сталин, делавший все, чтобы у нашей страны была самая большая и самая сильная в мире армия, в последние предвоенные месяцы фактически способствовал снижению ее боеспособности и объяснял это необходимостью не допустить провокации на границе, что и привело к катастрофе 22 июня 1941 г.?

В воспоминаниях представителей высшего советского руководства о начале войны почему-то никто из них, кроме Жукова и Чадаева, не рассказывает, как внешне выглядел Сталин в период 18 июня – 3 июля 1941 г., хотя все описывают общение с ним в эти дни, приводят его высказывания по различным вопросам и принятые им решения. Но ведь эти высказывания и решения могли быть услышаны по ВЧ-телефону. Поэтому и имеют место расхождения в воспоминаниях Молотова, Микояна, Жукова, Чадаева, Пересыпкина, Власика и др. и в записях о посещении ими кабинета вождя в последние предвоенные и первые дни войны. Просто когда писались мемуары, никому в голову не могло прийти, что все посещения кабинета вождя фиксируются и эти данные когда-нибудь опубликуют. Но это произошло, и сегодня есть документ, в котором записано, кто и когда (по дням и с точностью до минуты) переступал порог сталинского кабинета на протяжении всего периода его работы там. Это так называемый Кремлевский журнал, наконец-то изданный отдельной книгой «Тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным (1924–1953 гг.). На приеме у Сталина» [120]. Ранее эти тетради под названием «Посетители кремлевского кабинета И. В. Сталина» печатались с продолжением в журнале «Исторический архив» в 1995 и 1996 гг. Но там отсутствовал обширный научный комментарий и именной алфавитный указатель, содержащий сведения о каждом посетителе с перечнем дат всех его посещений.

В справочнике «На приеме у Сталина» дано подробное описание первоисточника – этого обширного и важнейшего документа. В частности, там сказано:

Записи посетителей кабинета Сталина в Кремле исполнены чернилами разного цвета, чаще всего фиолетовыми (иногда черными, редко – красными), на отдельных (несброшюрованных) листах. С 9 сентября 1927 г. по 14 октября 1941 г. записи велись на листах размером 30 на 10 см, а затем на листах формата школьной тетради. Вероятно, фамилии посетителей вносились в журналы или тетради, из которых затем были вырваны листы с записями (!), а обложки не сохранились. Запись вели дежурные секретари Бюро секретариата ЦК партии, преобразованного сначала в Секретный отдел, а затем в Особый сектор ЦК…

[120, с. 7]

Иногда в кабинете Сталина проводился прием в отсутствие его хозяина. В августе 1933 г. Сталину был предоставлен отпуск на полтора месяца. Как правило, в решениях о предоставлении отпусков Сталину не оговаривалось, кто будет замещать его как председательствующего на заседаниях Политбюро ЦК. В 1933 г. в протоколе заседания Политбюро, которым Сталину был предоставлен отпуск, отмечено, что на время отпуска Сталина замещать его в Комиссии Обороны будет Л. М. Каганович. Вероятно, и на «хозяйстве» в Политбюро оставался этот секретарь ЦК ВКП(б), бывший в то время по совместительству и первым секретарем МК и МГК ВКП(б)… В 1933 г., пока Сталин отдыхал на юге, в его кабинете соратники собирались 21 раз… В 17-ти случаях (из 21) список возглавляет Л. Каганович, в 3-х случаях – Молотов и однажды – Куйбышев (в отсутствие Кагановича и Молотова). Когда список возглавлялся Молотовым, всегда присутствовал и Каганович; когда же во главе списка стоит Каганович, Молотов в большинстве (11 из 17) случаев отсутствует. Таким образом, эти деятели как бы делили между собой лидерство в отсутствие вождя. Судя по записям, в кабинете Сталина собирались в его отсутствие члены Политбюро, сюда же приглашались и те, кто принимал участие в заседаниях или был вызван для согласования и решения каких-либо вопросов. В записях за другие годы также имеются пропуски в приеме продолжительностью в полтора-два месяца и более, совпадающие по времени с отпусками Сталина. Если в годы Великой Отечественной войны Сталин работал практически без отдыха, то в первую же послевоенную осень он позволил себе полуторамесячный отпуск. 3 октября было принято решение Политбюро о предоставлении отпуска Сталину, а через неделю газета «Правда» сообщила, что 9 октября Сталин «отбыл в отпуск на отдых». Первый послевоенный парад на Красной площади, посвященный очередной годовщине Октябрьской революции, состоялся в отсутствие Сталина. В 1946 г. перерыв в приемах в кремлевском кабинете составил уже более трех месяцев, в 1947 г. – два месяца, в 1948 и 1949 гг. – по три месяца. В 1950 г. перерыв в приемах составил около пяти месяцев (после 1 августа и до 22 декабря не зафиксировано ни одного посетителя), а следующий перерыв длился уже более полугода – с 9 августа 1951 г. по 12 февраля 1952 г.

В связи со столь продолжительным отсутствием вождя естественно встал вопрос о его замещении на это время. Если раньше Сталин не боялся оставлять на «хозяйстве» Л. М. Кагановича или В. М. Молотова, то в последние годы жизни он, похоже, опасался доверить управление партией и страной кому-либо одному из ближайшего окружения и поэтому в свое отсутствие как бы разделял функции первого лица между соратниками. Это видно из того, что в ноябре 1952 г. Бюро Президиума ЦК КПСС приняло решение, что в случае отсутствия Сталина председательствовать на заседаниях поочередно будут Г. М. Маленков, Н. С. Хрущев и Н. А. Булганин. Им же поручалось рассмотрение и решение текущих вопросов. Поскольку Сталин был также Председателем Совета Министров СССР, предусматривалось, что заседания правительства в отсутствие Сталина будут вести поочередно Л. П. Берия, М. Г. Первухин и М. З. Сабуров.

[Там же, с. 9—11]

Из процитированного выше следует, во-первых, что при необходимости любой лист Кремлевского журнала, нуждающийся по той или иной причине в изменениях, легко можно было доработать или даже подменить.

Второй же, пожалуй, даже более важный вывод: в журнале регистрировался не факт приема Сталиным того или иного лица, а только факт нахождения того или иного лица в кабинете вождя – без указания, находится ли в это время в своем кабинете сам Сталин. Лучше всего это видно в последних записях – 17 февраля, а также 2, 5, 6, 7, 8 и 9 марта 1953 г. Дело в том, что 17 февраля Сталин последний раз в жизни находился в своем кабинете, 2 марта он лежал на Ближней даче с кровоизлиянием в мозг, а 5 марта в 21.50 умер. Тем не менее, 2-го и 5–9 марта в журнале, как обычно, зарегистрированы с точностью до минуты все, заходившие в его кабинет, и нет никакой отметки об отсутствии его хозяина не только в кабинете, но и вообще на белом свете. Интересная деталь: 5 марта 1953 г. первые посетители – Берия, Ворошилов, Маленков, Молотов и Хрущев – вошли строго по алфавиту в 22.25, ровно через 35 минут после смерти вождя!

Исходя из этого можно сказать, что хотя Кремлевский журнал и является самым важным документом, дающим наиболее полное хронологическое представление о работе Сталина и руководства СССР в 1924–1953 гг., приведенные в нем данные о посетителях кабинета Сталина 18 июня – 2 июля 1941 г. не могут служить подтверждением того, что в эти дни в кабинете находился сам Сталин. Вполне вероятно, что в этот период его заменял Первый заместитель Председателя Совнаркома Молотов, который, как зафиксировано в журнале, в эти дни почти всегда первым входил в сталинский кабинет и всегда последним его покидал.


Калейдоскоп предвоенного театра абсурда – 2

Эта глава – продолжение начатой в книге «Великая тайна…» публикации найденных в различных печатных источниках фактов, документов и воспоминаний о предвоенной ситуации и начале Великой Отечественной войны, прежде загадочных и даже иррациональных, однако получающих реальное объяснение с помощью предложенной мной гипотезы.

* * *

В своей предыдущей книге я уже говорил о том, что для большинства немцев нападение Германии на СССР 22 июня 1941 г. было не менее невероятным, чем для советских людей, ибо этим Германия нарушала подписанный на 10 лет Договор о ненападении, давала шанс выстоять Британской империи и действовала вопреки завету великого Бисмарка никогда не воевать с Россией и завету немецких полководцев Первой мировой войны никогда не воевать на два фронта. Но от войны с Россией предостерегал Германию и ее фюрера еще и генерал пехоты Ганс фон Сект (создатель рейхсвера и его командующий) в своей книге «Германия между Западом и Востоком» (1933). И прямо говорил об этом в своем «Завещании», которое военный министр Германии генерал-фельдмаршал Вернер фон Бломберг вручил Гитлеру в день похорон генерала. Советской внешней разведке удалось в 1937 г. выяснить и довести до сведения высшего военного и политического руководства страны, что написал тогда фон Сект о России. Прочитав приведенные ниже архивные документы, приходишь к выводу, что заставить Гитлера ударить по СССР могли только чрезвычайные обстоятельства или грандиозный обман.

Из книги Ганса фон Секта «Германия между Западом и Востоком», 1933 г.

Эта страна (Россия), столь разнообразная в своей форме, климате и почве, столь различная по составу своего населения, образует, однако, одну могучую массу, которая давит одновременно на Маньчжурию, Китай, Индию и Персию, как и на север и запад Европы. Эта страна может уступить земли на Дальнем Востоке Японии, она может потерять Польшу на Западе, Финляндию на Севере и продолжает все же оставаться великой Россией; передвигаются лишь точки давления на окружающий мир. Она может в условиях величайших потрясений радикально менять свою государственную форму, но она остается Россией, которая не даст себя исключить из мировой политики.

…Монгольская жестокость, кавказская храбрость, магометанская набожность, немецкое чувство порядка, французский дух – все это воспринималось великой русской душой, которая все перерабатывала и русифицировала <…> В настоящее время тем крепким обручем, который обтягивает союз Объединенных Советских Республик, является большевизм.

<…> Мы придерживаемся того взгляда, что против большевистских влияний надо бороться с куда большей суровостью, чем это происходит теперь. <…> Россия опасается, что Германия в один прекрасный день предаст свои дружественные отношения с Востоком в обмен на подарок на Западе.

<…> Связанная отечественной почвой, связанная судьбой, Германия лежит между Западом и Востоком. Она не должна слиться ни с тем, ни с другим. Она должна остаться свободной, она должна остаться хозяином своей судьбы. Предпосылками свободы и господства являются: здоровье, единство, мощь. Поэтому основой всякой нашей внешней политики является стремление, чтобы мы вновь стали здоровыми, едиными, мощными…

(ЦГАСА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 505. Лл. 79—128. Перевод с немецкого)
Завещание генерала фон Секта

Ворошилову,

Ежову

1937 г.

Совершенно секретно


VII отделом ГУГБ НКВД получено от агента, связанного с германскими правительственными кругами, следующее агентурное сообщение: политическое и военное завещание генерала фон Секта было передано Гитлеру Бломбергом, причем в день похорон Секта. По условию Гитлер передал один экземпляр завещания Фричу [доверенному лицу фон Секта].

Завещание Секта держится якобы приблизительно в рамках его брошюры 1933 г. «Германия между Востоком и Западом». Сект заклинает в своем завещании Гитлера не относиться с предубеждением к русским вопросам и русским политическим и военным деятелям, тогда, по твердому убеждению Секта, можно будет легко прийти к соглашению с Советским Союзом. Свою уверенность Сект обосновывает, между прочим, следующими тезисами;

1) У Германии нет общей границы с СССР;

2) СССР не имел ничего общего с Версальским мирным договором;

3) СССР не возражал против вооружения Германии, т. к. в течение нескольких лет СССР активно поддерживал германское вооружение;

4) СССР не требует от Германии никаких репараций;

5) СССР не является противником Германий в колон… <далее в документе пропуск>;

6) Германия с внутриполитической точки зрения в данный момент меньше чем когда-либо опасается большевизма;

7) И Германия, и СССР автаркичны, поэтому у них больше общего друг с другом, чем с демократией;

8) Взаимоотношения Турции с СССР доказывают возможность самых интимных и наилучших отношений между Германией и СССР;

9) В течение долгих лет СССР находится в дружественных отношениях с Италией.

Сект требует, чтобы немцы как можно скорее улучшили отношения с СССР, с тем чтобы освободить Германию не только от опасности войны на два фронта, но и от опасности многофронтовой войны. Эта опасность для Германии в данный момент неизмеримо актуальнее, чем во время Бисмарка и Шлиффена. Сект настойчиво предостерегает против союза с Японией, учитывая ее ненадежность, а также потому, что это повредит соглашению с Англией и Америкой и не даст возможности завязать интимные отношения с Китаем.

В кругах военного министерства содержание этого завещания встречено якобы почти с неограниченным одобрением.


Заместитель начальника VII отдела
ГУГБ НКВД СССР
майор ГБ Шпигельглаз
(ЦГАСА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 1036. Лл. 126–128)

На документе Ворошиловым сделана следующая пометка:

«Очень интересный и почти правдивый документ. Умные немцы, даже фашисты, иначе и не могут рассуждать. КВ» («Октябрь». 1991. № 12. с. 200–201).

* * *

Далее я привожу полностью статью Владимира Котельникова, которая была напечатана в журнале «Техника молодежи» № 10 в 2003 г. (с. 38–39).

Курс на Суэц

Как известно, после начала советско-финской войны 1939–1940 гг. отношения СССР с Великобританией, Францией и США резко ухудшились. Страны Запада объявили Советский Союз агрессором. Президент США Рузвельт ввел «моральное эмбарго» на экспорт различной техники и оборудования в нашу страну. Правительства Великобритании и Франции пошли еще дальше. Не ограничиваясь поставкой финнам вооружений и военной техники, они начали подготовку к отправке в Финляндию экспедиционного корпуса, а также к авиационным ударам по нефтяным промыслам и нефтеперегонным заводам в окрестностях Баку и на Северном Кавказе. В англо-французских штабах полагали, что разрушение посредством массированных воздушных бомбардировок фактически единственного на тот момент в Советском Союзе нефтеносного района позволит не только помочь Финляндии, но и вообще «поставить СССР на колени».

Однако советское руководство тоже не дремало. Своевременно узнав по данным агентурной разведки об этих планах, оно готовилось ответить ударом на удар. Общих границ ни с Англией, ни с Францией у Советского Союза не было. Но зато имелась возможность «достать» их колониальные и полуколониальные владения на Ближнем Востоке и в бассейне Средиземного моря. Англичане и французы имели в этом регионе немало военных, военно-морских и авиационных баз. В частности, там располагались базы Средиземноморского флота Великобритании.

Особое положение занимал Суэцкий канал – кратчайший путь из Средиземного моря в Красное, а оттуда – в Индийский океан. Он принадлежал англо-французской компании и охранялся британскими войсками.

Разработка воздушной операции началась в феврале 1940 г. Безусловно, она рассматривалась и утверждалась на самом высоком уровне, с ведома самого Сталина. Но документов об этом найти пока не удалось. В марте к подготовительным мероприятиям уже подключили авиаторов и военную разведку.

Разведкой были отобраны цели в Средиземноморье и на Ближнем Востоке, которые находились в пределах радиуса действия дальних бомбардировщиков ДБ-3. Они располагались в Ливане, Сирии, Ираке, Палестине, Египте и на острове Кипр. Бомбить собирались казармы, порты, аэродромы и военные корабли на стоянках. В Бейруте целью должен был стать французский военный городок, в Хайфе – порт, в Алеппо – казармы французских войск. На Кипре наметили три цели: аэродром в Никосии и военно-морские базы англичан в Ларнаке и Фамагусте. В Египте выбрали объекты в Александрии, Порт-Саиде и, разумеется, на трассе Суэцкого канала. В Ираке планировали атаковать несколько военных баз, в том числе аэродромы Хаббания и Шуайба. Кстати, по иронии судьбы, Шуайба с 1942 г. стала местом дислокации советской военной миссии, принимавшей американские и английские самолеты, поступавшие в нашу страну по «ленд-лизу», перед их перегонкой через Иран в Закавказье.

Интересно, что рассматривались и цели в нейтральной Турции. Видимо, считали, что эта страна может поддержать действия англичан и французов против СССР.

Проводился сбор информации о расположении зданий и сооружений, количестве и местоположении зенитных орудий и пулеметов, дислокации истребителей, возможных путях подхода к объектам и характерных ориентирах.

К операции планировалось привлечь шесть дальнебомбардировочных полков (дбап). Первая группа из трех полков (6-го, 42-го и 83-го дбап) должна была сосредоточиться в Крыму, под Евпаторией. Ей предстояло действовать по целям в Турции, Ливане, Сирии, Палестине и на Кипре. Второй группе предстояло разместиться в Армении, в районе озера Севан. Ей определялись объекты атак в Ираке, Египте, а также часть целей в Турции.

Каждый полк по штату имел пять эскадрилий по 12 машин в каждой плюс штабное звено (еще три бомбардировщика) – итого 63 самолета. В общей сложности в налетах должны были участвовать более 350 дальних бомбардировщиков. Все упомянутые полки имели на вооружении новейшие бомбардировщики ДБ-ЗБ последних серий с моторами М-87А и протектированными бензобаками, заполняемыми в случае пулевых прострелов нейтральным газом (для предотвращения возгорания бензина). Многие машины оснастили дополнительными пулеметами и усовершенствованными турелями МВ-2 и МВ-3, которые обеспечивали лучшую защиту от истребителей. На некоторых самолетах имелись автопилоты и радиокомпасы.

Личный состав был хорошо подготовлен. Все полки, кроме сравнительно недавно сформированного 83-го дбап, получили боевой опыт в войне с Финляндией.

В апреле 1940 г. командирам полков сообщили о возможном проведении операций на Ближневосточном театре. Было приказано отобрать наиболее надежных и опытных летчиков и штурманов для планирования налетов. Эти люди осуществили прокладку маршрутов к каждой цели, рассчитали требуемые запасы горючего и варианты бомбовой нагрузки, определили направления заходов и очередность поражения целей. Для каждого объекта подбирали подходящие боеприпасы.

Произвели распределение целей между эскадрильями, звеньями и отдельными экипажами. Самый сложный объект – шлюзы Суэцкого канала достались 1-й эскадрилье 21-го дбап. Ей предстояло пролететь туда и обратно около 3 000 км.

Для первой группы из трех полков основной маршрут проложили через Черное море, затем над территорией Турции (не очень задумываясь о ее формальном нейтралитете), потом над водами Средиземного моря. Далее пути следования полков разделялись. Одному из них предстояло атаковать цели на Кипре, другой шел к побережью Ливана (тогда принадлежавшего французам), а две его эскадрильи направлялись в Сирию (тоже французскую). Третий полк выходил к Хайфе и наносил удары по английским базам в Палестине.

Самолеты второй группы должны были стартовать в Армении и лететь через воздушное пространство Ирана, затем пересечь ирано-иракскую границу на севере и идти по междуречью Тигра и Евфрата. Не долетая Багдада, группа разделялась. Полки поворачивали и расходились в разных направлениях. 21-й дбап пересекал территории Трансиордании и Палестины (нынешние Иордания и Израиль) и выходил к морю. Две его эскадрильи должны были бомбить английские корабли в Александрии, две – атаковать Порт-Саид и одна – разрушить шлюзы канала. Думаю, что вряд ли дюжина ДБ-3, даже при отсутствии мощной ПВО, могла с одного раза вывести шлюзы из строя. Но на бумаге возможно все.

Операцию предполагали осуществить днем и бомбить со средних высот.

В конце апреля командиров экипажей заставили зубрить маршруты и расположение объектов. Каждый штурман должен был тщательно проработать свой маршрут и выучить все необходимые ориентиры.

Поскольку все полки были сухопутными, практики дальних полетов над водной гладью у экипажей практически не имелось. Чтобы исправить этот недостаток, организовали тренировочные полеты над Черным морем. Бомбардировщики взлетали в Евпатории и проходили по замкнутому маршруту, выходя к берегу в контрольной точке у побережья Грузии, а затем возвращались в Евпаторию.

Второй группе предстоял долгий полет над горами и малонаселенной пустынной местностью, Для тренировки ей подобрали маршруты в Средней Азии.

Подготовка становилась все интенсивнее. Несмотря на окончание советско-финской войны, данные разведки неопровержимо свидетельствовали о том, что англо-французские генералы не отказались от планов нанесения ударов по Советскому Союзу. По-видимому, полной готовности они хотели достичь уже в июне.

Но 10 мая немцы перешли в решительное наступление на Западном фронте. Французам удалось продержаться чуть больше месяца. Французская армия была разгромлена наголову, а 14 июня германские войска, практически не встречая сопротивления, вошли в Париж. Британский экспедиционный корпус, бросив почти всю технику, с огромным трудом эвакуировался обратно в Англию. 17 июня Франция запросила перемирия.

Таким образом, один из возможных противников начисто «выбыл из игры», а второму стало не до нас. Это быстро поняло и советское руководство. В конце июня, буквально через несколько дней после капитуляции Франции, подготовку к воздушным операциям на Ближнем Востоке прекратили.

А теперь представьте, чем все это могло обернуться. Что, если бы английские и французские самолеты все-таки успели сбросить бомбы на Баку и Грозный, а советские – на Порт-Саид, Александрию и Бейрут? Страшно даже подумать – Советский Союз мог оказаться во Второй мировой войне совсем в другом лагере, на другой стороне линии фронта. Стала ли бы наша страна глубоким тылом и сырьевой базой государств «оси» или же, вместо знаменитой «встречи на Эльбе», «тридцатьчетверки» Рокоссовского встретились бы с Африканским корпусом Роммеля у Суэцкого канала? Об этом мы уже никогда не узнаем…

Публикацией статьи Котельникова в этой книге мне хотелось еще раз показать, что выбор союзников в 1938–1941 гг. был для Сталина совсем неоднозначным и что планы ударов советских ВВС по ближневосточным военно-воздушным и военно-морским базам и стратегически важным пунктам Британской империи стали ответом на разработанные англо-французским военным командованием планы ударов по советским нефтепромыслам.

Именно эти бомбардировки советских нефтепромыслов плюс бомбардировка Севастополя как опорной базы ВМФ СССР, а также Очакова (куда по Днепру должны были, по моему мнению, выходить суда и баржи с войсками для высадки на Ближнем Востоке) вполне могли стать английской частью боевых действий в день намеченного, но не состоявшегося совместного англо-немецкого нападения на СССР 22 июня 1941 г.

Вполне вероятно, что 22 июня все вышеперечисленные советские авиаполки продолжали иметь цели, намеченные еще весной 1940 г. Существует документ, который может подтвердить это, – записка начальника штаба ВВС Красной Армии генерал-майора авиации Володина начальнику Оперативного управления Генштаба с заявкой на обеспечение топографическими картами частей и штабов авиации дальнего действия Главного Командования. В резолюции, наложенной на нее в Генштабе, написано прямо: «Препровождаю заявку на топокарты для авиакорпусов ДА, которые не входят в боевой состав округов». Если найти приложение к этой записке, очень многое станет ясно (см. Приложение 8). Кстати, 22 июня 1941 г. 6-й, 42-й и 83-й бомбардировочные полки встретили в Тбилиси, оказавшись на 500 км ближе к намеченным в 1940 г. объектам бомбардировки (см. [56, c. 157]).


22 июня 1941 года глазами немцев
(цит. по [60] с указанием страниц)

* * *

Солдаты сосредоточенных на востоке дивизий не могли не почувствовать перемену во взаимоотношениях стран. Один лейтенант писал домой в начале марта:

«Знаете, что я отметил? Что сейчас впервые с тех пор, как у нас улучшились отношения с Россией, русские не принимали участия в Лейпцигской ярмарке. Прошлой осенью и летом они были широко представлены и в Лейпциге, и в Кенигсберге на Балтийской ярмарке. И если проследить то, что пишется в нашей прессе по поводу нашего вторжения в Болгарию, окажется, что на сей раз Москва не поминается. Сейчас мы ведем переговоры с Турцией о том, чтобы войти в Сирию, где “томи” сосредоточили свои самые сильные армии. И вы думаете, русские будут сидеть сложа руки? Как бы не так!»

Несмотря на все эти «любопытные признаки», младший офицер пришел к заключению, что «нет смысла ломать всем голову, главного все равно не избежать. Окончательная победа будет за нами». Другой солдат сделал в том же месяце в своем письме такое признание: «Один русский генерал в нетрезвом состоянии хвалился, если, мол, с Польшей за 18 дней разделались, то с нами, [то есть с Германией] и восьми за глаза хватит. Вот такое приходится сегодня слышать! Все это, конечно, очень интересно, но мы не так уж много и знаем о России (что касается территории, армии, казарм, аэродромов и так далее), о Польше, Голландии, Бельгии, Франции, а теперь – и об Англии мы знали куда больше. Но – как бы то ни было – унывать не стоит – у фюрера все под контролем».

Естественно, подобные высказывания – результат размышлений рядового состава… Офицер танковых войск гауптман Александр Штальберг вспоминает: «В июне поступил приказ, ясно дававший понять, чего нам следует ожидать… Каждый солдат, от простого рядового до командира соединения, должен был освоить русский алфавит. Каждый обязан был уметь читать надписи на картах и дорожных указателях на русском языке. Это, разумеется, говорило само за себя, но разве не подписывали Гитлер со Сталиным пакт о ненападении два года тому назад? Разве не Гитлер лично принимал Молотова в ноябре месяце прошлого года в Берлине, чтобы обсудить с ним, как стало известно впоследствии, вопрос о расчленении Британской империи?»

Лейтенант Ф.-В. Кристианс был твердо убежден, что предстоящая миссия связана с намерением Германии защитить нефтеносные районы Баку от вероятного вторжения англичан (такого варианта я никогда даже не слышал. – А. О.). Поскольку между двумя странами существовал пакт о ненападении, то лейтенант не сомневался, что они беспрепятственно проследуют по территории «дружественной страны», и старательно уложил в чемодан свою летнюю форму и кавалерийскую саблю. «Ходили слухи о том, что нам, дескать, предстоит через территорию России и передислоцироваться в Пакистан», – так считал Эдуард Янке, стрелок-мотоциклист из дивизии СС «Дас рейх». Впрочем, никто ничего не мог сказать с определенностью. «Вроде бы Россия попросила у Германии помощи, но все это были лишь слухи, никто толком в это не верил. Мы поинтересовались у нашего командира взвода: “Так все же, куда теперь?”– “Понятия не имею”», – ответил тот.

«Куда мы собрались? – поинтересовался Гетцт из танкового разведвзвода. – Уж не в Турцию ли? Или в Африку?» Ответов на эти вопросы не последовало. Колонны грузовиков тянулись на восток. «Нам ничего не было известно о том, когда выступать», – объяснял он. Вот позади уже остался Берлин, а их гнали дальше. Более-менее что-то начало проясняться только в Восточной Пруссии, 12-я танковая дивизия начала сосредоточение в лесном массиве близ Сувалок. «Чем ближе к русской границе, тем выше была плотность войск. Никогда прежде мне не доводилось видеть столько техники», – вспоминает бывший солдат этой дивизии Штальберг. Все понемногу стали понимать, в чем дело. Полк Гернера Хельзмана «располагался в 70–80 км западнее Варшавы. Там мы простояли около месяца, и все это время проводились интенсивные учения», – добавил он. «До этого нам раздали карманного формата словари – хоть немного подучиться русскому. Но я так его толком и не освоил, – признался Хельзман, – разве что “Руки вверх!”»

«Неужели еще одна война, вторая по счету за этот год? Я уже сыт ею по горло и предпочел бы заняться чем-нибудь поинтереснее, чем еще год таскать эту форму…»

[С. 22–25]
* * *

Были отчетливо слышны доносившиеся с другого берега голоса, …а где-то в самой крепости (Брестской. – А. О.) звучал громкоговоритель.

Рудольф Гшёпф, капеллан дивизии, отслужил мессу в 20 часов. После этого встретился с офицером медицинской службы, а медики рангом пониже тем временем занимались рытьем ходов сообщений между перевязочным пунктом батальона 135-го полка. Вскоре все собрались в небольшом строении и перебросились парой слов – напряжение становилось невыносимым. В 2 часа ночи они с удивлением наблюдали, как через мост проследовал грузовой состав. «Наверняка с грузами, предусмотренными экономической частью германо-советского договора 1939 года». Окутанный клубами пара паровоз тащил вагоны в Германию. Эта вполне мирная картина никак не вязалась с царившей вокруг подготовкой к предстоящему штурму цитадели на другом берегу…

[С. 73]

Этот грузовой советский состав, проследовавший через границу в 3 часа утра по московскому времени опровергает все домыслы о готовящемся СССР ударе по Германии, но он же ставит под большое сомнение факт наличия Директивы № 1, передача которой западным округам была закончена в 0. 30 этого дня. Ведь даже если предположить, что ее не довели до сведения железнодорожников, забыв направить в НКПС, пограничники о ней были информированы раньше всех и не пропустили бы поезда с ценным грузом к врагу. Значит, такой Директивы, скорей всего, и не было, а составы и с сырьем, и с продовольствием, и с советскими частями и соединениями в эту ночь спокойно пересекали границу – прямо в лапы к врагу!

* * *

Самолет штурмана Арнольда Дёринга (53-я бомбардировочная эскадра люфтваффе) пересек границу в 4 часа 15 минут. Члены экипажа действовали в точном соответствии с полученными инструкциями. «Я, как обычно, провел корректировку курса. Затем, выглянув в окошко, заметил, что землю окутал туман, но цели были все же различимы. Больше всего меня поражало бездействие средств ПВО противника».

[С. 88]

Сталин лично запретил советским ПВО стрелять по пролетающим немецким самолетам, о чем пишет в своих воспоминаниях «Так было» А. И. Микоян.

* * *

В 4 часа 55 минут 12-й армейский корпус докладывал в штаб 4-й армии: «До сих пор складывается впечатление, что неприятель застигнут врасплох». Командование корпуса ссылалось на данные радиоперехвата, в которых неоднократно повторялись такие слова: «Что делать?», «Что нам делать?», «Как действовать?».

Передислокация советских войск в западные округа начала проводиться задолго до немецкого вторжения, и немцы по-разному оценивали этот факт. Убежденные национал-социалисты, такие как, например, лейтенант Ганс-Ульрих Рудель, летавший на пикирующем бомбардировщике и принимавший участие в первом авианалете, на этот счет не сомневался. Он откровенно заявлял: «Хорошо, что мы первыми ударили». Позже, основываясь на своих наблюдениях с воздуха, он напишет: «Все говорило о том, что русские готовились к вторжению на нашу территорию. На кого еще им было нападать на западе?»

[С. 100]

Немцы, так же как и русские, не знали, что советские части и соединения готовили тогда к транспортировке через Польшу и Германию к Северному морю.

* * *

Берндт Фрайтаг фон Лорингхофен, служивший в штабе 2-й танковой группы Гудериана, сделал после войны такое заявление: «Ныне уже нет нужды придерживаться первоначальных взглядов о том, что русские планировали нанесение внезапного удара. Уже очень скоро стало ясно, что они готовились к обороне, но не успели завершить эту подготовку к моменту, когда началось немецкое вторжение. Пехотные дивизии были в основном сосредоточены у границ, а танки находились далеко в тылу. Если бы они собирались нападать, танковые части следовало бы разместить ближе к границам.

[С. 100]

Пехотные части были так близко расположены к границе, чтобы согласно договоренности без шума по ночам пересекать ее через специально организованные проходы и на той стороне границы грузиться в составы, стоящие на немецкой колее. Танкам же предстояло грузиться на железнодорожные платформы в спецзонах на расстоянии 12—150 км от границы либо на баржи у речных берегов.

* * *

Рядовой пехоты Эммануэль Зельдер не сомневался: «Накануне нашего наступления ни у кого и мысли такой не было, что русские собираются наносить какие-то там удары». Напротив, уже первые часы войны свидетельствовали о том, что советские войска оказались совершенно не готовы к такому развитию событий. Отметая прочь гипотезу о «нанесении превентивного удара», Зельдер считает, что «русские на отдельных участках вообще не имели сил артиллерийской поддержки». «Как и мы, – заявил он во время беседы, – русские размещались в лесных палатках. Но в отличие от наших лагерей их лагеря не были даже замаскированы. Повсюду висели портреты Ленина и Сталина, ярко освещаемые по вечерам электрическими лампочками, и красные флаги. Все это находится в абсолютном противоречии с широко распространенным мнением, будто русские готовились к внезапному нападению…»

[Там же]
* * *

В 22 часа нас построили и зачитали приказ фюрера. Наконец-то нам прямо сказали, зачем мы здесь. Совсем не для броска в Персию, чтобы покарать англичан с разрешения русских. И не для того, чтобы усыпить бдительность британцев, а потом быстро перебросить войска к Ла-Маншу и высадиться в Англии.[48] Нет. Нас – солдат Великого рейха ждет война с самим Советским Союзом. Но нет такой силы, которая смогла бы сдержать движение наших армий. Для русских это будет настоящая война, для нас – просто Победа. Мы будем за нее молиться.

(Из воспоминаний ефрейтора Ганса Тойхлера о 21 июня 1941 г. в документальном фильме «Брестская крепость», ВоенТВ, 2008 г.)


22 июня 1941 года глазами советских людей

* * *

Генерал-майор П. В. Севастьянов, в 1941 г. замполит 5-й стрелковой дивизии:

В тот давний и памятный субботний вечер июня по пути на командный пункт дивизии я заехал в штаб пограничного отряда. Неделю назад мы заняли полевую оборону у границы и поддерживали с соседями самый тесный контакт <…>

– Вы очень кстати приехали, комиссар, <…> не желаете ли поговорить с перебежчиком?[49]<…> Он не немец. Литовец, у него какие-то дальние родственники в Каунасе. И – не похоже, что врет. <…>

Перебежчик оказался высоким, худощавым, рыжим и небритым, в крагах и непросохшем мундире – это он вплавь или вброд перебирался через Шешупе.[50]<…>

– Я слышал, что завтра в четыре часа утра, – сказал солдат, – ровно в четыре, начнется наступление по всей границе. Солдатам обещан роскошный ужин со шнапсом <…>. Немцы надеются покончить с вами очень быстро. Им отлично известно расположение вашей обороны и ваши наличные силы. Они знают, что часть ваших войск находится в тридцати километрах отсюда в лагерях Козлово-Руда. Завтра, еще до четырех часов, туда полетят бомбардировщики <…>.

В лагерях действительно проходил учения наш 190-й полк[51]<…> Я должен был увидеться с командиром дивизии полковником Федором Петровичем Озеровым <…> и направился на КП дивизии <…>. В блиндаже загудел зуммер. Выглянул телефонист и позвал комдива. Через две минуты он вернулся…

– Кто? – спросил я.

– Диброва звонит. Звонят уже второй раз. Сперва передали приказание штаба корпуса отвести дежурные подразделения в тыл. Теперь говорят: подразделения оставить на первой линии, но отобрать у них боеприпасы. Чтоб не отвечали на провокацию <…>

Корпусной комиссар В. А. Диброва[52] был членом Военного Совета Прибалтийского округа. Зная его, я не мог поверить, что такой приказ исходил от Диброва или написан при его участии. Я так и не узнал и никогда, наверное, не узнаю, кто мог приказать в ту ночь отобрать боеприпасы у подразделений, уже занявших оборону по всем правилам устава. Теперь это, разумеется, не важно. Скажу лишь, что этого приказа мы не выполнили.

В два часа ночи вновь загудел зуммер. Звонил комиссар погранотряда, сообщил, что пограничники получили приказ эвакуировать свои семьи, как мы намерены поступить со своими? <… >

Именно этот вопрос Озеров и собирался адресовать штабу нашего корпуса. Вопрос был выслушан с некоторым недоумением.

– Вы проявляете излишнюю нервозность, – доносилось с того конца провода <…> эвакуация вызвала бы ненужное беспокойство среди населения…[53]

– Федор Петрович, – спросил я. – Может быть, зря мы беспокоимся, им-то сверху виднее… может, действительно, только провокация?

Комдив посмотрел мне прямо в глаза…

– Что им там виднее? Какие у них основания уверять нас: «Ничто не угрожает, излишняя нервозность, ненужное беспокойство»? Побеспокоишься, когда в тебя снарядами начнут садить. Тут или погибай, или отвечай, как положено солдату. Я предпочитаю второе. <…>

Через час в нашей землянке собрались командиры полков и замполиты – те, кого можно было собрать. Эти люди должны были пойти в окопы, и впервые назвать врага врагом <…> потом занять свои места с оружием в руках и приготовиться к отражению удара <…>.

Небо на востоке стало сереть, уже различались фигуры людей, молча застывших в своих окопах, сидящих за пулеметами; на артиллерийских позициях в густом дубовом кустарнике. Бойцы прикрывали срезанными ветками пушки и гаубицы.

Было без четверти четыре, когда послышался тяжкий, прерывистый гул самолетов. Несколько мгновений спустя они пронеслись над нашими головами.

Самолеты с крестами на крыльях шли целой армадой, они летели тяжело и низко <…>. Ровно в четыре раздался первый выстрел артиллерии, уже для нас, потому что снаряды легли в расположение дивизии <…> били они не по целям, а пока по площади, не жалея снарядов <…> Наши пока не отвечали <…>. Более часа продолжалось это бестолковое швыряние снарядами. Содрогалась земля, визжали осколки и шрапнель, а мы еще ничего не предприняли в ответ.

Часов около пяти меня разыскал адъютант Озерова. По телефону из штаба корпуса, сообщил он, приказано ни в коем случае не ввязываться в бой, так как это не война, а провокация.[54] Я молча кивнул в ответ и продолжал делать то же, что делали все мы, – ждать.

Несколько немецких легких бомбардировщиков прошли вдоль нашего переднего края, аккуратно утюжа его бомбовыми разрывами. Мы не отвечали. Появились два наших И-16 c каунасского аэродрома, и тотчас их сбили «юнкерсы» <…>

Огонь артиллерии так же неожиданно, как и начался, был перенесен в глубину.

Оглохшие, со звоном в ушах, мы приготовились отражать атаку. С холмов, по ту сторону Шешупе, уже спускались густые массы пехотинцев, но они шли не цепями, не рассыпным строем. Они шли батальонными колоннами, держа равнение и дистанции, с барабанным боем. В бинокль были хорошо видны расстегнутые мундиры, распаренные, должно быть от выпитого, лица, засученные по локоть рукава. <…>

Едва первые ряды атакующих достигли нашего берега, как немедленно ожила молчавшая оборона, раздались команды, и советские воины наконец смогли вложить в удар всю силу долго сдерживаемой ярости.

Гитлеровцы явно не ждали ни такой точности огня, ни такой его плотности и мощи. Потеряв сотни солдат в первой атаке, немцы почувствовали, что впереди – тяжелые бои. <…>

Бой разворачивался стремительно. Не прошло и четверти часа, как в него втянулись оба наших стрелковых и артиллерийские полки, поддерживая всеми средствами пограничников. Втянулись без мешканья и паники, так, точно воевали уже не первый месяц. Была минута, радостная и короткая, когда мне показалось: военное счастье улыбнется нам в этот день, фашисты не выдержат, отойдут за Шешупе и надолго закаются лезть снова… Вот только хватило бы сил и снарядов, только бы не сдать, не упустить этого счастья, только бы успел подойти 190-й полк…

Но тут меня вновь разыскал адъютант Озерова. Усталым и каким-то безразличным голосом он прокричал мне в ухо все тот же приказ штаба корпуса: не отвечать, не ввязываться, не давать втянуть себя в провокацию.

Это уже выглядело издевательством. Война началась – объявленная или необъявленная, теперь это не имело значения, – в бой втянулись все наши наличные силы, первая линия стояла насмерть, неся жестокие потери, а кто-то на другом конце телефонного провода продолжал повторять одно и то же.

Вместе с адъютантом по длинному ходу сообщения, кое-где заваленному землей, я двинулся к блиндажу полковника. Комдив, странно невозмутимый в эти минуты, стоял в окопчике, заложив руки за спину.

– Федор Петрович! – окликнул я его. – Да что они там в самом-то деле!

Он даже не повернул головы.

– Это ты о немцах?

– О штабе корпуса. Об этом их приказе.

– А!.. Это я нарочно велел тебе доложить. Чтоб ты в курсе был, если придется отвечать.

– За что отвечать?

– Не знаю. Так они говорят. «Советуем не ввязываться, будете отвечать за последствия».

Я только выругался да развел руками.

– Вот и я так думаю, – согласился Озеров. И перевел разговор на другое: – О сто девяностом что-то не слыхать. Послать бы кого навстречу поторопить…

Через минуту адъютант на мотоцикле помчался к лесу, что раскинулся в семи километрах от нас, навстречу 190-му полку.

– Хорошо бы хоть часа через три иметь его на месте! – вздохнул Озеров.

– Почему именно через три?

– Потому, что начнут охватывать. Вот сейчас, чувствую, в центре чуть полегчало. Теперь они на флангах нажмут. – Комдив взглянул на часы. – Вот только танки что-то не появляются…

Танки не замедлили появиться. Помню, это было около шести часов, потому что именно в шесть еще раз позвонили из штаба корпуса и сообщили, что началась война. Эта новость нас уже не поразила. Гораздо сильнее поразило нас известие, что германская авиация бомбила Киев, Одессу, Минск, Каунас…[55]

В небе снова появились самолеты с черно-белыми крестами на плоскостях и, разворачиваясь, заходили для бомбежки артиллерийских позиций. И вскоре все впереди потонуло в дыму, в пламени, в грохоте. Там умирала первая линия обороны. Едва ли кто-нибудь ушел оттуда живым. Бой перекинулся на вторую линию. Наш НП оказался в самом пекле, а скоро мы и вовсе покинули его…

Люди потеряли счет немецким атакам. Говорили, их было двенадцать в этот день… Мне казалось, идет одна сплошная и непрерывная атака, которая никогда не кончится. Или кончится вместе с нашей жизнью…

Уже все скаты холмов, берега речушки, наши, теперь уже захваченные немцами, окопы первой и второй линий были завалены телами мертвых, когда неприятелю наконец удалось прорвать оборону.

Кажется, именно в этот момент пришел первый приказ отступить… Я помчался на «эмке» к одному из флангов 142-го полка, чтобы выяснить возможность отхода. Как раз к моему приезду гитлеровцы заняли один из хуторов и вышибли оттуда наш батальон.

Капитан С. С. Митрофанов сидел на земле посреди своего изрядно поредевшего войска.

– Сдал хутор, – сообщил он сокрушенно. – Сейчас возьмем обратно.

– Отходить надо, Митрофанов, – сказал я. – Есть приказ.

– Как это «отходить»? Почему?

Он замотал головой, точно силясь сообразить, не сошел ли он с ума; не ослышался ли, оглохнув от пальбы и грохота. Я положил ему руку на плечо.

– Очень просто. Приказ штаба корпуса. Ничего ведь не поделаешь.

– Не может быть такого приказа! Не может быть, чтоб у кого-нибудь язык повернулся отдать такой приказ. Сейчас отдохну и возьму хутор обратно.

Мне не удалось убедить этого, обычно кроткого, исполнительного комбата…

Через несколько минут Митрофанов собрал остатки своего батальона, пошел на хутор и взял его ценой собственной жизни.

Позже я осознал правоту погибшего: его исступленный порыв остановил немцев на час или около этого, они затоптались на месте. Ценой своей жизни капитан Митрофанов выиграл для нас время. И этого-то времени не хватало немцам, чтобы завершить охват 142-го полка. На всем участке дивизии шли ожесточенные бои. В тот миг, когда, казалось, все погибло, примчался наконец на мотоцикле работник штаба дивизии и доложил; к лесу, в семи километрах от нас, ускоренным маршем подходит 190-й полк…

Этого резерва немцы не могли ожидать. Несколько часов назад их летчики разбомбили в щепы опустевшие лагеря в Козлово-Руде и на том сочли дело законченным, а дивизию – оставшейся без резерва. Неожиданный ввод свежего полка, стремительный бросок и удар в центре заставил их стянуть сюда свои силы и несколько разжать клещи. Атаки немцев захлебнулись, а местами им самим пришлось перейти к обороне. Мы знали, что это ненадолго, однако за это время смогли начать организованный отход…

Тот день, самый длинный в году, показался нам годом – день без отдыха, без еды, в грохоте и огне. Мы мечтали как о спасении: скорее бы вечер! Ведь не так это просто – уйти, оставить оборону под непрерывным и все усиливающимся артиллерийским огнем и бомбардировкой с воздуха… Сражались батальоны, роты, группки людей, сведенные вместе прихотливым движением боя. Командиры выводили их постепенно, выбирая время и место, где отход мог бы остаться незамеченным для противника и не принес бы особого ущерба дивизии…

Бой кончался. Небольшие группы прикрывали отход.

За спиной у нас догорали хутора…

К ночи далеко позади остались грозные сооружения укрепленного района – доты, капониры, бетонированные площадки для тяжелых орудий. Орудия там так и не успели поставить, так и не пришли уровские войска (то есть войска укрепрайонов. – А. О.), укрепленный район так и не использовался в обороне. Кто знает, начнись война на три недели позже, может быть, он и стал бы крепким орешком… Сейчас это был только камень, настолько бесполезный, что его даже не имело смысла взрывать при отступлении.

Немцы не преследовали нас. В первые недели и месяцы они воевали днем… Впоследствии им пришлось воевать и ночью. Но тогда, в ту первую ночь, темнота была нашей союзницей.

Мы шли всю ночь и весь день и только в середине следующего дня, едва передвигая ноги, увидели тяжелые форты и стены Каунаса… В знойном мареве расплывался над городскими крышами дым, чадили не потушенные пожары. Мы не знали, что сталось с нашими семьями после первой бомбежки, не знали, цел ли мост через широкий Неман или нам придется переправляться на подручных средствах…

Не доходя несколько километров до Каунаса, мы увидели сожженный разбитый аэродром…

(Неман – Волга – Дунай. М.: Воениздат, 1961, c. 5—24)

Воспоминания замполита 5-й стрелковой дивизии полкового комиссара Петра Васильевича Севастьянова дают яркую и правдивую картину происходившего близ границы на рассвете и в течение дня 22 июня 1941 г. Причем в них нет никакой путаницы в том, кто как себя вел и из-за кого в частях и подразделениях не было боеприпасов. Все кристально ясно: никаких предателей-генералов, которые якобы мечтали на блюдечке поднести Гитлеру советские территории, никаких пьяниц и раздолбаев – начальников артснабжения, из-за чьей халатности в части якобы не завезли снаряды, патроны и бензин. Это приказы из штаба округа, дублируемые штабом корпуса, требовали сделать всё, чтобы не допустить боя, для этого всё и убирали. За всем этим лишь одна фамилия – Диброва, а ведь он участник последнего предвоенного самого секретного совещания в кабинете у Сталина!

А вот комдив Озеров и полковой комиссар Севастьянов не выполнили приказ командования – оставили снаряды и патроны и дали бой напавшему на нашу страну врагу, да еще какой! Приведенные отрывки из воспоминаний генерал-майора П. В. Севастьянова убедительно показывают, какой отпор могли получить немецко-фашистские войска по всей советско-германской границе, несмотря на десятки причин, которыми объясняют катастрофу 22 июня в своих научных исторических статьях и самодеятельных версиях многие современные авторы.

Но из рассказа Севастьянова вырисовывается главная причина, так упорно скрываемая много лет от детей и внуков тех, кто погиб, пропал без вести, был ранен, попал в плен и в окружение или с боями отступал в те страшные дни, – от нас с вами!

* * *

С. М. Борзунов, полковник в отставке, член Союза писателей СССР c 1973 г.:

…Уже шел июнь 1941 года. Наша 32-я тяжелая танковая дивизия 4-го мехкорпуса 6-й армии Киевского Особого военного округа только еще формировалась. Ее полки дислоцировались вблизи западной границы, начиная от Перемышля и до Равы-Русской. Командование дивизии, пограничники и пехотинцы 99-й стрелковой дивизии с тревогой наблюдали, как по ту сторону реки Сан с каждым днем становилось все больше немецких войск.

Полковник Е. Г. Пушкин, командир дивизии, несмотря на запрет высшего командования, под предлогом обкатки новой техники и танков КВ и ИС, а также для слаженности танковых экипажей решил провести дивизионные тактические учения. С этой целью в ночь на 20 июня в дивизии была объявлена боевая тревога.

В отличие от других подобных она отличалась тем, что командному и политическому составу предписывалось взять с собой так называемые тревожные чемоданы. Стало ясно: возможно, предстоят бои. Семейные командиры прощались с женами и детьми, я же стал собираться. Вместе с походным чемоданом взял с собой подаренную в минувшем году командующим округом генералом армии Г. К. Жуковым гармошку, в карман гимнастерки положил фотографию отца, участника Первой мировой войны, кавалера Георгиевского креста и медали «За храбрость», погибшего под Воронежем в годы Гражданской войны… Так для меня началась война…

Хотя по должности я был литературным сотрудником редакции дивизионной газеты, меня на время учений назначили заместителем командира по политической части одного из танковых подразделений. Хорошей тренировкой это оказалось на будущее…

В ночь на 22 июня наша танковая рота и группа десантников расположились на опушке леса недалеко от знаменитой крепости Перемышль и реки Сан.

На мою долю выпала дополнительная обязанность – дежурить у телефона. Так что спать мне не довелось. Как же прекрасно было то последнее мирное летнее утро! Над головой простиралось изумрудно-голубое небо, на разные голоса щебетали птицы, где-то на старой сосне усердно стучал дятел.

И вдруг утреннюю тишину расколола артиллерийская канонада, залаяли минометы, по всей границе разразилась ружейно-пулеметная стрельба. В небе появилась армада фашистских самолетов. Так наши не начавшиеся учения переросли в настоящие бои.

[16, c. 18]
* * *

Маршал артиллерии Н. Д. Яковлев:

…Назначение начальником ГАУ[56] было довольно почетным повышением, но очень уж неожиданным. Ведь всю свою службу до этого я прошел строевым артиллеристом и к вопросам, входящим в круг деятельности ГАУ, почти никакого отношения не имел. Кроме, пожалуй, лишь того, что артиллерийское снабжение округа имело двойное подчинение. С одной стороны, в округе – мне, как начальнику артиллерии, с другой – ГАУ.

…Артиллерия Киевского Особого военного округа по состоянию боеготовности в 1940 году вышла на первое место в артиллерии РККА. Этим я не мог не гордиться. И вот теперь, в преддверии неизбежной войны, мне приходилось оставлять строевую артиллерийскую службу. Уходить от повседневной заботы о ней, менять привычное и знакомое дело на малоизвестное. И это меня беспокоило…

К 19 июня (1941 г. – А. О.) я уже закончил сдачу дел своему преемнику и почти на ходу распрощался с теперь уже бывшими сослуживцами. На ходу потому, что штаб округа и его управления в эти дни как раз получили распоряжение о передислокации в Тернополь и спешно свертывали работу в Киеве.

21 июня около 14 часов приехал в Москву. Буквально через час уже представлялся наркому обороны Маршалу Советского Союза С. К. Тимошенко. В кабинете наркома как раз находился начальник Генштаба генерал армии Г. К. Жуков. Мы тепло поздоровались. Но С. К. Тимошенко не дал нам времени на разговоры. Лаконично предложил с понедельника, то есть с 23 июня, начать принимать дела от бывшего начальника ГАУ Маршала Советского Союза Г. И. Кулика. А уже затем снова явиться к нему для получения дальнейших указаний.

Во время нашей короткой беседы из Риги как раз позвонил командующий войсками Прибалтийского военного округа генерал Ф. И. Кузнецов. Нарком довольно строго спросил его, правда ли, что им, Кузнецовым, отдано распоряжение о введении затемнения в Риге. И на утвердительный ответ распорядился отменить его.

Здесь интереснее даже не то, что нарком распорядился отменить введение затемнения в Риге – он в этот день все отменял, что могло немцев «спровоцировать», – а то, что из пяти западных военных округов ввели затемнение только лишь в ПрибОВО! На взгляд автора, причина этого в том, что именно ПрибОВО находится ближе всего к Англии и в момент начала Великой транспортной операции с 20 июня он мог подвергнуться атаке английской авиации. Любопытно отметить, что единственным местом, где до начала войны все-таки успели ввести затемнение, был Севастополь, тоже военно-морская база, подвергшаяся, по мнению автора, 22 июня 1941 г. налету английских бомбардировщиков.

…Продолжения этого телефонного разговора я уже не слышал, так как вышел из кабинета наркома и из его приемной позвонил Г. И. Кулику. Тот согласился начать сдачу дел с понедельника, а пока предложил к 20 часам приехать в ГАУ и неофициально поприсутствовать на совещании, связанном с испытаниями взрывателей к зенитным снарядам.

На совещании собралось около 30 человек военных и гражданских лиц. Для меня все на нем было ново. Примостившись в углу кабинета, я с недоумением осматривал непривычные штатские пиджаки среди гимнастерок военных. И это можно было понять, ведь за моими плечами было почти двадцать пять лет армейской службы с ее известным порядком и формой обращения. А здесь…

Г. И. Кулик почему-то ни с кем меня не познакомил. То ли потому, что, являясь заместителем наркома обороны и Маршалом Советского Союза, не счел удобным это сделать. Ведь он-то, видимо, хорошо понимал, что сдает должность начальника ГАУ вопреки своему желанию. И кому! Какому-то малоизвестному генералу из войск!

Поэтому, вероятно, и счел, что ему не к лицу рекомендовать такого преемника. Но это, как говорится, было его дело. Важно, что я все-таки присутствовал на данном совещании.

Г. И. Кулик вел совещание с заметной нервозностью, но высказывался крайне самоуверенно, вероятно надеясь, что авторитет его суждений обязан подкрепляться высоким служебным положением и званием маршала.

Слушая путаное выступление Г. И. Кулика, я с горечью вспоминал слышанное однажды: что он все же пользуется определенным доверием в правительстве, и прежде всего у И. В. Сталина, который почему-то считал Г. И. Кулика военачальником, способным на решение даже оперативных вопросов. И думалось: неужели никто из подчиненных бывшего начальника ГАУ не нашел в себе смелости раньше, чем это уже сделано, раскрыть глаза руководству на полную некомпетентность Г. И. Кулика на занимаемом им высоком посту?

Но тут же утешил себя: а все-таки нашлись смелые люди! Справедливость-то восторжествовала!

Была уже глубокая ночь, а совещание все продолжалось. Теперь высказывались военные и гражданские инженеры. Первые давали свои оценки взрывателям, вторые – свои. Спорили подчас довольно остро. Г. И. Кулик не вмешивался, сидел молча, с безразличным выражением на лице. Я тоже вскоре потерял в потоке жарких слов нить обсуждения, да честно говоря, мне, в общем-то, и не была известна суть дела. К тому же и просто устал.

Так проспорили до начала четвертого утра 22 июня. А вскоре последовал звонок по «кремлевке». Кулик взял трубку, бросил в нее несколько непонятных фраз. Со слегка побледневшим лицом положил ее на рычаги и жестом позвал меня в соседнюю комнату. Здесь торопливо сказал, что немцы напали на наши приграничные войска и населенные пункты, его срочно вызывают в ЦК, так что мне теперь самому надо будет вступать в должность начальника ГАУ. И действительно, Г. И. Кулик тотчас же закрыл совещание и уехал.

Я остался один в кабинете начальника ГАУ. Стал думать, что же мне теперь делать, с чего начинать. Никого из личного состава в управлении, кроме дежурных, не было. Между тем за окнами светало, и, если принять во внимание сказанное Куликом, шла война. А телефоны молчат. Позвонил сам наркому, затем – начальнику Генштаба. Попробовал связаться с Н. Ф. Ватутиным, Г. К. Маландиным.

Словом, со всеми, кого знал по работе в КОВО. Все в ЦК. Что же делать? И почему Кулик не объявил о начале войны ответственным товарищам из промышленности, в том числе и наркомам, присутствовавшим на совещании? Да и отпустил их, не представив меня…

…Москва, столица нашей Родины, спит. А там, на западной границе, уже идут бои. Льется кровь красноармейцев. Фашисты наверняка бомбят наши приграничные города, противовоздушная оборона которых отнюдь не несокрушима…

Вызвал недоумевающего дежурного, объявил ему, что являюсь новым начальником ГАУ, и потребовал от него список руководящего состава управления. Он еще больше смутился, когда я распорядился вызвать на 10 часов своих заместителей. На неуверенное напоминание, что сегодня же воскресенье, резковато подтвердил свое распоряжение.

Дежурный вышел.

Ровно в 10.00 ко мне зашли генералы В. И. Хохлов, К. Р. Мышков, А. П. Банков, П. П. Чечулин, комиссар И. И. Новиков. Объявил им о вступлении в должность, познакомился и передал, что сегодня рано утром немецко-фашистские войска без объявления войны напали на нашу Родину. Это сообщение буквально ошарашило моих заместителей…

[136, с. 57–59]
* * *

Герой Советского Союза, генерал-лейтенант авиации Сергей Федорович Долгушин, в начале войны младший лейтенант 122-го истребительного авиационного полка (ИАП) ЗапОВО:

…Накануне войны служил на аэродроме, расположенном в 17 км от границы… В субботу 21 июня 1941 г. прилетели к нам командующий округом генерал армии Павлов, командующий ВВС округа генерал Копец. Нас с Макаровым послали на воздушную разведку. На немецком аэродроме до этого дня было всего 30 самолетов. Это мы проверяли неоднократно, но в этот день оказалось, что туда было переброшено еще более 200 немецких самолетов…

Часов в 18 поступил приказ командующего снять с самолетов оружие и боеприпасы. Приказ есть приказ – оружие мы сняли. Но ящики с боеприпасами оставили. 22 июня в 2 часа 30 минут объявили тревогу, и пришлось нам вместо того, чтобы взлетать и прикрывать аэродром, в срочном порядке пушки и пулеметы на самолеты устанавливать. Наше звено первым установило пушки, и тут появились 15 вражеских самолетов…

[37, с. 26]
* * *

К. А. Закорецкий (Киев):

…Есть информация, что в ночь с 21 на 22 июня 1941 «поднималась» и разворачивалась МПВО в Ленинграде, Москве и, видимо, в Баку. По Ленинграду подробности есть детальные из книжки 1968 года «Оборона Ленинграда» (у меня есть в бумажном виде. И что характерно – сдана в набор она была в 1965-м, а подписана в печать – в 1968-м). По Москве – отрывочные. По Баку конкретного не нашел (вроде бы где-то мелькнуло, но где – не помню). А возможно, что и в Киеве? – мне прислали воспоминания мальчика, которого в ночь с 21 на 22 июня 1941 г. везли из Киева в Житомир. Он войну пережил, но рассказывал, что, когда отъезжали из Киева, все небо расцвечивалось прожекторами ПВО. Это его тогда удивило. И смущает меня якобы бомбежка немцами аэродрома в Жулянах в ночь с 21 на 22 июня 1941 г. А также завода «Большевик». Как я выяснил в музее завода, он 22 июня 1941-го вообще не бомбился. За сведениями по истории аэропорта Жуляны меня отослали в Подольский музей, до которого добраться пока не могу.

В сборнике «Оборона Ленинграда» есть воспоминания генерала Попова (командующего ЛенВО), который подтверждает слова Кузнецова (НК ВМФ), что перед 22 июня 1941 г. из советских портов в спешке уходили немецкие корабли. Командование ЛенВО это якобы оценивало как подготовку немцев к войне против СССР. Но это же можно оценивать и по-другому, как спешное собирание немцами всех кораблей, какие есть, против той же Англии…

[47]

В книге «Великая тайна…» приведено очень похожее сообщение Я. Этингера. Вот отрывок из него:

В июне 1941 года в Минск на гастроли приезжал Московский Художественный театр им. Горького <… >. Второй спектакль мы с родителями смотрели 21 июня 1941 года. МХАТ гастролировал в помещении Центрального клуба Красной Армии, где был прекрасный большой зал. Когда мы вышли из театра, то обратили внимание, что город был ярко освещен мощными прожекторами, в небе летали самолеты. Все это было необычным зрелищем и невольно вызывало беспокойство и тревогу.

[91, с. 316–317]

Скорее всего, в обоих этих случаях на аэродромах, расположенных в черте города, приземлялись самолеты. Поскольку происходило это в темное время суток, взлетные полосы освещались прожекторами. Шла переброска немецких самолетов через СССР на Ближний Восток.

* * *

А вот письмо, которое Артем Сергеев, сын погибшего в 1921 г. члена ЦК Федора Сергеева (Артема) и приемный сын Сталина, прислал в 1940 г. своим друзьям – братьям Микоян, детям члена Политбюро и наркома внешней торговли Анастаса Ивановича Микояна:

Здравствуйте все! То есть Степа, Володя, Леша, Вано и Серго. Я по-прежнему в артучилище. Сижу да дрожу, как бы не получить по какому-нибудь немецкому «пару». Врагов товарищи мои в финскую войну всех перебили, а я родился с небольшим опозданием и не поспел. Но не унываю. Думаю, и мне достанется взять какого-нибудь лорда в «вилочку» и перейти на поражение на серединном прицеле <…>. Учитесь лучше. Чтобы потом бить врага умело и беспощадно!

Ваш друг Артем.

Это письмо было показано в телефильме «Приемный сын Кремля».

То, что Артем Сергеев готовился брать на прицел не «какого-нибудь фона», а «какого-нибудь лорда» четко показывает не антигерманскую, а антианглийскую направленность политики, проводимой в то время, и лично Сталина.

* * *

Илья Старинов:

…1923 год. С этого времени и вплоть до 1941 года неоднократно встречался и беседовал с генералом Д. М. Карбышевым. Он работал в главном военно-инженерном управлении и преподавал в академии им. Ворошилова (Высшая военная общевойсковая академия). Встречался я с ним по поводу своей статьи о новом способе массового подрыва рельсов. Статью эту я направил в военно-технический журнал. Карбышев дал на нее положительный отзыв. Был он в общении по-настоящему прост, внимателен, советовал мне продолжить свою работу и обратить внимание на использование мин для крушения поездов.

Последний раз я видел его 21 июня 1941 года. Мы ехали в одном вагоне поезда Минск – Брест на планируемые с 22 июня учения войск Западного фронта. Много беседовали о текущих событиях, не думая о возможности внезапной войны.

[114]

В книге «Великая тайна…» я привел данные, опровергающие общепринятое мнение, что в последние предвоенные дни генерал Карбышев, самый крупный специалист Красной Армии по фортификационным сооружениям и инженерному обеспечению войск, проверял их боеготовность на западной границе. Согласно самой подробной его биографии, изложенной в книге Е. Решина «Генерал Карбышев», на самом деле с 9 по 21 июня 1941 г. он проверял, главным образом, водные пути в Германию, и в первую очередь Августовский канал.

Великий советский подрывник Старинов свидетельствует, что 21 июня 1941 г. он вместе с Карбышевым ехал в Брест не из Минска, иначе он бы так и написал: ехали из Минска в Брест. В Минске находился штаб округа, где в этот день был и командующий ЗапОВО генерал армии Павлов, которому Карбышев мог докладывать результаты своей инспекции. Скорее, они ехали из фронтового управления ЗФ в Обуз-Лесьне, откуда в этот день к Бресту вела колея, перетянутая на европейскую ширину. Из этого следует, что скорее Карбышев пересек границу не на барже, как я ранее предполагал, а в более комфортных условиях – например, в вагоне пассажирского поезда. Весьма многозначительно и упоминание о планировавшихся на 22 июня учениях. Ведь учения на самой границе – самый опасный вид провокации, а ее в то время боялись больше всего. Если только не имелись в виду совместные учения с немцами, которые, вполне возможно, должны были проводиться по обе стороны границы. Показательно, что собеседники не думали «о возможности внезапной войны», и это наводит на мысль, что военные цели были совсем другие.

* * *

Генерал-майор С. Иовлев:

…Части 64-й стрелковой дивизии в начале лета 1941 года стояли в лагерях в Дорогобуже. Дивизия входила в 44-й стрелковый корпус, которым командовал комдив В. А. Юшкевич (7 августа 1941 года В. А. Юшкевичу было присвоено звание генерал-майора. – А. О.), штаб возглавлял полковник А. И. Виноградов. 15 июня 1941 года командующий Западным Особым военным округом генерал армии Д. Г. Павлов приказал дивизиям нашего корпуса подготовиться к передислокации в полном составе. Погрузку требовалось начать 18 июня. Станция назначения нам не сообщалась, о ней знали только органы военных сообщений (ВОСО). Погрузка шла в лагерях и в Смоленске. Ничто не говорило о войне, но необычность сборов, не предусмотренных планом боевой подготовки, настораживала людей, и у многих в глазах можно было прочесть тревожный вопрос: неужели война?

Наша дивизия в мирное время содержалась по сокращенным штатам. В состав дивизии входили: 30, 159 и 288-й стрелковые полки, 163-й легкоартиллерийский полк на конной тяге, 219-й гаубичный артиллерийский полк на механической тяге, зенитный артиллерийский дивизион, противотанковый артиллерийский дивизион, разведывательный батальон, батальон связи, рота химической защиты и тыловые учреждения. Орудий насчитывалось 102, из них: 152-мм гаубиц – 9, 122-мм гаубиц – 18, 76-мм пушек – 27, 76-мм противотанковых пушек – 12, зенитных орудий – 9, полковых пушек – 9, батальонных орудий – 18, минометов, не считая ротных, – 90. Все части были налицо за исключением саперного батальона, работавшего по укреплению новой государственной границы.

Боевая подготовленность частей дивизии была различна. Артиллерийские части резко выделялись хорошей обученностью и сколоченностью, что объяснялось удачным подбором и высокой подготовкой кадрового офицерского состава. В то же время в стрелковых полках некоторые роты на занятиях и учениях действовали неуверенно.

22 июня, т. е. в день вероломного нападения фашистской Германии на Советский Союз, половина эшелонов дивизии находилась в пути. Утром 23 июня эшелон штаба дивизии с органами и средствами управления проходил через Минск. Город и станцию бомбила фашистская авиация. Во многих местах мы видели пожары. Представитель ВОСО передал приказ штаба округа о том, чтобы части 64-й стрелковой дивизии разгружались на станции Ратомка (между Минском и Заславлем).

В этот же день мы получили приказ командира 44-го стрелкового корпуса комдива Юшкевича на оборону в Минском укрепленном районе…

[52]
* * *

Антон Михайлович Лункевич, в июне 1941 г. работал водителем автомашины на строительстве аэродрома, уроженец д. Винковцы:

…22 июня с утра я уехал на аэродром работать в первую смену, в то время фашистские самолеты сбросили несколько бомб на город, работа приостановилась, шофера с более чем 200 автомашин собрались около начальника транспорта, чтобы узнать причину бомбежки. В метрах двухстах от нас стояли два десятка истребителей, в которых видны были летчики.

Поразительно, что ни один из истребителей, в которых находились пилоты, не взлетел. Причин этого могло быть лишь две: либо у них в баках не было бензина, либо им был дан приказ, запрещающий взлетать.

…В этот момент послышался шум в воздухе. Я повернул голову в ту сторону и увидел около сотни мессершмитов. Они начали обстреливать наши истребители. Шоферы все бросились в ближайший лес, я схоронился под своим АМО-3. Наши ястребки начали взлетать в воздух (все-таки нарушили приказ? – А. О.). Три из них загорелись. Мессершмиты ушли. Я вылез из-под кузова и побежал спасать раненых летчиков. Одного раненого вытащил из горящего самолета. В это время появились двое молодых ребят-стажеров, мы с помощью летчиков загрузили раненых, и я отвез их в госпиталь в Лиде. Когда вернулся обратно, узнал, что несколько наших автомашин уехали в сторону Баранович. На аэродроме застал только 6 стажеров, которые ждали распоряжений. Я с ними погрузил три бочки бензина и бочку автола, забрал стажеров в кузов, тут опять началась бомбежка аэродрома, бомбы начали падать на автопарк, я нажал газ «до доски» и выскочил с опасного места. Приехал в военкомат к майору Цыганкову с целью вступить в армию, но он меня отправил подальше в тыл. На второй день утром я догнал восемь наших автомашин у самого г. Барановичи.

[14]
* * *

Иван Семенович Стрельбицкий, командир 8-й отдельной противотанковой бригады, полковник, войну окончил генерал-лейтенантом артиллерии:

…На рассвете 22 июня я был разбужен гулом моторов. Выскочив в открытую дверь на балкон, увидел самолеты со свастикой. Фашисты бомбили аэродром и вокзал. Бросился к телефону, вызвал командира зенитного дивизиона. Тот ответил, что сам не понимает, что происходит, так как только что вскрыл присланный пакет, в котором говорится: «На провокацию не поддаваться, огонь по самолетам не открывать». Между тем над аэродромом и вокзалом клубился густой дым. Горели самолеты, бомбы продолжали рваться, а зенитки молчали.

Вызвав машину, мчусь на огневые позиции дивизиона. На вокзале два разгромленных пассажирских поезда, слышны стоны, крики о помощи. У развороченных вагонов убитые и раненые. Сомнения и колебания исчезли. Отдаю команду «Огонь!». Зенитчики дружно ударили по фашистам. Загорелись 4 самолета. Три летчика выбросились с парашютами. На допросе они показали, что им было известно о приказе нашего командования не поддаваться на провокацию.

Откуда? Из Сообщения ТАСС от 13 июня 1941 г.? Но оно не было опубликовано в Германии. Или так блестяще работала немецкая разведка? Или все-таки существовал контакт между военным командованием двух стран в части проведения совместных «учений» все-таки существовал?

Поэтому они спокойно бомбили с малых высот аэродромы и поезда.

В первый день войны зенитчиками был сбит майор, командир эскадрильи «юнкерсов», который показал, что бомбардировочной авиации немецкого воздушного флота приказано «не бомбить военные городки, а также не подвергать бомбежке города на территории Западной Белоруссии». Мотив: сохранить не только казармы для размещения своих тыловых частей, госпиталей, но также и коммуникации, склады городов и крупных местечек. Накануне войны в городе появились диверсанты. Они пытались нарушить связь. Из битых кусков зеркал устраивали на крышах ориентировочные знаки для ночной бомбежки. На рассвете 22 июня дорога на бензосклад оказалась перекрытой усиленными нарядами в новенькой форме советской милиции. Колонна грузовиков, прибывших за горючим, выстроилась длинной очередью. Старшины и водители пытались выяснить причины остановки. Но так как в те времена у нас не существовало службы регулирования движения, то водители с заводными ручками набросились на милиционеров и тут-то поняли, что это немцы. Половина разбежалась, остальные сдались.

На другой дороге немцы были в форме НКВД (а может, это и было настоящее НКВД, которое пыталось остановить паническое отступление. – A. О.), и там водители, простояв около часа, вернулись в городок за указаниями…

…На третий день (24), после тщательной авиационной разведки, немцы приступили к бомбежке центра города. В костеле засели диверсанты с автоматами и перекрыли пути отхода на восток. Автоматчики были выбиты. Многие неизвестные активисты принимали участие в этом. Противник снова предпринял попытку пройти через Лиду, но был отброшен. К сожалению, на ст. Лида действительно находился эшелон с танками КВ, без экипажей (на узкой колее? – А. О.). Все это послужило основанием немецкому командованию стереть с лица земли Лиду. На окраине города были сброшены экспериментальные двухтонные бомбы. Диаметр воронки свыше 100 м. В одной из воронок погибла целиком 76-я батарея. Сопротивление гарнизона привело к тому, что центральная часть города была полностью разрушена…

[Там же]
* * *

Мария Ивановна Рунт, секретарь Барановичского обкома ЛКСМБ по пропаганде:

…В 4 утра я проснулась от грохота взрывов, от зарева и криков. В окно увидела: бегут военные, на ходу застегивают гимнастерки, подтягивая ремни. В здании гостиницы (по ул. Чапаева) крики: «Война. Война». Я выбежала из комнаты, даже пыталась успокоить плачущих женщин, говоря им: «Это ученья, маневры». Но кто-то крикнул: «Какие маневры, вон фабрика “Ардаль” горит!» Я схватила свой портфельчик и побежала в горком партии. Было раннее утро, но все работники были уже на местах. Отдавались распоряжения о патрулировании на улицах города, чтобы на улицах было как можно меньше народа, чтобы все имели противогазы. Решено было продолжить работу конференции, никто не думал, что началась война, все думали, что это крупная провокация. И вот в 9 утра, как и намечалось, конференция продолжила свою работу. Заседания проходили под грохот взрывов, несколько раз прерывались. Бомбы падали совсем близко, содрогалась земля, дрожало здание, мы выбегали, падали под кусты и в канавы, после налета продолжали работу. И только в 12 часов, когда было передано правительственное объявление о том, что началась война, работа конференции приняла иной характер. Было привезено оружие самых разных видов и калибров, и начали раздавать делегатам конференции.

[Там же]
* * *

Андрей Яковлевич Рогатин, заместитель начальника по политической части полковой школы 55-го мотострелкового полка 17-й мотострелковой дивизии:

…12 июня 1941 г. 17 мотострелковая дивизия маршем отправилась в западном направлении для участия в учениях, так нам объясняло командование, а мы, в свою очередь, объясняли своим подчиненным. Всем были вручены вещевые мешки, каски, а офицерам – русско-немецкие разговорники… В воскресенье 22 июня полк сделал остановку в лесу северо-восточнее Лиды. Штабная машина связи включила радио. В 12 часов мы услышали выступление тов. Молотова о том, что фашистские войска вероломно напали на нашу страну. По боевой тревоге построились в колонну и форсированным маршем пошли к Лиде. К утру 23 июня части 17 мотострелковой дивизии были в Лиде и ее окрестностях. На станции стояли эшелоны с танками КВ и Т-34, эшелоны сопровождал технический персонал. Все танки были заправлены горючим (вероятнее всего, до начала войны предполагалось танки, подогнанные в составах, двигавшихся по широкой колее, перегружать в составы на узкой колее либо перегонять через границу своим ходом для погрузки в составы на узкой колее там. – А. О.), но отсутствовал личный состав, который мог управлять этой техникой. По приказу комдива 17-й генерал-майора Богданова мы выявили среди солдат и младшего комсостава тех, кто мог сесть в танки и управлять ими, но таких нашлись единицы (бывшие трактористы). Танки спускали с платформ, отгоняли в указанные места, закапывали в землю и пользовали их как орудия.

[Там же]
* * *

Кирилл Никифорович Осипов, секретарь партбюро 245-го гаубичного артполка 37-й стрелковой дивизии:

…Наш полк должен был четырьмя эшелонами переехать в район Бенякони. <… > 21 июня наш эшелон с первым дивизионом и штабной батареей прибыл на ст. Лида, где был временно остановлен по причине занятости места разгрузки на ст. Бенякони. Жизнь в городе шла, ничем не отличаясь от прежних дней. Был субботний день. Вечером личный состав эшелона после ужина спокойно лег отдыхать. Все было готово к разгрузке. Каждый знал, что он будет делать. В 4 часа утра 22 июня нас разбудили сильные разрывы авиабомб. Что произошло? Кто бомбит и что? С таким вопросом я побежал к коменданту станции Лида. Тот сидел у телефона и тщетно пытался у кого-то уточнить обстановку. Но связи с другими городами не было <…>. Часам к 8 утра на станцию подошел пассажирский поезд с многими побитыми вагонами. Как только он остановился, начали выносить убитых и раненых. Теперь уже стало ясно, что началась война. Только к полудню повреждение на железнодорожном пути из Лиды в Бенякони было восстановлено. Эшелон тронулся к месту разгрузки. На ст. Бенякони заместитель командира дивизии полковой комиссар Пятаков нам сообщил, что фашистская Германия напала на Советский Союз <…>. Нам было приказано немедленно разгрузиться и сосредоточиться в 2 км от ст. Бенякони в лесу, привести все в боевую готовность <…>. Пришлось срочно направлять машину на заправпункт в г. Лиду за бензином <…>

…К утру 23 июня машина прибыла с бочками бензина. Командир штабной машины, ездившей за бензином, рассказал, что в городе полная неразбериха. На складе ждут указаний об отпуске военного имущества от своего начальства, но распоряжения нет. У складов скопилось множество машин. Видя такое положение, начальники складов на свою ответственность безо всяких накладных начали отпускать бензин. К утру дивизион был приведен в боевую готовность. Был получен приказ дивизиону совместно со стрелковым полком выйти на ликвидацию воздушного гитлеровского десанта в районе г. Лиды. В 9.00 23 июня колонна вышла в направлении Лиды. Во второй половине дня наша разведка обнаружила гитлеровских парашютистов. Полк развернулся и занял боевой порядок. С опушки леса пошли фашистские танки и броневики. Оказалось, что к выброшенному десанту прорвались танки и броневики.

Невероятная ситуация – либо танки и броневики сбросили вместе с десантом на парашютах, либо они неведомо как просочились и соединились с парашютным десантом. Надо напомнить, что после страшных потерь на Крите десантников – элитных войск, требующих длительной и напряженной подготовки, Гитлер запретил использовать парашютно-десантные войска. В первый день войны немцы выбрасывали с парашютом лишь небольшие разведывательно-диверсионные группы. Так что скорее это были немецкие войска, переброшенные через границу по договоренности 20–21 июня без боеприпасов, а боеприпасы им 22 июня скинули на парашютах.

…Наши гаубичные батареи открыли огонь. Напряжение нарастало. Запасы патронов у бойцов стрелкового полка были на исходе. Пополнение их не организовано. Батальоны отошли в район огневых гаубичных батарей дивизиона, образовав опорные пункты. Трижды фашисты переходили в атаку под прикрытием танков, но каждый раз откатывались, оставляя убитых и раненых. Подбито до 8 танков. Начало темнеть. Получен приказ отходить на Ошмяны…

[Там же]
* * *

Роман Романович Черношей, лейтенант штаба 245-го гаубичного полка 37-й стрелковой дивизии:

…В два часа ночи 22 июня завершили погрузку своего эшелона бойцы и офицеры 245-го гаубично артиллерийского полка (ГАП), в штабе которого я служил. Через час состав оставил Витебск и ушел в заданном направлении. После тяжелой физической работы наши солдаты и командиры крепко спали под перестук вагонных колес. Примерно после девяти часов утра поезд остановился на станции Вилейка. Тут люди высыпали из вагонов и побежали в буфет за покупками. Но на вокзале никого из обслуживающего персонала не было. Окна и двери раскрыты, на полу валялась разбросанная документация железнодорожников.

В Вилейке мы узнали страшную весть о начале войны. Встал вопрос: что делать дальше? Никакой связи со штабами дивизии и 21-го корпуса не было, железнодорожная связь не работала. В такой ситуации командование полка решило продвигаться к месту назначения. Когда эшелон следовал к станции Юратишки, нас обстреляли из пулеметов немецкие самолеты, они летели в сторону Минска. Под вечер поезд прибыл на станцию Гавья. На пристанционных путях ничего не было, кроме одного паровоза, котел которого был пробит малокалиберным снарядом. Никого не оказалось в помещении вокзала…

С наступлением вечера начали разгрузку. Работу эту вели среди путей, потому что погрузочно-разгрузочной рампы на станции не имелось. Все, что выгружали из эшелонов, выносили на руках, выкатывали и прятали в ближайшем лесу.

На второй день войны командир нашего полка полковник Меркулов и начальник штаба капитан Ларионов установили связь с воинскими частями дивизии, которые встретили 22 июня в Лиде и занимали оборону вблизи города. По решению командования мы начали подвозить на лошадях 122-миллиметровые гаубицы у железнодорожной станции Гутно, что находится с восточной стороны Лиды.

Вечером 24 июня на станцию Гавья приехал в грузовой автомашине комиссар дивизии Н. Пятаков. Он хорошо знал меня по службе в штабе и тут же дал задание. Предоставив в мое распоряжение автомобиль ЗИС-5 с шофером и двумя солдатами, комиссар приказал в течение ночи дважды подвезти боеприпасы в район боевых действий у станции Гутно. Хорошо, что до нашего прибытия 17-я стрелковая дивизия разгрузила возле Гавьи значительное количество гаубичных снарядов, а также автоматных и винтовочных патронов. В нашем полку боеприпасов не было, ибо мы выезжали к новому месту дислокации по штатам мирного времени.

[Там же]
* * *
И. В. Болдин (заместитель командующего ЗапОВО)
Так началась война

В тот субботний вечер на сцене минского Дома офицеров шла комедия «Свадьба в Малиновке» <…>. Неожиданно в нашей ложе показался начальник разведотдела штаба Западного Особого военного округа полковник С. В. Блохин. Наклонившись к командующему генералу армии Д. Г. Павлову, он что-то тихо прошептал.

– Этого не может быть, – послышалось в ответ. Начальник разведотдела удалился.

– Чепуха какая-то, – вполголоса обратился ко мне Павлов. – Разведка сообщает, что на границе очень тревожно. Немецкие войска якобы приведены в полную боевую готовность и даже начали обстрел отдельных участков нашей границы…

Невольно вспомнил события последних дней, которые произошли на белорусской земле. 20 июня 1941 года наша разведка донесла, что в 17 часов 41 минуту шесть германских самолетов нарушили советскую государственную границу. Ровно через две минуты появилась вторая группа немецких самолетов. К ним подвешены бомбы. С этим грузом они углубились на нашу территорию на несколько километров.

Командующий 3-й армией генерал-лейтенант В. И. Кузнецов сообщил из Гродно: вдоль границы, у дороги Августов – Сейни, еще днем были проволочные заграждения. К вечеру немцы сняли их. В лесу в этом районе отчетливо слышен шум многочисленных моторов.

Далее, разведка установила: к 21 июня немецкие войска сосредоточились на восточнопрусском, млавском, варшавском и демблинском направлениях. Основная часть германских войск находится в тридцатикилометровой пограничной полосе. В районе Олыпанка (южнее Сувалки) установлена тяжелая и зенитная артиллерия. Там же сосредоточены тяжелые и средние танки. Обнаружено много самолетов.

Отмечено, что немцы ведут окопные работы на берегу Западного Буга. В Бяля-Подляска прибыло сорок эшелонов с переправочными средствами – понтонными парками и разборными мостами, с огромным количеством боеприпасов.

Пожалуй, можно считать, что основная часть немецких войск против Западного Особого военного округа заняла исходное положение для вторжения…

Далее следуют размышления и воспоминания Болдина, из которых понятно, что он всю ночь не спал, однако никто не позвонил и не сказал ему о Директиве № 1 наркома обороны и о том, подтвердилась ли информация об обстреле отдельных участков границы, поступившая 21 июня.

…Из тяжелой задумчивости вывел телефонный звонок. Оперативный дежурный передал приказ командующего немедленно явиться в штаб. Значит, я был прав! Через пятнадцать минут вошел в кабинет командующего. Застал там члена Военного совета округа корпусного комиссара А. Я. Фоминых и начальника штаба генерал-майора В. Е. Климовских.

– Случилось что? – спрашиваю генерала Павлова.

– Сам как следует не разберу. Понимаешь, какая-то чертовщина. Несколько минут назад звонил из третьей армии Кузнецов. Говорит, что немцы нарушили границу на участке от Сопоцкина до Августова, бомбят Гродно, штаб армии (значит, время 4.20—4.30. – А. О.). Связь с частями по проводам нарушена, перешли на радио. Две радиостанции прекратили работу – может, уничтожены. Перед твоим приходом звонил из десятой армии Голубев, а из четвертой – начальник штаба полковник Сандалов. Сообщения неприятные. Немцы всюду бомбят…

Опять ни звука о Директиве № 1 – или она предназначалась лишь для троих членов Военного Совета, находившихся в кабинете, а даже первый заместитель командующего округа знать о ней не должен был? Или, отправленная в 0.30, как утверждал Жуков в «Воспоминаниях и размышлениях», во все западные округа, она еще не поступила? Интересно, что при этом ее текст сохранился лишь в ЗапОВО в виде «Директивы Командующего войсками ЗапОВО командующим 3-й, 4-й и 10-й армий», начинающейся словами: «Передаю приказ Наркомата обороны для немедленного исполнения…», а в конце подписи Тимошенко, Жукова Павлова, Фоминых и Климовских.

Наш разговор прервал телефонный звонок из Москвы. Павлова вызывал нарком обороны Маршал Советского Союза С. К. Тимошенко. Командующий доложил обстановку.

Поразительно, информация идет не снизу вверх – мол, происходит то-то и то-то, а сверху вниз – мол, что бы у вас ни случилось, ни в коем случае не поддаваться на провокацию!

Вскоре снова позвонил Кузнецов, сообщил, что немцы продолжают бомбить. На протяжении пятидесяти километров повалены все телеграфные и телефонные столбы. Связь со многими частями нарушена.

Тучи сгущались. По многочисленным каналам в кабинет командующего стекались все новые и новые сведения, одно тревожнее другого: бомбежка, пожары, немцы с воздуха расстреливают мирное население.

Снова появился с докладом полковник Блохин. Оказывается, с рассветом 22 июня против войск Западного фронта перешли в наступление более тридцати немецких пехотных, пять танковых, две моторизованные и одна десантная дивизии, сорок артиллерийских и пять авиационных полков.

Так без объявления войны Гитлер вероломно напал на нашу страну!

Павлов обращается ко мне:

– Голубев один раз позвонил, и больше никаких сведений из десятой армии нет. Сейчас полечу туда, а ты оставайся здесь.

– Считаю такое решение неверным. Командующему нельзя бросать управление войсками, – возражаю я.

– Вы, товарищ Болдин, – переходя на официальный тон, говорит Павлов, – первый заместитель командующего. Предлагаю остаться вместо меня в штабе. Иного решения в создавшейся ситуации не вижу.

Я доказываю Павлову, что вернее будет, если в Белосток полечу я. Но он упорствует, нервничает, то и дело выходит из кабинета и возвращается обратно.

Может быть, он выходил из кабинета, чтобы, не дождавшись Директивы наркома № 2 о начале боевых действий, рискуя жизнью, дать в 5.25 свою директиву 3-й, 4-й и 10-й Армиям?

Снова звонит маршал С. К. Тимошенко. На сей раз обстановку докладываю я. Одновременно сообщаю:

– Павлов рвется в Белосток. Считаю, что командующему нельзя оставлять управления войсками. Прошу разрешить мне вылететь в десятую армию.

Нарком никому не разрешает вылетать, предлагает остаться в Минске и немедленно наладить связь с армиями.

Тем временем из корпусов и дивизий поступают все новые и новые донесения. Но в них – ничего утешительного. Сила ударов гитлеровских воздушных пиратов нарастает. Они бомбят Белосток и Гродно, Лиду и Цехановец, Волковыск и Кобрин, Брест, Слоним и другие города Белоруссии. То тут, то там действуют немецкие парашютисты.

Много наших самолетов погибло, не успев подняться в воздух. А фашисты продолжают с бреющего полета расстреливать советские войска, мирное население. На ряде участков они перешли границу и, заняв десятки населенных пунктов, продолжают продвигаться вперед. В моем кабинете один за другим раздаются телефонные звонки. За короткое время в четвертый раз вызывает нарком обороны (интересно, почему нарком звонит не командующему округом, а его заму? – А. О.). Докладываю новые данные. Выслушав меня, С. К. Тимошенко говорит:

– Товарищ Болдин, учтите, никаких действий против немцев без нашего ведома не предпринимать. Ставлю в известность вас и прошу передать Павлову, что товарищ Сталин не разрешает открывать артиллерийский огонь по немцам (вот откуда поступали все непонятные команды! – А. О.).

– Как же так? – кричу в трубку. – Ведь наши войска вынуждены отступать. Горят города, гибнут люди!

Я очень взволнован. Мне трудно подобрать слова, которыми можно было бы передать всю трагедию, разыгравшуюся на нашей земле. Но существует приказ не поддаваться на провокации немецких генералов.

– Разведку самолетами вести не далее шестидесяти километров, – говорит нарком…

Наконец из Москвы поступил приказ (Директива наркома № 2?! Жаль только, не указал Болдин время ее поступления. – А. О.) немедленно ввести в действие «Красный пакет», содержавший план прикрытия государственной границы (в Директиве № 2 нет никаких упоминаний ни о «Красном пакете, ни о плане прикрытия! – А. О.). Но было уже поздно. В третьей и четвертой армиях приказ успели расшифровать только частично, а в десятой взялись за это, когда фашисты уже развернули широкие военные действия.

Замечу, кстати, что и этот приказ ограничивал наши ответные меры и заканчивался такими строками: «Никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить».[57] Но о каком прикрытии государственной границы могла идти речь, когда на ряде направлений враг уже глубоко вклинился на нашу территорию!

[15, с. 81–87]
* * *

Петр Николаевич Палий, военный инженер, войну встретил на строительстве военных укреплений под Брестом, вышел из окружения, участвовал в оборонительных боях на Днепре, попал в плен, все годы войны провел в офицерских лагерях. В плену вел себя вполне достойно:

…В начале июня (1941 г. – A. О.) я предпринял поездку по всей длине строительного участка, от Волынки до Ломжи, с целью организации ремонтных и аварийных бригад на местах. Много интересного я увидел и узнал за время своего короткого путешествия.

В Бресте доты строились по самому краю острова. Новое, по уверению Яши Горобца, русло Буга было узкое, всего 40 метров. По ту сторону реки немцы установили наблюдательные посты с оптикой и фотокамерами. «Вот смотри, Палий, когда мы стали ставить опалубку, то соорудили щиты, чтобы они не могли засечь азимуты обстрела, тогда они поставили эти вышки. Мы подняли щиты повыше, а на другой день они удвоили высоту своих башен… Пришлось совсем закрыть всю эту сторону, как зимние теплицы устроили».

На другой стороне была высокая мачта с большим красным флагом, на белом кругу четко вырисовывалась черная свастика. На площадке у мачты стояли несколько немецких военных и в бинокли рассматривали стройку. «Возьми бинокль, Петр Николаевич, посмотри на них, в особенности на офицеров… вот шикарно одеты, сукины дети», – Яша сунул мне в руки большой артиллерийский бинокль…

«А что вот там, под брезентом у них?» – «Пулеметная установка, а вон за теми деревьями, там стоят у них минометы… и так по всей границе. И все на нас направлено… хороши приятели. А?» – «А мы им отравляем эшелон за эшелоном и лес, и уголь, и зерно… Через Черемху проходит 5–8 составов каждый день… Странная история». – «Вот поедешь дальше, там не то еще увидишь… еще более странные вещи». – «Что?» – «Не хочу говорить, сам посмотришь, тогда и подумаешь о странностях. Все знают, но все избегают говорить об этом».

Действительно, было чему удивляться! Когда я приехал на следующий день в Семятичи и подошел к границе, к берегу, то сразу увидал эти «странные вещи». На немецкой стороне, на берегу, аккуратными штабелями были уложены все части и детали… понтонного моста! Даже сами понтоны были установлены на катках, и до самой воды были уложены деревянные слеги! «И здесь, и дальше к Дрогичену, и около Гродзинска… Черт его знает, к чему эта демонстрация, – говорил мне начальник участка – На нервах наших играют… Слухи кругом ходят очень неуспокоительные. Сверху нас успокаивают, а здесь эти мутные слухи шепотом передают, с недомолвками и намеками, создают нервность и беспокойство».

И так по всему строительству. По всей линии новой границы ходили слухи о подготовке немцев к чему-то. И все боялись сказать – к чему. Официально это называлось «распускать провокационные слухи», и все предпочитали говорить недомолвками или просто отмалчиваться, пряча беспокойство и озабоченность…

В Ломже я снова встретился с киевлянином. Жорж Прозан когда-то работал в одном учреждении со мною… «Очень трудно понять, что это такое. Я скажу тебе по секрету, что на собрании партийного актива докладчику из политуправления задавали вопросы по этому поводу, и он всячески увиливал от ответов. А когда один летчик сказал, что он сам не раз наблюдал передвижение крупных воинских соединений, то знаешь, что этот балда сказал? Не поверишь! Он сказал, что это совершенно понятно, что немцы готовят решительный удар по Англии и что здесь идет наращивание резервов для этого удара… А? Как тебе нравится? Удар через Ла-Манш, а резервы под Варшавой…»

Чувство какой-то обреченности и страха было у многих. Немцы, как удав кролика, гипнотизировали работающих на границе своим пристальным взглядом и кольцами своего мощного тела, свернувшегося по ту сторону узкой реки.

[95]
* * *

Л. Бронтман (заместитель заведующего военного отдела газеты «Правда»):

Вчера с Левкой были у секретаря ЦК Белоруссии Горбунова – между прочим, бывшего нашего корреспондента по Белоруссии… Беседовали два часа…

Разговор зашел о первых днях войны. Горбунов вспомнил свои впечатления. Он был тогда в Белостоке. В час ночи вернулся из театра, шла пьеса «Интервенция». Жил в общежитии обкома… В 4 часа утра проснулся от колоссального взрыва. «Вот дураки, переложили аммонала», – и повернулся на другой бок. Второй взрыв, вылетели стекла, и осколком стекла обожгло нос.

– Война!..

Вечером 23 июня Горбунов приехал в Слоним. Там находились армейские склады, они тянулись на 5 км. Сколько было хлеба, Горбунов не помнит, но горючего – 150 тыс. тонн.

На допросе командующий Западным фронтом генерал армии Павлов сказал, что у его войск всего было лишь 700 тонн горючего, а остальное – в Майкопе. А здесь в одном только Слониме 150 тыс. тонн! И командующий округом об этом не знал! Это может означать лишь одно – горючее предназначалось для Великой транспортной операции и им распоряжались другие военачальники.

Он приехал в райком – света нет, народу полно. Почему темно? Нечем замаскировать, сидят и заседают в темноте. Одеяла есть? Есть. Не медля дать свет, завесить окна! Сделали.

Горбунов выяснил возможность эвакуации запасов. Нет никакой возможности. Тогда он предложил поджечь склады и спросил, кто будет за это ответственным. Все молчали, пораженные. Тогда Горбунов возложил ответственность на секретаря райкома и дал час сроку <…> Через час-два, когда Горбунов уезжал из города, он весь был закрыт облаком от горевших складов.

[18, с. 274–277]
* * *

Главный маршал авиации А. Е. Голованов:

…Во второй половине второго дня войны полк поднялся в воздух и лег на боевой курс.

…Горел Минск, горели многие населенные пункты. Дороги были забиты… Наши самолеты подвергались обстрелу из зенитных пушек, отдельные машины атаковались истребителями с красными звездами, и мы вынуждены были вступать с ними в бой, хотя красные звезды были четко видны и на наших самолетах. Один из истребителей был сбит (странно, что Голованов не называет тип сбитого истребителя. – А. О.).

Линия фронта, а стало быть, и фронт отсутствовали. Лишь на отдельных участках шли локальные бои – они были видны нам сверху по вспышкам огня, вылетавшим из жерл пушек и минометов.

На обратном пути, несмотря на сигналы «я свой», наши отдельные самолеты опять были атакованы истребителями с отчетливо видными красными звездами. В полку появились первые раненые и убитые. Очевидно, думали мы, немцы нанесли на свои истребители наши опознавательные знаки, чтобы безнаказанно расстреливать нас (не исключено, что красные звезды наносились на них на советских аэродромах 20–21 июня после ночного перелета для продолжения полета над СССР в дневное время при переброске на Ближний Восток. – А. О.). Было решено открывать по таким истребителям огонь с дальних дистанций и не подпускать их близко.

Мы получили новое боевое задание – уничтожить скопления немецких войск на дорогах и переправах. Стали поступать отдельные доклады экипажей: бомбим колонны, имеющие опознавательные знаки – звезды. Уточняли, правильно ли нам поставлена задача, эти ли участки фронта с войсками мы бомбим? В ответ получали подтверждение, что все правильно и что именно здесь и нужно уничтожать противника.

Скорее всего, речь идет о бомбежках не танковых колонн, движущихся своим ходом, а железнодорожных эшелонов с танками. Это косвенно подтверждает версию о смене железнодорожной колеи на расстоянии 100–120 км от границы. С началом войны такие эшелоны, не успевшие пересечь границу, отгоняли от нее до места, где начиналась советская колея, а поскольку не только перегрузить, но даже сгрузить танки было невозможно, не исключено, что давали команду бомбардировочной авиации разбомбить их, чтобы они не достались врагу.

Много позже, когда фронт стабилизировался, нам стало известно, что не один раз наши наземные войска подвергались бомбардировкам и пулеметному обстрелу самолетов с красными звездами.

А это уже другой возможный вариант: удар наносили немецкие самолеты, которые 20–21 июня по договоренности перелетели границу, перекрасили свои опознавательные знаки на наши и углубились на советскую территорию.

На наш аэродром стали садиться разные самолеты, потерявшие свои части. Подвергся бомбардировке и Смоленск. Город горел. Оставаться далее на аэродроме, на который уже налетали бомбардировщики противника, было нецелесообразно. Штаб корпуса находился еще в городе. Поехал туда. В центре города горел универмаг, под часами которого обычно назначались свидания. По улицам брели толпы людей в сторону Москвы. Женщины и дети несли на себе, везли на тележках, а то и в детских колясках разный домашний скарб. Ошеломляющее впечатление от внезапно нагрянувшей войны и бомбежки, от полыхавших тут и там пожаров, лежащих на улицах убитых и раненых было столь велико, что вещи, которые многие захватили с собой, часто были просто случайными. Какая-то женщина, ведя за руку девочку, несла подушку. Больше у нее ничего не было. За ней шел старик, толкая тележку, на которой пронзительно визжал маленький поросенок. Шла женщина с корытом, видимо и сама не зная, для чего оно ей нужно. Словом, брали первое подвернувшееся под руку, торопясь, чтобы не попасть в лапы немцев…

3 июля, на двенадцатый день войны, я получил неожиданно распоряжение немедленно прибыть в Москву.

Центральный аэродром, на котором сел наш самолет, был замаскирован под поле, где женщины убирают урожай.

В штабе ВВС меня принял Н. А. Булганин, назначенный членом Военного совета ВВС. Я доложил о проделанной боевой работе нашего полка и по задаваемым вопросам понял, что этот человек пока что мало разбирается в вопросах боевого применения авиации. Поговорив со мной, он сказал, чтобы я никуда не отлучался.

Через некоторое время я оказался в Кремле, в уже знакомом кабинете. Народу было много, но я мало кого знал. Многие из присутствующих были небриты, их лица, воспаленные глаза говорили о том, что они уже давно не высыпаются. Оглядевшись, кроме уже знакомых мне лиц узнал, по портретам, Н. А. Вознесенского. С удивлением увидел, что В. М. Молотов одет в полувоенную форму защитного цвета (это единственное известное мне упоминание о Молотове в военной форме, кроме кинокадров торжественного заседания 6 ноября 1941 г. на станции метро «Маяковская». – А. О.), которая ему совсем не шла.

Среди присутствующих резко выделялся Сталин: тот же спокойный вид, та же трубка, те же неторопливые движения, которые запомнились еще с первых моих посещений Кремля до войны, та же одежда.

– Ну, как у вас дела? – спросил Сталин, здороваясь.

Я кратко доложил обстановку и что за это время сделал полк.

– Вот что, – сказал Сталин, – мы плохо ориентированы о положении дел на фронте. Не знаем даже точно, где наши войска и их штабы, не знаем, где враг. У вас наиболее опытный летный состав. Нам нужны правдивые данные. Займитесь разведкой. Это будет ваша главная задача. Все, что узнаете, немедленно передайте нам. Что вам для этого нужно?

– Прикрытие, товарищ Сталин, – ответил я.

– Что мы можем дать? – спросил Сталин Булганина.

– Немного истребителей, – ответил Булганин.

Сталин пошел по дорожке, о чем-то думая. Вернувшись и подойдя ко мне, он сказал:

– На многое не рассчитывайте. Чем можем – поможем. Рассчитывайте больше на свои силы и возможности. Видите, что творится!

Сталин опять заходил. Снова подойдя ко мне, он вдруг сказал:

– Мы дали указание арестовать Павлова. – Голос его был тверд и решителен, но в нем не слышалось ни нотки возмущения, ни тени негодования…

Передо мной, как наяву, возник служебный кабинет в Минске и бритоголовый, с массивной фигурой человек, вызывающий по телефону Сталина, чтобы взять в свое подчинение наш полк, убеждающий его не верить сведениям о сосредоточении немцев на исходных рубежах у наших границ, не поддаваться на «провокации» (скорее Сталин убеждал Павлова в этом. Почему в книге это было дано «с точностью до наоборот» – неизвестно, вероятней всего, на этом настоял цензор. – А. О.). Разговор этот, как помнит читатель, происходил в моем присутствии, и, видимо, Сталин, обладая отличной памятью и уверенный в том, что я все пойму, объявил мне об этом решении Государственного Комитета Обороны (или Голованов не только все понял, но и очень хорошо запомнил понятое. – А. О.).

Больше о Павлове не было произнесено ни слова…

[31, c. 41–45]
* * *

Письмо ветерана авиации дальнего действия, Героя Советского Союза С. И. Швеца маршалу Голованову:

Днепропетровск, 15 декабря 1971 г.

Здравия желаю, товарищ Главный маршал авиации!

Здравствуйте, дорогой мой высокий командир Александр Евгеньевич!

Поздравляю Вас с наступающим уже 1972 Новым годом и желаю здравствовать еще многие, многие годы.

Пишет Вам Ваш летчик Швец Степан Иванович. Вы могли меня и забыть, нас ведь было много, поэтому коротко напомню о себе. В конце 1939 г. я из ВВС был откомандирован в УМВЛ[58] (к В. С. Гризодубовой[59]) и летал там до начала войны, в основном летал в Берлин. Всё видели, и в мае даже я послал письмо В. М. Молотову о том, что мы видели, получил благодарность за бдительность и заверение, что правительству все известно, не надо беспокоиться. Последний мой полет в составе экипажа Н. А. Хорпякова был 21/VI-41 г., а на следующий день – война.

В июле я попал в 420-й полк Новодранова Н. И., при перелете в Казань мой самолет ЕР-2 загорелся в воздухе, экипаж покинул самолет, я попал в госпиталь с переломом двух позвонков и был списан.

Скрывая заключение комиссии, я вернулся в полк, но летать не пришлось, мне не повезло, я подломал самолет ЕР-2 при перегоне из Москвы 15/Х 41 г., затем сломал еще самолет при взлете из Бузулука 23/ХII 41 г. (не слишком ли много небоевых аварий у боевого летчика – будущего Героя Советского Союза?! – А. О.). Вопрос стоял о моем отчислении в тыл. Но этого не случилось. Летать я начал из Иваново 16/I 42 г., был ком. звена, ком. эскадрильи 16-го АП и командиром 2-го гв. АП с декабря 43 г. После травмы (VII 44 г.) попал в госпиталь, затем в резерв и в полк больше не вернулся.

Теперь, возможно, Вы меня вспомнили. Я еще был у Вас вторым пилотом на «Дугласе» (СИ-41) во время полетов на параде 7 ноября 40 г.

Письмо Вам заставила написать Ваша книга. Читая ее, я как бы снова вернулся в ту боевую обстановку 30-летней давности…

[Там же, c. 140]


22 июня 1941 года советские РЛС обнаружили первый налет врага

Одной из загадок катастрофы Красной Армии 22 июня 1941 г., позволившей немцам дойти до стен Москвы, стал первый удар, нанесенный авиацией Германии.

До сих пор непонятно, какие города подверглись первому удару с воздуха на рассвете 22 июня 1941 г.

Наиболее часто называют Киев, Севастополь, Каунас, Минск. Киев, согласно военному варианту песни «Синий платочек», бомбили «22 июня ровно в 4 часа», чего никак быть не могло, ибо от границы до Киева не менее 500 км, и если немецкие самолеты перелетели ее ровно в 4.00, они никак не могли быть над Киевом ранее 5–6 часов утра. О бомбежке Киева 22 июня пишет в своих мемуарах Хрущев, сообщая, что от нее пострадал самолет в ангаре аэродрома, из чего следует, что бомбили не город, а аэродром.

Один мой знакомый, тогда курсант Киевского танкового училища, рассказывал, что 22 июня 1941 г. аэродром в Броварах бомбили во время завтрака в столовой, то есть между 9 и 10 часами утра. Он видел, как везли очень много раненых и объясняли, что бомба попала в столовую, где кроме авиаторов завтракали рабочие, занятые перестройкой аэродрома.

Первая бомбардировка Минска была осуществлена лишь 24 июня в 9.00 утра, хотя есть сообщение о бомбежке 23 июня.

Молотов, выступая в 12.15 с сообщением о начале войны, в числе подвергшихся бомбардировке городов назвал Житомир, Киев, Севастополь и Каунас.[60]

Черчилль в мемуарах написал, что от английского агента в немецком посольстве в Москве стало известно, что, получив утром 22 июня меморандум, которым Германия фактически объявляла войну СССР, Молотов сказал: «Ваши самолеты бомбили сегодня 10 беззащитных деревень». Если бы в первый налет бомбили города, речь шла бы о них. Это косвенно свидетельствует о том, что первому налету подверглись не города, а аэродромы, расположенные недалеко от городов, зачастую рядом с деревнями.

В 60-е годы стало известно, что таких аэродромов, подвергшихся немецкому нападению утром 22 июня 1941 г., было 66. В основном они находились вблизи границы, что позволило немецким самолетам сделать в это утро по нескольку вылетов и нанести тяжелейший урон советской авиации. Во время самых первых налетов удары наносились по нашим истребителям.

При осмыслении этих катастрофических потерь мне показалось странным, что существовавшая в те годы система ВНОС (воздушное наблюдение, оповещение, связь) приграничных округов в этот день не выполнила свои функции и не подала никакого сигнала о приближении армад немецких самолетов к советским границам. Неожиданный ракурс моим размышлениям на эту тему придал эпизод из книги Г. Куманева «Рядом со Сталиным», рассказанный ему П. К. Пономаренко, который в 1941 г. был первым секретарем ЦК КП Белоруссии, а затем начальником штаба партизанского движения СССР.

Он утверждал, что на рассвете 22 июня 1941 г. командующему ВВС ЗапОВО генерал-майору авиации, Герою Советского Союза И. И. Копецу стало известно, что через несколько минут немецкая авиация нанесет удар по аэродромам ЗапОВО, поэтому он отдал команду срочно поднять в воздух все способные летать самолеты и доложил об этом в Москву (видимо, и самому Пономаренко, откуда тот все и узнал).

Однако Москва дала строжайшую команду Копецу немедленно отменить приказ и приземлить самолеты, чтобы не «спровоцировать немцев на войну». Копец отменил свой приказ, советские самолеты сели на аэродромы, и в это время налетели немцы и уничтожили их большую часть. Копец застрелился [70, с. 141].

Следует отметить несколько важных деталей. Во-первых, Пономаренко – твердый сталинец, никогда от вождя не отрекался, поэтому наговорить на Сталина лишнего не мог. Во-вторых, Копец действительно застрелился 22 июня 1941 г. (хотя в справочнике «Герои Советского Союза» деликатно сообщается: «умер (!) 23 июня 1941 г.»).

Вызывал интерес сам факт получения информации K°-пецом об ударе немецкой авиации за несколько минут до его нанесения. Именно размышления на эту тему и дали единственно возможный ответ: информация об ударе за несколько минут до его начала могла поступить с постов ВНОС, если в их составе имелись радиолокационные станции (РЛС).

В опубликованном в Интернете общем перечне приказов Наркома обороны за 1941 г. упоминается приказ № 076, краткое содержание которого таково: «Введение на вооружение новых средств связи и радиопеленгации». Дата его в перечне не указана, но указано, что приказ № 070 был подписан наркомом 22 февраля 1941 г., а № 080 – 3 марта 1941 г. Значит, приказ о принятии на вооружение РККА РЛС ПВО был подписан в конце февраля 1941 г. (По другим сообщениям, это произошло еще раньше, и РЛС РУС-1 участвовала в боевых действиях уже во время Финской кампании в 1940 г.)

Мне удалось найти подтверждение своим предположениям. Оказалось, что на западной границе в то время постоянно дежурили 24 РЛС, в том числе 18 станций РУС-1 (сигнализирующей о самолете противника в момент пролета им радиолинии «передатчик – приемник») и 6 станций РУС-2,[61] обнаруживающих приближающиеся самолеты на расстоянии до 120 км. При скорости самолета 300 км/ч он мог быть обнаружен такой РЛС за 15–20 минут до подлета. Все совпадает.

Второй, даже более важный вопрос: почему руководство в Москве, действуя явно от имени Сталина, дало команду немедленно посадить поднятые в воздух советские самолеты?

Варианты ответов:

1. Действительно боялись «спровоцировать» немцев на удар. Но это маловероятно, ибо когда удар уже наносится, необходимо лишь защищаться или парировать его встречным ударом – ведь он уже спровоцирован.

2. В то время еще не знали, что уже существует почти фантастическое техническое средство – радиолокация, способное обнаруживать самолеты врага за сотни километров, да еще в темное время суток, или не верили в такую возможность. (Есть воспоминания о том, как операторы первых РЛС открывали дверь кабины, чтобы в подтверждение реальности существования самолета, появившегося в виде отметки на индикаторе, услышать «вживую» гул его моторов.)

Это тоже маловероятно, так как если об РЛС знал региональный руководитель ВВС Копец, то в Центре-то уж тем более. Я располагаю свидетельством моего коллеги Л. И. Гнездилова, работавшего в начале 50-х годов в НИИ-17, в отделе, которым руководил главный конструктор РЛС РУС-2 «Пегматит» А. Б. Слепушкин. Так вот однажды Слепушкин рассказывал своим сотрудниками, как демонстрировал перед войной свою РЛС в Кремле – установил ее в центре Ивановской площади и показывал отражение от «местников», в частности показал «дом на Набережной», кинотеатр «Ударник» и т. п. руководителям партии, государства и армии во главе со Сталиным.

3. Сознательно провоцировали немцев на нанесение ими первого удара, что сразу делало Германию агрессором, а Россию – жертвой, с целью объединения со всеми другими государствами, воюющими с Германией.

Как ни странно, в последнее время ряд историков, журналистов и даже военных вполне серьезно доказывают, что все было именно так, и, как ни странно, считают свою версию вполне правдоподобной.

Я категорически с этим не согласен. Этот вариант, на мой взгляд, напоминает старую байку: «Выколю себе глаз – пусть у моей тещи-гадины будет зять кривой».

4. Ответ, который кажется мне единственно возможным: немецкие самолеты 22 июня летели через германо-советскую границу по договоренности между Гитлером и Сталиным. Возможно, они еще с 20 июня начали пересекать границу и приземляться на советских приграничных аэродромах для последующей переброски далее, к южным границам СССР, а затем – в Турцию, Иран, Ирак, к нефтяным полям, откуда снабжалась нефтью средиземноморская эскадра Англии.

Не исключено, что советские самолеты тоже перелетали в это время государственную границу и приземлялись на территории Германии, а также оккупированных ею Польши, Чехословакии и Франции, осуществляя переброску к Северному морю. Недаром ветераны – участники Великой Отечественной войны, находившиеся в тот период в 50–80 км от западной границы, отмечают, что в последние перед войной дни над ними в сторону границы пролетали наши самолеты (а уж где они приземлялись – по ту или эту ее сторону – они не видели). Может быть, еще и поэтому новые аэродромы строили возле самой границы, чтобы с земли нельзя было понять, где приземляются наши самолеты, летящие к границе.

В своих воспоминаниях А. И. Микоян с изумлением говорит о запрете вождя обстреливать пролетающие немецкие самолеты утром 22 июня 1941 г. [82].

Косвенно мою версию подтверждает и маршал Советского Союза К. А. Мерецков, сообщая в своих мемуарах, что перед войной Сталин поручил ему провести инспектирование приграничных округов, в первую очередь авиации ЗапОВО.

Мерецков пишет:

Я немедленно вылетел в Западный особый военный округ. Шло последнее предвоенное воскресенье (то есть 15 июня 1941 г. – А. О.). Выслушав утром доклады подчиненных, я объявил во второй половине дня тревогу авиации.

Прошел какой-нибудь час, учение было в разгаре, как вдруг на аэродром, где мы находились, приземлился немецкий самолет. Все происходящее на аэродроме стало полем наблюдения для его экипажа.

Не веря своим глазам, я обратился с вопросом к командующему округом Павлову. Тот ответил, что по распоряжению начальника гражданской авиации СССР на этом аэродроме велено принимать немецкие пассажирские самолеты.

Это меня возмутило. Я приказал подготовить телеграмму на имя Сталина о неправильных действиях гражданского начальства и крепко поругал Павлова за то, что он о подобных распоряжениях не информировал наркома обороны. Затем я обратился к начальнику авиации округа Герою Советского Союза И. И. Копецу: «Что же это у вас творится? Если начнется война и авиация округа не сумеет выйти из-под удара противника, что тогда будете делать?» Копец совершенно спокойно ответил: «Тогда буду стреляться!»…

Вылетел в Прибалтийский военный округ. Приземлился на аэродроме одного истребительного полка… Командир полка сразу же доложил мне, что над зоной летает немецкий самолет, но он не знает, что с ним делать… Запросил Москву. Через четверть часа поступил ответ: самолет не сбивать…

Я вылетел в Москву. Ни слова не утаивая, доложил о своих впечатлениях и наблюдениях на границе наркому обороны. С. К. Тимошенко позвонил при мне И. В. Сталину и сразу же выехал к нему, чтобы доложить лично. Было приказано по-прежнему на границе порядков не изменять, чтобы не спровоцировать немцев на выступление.

[81, c. 208–209]

Выше уже приводилось сообщение Я. Этингера о том, как вечером 21 июня 1941 г. над Минском кружили самолеты, а прожекторы подсвечивали аэродром, находившийся почти непосредственно в городе, и отбрасывали отсветы на дома. Что это означало, никто не понимал.

Я предполагаю, что это осуществляли посадку на промежуточном аэродроме в Минске перебрасываемые через СССР к Ирану, Турции и Ираку немецкие самолеты по договоренности высшего руководства СССР и Германии. Такие перелеты должны были осуществляться по ночам, чтобы никто не видел их опознавательные знаки, иначе это немедленно дошло бы до Черчилля и лишило неожиданности готовящийся удар по Британии (подобно удару по Франции 10 мая 1940 г.).

Очевидно, что при этом с обеих сторон частям ПВО было запрещено открывать огонь, а авиации – сбивать перелетающие госграницу самолеты.

Вот, скорее всего, почему в эти дни советских летчиков на приграничных аэродромах стали отпускать в увольнения, в авиационных полках проводили техобслуживание, снимали с самолетов пушки и пулеметы, не выдавали горючее и т. д. По той же причине на этих аэродромах с 20 июня самолеты рассредоточивали, завозили в лес – освобождали посадочные полосы. Делалось все, чтобы не понимающие происходящего командиры не отдавали приказ пилотам сбивать самолеты другой стороны, так как это могло привести к боевым столкновениям между «союзниками» и сорвать главный стратегический план – транспортную операцию по переброске советских и немецких войск к Северному морю и на Ближний Восток.

Именно поэтому высшее военное руководство и дало утром 22 июня команду Копецу немедленно посадить поднятые самолеты, так как считало, что в предрассветной темноте немцы летят (как они летели и накануне) на заранее выделенные для этого советские аэродромы.

Скорее всего, для этих же целей 18–20 июня перекрашивались советские самолеты. Не исключено, что подобные работы велись в эти дни и в Германии. Как это ни дико, можно предположить, что договорились даже о смене опознавательных знаков государственной принадлежности для таких самолетов, чтобы они могли беспрепятственно осуществлять полет над территорией страны-соседа в светлое время суток. Естественно, все это делалось в полной тайне с обеих сторон.

Конечно же на рассвете 22 июня Копец знал о том, что такие согласованные перелеты границы немецкими самолетами уже происходили 20–21 июня. Но вполне возможно, что из докладов постов ВНОС, оснащенных РЛС, он понял, что самолетов в это утро летит гораздо больше, чем было оговорено, или что они летят не в тех направлениях, или не на той высоте. Сработали и профессионализм, и интуиция – он почуял смертельную опасность для ВВС округа и принял меры.

Грубый окрик центрального руководства, да еще наверняка со ссылкой на личное указание вождя, приведший к катастрофе вверенных ему ВВС, он воспринял как факт предательства на самом «верху», чего вынести не смог, скорее всего потому и застрелился. Здесь нельзя не вспомнить рассказ маршала Конева о том, как Сталин позвонил ему по ВЧ в сентябре 1941 г. и сказал: «Тов. Сталин не изменник, тов. Сталин не предатель, его просто подвели кавалеристы». Сталин понимал, как могли воспринимать советские военачальники ошибку, допущенную им в последние предвоенные дни. Не исключено, что и послевоенные репрессии обрушились именно на тех из них, кто имел неосторожность беседовать впоследствии об этом периоде с другими.

При изучении обстоятельств самого первого налета на советские территории в Севастополе стал известен еще один случай использования радаров на рассвете 22 июня 1941 г. В «Воспоминаниях и размышлениях» Г. К. Жукова говорится, что «неизвестные самолеты» были обнаружены в 3.00, а в 3.17 (в последнем, 13-м издании этой книги – в 3.07) по ним был открыт огонь. В результате, сбросив бомбы (а точнее, даже не бомбы, а донные мины) в воду у входа в бухту, самолеты улетели. Один-два из них якобы были подбиты и упали в море.

Первое, что вызывает изумление в описании этого налета – словосочетание «неизвестные самолеты». Ведь предупреждение о возможных провокационных действиях со стороны Германии в этот день прошло в виде Директивы наркома обороны № 1, передача которой закончилась в 0.30 22 июня. По какой же причине, несмотря на это, самолеты, налетевшие в 3.00 на Севастополь, стали «неизвестными»?[62]

1. Темнота не позволила разглядеть силуэты, а уж тем более опознавательные знаки.

Хотя где-то мелькнуло сообщение, что рассвет в это время в Севастополе уже начинался. Тогда ответ: силуэты самолетов оказались незнакомыми.

2. Характеристики гула их моторов оказались неизвестными для операторов звукоуловителей ВНОС, и те не смогли их идентифицировать.

Однако простейшие расчеты показывают, что звукоуловители ЗТ-4, ЗТ-5, ЗП-2, состоявшие к 22 июня 1941 г. на вооружении РККА и ВМФ, не могли обнаружить в 3.00 самолеты, оказавшиеся в 3.07 над Севастополем. Скорость бомбардировщиков 300–420 км/ч, то есть 5–7 км/мин. Самолеты, обнаруженные за 7 мин. до подлета, находились на расстоянии 35–50 км. А дальность действия звукоуловителей 10–12 км. Тем более этого не могло произойти, если огонь по самолетам был открыт в 3.17, ибо получается, что эти самолеты были обнаружены, когда находились на расстоянии 85—119 км от Севастополя.

Значит, самолеты были обнаружены постами ВНОС и СНИС не с помощью звукоуловителей, а каким-то другим способом.

Изучение печатных изданий и сообщений Интернета, относящихся к периоду начала войны на Черном море, дало неожиданные результаты. Оказалось, что 22 июня 1941 г. в составе Черноморского флота имелся боевой корабль крейсер «Молотов»,[63] оснащенный радиолокационной станцией «Редут-К» (корабельный вариант РУС-2). Эта станция была введена в эксплуатацию 15 июня 1941 г. и наверняка, учитывая напряженную обстановку, сразу заступила на боевое дежурство. Дальность ее действия составляла 110 км (именно в пределах этого расстояния и были обнаружены «неизвестные самолеты» в 3.00 22.06.41 г.). Информация об этом имеется на интернет-сайте «Крейсер “Молотов”» (http://flot.sevastopol.info/ship/cruiser/molotov.htm).

Эта информация поставила все на свои места. Стало понятно, почему самолеты были названы «неизвестными» в первый день войны и совершенно справедливо таковыми считаются по сей день – из-за своего маршрута. Они летели оттуда, где немецких самолетов просто не могло быть – из Турции!

На индикаторе РЛС «Редут-К» оператор наблюдал отметки от них 17 (или 7) минут и наносил на карту воздушной обстановки координаты цели в виде точек. Именно эти точки дали на карте прямую линию, идущую от Турции. Оператор не политик, он лишь фиксирует происходящее. Эта карта наверняка хранится где-то в военно-морских архивах. А может быть, из-за особой секретности РЛС в те годы, она была уничтожена при сдаче Севастополя.

Результаты этой странной бомбардировки, самой первой, но почему-то самой мирной в этой жестокой войне, вызывали и продолжают вызывать недоумение. В те дни командование объяснило это так: немецкие самолеты во время самого первого налета на Севастополь сбрасывали не бомбы, а донные магнитные мины, чтобы запереть в бухте советские боевые корабли. Но такая версия ничем не была подтверждена – на этих «минах» не подорвался ни один корабль, ни одна мина не была поднята и предъявлена, нет никаких документальных свидетельств. Более того, немцы сами собирались захватить вскоре Крым, какой же смысл им был ставить донные мины, на которых могли подорваться их же корабли?!

Мне удалось найти еще одно упоминание о «неизвестных» самолетах, осуществлявших налет на советскую территорию на рассвете 22 июня. В книге В. Бабича «С морем связанные судьбы» [5] бывший дальнометрист Черноморского флота В. Н. Кириченко вспоминает о первом налете авиации 22 июня 1941 г. на остров Первомайский, находящийся на входе в Днепровско-Бугский лиман, недалеко от портов Очаков и Николаев.

На этом острове стояла батарея тяжелых 203-миллиметровых орудий (в которой служил Кириченко), закрывавшая вход в лиман для вражеских кораблей, и зенитная батарея, обеспечивавшая противовоздушную оборону. Бывший дальнометрист утверждает, что два «неизвестных самолета», шедших с пеленгом 176°, налетели 22 июня в 2.15 ночи. Бомбы они сбрасывали не на батарею, а в акваторию (потом сочли, что это были донные мины[64]). Одна из них взорвалась при ударе об воду. Никакого вреда ни орудиям, ни постройкам, ни личному составу эта бомбежка не причинила.

Я проложил на карте направление, соответствующее указанному пеленгу, и увидел, что эти самолеты либо летели из Турции, либо пролетали над нею, двигаясь с острова Кипр, где находился английский аэродром.

Если бы удалось найти бортовой журнал крейсера «Молотов» с записями оператора РЛС «Редут-К» с проложенным на карте курсом обнаруженных «неизвестных самолетов», то стало бы ясно, летели ли они с одного или с разных английских аэродромов.

То, что это были не немецкие самолеты, косвенно подверждает время их появления над советской территорией. Над Севастополем они появились в 3.07 (или 3.17), то есть в 2.07 (или 2.17) по берлинскому времени, так как двухчасовая разница во времени между Москвой и Берлином в июне 1941 г. сократилась на час из-за перехода Германии на летнее время. Следует принять во внимание также расстояние от румынской границы до Севастополя (приблизительно 200 км), что при скорости самолета даже 400 км/ч требовало еще полчаса полета. Таким образом, для того чтобы появиться над Севастополем в 3.07, немецкий самолет должен был перелететь границу за 1,5 часа до этого (1 час плюс 30 мин.), то есть в 1.30 по берлинскому времени.

Однако в соответствии с указанием ОКХ по плану «Барбаросса» было установлено единое время перелета немецкими самолетами германо-советской границы: сначала 3.00, а затем 3.30 по берлинскому времени. Кстати, в обоих известных сегодня случаях обнаружения на рассвете 22 июня 1941 г. неопознанных самолетов советскими РЛС ПВО с момента их обнаружения до выхода на позицию бомбометания оставалось 17–20 мин. За это время посты ВНОС вполне успевали сообщить о налете своему непосредственному начальнику, а тот – доложить в Москву.

Но при этом на западной границе почему-то запретили не только атаковать приближающиеся самолеты возможного противника, но даже просто поднять в воздух свои самолеты на приграничных аэродромах ЗапОВО, чтобы защитить их от бомб и пулеметных очередей, в результате чего огромное количество советских самолетов было уничтожено на земле.

А на юге, в Севастополе, почему-то, ничего не опасаясь, дали команду открыть огонь, и налет был отбит, не пострадал ни один корабль, ни одно здание.

Что из этого следует? Видимо, подлетающую ночью к западной границе армаду самолетов высшее командование считало дружественной, осуществляющей по тайной договоренности между руководством СССР и Германии передислокацию через нашу территорию. А «неизвестные» (что может, кстати, означать и «летящие к нашей территории с неизвестной целью») самолеты, приближающиеся с юга, сочло за вражеские и разрешило открыть огонь, что и было сделано.

Но последствия оказались прямо противоположными соображениям высшего начальства. На западе «дружественные» самолеты не стали садиться на любезно подготовленные для этого советские аэродромы, а нанесли по ним жестокие удары. Потом вернулись на свои аэродромы, восстановили боекомплект, вновь пересекли границу и ударили уже по другим аэродромам. И так несколько раз в тот роковой день.

На юге же никакого урона советской стороне в первый день войны «неизвестные» самолеты не нанесли. Но поскольку об их пролете никакой договоренности не было, их назвали в первом боевом донесении в 03.00 22 июня «неизвестными», и там без колебаний дали команду: «Открыть огонь!» А куда же делось опасение спровоцировать противника на военные действия? Его не было, так как это был другой противник, против которого, возможно, и готовились начать боевые действия.

А вот одно из объяснений странностей самой первой бомбардировки 22 июня 1941 г. – удара по Севастополю – современными «самыми популярными отечественными историками» (так они названы в аннотации к цитируемой книге):

К Севастополю подходили бомбардировщики «Хейнкель-111»… Их было меньше десятка, от пяти до девяти, по разным данным. Некоторые самолеты из-за затемнения цели просто не нашли. Разумеется, выделенных для удара по Севастополю сил немецкой авиации было недостаточно для погрома, подобного устроенному 7 декабря 1941 г. в Перл-Харборе, даже с учетом разницы в размерах флотов. У немецких ВВС в тот момент были куда более важные задачи на сухопутном фронте, и пытаться уничтожить советские корабли было бы просто безумием. Советский ВМФ был все же куда менее опасен, чем многочисленные самолеты приграничных округов. Немецкое командование поставило перед летчиками задачу напугать противника, а не нанести уже первым ударом непоправимый ущерб. Вместо бомб «Хейнкели» несли мины, которые нужно было сбросить на выходе из Северной бухты. Для усиления психологического эффекта использовались парашютные мины…, а не беспарашютные[65]<… > То есть мины сбрасывались так, чтобы их видели. Расчет, что их увидят, оправдался: от постов СНиС поступило множество сообщений о парашютистах. Затемнение существенно дезориентировало немецких пилотов, и две мины были сброшены на сушу. В 3.48 и 3.52 они самоликвидировались. Среди жителей города появились первые жертвы. О том, что на город и гавань были сброшены мины, а не парашютисты или бомбы, в штабе флота догадались очень быстро. Уже в 4.35 командующий флотом Ф. С. Октябрьский приказал провести траление в бухтах и на выходном фарватере. Однако результат был разочаровывающим и даже пугающим: никаких мин обнаружено не было (вполне возможно, что их и не было там. – А. О.). Дело в том, что траление проводилось в расчете на обнаружение обычных якорных контактных мин, а немцами были сброшены неконтактные магнитные мины. Они взрывались под воздействием магнитного поля корабля. Более того, мины оснащались приборами срочности и кратности, то есть могли взводиться не сразу, а через несколько суток и сработать не под первым кораблем, который над ними проплывал. Хуже всего было то, что у советского флота в первые дни войны просто не было тралов, способных бороться с новейшими минами противника. Первая трагедия произошла уже 22 июня. В 20.30 в Карантинной бухте подорвался и затонул буксир СП-12, прибывший туда в поисках якобы сбитого зенитчиками самолета. Из состава экипажа буксира погибли 26 человек, а спаслись всего 5.

[40, с. 331–333]

А может, буксир искал самолет, который ни в коем случае нельзя было находить?!

Вот такое опосредованное доказательство того, что в налете на Севастополь 22 июня 1941 г. участвовала не немецкая авиация, причем налет этот начался на час-два раньше, чем на западе и не нанес ни малейшего вреда СССР. Напротив, он дал возможность объявить тревогу на всех флотах и во всех приграничных войсках с указанием отбивать все атаки противника, в частности противостоять его авиации. Кстати, доклад Копеца о приближающихся немецких самолетах был сделан через 30–40 мин. после того, как адмирал Октябрьский доложил об обнаружении «неизвестных» самолетов и получил разрешение открыть огонь.

Долгие годы об использовании советских РЛС в начале Великой Отечественной войны даже не упоминалось. Лишь в конце 1990-х годов стало известно, что эффект первого налета немецкой авиации на Москву вечером 21 июля 1941 г. был значительно ослаблен благодаря тому, что приближение вражеских самолетов удалось засечь РЛС РУС-2 «Пегматит», находившейся на боевом дежурстве под Можайском. Это обеспечило возможность через систему ВНОС почти за час до налета дать сигнал тревоги и достойно подготовиться к его отражению.

В приказе наркома обороны № 241 от 22 июля 1941 г. Сталин, вынося благодарность системе ПВО Москвы, отметил, что «вражеские самолеты были обнаружены, несмотря на темноту ночи, задолго до появления их над Москвой». Это могла сделать только радиолокационная станция.

Однако о том, что советские РЛС ПВО четко сработали и в самый первый день Великой Отечественной войны, почему-то никогда не упоминалось.[66] Вполне возможно, что впервые это делается в настоящей публикации, и при этом внятно объясняется причина 68-летней задержки в восстановлении исторической правды по этому вопросу.


Новое о 22 июня от участников и свидетелей событий

Осип Яковлевич Хотинский (Москва, 1919 г. рождения, инженер-полковник в отставке, ветеран Великой Отечественной)


О. Я. Хотинский был одним из первых читателей, позвонивших мне после выхода книги «Великая тайна…» (с моего разрешения ему дали мой номер в редакции издательства «Время»). Он сказал, что моя гипотеза объяснила ему многие непонятности первого дня войны, и начал рассказывать о событиях этого дня, которые пережил или наблюдал лично. Потом мы много раз перезванивались, встречались, он даже пришел на телесъемку обсуждения фильма «Тайна 22 июня», снятого на основе гипотезы, изложенной в книге, и прекрасно там выступил.

Хотинский попал в армию со студенческой скамьи в 1939 г., побывал на Финской войне, провоевал с первого дня всю Великую Отечественную, начав ее старшиной (замполитрука роты) и закончив офицером. После войны окончил факультет боеприпасов Артиллерийской академии им. Дзержинского и дослужился до звания инженер-полковника. Много лет работал представителем заказчика на фирме С. П. Королева, и это немало способствовало тому, что точность и достоверность в изложении фактов стали главными жизненными принципами Осипа Яковлевича.

Я объединил его рассказы о самом начале войны и считаю этот материал, проверенный и заверенный О. Я. Хотинским, ценным историческим документом.

Правдивость этого человека я почувствовал с первых его слов, когда он признался, что, узнав о начале войны… обрадовался.

Обрадовался, потому что накануне его непосредственный начальник – командир батальона Дмитриев (незадолго до этого давший ему рекомендацию в партию) – привез с охоты лисенка, которого решил передать в пионерлагерь дочке. А тут батальон направили на строительство укрепрайона возле самой границы. Хотинского же оставили в лагере (по указанию замполита полка батальонного комиссара Антонова, который готовился к поступлению в военную академию, и Хотинский занимался с ним математикой). Поэтому, уезжая, комбат оставил лисенка на Хотинского, наказав кормить и беречь его. Лисенка посадили в большую корзину, которую сверху много раз крест-накрест перетянули толстой веревкой. Однако утром 22 июня Осип Яковлевич обнаружил, что лисенок перегрыз веревки и убежал, и ожидал «суровой кары» по приезде начальника. А тут вдруг на границе начались события, которые полностью снимали эту проблему.

Я не стал включать этот случай в подборку исторических свидетельств О. Я. Хотинского, но, по-моему, он отлично помогает представить определенную безмятежность того времени и убеждает в достоверности рассказов Осипа Яковлевича о начале войны.

Я коренной москвич, родился в 1919 г., в 1939 г. окончил среднюю школу и в том же году поступил в МВТУ. Однако в конце октября был призван на действительную службу. После обучения на минометчика в запасном полку успел в течение месяца поучаствовать в Финской войне. В июне 1940 г. в составе 222-го полка 49-й стрелковой дивизии вошел в Эстонию, где мы жили в лесу возле города Выру в палатках, сложенных из солдатских плащ-накидок. В конце июля наша дивизия была переброшена в Западную Белоруссию и вошла в непосредственное подчинение 4-й армии Западного Особого военного округ. Наш полк расположился на станции Черемха, командиры квартировались в частных домах одноименного поселка, а красноармейцы жили в больших землянках на 50 человек, которые были до нас вырыты в лесу (полутораметровой глубины котлован, одно бревно и двухскатная крыша; печка; слева и справа одинарные нары, на них матрацы и одеяла; перед нарами полка для обмундирования; по земляному полу бегали крысы). Я был замполитрука минометной роты (четыре треугольника на петлицах, как у старшины). Как было положено в то время, раз в неделю у нас проводились политзанятия: «большевики-меньшевики, бухаринцы-троцкисты, коллективизация-индустриализация» и так далее.

И вот самая большая для меня предвоенная загадка: неожиданно в первых числах июня собрали в зале клуба дивизии в городке Высоком весь политсостав дивизии, в том числе всех, кто проводит политзанятия, и начальник политотдела дивизии поставил задачу: отменить все занятия и провести четыре занятия по теме «О Германии», материал по которой был роздан нам в виде отпечатанных на гектографе нескольких десятков листов бумаги каждому. Интересно, что материал был написан от руки, а уже потом размножен.

Германия от нас – вот она, в тридцати километрах (станция Черемха сейчас на территории Польши). Так вот, в этом политотдельском материале все было сугубо мирным: там излагалось, что такое Германия, какая там природа, какие дороги, какое там население, как живут, какое водоснабжение и т. д. Никаких вопросов по военным аспектам в этом материале не было.

Когда занятия эти начались, бойцы, естественно, стали задавать мне вопросы: «Товарищ замполитрука, так мы что, воевать туда пойдем?» В материалах, которые нам раздали в политотделе, про это ничего не было сказано. Значит, сам соображай! Вот и соображали: «Нет, конечно, мы дружим, у нас же договор о дружбе… Но если вдруг… В условиях сложнейшей международной обстановки» и т. п.

Я в своей минометной роте успел до начала войны провести только два таких занятия по Германии. Мы тогда всё это делали, не понимая, для чего это надо. Ведь даже намека на войну не было. Правда, выдали нам в первых числах июня новые противогазы (в отличие от обычных их маска уши закрывала) и личные медальоны – черные круглые пластмассовые пенальчики, в которые вкладывались два листка пергаментной бумаги с лично заполненными данными владельца, включая домашний адрес (я еще помог нескольким бойцам-узбекам заполнить их). В июне нам улучшили обувь: ботинки с обмотками заменили сапогами, рядовым – кирзовыми, сержантам – яловыми. Правда, тем, кто демобилизовался (в моей минометной роте в начале июня демобилизовалось 4–5 человек), стали в отличие от прежних лет выдавать никуда не годное обмундирование, так как в демобилизационных аттестатах было указание дома сдать военную форму в райвоенкоматы.

Еще одна интересная деталь тех дней. За неделю до войны появились слухи о готовящихся больших учениях.

Сегодня я один из немногих, кто все это видел, кто уцелел в войну и может об этом рассказать, но сегодня, даже еще больше, чем тогда, меня мучит вопрос: ведь в те последние предвоенные дни наше начальство больше всего боялось провокации, способной испортить отношения с Германией или даже столкнуть наши части. А ведь перед самой войной во всех приграничных округах на Западной границе советские солдаты в открытую изучали Германию, почему же никто не опасался, что это может быть воспринято немцами как подготовка Красной Армии к войне с ними?

Четкий ответ на этот вопрос дает гипотеза, изложенная в книге «Великая тайна»: нам тогда было приказано изучать Германию не как будущего врага, а как будущего союзника, через территорию которого нашим войскам придется ехать. И, скорее всего, немцы об этом были информированы советской стороной.

Теперь насчет перешивки железнодорожной колеи. Железная дорога проходила в 500 метрах от расположения нашего полка, и я с полной уверенностью могу сказать, что у нас никаких работ по переводу ее на европейскую ширину до начала войны не проводилось. Но этого и не надо было делать, потому что два полка нашей дивизии, 15-й и 212-й, находились в 10 км от границы, и если готовилась переброска войск через Германию, то, скорее всего, вариант переброски нашей дивизии к Северному морю был таким: своим ходом до границы, там (возле ст. Семятичи. – А. О.) – переход границы в специально организованном проходе (далее своим ходом еще 10 км до ближайшей железнодорожной станции Дрогичин. – А. О.) и погрузка в составы уже на узкой колее.

От нашего же полка, начиная с весны, один батальон постоянно выделяли на строительство укреплений, главным образом ДОТов. Основу такого ДОТа составляли два деревянных сруба, между ними заливался цементный раствор с камнями, сверху – два наката бревен и опять бетон. Должен отметить, что было два варианта работ по строительству укреплений. Первый – у самой границы на виду у немцев, там работали красноармейцы, командовали сержанты, а командиры даже не присутствовали. Там работали скорей для виду с весьма частыми перекурами. Второй – в глубине нашей территории, где шла непрерывная интенсивная работа почти без перекуров, работали на равных красноармейцы и сержанты, а руководили командиры. За пять дней до начала войны на границу для строительства укреплений ушел очередной батальон нашего полка (1-й), почему-то в полном боевом виде: с пушками-сорокапятками, минометами и станковыми пулеметами (до этого уходившие на строительство укреплений имели при себе только личное оружие без патронов: бойцы – самозарядные винтовки и автоматы ППД, командиры – пистолеты и наганы). На этот же раз бойцы в подсумках и дисках имели боевые патроны. Тогда это объяснялось предстоящими учениями, а в свете новой гипотезы – может быть, они уже готовились перейти границу и грузиться в поезда на узкой колее.

Тем более что ушедших я больше никогда не видел, впрочем как и всех других служивших в нашем полку. Да и вся наша 49-я стрелковая дивизия погибла (почему-то пишут, что в июле 1941 г.), никогда за всю свою долгую жизнь, в том числе на встречах ветеранов в День Победы 9 мая у Большого театра и в ЦПКиО им. Горького, я не встретил ни одного человека, служившего в 49-й сд. Я сам остался жив лишь по случайности – в первый день войны начальник политотдела отправил меня формировать, отправлять и сопровождать в эвакуацию эшелон с семьями командиров.

А вот еще несколько загадок первого дня войны.

Проснулись мы от непрерывной стрельбы 76-миллиметровых зенитных орудий. Где они находились – неизвестно. Немецкие самолеты начали бомбежку в 4–4.30 утра, но бомбили не наш полк, а рядом, очевидно аэродромы и склады. Некоторые варианты бомбежки в тот день были довольно специфичны. Так, например, c интервалом в 20–30 минут неоднократно появлялся самолет на малой высоте и в одном и том же месте напротив расположения нашего полка, примерно в одном километре от железной дороги, сбрасывал одну мощную бомбу. Это повторялось регулярно в течение полутора часов, и наконец в 7 часов над этим местом взметнулось до небес (метров на 200) огромное яркое пламя без дыма. Удивительно, но почему-то в это время зенитки молчали (вообще, в этот день прошел слух, что там, где в первые часы войны зенитки стреляли по пролетающим немецким самолетам, появлялись особисты и расстреливали командиров батарей, без приказа сверху открывших огонь).

Оказалось, что в этом месте находился огромный склад горючего (каких, по воспоминаниям генерала Сандалова, во всем нашем округе было четыре), очевидно, он имел мощное железобетонное перекрытие, которое с трудом удалось пробить. Тогда все это было недоступно человеческому пониманию…

Пытались потушить огонь, но куда там! Командиры нашего полка жили на постое в деревне, пока за ними сбегали, пока построились, было уже около 9.00. Приказали получить на полковом складе патроны, я получал на оставшихся в лагере от нашего батальона больных бойцов, так каптенармус не давал, требовал расписок. Я что-то накалякал и получил-таки. Когда шел назад, встретился знакомый грузин из полкового оркестра (он там ударял в литавры), который вез тележку с патронами и гранатами и сказал: «Дорогой! Бери сколько надо!»

Я уже говорил, что наш полк жил в землянках, но с началом лета считалось, что мы находимся в летних лагерях, поэтому распорядок дня строился по сигналам трубы: «подъем», «обед», «отбой». Так вот, в первый день войны, когда мы построились и два батальона были готовы к уходу в сторону границы, вдруг раздался сигнал «тревога» в исполнении все той же трубы. Бойцы в строю смущенно улыбались.

Еще одна загадка. 22 июня, когда я по команде командира полка готовил к эвакуации семьи комсостава полка, в 10 часов подали состав, состоявший из теплушек и открытых платформ. На станции Черемха 22 июня одновременно формировалось несколько составов для эвакуации. Я никак не мог понять, откуда на маленькой станции вдруг оказалось так много вагонов и платформ. Прочтя книгу «Великая тайна», я понял, что вагоны эти могли быть подогнаны к границе (участок Семятичи – Черемха) для погрузки в них немецких войск, которые вместо нападения на нашу страну должны были перейти границу своим ходом и грузиться в эшелоны для переброски через СССР на Ближний Восток (нашему эшелону с членами семей все же удалось проскочить Минск и доехать до ст. Нижний Ломов Пензенской области)…

Еще одно яркое и странное впечатление того дня. Перед самой подачей состава над советской территорией примерно в 10–15 км от границы на недосягаемой высоте вдоль границы медленно проплыл на север огромный четырехмоторный самолет, сопровождаемый истребителями…

Невероятные факты, но все это было в тот роковой день 22 июня 1941 года! Это к нему можно отнести слова Наума Коржавина:

И стало ничего не видно
Всем, даже главным на Руси,
И стало глупым быть не стыдно:
Понял – сполняй! А нет – спроси.

К сожалению, спрашивать было не у кого. Каждый должен был решать сам.

* * *

Леонтий Михайлович Матиясевич (1917 г. рождения, Москва, ветеран Великой Отечественной войны, инженер-полковник в отставке, кандидат технических наук, научный сотрудник Центрального дома авиации и космонавтики).


Наше знакомство состоялось тоже по телефону. Леонтий Михайлович, прочитав мою книгу, позвонил в издательство и попросил передать мне номер его телефона для разговора о книге. Я позвонил ему, мы долго разговаривали. Он сказал, что для него, человека, видевшего войну с ее первых минут вблизи границы, моя книга очень интересна и что главное в ней – поиск истины, а не подыгрывание какой-то существующей концепции начала войны.

Я сказал ему, что считаю свидетельства очевидцев первого дня войны историческими документами (а свидетельства тех из них, кто находился вблизи границы, – вдвойне важными документами) и что делаю все, чтобы собрать их. Он начал мне рассказывать о том, как 22 июня 1941 г. начиналась война под Белостоком. Я записывал, но вдруг он сказал мне: «Не надо записывать, я подарю вам журнал с моей статьей на эту тему». Мы встретились в Центральном доме авиации и космонавтики, где он работает, и долго беседовали с ним и его коллегами. (Кстати, оказалось, что он родной брат знаменитого подводника Героя Российской Федерации Алексея Матиясевича – командира подводной лодки «Лембит»). При прощании он подарил мне журнал «Военно-исторический архив» № 5 за 2004 г. со своей статьей «Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим».

Ниже с позволения автора приведены выдержки из нее.

…Возникает вопрос: а, вообще, правомерно ли было в июне 1941 года бояться, что осуществление каких-либо, хотя бы элементарных оборонительных мер, необходимых для отражения внезапного нападения, могло явиться провокацией войны? Определенный ответ на этот вопрос дают события накануне войны, в которых мне, в то время студенту Московского института инженеров геодезии, аэрофотосъемки и картографии, пришлось участвовать.

В соответствии с постановлением ЦК ВКП(б) и Совнаркома СССР в конце марта 1941 г. нас сняли с учебы, и уже 4 апреля мы выехали в город Белосток. Получив там новенькие геодезические инструменты и задания, разъехались по своим объектам в Западной Белоруссии. Официально у нас был 12-часовой рабочий день без выходных. В сжатые сроки была завершена съемка, привязан к местности проект стационарного аэродрома и началось его строительство. Работали в три смены; были завершены земляные работы, производилась укладка бетона во взлетно-посадочную полосу, рулежные дорожки и стоянки самолетов <…>.

Итак, в непосредственной близости от границ велось массовое строительство стационарных аэродромов (всего в Западной Белоруссии и Западной Украине планировалось построить 190 аэродромов); важнейшие объекты наших приграничных областей систематически фотографировались воздушными разведчиками; наше строительство у границ было хорошо известно, за ним велось наблюдение. Спрашивается, чем же еще в большей степени, чем этим «оборонительным» строительством и массами войск в приграничных областях, можно было провоцировать войну? (Если же немцы были проинформированы об этом советской стороной – всё нормально. – А. О.)

… Вечером 21 июня 1941 года, вернувшись с работы, я присел рядом с дедом – главой большой белорусской семьи, в доме которой, недалеко от границы с Восточной Пруссией, мы жили. Дед спросил: «Товарищ Лёня, а не будет ли войны с немцем?» Мой ответ был примерно таким: «Мы на немцев нападать не собираемся, Гитлер побоится напасть на нас».

На рассвете 22 июня проснулся под удаленный гул артиллерийской стрельбы. Вдалеке шли группами двухмоторные самолеты, похожие на появившиеся недавно у нас бомбардировщики, вокруг них вспыхивали разрывы снарядов. Решил – начались большие маневры, о которых писали в газетах. Но когда по дороге в штаб стройки, на которой работал, мимо меня на высоте 20–30 метров пролетела пара остроносых истребителей, похожих на новые МИГ-1, удивило: на маневрах бывают «синие» и «красные», но зачем на фюзеляже крест, а на хвостовом оперении свастика? Подлетая к штабу, они дали очередь из пулеметов, появились раненые. Радио у нас не было, проводную связь ночью кто-то обрезал, и мы гадали – что это, пограничный инцидент, или началась война?..

Рассказав о том, что увидел лично 22 июня 1941 г., Леонтий Михайлович анализирует существующие объяснения происшедшей в этот день катастрофы Красной Армии и всей страны:

Сегодня наиболее распространены две точки зрения (версии), объясняющие причины случившегося; возможна и третья, менее известная версия.

Первая – Сталин и партийно-государственное руководство всё делали для обороны страны и не приняли необходимые меры для отражения ожидавшегося нападения из-за боязни спровоцировать этим Гитлера на развязывание войны.

Вторая – Сталин и партийно-государственное руководство готовились не к обороне, а к нападению на Германию, но не успели его осуществить.

Третья – корни всего происшедшего кроются в событиях августа – сентября 1939 года <…>.

Можно предположить: впечатляющие успехи в расширении базы социализма, легко достигнутые в результате соглашений с Гитлером в 1939 г., предложение его о присоединении к «Тройственному пакту», сулившее нам новые выгоды, заинтересованность Германии в наших поставках и, наконец, серьезная опасность для нее – ведения войны на два фронта – все это оказалось столь убедительными аргументами для Сталина, что он просто не мог поверить в то, что Гитлер еще в 1941 году, не завершив войну с Англией, предпримет нападение на нас.

Конечно, это только предположение, но реальностью является полученный нами исторический урок: выбирать в качестве союзников и друзей государства, руководимые агрессивно настроенными, исповедующими человеконенавистнические, фанатические идеи людьми, даже если это дает существенные сиюминутные выгоды, не только аморально, но и чрезвычайно опасно для страны.

Анализ и выводы уважаемого ветерана весьма близки новой гипотезе начала войны, высказанной в «Великой тайне…»

* * *

Евгений Петрович Соловьев (Москва, 1915 года рождения, ветеран Великой Отечественной войны, ветеран Балтийского флота, пенсионер)


С Евгением Петровичем я разговаривал всего лишь один раз по телефону и попросил его рассказать о самых важных впечатлениях первого дня войны. Вот его короткий рассказ:

22 июня 1941 г. я служил в Таллинне в штабе Балтийского флота. Корабли были, как говорят моряки, «на товсь», то есть в боевой готовности, даже их двигатели были запущены, но мы находились не на казарменном положении. Поскольку был выходной день, мы даже пошли в купальню, а потом в ресторан.

На рейде стояли немецкие суда, на них катерами и шлюпками перевозили собранных заранее в городе людей с немецкими фамилиями. Во второй половине дня немецкие суда ушли в море.

Налет вражеской авиации начался к вечеру. Бомбили стоянку наших боевых кораблей, но повреждений почему-то не было. Мы посчитали, что причиной этого была отличная работа наших средств ПВО, но потом оказалось, что с самолетов бросали не бомбы, а магнитные мины.

Это очень похоже на то, что происходило в тот же день в Севастополе и Очакове, – советские корабли почему-то не бомбили, пользуясь внезапностью нападения, а якобы блокировали в местах стоянок установкой магнитных мин, да еще неизвестно когда взрывающихся. Именно поэтому в первый день войны в советском ВМФ не было потерь, которые появились уже на следующий день. Вот и разберитесь, уважаемые читатели, чьи самолеты скорее могли так поступить – немецкие или английские?

* * *

Александр Михеевич Рязанцев (Москва, 1918 года рождения, ветеран Великой Отечественной войны, пенсионер):

Работал 54 года в НПО (ныне ОАО) «Фазотрон-НИИР» – с 1954 г. Воевал в Действующей Армии всю Великую Отечественную войну с первого по последний день. 22 июня 1941 г. был младшим политруком штабной батареи 1425 (?) отдельного артполка БМ (большой мощности), базировавшегося в г. Новоград-Волынском, куда прибыл в середине мая 1941 г. после окончания Горьковского военно-политического училища им. Фрунзе.

На рассвете 22 июня 1941 г. наш полк подняли по боевой тревоге. Полк был вооружен старыми английскими 203-миллиметровыми орудиями «Мидель», в штабной батарее была лишь одна 76-миллиметровая пушка – учебная. Кто-то сказал, что на железнодорожной станции стоит эшелон с новенькими 76-миллиметровыми пушками. Пошли, сняли с платформ эшелона 12 пушек, прицепили их к автомашинам ГАЗ-АА и двинулись к фронту пешком следом за пехотным полком. В 12.00 появились пять самолетов с красными звездами на крыльях. Все обрадовались, даже зааплодировали. А самолеты зашли в хвост колонне и два раза прошлись над ней, швыряя бомбы (осколочные) и поливая из пулеметов. В колонне уцелело очень мало бойцов. Пушки же почти не пострадали.

Утром 23 июня пришли в Луцк.[67] Дали снаряды, начали оборонять Луцк от немцев. Полуторки регулярно подвозили снаряды. Однако через два дня машины вдруг вернулись пустыми, и шофера объяснили, что склад захватили немцы, неизвестно откуда появившиеся в нашем тылу (посчитали, что это немецкий десант).

Неожиданно Луцк тоже почему-то оказался в окружении. Началось отступление, все перемешалось. Встретился полковник Козлов из другой части, который собрал целую часть из отступающих. Сильно бились, потом Козлов дал команду разбиться на мелкие группы и выходить к своим. Наконец просочились к своим…

Так началась моя долгая война.[68]

* * *

Марк Маркович Зильберман (г. Рязань, инженер-физик, член-корреспондент АЭН, кандидат технических наук, 1930 г. рождения, уроженец г. Новоград-Волынский):

Когда началась война, наша семья жила в г. Новоград-Волынский. Мой отец служил военным врачом в 9-м мехкорпусе, которым командовал генерал-майор Рокоссовский, впоследствии Маршал Советского Союза. 23 (или 24) июня 1941 г. была объявлена воздушная тревога, но вдруг над городом появились самолеты с красными звездами. Мы очень обрадовались и даже не стали залезать в подпол, который отец открыл в ожидании налета немецких самолетов. Однако краснозвездные самолеты вдруг стали снижаться и начали строчить из пулеметов (было хорошо слышно, как пули со звоном отскакивают от булыжной мостовой) и кидать бомбы. Одна из них попала в соседний дом, взрывной волной меня снесло в открытый подпол, и я очень больно ударился.

Чтобы отогнать налетевшие немецкие самолеты, поднялись наши самолеты, но они летали гораздо медленнее, и немцы стали их сбивать.

Так и осталось для меня на всю жизнь загадкой – почему самолеты с красными звездами бомбили советский город и сбивали советские самолеты.

По совпадению воспоминания А. М. Рязанцева и М. М. Зильбермана относятся к одному городку – Новоград-Волынскому, что увеличивает достоверность описанных ими случаев бомбардировки советского города и воинских частей немецкими самолетами с красными звездами. Наиболее вероятная причина этих бомбежек – расположение в непосредственной близости от этого городка Новоград-Волынского укрепрайона, построенного до 1938 г. Этот укреп-район в отличие от многих других не был демонтирован и состоял из несколько сотен долговременных оборонительных сооружений с установленным пушечным вооружением. Пулеметы и боеприпасы хранились на складах. Все это могло создать большие трудности для продвижения немецких войск, в частности танковой группы Клейста.

А вот почему этот городок бомбили немецкие самолеты с красными звездами? Мой ответ известен: потому что это были немецкие самолеты, которые по договоренности перелетели 20–21 июня 1941 г. границу, на приграничном аэродроме у них были закрашены кресты и свастики и нанесены красные звезды для того, чтобы продолжить полет над СССР в сторону Ближнего Востока. Очень хотелось бы услышать объяснение новоград-волынского феномена из уст профессиональных историков, не признающих новую гипотезу начала войны.

* * *

Владимир Дименков, радиожурналист (1961 г. рождения, Москва):

Все это происходило, когда мне было одиннадцать лет. Пространство между первым и вторым нахабинским лесом выходило аккурат на ворота второй площадки ВНИИ им. Карбышева. Сейчас нет ни ворот, ни площадки. Общая площадь междулесного пространства была для меня тогда просто огромной. Сейчас я могу его примерно оценить как почти километр в длину и метров сто в ширину.

Там была свалка из «танкеток», как мы их тогда называли. Теперь я знаю, что это были амфибии, но тогда из-за гусениц и некоторого сходства с танками мы их называли «танкетками». В длину гусеницы этих танкеток были примерно как у Т-34, в высоту – раза в два ниже, в ширину – тоже раза в два тоньше, и соответственно были меньше траки и колеса-ленивцы.

Мы в них забирались и играли в войну. Почти все это пространство было буквально завалено этими «танкетками». Были даже навалены одна на другую. Когда мы доигрались до моего сильнейшего ушиба и до перелома руки Андрея Андреева, который учился в параллельном классе, отец запретил мне там играть в войну. Но самое интересное то, что отец мне тогда заявил, что и сам там играл – в сорок первом году, когда их было там намного больше. Часть их после войны сдали на металлолом, часть увезли на нужды инженерных войск периферийных военных округов. Мы, оказывается, играли уже на остатках былого величия. Играл, между прочим, мой отец в сороковом году на этих же танкетках с самым младшим из братьев знаменитой семьи Волковых, в которой все семеро сыновей погибли на войне.

Как самое примечательное мне вспоминается то, что, когда мы стучали по бортам амфибий, раздавались весьма гулкие звуки, а когда стучали по броне башни Т-34, звук был такой, как будто мы по огромному камню ладошкой хлопали.

Впереди у этих амфибий было две смотровых щели. Это я точно помню. Сколько было люков наверху, не могу вспомнить, но, по-моему, два. Когда мы влезали внутрь, встать могли почти в полный рост, мой рост в ту пору был около одного метра тридцати сантиметров. Таких, как я, могло там поместиться человек двадцать, а может быть, двадцать пять. Забирались мы на эти «танкетки» без особого труда, в отличие от танка Т-34, который стоял на третьей площадке, в нутро которого мы тоже порой залезали. Я пытался оценить количество таких «танкеток» на площади между первым и вторым лесом. Получилось, что их там было не меньше сотни!

Это письмо с воспоминаниями о лодках-амфибиях, в которых он играл в детстве в Нахабино, радиожурналист и мой хороший знакомый Владимир Дименков прислал мне по электронной почте, прочитав «Великую тайну…». В Нахабине жила его семья, поскольку отец работал в Военно-инженерном научно-исследовательском институте им. Карбышева. «Знаешь, – сказал Володя по телефону, – мне кажется, что это всё по твоей части – и амфибии на гусеничном ходу, и Карбышев». Он был прав – мне уже не раз задавали ехидные вопросы вроде такого: не собирались ли, согласно моей гипотезе, советские войска форсировать Ла-Манш на плавающих танках? И я все время искал технику, создававшуюся для этого в начале сороковых годов. Так вот она – лодка с гусеницами, способная выползти на берег со стрелковым взводом на борту, причем ни один человек даже сапог не намочил бы! Вряд ли эти лодки-амфибии могли переплыть Ла-Манш, но вот быть спущенными на воду в нескольких сотнях метров от берега и вывезти взвод на берег так, чтобы солдаты не спрыгивали в воду, вполне могли.

О том, что они все же применялись на войне, я узнал от другого свидетеля.

* * *

Лазарь Евсеевич Рубинчик (родился в 1921 г. в Москве, ветеран Великой Отечественной войны, в годы войны сержант):

Июнь 1944 года. Очень много времени прошло с того дня, когда я, будучи сержантом 29-го заградительного отряда 7-й Армии, стоял в строю на опушке леса, на берегу реки Свири. Хорошо помню обращение генерала – очевидно, командира дивизии, к десантникам, расположившимся по отделениям возле своих лодок-амфибий <…>

Итак, дивизия построена. Генерал говорит: «Сейчас мы будем форсировать Свирь. На противоположном берегу – долговременные укрепления финнов. После артподготовки, все по “амфибиям” и как можно быстрее на ту сторону! Захватить плацдарм и развить успех! Весь личный состав первой лодки, закрепившийся на финском берегу, будет представлен к званию Героев Советского Союза!» Затем началась мощная и длительная артподготовка. Заработали «катюши».

Все мы открыли рты, чтобы не оглохнуть. Я и сейчас, спустя много-много лет, могу отличить фронтовика от «участника войны», не побывавшего на передовой. Фронтовик при сильном шуме всегда откроет рот по старой привычке, которая не может забыться.

Часа через полтора закончилась артподготовка, и «амфибии» с опушки леса устремились к реке. Это было удивительное зрелище. Я впервые увидел лодки, несущиеся с большой скоростью по суше, а потом, с не меньшей скоростью, по воде. Раздались одиночные минометные выстрелы с вражеской стороны. Слышны и пулеметные очереди. Потоплено несколько лодок-амфибий. Но вот, одна за другой, лодки выезжают на противоположный берег. Затем, на резиновых лодках, переправляется и наше подразделение. Вижу у дороги два миномета и несколько пулеметов, оставленных финнами в поврежденном виде, несколько убитых солдат противника. Так была форсирована Свирь. Почти без потерь и вовсе без серьезного боя.

Между прочим, на следующей неделе в армейской газете были помещены фотографии двенадцати Героев Советского Союза, которые «первыми форсировали Свирь и, закрепившись на вражеском берегу, обеспечили переправу остальным подразделениям дивизии». Так-то…

[107]
* * *

Федор Петрович Провоторов (1913 г. рождения, ветеран Великой Отечественной войны, полковник ВВС)


Рассказ своего умершего тестя о первом дне войны передал мне бывший коллега по работе Владимир Андреевич Наумов – начальник отдела, полковник запаса.

Первый день войны встретил в Бессарабии в БАО на аэродроме старшим лейтенантом бомбардировочного полка (после начала боевых действий стал воздушным стрелком бомбардировщика).

В течение последнего предвоенного месяца на их аэродром по железной дороге регулярно поступали самолеты в разобранном виде в транспортных ящиках. Их принимали совместные советско-германские комиссии, после чего ящики почему-то не вскрывались и самолеты не собирались, а складировались прямо в ящиках вблизи железнодорожной ветки.

За неделю до начала войны немцы из состава комиссий уехали. А в первый же налет сразу же было разбомблено здание общежития летчиков (самолеты, стоявшие на поле аэродрома, естественно, тоже бомбили все время, начиная с первого же налета). Во время второго налета разбомбили ящики с разобранными самолетами.

Думаю, ящики с разобранными самолетами предназначались либо для передачи немцам (в порядке помощи, так как у них не хватало своих самолетов для воздушных ударов по Англии), либо для транспортировки их в таком виде через Польшу и Германию и последующей сборки и использования советскими ВВС в Северной Франции. Поэтому не исключено, что по площадкам, где они складировались, в первый день войны удар нанесли не немецкие, а советские бомбардировщики, чтобы они не достались врагу. Весьма вероятно, что ведущая к аэродрому железнодорожная ветка в последние предвоенные дни была перетянута на европейскую колею, и поэтому вывезти что-либо в глубь страны при отступлении не было никакой возможности.

* * *

Валентин Анатольевич Белоконь (1933 г. рождения, г. Новоград-Волынский, инженер-физик, кандидат физ. – мат. наук, действительный член Академии космонавтики и Российской академии естественных наук):

В мае-июле 1941-го я проводил лето в городе Черкассы, приехав туда из Молодечно, где жил с отцом и матерью (отец был военным инженером – майором). Утром (примерно в 9—11 часов) в субботу 21 июня 1941-го в течение получаса-часа, как и многие другие жители Черкасс, лично наблюдал в синем летнем небе белые облачка от разрывов зенитных снарядов. Городские власти и руководство гарнизона объяснили населению – это происходили учения. Но этому даже в те времена полного доверия к словам любого руководителя не очень поверили, поскольку никогда зенитные учения со стрельбой над городом не происходили и осколки с неба не сыпались. Мне кажется, что стрельба зениток над Черкассами за день до начала войны каким-то образом связана с вариантом начала Великой Отечественной войны, изложенным в книге «Великая тайна Великой Отечественной».

Что же произошло утром 21 июня 41 г. над Черкассами? Чтобы понять это, надо вспомнить, какие части там базировались в тот день.

Об этом рассказывает в своих воспоминаниях Маршал Советского Союза И. С. Конев, бывший в то время командующим Северо-Кавказским военным округом. Его мемуары под названием «Записки командующего фронтом» впервые были опубликованы в 1987 г. в № 11 и 12 журнала «Знамя» (на основе записей, надиктованных И. C. Коневым в 1972 г. для Гостелерадио, их журнальный вариант под названием «Воспоминания» подготовила вдова маршала А. В. Конева).

Вот отрывок из них:

В мае (1941 г. – А. О.) я был вызван в Москву, где заместитель начальника Генерального штаба В. Д. Соколовский вручил мне директиву о развертывании 19-й армии. Оставаясь командующим войсками Северо-Кавказского округа, я вступил в командование 19-й армией и получил личные указания С. К. Тимошенко: под видом учений до конца мая войска и управление армией перебросить на Украину в район Белая Церковь – Смела – Черкассы. В состав 19-й армии уже на Украине вошел 25-й стрелковый корпус под командованием генерал-майора Честохвалова. Отправка 19-й армии проходила в совершенно секретном порядке, никому, кроме меня, не было известно, куда войска перебрасываются и зачем. Они выдвигались в указанные районы и сосредоточивались в палаточном лагере <…>

Еще в Москве я получил задачу от С. К. Тимошенко. Указав районы сосредоточения войск 19-й армии, он подчеркнул: «Армия должна быть в полной боевой готовности…»

Штаб 19-й армии размещался в Черкассах. Я прибыл туда в начале июня, а 18 июня выехал в штаб Киевского военного округа для того, чтобы сориентироваться в обстановке и решить целый ряд вопросов материально-технического обеспечения войск армии. Армия не входила в состав Киевского особого военного округа и не предназначалась для действий в составе Юго-Западного фронта.

[64, c. 30–31]

В 19-ю армию вошли 25-й и 34-й стрелковые корпусы, 26-й механизированный корпус, 38-я стрелковая дивизия и ряд отдельных частей.

С 26 июня эта армия входила в группу армий резерва Ставки Главного командования, а 2 июля была передана Западному фронту.

В состав какого же фронта 19-я армия должна была входить по довоенному стратегическому плану? Скорее всего – в состав Южного фронта, который был создан секретным постановлением Политбюро от 21 июня 1941 г. (командующим этим фронтом с сохранением должности командующего Московского военного округа был назначен генерал армии Тюленев, членом Военного Совета – Запорожец, освобожденный для этого от должности начальника ГлавПУРа РККА!). Однако в первом же документе Военного Совета ЮФ – директиве № 01/ОП. (Винница, 25.6.41 г., 19.00) указано, что в ЮФ входят 18-я армия (ею стал Одесский военный округ) и 9-я армия (в нее был превращен Харьковский военный округ). А кроме того, непосредственно Южному фронту были подчинены три стрелковых корпуса: 9-й особый стрелковый, 55-й стрелковый и 7-й стрелковый. О направлении действий Южного фронта намекает необычный его состав: в числе вошедших в него 31 сухопутной дивизии (не многовато ли для противостояния 17 румынским дивизиям и 5 бригадам?) были три кавалерийские дивизии и три горно-стрелковые дивизии (хотя, как известно, Украина не горная страна, не в Карпатах же воевать горным стрелкам!). Значит, Южный фронт готовился к ведению боевых действий за кордоном в горных районах – на Балканах и Ближнем Востоке (это могло реализовать давнюю мечту России – получить черноморские проливы, а также выйти к главным нефтедобывающим районам мира).

Имея в виду все это, можно попытаться объяснить, что, скорее всего, означала стрельба зениток в г. Черкассы в первой половине дня 21 июня 1941 г., когда к городу приблизились неопознанные иностранные самолеты.

Возможны два варианта.

Первый: из-за особой секретности нахождения в районе г. Черкассы армии Конева столь продолжительный зенитный огонь был открыт по одиночной цели, распознанной средствами ВНОС как иностранный разведывательный самолет. Особенно если этот самолет был высотным, недоступным для советских истребителей и поэтому исключить его вхождение в охраняемую зону можно было только с помощью завесы из зенитного огня. Вполне возможно, что секретным являлось даже не нахождение в этом районе неведомо откуда взявшейся армии Конева, а то, чем она там занималась. Я уверен, что в этот день там шла непрерывная погрузка войск на речные суда и баржи для дальнейшей их транспортировки по Днепру к Черному морю. Тогда этот самолет-разведчик, скорее всего, был английским, прилетевшим с авиабазы на Кипре или из Ирака (с авиабаз в Хаббании или Мосуле).

Второй вариант: цель была не одиночная, приближалась значительная группа самолетов, распознанных средствами ВНОС как чужие. Вполне возможно, что это была группа немецких самолетов, летевших по договоренности высшего руководства Германии и СССР к Ираку, и либо они сбились с согласованного маршрута, либо о них не успели предупредить недавно прибывших зенитчиков 19-й армии.


Абсолютно достоверная информация о начале войны
(по докладам военной контрразведки)

Правда о начале и первых днях войны в нашей стране тщательно скрывалась – как сами факты катастрофических потерь, так и их причины. Долгие годы она была одной из самых охраняемых в СССР тайн. Весьма способствовало ее сохранению и то, что к началу битвы под Москвой от довоенного кадрового состава Красной Армии (на западе страны) в ней осталось лишь 8 % (!!!). К концу войны число воевавших в первый день войны солдат и офицеров уменьшилось еще в несколько раз. До нового тысячелетия дожили буквально единицы, поэтому сегодня бесценна каждая достоверная деталь их воспоминаний.

Газетные публикации и радиосообщения тех лет были весьма идеологизированными, и по вполне понятным причинам они содержат минимум информации о наших поражениях и потерях первых дней войны. Личная переписка в годы войны перлюстрировалась, при этом любые сообщения о наших неудачах и потерях, а тем более обстоятельствах, при которых они происходили, беспощадно вымарывалась военными цензорами. Личные дневники в годы войны в Действующей армии вести запрещалось, журналы боевых действий частей и соединений и другие архивные материалы о войне долгие годы оставались недоступными, а в отношении первых дней войны в них и записывалось далеко не все. Записи возле высшего руководства вести запрещалось.

Да и в первые годы после войны писать о ней разрешалось только литераторам.

Маршал Василевский вспоминал:

Первые мемуары о войне были написаны вскоре после ее окончания. Я хорошо помню два сборника воспоминаний, подготовленных Воениздатом, – «Штурм Берлина» и «От Сталинграда до Вены» (о героическом пути двадцать четвертой армии). Но оба эти труда не получили одобрения И. В. Сталина.

И это несмотря на то, что в них рассказывалось о периоде наших наступлений и побед в войне, а не поражений и отступлений. Сталин как-то обронил фразу, что мемуары о Великой Отечественной войне писать надо не раньше, чем через тридцать лет. Поэтому при его жизни мемуары участников войны не публиковались (не считая нескольких художественных произведений автобиографического характера, почему-то, в основном, партизанских вожаков).

Публикации мемуаров, в первую очередь крупных военачальников, начались с 1960 г. C 1965 г., после объявления Дня Победы государственным праздником, количество издаваемых мемуаров резко увеличилось, а после выхода в 1969-м книги маршала Жукова «Воспоминания и размышления» пошел целый поток воспоминаний о войне. Однако редакционная цензура довольно жестко держала их в рамках официальной версии начала войны. Возможно, поэтому многие из наших полководцев не написали своих мемуаров, не желая искажать правду или скрывать ее. Не случайно категорически отказался это сделать человек, знавший о начале войны больше всех, – маршал Тимошенко, который 22 июня 1941 г. был наркомом обороны СССР. Маршал Конев начал свои воспоминания сразу с 1943 г. Из воспоминаний маршала Рокоссовского были выброшены самые интересные детали и подробности начала войны, которые появились лишь в издании 2002 г., и т. д.

Ко всему прочему важнейшие аспекты предвоенной политики СССР, в частности его отношения с Германией, много лет были засекречены. Так, например, всегда отрицалось наличие секретных протоколов к договорам о ненападении от 23 августа 1939 г. и о дружбе и границе от 28 сентября того же года, они были обнародованы лишь в 1989-м по требованию демократически избранного Верховного Совета СССР. К таким же неафишируемым аспектам отношений СССР и Германии относились все виды их военного, экономического и политического сотрудничества в тот период. Что уж говорить о документах, которые могли бы подтвердить, что между этими двумя странами существовала договоренность о Великой транспортной операции как части подготовки к совместным действиям против Британской империи?! Предъявления именно таких документов требуют от меня многие профессиональные историки. Я считаю, что их просто не существует, поэтому истину приходится восстанавливать дедуктивными методами по косвенным фактам и деталям событий.

Однако оказалось, что есть колоссальный источник абсолютно достоверной информации о первых днях войны – доклады военной контрразведки: Третьего управления НКО и Третьих отделов фронтов, армий, корпусов и дивизий Действующей армии. Их ввел в научный оборот известный историк Михаил Мельтюхов в своей работе «Начальный период войны в документах военной контрразведки (22 июня – 9 июля 1941 г.)», опубликованной в сборнике М. Мельтюхова, А. Осокина, И. Пыхалова «Трагедия 1941. Причины катастрофы» [121, c. 5—98].

С согласия М. И. Мельтюхова ниже приводится ряд выдержек из этой работы с указанием страниц и моими комментариями и примечаниями.


Северо-Западный фронт (ПрибОВО)

…27 июня 1941 г. начальник 2-го отдела 3-го Управления НКО бригадный комиссар Авсеевич докладывал:

«Оборона объектов Двинского [Даугавпилсского] гарнизона не обеспечена; железнодорожные узлы, мосты и склады зенитными точками не прикрыты и остаются уязвимыми для авиации противника.

Оставшаяся истребительная эскадрилья 49-го авиаполка обеспечить охрану объектов от налетов противника не в состоянии.

Противник проявляет исключительное внимание к разрушению мостов, стремясь прервать источники обеспечения Двинского гарнизона с последующим его окружением.

Личный состав подразделений ПВО Двинска [Даугавпилса] не знает типы наших самолетов и, несмотря на хорошую видимость распознавательных знаков, подвергает их обстрелу, так 22 июня с. г. 6 самолетов «СБ» уходили с литовских аэродромов из-под удара противника через Двинск и были подвергнуты обстрелу, случайно не окончившемуся жертвами <… >. Такое же состояние противовоздушной обороны Великолукского аэродрома, где нет зенитных средств и истребительной авиации, хотя этот аэродром является узловым для транспортных самолетов…

[С. 9—10]

Как указывалось в спецсообщении 3-го Управления НКО № 37738 от 14 июля 1941 г., «13-я, 127-я и 206-я авиабазы при паническом бегстве большинство запасов оставили на территории, занятой врагом, не уничтожив боевого имущества.

Командир 127-й авиабазы старший лейтенант Четыркин на площадке Груджай оставил врагу 5 144 авиабомбы (разных марок), 442 500 винтовочных и авиационных патрон и 10 пулеметов ШКАС. В Шауляе оставлено 18 вагонов авиабомб, 3 млн авиапатронов, несколько тонн бензина, продовольственные, вещевые и технические склады…»

[С. 12–13]

Согласно донесению уполномоченного 3-го отдела 10-й смешанной авиадивизии Леонова от 27 июня… [c. 14] «Германские летчики одеты в гражданскую форму – в серые суконные мундиры однобортного фасона, брюки навыпуск того же качества, как и френч, без всяких эмблем и пуговиц военного образца, фуражки с большими кожаными наушниками, в гражданских шелковых рубашках, кожаных желтых ботинках с толстой подметкой. Поверх всего этого одеты в серые летные комбинезоны. Одежда, видимо, служит для укрытия в случае вынужденных посадок.

Из числа убитых германских летчиков один был поляк, взятый в плен один летчик также оказался поляком.

Такая же форма одежды была на летчике сбитого самолета близ Пинского аэродрома…»

[С. 16–17]

Это чрезвычайно интересное, впервые опубликованное М. Мельтюховым, абсолютно достоверное свидетельство того, что 22 июня 1941 г. был не первым днем (по моему мнению, третьим), когда немцы, перегоняя свои самолеты на советские приграничные аэродромы, беспрепятственно перелетали госграницу. Очевидно, на случай всяких неожиданностей – вынужденных посадок, встреч на советской территории с не информированными о Великой транспортной операции военными, чекистами и чиновниками – под комбинезонами у них была надета униформа немецкого гражданского летчика, что всегда позволяло сказать: «Я перегоняю в СССР закупленные Советским Союзом в Германии самолеты, в том числе и военные».

Выше уже был приведен случай из мемуаров маршала Мерецкова, когда в разгар военных учений в ЗапОВО за неделю до начала войны на советский военный аэродром приземлился немецкий самолет и командующий ЗапОВО генерал армии Павлов объяснил ему: есть приказ начальника ГВФ СССР, разрешающий принимать на военном аэродроме немецкие гражданские самолеты! Когда, вернувшись в Москву, Мерецков рассказал об этом наркому обороны Маршалу Советского Союза С. К. Тимошенко, тот немедленно позвонил Сталину, съездил к нему на прием и все рассказал. Ответ был неожиданный: «На границе порядков не изменять, чтобы не спровоцировать немцев на выступление». Через неделю присутствовавший при разговоре Мерецкова с Павловым командующий ВВС ЗапОВО генерал Копец застрелится. Еще через месяц командующий ЗапОВО Павлов будет расстрелян «за трусость, самовольное оставление стратегических пунктов без разрешения высшего командования, развал управления войсками, бездействие власти», как сказано в приказе НКО № 0250 28 июля 1941 г. (цитируемые слова Сталин своей рукой дописал в напечатанный текст приказа при его подписании). А сам генерал армии и замнаркома обороны Мерецков будет арестован через день после начала войны якобы за участие в «военном заговоре». Он пройдет через жесткие допросы и одиночную камеру, полностью признает свою «вину» и почему-то будет освобожден 7 сентября 1941 г. по личному указанию вождя.

Согласно рапорту начальника 3-го отдела 10-й армии полкового комиссара Лось от 13 июля, «в 3 часа 58 минут над Белостоком появились первые самолеты противника и вслед за этим начали бомбить белостокский аэродром, батальон связи армии, узел связи, железную дорогу и ряд других объектов. Одновременно бомбардировке подверглись почти все города и местечки, где располагались штабы соединений 10-й армии.

4-я бригада ПВО, прикрывающая Белосток, примерно до 8 часов утра бездействовала и ни одного выстрела по противнику не произвела. При расследовании выяснилось, что 4-я бригада ПВО имела специальное приказание от помощника командующего Зап-ОВО по ПВО до особого распоряжения по самолетам противника не стрелять, и это приказание было отменено уже командующим 10-й армией…»

[С. 18–19]


Юго-Западный фронт (КОВО)

Схожие проблемы встали и перед ВВС Юго-Западного фронта.

Как указывалось в спецсообщении 3-го Управления НКО № 36137 от 1 июля, «несмотря на сигналы о реальной возможности нападения противника, отдельные командиры частей Юго-Западного фронта не сумели быстро отразить нападение противника.

В гор. Черновицах 21 июня с. г. летный состав был отпущен в город, вследствие чего истребительные самолеты не были подняты для отражения нападения противника.

[С. 21]

…Противовоздушная оборона была организована плохо. Зенитная артиллерия пяти бригад ПВО фронта и зенитных дивизионов, состоящая из 37-мм и 85-мм зенитных пушек, не имела к ним снарядов.

Бомбардировщики Пе-2 не могли быть использованы для выполнения боевых заданий, так как они вооружены крупнокалиберными пулеметами, к которым не было патронов…

Зенитная артиллерия 18-го зенитного артполка 12-й армии, охранявшая гор. Станислав от воздушных налетов противника, не имела 37-мм снарядов».

Согласно спецсообщению 3-го Управления НКО № 35303 от 26 июня, «по сообщению НКГБ УССР за первые 3 дня войны при 7 налетах на Киев зенитной артиллерией и авиацией в Киеве приземлен 1 самолет.

3-я дивизия ПВО к обороне не подготовлена. Полученные новые 85-мм зенитные пушки дивизией не освоены. Личный состав дивизии обучен на пушках 76-мм, которые с вооружения сняты, снарядов 85-мм недостаточно.

[С. 22]

…25 июня противник шел крупными группами на малой высоте. Несмотря на интенсивный огонь зенитной артиллерии, разбомбил чугунолитейный завод “Большевик” и плавильную печь; на заводе № 43 разрушены электроцех, 4-й, 22-й и 25-й цеха и конструкторское бюро; на аэродроме гражданского флота уничтожено 6 самолетов гражданской авиации и 5 истребителей. Насчитывается около 50 человек убитых и 105 раненых… Требуется усиление обороны Киева 2 зенитными артполками, 18 пушками 37-мм, 81 пулеметом крупного калибра, одной авиадивизией и соответствующим количеством снарядов и патронов».

Но больше всего проблем возникло со снабжением ВВС и ПВО Юго-Западного фронта снарядами и патронами. 24 июня 1941 г. заместитель начальника 3-го отдела КОВО сообщал: «Зенитные части обороны не имеют снарядов, в результате авиация противника ежедневно бомбит Луцк, Станислав. 40 000 снарядов находится на складе Нежин, около Киева. Командование приняло решение перебросить их вагонами, это займет 3 дня. Снаряды необходимо перебросить немедленно с самолетами, повторяю, немедленно с самолетами».

[С. 23]

Такая информация поражает. Киев, третий по значимости и величине город страны, был абсолютно не защищен с неба: за семь первых налетов, в которых в общей сложности участвовали сотни самолетов врага, не был сбит ни один из них! Это означает, что сохранялась ситуация, сложившаяся до 22 июня, когда без объяснения причины были приняты все меры для того, чтобы при перелете немецких самолетов над СССР их случайно не сбили, «вызвав» таким образом «провокацию немцев». Кстати, это подтверждает факт приземления единственного немецкого самолета – очевидно, сбивать их было просто запрещено, поэтому они и шли нагло «крупными группами на малой высоте». И все проблемы с зенитными снарядами и новым типом пушек, очевидно, были созданы до 22 июня специально для того, чтобы исключить возможность сбивать перелетающие нашу границу по договоренности немецкие самолеты.

…Оказалось, что слабо отработано взаимодействие родов авиации и авиачастей разного подчинения. Результатом стали боевые столкновения между советскими самолетами.

[С. 24]


Западный фронт (ЗапОВО)

Как отмечалось в спецсообщении 3-го Управления НКО № 35753 от 27 июня, «из-за плохой организации связи тыла с передовыми линиями фронта, бомбардировочная авиация при возвращении с выполнения боевых заданий по бомбежке объектов противника, продолжает подвергаться нападению наших истребителей.

26 июня самолеты 96-го авиаполка Западного фронта, вылетевшие на боевое задание по уничтожению мотомеханизированных колонн и танков противника на минском направлении, в районе Меркулевичи были атакованы звеном наших истребителей “И-16”, в результате чего самолет лейтенанта Донского был сбит, а ответным огнем бомбардировщиков сбит один самолет “И-16”.

Этого же числа были атакованы нашими истребителями бомбардировочные самолеты 98-го авиаполка 52-й авиадивизии, возвращающиеся с бомбежки наземных войск противника. При атаке сбит самолет лейтенанта Гришина, в районе Могилева подбит и посажен самолет зам[естителя] командира 52-й авиадивизии майора Картакова.

Атаки своих истребителей вызывают панику среди летного состава бомбардировочной авиации».

[С. 25]


Юго-Западный фронт (КОВО)

Согласно спецсообщению 3-го Управления НКО № 36253 от 2 июля, «в частях 36-й авиадивизии Юго-Западного фронта продолжаются случаи обстрела своих самолетов, приводящие к потере материальной части и гибели летного состава.

26 июня за время с 15. 00 до 17. 00 были атакованы своими истребителями несколько групп самолетов “ДБ-Зф”. В результате атак один самолет сбит и 6 самолетов посажены на разные аэродромы в районе Киева.

Неумением отличить свои самолеты от самолетов противника и допущением указанных безобразных случаев особенно отличается 2-й авиаполк 36-й авиадивизии…

Младший летчик – лейтенант Зайцев атаковал самолет “СБ” 52-го СБАП. Летнаб легко ранен, самолет требует ремонта.

Командир эскадрильи этого же полка Солдатов со своими летчиками дважды обстреливал свои самолеты “СУ-2” и “Дуглас”. Солдатов, прилетев на аэродром, доложил, что ясно видел кресты и свастику.

Летчик этого полка Барднер сбил самолет “ДБ-Зф”. Самолет сгорел. Экипаж случайно остался жив…

26 июня в 10 часов самолетом “И-16” был атакован самолет “ДБ-Зф” 22-й авиадивизии, возвращавшийся после выполнения боевого задания. В результате летчик самолета “ДБ-Зф” легко ранен в руку, радист тяжело ранен, самолет сгорел.

Звено самолетов “ДБ-Зф”, летя на боевое задание, в районе Сарны потеряло ориентировку. После разворота курсом на 90 градусов с выходом на Днепр для восстановления ориентира звено было атаковано своими самолетами “И-16”. Один из атакуемых самолетов “ДБ-Зф” был с бомбами, остальные два сбросили бомбы в неизвестном районе на своей территории.

Все три самолета “ДБ-Зф” повреждены, убит стрелок-радист младший сержант Гоберман».

[С. 26–27]


Северо-Западный фронт (ПрибОВО)

Согласно спецсообщению Особого отдела НКВД № 39778 от 4 августа, на Северо-Западном фронте «13 июля с. г. группа самолетов “ДБ-Зф” 53-го авиаполка 40-й авиадивизии 1-го авиакорпуса на маршруте полета на боевое задание в 19 ч. 32 м. в районе д. Никитинки Калининской области было 4 раза атаковано звеном истребителей “МИГ-3” 27-го ИАП.

В результате атак самолет “ДБ-Зф”, пилотируемый лейтенантом Князевым, был подбит, упал на землю и от взрыва загорелся. Командир экипажа лейтенант Князев сгорел, остальной экипаж спасся, получив легкие ранения…

Непосредственный виновник этого происшествия командир звена истребителей 27-го авиаполка младший лейтенант Карачевич, который ясно видел опознавательные знаки (звезду), все же атаковал самолеты “ДБ-Зф”, открыв по ним стрельбу из пулеметов.

Свои действия Карачевич объяснил тем, что самолеты “ДБ-Зф” не отвечали на его сигналы покачиванием крыла, и он усомнился в принадлежности их к своим самолетам…»

[С. 27]

Я считаю, что причинами обстрелов советскими самолетами своих были:

1. Слабое знание нашими летчиками типов советских и немецких самолетов, неумение отличить их в первые дни войны по силуэту и звуку мотора.

2. Отсутствие на большинстве советских самолетов радиостанций и общение условными сигналами – покачиванием крыльями, выпуском шасси, стрельбой сигнальными ракетами и т. п.

3. Наличие в приграничной полосе подчиняющихся Главному Командованию аэродромов и летных частей и соединений, о существовании которых никто не знал.

4. Постоянные полеты немецких самолетов над советской территорией перед войной, особенно участившиеся в июне 1941 г. Массовые согласованные перелеты немецких и советских самолетов через границу на рассвете 20–21 июня с приземлением на аэродромах противоположной стороны. Закрашивание своих и нанесение чужих опознавательных знаков после пересечения границы и приземления на чужом аэродроме для обеспечения последующего перелета над чужой страной (немецких – к границе Ирана и Ирака, советских – к побережью Северного моря).

Возможно, именно этим объясняются вышедшие в последние предвоенные дни один за другим несколько приказов НКО: приказ о развертывании строительства оперативных аэродромов № 0039 от 18 июня 1941 г., приказ № 0042 от 19 июня 1941 г. о маскировке аэродромов и важнейших военных объектов, приказ № 0043 от 20 июня 1941 г. о маскировке самолетов, взлетных полос, аэродромных сооружений. Поражает еще один факт. По вопросам маскировки самолетов в то же самое время вышло даже постановление ЦК и СНК за подписью Сталина как Генерального секретаря ЦК и Председателя СНК, чего больше ни разу не случалось. Достаточно сказать, что важнейшие так называемые Директивы № 1, 2 и 3, направленные 22 июня 1941 г. командующим приграничных фронтов, а также Постановление Политбюро от 21 июня 1941 г. вообще не имеют не только подписи, но даже ни единой правки, сделанной рукой Сталина!

Нападение противника застало войска Северо-Западного фронта неготовыми к каким-либо немедленным военным действиям. Как указывалось в спецсообщении 3-го Управления НКО № 4/37155 от 8 июля 1941 г., «в дополнение к № 36833 от 7.07.41 г. сообщаем, что произведенным 3 отделом Северо-Западного фронта расследованием факт отдачи приказания членом Военного Совета ПрибОВО Диброва в отношении разминирования минных полей и сдачи выданных личному составу патронов в частях 11 ск и 125 сд перед началом военных действий, подтверждается.

Расследованием установлено:

После получения Разведотделом данных о начавшейся концентрации немецких войск на наших границах части корпуса начали минировать поля, раздавать боеприпасы личному составу, одновременно началась подготовка эвакуации семей начсостава.

21 июня с. г. к месту сосредоточения 11 [-го] стр[елкового] корпуса приехал член Военного Совета ПрибОВО корпусной комиссар Диброва и приказал немедленно отобрать у бойцов патроны и разминировать поля, объясняя это возможной провокацией со стороны наших частей.

Опять до боли знакомый мотив «не допустить провокации», и это неудивительно, так как и Диброва, и Павлов, и Копец были на последнем самом главном предвоенном совещании высшего военного руководства 24 мая 1941 г. в кабинете Сталина и слышали эти слова лично из уст вождя. Поэтому они никогда бы не поехали за уточнениями к наркому обороны, как поехал Мерецков, которого на том совещании не было.

Начальник ОПП 125-й стрелковой дивизии Левченко дал объяснение Диброва о причинах эвакуации семей комначсостава, ссылаясь при этом на данные разведотдела о начавшейся концентрации войск противника на границах.

На объяснение Левченко Диброва заявил: “Хотя Германия и фашистская страна, но момент, когда они могут начать войну с СССР, еще не назрел, что у нас от страха расширяются глаза” (похоже, что это тоже цитата из речи вождя 24 мая. – А. О.).

После этого Диброва вторично приказал прекратить панику, отобрать у бойцов выданные патроны, разминировать поля, прекратить подготовку к эвакуации семей начсостава (а вот это уже указания, рожденные «на местах» военачальниками высокого ранга при «трансляции» ими слов Сталина! – А. О.).

В этот же день 21 июня член Военного Совета 8-й армии дивизионный комиссар Шабалов телеграммой подтвердил приказание Диброва о прекращении подготовки к эвакуации. В результате этого в момент наступления противника семьи начсостава пришлось вывозить во время боя, при этом значительная часть семей погибла; личный состав дивизии был без боеприпасов, и выдача их проводилась под артиллерийским огнем противника!

А это – результат цепочки, начало которой в Кремле – 24 мая, и никаких «генералов-предателей», и никакого «нашего извечного бардака», и никакого «восстания против большевизма», как пишут сегодня некоторые исследователи начала войны, напротив – железная дисциплина, вот истинная причина того, что творилось в войсках 22 июня 1941 г.

Правда, сам П. А. Диброва объяснял свои распоряжения тем, что “минированных полей не было из-за отсутствия мин. Речь шла о подготовке к минированию полей (ямки), ссылаясь на указание командующего. Патроны дал указание отобрать и сдать на взводные пункты или отделений”. Эвакуация же семей комначсостава была запрещена наркомом обороны…»

В столь же сложном положении оказалась и соседняя 48-я стрелковая дивизия. Как показало расследование причин ее разгрома, о котором говорилось в спецсообщении 3-го Управления НКО № 38186 от 18 июля, «командование дивизии, получив задачу сосредоточить свои войска на границе, вывело части дивизии почти не подготовленными для ведения боя с противником. Необходимый запас патронов и снарядов взят не был. Дивизия вышла к границе как на очередные учения, забрав с собой учебные пособия.

Кроме этого, к началу боевых действий дивизия не была отмобилизована даже по штатам мирного времени. Имелся большой некомплект командного и рядового состава и материальной части.

В таком состоянии дивизия к 22 июня сосредоточилась в 2 местах: стрелковые полки на немецкой границе, влево от г. Таураге, артполки и спецчасти за гор. Россиены [Расейняй], ввиду чего взаимодействие артиллерии с пехотой было невозможным.

Командование дивизии, находясь непосредственно на поле боя, 23 июня во время атаки немцев погибло. Были убиты: командир дивизии генерал-майор Богданов,[69] полковой комиссар Фоминов, начальник штаба Бродников и ряд других командиров.

[С. 29–31]

Полученное германским силами превосходство в воздухе, применение значительных бронетанковых сил, действовавших во взаимодействии с авиацией, привело к перевесу сил противника над нашими войсками, в результате начался отход наших частей от занимаемых рубежей, который при отсутствии руководства с конца 23 июня стал принимать панический характер. Беспрерывные безнаказанные налеты авиации усложняли обстановку <…>

Отдельные соединения 11-й армии, будучи окружены противником, были уничтожены почти полностью <…> Потери также понес 12-й мехкорпус, который находится в окружении противника.

Паническое отступление приобрело особенно острый характер от распространяемых всевозможных провокационных слухов о действиях в тылу дивизий воздушных немецких десантов и диверсионных групп, которых во многих случаях фактически не было. Штаб фронта, получая неправильные данные о воздушных десантах от разных случайных лиц, снаряжал оперативные группы для уничтожения десантов, и при выезде на место зачастую сведения о десантах не подтверждались. Вообще до сегодняшнего дня нет подтверждения о высадившихся десантах и, по-моему, их и не было.

По пути отхода частей имели место случаи нападения из лесу отдельных бандгрупп и одиночек, что среди личного состава отходящих частей вызвало большую нервозность и усиливало паничность <…>

Сведений о положении 12-го мехкорпуса и о его местонахождении не имелось, на радиовызовы штаб корпуса не отвечал.

В частях продолжает оставаться неблагополучное положение с боеприпасами. По данным артотдела 8-й армии, в частях может находиться не более 1/4 бк всех выстрелов (то есть всего лишь четверть одного боекомплекта снарядов! – A. О.).

Боеприпасы со склада Линконган, откуда питались 11-й стрелковый корпус и частично 10-й стрелковый корпус, в течение 25 и 26 июня частью вывезены, а остаток, примерно 70—100 вагонов, подорваны. По заявлению представителя Артуправления фронта, находившегося на командном пункте 8-й армии, 26 июня с. г. части армии должны снабжаться боеприпасами со складов гор. Риги. Отправление боеприпасов эшелоном из г. Риги по железной дороге считается рискованным, так как не исключена возможность бомбардировки его самолетами противника.

Такие рассуждения Артуправления губительно сказываются на ходе боевых действий, тем более что доставлять боеприпасы автотранспортом нет возможности, ввиду отсутствия его в частях и при штабе армии.

Через Военный Совет фронта нами принимаются меры к доставке боеприпасов в части различными путями <… >

[С. 35–36]

…22 июня с. г. по просьбе командира 10-й стрелковой дивизии генерал-майора Фадеева командиром 10-го стрелкового корпуса генерал-майором Николаевым было обещано дать 2 танковых батальона 23-й танковой дивизии.

22 июня генерал-майор Николаев дал устное распоряжение командиру 23-й танковой дивизии полковнику Орленок предоставить 2 танковых батальона из своей дивизии в распоряжение командира 10-й стрелковой дивизии для поддержания пехоты при наступлении для нанесения контрудара противнику с его последующим уничтожением и занятием прежнего положения на госгранице <…>

Командир 23-й танковой дивизии полковник Орленок командиру 10-й стрелковой дивизии заявил, что он предоставит в распоряжение дивизии 2 танковых батальона к 5–6 часам утра 23 июня. В связи с этим все части были предупреждены о том, что наше наступление будет поддерживаться 2 танковыми батальонами, что воодушевило весь личный состав частей, с желанием уничтожить противника <…>

Командир 23-й танковой дивизии полковник Орленок не только не прислал эти 2 батальона к 6 часам утра 23 июня, но даже не счел нужным поставить своевременно в известность командира дивизии. Наступление было отложено до прихода батальонов. 23 июня полковник Орленок приехал на командный пункт 40-й стрелковой дивизии в 23 часа 30 минут и заявил, что командующий 8-й армии не разрешил ему дать 2 батальона танков для 10-й стрелковой дивизии и приказал ему выполнять первое свое приказание <… > На самом деле эти 2 танковых батальона были присланы в распоряжение 10-й стрелковой дивизии и находились в районе Плунге и в течение полутора суток бездействовали. Но о наличии этих батальонов в районе известно не было. В результате чего наступление частей дивизии было сорвано, а танки в течение полутора суток находились в районе г. Плунге и бездействовали. Кроме того, 24 июня части дивизии отступали в направлении гор. Тяльшая [Тельшяй]. Красноармейцами, находившимися на охране командного пункта дивизии, было сообщено о наличии танков, идущих в направлении Тяльшая.

Командование дивизии, зная, что дивизии никаких танков не придавалось, а танки 23-й танковой дивизии были приняты за танки противника, в результате чего создалось тревожное положение, что противник перерезал дивизии путь на Тяльшай [Тельшяй] и дивизия находится в окружении. На самом деле никаких танков противника не было, и это были 2 танковых батальона 23-й танковой дивизии. Наступление 23 июня для дивизии было самым удобным моментом, противник всего имел 2 пехотные дивизии и 2 дивизиона артиллерии и уже вечером 23 июня, по показаниям пленных, противник в нашем направлении подтянул еще 2 пехотные дивизии и несколько артполков и повел активное наступление.

Кем конкретно давалось приказание этим батальонам идти в распоряжение 10-й стрелковой дивизии не установлено. Действия командира 23-й танковой дивизии, повлекшие за собой создание исключительно тяжелого положения для дивизии, являются преступно-халатными.

По данному вопросу проводится расследование, результаты сообщим дополнительно» <…>

[С. 38–40]

Этот случай с двумя танковыми батальонами 23-й танковой дивизии – яркое доказательство того, что войска Красной Армии в приграничных округах в последние дни перед началом войны были разделены на две категории: войска, участвующие в Великой транспортной операции, и войска, прикрывающие границу от ударов нежданных врагов.

Первые получали новую форму и личные медальоны, их части и соединения готовились к транспортировке: сдавали на склады боеприпасы и горючее, личному составу объясняли, что они едут на совместные учения, возможно даже за границу. Однако некоторые части готовились к переброске через границу своим ходом, к их числу, наверное, относились и входящие в 12-й мехкорпус 23-я тд (командир полковник Орленок, по другим документам Орленко) и 28-я тд (командир полковник Черняховский). Об этом косвенно свидетельствует и то, что у этих соединений горючее не изымалось, а напротив, им выделялось дополнительное. В приказе командующего Прибалтийским особым военным округом № 00229 от 18 июня 1941 г. имелся пункт 10: «Отобрать из частей округа (кроме механизированных и авиационных) все бензоцистерны и передать их по 50 % в 3-й и 12-й механизированные корпуса. Срок выполнения 21. 6. 41 г.».

Именно существование этих двух категорий воинских частей стало причиной срыва назначенной на 23 июня атаки, потому что 2 танковых батальона 23-й тд в указанное время находились в назначенном районе, но о них никто не знал, и они даже были приняты за немецкие!

Кстати, абсолютно неизвестно, где с рассвета до середины дня 22 июня 1941 г. находилась 28-я тд Черняховского. В книге И. Бунича «Операция “Гроза”. Ошибка Сталина» сообщается о том, что утром 22 июня, вскрыв красный пакет, Черняховский двинул свои танки в атаку в направлении Тильзита и продвинулся на 25 километров на территорию Восточной Пруссии. В книге «Великая тайна…» я подробно рассмотрел вопрос о возможности пребывания дивизии Черняховского или одного из ее полков на территории Германии в первый день войны (кстати, сын дважды Героя Советского Союза генерала армии И. Д. Черняховского генерал-майор Олег Иванович Черняховский, с которым я неоднократно беседовал, подтвердил этот факт). Если же это действительно было так, то отсутствие информации в советской прессе о таком подвиге свидетельствует лишь об одном – 28-я танковая дивизия перешла границу до начала войны, скорее всего 21 июня, своим ходом через организованный в границе коридор для погрузки на немецкой железнодорожной станции. Ее подвигом стал прорыв через границу на свою территорию после начала войны.


Западный фронт (ЗапОВО)

Согласно донесению уполномоченного 3-го отдела 10-й смешанной авиадивизии Леонова от 27 июня, «в 12 часов ночи 22 июня 1941 г. со стороны Германии в районе Бреста (крепости и полигона) были даны германскими военными частями сигналы ракетами: красного, белого и зеленого цвета.

Я впервые сталкиваюсь с информацией о сигнальных немецких ракетах вечером 21 июня 1941 г. И не могу расценить их иначе, как сигнал советским войскам – мол, готовьтесь, начинаем. Но это же бред, ведь нападение немцев было внезапным. Прочтите следующую фразу, написанную особистом через 5 дней после 22 июня 1941 г., тогда, возможно, это предположение покажется вам не столь уж бредовым.

Начсостав и члены их семей в крепости считали, что происходит учение германских войск, никаких мер предосторожности командованием Брестского гарнизона предпринято не было.

Командиры и члены их семей думали, что это учение в германской армии проводится так же, как и в нашей армии, которое предполагалось якобы провести в 20-х числах сего месяца.

Вполне вероятно, что намечавшиеся в одно время с двух сторон границы учения могли быть совместными, а значит, и наши, и немецкие войска могли перебрасываться через границу. Тогда вполне возможна подача световых сигналов.

После сигналов на стороне противника в 1–2 часа ночи в городе Бресте была нарушена всякая связь, видимо диверсантской группой».

[С. 49]

А это тоже большой вопрос: как это удалось диверсантам почти на целый день 22 июня 1941 г. прервать все виды связи в нашей армии, включая проводную и радио, в том числе международную из Москвы, ибо в военном дневнике начальника генштаба сухопутных войск генерала Гальдера за 22 июня имеется такая запись: «12.00 – поступили сведения о том, что русские восстановили свою международную радиосвязь, прерванную сегодня утром. Они обратились к Японии с просьбой представлять интересы России по вопросам политических и экономических отношений между Россией и Германией и ведут оживленные переговоры по радио с германским министерством иностранных дел». Кстати, кое-где к 12 часам дня, а в основном к вечеру 22 июня многие виды связи были восстановлены.

Согласно спецсообщению 3-го Управления НКО № 36701 от 5 июля, «3-й отдел Западного фронта сообщил ряд фактов, оказавших отрицательное влияние на ход боевых операций наших войск в первые дни войны на Западном фронте.

Военный Совет Западного Особого военного округа, командование армий и отдельных воинских соединений в подготовке частей к боевым действиям с противником проявили неорганизованность.

Части округа к началу военных действий не были полностью обеспечены материальной частью, вооружением, боеприпасами, питанием и другими видами снабжения.

21 июня командующий 3-й армии Кузнецов вместе с генерал-лейтенантом из Генерального штаба Красной Армии Карбышевым смотрели части, расположенные на границе. Заместитель командира артполка 56-й стрелковой дивизии майор Дюрба доложил, что происходит большая концентрация немецких войск на границе, что наши укрепленные точки боеприпасами не обеспечены и в случае нападения окажутся небоеспособными. На этот доклад Дюрба Кузнецов ответил: “Ничего страшного нет и не может быть”. Никаких мер к обеспечению точек боеприпасами Кузнецов не принял. После вторжения фашистских войск Дюрба среди комначсостава заявил: “Кузнецов и командование 3-й армии нас продали”».

[С. 52]

Несмотря на столь жесткую оценку 3-го Управления НКО, генерал-лейтенант В. И. Кузнецов никак не был наказан, более того, 25. 05. 43 г. ему было присвоено звание генерал-полковника, а в 1945 г. – звание Героя Советского Союза. Из чего можно предположить, что 21 июня 1941 г. он высказывал не свою точку зрения, а самого Сталина. Возможно, и Карбышев в точности выполнил указания вождя, недаром из нескольких геройски погибших в немецком плену советских генералов Героем Советского Союза стал один он.

444-й тяжелый корпусной артполк, находившийся на границе, боеприпасов не имел (видно, тоже готовился к погрузке или переходу границы своим ходом для погрузки в составы на немецкой железнодорожной станции. – А. О.), в то время как боеприпасов на складах Гродно и Лида было достаточно <…>

Части 38-й танковой дивизии 23 июня вышли в направлении гор. Барановичи не обеспеченными материальной частью, боеприпасами и оружием, в частности, мотострелковый полк вышел без артиллерии, которая был сдана в ремонт.

127-й отдельный саперный батальон 4-го стрелкового корпуса к началу военных действий имел только 30 винтовок. Батальон потерял до 70 % личного состава <…>

Воинские соединения 4-й армии на 26 июня противником были разбиты. Для отражения натиска противника и для поддержки действий стрелковых частей 4-я армия авиации и танков не имела. Артиллерия была уничтожена противником.

Управление войсками со стороны руководящих штабов с началом военных действий было неудовлетворительным.

В связи с частыми бомбардировками гор. Минска штаб ЗапОВО из города эвакуировался в лес, в район Уручья. Эвакуация отделов штаба проходила беспорядочно, работники штаба группами по 20–30 человек в течение 10 часов и больше разыскивали новое дислоцирование штаба. Руководящие работники отделов вместо организации эвакуации занялись вывозом своих семей из города, допустив панику и растерянность.

Из-за отсутствия связи с частями Артснабжение округа не знало расхода и потребности боеприпасов в действующих частях, в результате не обеспечивало их боеприпасами (это возможно лишь в случае временного расположения войск и их подготовки к последующей транспортировке. – А. О.).

22—23 июня Артснабжение округа должно было отправить действующим армиям 3 эшелона боеприпасов (боеприпасы хранятся в эшелонах только в случае, если армия в других эшелонах готовится куда-то ехать! – А. О.), но по вине работников Артснабжения боеприпасы отправлены не были <…>

[С. 53–54]

Противник с провокационными целями пользуется нашим кодом 16 ч. РАП (?). Получены две телеграммы провокационного характера без адреса и подписи, зашифрованные указанным кодом.

Интересно, почему не излагается содержание провокационных телеграмм? А вдруг потому, что в них говорится о советско-германских действиях по совместной транспортировке – проходах в границе для перехода ее соединениями и частями своим ходом и погрузке на ближайших железнодорожных станциях; о графике движения не перегружаемых на границе железнодорожных эшелонов с личным составом, техникой, боеприпасами, горючим; о перелетах авиасоединений с обеих сторон и выделенных для их посадки аэродромах.

Генеральный штаб дал распоряжение о замене кода 16 ч. РАП» (неужели для общения на время Великой транспортной операции НКО по команде сверху передал немцам коды для общения по срочным возникающим вопросам? – А. О.)


Как указывалось в спецсообщении 3-го Управления НКО № 4/37175 от 8 июля, «по сообщению 3-го отдела Западного фронта по состоянию на 1 июля имелись следующие существенные недочеты.

Отсутствовало достаточное количество артснарядов и других боеприпасов.

Снабжение частей фронта боеприпасами с начала военных действий проходило с большими перебоями.

Со стороны Артуправления фронта в лице генерал-лейтенанта Клич действенных мер к упорядочению обеспечения частей боеприпасами не принималось.

Имеющиеся в 28-м стрелковом корпусе снаряды в боевую готовность приведены не были (недовернуты взрыватели); большинство поступивших в части мин не имели взрывателей (они ведь готовились не к немедленным боевым действиям, а к транспортировке! – А. О.) <…>

…56-я стрелковая дивизия к бою подготовлена не была – минометный взвод не имел мин, полковая школа 37-го стрелкового корпуса не имела винтовок и патронов. Части дивизии вступили в бой с оружием и боеприпасами мирного времени.

27-я стрелковая дивизия была введена в бой тоже неподготовленной – не хватало снарядов и патронов.

Находившиеся на границе передовые части вооружением и боеприпасами обеспечены не были, в результате при первом появлении противника бежали, создавая панику в основных частях 3-й армии.

Снабжение частей 85-й стрелковой дивизии горючим, боеприпасами и продовольствием было поставлено исключительно плохо <…>

24-й отдельный минометный батальон к началу военных действий винтовками был обеспечен наполовину, гранат и мин не имел вовсе <…>

Из 12 имевшихся в округе складов с боеприпасами уничтожено путем взрыва 6, что составляет 24,5 % общего запаса <…>

Завезенные 26 июня снаряды оказались без взрывателей. Часть 3-й армии в районе Молодечно – Крулевщины боеприпасов не имели.

Находящийся в районе Барановичи и оторванный от фронта 6-й мехкорпус боеприпасами обеспечен не был.

С начала военных действий в работе отдела ВОСО наблюдается большая нечеткость.

При отправлении транспорта с боеприпасами нумерация и станция отправления транспорта зачастую отсутствовала, что приводило к срыву своевременной подачи боеприпасов на линии фронта.

Управление Военных сообщений Красной Армии не сообщало номера отправляемых с центрального склада эшелонов с боеприпасами <…>

Снабжение частей фронта горюче-смазочными материалами проходило крайне неорганизованно <…>

[С. 55–57]

…13 июля 1941 г., выйдя из окружения, начальник 3-го отдела 10-й армии полковой комиссар Лось направил на имя начальника 3-го Управления НКО рапорт, в котором писал: “Согласно Вашего приказания докладываю обстановку, в которой начались события и их развитие. 21 июня в 24 часа мне позвонил член Военного Совета и просил прийти в штаб. Прибыв в штаб армии, командующий 10-й армией генерал-майор Голубев сказал, что обстановка чрезвычайно напряженная и есть приказ из округа руководящему составу ждать распоряжений не отходя от аппарата.

В свою очередь к этому времени были вызваны к проводу и ждали распоряжений все командиры корпусов и дивизий.

Примерно в 1 час ночи 22 июня бывший командующий ЗапОВО Павлов позвонил по «ВЧ» и приказал привести войска в полную боевую готовность и сказал, что подробности сообщит шифром. В соответствии с этим были даны указания всем командирам частей. Около 3 часов все средства связи были порваны. Полагаю, что противником до начала бомбардировки были сброшены парашютисты и ими выведены все средства связи (никаких подтверждений этого не приводится, так что это не более чем предположение, объясняющее отсутствие связи или запрет пользования ею. – А. О.).

К 10–11 часам утра шифровка прибыла (как же она прибыла, если были «выведены все средства связи»? – А. О.), точного содержания ее сейчас не помню, но хорошо помню, что в ней говорилось привести войска в боевую готовность, не поддаваться на провокации и государственную границу не переходить. К этому времени уже войска противника углубились в нашу территорию местами на 5—10 км. Шифровку подписали – Павлов, Фоминых, Климовских (почему-то Лось забыл, что в этой шифровке было еще две подписи – наркома Тимошенко и начальника Генштаба Жукова. Или их не было? – А. О.). <…>

В 8 часов утра командный пункт переместился близ дер. Старосельцы в лес, что северо-западнее Белостока в 5 км. Сразу же командованием были приняты меры к установлению связи между соединениями, и уже к 12 часам связь с ними была восстановлена делегатами. Радиосвязь была восстановлена к исходу 22 числа как с округом, так и со всеми соединениями. Проволокой же связи во время действий армии не восстановлено.

Ну как диверсанты могут одновременно нарушить всю радиосвязь? Только забив ее радиопомехами. Но, во-первых, об этом нет нигде ни единого упоминания, а во-вторых, это создало бы серьезные проблемы и для радиосвязи немцев. Скорее всего, просто была команда сверху, запрещающая 22 июня советским войскам пользоваться радиосвязью – очевидно, тоже для того, чтобы не было провокации, а потом в конце дня ее отменили и радиосвязь заработала.

22 и 23 числа все части вели усиленные боевые действия против противника. В отдельных местах (86-я, 113-я стрелковые дивизии) переходили в контрнаступление. К вечеру 22 числа, не помню сейчас от кого, то ли от заместителя командующего ЗапОВО Болдина лично, то ли из штаба ЗапОВО, было получено приказание отступить и закрепиться на рубеже реки Нарев (это, кстати, важный элемент водного пути в Польшу и Германию через Августовский канал. – А. О.) <…> В связи с тем, что отступление велось и днем, авиация противника действовала совершенно безнаказанно, так как ни одного нашего самолета не было, бомбили и расстреливали из самолетов отходящие части. Все последующие дни авиация противника совершенно безнаказанно расстреливала бомбами разных калибров и пулеметным огнем самолетов как передовые части, так и все войска армии, не давая нашим войскам поднять голову. Кроме того, наступающие войска противника вели усиленную стрельбу из огнеметов, которых у нас совершенно не было.

Самолеты противника взяли под контроль все шоссейные дороги, расстреливали машины, а впоследствии охотились даже за отдельными людьми, что создало большую панику, и большое количество людей разбежалось, бросая на ходу оружие, материальную часть и боеприпасы.

Шоссе Белосток – Волковыск было забито трупами людей, автомашинами, танками, боеприпасами, и пробраться через него было совершенно невозможно <… >

Положение еще усугублялось и тем, что по распоряжению штаба округа с 15 мая все артиллерийские полки дивизий, корпусов и артиллерийские полки РГК были собраны в лагеря в двух местах – Червоный Бор (между Ломжей и Замбровым) 22-го полка 10-й армии и Обуз-Лесна артиллерийские полки[70] тыловых дивизий армии и других частей округа (может быть, их готовили к погрузке? – А. О.). Для поднятия этих полков был послан начальник артиллерии армии генерал-майор Барсуков, которому, как он мне рассказывал, удалось в 6 часов утра добраться до полков, разбудить их, поднять по тревоге и направить их в дивизии. Это было уже в то время, когда все пограничные дивизии вели бой с противником…”

Аналогичное положение было также с зенитной артиллерией. Все дивизионы и полки, во всяком случае весь основной начсостав и матчасть, были собраны для прохождения лагерных сборов, в м. Крупки, близ Минска, и до последнего времени в 10-ю армию не вернулись, и их судьба мне неизвестна. Таким образом, соединения, склады, города остались без зенитной артиллерии.

6-й мехкорпус, которым командовал генерал-майор Хацкилевич, был полностью укомплектован новой материальной частью, танками “КВ” и Т-34, держался командованием 10-й армии в резерве и намечался для нанесения контрудара. 22 июня прибыли заместитель комвойсками генерал-лейтенант Болдин, а 23-го маршал Кулик. Оба выехали в 6-й корпус и [он] ими [был] направлен на стык 3-й армии в район Соколки – Кузница, где противнику удалось прорваться. Из подчинения 10-й армии корпус вышел, им командовали Болдин и Кулик. Корпус попал в чрезвычайно тяжелое положение вследствие отсутствия горючего и снарядов. База снабжения горючим была в Волковыске, то есть за 100 с лишним км от корпуса. Были приняты все меры к снабжению горючим, но отправка затруднялась тем, что движение возможно только ночью, то есть в течение 4–5 часов. За это время нужно было расчистить дорогу от пробок после бомбежки <…>

Распространению паники и увеличению беспорядка в тылу способствовало следующее.

В ночь с 22 на 23 июня позорно сбежало все партийное и советское руководство Белостокской области. Все сотрудники органов НКВД и НКГБ во главе с начальниками органов также сбежали. Аналогичное положение имело место почти во всех районных и городских организациях…»

[С. 59–63]

Подводя итоги рассмотрения этого потрясающего документа, хочу отметить, что столь подробного и честного описания наших колоссальных потерь, поражений, беспорядка и сумятицы самых первых дней войны, с упоминанием важнейших фактов и мелких, но не менее важных для понимания происходящего деталей я никогда не видел. Интересно, что хотя армейские контрразведчики говорят обо всех докладываемых ими фактах как о конкретных просчетах, недоработках и ошибках отдельных лиц, случайных совпадениях и успехах противника, нарисованная ими картина первого дня и двух первых недель войны выявляет ряд общих особенностей:

1. В приграничных соединениях и частях не было боеприпасов и горючего, почти везде они хранились на значительном расстоянии от мест расположения частей и соединений (от нескольких десятков до сотен километров) на центральных складах и складах зимних квартир, почему-то часто в железнодорожных эшелонах либо на открытых площадках вблизи железных и автомобильных дорог.

2. Невозможно было быстро перебросить или вывезти в необходимом направлении боеприпасы и горючее, продовольствие и пр., в результате чего огромные их запасы уничтожались при отступлении или доставались врагу.

В самом полном источнике статистических данных о начале войны [56, c. 164] указаны (в тысячах вагонов) следующие потери первого месяца войны:


артсклады: 25 из 69 (41 %)

продовольствие: 30 из 52 (52 %)

вещевые склады: 10 из 16 (60 %)

ГСМ: 73 из 138 (53 %)

медицинские склады: 3 из 8 (38 %).


Конечно, большая часть захваченного находилась не в вагонах, а на складах и открытых площадках, а часть была уничтожена при отступлении, но все равно врагу достались фантастические трофеи.

3. Все происходящее в последние предвоенные дни по обе стороны границы объяснялось подготовкой к большим совместным учениям (свидетельством чему, в частности, является вывод к границе наших частей и соединений без боеприпасов и горючего, но с учебными пособиями).

4. Артиллерийские части были сосредоточены отдельно от пехотных в летних лагерях или на полигонах, что препятствовало их нормальному взаимодействию в первый день войны.

5. Зенитное прикрытие частей, аэродромов, железнодорожных узлов и других важнейших объектов оказалось слабым из-за нехватки зенитных орудий и пулеметов, отсутствия снарядов или наличия снарядов другого калибра и т. п., был даже прямой запрет сбивать пролетающие самолеты противника в первый день войны.

6. Боеспособность советской авиации была снижена в результате отправки в увольнение летчиков 21–22 июня, а также отсутствия необходимых боеприпасов. Есть информация из разных источников о проведении в эти дни регламентных работ на самолетах и демонтаже с некоторых из них пушек и пулеметов.

7. Наши летчики и зенитчики не могли отличить свои самолеты от немецких (или их этому не учили во избежание «провокации»?); у границы оказалось огромное количество никому неизвестных авиасоединений и частей, подчиненных Главному Командованию; в предвоенный период над расположением наших войск постоянно безнаказанно кружили немецкие самолеты; на наших военных аэродромах разрешалось приземляться немецким гражданским самолетам; вполне возможно, 20–21 июня в небе появлялись немецкие и советские самолеты с перекрашенными опознавательными знаками – все это стало в первые дни войны причиной того, что бомбардировщики со звездами на крыльях атаковались истребителями с такими же звездами. Не исключаю, что некоторые самолеты со звездами были немецкими (выше был приведен случай жестокой бомбардировки краснозвездными самолетами колонны советской пехоты, двигающейся к границе).

8. Повсеместно 22 июня была нарушена связь между управлениями и штабами, соединениями и частями, частично она была восстановлена к 12.00 (к началу выступления Молотова по радио), а в основном – к концу дня. Вполне возможно, что связь была прервана не диверсантами, а отключена повсеместно по указанию наркома обороны, «чтобы не допустить провокации», а также чтобы раньше времени не прошло сообщение о начале войны во избежание паники среди населения и несанкционированных руководством боевых действий.

9. Многочисленные случаи неожиданного появления немцев в тылу наших войск вызывали панику. Как правило, это объяснялось высадкой немецких воздушных десантников, хотя, по мнению руководства 3-го Управления НКО, никаких немецких десантов в наш тыл не было и никаких подтверждений их высадки не обнаружено. Похоже, что после высадки немецкого воздушного десанта на о. Крит, Гитлер запретил использовать элитные десантные войска во фронтовых операциях. Так что скорее это могли быть немецкие части из составов, пересекших 20–21 июня советскую границу по договоренности, которым после начала боевых действий самолетами доставили и сбросили на парашютах боеприпасы и горючее.

10. От представителей высшего, окружного и армейского командования 21 июня 1941 г. поступали непонятные и успокаивающие распоряжения, например: «вновь собрать выданные бойцам патроны», «разминировать заминированные участки перед границей», «вернуть направляемые в эвакуацию семьи командиров», «ничего страшного быть не может», «у вас от страха расширяются глаза» и т. п.

11. Отмечены случаи странного поведения немцев:

– в первый день войны все сбитые немецкие летчики были одеты не в военную форму – под летным комбинезоном у них были костюмы летчиков немецкой гражданской авиации, что косвенно подтверждает мое предположение об осуществлении транспортной операции; видимо, немецкие летчики одевались так на случай неожиданностей и вынужденных посадок;

– известен случай, когда в районе Бреста 21 июня в 24.00 немецкие части дали сигналы тремя осветительными ракетами разного цвета (возможно, это был условный знак советской стороне в рамках совместной транспортной операции);

– в ЗапОВО были получены две телеграммы провокационного характера без адресата и подписи, зашифрованные кодом Генштаба Красной Армии; в округе сочли, что их отправил противник, и, очевидно, сообщили об этом в Генштаб, который дал распоряжение о замене кода. Здесь возможны три варианта объяснения:

– немцы похитили или «взломали» код Генштаба, что маловероятно;

– немцам был выдан код для общения по вопросам совместной транспортной операции, они отправили два сообщения, но их по какой-то причине принял человек, не информированный о совместных действиях;

– эти шифровки поступили из Генштаба, но, поскольку их по ошибке принял неинформированный человек, они показались ему провокационными немецкими шифровками, из-за чего был поднят шум, и, чтобы положить конец скандалу, Генштаб дал команду сменить код.


Все перечисленные выше особенности обстановки в различных военных округах в первые дни войны косвенно подтверждают гипотезу о начале Великой Отечественной войны, впервые изложенную мной в книге «Великая тайна…», поскольку только она позволяет объяснить многие странности первых дней войны тем, что нашу армию готовили не к обороне от нападения немецких войск и не к удару по ним, а к совместной с ними транспортной операции для последующих боевых действий против Британской Империи.


Загадки первого дня войны


Сообщение радио в 6.00 утра 22 июня 1941 года

После выхода книги «Великая тайна…» в издательство «Время» пришло письмо от читателя из Йошкар-Олы Вениамина Мочалова. Вместе с письмом я получил в редакции и его пятидесятистраничную брошюру «Крах мировой революции (Новый взгляд на события 1917–1941 годов). Часть VI» с дарственной надписью. Из прочитанного я понял, что В. Мочалов ищет объяснения трагических событий 1941 г. Судя по всему, прежде он разделял позицию Виктора Суворова по этому вопросу с некоторыми своими уточнениями и дополнениями, очевидно изложенными в первых пяти частях его работы. Потом он прочел мою книгу «Великая тайна Великой Отечественной» и резко изменил свое мнение, о чем, в частности, говорит в части VI.

В своем письме он пишет: «Я горячо одобряю версию Осокина, изложенную в его книге. Хотя и должен сказать, что аргументы, выдвинутые Осокиным, недостаточно убедительны. А некоторые аргументы или не соответствуют истине, или выглядят довольно натянуто. Но, тем не менее, версия Осокина в целом верна. Более того, у меня самого есть аргументы, подтверждающие версию Осокина. И вот я хотел бы сообщить о таких аргументах Осокину… А также желаю Осокину дальнейших творческих успехов в разработке его теории. Уверен, что его книга не будет последней».

В присланной брошюре В. Мочалов говорит еще более определенно: «Я заявляю: великая тайна Великой Отечественной разгадана. Александр Осокин завершил эту разгадку. Но не совсем до конца завершил. Для полной убедительности чего-то не хватает…» [83, c. 47].

Спасибо Вам, уважаемый Вениамин Германович за понимание и добрые слова в мой адрес. И вы конечно же правы – в моей работе не хватает документов, фактов и т. п. Именно поэтому я и написал эту книгу – продолжение «Великой тайны…», чтобы привести в ней новые подтверждения своей гипотезе. Я благодарен Вам и за то, что в своей брошюре Вы обратили мое внимание на интересный факт из книги Г. Куманева «Говорят сталинские наркомы» – о том, что в первой передаче советского радио 22 июня 1941 г. в 6.00 якобы сообщалось о государственном перевороте в Германии. А самое главное – Вы написали, что этот невероятный факт можно объяснить только с помощью «версии Осокина». Я немедленно разыскал указанную книгу и ниже довольно подробно цитирую и анализирую рассказ В. С. Емельянова об этом радиосообщении историку Г. А. Куманеву, а затем продолжаю эту тему уникальными воспоминаниями о первом дне войны в Радиокомитете его специального корреспондента Н. Стора (из книги-дневника Л. Бронтмана [18]), а также собственными размышлениями по этому поводу.

Рассказ Председателя Комитета стандартов (с 1943 г.) В. С. Емельянова историку Г. А. Куманеву о 22 июня 1941 г.

В первой декаде июня 1941 г. Председатель Комитета стандартов Павел Михайлович Зернов предложил мне[71] поехать для отдыха в Сочи со всей семьей. Я получил путевку в санаторий СНК СССР, купил четыре билета в скорый поезд – себе, жене, дочери и сыну, – и мы стали готовиться к отъезду…

Приехали на Курский вокзал. Погрузились в свой вагон, заняв два купе… Но вот поезд тронулся. Пассажиров в нашем вагоне оказалось немного. В соседних купе ехали на отдых полковник и работник аппарата Правительства, у которого была путевка тоже в наш санаторий.

Перед Курском полковник стал собирать свои вещи и, когда я проходил мимо его купе, спросил меня: «Вы в Курске не сходите?» Я ответил, что нам выходить дальше…

Полковник посмотрел на меня с большим удивлением.

– А разве вы ничего, не знаете? Германия совершила нападение на нас. Началась война.

Эта весть меня просто ошеломила. В это время поезд подошел к Курску. Прощаясь, полковник посоветовал нам тоже немедленно возвращаться в Москву.

Я и мой новый знакомый – работник Совнаркома – решили сойти в Харькове, где у меня были знакомые, через которых, как я надеялся, будет легче достать билеты до Москвы.

Но вот в Белгороде в вагон сел новый пассажир, который стал подробно рассказывать все, что знал сам:

– Сегодня в 6 часов утра я слушал радиопередачу. Оказывается, в Германии произошел государственный переворот. Гитлер арестован, а к власти пришел новый канцлер Риббентроп.

Мы, разумеется, верили всему, что он говорил. Стали держать совет: возвращаться в Москву или ехать дальше. Решили узнать более точные данные в Харькове…

На вокзале в Харькове нам подтвердили, что подобные радиопередачи о якобы государственном перевороте в Германии действительно были…

Когда поезд остановился около Туапсе, я вышел из вагона и в открытом окне встречного поезда увидел бывшего своего начальника – наркома судостроительной промышленности СССР Ивана Исидоровича Носенко. Мы поздоровались.

– Куда путь держишь? – спросил он меня.

– В Сочи.

– Ты что, с ума сошел? Знаешь, что там творится? Оттуда не выберешься. Сколько вас в вагоне?

– Шесть человек.

– А я от Сочи стою в коридоре, а в нашем купе двенадцать человек.

– Не выходить же нам здесь, – говорю ему.

– Ну, как знаешь.

И поезд с Носенко тронулся на Москву…

[69, с. 577–578]

Я отнесся к этому совершенно невероятному, на первый взгляд, рассказу не как к фантастической истории или просто выдумке, а с огромным интересом и вниманием, во-первых, потому что он приведен в книге весьма уважаемого историка, во-вторых, потому что рассказчик, В. С. Емельянов – государственный человек, который имел возможность, вернувшись в Москву, проверить эту информацию и в Радиокомитете, и на любом самом высоком уровне, и, если это оказалось бы болтовней, вряд ли стал бы повторять такое через много лет. Самое интересное, что я нашел подтверждение тому, что в первой передаче советского радио 22 июня 1941 г. в 6.00 действительно была передана какая-то информация германского информационного бюро. Это просто невероятно – уже два часа немецкие войска бомбят и обстреливают советскую землю, а по советскому радио в «Последних известиях» передается сообщение германского агентства! В удивительной книге – дневнике заместителя заведующего военным отделом газеты «Правда» Л. Бронтмана [18] я прочитал об этом в рассказе о первом дне войны в Радиокомитете радиокорреспондента Н. Стора.

Рассказ корреспондента «Последних известий» Радиокомитета СССР Н. Стора Л. Бронтману о 22 июня 1941 г. в Радиокомитете

Стор рассказал о первом дне войны. В этот день, в воскресенье, он как раз дежурил в «Последних известиях по радио». Пришел в 6.30 утра, начал спешно готовить 7-часовой выпуск. Работы невпроворот, каждая минута в обрез. Еще на лестнице уборщица сказала, что все телефоны звонят, но он махнул рукой – некогда.

Примерно в 6.45 она опять приходит.

– Там опять звонят, ругаются, что не идете.

– Скажите, никого нет.

Ушла, вернулась.

– Ругаются. Велят обязательно позвать.

– Тьфу! А какой телефон звонит?

– Горбатый, который на замочке.

Вертушка! Подошел.

– Кто?

Доложился.

– Где пропадаете?! Сейчас с вами будут говорить.

– Кто?

– Услышите.

Через полминуты новый голос.

– Кто?

Доложился.

– С вами говорит Щербаков. Вот что нужно сделать. В 12 часов будет выступать по радио т. Молотов. Надо все подготовить к его выступлению, записать всеми способами его речь. Вызовите всех, кого найдете нужным. Передайте Стукову (председатель Радиокомитета), чтобы он позвонил мне. Остальных работников найдете? Они, вероятно, на дачах, воскресенье? Сумеете все сделать?

– Да. А в связи с чем будет выступление?

– Началась война с Германией. Только вы об этом широко не распространяйте.

Стор вызвал и растолкал спящего шофера и послал его за Стуковым… а сам сел лихорадочно заканчивать выпуск.

Минуты остались!.. Времени нет, выпуск полетел.

Стор приказал повторить 6-часовой, только сообразил выкинуть из него сводку германского информбюро,[72] передал стенографистке приказ корреспондентам сидеть, не отлучаясь, у репродукторов хотя бы сутки, вызвал по телефону нескольких человек, послал за остальными. В чем дело, не сказал никому, предложил все готовить. Машина завертелась. Шофер Стукова поднять не смог. Стор поехал сам, еле достучался. Тот как услышал, в чем дело, так ошалел (позже он был комиссаром полка и был убит).

Вскоре приехали чекисты и заняли все выходы и коридоры. За три минуты до назначенного срока приехал Молотов. Он сел за стол, раскрыл папку и начал читать приготовленную речь. (Из чего может следовать, что ему только что подвезли экземпляр его речи с правкой и подписью Сталина. А иначе зачем бы ему еще раз читать то, что он сам писал все утро? – А. О.)

За полминуты до срока он встал и прошел в студию к микрофону. Стор подошел и налил нарзана в стакан.

– Уберите все лишнее! – резко сказал Молотов.

Левитан объявил его выступление. Молотов говорил очень волнуясь, нервно. Но записали все хорошо.

На мой взгляд, тут что-то не так. Либо все-таки записали не очень хорошо – то ли с сильным заиканием, то ли с техническим дефектом, либо поступила команда вождя для повтора что-то изменить, но только 22 июня 1941 г. речь Молотова в записи почему-то больше не повторяли, и после единственной прямой трансляции ее в этот день девять раз зачитывал Левитан.

Это было последнее выступление руководителей партии из студии. Т. Сталин 3 июля выступал из Кремля. «Объявлять» его туда поехал Левитан. Он рассказывал потом, что т. Сталин так волновался, что Левитан ушел в соседнюю комнату.

[18, c. 266–267]

Рассказ Емельянова Куманеву и запись Бронтмана воспоминаний Стора о том, как проходило утро 22 июня в Радиокомитете, не противоречат друг другу. Они как бы те самые две точки, через которые можно провести прямую, ведущую к истине. Попытаемся это сделать, а для начала понять, почему и как странное радиосообщение Германского информационного агентства могло появиться в тот момент.

22-го июня 1941 г., как утверждал Молотов, члены Политбюро собрались в Кремле по вызову Сталина около 2.00. В 2.30—3.00 Молотов, по его собственным словам, уже принимал посла Германии Шуленбурга («чуть позже четырех часов утра мы снова входили в Кремль» – так свидетельствует Хильгер [124, с. 406]), который сообщил, что в связи с «массированной концентрацией советских войск у германской границы» германское правительство приняло решение «принять военные контрмеры», и вручил ноту-меморандум МИД Германии. Следует отметить, что слово «война» ни в официальном устном заявлении Шуленбурга, ни в тексте ноты-меморандума не было употреблено. Оно появилось впервые в книге Жукова «Воспоминания и размышления»: «Через некоторое время в кабинет быстро вошел В. М. Молотов:

– Германское правительство объявило нам войну (вполне возможно, что это молотовская оценка ситуации, а не произнесенные Шуленбургом слова. – А. О.). Сталин молча опустился на стул и глубоко задумался…» [45, c. 265].

В советской официальной записи беседы Шуленбурга с Молотовым его заявление приведено в таком виде: «Ввиду нетерпимой доле угрозы, создавшейся для германской восточной границы вследствие массированной концентрации и подготовки всех вооруженных сил Красной Армии, Германское правительство считает себя вынужденным немедленно принять военные контрмеры» [38, c. 753]. В воспоминаниях участника этой беседы Г. Хильгера сказано: «Молотов явно старался изо всех сил сдержать свое внутреннее возбуждение. Затем он спросил: “Это следует считать объявлением войны?”[73] Посол отреагировал в типичной для него форме, приподняв плечи и безнадежно разведя руками» [124, с. 407].

И это тоже не объявление войны, ибо существует вполне определенная, принятая международным правом форма, согласно которой должно четко объявляться, что с конкретного момента две державы находятся в состоянии войны, а уж тем более в случае, когда между ними подписан договор о ненападении.

Так что до 4.45, когда Шуленбург и Хильгер вышли от Молотова (в 4.50 народный артист СССР В. А. Этуш видел, как их посольская машина выезжала из Боровицких ворот Кремля[74]), слово «война» из уст политических лидеров Германии и ее посла еще не прозвучало.

С другой стороны, с 3.00 высшему военному, а затем и политическому руководству СССР стали поступать сообщения о приближении вражеских самолетов, а с 3.15 – о бомбардировках советских портов и аэродромов, а затем и артобстреле гарнизонов, железнодорожных узлов, скоплений военной техники и т. п. Надо было немедленно принимать решение о начале военных действий против напавшего врага. А в это время нарком обороны Тимошенко, начальник Генштаба Жуков и начальник ГлавПУРа Мехлис час с четвертью сидят в приемной сталинского кабинета и ждут руководство. В воспоминаниях Жукова сказано:

«В 4 часа 30 минут утра мы с С. К. Тимошенко приехали в Кремль». А по записи в Кремлевском журнале они переступили порог сталинского кабинета вместе с Молотовым, Берией и Мехлисом в 5.45.

Что же в это время происходило? Вспомним странное поведение высшего руководства страны в тот момент.

Замнаркома обороны по вооружению и начальник ГАУ маршал Кулик ведет совещание с генералами и руководителями оборонных наркоматов в своем кабинете. В начале четвертого раздается звонок «кремлевки» – и он уезжает («в ЦК», а не к Сталину, как обычно), закрыв совещание, распустив всех по домам и не сказав никому, что на приграничные округа совершено немецкое нападение. Он сообщил об этом наедине лишь своему преемнику по ГАУ генералу Н. Д. Яковлеву, впоследствии маршалу артиллерии, который и рассказал об этом в своих мемуарах [136, c. 57–59].

А вот загадка из воспоминаний главного маршала артиллерии Н. Н. Воронова, который за три дня до начала войны был назначен начальником ПВО страны. 22 июня 1941 г. между 3.30 и 4.00 он доложил по телефону наркому Тимошенко, что «самолеты производят бомбометание Севастополя, Либавы, Виндавы и Риги»,[75] на что тот дал команду немедленно проверить достоверность этих сообщений и прибыть к нему в наркомат.

Когда Воронов приехал туда, Тимошенко и находившийся в его кабинете Мехлис, только что назначенный начальником ГлавПУРа, потребовали от Воронова изложить все это письменно да еще подписаться! Он понял, «что война началась, но в правительстве этому еще не верят» [91, c. 320].

Интересен и уже упоминавшийся рассказ П. К. Пономаренко, бывшего в то время первым секретарем ЦК КП(б) Белоруссии, о факте обнаружения средствами ВНОС приближающейся армады немецких самолетов и о непонятных обстоятельствах гибели генерала Копеца [70, c. 141].

А вот рассказ моего отца Николая Иосифовича Осокина. Он встретил войну будучи командиром дивизиона тяжелых 152-мм гаубиц-пушек, находившегося в 40 км от границы с Восточной Пруссией в составе 270-го корпусного артполка 16 стрелкового корпуса 11-й армии ПрибОВО. Приехавший 20 июня с проверкой во главе комиссии штаба округа генерал объявил, что все разговоры о начале войны в воскресенье – ложь, никакого нападения не ожидается; разрешил семейным командирам отпуска в выходные дни из лагерей на зимние квартиры, а также приказал снять прицельные устройства с пушек и отправить их для проверки в окружную мастерскую в Ригу. После отъезда комиссии командир полка категорически запретил даже прикасаться к прицелам. Уже после смерти отца один из его боевых товарищей назвал мне фамилию этого генерал-лейтенанта – Львов. Найдя о нем информацию, я был изумлен тем, что, оказывается, 22 июня 1941 г. В. Н. Львов занимал должность заместителя командующего Закавказским военным округом. Что он делал за день до войны в ПрибОВО? Зачем дал команду снять с орудий панорамы? Чтобы не провоцировать!

Многочисленные примеры странного поведения некоторых командующих и членов Военного Совета округов и армий в последние предвоенные дни показывают, что на все серьезные вопросы командиров частей и соединений по поводу опасных действий противника и совершенно неадекватных наших команд и указаний они повторяли вбитую в их головы фразу: «Не провоцировать немцев!»

Поэтому утром 22 июня они все не могли поверить, что их так жестоко «кинули», и прорывались к тому человеку, на чьем указании, на чьем слове все это держалось. А он, похоже, был далеко, и до него еще надо было дозвониться. А пока Молотов и Берия дозваниваются, надо найти решение, которое оттягивало бы момент произнесения страшного слова «война».

Почему Молотов и Берия? Да потому что именно они да еще трое дожидавшихся их в приемной Сталина военачальников первыми переступят порог его кабинета в этот день в 5.45 согласно записям в Кремлевском журнале. И вполне возможно, что у кого-то из них мелькнула мысль: Шуленбург ведь вручил ноту не от канцлера, а от министра иностранных дел Германии! А у Сталина была личная договоренность именно с Гитлером, и в письме ему Гитлер писал: «Прошу Вас не поддаваться ни на какие провокации… Если же провокации… не удастся избежать, прошу Вас, проявите выдержку, не предпринимайте ответных действий и немедленно сообщите о случившемся мне по известному Вам каналу связи». Значит, это как раз и может быть тот самый случай – сделано против желания Гитлера, по наводке англичан через Гесса, который сидит в Англии, с помощью Риббентропа, который много лет был послом Германии в Англии. Так давайте же рискнем и включим в первый выпуск последних известий по радио некое сообщение от имени Германского информационного агентства (они ведь ежедневно шли в нашей прессе и по р